Ольга Голубкова, Татьяна Голева, Анатолий Панюков

Мифы коми. От Пармы и небесной охоты до лесной колдуньи Ёмы и подземной чуди

Информация от издательства

Научный редактор Аркадий Бауло

Голубкова, Ольга

Мифы коми. От Пармы и небесной охоты до лесной колдуньи Ёмы и подземной чуди / Ольга Голубкова, Татьяна Голева, Анатолий Панюков; [науч. ред. А. Бауло]. — Москва: МИФ, 2025. — (Мифы от и до. Россия).

ISBN 978-5-00250-428-2

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Голубкова О., 2025

© Голева Т., 2025

© Панюков А., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Посвящение

Эту книгу мы посвящаем памяти Николая Дмитриевича Конакова — выдающегося этнографа и фольклориста, исследователя этнической истории, мифологии, традиционной культуры народов коми. Значимость открытий Николая Дмитриевича невозможно переоценить. Он проанализировал мифологию коми в контексте мифологий других уральских народов, разобрал структуру и содержание архаичных космогонических мифов, расшифровал древний промысловый календарь коми, изображения которого ныне являются своеобразным символом Республики Коми. Николай Дмитриевич написал серию работ о календарной символике дохристианских уральских верований и дал развернутое объяснение того, как она вписывалась в систему представлений древнего населения Предуралья и Прикамья. Фольклорные и этнографические записи он считал важнейшим фактическим материалом для реконструкции миропонимания людей прежних эпох. Он стал одним из авторов идеи международного проекта «Уральские мифологии», первым томом которого является «Мифология коми» (1999). Работы Николая Дмитриевича, в том числе статьи из «Мифологии коми», вдохновили авторов на создание этой книги и стали ядром многих ее сюжетов.

Благодарность

Сердечно благодарим Валерия Энгельсовича Шарапова за консультации, которые помогли сделать «Мифы коми» лучше, объемнее, интереснее. На основе его работ по этнографии и мифологии коми написаны разделы о человеческом теле и тени, о деревьях, болоте, рае.

Введение

Мифологические представления коми — один из богатейших комплексов самобытной этнической культуры. Верования народа отражают его исторический опыт, суждения о мире, особенности психологии, эстетические вкусы и этические нормы. Фольклорные и этнографические материалы — мифы, легенды, сказки, былички, ритуалы, культовые предметы, метафорическая лексика, поверья и приметы — дают яркую характеристику персонажам, помогают увидеть традиционную логику мышления, основанную на мифологическом мировосприятии, понять причины и условия формирования фольклорных образов. Представления о демонологических персонажах, реликты которых все еще актуальны в жизни народов коми, позволяют увидеть общие тенденции в развитии мифа, тогда как высшие божества, сказочные и эпические герои остаются аморфными и часто теряют связь с обыденностью.

К настоящему времени сложилось несколько подходов к изучению традиционного мировоззрения, в которых понятия «миф» и «мифология» наполнены разными смыслами. Мифом называют повествовательные тексты о богах, духах, обожествленных героях и первопредках, а также систему представлений о мире. Определение мифа как части языковой мыслительной деятельности дал К. Леви-Стросс. Он писал, что «миф всегда относится к событиям прошлого», но эти события в мифе «существуют вне времени»; «миф объясняет в равной мере как прошлое, так и настоящее и будущее», его цель — дать логическую модель для разрешения некоего противоречия, что предполагает развитие мифа как бы по спирали и его бесконечность, тогда как его структура остается прерывистой. Миф также может выполнять практические функции, поддерживая традиции и непрерывность культуры.

Мифологические воззрения и обрядность народов коми, до настоящего времени сохранивших многие дохристианские традиции, нельзя назвать языческими, так как они сосуществуют с церковной православной культурой. Народное миропонимание шире, чем христианство, поэтому, с одной стороны, суеверные представления дополняют христианскую идеологию, с другой — церковное учение дает новые мотивы для размышлений и мифотворчества народа. Для обозначения культурного комплекса, существующего вне строгих догм, используются понятия «народные верования», «народные представления», «народные традиции», «народное христианство».

Исторически коми-зыряне и коми-пермяки проживают на территориях, большая часть которых покрыта лесами. Этнолингвистическая общность этих народов может быть отнесена к ряду «лесных» культур славянских, балтийских и финно-угорских народов Европейского Северо-Востока России, которые вплоть до ХХ века жили в так называемом «деревянном веке». В традиционной системе жизнеобеспечения этих народов пространство леса до недавнего времени оставалось одним из основных источников промысловой добычи, а дерево было главным и самым легкодоступным материалом для обработки и строительства. Закономерно, что в традиционном миропонимании коми лес осмыслялся как один из доминантных символов мифопоэтической картины мира.

Еще одной яркой особенностью традиционного мировоззрения коми была постоянная тесная взаимосвязь между живыми и мертвыми. Считалось, что дух покойного навещает своих близких в течение долгого времени — до тех пор, пока его помнят и поминают. У коми были приняты ежедневные утренние поминки: садясь за стол, приглашали незримых гостей — умерших близких родственников, называя каждого по имени. С мертвыми часто общались через сны. В сельской местности эти традиции сохранились до настоящего времени.

Накопленный опыт исследования позволяет воспроизвести определенную часть единой картины мифопоэтического восприятия окружающего мира народов коми. Реконструкция дохристианских верований — одна из наиболее сложных задач, стоящих перед исследователями традиционной культуры: этнографами, лингвистами, фольклористами, археологами. Трудно отделить более поздние напластования, возникшие вместе с христианизацией, когда были привнесены элементы славянских представлений и обрядов, не менее трудно разобраться с изменениями народных верований коми под воздействием социальных и экономических условий. Реконструкция мировоззрения древних коми еще не завершена, однако на основании уже проведенных исследований можно достаточно полно охарактеризовать религиозные дохристианские представления народов коми.

О народах коми

Народы коми принадлежат к пермской подгруппе финно-пермской ветви финно-угорской группы уральской языковой семьи. Уральская языковая семья делится на две группы языков: самодийскую и финно-угорскую. К самодийским народам относятся ненцы, энцы, нганасаны и селькупы. Финно-угорская группа более многочисленна: в нее входят языки финнов, саамов, карел, вепсов, ижоры, эстонцев, ливов, коми-зырян, коми-пермяков, удмуртов, марийцев, мордвы, венгров, хантов, манси. Уральские языки обладают большим разнообразием и сейчас заметно отличаются друг от друга. Это обусловлено общей историей развития уральских народов и обширной территорией их расселения.

Археологические памятники эпохи мезолита на Вычегде и Печоре имеют сходные черты с памятниками Прикамья и Поволжья. В эту эпоху в обширном регионе от Печоры до Нижней Волги обитали родственные племена, этническая принадлежность которых точно не установлена. Есть предположения, что они принадлежали к уральской этнолингвистической общности. С точки зрения истории языка в V–IV тысячелетиях до н. э. (неолит) уральская общность разделилась на самодийскую и финно-угорскую. В течение III–II тысячелетия до н. э. (бронзовый век) финно-угорская общность разъединилась на праугорскую (предки венгров, манси и хантов) и прафинно-пермскую. Последняя позже распалась на прафинно-волжскую и прапермскую. В I тысячелетии до н. э. на основе прафинно-волжской общности возникли прибалтийско-финская (предки финнов, карел, эстонцев) и праволжская (предки марийцев, мордвы) общности.

Зырянка. Вотячка. Вотяк. Зырянин. Из альбома «Этнографическое описание народов России». Художник К. Фиале. 1862 г.

The Library of Congress

Представители прапермской языковой общности населяли берега Камы, Вятки, Вычегды, Печоры, Мезени и некоторых других рек. Согласно археологическим данным, в последние века до нашей эры и первые века нашей эры эта общность разделилась. Образовались культуры, одна из которых связана с предками удмуртов (вотяков), а другая — с предками коми. В середине I тысячелетия н. э. началась эпоха Великого переселения народов. На Европейский Северо-Восток вторглись воинственные кочевники-скотоводы гуннского племенного союза. По мнению археологов, именно с этим вторжением было связано разделение единой общности предков коми-зырян и коми-пермяков на две ветви.

Самоназвание народа — коми, коми морт («человек»), коми войтыр / отир («народ») — происходит, вероятно, от общепермского слова *komä («человек», «мужчина»). Существует версия, что этноним «коми» образовался от названия реки Кама. Зыряне и пермяки — это экзонимы (внешние названия этноса), усвоенные русскими, скорее всего, от вепсов. Коми, которые жили рядом с землями вепсов, именовались «зыряне» (от syrjä — «край», «граница»), а расположившиеся дальше на юге — «пермяки» (от perä maa — «задняя земля»).

О ранней истории народов коми известно мало. Предки коми-зырян — племена Перми Вычегодской — охотники и рыболовы, жившие по берегам рек Вычегды, Выми, Вашки, Лузы; предки коми-пермяков — Пермь Великая — жили в Верхнем Прикамье. Их соотносят с вымской и родановской археологическими культурами (IX–XIV и IX–XV века), которые были взаимосвязаны. Пермские племена активно пользовались водными путями, контактируя с соседями — прибалтийско-финскими народами, волжскими булгарами, древнерусскими княжествами, степными ираноязычными племенами, обменивая у них ценные меха на продукты земледелия, скотоводства, металлургии. В результате такого обмена пермские народы переняли навыки земледелия, скотоводства, металлообработки, ряда ремесел. В дальнейшем исторические судьбы пермян сложились по-разному, хотя оба народа развивались в едином государстве.

Первые упоминания пермских земель («Перемь») встречаются в «Повести временных лет» (свод XII века) и в новгородских грамотах XIII–XIV веков. Вероятно, с XII или XIII века Пермь Вычегодская входила в состав Новгородской республики или находилась в некоторой зависимости от нее. Новгородцы не сумели здесь прочно обосноваться. Земли пермян по рекам Луза и Юг контролировались Ростовским княжеством. В конце XII — начале XIII века на противоположных берегах реки Сухоны при ее слиянии с Югом были основаны Гледен и Устюг, ставшие опорными пунктами, вокруг которых началась русская земледельческая колонизация западной части бассейна Северной Двины. Спор за «пермские дани» между Великим Новгородом и Ростовом Великим (позднее его продолжила Москва) не прекращался веками.

Учитель и учительницы — коми-пермяки. 1928 г.

Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

В 1472 году земли коми-пермяков вошли в состав Московского государства, а в 1478 году и земли Перми Вычегодской — после присоединения Великого Новгорода к Москве. Прикамье стало форпостом для торговых связей с Сибирью, а затем для ее завоевания и освоения. В XVI–XVIII веках изменились границы расселения коми. Коми-зыряне продвинулись на север и северо-восток: заселили верховья рек Мезени и Вычегды, появились на Печоре, в бассейне Ижмы. К этому времени сложилось большинство современных этнографических групп коми-зырян: в XV–XVII веках — вымичи, сысольцы, удорцы, прилузцы, нижневычегодцы; в XVII–XVIII веках — ижемцы, печорцы, верхневычегодцы.

В конце XII столетия в Коми крае возникли первые русские поселения, ставшие сначала опорными пунктами сборщиков дани, а со временем торгово-ремесленными и военно-административными центрами. Постепенно нарастала и вольная колонизация Севера русскими земледельцами, которые шли туда, где имелись пригодные под пашню свободные земли, уходя подальше от княжеской дани и военных конфликтов. Миграционные пути в эти места пролегали по двум направлениям. С северо-запада, из Заонежья, продвигались новгородцы. В первой половине XII века они основали ряд поселений на нижней Северной Двине, Ваге и верхней Сухоне, затем появились на нижней Пинеге и Мезени. С юго-запада на реки Устью, Кокшенгу, нижнюю Сухону, Юг переселялись жители Ростово-Суздальского княжества. С годами приток русских крестьян в бассейн Северной Двины увеличивался. На рубеже XV–XVI веков русские появились в низовьях Печоры, где основали Пустозерский городок и Усть-Цильму.

Коми-пермяки, как и русское население Урала, со второй половины XVI века стали государственными крестьянами либо попали в крепостную зависимость от солепромышленников Строгановых. С начала XVIII столетия значительная часть пермяков была приписана к заводам Северного Урала, и, таким образом, большая часть коми-пермяков попала в крепостную зависимость, а все коми-зыряне числились государственными крестьянами — их положение было легче. По диалектам выделяются камско-косинские, иньвенские, зюздинские этнографические группы коми-пермяков, а также коми-язьвинцы, наречие которых некоторые исследователи считают отдельным диалектом языка коми, другие относят их к коми-пермякам.

Коми (зыряне и пермяки) участвовали в колонизации русскими Сибири и влились в состав сибирского старожильческого населения; они были в числе основателей и жителей многих сибирских городов, возникавших в XVII–XIX веках. Коми-ижемцы на протяжении XIX века осваивали северные территории, переселяясь на Кольский полуостров и в Нижнее Приобье, где образовали этнолокальные группы кольских и обских коми. Культурно-историческая специфика этнографических групп коми складывалась преимущественно под влиянием природно-географических факторов и контактов с соседними народами. Основными хозяйственными занятиями у южных групп зырян (прилузцев, сысольцев) и у коми-пермяков были земледелие, животноводство, лесные промыслы, сбор ягод, грибов, кедровых орехов. Ремесла (прядение, ткачество, валяние, выделка меха и кожи, гончарство, изготовление одежды, лодок, лыж, деревянной посуды и прочее) до начала XX века были подсобными домашними занятиями, некоторые из них становились отхожими промыслами. У северных групп коми-зырян (удорцев, верхневычегодцев, печорцев) наряду с животноводством и земледелием охота, рыболовство и лесные промыслы играли более существенную роль. Пушнина издавна представляла собой основной продукт, поступающий из Коми края. Коми-ижемцы переняли навыки оленеводства у ненцев, с которыми частично обитали на одной территории, каслая[1] оленей по Большеземельской тундре, перегоняя стада за Полярный Урал. В традиционном хозяйстве коми важная роль отводилась товарообмену. Рядом с коми жили ненцы, ханты, манси, русские и другие народы. Контакты с соседями приводили не только к обмену навыками, но и к заимствованию некоторых элементов в верованиях и ритуалах.

Коми исповедуют православие, часть пермяков, зырян и коми-язьвинцы — старообрядцы. Христианизация коми началась в конце XIV века. Миссионер из Устюга Стефан Пермский (в XVI веке был причислен к лику святых) с 1379 года вел просветительскую деятельность среди коми-зырян. В 1383 году он стал первым епископом новой Пермской епархии с центром в селе Усть-Вымь. Стефан Пермский крестил крестьян на Вычегде, Виледи, Сысоле и Выми (прилузцы были крещены раньше, а удорцы — в XV веке). В 1463 году епископ Иона крестил часть пермяков, живших по рекам Каме и Чусовой.

Стефан Пермский составил коми алфавит (анбур — по названию первых двух букв) и перевел на древнепермский язык ряд церковных текстов, однако письменность не получила широкого распространения и была утрачена. В XIX веке литература на коми языке печаталась с использованием различных вариантов (с разным набором букв) кириллицы и латиницы. После Октябрьской революции 1917 года в основу литературного языка коми-зырян был положен приустьсысольский (присыктывкарский) говор и утвержден оригинальный алфавит, составленный В. А. Молодцовым, а в конце 1930-х годов был принят современный алфавит на основе кириллицы. Он содержит все буквы русского алфавита, а также знаки ö и і.

Современные коми-зыряне являются коренным населением Республики Коми в составе Российской Федерации, живут также в Архангельской, Мурманской, Ленинградской, Вологодской, Свердловской, Тюменской, Омской, Кемеровской областях, Алтайском крае и других регионах. Коми-пермяки проживают на севере Пермского края — по рекам Каме, Косе, Иньве, Нердве (Коми-Пермяцкий округ) и Язьве (коми-язьвинцы), а также в Кировской, Свердловской, Тюменской, Иркутской, Ростовской областях, Краснодарском и Алтайском крае, в Республике Коми.

Дохристианские народные верования коми отображаются в фольклоре, семейной и праздничной обрядности, в представлениях о двойственности души, об окружающем мире и месте человека в нем, в отголосках культа предков, в почитании деревьев, огня, духов-хозяев, промысловых животных. Была распространена вера в колдовство, гадания, заговоры, порчу. Фольклор коми включает различные жанры: мифы, отражающие ранние эпические сказания, легенды, сказки, былички, пословицы, поговорки. В свадебных плачах и похоронных причитаниях раскрываются глубинный смысл и символика семейной обрядности. Красочен и символичен коми орнамент, представленный в вышивке, узорном вязании, северной меховой мозаике, набойке, резьбе по дереву и кости. Многие праздники тесно связаны с православной обрядностью, однако они наполнены элементами из глубокой древности. Наряду с христианскими отмечались традиционные календарные праздники, такие как проводы льда, встреча птиц, праздник урожая, отправление на промысловую охоту. Весь этот сложный мировоззренческий комплекс представлений, в котором дохристианские верования и обряды переплелись с православными традициями, является уникальным культурным наследием народа.

Пермский звериный стиль

На территории расселения народов коми и соседних областей Предуралья и Зауралья обнаружено множество древних изделий из металла, дерева, кости с изображением зверей и птиц. Они известны как предметы пермского звериного стиля. Это условное название появилось во второй половине XIX века в период первых исследований зооморфных металлических изображений на территории Пермской губернии в бассейне Верхней Камы. Другое их обозначение — «чудские древности», так как их принадлежность связывали с древними племенами чуди, населявшими Приуралье до формирования современных этнических общностей. Широкое распространение изделий металлопластики в бассейне Печоры отмечалось в IV–IX веках, в Прикамье — в VIII–XII веках, но их зарождение относят к ананьинской эпохе (VIII–III века до н. э.).

Бляха. Крылатая трехликая богиня, стоящая на ящере. VIII–IX вв.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Чердынский краеведческий музей им. А. С. Пушкина»

Предметы часто находили на святилищах, в жертвенных комплексах и погребениях, что, вероятно, указывает на их культовое значение. Некоторые из них использовались для украшения костюма, орудий труда. Помимо эстетической функции, эти предметы, скорее всего, исполняли роль магических атрибутов. Сюжеты культовых плакеток разнообразны. Это личины медведя, антропоморфные фигуры с головами лосей, всадники на коне или лосе, сложные двух- и трехчастные конструкции с изображением разных животных, птиц, ящеров и прочих персонажей. По мнению исследователей, эти артефакты содержат иллюстрации древней мифологии, религиозно-магической системы средневекового уральского населения, что подтверждается сравнением с мифоритуальным комплексом пермских и угорских народов.

Ряд исследователей (А. С. Сидоров, В. А. Оборин, Л. С. Грибова, Н. Д. Конаков) связывали средневековые металлические изделия, найденные на территории Предуралья, с предками народов коми и отмечали сохранение их в поздней архитектурной пластике и декоративно-прикладном творчестве. Другие (Е. И. Оятева, А. М. Белавин) находили больше параллелей в традициях и мифологии угорских народов — манси и хантов, которые продолжали использовать металлические предметы, выполненные в зверином стиле, еще в XVIII–XIX веках.

В XX веке к найденным случайно изделиям металлической пластики коми относились по-разному. Обыкновенно их называли чудскими игрушками (чучкöй чача) и давали играть детям. Другие считали их старыми богами (важ еннэс) и хранили вместе с предметами христианского культа. По записям Л. С. Грибовой, одна из коми-пермяцких знахарок использовала «чудской ральник», который был похож на ложечку, для лечения людей. Верили также, что хранение чудских предметов может навредить человеку — древний народ может наслать болезни, в этом случае от них старались избавиться.

Структура книги

Последовательность глав определена логикой космогонических мифов, согласно которым человек появился на завершающем этапе творения — когда уже были созданы земля, природа, животные. Первая глава посвящена космогоническим мифам — сюжетам о том, как боги-демиурги создавали мир, как появились земля и небо, реки и горы, огонь и небесные светила, человек и животные, как был установлен ход времени и отчего закончился благодатный «золотой век». Во второй, третьей и четвертой главах рассказано о структуре мира, который окружает человека, и о его мифических обитателях: духах «своего», домашнего, и «чужого» пространства — леса, воды. Пятая глава посвящена мифологическим представлениям о деревьях и животных. В шестой главе рассказывается о том, как человек взаимодействовал с ирреальным миром, о посредниках между мирами людей и духов. Седьмая глава повествует о посмертном существовании, в ней раскрываются представления коми о том свете; о культе предков, опасных покойниках и чуди — мифическом древнем народе. Восьмая глава знакомит с народно-христианскими традициями — удивительным культурным явлением, в котором соединились древние мировоззренческие представления и православная вера и в котором особенно ярко отобразилась самобытная культура народов коми.

В книге приведены фрагменты фольклорных текстов — оригинальные мифы коми-зырян: записи Н. Добротовского (1883), Д. Р. Фокш-Фукс (1910-е), П. Г. Доронина (1920-е), А. С. Сидорова (1920-е), Г. А. Федорова (1940-е), Т. И. Фроловой (1940-е), В. В. Климова (1960–1970-е), Л. С. Грибовой (1970-е), Ю. Г. Рочева (1970-е), Н. Д. Конакова (1980-е). Тексты опубликованы на русском языке в изданиях: Коми легенды и предания / сост. Ю. Г. Рочев. Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 1984; Грибова Л. С. Пермский звериный стиль: проблемы семантики. М.: Наука, 1975; Солнце и месяц: коми-пермяцкие народные сказки / сост. М. Н. Ожегова. Кудымкар: Коми кн. изд-во, 1989; Мифология коми / под ред. А. Л. Сиикала, В. В. Напольских, М. Хоппал; рук. авт. коллектива Н. Д. Конаков. М.: ДИК; Сыктывкар: ИЯЛИ, 1999. (Энциклопедия уральских мифологий. Т. I).

Глава 1. Космогонические мифы и эпические сказания

Первобытный хаос и создание земли

Первобытный хаос — мир до начала космогенеза — в мифах коми не имеет четкого описания. В качестве символов, обозначающих хаос, присутствуют мрак и туман, первозданный океан, беспредельное море и болото. В самых различных мифологиях вода являлась первоначальным, исходным состоянием всего сущего. Скорее всего, все эти символы входили в общую развернутую картину хаоса, а каждый из них, взятый в отдельности, подразумевал характеристику всех остальных.

В фольклорном тексте «о двух лягушках» хаос характеризуется как болото с кочками. Это одно из наиболее подробных из всех известных описаний мира до его сотворения в фольклоре коми. Начало рассказа о мироздании по принципу «не было того, того и того» имеет мифологические истоки, то есть абстрагированные понятия о космосе, пространстве и времени послужили источником возникновения и развития представлений о мироустройстве.

Миф о двух лягушках

Прежде земли и неба не было, а было болото и на нем кочки. Ни зверей никаких, ни птиц, ни человека тоже не было. Не было и солнца с луной, но все-таки было светло. Однажды под писк комаров вылезают из болота две лягушки, очень похожие друг на друга, тощие и голодные, заквакали от голода. Услышали их кваканье комары, набросились на лягушек тучей. Лягушки едва успевали раскрывать рты — комаров глотать. Оттого что жили лягушки прежде в болоте, они плохо видели, а одна была вовсе слепая, стояла сзади своей подруги, и в рот ее попадало мало комаров, только остатки. Зрячая наелась и повернулась к своей подруге задом — комары налетят, ударятся о ее зад, отлетят в сторону. Как ни охала от голода слепая лягушка, но так и не наелась. Скоро комары поняли свою беду и перестали летать к лягушкам. Тогда и зрячая стала голодать. Но задумала зрячая перехитрить комаров. Позвала свою подругу, и забрались они на кочку повыше, где летали комары. А комары полетели низом, меж кочками. Рассердилась тогда зрячая лягушка, ухватила свою подругу за лапу, бросились они вниз к комарам; когда упали, ударились обо что-то твердое с зубцами и превратились в людей. Зрячая выбила себе два зуба — они вросли ей в голову возле ушей. Пробовала вытащить их — больно, зубы зажили, так и остались возле ушей навсегда. Зрячая лягушка была хитра, а слепая — глупа. Но на глупых, говорят, весь свет держится. Слепая и глупая стала называться Еном, зрячая — Омöлем.

Среди большого количества версий о сотворении мира, известных народам коми, доминировали дуалистические мифы о созидательной деятельности двух противоборствующих демиургов, имевшие широкое распространение в архаичных культурах, — Ена и Омöля. У коми-пермяков создатели мира — Ен и Куль. Имя Ен (Jen) означает как «бог», так и «небо». После крещения коми Еном стали также называть христианского Бога, а темный демиург Омöль (Куль) стал ассоциироваться с сатаной. Ен представляет светлое начало, он творец всего хорошего, положительного в мире. Омöль (Куль) — создатель всего негативного, враждебного людям.

Происхождение имени Омöль неясно, но коми-пермяцкое наименование хозяина нижнего мира Куль этимологи связывают с прафинно-угорским (относящимся к допермской эпохе) *kul΄з — в значении злого духа. Куль как имя одного из демиургов, олицетворяющих нижний мир, известно обским уграм — народам ханты и манси. У коми-зырян «куль» является составляющей частью наименований некоторых духов-хозяев и нечистой силы: вакуль — водяной, вöркуль — леший, мукуль — подземный дух, кульмуть — поселившаяся в доме нечистая сила, аналог барабашки.

Процесс миротворчества рисовался неоднозначно. Мир до его сотворения представлялся бескрайним морем, по волнам которого плавали две птицы — лебедь и гагара (или гагара и утка). Это были боги-творцы: Ен имел облик лебедя (утки), а Омöль — гагары. Гагара-Омöль по просьбе Ена занырнула на морское дно и достала несколько песчинок, из которых образовалась земля (му). По другой версии, гагара подняла с морского дна яйца, которые уронила утка-мать. Из этих яиц образовались земля и небо, а также небесные светила. В некоторых вариантах космогонических мифов Ен и Омöль — это братья-утята, высиженные уткой-матерью под своими крыльями во время ее плавания по первозданной пучине.

Миф о матери-утке

(в сокращенном пересказе)

По беспредельному морю-океану плавала утка (чöж), носившая в себе яйца жизнезарождения. Она долго искала место, чтобы высидеть птенцов, но так и не нашла пристанища. Четыре снесенные ею яйца утонули, только два последних она сумела спасти. Из них вылупились утята — Ен и Омöль — два брата, два противоположных начала: жизни и смерти, добра и зла, правды и неправды, дня и ночи. Мать носила их на своей спине, а когда они подросли, она взметнулась ввысь и, падая в воду, убилась. По завету матери утята достали из морской пучины две пары яиц и разбили их. Ен взметнул вверх яйцо, и в вышине загорелось солнце, заиграло живительными лучами. Тело утки-матери разрослось, покрылось лесом, зеленью и цветами. Так появилась земля-матушка. Омöль вытащил два яйца, покрытые затхлой тиной. Из первого вышла тусклая, вечно холодная луна — признак ночи и холода, а по земле потекли безжизненные потоки воды, зазияли озера, болота и зыбуны. Из второй пары яиц демиурги создали себе помощников: Ен — светлых ангелов, а Омöль — демонов, таких же злых и завистливых, как он сам. После этого Ен и Омöль приняли человеческий облик и стали править землей.

Мифологический сюжет о сотворении мира из яйца (мировое яйцо) известен всем финно-угорским народам. Карельские руны повествуют о сотворении мира из яиц птицы — утки, гуся, орла, ижорские — из яйца ласточки. Первозданная птица летала над водами первичного океана, увидела торчащее из воды колено первого человеческого существа (мудрого старца Вяйнямёйнена или его матери, небесной девы Ильматар) и снесла яйцо на его колено, либо на кочку среди вод. Но яйцо скатилось вниз и разбилось. Из верхней части яйца было создано небо, из нижней — земля, из желтка — солнце, из белка — луна, из разбившейся скорлупы — звезды.

Третий сюжет космогонических представлений коми повествует о том, что первобытный хаос представлял собой мрак и туман. В этом мраке два голубя помчались навстречу друг другу и назвались товарищами. Вместе они достали из мрака землю. По четвертой версии, голубь был птицей Ена и принес на небо тину, из которой выросла земля.

В коми-пермяцких мифах хаос характеризовался как облако или пустота («в мире ничего не было»), демиург часто представлен в единственной ипостаси, а мир создавался спонтанно: ветер принес пыль и мусор, бросил их в воду, из них образовалась земля; земля выросла из пера, оброненного птицей, или из ее помета.

Когда-то было облако. Земли нет, леса нет. Прилетела какая-то птица, ищет, куда сесть, а сесть некуда. Птица оборвала перо и бросила на облако. Облако затвердело — земляная гора получилась. На нее села птица, стала жить.

Практически во всех версиях космогонических мифов коми земля, которая изначально имела вид плоского острова, обладала способностью к самопроизвольному росту. Она сама по себе покрывалась лесом, травой, на ней вырастали горы, формировался рельеф. Горы и камни тянулись к небу, пока Ен не запретил им расти.

По преданию коми-пермяков, в создании рельефа участвовал медведь: «Кругом было море, земли не было. Пролетела птица — помет упал. С него началась земля, корень земли. Этот корень за год вырос большим, земля затвердела. Туда пришел медведь, расцарапал землю — образовались болота и горы: пусть, мол, чуди там живут».

Согласно мифам коми-зырян, по земле ходил огромный тяжелый мамонт, проваливаясь по грудь, — так появились реки. Он же стал причиной потопа в своеобразном изложении библейского сюжета о Ное: мамонт так много ходил по земле, что вода из созданных им рек залила все вокруг. Ной, построив ковчег, хотел спасти мамонта вместе с другими животными, но тот не поместился в ковчег и утонул, поэтому мамонты на земле исчезли. Утонувший мамонт стал подземным жителем и создал рельеф подземного мира, прокладывая туннели-ходы.

Мифы о том, что земля была создана гладкой, а горы, озера и реки появились позже, известны многим сибирским народам. С мамонтами, например, связывалось появление рек и озер в мифологии северных якутов, эвенков, долган, ненцев. Возможно, образы медведя и мамонта у коми-пермяков взаимозаменялись, как это было в мифологических представлениях селькупов.

Водоемы создавали и демиурги: Ен создал реки («воды текучие»), а Омöль — озера и болота («воды стоячие»).

Камень вдохновения. Художник Юрий Лисовский.

Личная коллекция Юрия Лисовского

Гром и молния

Во времена первобытного хаоса, когда еще не было земли, появились гром (гым) и молния (чард). Однажды лебедь-Ен и гагара-Омöль плавали по поверхности первозданного океана и заспорили, чей голос сильнее. Когда лебедь закричал, раздался гром, и под самым боком гагары ударила молния. В другом мифе (о демиургах-утятах) гром и молнии производит Ен в ответ на козни Омöля.

Когда утята Ен и Омöль доставали материнские яйца из морской бездны, первым нырнул Ен. В это время Омöль засвистел, закричал голосом, от которого заледенела поверхность океана. Когда Ен стал подниматься с морской глубины, засверкали молнии и ударил гром с такой силой, что сразу весь лед растаял и забурлил океан.

По одной из космогонических версий коми-зырян первобытный хаос представлял собой огромное облако и, кроме него, ничего не было. Ен ударом грома отколол от облака кусок, из которого выросла земля. По сниженной мифологической версии, гром создавал слепой козел, который жил у Ена на небе. Козел молол на «меленке-самомеленке» и от натуги издавал неприличные звуки, а на земле в это время слышался гром.

Под влиянием христианства у народов коми распространились представления о том, что гром и молнии находятся в ведении Ильи-пророка. Как и у многих народов, считалось, что громовержец карает злых духов, которые прячутся во время грозы под деревьями, особенно часто под пихтой или сосной. Если от удара молнии загорался дом, его обычно тушили не водой, а молоком или квасом. Верили, что щепки от дерева, разбитого молнией, обладают болеутоляющими свойствами, их использовали как средство от головной, зубной боли. У коми-пермяков такой «громовой уголь» хранился в каждом доме для защиты его обитателей от колдовства и порчи.

Строительство неба

Завершив свои труды по творению мира, Ен создал небо (енэж) и удалился на него жить. В центре неба он оставил отверстие, чтобы спускаться на землю. Омöль, который тоже стремился обладать верхним миром, однажды через это отверстие проник на небо и обосновался там. Но Ен, обнаружив на небе своего противника, сжег небесным огнем его жилище и сбросил Омöля вместе со всеми его подручными на землю.

Другой миф повествует о том, что, борясь за господство над космическим верхом, Омöль построил свое небо над небом Ена. Тогда Ен еще выше построил третье небо, а Омöль над ним — четвертое. Так они выстроили семь небес. И Ен, находясь на верхнем, седьмом небе, сжег ударами молний остальные шесть. В результате Омöль и все его духи-помощники свалились на землю, где разбежались по лесам, попрятались в воду и другие укромные места. В некоторых версиях мифа о семи небесах Ен лишь изгнал на землю Омöля с его свитой. Небо осталось многоярусным и окрашенным в цвета радуги — у каждого яруса свой цвет. Сюжет о строительстве Богом семи небес и низвержении противника имеет множество параллелей и, вероятно, восходит к апокрифам о низвержении сатаны и непокорных ангелов. Однако у коми-пермяков мифы о сооружении неба и о борьбе между демиургами за власть над ним не известны — возможно, не сохранились.

Миф о создании неба и первой женщине

(в сокращенном пересказе)

Когда Омöль в виде лягушки упал с кочки, у него текла кровь. Из капель той крови выросли звери и появилась красивая женщина. Красавица стала женой Омöля, и племя его увеличилось. Однажды Ен, которому в одиночестве было скучно, похитил красавицу и прожил с ней три дня и три ночи. Рассердившийся Омöль прогнал Ена, едва не убив его. Чтобы отдалиться от Омöля, Ен создал небо. На небо Ен забрал с собой голубей, которых успел приручить. В середине небесного свода Ен сделал небольшое отверстие, чтобы голуби могли вылетать. Омöль проделал на небе другую дыру, в нее он запустил воронов, и они истребили всех голубей. Лишь один голубь сумел спастись. Он улетел на волю, а когда возвращался на небо, нес в клюве тину. Ворон Омöля догнал голубя и отнял тину, но Ен успел ухватить птицу за глотку, и из ее разжатого клюва тина упала вниз. Из этой тины выросла земля, а из пролившейся из вороньего клюва воды образовались моря, океаны.

Разозлившийся за смерть ворона, Омöль, дождавшись, когда Ен отлучится, залез на небо, схватил избушку Ена и заткнул ею дыру-вход. Рядом на небе пылало яркое пламя, оно освещало и жгло. Ен не знал, как ему попасть обратно на небо. Он снова встретил красавицу — жену Омöля. Она рассказала, что яркое пламя было принесено шелковой рукавицей, сшитой из ее платья, и дала Ену от него лоскуток. Ен сшил рукавицу и, надев ее, отбросил пламя от своего жилища. От пламени понеслись искры к дому Омöля, и спящий Омöль со всеми своими воронами, животными и домашним скарбом свалился на землю. Красавица стала женой Ена и осталась на небе. Она родила ему близнецов — девочку Ёму и мальчика Войпеля.

У коми-зырян есть сюжет, согласно которому Ен хитростью заманил Омöля и его духов-помощников в глиняные горшки, закрыл их и закопал в землю. Но один из горшков разбился, и находившиеся в нем слуги Омöля разбежались в разные стороны, став духами-хозяевами всевозможных мест и стихий. Аналогичные фольклорные тексты, объясняющие происхождение леших, водяных, домовых и прочей нежити, широко распространены у славянских, финно-угорских и других народов.

Еще одна апокрифическая версия, также распространенная у многих народов, повествовала об удалении неба от земли. В древние времена небо находилось очень низко: до него можно было дотянуться рукой. Одна женщина пекла блины и остужала их, прилепляя к небу. Ее ребенок оправился, а мать вытерла ему зад блином и прилепила этот блин к небу. Оскорбленное небо поднялось на большую высоту и отдалилось от земли и людей навсегда. В коми-пермяцком варианте небо было оскорблено тем, что женщина задела его концом коромысла, когда несла грязное белье. Близкий сюжет известен удмуртам: верховный бог поднял небо высоко над землей после того, как женщина забросила на небо сушиться мокрые пеленки.

Окончание «мифологического времени» и установление стабильности связано с завершением борьбы за владение небом между Еном и Омöлем (Кулем), в которой последний потерпел поражение. Во владения темного демиурга был отдан нижний мир, а Ен, управляя верхним миром, больше не вмешивался в земные дела.

По представлениям коми-пермяков, Ен отличался от людей гигантским ростом и неимоверной физической силой, а также тем, что мог прожить бесконечно долго. Он мог одной рукой поднять целую деревню и забросить ее далеко за моря, если все жители этой деревни грешили.

Верхний мир представлялся таким же, как мир земной, но более совершенным, более богатым разнообразными растениями и животными. Там тоже обитали люди, от земных людей они отличались тем, что жили без желаний и страстей. У них все было в достатке и не было пороков — алчности, зависти, вожделения. Ен пребывал на небе в прекрасно устроенной избе, окруженной красивым садом. Иногда Ен раскрывает небо и показывает людям свое жилище. В это время небо загорается прекрасными разноцветными огнями, а люди видят северное сияние. В такой момент можно загадать любое желание, и оно непременно сбудется. У коми-зырян известна и противоположная версия, согласно которой раскрытие неба считалось предзнаменованием трагических событий.

Небесные светила

Когда земля разрослась и стала достаточно большой, Ен и Омöль принялись творить небесные светила, животных, птиц, человека. Ен создал солнце (шондi), а Омöль — луну (тöлысь). Первоначально светила находились на небе рядом, поэтому сутки не делились на светлое и темное время. В мифе о матери-утке солнце и луна были созданы из ее яиц в самом начале творения мира. По другой версии, луна появилась позже солнца, когда Ен уже построил небо и удалился туда жить.

Миф о том, как появилась луна

(в сокращенном пересказе)

Омöль, падая с неба, сильно ударился и оглох. Задумав отомстить Ену, он подошел к дыре, через которую посылали с неба голубя за водой. Там он услышал голос жены Ена, которая пела, качая колыбель. Стал Омöль ласково просить ее: «Открой хоть немного двери — послушать твое пение». После долгих уговоров красавица отворила вход. Буйным ветром ворвался на небо Омöль, скинул женщину и детей на землю. Отыскал в жилище Ена шелковый лоскут, в один миг сшил себе рукавицу, влез на дерево и схватил солнце, оторвав от него половину. Когда Омöль спускался, в его зад вонзился сучок. В это время проснулся Ен и выбежал в сад искать пропавших жену и детей. Увидев Омöля, Ен проклял его: «Вечно сидеть тебе на этом дереве!» Глухой Омöль, не расслышав эти слова, рассердился, вытащил из-за пазухи половину солнца, дунул на нее и выбросил. Половина солнца полетела к другой своей половине, они закружились и сделались круглыми. На одном круге остались темные пятна от пальцев Омöля, Ен назвал этот круг «дунутым» — Тöлысь. Омöль же, долго просидев на суку, обломал его и упал на землю. От вонзившегося сука у Омöля вырос хвост.

Известен и противоположный вариант мифа, согласно которому вначале была создана луна Омöлем. Причем это произошло на завершающем этапе творения, когда земля была уже населена людьми. При лунном свете все замерзало и не росло, наступил голод. Тогда Ен создал солнце, которое согрело землю, и жизнь людей, животных, растений возобновилась.

«Солнцем в рукавицах» (кепыся шондi) и «месяцем в рукавицах» (кепыся тöлысь) у коми называются блики, временами возникающие с двух сторон от светил. Их появление, по народным приметам, предвещает похолодание или затяжной дождь. Аналогичные представления существуют у русского населения Пинеги, у манси. И те и другие также называют ложные светила «рукавицами», а их появление связывают с переменой погоды.

В коми фольклоре достаточно четко прослеживаются представления о существовании солнечного божества и его антропоморфность. В одном из пермяцких текстов о Кудым-Оше упоминается весенний праздник в честь Шондi-Ен (бога-солнца), на который собирались древние пермяне из всех городищ. Непосредственное обращение к солнцу сохранилось в весенних детских закличках коми-зырян и пермяков. В первый весенний праздник, на Масленицу, дети взбирались на возвышенность, холмик, и скатывали оттуда куриные яйца или другие круглые предметы, исполняя при этом на родном языке песню: «Круг же ведь ты круг, солнцу подобный». В одном из поздних и спорных, но очень красивых текстов «Пера и Зарань» в роли солнцеборца и создателя прецедента, установившего ход времени, предстает эпический герой Пера.

Сказка о Пере-богатыре и дочери Солнца Зарань

(в сокращенном пересказе)

В древние времена, когда зимы еще не бывало, рос густой красивый лес. Этот лес и земля назывались Пармой. В Парме водилось много разных зверей и птиц. Однажды родила Парма юношу и назвала его Перой. Вырос он красивый и статный, стал хозяином леса, заботился о деревьях, животных, птицах и рыбах. Однажды Пера спустился к Косе-реке и увидел, как семицветная радуга пьет из реки воду. За разрешение напиться радуга, по просьбе Перы, подняла его за облака. Там перед ним открылась Енма — земля Господня. Повсюду были города, построенные из алмазов и разноцветных драгоценных камней. Всюду горели огни: большие и маленькие, красные, синие и зеленые. Среди них горел самый большой огонь — Солнце. Захотелось Пере взять немного этого огня на землю. Но как только он подошел к Солнцу и хотел к нему прикоснуться, грянул гром и сверкнула молния, Перу отбросило далеко-далеко. Он оказался на облачных подушках в золотых санях, запряженных серебряным конем, а рядом с ним сидела девушка ослепительной красоты. Глаза ее как синее небо, лицо — что утренняя заря, волосы из чистого золота, а одежда сверкала-светилась. Это была дочь Солнца Зарань. Каждое утро она просыпалась раньше Солнца и каждый вечер ложилась спать позднее него — следила, чтобы Солнце-Огонь никого не сожгло. Зарань и Пера полюбили друг друга и вместе спустились на землю в золотой колеснице.

Зарань увидела лес, высокие горы, прозрачные реки, озера, зеленые поля и цветущие луга и захотела остаться на земле вместе с Перой. Солнце-Огонь рассердилось и укатило в другие места: пусть они замерзнут от холода! На земле стало темно, подули северные ветры, замерзли реки и озера, каждый уголок земли занесло снегом. Сердитый ветер повсюду протягивал свой длинный хвост и завязывал ледяные узелки, закружились нечистые бесы. Тогда мать-Парма ласково приняла их, спрятала под ветвями деревьев. Целых семь лет не появлялось Солнце, а Пера и Зарань жили в лесу. За это время они родили и воспитали семь сыновей-богатырей и семь дочек-красавиц. Солнце-Огонь ходило в далеких местах, и захотелось ему посмотреть на жизнь дочери. Когда Солнце вернулось, стало тепло и светло, перестали дуть ветры, растаяли льды, расцвели цветы, сгинули нечистые бесы. Вновь появилась над Коса-рекой радуга, чтобы досыта напиться прозрачной воды. Стало Солнце звать свою дочь обратно на небо, где всегда тепло и весело, где вдоволь всего, но Зарань не хотела расставаться с землей. Солнце-Огонь стало угрожать, что сожжет на земле все живое, тогда Зарань согласилась вернуться. Она уговаривала Перу подняться всем вместе на небо, но он отказался: «Я здесь родился и вырос, здесь и останусь жить». Тогда они разделили детей — решили одних оставить на земле, других поднять на небо. На это рассердилась мать-Парма: «Я их согревала, кормила, а они хотят покинуть меня. Пусть идет одна Зарань туда, откуда пришла, а все дети останутся на земле!» И придумала Парма эхо (йöла) — в одном месте крикнешь, в другом откликается. Долго кричала Зарань, плакала, звала детей, но из-за эха они не нашли друг друга. Пришлось им расстаться: Зарань ушла к югу, а дети отправились к северу. Серебряного коня с золотыми санями Зарань оставила на земле, чтобы дети когда-нибудь смогли к ней подняться.

В это время Солнце-Огонь так сильно жгло, что засохли реки, потрескалась земля. Пера собрал сыновей, изготовил луки с острыми стрелами и привел их на самую высокую гору. Подняли все семь сыновей вместе с Перой свои луки и выстрелили в Солнце-Огонь. Задрожало Солнце, оторвался от него большой кусок и рассыпался лучами по всей земле. Зажглись тогда в Парме огни: большие и маленькие, синие и зеленые, стали расти на земле города, такие же красивые, как на небе. В этих городах с тех давних пор живут дети Перы и Зарани, называют их пермяками и зырянами. Тепло и весело в этом краю. Солнце-Огонь и сейчас убегает из этих мест, поэтому каждый год бывает зима. Но совсем уйти Солнце не может, его оторванный кусок греет землю. А летом от палящего огня всех оберегает Зарань, она просыпается и встает самой первой и последней уходит спать. Каждое летнее утро земля и лес покрываются чистой прозрачной росой — это слезы Зарани, которая горько плачет, тоскуя по детям.

Данный текст соединил несколько мифологических версий: о происхождении человека, народов коми, мифы о добывании огня, появлении эха, росы и установлении цикличности движения солнца. Солярный миф, приведенный в этой сказке, оригинален для мифологии коми, но имеет широкие аналоги в других культурах. Тема брака героя с дочерью солнца распространена у народов Севера и Сибири, а солнцеборческие мотивы популярны в архаических мифах по всему миру. Однако дочь солнца Зарань, как считают исследователи коми фольклора П. Ф. Лимеров, О. И. Уляшев, — не мифологический персонаж, а литературный. Тем не менее у коми есть сказка о дочери солнца (Шонді ныв), которая приплывает на корабле из иного мира, чтобы выйти замуж за земного человека, но сюжет в ней развивается иначе.

В мифологии коми солнце обладает выраженной женской символикой, а луна (месяц) — мужской. Светила представлены либо как сестра и брат, либо как влюбленная пара. Вначале солнце и месяц находились рядом, в центре неба, но потом разошлись в разные стороны, и установился их суточный ход — так появилось время. Существовали разные мифы, объясняющие, почему так произошло. В мифе коми-зырян солнце и месяц однажды потеряли друг друга, играя в прятки. С тех пор они безуспешно гоняются друг за другом.

Коми-пермяцкая легенда рассказывает о разлученных влюбленных. В давние времена на небе находились две звезды — одна горячая, вторая холодная. Злой могучий колдун влюбился в девушку, но она любила крестьянского парня. Чтобы разлучить влюбленных, колдун посадил их на разные звезды: девушку — на холодную, а парня — на горячую. Девушка на холодной звезде замерзла, тогда колдун поменял их местами, и девушка оказалась на горячей звезде, а на холодной — ее возлюбленный. Звезды находились рядом, и парень с девушкой видели друг друга, могли разговаривать. Тогда колдун развел звезды далеко друг от друга, приказав горячей звезде появляться днем, а холодной — ночью. С тех пор они никогда не виделись.

Согласно известным фольклорным и этнографическим источникам, у коми не было лунного божества, однако ночное светило было персонифицировано. Месяц был связан с браком — об этом свидетельствуют многие «лунные мифы» и поверья, дожившие до настоящего времени. Народам коми известен сюжет космической свадьбы — о «девушке с коромыслом», которую месяц забирает к себе наверх, — широко распространенный у разных народов. Одна из версий этого мифа у коми-пермяков имеет оригинальный, более развернутый сюжет.

Подвеска-лунница. VIII–IX вв.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Пермский краеведческий музей»

Девушка поздно вечером пошла к реке и стала ей рассказывать про свою горькую жизнь, о том, как ее обижает злая мачеха. Девушку услышал Тöлысь и спустился вниз, пригласил ее к себе. Поднявшись на месяц, девушка собрала горсть серебра. Месяц она назвала своим крестным отцом и пообещала подарить ему красную рубашку, когда выйдет замуж. За ними подглядывала жадная попадья и, дождавшись, когда месяц снова спустится вниз, забралась на него и стала собирать серебро. Она наполнила серебром два ведра, нацепила их на коромысло, но не успела уйти. Месяц поднялся на небо вместе с попадьей, которая так и осталась на нем, с коромыслом и ведрами. А девушка вышла замуж и подарила месяцу красную рубаху, в которой он иногда показывается на небе.

Важные дела старались начинать на растущую луну — это сулило прибыток. Считалось, что остриженные в новолуние волосы или шерсть овец быстро вырастают и становятся гуще. На убывающий месяц «провожали» то, от чего хотели избавиться, — например, проводили магические обряды вывода клопов и выноса осота.

Радуга. Название радуги (öшкамöшка) в народной этимологии коми-зырян и коми-пермяков воспринималось как «бык (öш, öшка) с коровой (мöс)», хотя ее связь с водой считалась безусловной. В одном из вариантов мифа о девушке на луне рассказывалось, что радуга спустилась после дождя попить воды из ручья. В это время пришла дева с ведрами и стала набирать воду, не обращая внимания на пьющую радугу. Радуга проглотила девушку, подняла ее на небо и поместила на луну, где та навсегда и осталась.

Появление радуги ассоциировалось с космическим быком, который спускается к реке утолить жажду. Когда бык пил много воды, появлялись облака и шел дождь. Образ небесных коров известен многим народам. Например, славяне называли тучи «говядами», а дождь сравнивали с их молоком.

Создание животных

Созданием животных занимались оба демиурга. В мифах коми-зырян этот процесс сопровождался острым соперничеством между ними. Ен создал белку, чтобы человек мог на нее охотиться, а Омöль — куницу, чтобы она ела белку. В ответ Ен создал собаку, чтобы она помогала охотиться человеку на куницу и сторожила его дом. Ен также сотворил петуха, курицу, рябчика, куропатку, утку, лягушку. Омöль же по ночам портил то, что днем делал Ен, он создавал хищных зверей и птиц (ястреба, филина, ворону, лисицу, росомаху, рысь), а также всех «гадов» — змей, ящериц, мышей, крыс, рыб, насекомых. Омöль создал оленя, лося, зайца и кошку. Увидев, что Омöль творит активнее, Ен стал вносить в его создания изменения, после чего лось, олень, заяц и все рыбы стали считаться творениями Ена. Кошке Ен дал теплую шерсть и разрешил жить в доме, обязав ее за это ловить мышей. Омöль дал шерсть собаке, а Ен запретил ей находиться в жилище людей. Особый статус среди животных у коми имел медведь. По одной из версий, медведь считался спустившимся с небес сыном Ена, по другой — в медведя леший превратил человека.

Рогатая щука. Художник Юрий Лисовский.

Личная коллекция Юрия Лисовского

В одном из коми-пермяцких мифов Ен уступил Кулю (или черту) небольшой кусочек земли размером с торец палки. Куль воткнул палку в землю — в этом месте образовалась дыра, из которой выползли ящерицы, змеи, черви и другие нечистые существа. Часть их успела расползтись по земле, пока Ен не догадался закрыть отверстие.

В другом коми-пермяцком мифе говорится, что всех животных и человека Ен и Куль творили вместе и одновременно. Они слепили их из разноцветной глины, затем оживили. Хвосты они сделали отдельно и предложили уже оживленным животным самим выбрать себе хвост, кому какой понравится. Медведь так долго не мог выбрать себе подходящий хвост, что остался вообще без него, отчего очень расстроился. Тогда Ен выскреб все остатки глины, застрявшие у него между пальцами, и сделал медведю хвост — получился он короткий и толстый.

Творение человека

Согласно мифам коми, человек (морт) был сделан Еном из глины и покрыт сверху костяным панцирем. Слепив человека, но, еще не наделив его душой, Ен ушел отдохнуть. Чтобы коварный Омöль не добрался до его творения, Ен поставил сторожем собаку (первособака была без шерсти). Пришел Омöль и стал просить у собаки показать ему человека. Сначала собака его не пускала, но темный демиург напугал ее тем, что скоро наступят лютые холода и она замерзнет, а он обещал дать ей шубу. Согласившись на сделку, собака получила теплую шерсть и пропустила Омöля к человеку. Омöль осквернил его своими слюной и соплями и вывернул наизнанку. От этого человеческие внутренности и выделения стали нечистыми (пеж). Узнав об этом, Ен наказал возвращать выделения Омöлю, а собаку прогнал жить на улицу. От изначального рогового покрытия у человека остались ногти.

Вылепил Ен из земли фигуру человека-мужчины и дунул ему в лицо. И стал первый человек-мужчина на земле. Вылепил Омöль из земли фигуру человека-женщины и дунул ей в лицо раз, два, три, но ничего у него не выходит, так как в нем не было животворного начала. Тогда дунул Ен на творение Омöля, и фигура ожила. Так появилась первая женщина.

Распространенным было убеждение, что дети от рождения умели ходить и говорить, но лишились этого дара после того, как мать одного из них оскорбила небо и хлеб, а небо отдалилось далеко от земли. У людей также исчезло чудесное плодородное земледелие, когда урожай произрастал самостоятельно, а колос был наполнен зерном на всю длину стебля. Легенды об осквернении первочеловека сатаной, о соблазнении собаки теплой шубой, о «золотом веке», который закончился по вине женщины, известны у русских и других народов, они имеют апокрифическое происхождение.

Пластина с изображением двух человек на ящере. VIII–IX вв.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Пермский краеведческий музей»

В мифе коми-зырян говорилось, что все животные появились из крови Омöля, когда он в облике лягушки упал с кочки и поранился, а одна из капель превратилась в женщину. Были мифы, которые рассказывали о происхождении первого человека из дерева и травы. По мифологической версии коми-пермяков, земля, лес, животные и человек появились среди первобытного водного хаоса из пыли и мусора, которые принес ветер непонятно откуда. Сначала на маленьком островке земли вырос лес, затем в нем появились звери и маленький человек среди них. Поначалу он жил на дереве, потому что земля была сырая и жидкая. Еще в одном коми-пермяцком мифе говорилось, что первые люди возникли из рыбьей икры, — своеобразная вариация библейского сюжета о первородном грехе.

Однажды рыба оставила на берегу свою икру, из которой появились два человека — мужчина и женщина. Они долго ходили вдвоем среди маленьких елочек, ничего ни о чем не зная, и должны были каждый день отчитываться перед Еном. Но однажды они не пришли к Ену, а спрятались за елки, и женщина там родила. За это Ен их проклял.

Известна версия о происхождении людей от карликовой чуди. Чуди нашли серп, и один из них, не умея им пользоваться, отрезал себе голову. Из него хлынула всякая нечисть, и последним вышел человек. С появлением обычных людей карликовая чудь превратилась в нечистую силу.

Мифические первопредки и культурные герои

У коми-пермяков существует несколько мифологических версий происхождения народов коми, у коми-зырян подобные мифы не известны. До недавнего времени было распространено мнение о том, что зыряне и пермяки произошли от детей Перы и дочери солнца Зарань, однако эта версия была опровергнута. Известна легенда о том, что прародителями народа коми были два брата — Осьяс и Ожьяс, которые пришли с востока, из страны изобилия. В ней также рассказывается о возникновении Уральских гор: они выросли из пера ворона.

Миф об Осьясе и Ожьясе

Далеко отсюда, на восходе солнца, жили когда-то два брата, Осьяс и Ожьяс, у них было в подданстве много народу. Житье было всем хорошее: ни сеять, ни пахать было не нужно — все само родилось, само в рот валилось. И был у тех братьев бог Шурма, страшный бог, питался он человеческим мясом и запивал его теплой овечьей кровью. Пока братья удовлетворяли его кровожадным наклонностям, бог любил и защищал их. Но раз как-то братья забыли принести ему обычную еженедельную жертву — двух мальчиков, двух девочек и трех овец, и свирепый Шурма разгневался и нагнал на них большого черного ворона. Ворон этот крыльями своими производил гром, а изо рта у него выходило пламя. Он напал на Осьяса и Ожьяса, подданных погубил и сжег, а самих их прогнал далеко на закат. А чтобы они не могли воротиться назад и занять старое место, он провел в земле борозду своим когтем, и вода потекла в той борозде, и образовалась глубокая, широкая река. Он думал, что братья не в состоянии будут переправиться через реку, но случилось не так. Лишь только он улетел на солнце к Шурме, братья сделали плот, крепко перевязали его тонкими прутьями и переехали реку: сердце звало их на родину. Но ворон увидел их и снова погнался за ними. Гнал их пустынями, потом лесами, затем опять пустынями и снова лесами… И потом выдернул перо из хвоста и положил на землю, и выросли из этого пера большие горы, покрылись и зазеленели лесом. Видят братья, что теперь уже не пробраться им до родной земли, остались жить в лесу.

Легенды о Кудым-Оше. Одним из наиболее значимых героев «чудских преданий» (легендарный цикл о «прежнем» древнем народе) коми-пермяков был Кудым-Ош. Его связь с медведем (ош) объясняли по-разному: Кудым-Ош был внешне похож на медведя; был как медведь сильный; был сыном медведя. Согласно наиболее распространенной версии мифа, Кудым-Ош был сыном вождя рода иньвенских пермян, который был одновременно и жрецом — памом. После гибели отца в военном походе Кудым-Ош был избран новым главой рода и памом. Он носил на груди знаки отличия вождя и жреца — жезл и четырехугольное изображение медведя. Никто из вождей других родов не мог сравниться по силе с Кудым-Ошем, его род процветал.

В Парме жила колдунья Пöвсин, ей подчинялись все ведуньи и жрицы чудских богов. Она пользовалась поддержкой духов-хозяев воды и леса и Войпеля — главного божества пермян. Пöвсин имела власть над стихиями, она умела вызывать сильный ветер и оживлять умерших. Она была могучего телосложения, с одной грудью и одним очень большим глазом (Пöвсин переводится как «одноглазка»). В результате ее сожительства с медведем у Пöвсин родился сын Кудым-Ош.

Сам Кудым отличался высоким ростом (три аршина), невероятной силой и невообразимым умом (как у троих человек). Он с легкостью вырывал деревья, имел острый глаз — ночью видел как днем. За раз он съедал полтуши медведя, а когда пил воду из ручья, то течение останавливалось, и русло ниже пересыхало. Кудым-Ош обладал колдовскими способностями: был неуязвим для топора; смертельно раненный стрелой, он мог до трех раз оживать, прижимаясь раной к земле; умел вызывать бурю, волны на реке; против своих врагов поднимал из берлог медведей. В отличие от своего отца Кудым-Ош больше прославился не военными походами, а дальними торговыми поездками, из которых привозил товары, выменивая их на пушнину. Однажды попробовав хлеб в дальних краях, Кудым-Ош привез семена различных злаков и научил своих соплеменников земледелию. В его времена были одомашнены дикие кабаны. Кудым-Ош отыскал залежи руды, выплавил из нее железо и выковал первые металлические орудия. Благодаря ему древние пермяне научились выдалбливать лодки, ранее они плавали только на плотах. Лодки позволили чудскому народу путешествовать на дальние расстояния и обмениваться товарами. Кудым вместе со своими братьями Купрой и Майем считались основателями поселений — Кудымкара, Купроса и Майкора.

Колдунья Потöсь (согласно некоторым мифам, она была его матерью) задумала погубить Кудым-Оша за то, что он перенес свое городище на высокий берег реки, где находилось ее родовое святилище. Потöсь посоветовала Кудым-Ошу посвататься к мансийской княжне Костö, поскольку знала, что никто из отправлявшихся ее сватать не вернулся. Все они были казнены по приказу отца Костö, потому что, увидев невесту, женихи отказывались брать ее в жены. Претендентов отпугивало безобразное мохнатое лицо дочери князя. На самом деле Костö была красавицей, но ее мать наклеила на лицо княжны кусочки телячьей шкуры, чтобы девушка имела возможность сама выбрать мужа. Настоящего лица Костö не видел даже ее отец. Когда в шатер вошел Кудым-Ош, Костö поняла, что перед ней ее суженый, и оторвала от лица кусочек шкуры, показав прекрасную белую кожу. Они сыграли свадьбу: сначала — в мансийском княжестве, а после — в родном городище Кудым-Оша, где остались жить.

Коми народные музыкальные инструменты — сигудöк и бадьпу пöляны (волосяная гармошка и ивовые дудки).

Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

Однако деятельность Кудым-Оша по улучшению жизни пермян, изменившая их быт, противоречила бывшим порядкам и приводила к конфликтам с соседними родственными князьями, со жрицей-колдуньей Потöсь. Кудым-Ош прервал дружбу с медведями, потому что по совету жены он не стал запрещать людям употреблять медвежье мясо, из-за этого звери обиделись на него. Кудым-Ош прожил очень долгую жизнь. Когда смерть пришла за Кудымом впервые, он прогнал ее и прожил еще много лет, не старея. Когда же он почувствовал неминуемую кончину, Кудым-Ош велел похоронить себя в долбленом кедровом гробу, опоясанном железными обручами, и сообщил, что когда-нибудь он еще вернется на эту землю.

Кузнечное дело. В мифах коми первыми кузнецами (дорччысь) были Ен и Омöль. Ен соорудил кузницу, чтобы сделать для людей различные инструменты, но железо у него не сваривалось. Тогда он обратился за помощью к своему антиподу. Омöль согласился помочь, но за совет попросил отдать ему души умерших людей. Получив согласие Ена (так появился ад), Омöль сказал, что нужно нагреть железо до красного цвета и затем удалить с него окалину, после чего железо сварится. Так у людей появилось кузнечество.

В мифах коми в отдельных случаях Омöль предстает более искусным творцом. Ен сделал первую скрипку (сигудöк), но зазвучала она только благодаря помощи Омöля.

По другой фольклорной версии коми-зырян, первым кузнецом был могучий колдун — тун Кöрт-Айка (железный старик), люди тогда не владели искусством обработки железа. Кöрт-Айка ни с кем не делился своим кузнечным ремеслом, а, напротив, использовал во вред людям. Железной цепью он перегораживал реку Вычегду и грабил проезжающие по ней суда. В мифах коми-пермяков первым кузнецом был Кудым-Ош.

Мифической прародительнице зюздинских коми-пермяков считается Дзудзя. Она была богатырского телосложения и родила шестерых близнецов-богатырей. Чтобы у Дзудзи хватило молока прокормить детей, Ен даровал ей еще четыре груди. Когда сыновья выросли, они построили вдоль реки Камы шесть городищ и стали в них править, а в седьмом, самом главном, правила их мать. Однажды городище Дзудзи разорил неприятель, взял в полон женщин и девушек и основал неподалеку свое поселение. Под руководством Дзудзи все ее дети — зюздинцы — собрались вместе и шесть дней ловили ворон. Когда их было поймано великое множество, птиц отнесли за вражеское городище и выпустили на волю. Возвращаясь домой, вороны полетели над его территорией. Враги стали стрелять в них из луков и вскоре израсходовали все стрелы. Тогда Дзудзя и ее сыновья вместе со всеми своими людьми напали на неприятеля и одержали победу.

Божества пермян и сказочные персонажи

Войпель. Кроме богов-демиургов Ена и Омöля (Куля), известно всего одно божество верховного уровня языческого пантеона пермян — это Войпель. Его имя упоминалось в послании митрополита Симона 1501 года. Митрополит призывал мирян «Войпелю-болвану не молиться и тризну ему не творить». Частично реконструировать образ этого божества стало возможным благодаря ряду фольклорных текстов коми-пермяков, в первую очередь легендам о Кудым-Оше, в которых Войпель упоминается достаточно часто. В легендах Войпель предстает могущественным божеством. К нему обращались с просьбами уберечь от болезней, порчи и оружия врагов. Идол Войпеля был самым высоким среди окружавших его изображений других божеств. Он стоял под могучей березой на священном месте на вершине холма. Рядом находился котел для даров Войпелю. В него складывали меха и серебро, которое выменивали у соседних народов. Идол со всех сторон был обложен камушками и ракушками: люди их приносили из разных мест — собирали по берегам рек, где жили. Во время праздников жертвовали скот. Охотники стреляли из луков в священный столб, стоявший рядом с идолом, или в священное дерево — вероятно, для удачи в охотничьем промысле. Существуют гипотезы о том, что Войпель мог быть как женским божеством, так и мужским, но они основаны лишь на косвенных признаках.

Есть несколько версий этимологии имени божества. В буквальном переводе Войпель — «северное ухо» или «ночное ухо» — метафорически может означать «всеслышащий», «всеведущий» и быть одним из его эпитетов. Раковины, находившиеся рядом с идолом, Н. Д. Конаков семантизировал как символы ушей божества, находившихся повсюду: ведь не случайно древние пермяне приносили их со всех рек и речушек. Некоторые исследователи считали, что Войпель — искаженное имя, и предлагали версию его прочтения — «вой тöл» (северный ветер). В этом случае гипотетическими функциями Войпеля могли быть власть над северным ветром, пургой, непогодой.

Ёма (Йома). Лесная сказочная колдунья, ее образ во многом совпадает с русской Бабой-ягой. Этимология имени Ёма неясна, лингвисты проводят параллели с финскими, карельскими и балтийскими божествами плодородия, а также с индоарийским богом смерти Yama. Поэтому существует гипотеза, что изначально Ёма была божеством плодородия и смерти (в мифологии эти понятия взаимосвязаны), возможно богиня-мать. В фольклоре коми образ Ёмы чрезвычайно многозначен. Она хозяйка леса, злаков и хлеба, флоры и фауны, хранительница огня.

Ёма жила в дремучем лесу. Жилище Ёмы — вросшая в землю избушка или избушка на курьих ножках, на курином яйце (медном, серебряном, золотом), на лосиных ногах — без окон и без дверей. Ее овцы — волки, а коровы — медведи, ее слушались все звери и птицы. Ёма имела дочь или трех дочерей, в некоторых сказках — сына, многоглавого великана Гундыра, в иных сюжетах Гундыр — ее муж или зять. Ёма была покровительницей женских ремесел — прядения, ткачества. К ней шли героини сказок за бердечком, прялкой, веретеном, клубком, вязальной иглой, мотком пряжи, в сказках коми-зырян — еще и за огнем. Ёму часто сжигали в печи, в стогу сена или в соломе. Она была хозяйкой воды (сильной или живой) и хранительницей волшебных предметов: клубка, веретена, иглы, блюдечка с наливным яблоком. Ёма могла быть людоедом, она пыталась засунуть детей в печь, посадив их на хлебную лопату. В одних сказках она противница и преследовательница героя, в других — его помощница и дарительница. Она кормила-поила героя, прятала его от чудища-сына. В некоторых сказках Ёма была богатыршей, иногда сторожем кладов. Она колдунья и мать колдуньи. В сказке «Колос до неба» Ёма — хозяйка чудесной мельницы, но это единственный сюжет, где она предстает живущей на небе.

Ёма связана с нижним, иным миром или его границей. Ее дом находится иногда в чаще леса, а иногда на лесной опушке; под водой, за рекой или на речном берегу; реже — на горе. В некоторых сказках жилище Ёмы локализуется за Сир биа ю (рекой смоляного огня) или на севере — там, где, по представлениям коми, располагался иной мир (мöдар югыд). Мир Ёмы отделен от мира людей водной, лесной, горной или огненной границей, которые в мотивах преследования героя появлялись, когда он бросал волшебные предметы: щетку для чесания льна, точильный брусок, туесок со смолой, редко — платок, который становился мостом через огненную реку.

Образ Ёмы глубоко хтоничен: длинные, нередко железные зубы, железные ногти; длинный нос, упирающийся в потолок, в пол или в угол. С помощью носа она топила печь, ставила в печь хлеб. У Ёмы мохнатые глаза, часто слепые, носом она чует лучше, чем видит. В некоторых сказках образ Ёмы утраивается: младшая — средняя — старшая. Нередко в этом случае к ее образу прибавлялась характеристика по толщине: «сидит на трех — шести — девяти стульях». В отличие от русской Бабы-яги, Ёма не передвигается в ступе и не атрибутируется костяной ногой. В некоторых сказках присутствует «аршинный кот», которого Ёма могла одолжить герою в качестве проводника и помощника. Кот умеет летать в поднебесье и плавать под водой. Он способен проходить через огонь, спрятав героя в своей шерсти или в ухе.

В фольклоре коми-пермяков Ёму именовали вöр баба (лесная женщина), тётка вöр дядь Митрофана Митрофановича (тетка лесного дяди, то есть лешего).

Огонь. Согласно мифам коми-зырян, огонь (би) люди получили от небесного бога. Ен создал огонь в виде красивого краснощекого юноши. Но Би стал злоупотреблять полученной им свободой, он разгуливал по земле, поджигая леса. Тогда Ен превратил огонь в кремень и серу, а люди стали использовать огниво и спички для его получения. В фольклорном цикле легенд о Пере он предстает как культурный герой, добывающий для людей небесный огонь.

Представлений о духах-хозяевах огня у коми не зафиксировано. Определенная власть над огненной стихией признавалась за банником и овинником, которые в случае недовольства могли уйти из своих мест обитания, и там случался пожар. В сказках коми-зырян хозяйка огня — Ёма, у коми-пермяков — Кам.

Огню придавалась сила магической защиты и очищения, которая воспроизводилась в различных обрядах. Рудименты былого культа огня сохранялись в промысловой среде. Перед приемом пищи охотники совершали обряд кормления огня, бросая в него крошки хлеба. Запрещалось плевать в огонь, а тем более мочиться, — иначе появятся коросты. Огонь нельзя было затаптывать ногами, его полагалось заливать водой, молоком или квасом. Особую силу имел огонь, полученный с помощью трения (дзурк би). В загадках огонь сравнивали с птицей, бегущей по жердочке и роняющей красные яйца.

У коми-пермяков была история о крупном пожаре, случившемся в одном из селений. Он произошел из-за того, что два мальчика разорили птичье гнездо и отдали птенцов кошке. Через несколько дней люди увидели летящую птичку с горящей лучиной в клюве. Она садилась поочередно на соломенные крыши домов разорителей гнезда — и вспыхнул пожар.

Кам — хранитель огня в коми-пермяцких сказках. Он, как и Ёма, живет в избушке в глухом лесу. Как и ей, ему прислуживают волки. Кам враждебен людям. Он угрожает, что может проглотить человека, но отпускает тех, кто отгадает загадку (загадывание загадок в архаических культурах было ритуалом проверки на «посвященность» в тайны мироздания). Кам своим огненным дыханием поддерживает горящий в печи огонь. Тело Кама собирается из различных предметов: голова — горшок, глаза — бусинки, руки — грабли, спина — шердын (деревянное корытце), живот — сельница (широкое корыто для просеивания муки), ноги — песты. Смерть его находится в раскаленной головне в печи. Единственное, чего он боится, — это вода. В сказке «К Каму за Би» злого Кама убивает девочка, у которой он похитил брата. Она узнала у колдуньи секрет смерти хранителя огня и вытащила смертоносную головню. После этого огонь стал принадлежать всем людям.

Вероятно, в роли Кама в сказках изображен жрец, который в древности следил за поддержанием огня. В пользу этой версии может указывать тот факт, что в некоторых говорах русских сибиряков слово «кам» использовалось для обозначения шамана, о чем писал в своем словаре В. И. Даль.

Чудовищный сказочный великан Гундыр с тремя, шестью, девятью, двенадцатью или двадцатью четырьмя головами, вероятно, имеет человеческий облик (носит железную рубашку, ездит на коне, живет в доме или во дворце, занимается хозяйством), хотя иногда может представляться гигантским змеем, драконом. Он обитает в ином мире: выходит из воды, прилетает в виде черной тучи, синего тумана или черного дыма; он хозяин места (озера, моря, горы), владелец несметных богатств и волшебных предметов. Он пожирает людей, похищает чужих жен и невест, всегда был противником сказочного героя. В некоторых сюжетах глотает солнце. В прапермский период слово *gondir, предположительно, означало «медведь» и вошло в удмуртский язык — гондыр («медведь»).

Глава 2. «Культурное пространство» и его мифические обитатели

Мифологическая структура мира

Строение мира. По мифологическим представлениям финно-угорских народов, вертикаль мира трехчастна — небо, земля, подземный мир, а горизонталь двухполюсна — север и юг. Верхний мир — это жилище Ена, святых (в народно-христианских воззрениях), а нижний — Омöля (Куля), демонов, нечистой силы. Средняя по вертикали часть мира населена людьми. В сказках присутствует детальное описание небесного, подземного и подводного миров. Все они похожи на земной, человеческий мир: в каждом имеются растительность, животные и свои обитатели — «иные люди». Если в космогонических мифах светлый небесный Ен противопоставлялся Омöлю-Кулю как темному демиургу, то в сказках оппозиция «хорошее — плохое» по шкале «верх — низ» отсутствует. Не обязательно положительные герои локализуются наверху, а отрицательные — внизу. Это же отмечается и в представлениях о загробном мире. Местом посмертного обитания души человека, по одной из народных версий, является небо, по другой — подземный мир. Уже под влиянием христианской концепции данные локусы стали разделяться между праведниками и грешниками соответственно.

Небо часто воспринималось своеобразным «экраном», на котором верхние силы транслируют знаки-предупреждения. Северное сияние, зарево, световые столбы в разных ситуациях интерпретировались и как хороший, и как плохой знак. У коми распространены рассказы о том, как «открывается небо»: в темное время суток появлялся яркий свет между тучами, иногда в просвете возникали явления и образы, которые обычно связывали с Еном. В единичных мифологических рассказах «двери» открывались и в нижний мир. Явление обрыва, ямы во сне и наяву связывали со смертью.

В сказках и рассказах о снах человек попадает на другой уровень мира по стволу дерева, стеблю растения, лестнице, на спине птицы. Нередко человек в сказках остается невидим обитателям другого мира — подобно тому, как и человеку на земле невидимы мифологические существа. Это характерная для мифологии черта соприкосновения представителей разных миров, общения между живыми и мертвыми. Кроме этого, в ином мире время течет медленнее, чем на земле.

Промежуточным звеном, близким к нижнему миру, является подводное царство. В сказках, когда человек попадал под воду, он имел шанс вернуться на землю. Своеобразным рубежом с верхним миром служили верхушки деревьев, крыши построек, которые тоже доступны человеку, но находиться на них небезопасно — как в прямом, так и в сакральном смысле. В несказочной прозе в таких местах находили пропавших людей, украденных лесным хозяином или духом ветра. Человек в определенной степени представлял собой синтез частей «верха» и «низа»: он сотворен Еном из земли и оживлен его дыханием — воздухом. Помимо человека, срединное пространство населяют животные и мифологические персонажи, сферы деятельности между ними и людьми разграничены.

Деление мира по горизонтали основано на положении солнца, как и вертикальная шкала. Северная сторона, на которой солнце исчезает за горизонтом, соответствует низу и часто связана с представлениями о смерти. Южная, солнечная сторона ассоциируется с верхом и обозначается положительно. Ориентация на запад — восток (или на северо-запад — юго-восток) характерна прежде всего для похоронной обрядности, что и определяет символическое осмысление этих сторон света. Важную роль в представлениях об устройстве мира играет река, поскольку абсолютное большинство коми селений расположено по берегам рек. Река соединяет срединный и нижний миры, символизирует путь в иномир, который помещается неопределенно далеко вниз по ее течению.

Пространство поселения и его окраины

Пространство поселений в мифологическом мировосприятии коми, как и пространство дома, имеет условное разграничение по шкалам «свой — чужой», «положительный — опасный», «сакральный — нечистый». Положительным полюсом отмечены культовые постройки — храмы, часовни, сакральные места (ключи, почитаемые деревья). Церкви часто строились на естественных возвышенностях — в центре или на окраине поселения. Храмам противопоставлялись нежилые постройки, которые большую часть времени оставались пустыми, особенно если они находились рядом с водоемами или на окраине поселения. Считалось, что в них обитает нежить, опасные человеку духи. К таким постройкам относились бани, гумна с овинами. Помимо основного предназначения, эти строения использовали для контактов с персонажами иномира: в них гадали, совершали магические обряды, учились колдовству, ведуны проходили в них инициацию. Еще более негативно у коми воспринимались заброшенные дома и пустующие нежилые постройки: их непременно заселяла нечистая сила (чуды, духи леса и прочие персонажи). По народным поверьям, если для строительства избы использовалось неправильное дерево либо ее установили на «дороге лешего», то у домочадцев будут происходить постоянные несчастья. В современном фольклоре коми распространены сюжеты о демонических персонажах, обитающих в школах, клубах, других общественных зданиях, в полуразрушенных храмах: якобы там появлялись призраки, раздавались странные звуки.

Кладбища и места древних захоронений у народов коми являлись почитаемыми и в то же время считались опасными. На территории кладбищ не собирали грибы и ягоды, не рубили деревья для хозяйственных нужд. Их посещали только во время похорон и для того, чтобы почтить предков. Если случалось, что места захоронений включались в будничную жизнь, это нарушало порядок мироустройства. На старых могильниках появлялись фантомы, а в построенных на их месте домах происходили необъяснимые явления, гибли их домочадцы. На территории расселения народов коми немало мест древних кладбищ и городищ, с которыми связаны мистические легенды. Как правило, они расположены в лесу или в поле. О них узнавали по находкам старых вещей, определяли по необычным топографическим данным: ямам, валам, курганам, — обычно считая, что они принадлежали древнему населению — чуди. Северные коми-пермяки некоторые из древних могильников включили в поминальную обрядность. В этом случае их облагородили, установили религиозные атрибуты — кресты, столбы с иконами. Некоторые из чудских памятников получили славу опасных и страшных, поэтому запрещалось их посещать и пользоваться природными ресурсами, относящимися к ним.

Поля являлись промежуточным звеном между природным и освоенным человеком пространством. Они отмечены присутствием мифологического персонажа полудницы, представления о котором соединены с восприятием годового солнечного цикла весенне-летнего сезона.

Дороги, как реки, по представлениям коми, связывали реальные и мифологические пространства. На дорогах оставляли предметы, которые предназначались персонажам иного мира, или те, от которых желали избавиться. Пересечения дорог воспринимались как границы между мирами-пространствами. На них ходили «слушать» — гадать во время Святок. До первого перекрестка провожали душу умершего. На перекрестках не строили дома, опасались ночевать, останавливаться на отдых, потому что был велик шанс там повстречаться с существами потустороннего мира. С некоторыми местами на дорогах связаны поверья о необъяснимых явлениях, несчастьях, авариях, встречах с нечистой силой.

Структура дома

Жилище коми варьировалось по числу входящих в него частей (изба — сени — клеть) и планировке. Тем не менее изба, схожая с северорусской, имела единые ориентиры и повторяла собой структуру мира.

Верхняя часть дома, чердак, аналогична небу. Там хранили вещи-обереги (например, пасхальные яйца, одежду, в которой умер человек). Нередко на чердаках домов находились иконы, распятия, части иконостасов из храмов, разрушенных в советские годы. Считалось, что все эти предметы защищают постройку от стихии. В прошлом крышу венчал оберег — конек. Таким образом, верхняя часть дома устанавливала и поддерживала порядок, мир в жилище, подобно тому как Ен сверху управлял в верхнем мире и благоволил событиям на земле.

Подполье, «низ» дома, было местом обитания и проявления мифологических персонажей — покровителей хозяйства, а иногда и нечистой силы, «подселенных» злых духов. Колдуны в подполье прятали мифических созданий, с помощью которых наводили порчу (шеву, икоту). Связь с потусторонним миром формировала представления об опасности нижнего яруса дома для человека. При постройке дома в нижние венцы закладывали предметы-обереги, которые охраняли дом и живущее в нем семейство. Показательны фольклорные сюжеты о том, как вернувшиеся от водяного люди не могли войти в избу, зато они проходили в погреб и попадали на чердак. Оппозиция чердака и подполья как «верха» и «низа» мира не всегда последовательна. И там и там могли прятаться сверхъестественные существа, но в нижней части они обретались чаще.

Среднюю часть дома коми называли «между двумя землями» (кык му коласын). Это определение основано на технологических особенностях постройки: землю поднимали на чердак для утепления дома. В мифологическом восприятии пространства данный факт подтверждал завершенность микрокосма. Нахождение «между двумя землями» было типично для древнего жилища — землянки. Дом в этом значении отличался от «холодных» хозяйственных построек. Об особом статусе центральной части избы свидетельствовали народные поверья. Например, считалось, что услышать первый гром «между двумя землями» — плохой знак, а вне этого пространства — хороший.

Крюк в виде птицы, поддерживающий крышу.

Фото Т. Г. Голевой

В горизонтали дома выделялся угол с божницей, который находился у передней стены, но в некоторых локальных традициях коми — у задней, у двери. Это сакральное место обычно располагалось на солнечной стороне — на юге, юго-востоке или юго-западе. На полке с иконами хранили священные талисманы и обереги, религиозные атрибуты (молитвенники, свечи). Многие ритуальные предметы и продукты, которые оставляли у икон (четверговые хлеб и соль, веточки вербы), наделялись положительными магическими функциями. В локальных представлениях коми именно у божницы пребывала душа в течение сорока дней после смерти. Там для души оставляли воду и пищу, вешали на стене полотенце, одежду.

Особое значение имела печь (гор, пач). Являясь центром пространства дома, она разделяла его на женскую и мужскую половины. Запечье противопоставлялось красному углу, полати и лежанка на печи противополагались голбцу. В первую очередь этот центр пространства воплощал печной очаг, с которым соотносились и представления о хранителе дома — домовом. Образ печи соотносился с широким кругом мифологических представлений: как сама печь, так и предметы, связанные с ней (хлебная лопата, ухват, кочерга, метла для подметания печи), наделялись магической силой. В строительной традиции коми-пермяков оставшуюся после битья печи глину высыпали в передний угол в подполье, чтобы обеспечить благополучие в хозяйстве. На печи спасались от демонических существ, веря, что они не могут на нее забраться. Печь воспринималась как оплот дома — она согревала, кормила и защищала от темных сил, в ней лечились и мылись. Поэтому перестройка печи или ее поломка ассоциировались с негативными изменениями в жизни семьи. Сакральная роль печи раскрывалась в некоторых ритуальных актах: в печь заглядывали перед дальней дорогой и после возвращения с похорон, чтобы получить ее магическую защиту. Дымоход был своего рода каналом связи с иным миром. Утром Великого четверга кликали в трубу всех домочадцев и скот, перечисляя их поименно, — чтобы в течение года они оставались в доме, были живы, здоровы. Человека в дальний путь коми провожали при закрытой трубе, а колдуны и знахари учились магическим знаниям, практиковали их — при открытой.

Роль границ и каналов в избе также играли двери, окна и вход в подполье. За этими рубежами находилась нежилая часть усадьбы, считалось, что через них в жилище могли проникнуть представители иномира, вредоносные духи. Поэтому над дверями и окнами помещали различные обереги — веточки можжевельника, ножницы, иголки без ушка, щучьи челюсти и др. С порогом были связаны ритуальные действия, которые подчеркивали пересечение границы дома. Например, во время сватовства о порог дома ударяли ногой сваты, то же самое делал рекрут, покидающий дом на долгие годы; на пороге оставляли хлеб и соль во время поисков пропавшего скота. Через порог не передавали вещи и не здоровались — иначе можно поссориться. Существовал запрет сидеть на пороге, нарушение которого могло привести к негативным последствиям: «ребята сидуны будут», невеста убежит, чирей выскочит и т. п. В знахарской практике порог был местом избавления от болезней. Пересекая границу избы, читали молитвы, опасаясь внешней опасности, в том числе колдунов. Вход в подполье чаще всего упоминался в быличках как место появления демонических персонажей. На подоконнике и пороге оставляли пищу для поминовения людей, умерших неестественной смертью.

Глинобитная печь. Село Скородумское на Верхней Вычегде. 1907 г.

Museovirasto

Углы дома, обычно темные при слабом освещении лучиной или масляной лампой, воспринимались как места локализации домашних мифических персонажей. В углах оставляли угощение для домового, их же кропили освященной водой в день Крещения, в них тыкали каленой клюкой, чтобы избавиться от наваждений и святочных духов. Духи также могли пребывать под лавками — еще в одном темном локусе дома, к тому же близком к нижнему ярусу.

Особый статус в доме имела матица — потолочная балка. Как и печь, она была центром и разграничителем избы на две половины — переднюю и заднюю. Осевая роль потолочной балки прослеживалась во множестве ритуалов и поверий. Над матицей помещали обереги, под ней совершали гадания, лечебные ритуалы, а прикосновение к ней считалось своеобразным оберегающим действием. Колдун был не в силах наслать порчу на человека, пока в избе их разделяла матица. Нежить, проникнув в дом, не могла пройти дальше условной границы — за потолочную балку. Демонические персонажи «чужого» пространства на территорию двора и дома попадали лишь в особых случаях: если на дом была наведена порча, дом стоял на «нечистом» месте, хозяева «знались с нечистыми» или если был нарушен заведенный этикет взаимодействия с духами. От вторжения нечистой силы дом и двор охранял домовой.

Нежить, нечистая сила

Широкий ряд наименований нечистой силы у коми связан с попыткой воссоздать облик зловредных духов или их основные характеристики: мути, мутибес, мутивей (от русского слова «мутить»), омöль, куль, чукля («кривой»), сюра-бöжа («рогатый-хвостатый»), сюра-пеля («рогатый-ушастый»), кузьюрсиа («длинноволосый»), бекарö, бекрень («кривой», «задастый»), кöрт пиня («с железными зубами»), кöрт кока («с железными ногами»), мöс гыжъя («с коровьими копытами»), порсь кока («со свиными ногами»), пони чуня («с маленькими пальцами»), невидим, неяс, тыдавтöм («невидимый»), котшыс («чад», «угар», «запах дыма»), апа, apa, апань («пожирающий», «пожиратель»), мöдарса («потусторонний»), мöдъяс («иные», «другие»), чомор (дух-хозяин лесной избушки), моха (живущая в подполье и поедающая хлеб).

Как у многих народов, у коми существовали запреты на произнесение имен нечистой силы, поскольку таким образом можно ее накликать и навлечь на себя неприятности. Особенно нежелательным считалось поминать представителей иного мира на ночь, во время работы, называть кого-либо именами нечистого. Многочисленные иносказательные и обобщающие названия нежити — один из способов предохранения от злых духов. Часть названий нечистой силы подчеркивала внешнее отличие того или иного духа. Физические недостатки духов, с одной стороны, объяснялись в быличках как следствие неудачной встречи с человеком, а с другой стороны, указывали на их принадлежность к иному миру и являлись такой же отличительной чертой, как отсутствие тени или невидимость.

Большая группа наименований нечистой силы (бес, чорт, дявöл, сöтана, лешак, шут, нешуть, шутей, шутило, некошной, невидим и др.) заимствована из русского языка. Нередко заимствования наделялись новым смыслом и значением. Так, «лешим» коми-зыряне называли не только лесного духа, но и духа — носителя болезни, и привидение, и орта, иногда нечистую силу в целом. Словом «бес» обозначали любых духов, кроме духов подворья. Название нешуть на Удоре стали воспринимать как отражающее запрет на свист (шутлялöм), то есть «несвисть». Народ древних времен чудь в преданиях коми превратился в карликовых, темнокожих, покрытых шерстью, но чаще невидимых, злобных духов — чудов.

Некоторые наименования нечистой силы связаны с детскими запугами, направленными на воспитание детей и предостережения от нежелательных поступков. Многим из них придавался устрашающий облик; например, дзидзи — дух, крадущий и подменяющий детей. Он обладал антропоморфным обликом, хотя значительно отличался от обычных людей: был высокого роста, но плоский, как доска, рот и глаза у него были большие и очень узкие, остальные черты лица не различались. В другом описании глаза его расположены на ребре.

Именами звукоизобразительного характера обычно обозначали мелкую нежить, обитавшую рядом с людьми. Например, у ижемских коми такими считались чива-чаваяс — мелкие бесы, способные поселяться в любом углу, даже в углах могилы; их выгоняли, окуривая можжевельником или ладаном. Нередко обобщающие названия нечистой силы указывали на их многочисленность: бес йылэм («бесовское потомство»), беспиян («дети беса»), лешак чукар («куча лешаков») и т. п.

Домашние духи

Домовой. Представления коми о домовом духе — олыся, олысь («обитатель», «жилец») соответствовали русским верованиям о духе-хозяине дома и дворовых построек. Его основной функцией было обеспечение благополучия всех обитателей дома и домашнего скота. Помимо термина олыся для обозначения духа — домашнего хозяина, у коми существовало большое число других имен, наиболее распространенное из которых суседко. Причем в одних случаях он являлся духом-хозяином всего жилищно-хозяйственного комплекса, в других — только помещений для скота. Иногда считали, что суседко-женщина следит за хозяйством в избе, а суседко-мужчина ухаживает за скотиной во дворе. Некоторые верили, что число домашних духов соответствует числу домочадцев. В формулах призыва домового кликали: батюшка, дедко, дедушко, братанушко, хозяин, кабанушко.

Четкого представления о внешнем облике домового духа у коми не существовало, обычно он был невидим, но мог появиться в образе маленького старика или женщины, в виде серой кошки, собаки, мохнатого комочка. Иногда он бывал похож на знакомых людей или умерших родственников. У него могли быть рога, длинные ногти, овечьи ноги, очень часто его представляли волосатым-лохматым. Коми-пермяки характерной чертой домового считали повторяющиеся движения. Он бегал туда-сюда, высовывал лапу, катался на лошадках по кругу, трясся и переваливался из стороны в сторону. Было принято на ночь перекрещивать веретено и прялку, чтобы суседко не садился прясть. Когда забывали это сделать, то слышали ночью жужжание веретена, а утром обнаруживали некрасивые толстые нитки, испорченную пряжу.

Миниатюрное скульптурное изображение человека. ХIХ в. В традиционной культуре коми-зырян использовалось как изображение духа-хранителя дома или охотничьей избушки.

Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

У коми-зырян существовало поверье, что если у вдовы с маленькими детьми не было коровы, то домовой дух-хозяин доставлял корову в хлев, и молоко для детей было обеспечено. Но увидеть ее могла только сама хозяйка, для других она оставалась невидимой. По другому поверью, если скотина голодала из-за недостатка корма, то олыся посылал ей вязанку сена, которая сама катилась по улице и оказывалась в хлеве, хотя его двери были закрыты. Если домашний дух был чем-то обижен, то он ночью «давил» спящих людей (им снились кошмары, в груди после сна была тяжесть, все валилось из рук) или же заплетал им во сне волосы и лизал лоб. Домовой мог наказать за неправильное поведение или пошутить, пряча вещи. Нередко его появление воспринималось как предсказание скорых перемен: к замужеству, смерти, прибавлению в семье и хозяйстве, к болезни, пожару, переезду. Косы, которые иногда находили в волосах женщин, бородах мужчин, гривах лошадей, по одним убеждениям, считались знаком привязанности домового, по другим — выражением его нелюбви. Их остерегались стричь, полагая, что это может обидеть домашнего духа и привести к беде. О появлении на губах простудных симптомов коми-пермяки говорили, что они происходят от поцелуев суседко.

Нелюбимым лошадям олыся-суседко путал гривы и гонял их по конюшне, овцам и коровам переплетал травой ноги. Начавшего проказить домового духа полагалось умилостивить угощением. У коми-пермяков считалось, что он любит топленое молоко и квашеную капусту. Угощение ставили у кошачьего лаза в подполье и приглашали суседко его отведать. Существовали также специальные заговоры, в которых домового духа просили вести себя спокойно, беречь хозяйское добро и прогонять мышей, чтобы они не портили продукты. Такой заговор читали там, где хранились съестные припасы — в сенях, амбаре, подполье, а после прочтения в щели на полу прятали нож или серп, чтобы закрепить силу магических слов. Вербное воскресенье у коми-пермяков считалось также праздником духов-хозяев дома. В этот день им в хозяйственный двор выносили рыбный пирог, домового-дворового духа приглашали на угощение и просили его беречь, холить и любить скотину. Ради праздника суседко лошадям подстригали хвосты, а коровам украшали рога — привязывали на них красные и синие тряпочки, ленточки.

В мифологических рассказах коми-пермяков присутствовали сюжеты высматривания, выслушивания и поимки домового, характерные также для русских поверий. При ночном выслушивании суседко подсказывал, какую именно масть он предпочитает. Если хотели изловить духа-проказника, смазывали спину лошади дегтем, чтобы утром он не смог с нее слезть. Поймав домового, с ним можно было договориться, чтобы он не трогал животное.

Местами обитания и атрибутами домашнего духа были огонь, печь, голбец[2], печная утварь и хлеб (нянь). Выпечку хлеба сопровождали ритуалы, в которых предполагалось участие домового (или умерших предков). Приглашая духа-хозяина в новый дом, обязательно брали заведенную квашню, а на новом месте первым делом разводили огонь в очаге и пекли хлеб. Домочадцы порой слышали, как домовой просеивал муку, считал испеченные караваи. Хлеб не случайно упоминался в рассказах о домашнем духе. Как и мифический хозяин дома, хлеб символизировал благополучие, достаток, обережную магию очага и предков (злаки произрастают из земли, в которой они упокоены).

При переселении в новый дом обязательно полагалось приглашать духа-хозяина старого дома. У удорских коми-зырян после приглашения ставили на пол коробку, наполненную пухом, и звали в нее олыся, после чего несли коробку в новую избу. У коми-пермяков и южных коми-зырян домового духа перетаскивали на печном помеле или приглашали залезть в старые лапти. В новом доме сразу же открывали подполье, чтобы он из лаптей переселился в свое новое место обитания. Или же, подготовившись к переезду, хозяин открывал дверь в голбец и приглашал с собой домового духа, а прибыв в новый дом, открывал дверь в голбец и просил его пройти туда.

Представления о духе-хозяине дома ассоциировались с культом предков — на это четко указывают предания коми-зырян о практиковавшихся прежде похоронах покойников в голбце. Аналогичная практика существовала у русских на Русском Севере. Реликты данной традиции отобразились в сказочно-мифологическом сюжете коми-пермяков о том, как дети похоронили своих замерзших родителей в голбце.

В прошлом у детей была популярна игра с вызыванием домового из голбца, которого могли именовать по-разному: Гöбö чайка, Суседушка, Припятой, Чилеюшка, Бубыля, Тара кичи, Пипитойин. Вызывали домашнего духа днем, когда в доме не было никого из взрослых. Участниками игры, как правило, были дети в возрасте от пяти до десяти лет. В их представлениях домовой наделялся устрашающими чертами, которые могли детализироваться во время его ожидания, что еще более нагнетало возникающее чувство страха. Психологический механизм преодоления и освоения страшного, неизвестного через игру лежал в основе многих форм детского фольклора. Таким способом дети овладевали традиционными представлениями о «том» и «этом» мирах и существующими правилами поведения в них. Эти правила (в данной ситуации пока еще игровые) гарантировали человеку не только безопасность, но и определенную магическую помощь, покровительство со стороны духов, божеств, сил природы и предков. Во время игры в избе занавешивали окна, у входа в голбец втыкали нож, клали ножницы, ставили угощение — кусочек хлеба с солью или хлеб, намазанный сметаной. Дети приглашали домового выйти наружу угоститься, поиграть с ними и попугать их, а сами для безопасности забирались на лавки, ведь домовой мог выйти с косой и отрубить им ноги. Когда нож падал или ножницы начинали лязгать, считалось, что домовой пришел. Если потом он долго не уходил, то его прогоняли кочергой. Подобные игры с вызыванием домового были известны коми-зырянам и пермякам. Дети постарше, когда нянчились с младшими, ставили в подполье хлеб-соль и вызывали домового: «Суседко, суседко, хлеб-соль, хлеб-соль!» И начинали комментировать, пугая младших: «Вот он вышел, съел угощение!» Существовало поверье, что домовой мог появиться в виде куриного яйца и покатиться по полу. Если в это яйцо бросить поленом, то из него посыплется много золота и серебра.

Кикимора. Наряду с верой в доброжелательных духов-хранителей дома, у коми существовали и представления о кикиморе (кикимера, титмера, титимора, шушымер) — зловредной обитательнице, которая досаждала людям и мучила скотину. В избу кикимора могла прийти сама, но чаще ее подселяли злые колдуны. Оставаясь обычно невидимой для человека, кикимора могла появиться в образе волосатого существа, налететь в виде поднимающегося ветра. Ее воплощением была смазанная кровью деревянная или тряпичная куколка, которую недоброжелатели подкладывали в постройку. Кикимору могли «подселить» обиженные плотники — для этого они накапывали на щепку несколько капель крови из мизинца на левой руке и прятали ее в срубе. Чтобы избежать подобного наказания, новоселы тщательно собирали все оставшиеся от постройки дома щепки и сжигали их.

В ночное время кикимора проявляла себя очень бурно. Она разбрасывала вещи, завывала, плакала, разговаривала, пугая семью. Некоторые слышали, как после полуночи она спускалась с чердака, заходила в избу и стояла рядом с людьми, громко дышала. Считали, что зловредный дух съедает хлеб и выдаивает молоко у коров, нанося урон хозяйству. Чтобы избавиться от напасти, люди обращались к знахарям-колдунам. Если даже это не помогало, а ночные шум и грохот были невыносимы, приходилось покинуть дом. Иногда кикимора поселялась в заброшенных старых домах, изгнать ее оттуда было чрезвычайно трудно.

Духи нежилых построек

Дух-хозяин бани считался наиболее грозным из всех мифических обитателей дворовых построек. Коми его называли пывсян айка («банный старик», «хозяин»), пывсян олысь («банный жилец»), гуранька («женщина очага»), вежа гурань («священная женщина очага»). В некоторых наименованиях банного духа — баня чуд, пывсян чуд («банный чуд»), калян, кульпиян, шулекун — подчеркивалась его природа нечистой силы.

Сама баня, воплощающая собой близость стихий огня и воды, порождала множество запретов и предписаний, за соблюдением которых следил банный дух. С его кознями связывали угар, а иногда и смерть после помывки в плохо проветренной «черной» бане. Отношения с банным духом были строго регламентированы. Впрочем, регламент этот был достаточно прост: входя в баню, следовало попросить у него разрешения помыться, а после «третьего пара» (в некоторых местах после второго) мыться в бане было нельзя. Нарушивших первое правило банник просто изгонял из бани, не давая им мыться. За нарушение второго могла последовать смерть. Перед помывкой, чтобы умилостивить банника, ему ставили угощение — воду и печеный лук, а помывшись, обязательно оставляли немного воды в чане, веник и мыло. Опасным для жизни считалось посещение бани ночью — в это время там мылись банные духи. Коми-пермяки верили, что ночью в баню заходит и леший. Схваченного банными духами человека мог спасти вовремя подоспевший на помощь дух-хозяин овина, который враждовал с пывсян айка. Тем не менее банника не считали абсолютно злым персонажем, он был жесток лишь в отношении нарушителей норм общения между людьми и духами. Исключение представляли маленькие дети, которых до появления зубов, то есть до того, как они переходили в разряд «людей», нельзя было ни на минуту одних оставлять в бане или даже за порогом предбанника. Безнадзорных младенцев банный дух похищал, оставляя вместо них подмену (вежöм).

В быличках типичен мотив ночных посиделок «банных девушек» с длинными распущенными волосами, которые плясали и пели как обычные люди. Среди них могли быть проклятые и подменные дети, которые выросли и пытались найти себе жениха, чтобы выбраться из банного царства.

В культуре коми баня была самым сакрализованным объектом крестьянской усадьбы. Входя в баню, снимали нательные крестики, пояса и прочие обереги, то есть человек становился беззащитным перед потусторонними силами. Женщины в бане рожали, здесь же занимались лечением людей знахари-костоправы и специальные «банные знахари» (пывсьöдчысь). При лечении широко применяли различные средства и методы — как ингаляции, компрессы, массаж, растирания, ванны из трав, так и всевозможные магические действия. В бане снимали порчу, очищались от пеж, делали привороты, гадали. Обязательно посещали баню накануне и после свадьбы, перед началом важных хозяйственных дел (сева, выхода на охоту) и отправлением в дорогу.

Даже в тех местах, где банный дух был мужского пола (пывсян айка), к нему обращались «матушка». Это отражено в фольклорных формулах обращения к бане как к живому существу, с просьбой о разрешении помыться-попариться. «Банюшка солнцеликая, пусти нас попариться, в бане живущий, пусти нас попариться», — говорили коми-зыряне. Коми-пермяки просили: «Батюшка-матушка, с уголечка парушка, Соломея бабушка! Идут (имярек), да дети мои. Чтобы дети не угорели, горячим веником парь, чистой водой полоская». Уходя из бани, ее благодарили: «Батюшка-матушка, Соломея бабушка, спасибо за парушку, спасибо за жарушку, со Христом оставайся».

Соломея — библейский персонаж, в народном представлении связывался с исцелением и обновлением тела. Вероятно, он был воспринят вместе с русскоязычной заговорной традицией. В этикетных банных обращениях Соломея представала как образное воплощение постройки или как ее хозяйка. К ней также обращались в приговорах во время умывания детей. Одухотворенный образ постройки и ее бабушки-целительницы известен только в рамках заклинательных и этикетных актов, дополнительные сведения и развернутые мифические тексты о них отсутствуют.

Духа-хозяина бани чаще представляли в мужском облике — маленьким старичком в красной шапке, живущим в банном очаге; хозяйку — в виде пожилой женщины небольшого роста в красной шапочке. Банных духов распознавали по особым чертам, присущим представителям потустороннего мира: это копыта, когти, волчьи глаза. У коми-пермяков банные чуды могли появляться группой маленьких детей. Баннику были присущи и зооморфные ипостаси. Он мог показаться кошкой, собакой, свиньей, козой, ежом; был способен принимать устрашающие формы — растущей копны, огненной пасти, вихря с туманом. У ижемских коми-зырян гуранька появлялась в образе женщины в сарафане, при ней мог быть ребенок, в пищу которому она обещала припозднившегося посетителя. Если ей что-либо не нравилось, она могла ошпарить кипятком, содрать с человека кожу, сжечь баню и перейти в баню другого хозяина.

С баней были связаны многие колдовские действа, там можно было научиться самому колдовству. Коми-пермяки верили, что для обретения магических знаний и навыков колдуны должны пройти через огненную пасть огромной лягушки или пасть собаки. Это испытание являлось своеобразной инициацией, посвящением в магическую практику. С одной стороны, огненная пасть указывала на символический образ очага постройки. С другой — животные и огонь могли быть ипостасями банника, то есть в обряде обучения участвовал дух постройки.

У коми-зырян существовало поверье: чтобы хорошо научиться играть на гармонике, вечером на Святках следовало прийти в баню, захватив с собой музыкальный инструмент, невыделанную коровью шкуру, нож, иголку без ушка и петуха (шкура, нож, замкнутый круг, иголка — традиционные обереги от нечистой силы, как и петух). Там, разостлав на полу шкуру, смельчаку следовало сесть на нее, очертить ножом вокруг себя замкнутый круг, воткнуть в свою одежду иголку без ушка и вызвать банного духа. Появившийся банник сначала ломал гармонику, потом собирал ее заново и начинал играть всевозможные мелодии. Этот ночной «концерт» продолжался до пения петухов, после чего дух падал оземь и исчезал, а смельчак усваивал все услышанные мелодии.

Для чего банник ломал гармонику? Это способ отправить ее в иной мир. Считалось, что сломанные предметы, как и умершие люди, попадали в потусторонний мир и там обретали свою целостность. Вещи, которыми снабжали покойника, намеренно разламывали — «убивали», чтобы они вместе с умершим оказались на том свете. Такой обычай зафиксирован многочисленными археологическими данными у разных народов, он связан с древнейшими анимистическими представлениями о том, что у каждого предмета есть «душа». Соответственно, музыка, которую играл банный дух, звучала из другого мира. Такое считалось возможным во время Святок — в период, когда смыкались границы «того» и «этого» света.

Овинник. Своего духа имели хозяйственные постройки — овин и гумно, которые нередко стояли под одной крышей. Хозяином овина был рынышник, рыныш айка («овина старик») — у коми-зырян и öвинчуд, öвин козяйка — у коми-пермяков. Как и многие, этот персонаж не имел устоявшегося облика. Его представляли в виде крутящейся копны или огненной пасти, высокого старика с цепом на плече, сторожащим овин; он мог принять вид знакомого человека. Основной его функцией была охрана овина и находящегося в нем зерна от пожара. Считалось, что овинник не любит лишнего жара, поэтому хлеб полагалось просушивать лишь один раз в день. Из-за сильного жара овинник мог покинуть свое жилище, и тогда оставшийся без присмотра хлеб погибал в огне. Перед тем как затопить овин, следовало предупредить об этом его духа-хозяина: «Сторонись, рыныш айка, я буду топить печь». Уходя из овина, просили: «Рыныш айка, береги мой хлеб». Чтобы задобрить овинника, ему оставляли угощение — печеную картошку. У коми-пермяков полагалось освящать новый овин специальной ритуальной трапезой. После того как в овин в первый раз был сложен хлеб, хозяин дома приносил в подовинную яму жареного петуха, брагу или пиво и приглашал соседей. Все пришедшие рассаживались вокруг дров, приготовленных для сушки хлеба, и вкушали принесенные яства. У удмуртов сохранилась, очевидно, более древняя форма подобного обряда: во время жертвоприношения молились овин-мурту (овинному человеку).

У коми существовали запреты посещать овин во внеурочное время, нарушившего их человека овинник мог погубить. Так, в одном рассказе во время Святок овинные чуды разорвали парня и подвесили его тело к крыше гумна.

Чаще всего рынышник давал о себе знать в сезон просушки и обмолота зерна, а также в период зимних Святок, особенно во время гаданий, когда в овин ходили послушать звуки, предвещающие свадьбу, похороны или рождение. Можно было услышать и голос самого овинника — его реплики, как он считал жерди над овинным очагом. На Святках было принято гадать о будущем урожае у овинных дверей. Один, три, пять или семь человек (а больше было нельзя) садились в круг, очерченный ножом под дверью в овин, накрывались скатертью и слушали. Если слышался стук, то ожидали хороший урожай хлеба, если хруст — мало хлеба, а если плач — будет голод. Считалось, что рыныш айка враждовал с банником и мог заступиться за человека, которого обижал пывсян айка.

Полевой дух

Духом-хозяйкой ржаного цветущего поля была полудница. Наряду с русским наименованием коми также ее называли пöлöзнича, полудь, полудь айка, вуншöрика, луншöрика (вуншöр, луншöр — «полдень»), сю баба («ржаная баба»), бируллю баб («васильковая бабушка»), полокала («пугало»), ыб чуд («полевой чуд»). Чаще всего ее представляли в виде молодой женщины в одежде и платке зеленого цвета, в соломенных лаптях, с глазами голубыми, как васильки. В локальных верованиях коми-пермяков полевой дух обороника (луншöрика-обороника) представлялся женщиной с развесистыми рогами на голове. Она жила в поле, ночью спала во ржи, и помимо охраны посевов, занималась розыском деревянных борон, оставленных нерадивыми хозяевами в поле. Найдя борону, обороника надевала ее на рога и, осторожно ступая, чтобы не повредить рожь, выносила ее на межу. Если обороника показывалась человеку, это считалось благоприятным знаком, сулящим хороший урожай.

В пору цветения ржи действовал ряд запретов, направленных на сохранение будущего урожая. Полагали, что всходам вредит шум, поэтому воспрещалось свистеть и играть на музыкальных инструментах. Табуировалась стирка белья и полоскание его в реке. Считалось, что при нарушении этого запрета полудница заболевала, а семью провинившейся женщины ожидал неурожай. Или, напротив, полевая хозяйка жестоко наказывала человека, нарушившего табу. В одной из коми-зырянских быличек говорится о женщине, которая во время цветения ржи пошла на реку полоскать белье. Находившаяся в реке полудница обвинила женщину в загрязнении воды и набросилась на нее. Женщина сумела добежать до дома, постелила на стол скатерть, положила на нее хлеб и стала его резать — благодаря этому спаслась от наказания. Скатерть, хлеб, хлебный нож считались у коми оберегами от нечистой силы.

К концу ХIХ века вера в полевую хозяйку была практически утрачена. В то же время в прошлом вера в ее могущественную силу была так велика, что до Ильина дня (начала уборки злаковых) никто не смел даже дотронуться до растущей ржи, опасаясь ее страшного наказания. Некоторые люди считали, что, обидевшись на маловерие в ее существование, хозяйка поля куда-то ушла, в результате чего резко ухудшилась урожайность.

Коми-зыряне верили, что существует магическая плодородящая сила — му шуд («счастье земли»), которая локализована на каком-нибудь конкретном поле, пашне. Обладающее му шуд поле было исключительно плодородным, не подвергалось нашествию вредителей, а количество урожая на нем не зависело от погоды. Му шуд никак не персонифицирован. По поверьям, для увеличения урожайности другого, менее плодородного поля достаточно было взять частицу земли со «счастливого» поля, отнести ее на свое, и, приглашая му шуд, его можно переместить. Так же, вместе с землей, взятой из голбца родительского дома, переносили шуд («счастье») в новый дом. Кражу чужого му шуд приравнивали к наиболее тяжким грехам: за нее после смерти душа была обречена вечно скитаться.

Глава 3. Лесное царство

Человек и природа

Согласно мифологическим представлениям народов коми, еще в мифическое время Ен разделил богатства лесов между людьми и лесными духами, а богатства рек и озер — между водяными духами и людьми. Причем получать свою долю этих богатств люди могли только по согласованию с духами-хозяевами леса, воды. Но эта согласованность определяла лишь общие, весьма зыбкие, границы мифического и реального. Даже освоенная человеком среда обитания не принадлежала ему полностью. Дневное пространство ен югыдöн («при небесном, божьем свете») ночью становилось доступным для обитателей потустороннего мира. С наступлением вечера из леса спускались сумеречные духи. У коми-зырян на Верхней Вычегде их называли сюра рöманъяс — «рогатые романы» (от рöмыд — «сумерки»). В других традициях сумеречных персонажей соотносили с духами сна и усыпляющими детей видениями — рамань, рам баб (от раммыны — «присмиреть», «утихнуть»). Образы сна в фольклоре коми весьма различны, но так или иначе они связаны с лесом. У коми-пермяков о состоянии сонливости говорили: «Сова/филин клюет» (сюзь кокалö), «Смирная птица ловит» (рам кай кутö), «Смирная лиса давит» (рам руч личкö). В колыбельных коми-зырян пели о «птице сна» (унма варыш — «ястреб сна»). Ночью активизировались все духи, среди которых особенно опасными были «полуношницы» (войшорся, войшöрвойся, ойшорика), появляющиеся в полночь.

Такая же взаимосвязь человеческого и демонического миров была характерна и для традиционных представлений об окружающем мире. Не только лес, но и деревенское пространство представлялось пронизанным тропами нежити (леше туй, лешак туй, бубыля туй, буба туй). Эти тропы можно было обнаружить рано утром по сбитой росе или по особым приметам. Если случайно на такую тропу попадал угол какого-либо строения, то в нем заводилась нечистая сила. Любые ранее освоенные людьми участки окружающего пространства, но позже заброшенные — пашни, дома, хозяйственные постройки, дороги — возвращались нежити и становились страшными, нечистыми местами (шуштöм).

В промысловой традиции все эти представления были многократно усилены или даже зеркально противопоставлены, поскольку лес для охотника был не столько средой обитания представителей «чужого» потустороннего мира, сколько пространством, где человек регулярно соприкасался с ним, каждый раз осваивая и обживая свои угодья, обретая новый иррациональный, мистический опыт. Даже в настоящее время, несмотря на сельскохозяйственную основу деревенской жизни коми, охота во многом определяла доминанты этнического самосознания. Именно с ней в первую очередь связывалось и связывается концептуальное для традиционной культуры коми понятие о «мужском пути» — представление о предназначении и жизненном пути мужчины.

Анимистическое отношение к окружающему миру — Лесу-Воде (Вöр-Ва), в какой-то мере сохраняющееся до настоящего времени, определяло и место, и поведение человека в нем. В космогонических мифах коми присутствовали мотивы появления первочеловека из дерева или рождения его Пармой — тайгой, ставшей ему первым домом. По поверьям коми-зырян, у каждого человека в лесу было «свое собственное дерево» (ас пу), отыскать которое чрезвычайно трудно, разве что наткнувшись на него случайно. После первого же удара топором оно начинало кровоточить и разговаривать человеческим голосом. Сделанные из такого дерева предметы обладали волшебными свойствами. Например, на столе из ас пу различные яства и напитки появлялись сами собой. Легендарный герой-охотник Йиркап сделал из ас пу волшебные лыжи-самоходы.

Также у каждого был «свой собственный цветок» (ас чвет), обладавший магическими свойствами. Показывался этот цветок только раз в жизни, и человек, сумевший его обрести, мог обезопасить себя от всех болезней, несчастий. Распознать ас чвет тоже было трудно: он не имел конкретного вида, времени и места цветения. Сохранились лишь неясные представления о том, что стоит надломить стебель, как вместо сока потечет кровь.

Взаимосвязь жизни леса и человека отразилась в современных эсхатологических представлениях: «Раньше рубили только старые, наиболее пригодные для строительства деревья, и люди умирали только в старости. Потом перед войной, во время лесоповала, стали валить все подряд — сколько в войну погибло и старых, и молодых! А теперь старого леса нет, рубят уже совсем молодой, несозревший лес — вот и умирать стала больше молодежь».

Представления коми о Лесе (Вöр) как о божественной сущности, способной и защитить, и наказать человека, отражались в общепринятых правилах и предписаниях. При входе в лес просили у него разрешения и защиты, при выходе благодарили и оставляли какое-нибудь угощение — горсть собранных ягод, конфетку. В случае пропажи скота в лесу коми-зыряне могли обратиться, принося откупные дары, как к лесному духу-хозяину (вöрса), так и непосредственно к «матушке Лесу-Воде» (Вöр-Ва), или с молитвами к Богородице, обещая отдать «жертву» (например, теленка от пропавшей коровы) в церковную казну.

Согласно этнографическим материалам, отголоски анимистического отношения к природе у коми сохранились до настоящего времени: «Если идешь в лес, надо попросить разрешения Леса-Воды, попросить матушку Лес-Воду, чтобы тебя приняла в лесу». Подобные обращения часто сближались с молитвенными формами: «Господи Лес, пусти меня по лесу прогуляться, ягод набрать, дай мне волю. Лес, пусти меня, храни, чтобы не заблудился. Без молитвы можно и с медведем повстречаться, а так лес не допустит, охраняет тебя».

Лесной дух-хозяин

Наименование лесного духа-хозяина — вöрса, вöрись — табуировано, его произнесение считалось равнозначным призванию, поэтому о нем говорили иносказательно. У коми существовал целый ряд описательных терминов, в которых отмечались среда обитания лесного духа и то, что он в лесу является старшим: лесной старик (вöр айка), лесной дядя (вöр дядь, вöрись дядько), лесной дед (вöр пöль). Некоторые наименования подчеркивали какие-либо особенности внешнего облика лесного духа-хозяина: большой (ыджыт), рогатый-ушастый (сюра-пеля), мохнатоухий (гöнапель), круглые глаза (кольча син), долговязый (кузь), долговязый Иван (кузь Иван). Коми-пермяки лесных духов-хозяев иногда называли по имени-отчеству. Так, отдельные духи лесных урочищ именовались Гарнуз Иванович, Музгарт Иванович, его сын Руслан Музгартович, Вихор Вихоревич, Тыртыга Чурнаш, самым главным среди них был Митрофан Митрофанович. В приговорах-заклинаниях коми-пермяков встречалось обращение «лесные боги» (вöрись еннэз). Возможно, общим архаичным наименованием лесного духа было вöркуль (как и водяного — вакуль).

Мир лесных духов имел много общих черт с человеческим социумом. Духи жили в своих избах (иногда в треугольных домах) в глухих лесных чащах и вели там обычное крестьянское хозяйство, играли свадьбы, рожали детей, гуляли на праздниках, проводили суды над провинившимися, воевали в войнах, выращивали хлеб, занимались торговлей, имели свои дороги.

Представления о внешнем виде лесного владыки и его ипостасях были разнообразны. Он мог быть подобен человеку, отличаясь от людей гигантским ростом (с сосну) или отсутствием одежды. Его представляли бородатым и волосатым, с плоской головой, длинными руками с когтями, с вывернутыми пятками, кривыми ногами, без бровей и ресниц или, напротив, с очень густыми бровями. Считали, что у лешего прозрачные кости, блестящие зубы, сухие уши. Его облик дополняли инфернальные и зооморфные черты, характерные для нечистой силы: наличие рогов и копыт, шерсть на теле, горящие в темноте глаза, отсутствие тени. Лесной дух мог иметь и ничем не примечательный облик: рослый человек в черном суконном кафтане; молодец в синем или белом шабуре, запахнутом наоборот — левой полой наверх.

В рассказах коми-пермяков вöрись внешне был похож на человека и одет как обычный крестьянин, но его одежда выделялась дороговизной. Он появлялся в плаще или шинели с блестящими пуговицами, в лаковых сапогах, что указывало на его высокий статус в иерархии мифологических персонажей. О вöрись нередко говорили как об одном персонаже — некой единой лесной мифической силе: он жаловался, что ему некогда отдохнуть и справиться со своим хозяйством, потому что круглые сутки приходится бегать в разные стороны, так как всюду его зовут, произнося «лешак» как бранное слово. И в то же время, согласно другим фольклорным текстам, в каждом лесу был свой вöрись, среди них были старшие и младшие, начальники и подчиненные. Обыкновенно лесного духа описывали мужчиной, но в локальных традициях известны рассказы о лесной женщине (вöрись инька).

Живым воплощением лесного духа или его ипостасью у коми считался медведь. Подобное, более или менее полное слияние образа духа-хозяина леса с медведем отмечено у многих сибирских народов. Иногда вöрса летал над деревьями в лесу, появляясь и исчезая, как птица с шумным полетом. Его голосу приписывали крик филина в лесу. Для него вообще характерна смена облика. Леший мог показаться в виде знакомого человека, дерева, коряги, зайца, собаки, медведя, вороны. Иногда считали, что он может обернуться любым зверем, но глаза у него всегда человеческие. Чаще всего владыка леса оставался невидимым или появлялся в виде смерча.

В некоторых локальных традициях коми-пермяков рассказывали, что вöрись передвигался на лошади. В отдельных описаниях всадник, подобно воину, был одет в шинель и островерхий шлем. Этот мотив мог сформироваться под воздействием поздних иллюстраций, а мог быть отголоском архаичного образа божества. Например, у манси в виде небесного всадника изображали Мир-сусне-хума («за миром наблюдающий человек», «посредник на путях живых и мертвых») — сына верховного бога, а лесные духи менквы имели остроконечные головы.

Коми верили, что лесной дух-хозяин имеет отличный слух. Где бы человек ни произнес его имя, он непременно услышит. Одним из его образных обозначений у коми-пермяков было «тот, кто слышит тихие звуки» (гусьöн кылiсьыс). Звук человеческого голоса в лесу считался своеобразным знаком присутствия людей для лешего и одновременно оберегом от встречи с ним. Бытовали рассказы о том, что молчаливые ягодники и грибники случайно сталкивались с лесным дедушкой, и тот говорил им, чтобы люди в лесу хотя бы бубнили что-нибудь себе под нос. В обходе лесных угодий вöрса обычно сопровождала его собака, которая считалась очень добычливой. От обычной она отличалась тем, что от ее лая не было эха. Если охотник, встретив собаку лесного хозяина, сумел скормить ей кусок хлеба, она становилась его собственностью.

Жертвенный богатырский шлем манси с изображением Мир-сусне-хума. Березовский район. Ок. 1930 г.

Институт археологии и этнографии СО РАН

В мифологических представлениях коми о вöрса (вöрись) доминировал образ строгого, но справедливого хозяина леса. Он следил за соблюдением правил поведения в лесу, предупреждал о допущенных нарушениях. За серьезные проступки он мог полностью лишить удачи в охоте, и напротив, за оказанную помощь — наградить богатым промыслом. У коми охотников популярны рассказы о благодарности лешего за проявленное ему гостеприимство. Однажды в лесную избушку охотника зашел мужик в лаковых сапогах и попросил напоить его чаем. Хозяин избушки вскипятил чайник, угостил гостя. Попив чаю, тот спросил, как идет охота, и получил ответ, что в лесу совершенно не стало белки. Тогда мужик пригласил хозяина выйти из дома. Когда они вышли, то охотник увидел, что вокруг его избушки разлеглись всякие звери, а на деревьях полно белок. Он застрелил девять белок, после чего леший взмахнул плеткой и погнал зверей дальше. У коми-пермяков известна история о том, как один человек сломал сани в дороге. Он еле доехал до лесной избушки, а войдя, растопил в ней печь. Оказалось, в избушке за печкой прятались жена лешего с ребенком. За то, что путник согрел их разожженным огнем, лесной дух принес ему целые сани.

При хорошем отношении к охотнику лесной хозяин мог помогать ему в промысле: сбрасывал снег с деревьев, чтобы он не упал на охотника; сопровождая его, добивал дичь в силках, чтобы она не мучилась, и вел туда охотника. У лесного хозяина просили вернуть потерянную добычу, которую никак не могли найти сами. Если леший все же не отдавал добычу, тогда, с благословением, его просили ее забрать: «Возьми Христа ради!» — и после этого находили пропажу. По поверьям коми-пермяков, некоторые охотники, пастухи и колдуны водили дружбу с вöрись. Такие промысловики имели удачу в добыче зверя и птицы, пастухи не утруждали себя постоянным присмотром за стадом, лежали днем на печи и только вечером собирали скот с пастьбы, а ведуны получали особые знания и способности. Иногда требования лесного хозяина за услуги были чрезмерными: он мог забрать себе родственника человека, приходил в дом и съедал за раз по несколько караваев хлеба. В случае недовольства оплатой он наказывал своего протеже — поднимал его в воздух и опрокидывал на землю несколько раз.

Кроме хозяина леса, существовали духи-хозяева отдельных мест и духи-хозяева различных видов лесных зверей: хозяева лисиц, медведей, белок и прочих. Время от времени они переселялись из одной местности в другую, и на весь срок их отсутствия исчезали звери определенного вида. Популярным в цикле фольклорных текстов о вöрса был сюжет борьбы лесного духа с водяным (васа), в которой охотник оказывал лешему помощь.

Гнев со стороны лесных духов-хозяев вызывали неуважение к своим товарищам, несоблюдение чистоты в местах обитания зверей и птиц, оскорбление добычи. Охотники верили, что, если кто-либо возьмет из сложенных в хранилище чужих белок, рябчиков или иную дичь, сам в течение года не убьет ни штуки. Такое же наказание ожидало промысловика, утаившего часть добычи при артельной охоте. Таким образом, несмотря на явную мифологическую подоплеку, по своей сути представления о лесных духах-хозяевах у коми можно назвать рациональными. Для промысловиков они были пусть мнимым, но гарантом соблюдения в лесу всех норм и правил, предусмотренных промысловой моралью, что особенно важно для сохранения бесконфликтного микроклимата в охотничьих артелях. Вера в духов-хозяев обеспечивала также бережное отношение к природе.

В то же время существовали представления и о неспровоцированных негативных в отношении людей проделках вöрса. В частности, ими объяснялось блуждание по лесу. Потерявшиеся по вине леших иногда попадали в совершенно непредсказуемые места: в отдаленные поселения, на другую сторону леса, за реку, которую даже не проходили. Для таких случаев были предусмотрены особые магические приемы. Заплутавшие люди выворачивали наизнанку одежду, переобувались с левой ноги на правую, произносили слова молитвы, перешагивали через пояс, проходили через разрубленное вдоль ствола деревце. Благодаря таким ритуальным действиям границы между мирами людей и мифических персонажей рассеивались, невидимое становилось видимым, и человек находил дорогу. Коми-пермяки верили: если на ровной дороге с места не могут тронуться сани или машина, значит, это лесной дядька сел на транспорт или приморозил полозья и не дает им ехать. Чтобы сдвинуть сани или машину с места, также использовали пояс и читали молитву.

Более серьезным проступком было приписываемое лесному духу похищение людей. К нему попадали «проклятые» (посланные к лешему) дети, которые вырастали в лесу и становились лесными духами. Коми-пермяки верили, что вöрись, превращаясь в вихрь, крал женщин и девушек. По поверьям коми-зырян, вöрса не выпускал из леса оказавшихся там воров и мошенников. Но если в доме лесного хозяина было нечего есть и пить, то он отпускал своего узника. Для людей, попавших в дом лешего, изменялся ход времени: за короткое время молодые становились седыми стариками. Так, в быличке о похищенной вöрса в начале 1930-х годов молодой женщине-геологе говорилось, что она пробыла в доме лесного хозяина всего месяц-другой и, отпущенная им, вернулась седой старухой.

Согласно поверьям коми-пермяков, к женщинам, тоскующим по погибшим мужьям, в их обличье приходит лешак. От сожительства с ним могли рождаться дети с круглыми, как у филина, глазами.

Кознями лешего объясняли и пропажу скота, находившегося в лесу на вольном выпасе. Вöрса мог задержать в своих владениях коров, и они упорно не хотели идти домой. По поверьям коми-пермяков, в таком случае следовало положить на колоду кусочек бумаги, насыпать на него табаку и предложить лесному хозяину. После этого небольшого приношения коровы сразу же возвращались домой. В более сложных случаях хозяева пропавшей скотины прибегали к услугам колдунов. У коми-пермяков бытовала традиция кабала («бумага», «документ») — письменного прошения к лесному духу-хозяину с просьбой возвратить потерявшуюся в лесу скотину. Это прошение составлял колдун — писал углем на куске бересты. Как правило, колдун был неграмотен и просто наносил справа налево на бересту непонятные (или, может быть, понятные только ему) значки, произнося вслух произвольный, весьма пространный текст послания. Если колдун хоть мало-мальски владел русским языком и грамотой, он писал послание на бересте, опять же справа налево, буквами в зеркальном отражении — мир духов представлялся изнаночным по отношению к миру людей. Письменная кабала обычно была лаконичной, например: «Молимся тебе, хозяин с Лекуба, отпусти корову домой. За это дадим тебе гостинцев. Если не отпустишь, так пожалуемся выше». Часто надпись на кабале была невразумительной, тем не менее считалось, что вöрись ее поймет. Прошение к лесному духу делали в двух экземплярах, буквы или значки на втором из них выдавливали шилом или гвоздем. Эту кабалу податель прошения сжигал в печи, а послание, написанное углем, передавали лесному духу-хозяину. Колдун и хозяин пропавшей скотины отправлялись в лес, на перекрестке двух лесных тропок клали прошение на пень или бросали в кусты, иногда вешали на сук дерева. Вместе с кабалой лешему оставляли печеную картошку и курево. Считалось, что в эту же ночь принесенные дары и само прошение бесследно исчезали. Если после подачи кабалы пропажа долго не находилась, писали второе послание, а то и третье. Нередко обещанные дары передавали вöрись лишь в том случае, если хозяину удавалось отыскать потерявшуюся скотину или она сама, проплутав несколько дней по лесу, находила дорогу домой. Аналогичное обыкновение составлять письменное прошение лесному хозяину и подносить ему угощение (хлеб, яйца, сушеную рыбу, соль, табак) в случае пропажи скотины в лесу практиковалось также у вепсов, карел, русских на Русском Севере.

В локальной традиции иньвенских коми-пермяков кабалой называли изображение человека на стволе дерева, которое в случае пропажи скота наносили углем или дегтем, вырезали ножом, топором. Этот обычай, скорее всего, являлся реликтом идолопоклоннических традиций и свидетельствовал о прежнем почитании мифического лесного хозяина. Личины лесных духов менков, охранявших священные места, вырезали на деревьях также ханты и манси.

Если у коми-зырян сельское население, особенно женщины, воспринимали лешего часто как нечистую силу, то у коми-пермяков он был близок к образу божества, распространяющего свою власть на многие сферы жизни. К лесным духам пермяки могли обращаться во всех затруднительных случаях, например во время эпидемий и эпизоотий[3]. Когда случалось моровое поветрие, каждый домохозяин относил в лес ярушник (каравай) и кусок мяса, оставлял их под высоким деревом для вöрись. Предполагалось, что после этого лесной дух-хозяин отгонит хворь прочь от двора. Перед отправлением в дорогу опять же взывали к лесным духам: «Помогите мне в дальней дороге и обратно приведите домой живым и здоровым». Таким образом, пространство проявления и влияния лесного духа не было строго ограничено. Его дороги часто проходили по поселениям людей, он являлся в дом человека за угощением или за проклятым ребенком, посещал ярмарки, его даже встречали в церкви. Лесной дух у коми представлялся вездесущим мифологическим персонажем, который невидимо контролирует деятельность людей.

Духи ветра

Согласно мифам коми, ветер (тöл, тöв) был сотворен Еном, но, выпущенный на волю Омöлем, он стал разрушать дома, разваливать стога и ломать деревья. Люди обратились к Ену с просьбой утихомирить расшалившийся ветер, после чего небесный бог привязал его и запретил буйствовать. С тех пор ветер стал тихим и покладистым, однако по наущению Омöля иногда все же срывается с места и вихревым смерчем наносит разрушения. Такой ветер, как и поваленные им деревья, бурелом, коми называют сила, сьыла, сьыв, сив. В быличках сила и тöв соотносятся с нечистой силой, обычно с лесными духами, а буреломы называют «дорогой лешего». Если коми охотник устраивался на ночлег под деревом, не спросив у него разрешения, то приходил вöрса в виде ветра и просил уйти, так как человек расположился на его пути. У коми-зырян считалось, что если посмотреть на вихрь между ног сквозь растопыренные пальцы рук, то можно увидеть лесного духа воочию. Сильный вихрь свидетельствовал о путешествии целой группы леших или считался их свадебным поездом. Вероятно, с образом лесного духа-хозяина слились отдельные черты образа духа-хозяина ветра.

Вредоносный дух люзимер (от люзьнитны — «раструсить что-либо») у коми-зырян олицетворял вихревые потоки воздуха, которые вызывали вращение воды в водоемах или поземку в поле зимой, а во время сенокоса разносили уже собранное сено по всему лугу. Считалось, что люзимер боится табака и, чтобы он перестал проказить, было достаточно произнести вслух название этого зелья. В иных случаях, когда на сенокосе поднимался ветер и раскидывал сено, против него через левое плечо бросали режущее металлическое орудие. Были распространены былички о том, что человек, кинувший против ветра топор или нож, позже встречал на базаре лешего в человеческом облике, продававшего брошенный им предмет. Известны сюжеты об охотнике, которому леший жаловался, что запущенным против ветра предметом выбило глаз его сыну или отрубило руку.

В некоторых преданиях называлось место, откуда ветры берут начало и где они отдыхают, — Тöв поз из («Гнездо-камень ветров»), соотносимое с реальной скалой на Урале.

В мифологии коми особое место занимал северный ветер (вой-тöв), который иногда ассоциировался с Войпелем. Когда скотина на выпасе начинала вести себя беспокойно, упорно стремилась куда-то убежать, говорили: «Северный ветер тянет» или «Леший уводит, водит». В похоронной обрядности «одеждой северного ветра» (вой тöв сайöд) называли носильные вещи покойного, которыми покрывали гроб. После погребения их отдавали сиротам или бедным односельчанам — тогда умерший не будет мерзнуть на том свете. Северо-западный ветер (рытыв-вой-тöв) ассоциировался с непогодой и недовольством покойных.

Отголоски персонификации ветра можно увидеть в закличках на него. На сенокосе женщины отгоняли мешавший ветер словами: «Ветер, ветер, твоя бабушка померла!» («Тöлö, тöлö, пöчыд кулiс!»), после чего он должен был немедленно улететь на похороны. Эти же заклички могли использовать и в противоположном случае — когда надо было вызвать ветер. В жару или во время молотьбы, когда ветер нужен для веянья зерна, призывали его: «Ветер, ветер, старшего сына женят без тебя! Свистнем!» («Шууть!»). Если же летом донимала жара, то следовало посвистеть, чтобы поднялся ветерок. Но обычно остерегались свиста, это считалось опасным, потому что на свист мог прилететь нечистый дух в виде ветра и унести. Свистевшему говорили: «Не свисти, несвисть унесет» («Эн шутляв, нешуть нуас»).

Нечистая сила в виде вихрей (тöвныр, сивныр, шувгей) могла унести человека по воздуху, иногда при этом люди терялись навсегда. Вихревые перемещения невидимых демонических существ или колдунов подчеркивали нечеловеческую быстроту их передвижения, акцентировали связь колдунов с потусторонними силами. Наиболее ярко выражен образ демонического вихря в представлениях удорских коми-зырян о шувгее (от шувгыны — «шуметь», «бушевать», «свистеть», «нестись с шумом»), которому были присущи многие функции нечистой силы как таковой. По своим свойствам шувгей ничем не отличался от ветра как природного явления, однако воспринимался как враждебное человеку начало, исходящее из загробного мира. Когда шувгей в виде вихря или смерча разбрасывал сено, скошенное в праздничный день, это считали реакцией дьявола (чукля) на нарушение запрета, потому что Бог наказывает нарушителя громом и молнией. Особенно был опасен шувгей тем, что он уносил людей. Похищенный демоническим ветром человек становился невидимым и уносился в вихре на большие расстояния — он мог оказаться в лесу, в болоте или в реке.

Шувгей мог принимать облик умерших родственников, в виде покойного мужа он приходил к вдовам. Мужчинам-охотникам на лесном угодье он являлся в облике завлекающих девушек. Ребенок мог видеть его как хоровод веселящихся и зовущих к себе детей, но стоило хотя бы протянуть к нему руку, и он навсегда исчезал из этого мира. Люди могли слышать зовущие их голоса, стук в окно или в дверь — так их манил шувгей, оставаясь невидимым. Считалось, что похищенный вихрем может спастись, если не потеряет разума и будет читать молитвы. Оберегами от шувгея были повязанная вокруг талии шелковая нить, топор и кристаллики сулемы, которые на Удоре называли «белый камень» (еджыд из), их носили в специальном мешочке на груди, рядом с нательным крестиком. Топором крест-накрест перерубали след унесенного шувгеем человека. На Удоре считалось, что любой пропавший в лесу человек похищен шувгеем. Чтобы его вернуть, в доме похищенного собирались женщины во главе со старообрядческой (мирской) наставницей и отмаливали его все время, пока продолжались поиски.

Человек, бывший некоторое время под воздействием шувгея, заболевал эпилепсией, терял разум или начинал заикаться, а такие болезни, как появление судорог, паралич, болезнь поясницы, связывали с любым ветром. Ветер мог «надуть» болезнь на нарушителя ритуальных табу: «Сколько в праздник наработаешь, столько и будешь болеть».

Лесные демоны

Промысловая жизнь охотника достаточно часто проходила на пределе возможностей человека, поскольку была связана с большими физическими и психологическими нагрузками: напряженное ожидание, частое одиночество или необходимость жить в замкнутом мужском коллективе, отсутствие домашнего комфорта, постоянный контроль эмоционального состояния. При наличии сильной мистической традиции в культуре коми все это вместе нередко вызывало у охотника депрессию, страхи или галлюцинации. Даже в современных охотничьих рассказах сюжеты о столкновении с необъяснимыми явлениями обозначались как «мерещится, чудится». В контексте традиционных знаний появление видений, слуховых или визуальных фантомов могло объясняться психофизиологическими представлениями об «игре крови» (вир ворсöм). Коми-зыряне считали, что каждый человек имеет хорошую, светлую кровь (бур вир) и плохую, черную, дурную кровь (лёк вир). С дурной кровью связывали негативные чувства: злость, страх, недоброжелательность. Также считалось, что чудится часто оттого, что «кровь пугает». Чтобы этого не происходило, охотникам рекомендовалось вообще не вспоминать на промысле своих домашних, а особенно жену или невесту. В охотничьих артелях воспрещалось произносить в разговоре слово «женщина», при необходимости его заменяли эвфемизмом, например: «ровная, подрезанная» (тшöтшыд), «в платке» (чышъяна). Кошку — символ домашнего уюта — называли «сидящая у столба» (сюрья дорын пукалысь), «сметану крадущая» (нöк гусялысь). Поскольку официальная религия и вера в лесных духов-хозяев были мало совместимы, так же иносказательно говорили о священниках: «длинноволосый» (кузь юрси), «в черной одежде» (сьöд паськöма). Считалось, что эти слова крайне неприятны для лесной нежити, которую старались не гневить, не дразнить. Трудно определить, насколько была высока вера в достоверность мифологических персонажей. Возможно, рассказы о происках лесной нечисти были развлечением, как страшные истории или сказки, однако они имели несомненную нравственно-воспитательную подоплеку и оказывали влияние на формирование традиционного мировоззрения.

Рассказы о встречах в лесу с нечистой силой, окончившиеся благополучно благодаря хитрости или находчивости охотника, закрепляли уверенность в своих силах. Страшные истории о неадекватно суровом наказании (или его неудавшейся попытке) за допущенное нарушение норм промысловой морали поддерживали убежденность в обязательности их соблюдения. Следование общепринятым установкам по отношению к потустороннему миру создавало непроницаемую границу между мирами, благодаря которой человек становился защищен, недоступен демонам. Множество охотничьих историй было связано как с проявлением «правильного» поведения человека, так и с нарушениями правил (не попросился в лесную избушку, шумно повел себя, матерился), которые у коми определялись понятием «сибöдны» («дать пристать», «подпустить к себе»), соотносимым с позволением проникнуть сквозь мифологическую границу. Для ситуаций, когда надо избавиться от нашествия лесных духов, были выработаны особые магические приемы. Например, каждое утро выстреливать в избушке в северо-западный угол ольховой пулей (сöс пу пуляöн).

Лесные женщины. Значительное место в охотничьем фольклоре занимала тема столкновения с лесными женщинами, затрагивающая самую эмоциональную сферу воспоминаний промысловиков, на долгие месяцы оторванных от дома. Распространенность подобных сказочно-фантастических рассказов отмечал известный этнограф В. П. Налимов в начале прошлого века: «Лесные женщины, как и мужчины, легки; кости их прозрачны; ходят они по воде, носят распущенные волосы. Вот как описывают их охотники: она является просвечивающейся (видны кости), с матовой бледностью на лице и слабо окрашенными губами. Голос у нее нежный и приятный и исполнен грусти. Поет то тихо, то возвышая голос, то вновь опуская, и от ее пения захватывает какая-то нега, и так приятно и грустно почему-то. Не все зыряне, однако, имеют одинаковое представление о лесных женщинах. Некоторые охотники рассказывают, что видели лесную женщину, прыгающую с дерева на дерево. Она с длинными волосами; цвет лица темно-бронзовый, и облик лица некрасив. Все лесные женщины сладострастны и любят сожительство с мужчинами». Особое место в рассказах о встречах с лесными женщинами занимали истории молодых охотников, которым труднее сдерживать эмоциональные привязанности к любимой девушке, женщине и фантастические видения которых воплощали первый мистический опыт леса.

Страшные мистические истории также были призваны поддерживать колдовской статус самих «знающих» промысловиков, способных справиться с любой ситуацией. Так, известную на Русском Севере бывальщину о мнимой жене, разорвавшей рожденного от охотника ребенка, обычно рассказывали как историю о местном охотнике-знахаре с привязкой к местным реалиям.

Рассказ о мнимой жене

Охотник на промысле ждал жену, которая должна была прибыть за добычей. Когда пришла «жена», они стали вместе промышлять и прожили так всю зиму. Охотник видел, что «жена» шестипалая, но не придавал этому особого значения, поскольку «жена» вела себя как настоящая супруга и хозяйка. Когда они возвращались в поселок, «жена» осталась на берегу, а охотник пошел домой. Войдя в избу, он увидел там настоящую жену и узнал, что всю зиму она была дома. Через год жена-оборотень встретила его с ребенком на руках на том же месте, у реки, но охотник отказался брать ее с собой. Тогда лешачиха разорвала ребенка и бросила одну половину ему в лодку.

Осиновый человек (пипу морт). Однажды охотник, находясь на промысле, устал от одиночества и решил сделать себе товарища из дерева. Он вырубил из осинового бревна фигуру человека и стал с ней разговаривать, убеждая пробудиться к жизни. После долгих уговоров пипу морт ожил, встал, стал ходить и есть. Деревянный человек и охотник начали промышлять вместе, их добыча была богатой. Вскоре охотник стал опасаться своего спутника и решил от него убежать. Он выбрал подходящий момент, скрылся и успешно добрался до дома. Пипу морт последовал за охотником и, несмотря на то что все двери в доме были закрыты с молитвами, перегрыз их и ворвался внутрь. Но в это время прокричал петух, и деревянное чудовище упало бездыханным. Для полной безопасности его сожгли.

По другой версии, пипу морт был сделан неизвестно кем и находился в лесу в виде своеобразной деревянной скульптуры или антропоморфного идола. Охотник, раздосадованный неудачным промыслом, увидел его и выругался матом. Осиновый человек ожил и пошел за ним. Охотник испугался, добежал до своей промысловой избушки и заперся в ней, перекрестив дверь. До полуночи пипу морт грыз дверь, но не сумел попасть в избушку. То же самое произошло и на следующую ночь. Наконец, в третью ночь пипу морт смог попасть в избушку через дымоволок, который охотник забыл перекрестить, и убил свою жертву.

Человек в желтой одежде (виж паськöма морт). Охотник после удачного промысла, готовясь уже отправляться домой, из остатков продуктов приготовил себе обильный ужин. Поглядев на богатый стол, он подумал: «Вот пришел бы какой-нибудь товарищ!» Тотчас открылась дверь, вошел очень высокий человек в желтой одежде и сказал: «Раз вспомянул меня, то давай корми!» Он съел ужин, всю добычу, потом собаку, ружье и ушел, сказав, что завтра снова придет. Дождавшись утра, охотник бросился бежать домой. К ночи его почти догнал кровожадный дух-обжора, но с криком петуха он упал без движения на землю. То же самое произошло и на следующий день. На третий день охотнику встретился старик — человек, который ребенком был проклят родителями и вырос у леших. Он научил, что нужно дождаться появления трех троек лошадей, сесть в последние сани и, проезжая мимо трех сосен, ухватиться за сук последней сосны. Охотник все так и сделал, а утром увидел, что он находится дома и висит, ухватившись за грядки (жерди над челом печи для сушки дров, обуви). Вся его добыча была в кладовой, а ружье и собака оказались целыми и невредимыми.

Снежные люди

Яг морт. У северных коми известны рассказы о лесном чудовище — яг морт («боровой человек»), которое на рубеже XX–XXI столетий стало ассоциироваться со снежным человеком. Существует легенда о древних временах, когда по берегам Печоры и Ижмы жили чудские племена охотников и скотоводов. В одном из чудских селений стал появляться яг морт — великан, ростом с сосну, похожий на дикого зверя, в одежде из невыделанной медвежьей шкуры. Он похищал скот, женщин, детей, а люди против него были бессильны. Однажды у старейшины селения пропала дочь, красавица Райда. Ее жених Туган собрал народ, они выследили лесного великана, в трудной схватке одолели его и заставили привести к своему жилищу. Жил он в чаще леса, в пещере на берегу реки Кучи. Там люди обнаружили труп Райды и награбленное добро. Тогда они убили чудовище, тело его сожгли, а пещеру засыпали. С тех пор, в течение многих веков, каждый человек, проходящий мимо этого места, должен был бросить в его сторону камень или палку и плюнуть.

Легенда о яг морте была впервые опубликована в 1848 году, после чего неоднократно перепечатывалась и перерабатывалась разными авторами. По ее мотивам на музыку композитора Я. С. Перепелицы был создан первый коми национальный балет «Яг морт», премьера которого состоялась в 1961 году в Сыктывкаре.

Река Куча впадает в реку Ижму неподалеку от одноименного селения. Наряду с ней есть другой ижемский приток под названием Гöрд Куча (Красная Куча), прилегающая к нему местность до сих пор считается «нечистой» (гажтöм) — там часто что-то «чудится». Возможно, именно об этой реке шла речь в легенде о яг морте.

С XX века и до наших дней у ижемских коми по обе стороны Полярного Урала — на Ижме и в Нижнем Приобье — по-прежнему бытуют представления о лесной нежити (лешаках), к которой причислен и снежный человек. Мифологические рассказы о нем многими чертами слились с легендой о яг морте. Былички о встречах с лешаками и снежными людьми сообщают о том, как эти злобные существа пугают людей, могут убить и съесть человека. Они заходили в поселки, проникали в дома, похищали детей, губили охотников, заманивая их в таежные дебри. В рассказах ижемских коми лешаки и снежные люди идентичны по своей демонической природе: «Снежный человек — это дух, у него нет тени».

Эти персонажи отличаются высоким ростом (около двух метров или выше), ходят без одежды, имеют обильный волосяной покров по всему телу, у них отмечают грубые черты лица («похож на обезьяну»), отсутствие ресниц, красный цвет глаз или глаза, светящиеся красными огоньками. По отдельным рассказам, у снежного человека прозрачные или «фосфорные», мерцающие в темноте, кости; у него, как у лешего, вывернутые пятки, либо он косолап. Для защиты от них используют крест, святую воду, читают молитвы, вечером оставляют на пороге топор, закрещивают окна, двери и все углы в доме, над входом втыкают ножи и ножницы, то есть те же обереги, которые применяются от нечистой силы. Снежному человеку также приписывают неотъемлемое качество нежити — способность становиться невидимым. Его незримое присутствие могут определить по запаху: «воняет тухлятиной».

Со снежными людьми (как и с лешаками) связывают распространенный сюжет о подмене детей: «Женщина косила и оставила ребеночка под стогом. Снежный человек его подменил. Сначала все думали, что ребенка сглазили. А через несколько лет ей сказали, что это не человеческий ребенок. Он, как зверь, на всех бросался, ел только сырое мясо. Был как обезьянка. Тело покрыто волосами, длинные руки, личико сморщенное».

В современных представлениях северных коми образ снежного человека стал вытеснять более ранние персонажи — лешака, яг морта. Эта замена, вероятно, обусловлена влиянием газет, телевидения, поп-культуры, в которых персонаж снежного человека преподнесли как реальный научный факт, что придало весомость рассказам о нем.

Белый человек. Героем ряда мифологических рассказов коми-пермяков о столкновениях с необъяснимыми явлениями, которые произошли в недавние годы, стал чочком морт («белый человек»). Он предстает светлой антропоморфной фигурой, как правило, высокого роста (до двух метров), способной стоять и ходить на двух ногах. Хотя были исключения, когда его видели небольшим существом, передвигающимся на четырех конечностях. По словам одних очевидцев, кожа белого человека покрыта шерстью; по другим свидетельствам, он тоньше человека, невесом и похож на дымку. Он быстро передвигался и с легкостью преодолевал преграды на пути. Белого человека встречали в поселениях или рядом с ними. Видели одну, две или четыре фигуры вместе, среди которых был детеныш. Некоторые люди смогли разглядеть треугольные, «как у эльфов», уши и длинные руки. Обычно белые люди скрывались в лесу, не причиняя никому вреда. Рассказы о белом человеке имели в основном локальное распространение (в деревнях Кудымкарского, Гайнского районов Коми-Пермяцкого округа), встреча с ним не интерпретировалась как какой-либо знак. Современные коми-пермяки называли его также снежным человеком или инопланетянином, образы которых известны из СМИ, в том числе по местным газетным репортажам. Иногда перед встречей с белым человеком наблюдали огоньки над полем, которые считали подтверждением его инопланетного происхождения.

В прошлом встречи с белыми антропоморфными существами в лесу или персонажами в белой одежде, как правило, связывали с образом вöрись или иной нежити. Согласно одному из рассказов, женщина увидела в лесу поле, на котором жали хлеб люди в белой одежде. Жатва производилась при помощи больших лошадей. На самом деле в том лесу даже не было поля. Вскоре после этого случая началась война.

Глава 4. Мир воды

«Воды текучие» и «воды стоячие»

Вода (ва) — один из наиболее емких мировоззренческих образов, первая стихия мироздания, соотносимая с первичным хаосом. Согласно представлениям коми, вода есть во всех трех уровнях мироздания. Причем воды небесные, земные и подземные соединяются на земле: ключи выходят из-под земли, дождь падает с небес, земная вода уходит под землю и, испаряясь, поднимается вверх. Мистическое отношение к воде прежде всего связано с рекой, рядом с которой проходила ежедневная жизнь коми деревни. Река являлась и основной дорогой, и источником речной добычи, и воплощением очищающей магии.

Территория расселения народов коми богата водными ресурсами: это родники, небольшие речушки, крупные реки, озера и болота. Коми бережно относились ко всем водоемам, верили, что оскорбление воды может отразиться на здоровье человека. Родники (ключи) почти всегда оценивались положительно. Ключевая вода наделялась целебной силой, многие родники почитались местными жителями как священные. Стоячая вода озер и болот воспринималась негативно, с ней связывали происхождение водяных духов. Употребление болотной и озерной воды в народных представлениях становилось причиной появления болезней. Воду рек и ручьев чаще оценивали положительно, использовали в хозяйственных целях. На реках и запрудах во время летних православных праздников проводили молебны с освящением людей и коней. В это время вода считалась освященной — верили, что она может исцелить больных. Но некоторые места на реках, опасные своими сильными течениями и омутами, считались сакрально нечистыми. Как и в стоячей озерной, болотной воде, в них обитали водяные, души утопленников.

Реки часто воспринимались как путь в иной, мифический мир или как средство связи с ним. В текучие воды реки бросали сакральные предметы, от которых нужно было избавиться (например, старое пасхальное яйцо, солому после похорон, троицкую березку). Являясь естественной границей между берегами, река выполняла ту же функцию в ритуалах и сказочных сюжетах. В быличках пересечение реки являлось условием попадания человека в мир демонических персонажей. Водяных и русалок часто встречали на рубежных местах между водоемами и сушей: на берегу, мельничной плотине, рыболовецкой загороди, мостках.

В среде коми принято было приносить дары воде при первом обращении к ней: при ледоходе, при первом выходе к реке, при первой переправе. Коми-пермяки каждую весну дарили подарки только что вскрывшимся ручьям, рекам, ключам. Рыбаки отдавали воде (водяному) первую рыбу, хлеб с солью. При головной боли, которую считали следствием гнева воды, следовало до рассвета умыться у водоема и попросить у воды прощения. Попив воды из источника, коми просили здоровья и оставляли что-либо в подарок, хотя бы ниточку или пучок травы. На третий день после свадьбы молодые спускались к реке, мыли лицо и руки. У коми-пермяков молодая дарила реке хлеб, сыр, деньги. У коми-зырян муж бросал в реку деньги, а жена — хлеб и пряжу. При первом переезде через реку было принято просить у нее защиты в плавании — бросали в воду кусочек хлеба и щепку. Перед дальним плаванием коми-зыряне дарили воде хлеб и деньги, мыли лицо и руки, просили благословения у реки. То же самое делали при переходе через новую реку. Считалось, что путник, который на своем пути переходит множество водных преград, очищается от грехов и приобретает особую магическую силу. Поэтому странники приравнивались к знахарям, к ним обращались за лечением и избавлением от порчи. В то же время считалось, что знахарь не в силах вылечить больного, если тот по пути к нему перейдет много речек.

Мир подводный воспринимался скорее как низ мира среднего, чем как низ космический. Прежде всего, он был намного более доступным, чем мир подземный, и попасть в него могли не только сказочные герои-удальцы, но и самые обычные люди. Представление о подводном мире было двойственным. Сказочный подводный мир был такой же, как мир земной, но жили в нем как обычные люди, так и сказочные персонажи. Все эти представления отразились в верованиях о водных духах, которые, как и лесные, подразделялись на духов-хозяев воды, водной живности и прочую подводную нежить. Соответственно, и отношение к ним различалось.

Болото

В мифологии многих народов Севера и Сибири болото представлено как один из символов изначального хаоса. В космогонических мифах коми болото (нюр) выступало зримой метафорой изначальной нерасчлененности воды и земли: «Земли и неба не было, а было болото и на нем кочки…» Также и мифологический «мрак» символизировал изначальную нерасчлененность света и тьмы, а «туман» — воды и воздуха.

Связанная с болотом тема зарождения жизни косвенно представлена и в круге значений коми-зырянского слова, обозначающего первоэлемент космогонии — болотную тину, ил (ваняйт). Ваняйт включает в себя два слова: ва — «вода» и няйт — «грязь», а также «послед».

В отличие от леса, который в фольклоре коми рассматривался как территория лишь пограничная с иным миром, болото выступало зримой метафорой иного пространства и времени, где для живого человека не только нет твердой почвы под ногами, но и время изменяет свой ход. Считалось, что нельзя долго оставаться на болоте, иначе в голову ударит запах болотных трав и человек перестанет замечать, как идет время. Территория болота всегда находилась в оппозиции к жилому, освоенному пространству. Путь по нему, как в фольклорных текстах, так и в быту, неизменно рассматривался как опасное для человека путешествие, предполагавшее возможную встречу с обитателями иномира. Считалось, что на болоте ни в коем случае ничего нельзя оставлять из личных вещей и одежды, иначе оно «не отпустит».

Унесенные нечистой силой или пропавшие без вести люди нередко оказывались на территории болота — это типичный мотив для сказок и быличек коми. Как правило, их находили полностью обнаженными или в изодранной одежде, а общее их состояние характеризовалось словами «ни живые и ни мертвые», то есть на грани бытия и небытия. Болото считалось местом обитания душ заложных покойников (умерших неестественной смертью, не изживших свой век), которые становились опасными для живых блуждающими мертвецами. Неожиданный выход на поверхность болотных газов, а также случаи наблюдения на болотах «синего огня» (лöз би) традиционно рассматривались как признаки появления нечистой силы.

У старообрядцев коми-зырян бегунского толка существовала традиция тайного захоронения усопших на болотах без какого-либо обозначения места погребения. У керчемских коми-зырян было принято устанавливать обетные кресты на ведущих к болоту тропах — в память о без вести пропавших там людях. В этом случае обетные кресты становились также оберегом.

В народной медицине коми, как и других финно-угорских народов, особыми целительными и магическими силами наделялись травы, цветы, ягоды, собранные в определенное время на болоте. Реальное галлюциногенное воздействие болотной флоры в народной традиции нередко осмыслялось как действие неведомых сил, обитающих в ином мире или на границе с ним. В текстах заговоров часто присутствуют формулировки, отсылающие болезнь и порчу «обратно на болото». Представление об искаженных болотом пространстве и времени отражено в поверьях о том, что на болоте можно узнать о своем будущем, например обратившись с вопросом к кукушке.

Мифические обитатели водного мира

Водяной. Олицетворением водной стихии у народов коми считался водяной. У коми-зырян его называли васа, ваись, вауса, ваолысь, вакуль, кульпöль («дедушка куль»), у коми-пермяков — вакуль, ваись. Повсеместно бытовали также представления о водяных обитателях отдельных водоемов: тыса, тыись («озерный»), шорса («ручейный») и прочее. У коми-пермяков в некоторых местах считали, что именно вакули гуляют по земле в темное время суток во время зимних Святок.

Водяной дух-хозяин мог появиться в различном облике: зооморфном, антропоморфном, смешанном. На берегу васа показывался человеком; когда он бросался обратно в воду, поднималась буря и по поверхности водоема прокатывались огромные волны. Коми-зыряне его представляли рослым мужчиной с длинными темно-зелеными илистыми волосами, одетым в зеленый кафтан, или в виде могучего старика с седой бородой. Коми-пермяцкий ваись часто имел уродливые черты. Он мог быть мохнатым, с продолговатой головой, без бровей и ресниц, четырехпалым или шестипалым. Иногда считали, что у водяного три пары глаз; дополнительные глаза находятся над ушами и на затылке. Принимая человеческий облик, ваись выходит на берег в золотом наряде или в одежде из рыбьей чешуи. Северные коми-зыряне считали, что внешний вид водяного зависит от погоды. В дождливые, ненастные дни он появляется в образе брюнета с мрачным взором и изможденным лицом, а в солнечную погоду превращается в блондина с веселыми голубыми глазами и белым лицом (отражение народных представлений о красоте). В человеческом облике водяной появляется на берегу для того, чтобы вступить в схватку с лешим, которого не любит за брошенные в воду коряги. Считалось, что кровь у водяного, как и у прочей нежити, синего цвета.

В сказках коми-пермяков в подводном мире ваись синий свет. Водяной хозяин со своей семьей живет в стеклянном доме, у него много дочерей, которые носят синие сарафаны. Там же герои сказок встречают утонувших людей. Ваись занимается торговлей, держит скот и сам мелет муку на ручной мельнице. Лошади водяного синие и, как он сам, шестиглазые.

По представлениям коми рыбаков, чаще всего водяной представал в виде очень крупных щук, которые стояли в воде головой по течению, а не против него, как обычно стоят рыбы. Таких щук остерегались бить острогой, поскольку верили, что находящийся в этом обличье водяной хозяин способен обратить острогу против самого рыбака. Аналогичные верования были у удмуртов, которые считали, что водяной в виде большой щуки держит голову под водой во время сна в противоположном обычному для рыб направлении. У коми-пермяков существовало поверье, что в Адты (Ад-озере) обитала огромная щука — хозяйка всех рыб. Она позволяла рыбачить на озере всем желающим, но время от времени забирала взамен то лодку, то сеть, то собаку, даже иногда человеческое дитя. Выходя на берег, она превращалась в красивую женщину и требовала от рыболовов жертву за их улов. В другом озере, Вадты, якобы обитала щука, не имевшая в голове кости в виде креста, который должен быть у всех съедобных рыб — созданий Ена. В коми-зырянском мифе щука «без креста» называлась творением Омöля и отождествлялась с миром злых духов.

Водяные духи жили в подводном мире в обычных крестьянских избах, разводили коров и лошадей. Когда они играли свадьбы, то просили мельников открывать для проезда их свадебного поезда мельничные запруды. Коми верили, что водяные заманивали людей в воду и топили — для этого они могли принять облик знакомого человека. Считалось, что утопленники оставались в подводном царстве, а вместо тела водяные духи подбрасывали на землю чурку.

В фольклорном тексте коми-пермяков рассказывается, что однажды человек утонул, родные его похоронили. Во время поминок жена пошла в погреб за пивом и увидела там обнаженного мужа. Он рассказал, что водяные сняли с него одежду и надели ее на чурбан, который выбросили на берег, а ему дали другое платье. Вместе с водяными он пошел гулять на луга, где ему запретили подходить к траве огневику. Он же не послушал их, прошел мимо травы, от этого одежда на нем загорелась и опалила водяных, которые разбежались, а он смог вернуться домой.

Свой скот водяные духи выпасали на берегах рек и озер. По представлениям коми-зырян, их лошади были черно-белой и красно-белой масти, а коровы — рыжего или черно-рыжего цвета. Заметив человека, они ныряли обратно в воду. Коровы водяных отличались от обычных тем, что не оставляли следов и не стряхивали попавшую на них росу. Если кто-либо умудрялся незаметно подобраться к стаду и накинуть одной из коров на шею нательный крестик, то все коровы погружались в воду, а та, что с крестом, оставалась и становилась собственностью поймавшего ее человека. По другим сведениям, чтобы приручить корову водяного, следовало снять с головы платок, повязать его на шею корове и сказать: «Чур, водяная корова! С моей руки да всему миру!» — затем плюнуть на ладонь и дать лизнуть корове. Считалось, сколько сена дать в первый раз водяной корове, столько она и будет всегда есть; сколько надоить молока в первый раз, столько и будет давать постоянно. Коровы водяных были очень удойливыми, но на земле телились только бычками и свою породу не продолжали.

На Верхней Вычегде бытовало предание о водяном быке (ваöш), живущем в одном из ручьев. Подобно кентавру, он имел бычье тело и человеческий торс. Иногда этот водяной дух-бык выходил из воды и прогуливался по берегу. Люди опасались купаться в этом ручье, потому что считали, что в рот может попасть семя быка, из которого в животе появится и начнет жить его зародыш. Время от времени он поднимается к горлу зараженного, и человек начинает задыхаться. У вымских коми и в настоящее время рассказывают о ваöш, ревущем на озере.

Как и владыка леса, водяной хозяин, по представлениям коми рыбаков, особенно строго относился к соблюдению норм и правил промысловой морали, наказывая за их нарушение лишением добычи. На воде и у воды нельзя было браниться, говорить, что вода невкусная. Считалось, что водяной не даст рыбы, если помочиться или плюнуть на берегу водоема. За ругательство, произнесенное во время заброса невода, водяной дух мог изодрать в клочья сеть, разломать снасти. Разгневанный водяной мог выйти из воды, превратившись в какого-нибудь зверя — в волка или медведя, мог толкнуть или затащить нарушителя в воду. При правильном же отношении к воде и водяному хозяину он не оставит рыбака без улова. По рассказам рыбаков, водяной часто помогал им, например, добраться до берега, когда продырявилась лодка. По одной из быличек, водяной хозяин даже повернул течение реки, чтобы тонущий рыбак доплыл до деревни.

Рыболовство и охота у коми. Становище рыбаков.

Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

Чтобы заслужить расположение духов-хозяев воды, им, как и лесным духам, полагалось делать приношения. Вымские рыбаки в 1920-е гг. бросали в воду в дар водяному от каждого по кусочку хлеба с маслом, когда приезжали на реку или озеро для рыбной ловли. Коми-пермяки перед началом рыбного лова угощали духа-хозяина воды яйцами, блинами, хлебом, дарили ему деньги, лоскутки ситца. Можно было жертвовать любые продукты, кроме рыбного пирога. Водяному полагалась первая добыча, а иногда и последняя. Первую пойманную рыбу отпускали живой в воду или же готовили из нее обрядовый обед, подразумевая, что в нем примут участие и водяные духи. При этом полагалось убить рыбу не ножом, а камнем. На Верхней Вычегде сразу после ледохода на рыбалку выходили семьями, и из первой пойманной в этот день рыбы варили уху, которую хранили в погребе на льду до следующего ледохода. Перед началом нового рыболовного сезона прошлогоднюю уху съедали в торжественной обстановке. У ижемских коми было принято в определенный весенний праздник топить лодку с угощением — отдавать ее в жертву водяному хозяину.

У коми-зырян бытовали представления об особых «капризных» озерах — сарья. Кроме общих запретов (не мусорить, не сквернословить), в них нельзя было ловить рыбу в грязной и сырой одежде, использовать сети, не просохшие после лова в другом месте, воспрещались ссоры и вражда между членами артели. У нарушителей начинала погружаться в воду лодка, в сети не попадалось ни единой рыбки. Подобные «капризные» места встречались и на реках. Множество преданий было связано с одним из таких водоемов — озером Ситты («навозное озеро»). Считалось, что в нем жил озерный царь (ты сар), следивший за порядком. Во время подледного лова, если кто-то на льду поест, покурит или начнет шуметь, невод будет полон конского навоза, с чем и связано название озера. Если же похвалить озерного царя и дать ему гостинец, то взамен он подарит полные сети крупной рыбы. В качестве угощения водяному царю рыбаки клали на щепку щепотку табака и спускали ее на воду со словами: «На, царь, покури и одари меня рыбой». В одном из преданий рассказывалось о том, что ты сар увел коня у нерадивого крестьянина.

У одного мужика был хороший серый конь, и летом он убежал в лес. Мужик его долго и безуспешно искал. Однажды в поисках коня он присел отдохнуть у лесного озера, там увидел следы и произнес: «Озерный царь, озерный царь, хоть ты скажи про моего коня!» И на другом берегу показался седовласый старик: «Твой конь приходит сюда. Я его пою, расчесываю, ухаживаю за ним. Только до снега он тебе не дастся — за то, что в жару много работать заставляешь». Осенью, когда пошел снег, мужик поймал коня около этого озера.

Неудачу на промысле объясняли предполагаемым или действительным нарушением общепринятых норм поведения, вызвавшим гнев водяного. Для возвращения удачи широко практиковался обряд очищения огнем. Вымские рыболовы в этом случае приставали к берегу, разводили большой костер и бросали в него часть подстилки из обуви, лоскуток от одежды, кусочек тины из воды и охапку хвороста из леса. После произнесения специального заговора все перепрыгивали через костер или трижды обходили его кругом — обязательно через дым. Подобный обряд очищения от «бытовой скверны» проводился перед началом промысла, а в некоторых местах все участники рыболовной артели проходили через дым от брошенных в костер веток можжевельника перед каждым забросом невода.

Если для рыбаков водяной был связан прежде всего с удачей в промысле, то для остального населения он представлялся опасным духом, губящим в воде людей и скот, что отразилось в описаниях его «страшного» облика и ряде наименований: васа бес («водяной бес»), сюра багун («нечто рогатое») и т. п. Особо опасные места — омуты, водовороты — в народе обрастали мистическими историями. Так, на Сысоле возле села Визинга появилось местечко с названием Кульявадор («берег водяного куля»).

Бабушка как-то осенним вечером возвращалась с уборки льна. Когда она проходила возле реки, то увидела, что кто-то стоит посреди воды. У него были черные волосы до колен, глаза большие, нос длинный, рот очень широкий, уши как овечьи. Пальцы длинные с острыми ногтями. Он стоял по колено в воде и мыл голову. Потом начал что-то вытаскивать из воды и класть на себя. Бабушка думала, что это человек, и кричит ему: «Ты что там делаешь?.. Ты что, глухой, что ли, молчишь?» Он посмотрел на нее и говорит: «Что вы всё так поздно здесь ходите? Я не человек. Тебя вот утащу сюда, в омут. Много человек я сюда перетаскал, и все они сейчас возле меня живут… Я Васа куль — Водяной, и тех, кто меня не боится, да поздним вечером купается здесь, я затаскиваю к себе». Наша бабушка испугалась и убежала. Вскоре про этот случай стала знать вся деревня, и никто уже не рисковал вечером и ночью ходить здесь, некоторые и днем боятся тут проходить.

Кушак (пояс) из шерсти. Конец ХIХ — начало XX в.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»

В начале прошлого века рассказывали о Черном ручье (Сьöд шор) в городе Сыктывкаре, устье которого считалось нечистым местом, там омöль жил. Никакой молитвой, ни крестом от него нельзя было спастись. Когда омöль стащит с берега человека, его можно было вытянуть из ручья только кушаком, который в те годы носили. У коми-зырян и в настоящее время распространены представления о водяном духе, воплощенном в застрявшей на реке коряге — ва вужъя («водяная коряга»), бадь вужъя («ивовая коряга»), кокора («коряга»). Неизвестно откуда принесенная ледоходом или половодьем к берегу, такая коряга начинает требовать человеческие жертвы. Люди перестают в том месте тонуть только после того, как корягу разрубят на куски и сожгут.

Когда не существовало какого-либо объяснения причины гибели в воде людей или скотины, считалось, что их забрал к себе водяной. Во время переправы, чтобы васа не утащил лошадь, ей на ногу надевали оберег-кольцо или привязывали нательный крестик. Если переплывающую лошадь или корову начинало крутить в водовороте, следовало крикнуть: «Ва браг, Бог в помощь!» — и водяной отпускал, поскольку он боится слов «Бог в помощь» (браг — «враг», «сатана»). У северных коми оленеводов, чтобы водяной не топил оленей, ему приносили в жертву собаку.

На средней Сысоле, чтобы не утонуть, принято было отдавать купальские веники водяному кулю. После бани спускались к реке и бросали веники туда, где река глубже. Если кто-то сам не шел к реке, он мог попросить бросить веник от его имени (выкрикнуть его имя). После этого омывали ноги в воде, чтобы куль «запомнил» этого человека и не утащил потом.

Особое отношение было к водяному духу-хозяину мельничного пруда. Если в нем кто-либо тонул, считалось, что он был обещан мельником в жертву водяному духу. Время от времени мельничного водяного полагалось угощать вином и различными кушаньями, иначе он мог остановить работу мельницы, усевшись на мельничное колесо, поэтому его еще называли мельнича кутысь («останавливающий мельницу»). Оскорбленный чем-либо мельничный водяной мог покинуть пруд, прорвав плотину и удалившись вместе с водой. При хорошем расположении он помогал в работе, управлял всем процессом, а мельнику оставалось только наблюдать за помолом. Но за такую помощь хозяин мельницы после своей смерти поступал к водяному в услужение.

Васа-русалка. Водяные в женском обличье у коми в большинстве рассказов соотносимы с представлениями о русалках у русских. Женщин — водяных духов коми называют так же, как и духов-хозяев воды в образе мужчин (васа, вауса, ваись), но владыками водной стихии не признают. Обычно водяная дева сидела на берегу и расчесывала железным гребнем длинные волосы, а при виде человека бросалась в воду. Такие встречи могли происходить в определенных местах, которые и считались локусами их обитания. Согласно преданиям, в верховьях реки Човью под Сыктывкаром когда-то в омуте утонули девушки. После этого там стала появляться дева с длинными волосами, в белой одежде. Она сидела на ветвях высокой сосны и непрерывно пряла. Если ночью луну закрывали облака, она пронзительно свистела и кричала: «Белая, свети!» — после чего облака сразу же расходились. Из-за нее этот лес считался заповедным, запрещалась рубка деревьев.

Популярен в коми фольклоре и образ «девушки с рыбьим хвостом» (чери бöжа ныв). Ясными лунными ночами она сидела у берега, оставляя хвост в воде, расчесывала волосы и напевала красивым голосом. Иногда встреча с девой-васа воспринималась как знак будущего несчастья. Так, услышанный людьми плач водяных женщин предвещал очередного утопленника. По поверьям, встретив сидящую на берегу водяную деву, ее нужно спросить: «Перед чем ты мне показалась?» — и она обязательно ответит.

У зюздинских коми-пермяков бытовали верования в шишигу — женского водяного духа, обитающего в реке Каме (у русских шишига — нечистый дух, бес, кикимора, лешачиха, водяная чертовка). Иногда шишига вылезала из воды, и ее видели сидящей на крутом берегу Камы над омутом, расчесывающей длинные черные волосы. Считалось, что увидевший ее вскоре утонет или умрет по какой-либо другой причине. Шишигой пугали детей, предостерегая их от купания в опасных местах: «Шишига утащит».

У коми-пермяков известны рассказы о калян, обитавшей в колодце. Она могла появиться в виде высокой синеглазой девушки с длинными косами, одетой в синий шелковый сарафан и новые башмаки (вспомним уральские сказы П. П. Бажова о Синюшке). Калян варила в колодце пельмени и приглашала к себе угоститься. Если ее облить кипятком, она скроется в колодце или в реке. К женщине, у которой длительное время отсутствовал муж, калян могла явиться в облике супруга. Распознать ее можно по лошадиным зубам и коровьим копытам.

Водяные дети. Особую группу водяных демонов представляют мелкие водяные духи — ичöтик («маленький»), кульпиян («детеныш куля»), считавшиеся детьми водяных духов-хозяев. Они не обладают магической силой и властью. Считалось, что ичöтиками становились также утонувшие дети, поэтому им более присущи различные шалости, чем злобные козни. По верованиям коми-пермяков, водяные кульпияны или шульгуны (сюлигуны) появлялись компаниями. Группы маленьких водяных выходили на берег в крайних случаях, например если кто-нибудь из них попадал в сети рыбака вместе с уловом и им нужно было спасти товарища. За его освобождение одаривали человека золотом.

Святочные духи

Во время зимних Святок, по поверьям коми, на земле гуляли мифические существа, которых именовали чудами, чертями, бесами, шуликунами (силигунами), вакулями, калянами, шишами. Многие из этих названий использовались также для обозначения святочных ряженых — переодетых людей, скрывающих свои лица, — которые шутили над прохожими и соседями, привносили веселье и хаос в будничную жизнь людей. Нередко святочные персонажи сливались с образами водяных, банных, овинных духов: они имели общие наименования и места проявления. Многие верили, что они выходят из водоемов и туда же возвращаются в день Крещения. Они не были ограничены в передвижении, их следовало опасаться в любом месте, особенно ночью, но наиболее страшными становились нежилые постройки, перекрестки и проруби. Внешние черты святочных духов аморфны, чаще всего они похожи на человека, но могут иметь маленький рост и аномальные зооморфные черты: волосатость, рога, горб, копыта; могут показаться в виде огромной собаки или большой черной кошки.

Идол зооантропоморфный с четырьмя головами и разведенными лохматыми крыльями. I–III вв. н. э.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Чердынский краеведческий музей им. А. С. Пушкина»

Большинство рассказов о святочных персонажах связано с обычаями гадания, во время которого они предсказывали будущее различными звуками. Звон колокольцев означал грядущую свадьбу, деревянный стук — смерть, шорох просеивания муки — богатый урожай; соответствующе объясняли плач, смех, шум гуляний. Собственно, эти же звуки считались отголосками событий, которые происходили в невидимом человеку мире мифических персонажей. Гадания на выслушивание считались опасными: если правильно не очертить себя в круг, то святочные чуды утащат к проруби, забросают глаза сором, а в овине задавят. У коми-пермяков бытовали представления, что после захода солнца святочные духи бросают в человека различные нечистые вещи, поэтому в темное время суток остерегались подходить к водоемам. Также верили, что шуликуны и в доме могли загрязнить воду, продукты, если их не благословить крестным знамением. Коми-ижемцы святочными вечерами не ходили по воду, опасаясь зачерпнуть вместе с водой чуда и принести его в дом.

В повествованиях только о святочных чудах, в отличие от персонажей с иными названиями, говорится, что они боятся молитв и колокольного звона. В этих примерах они отождествляются с чудью и персонажами чудных лет — времени, когда не было церквей. В них подчеркивается враждебная сущность святочных персонажей, противопоставленность их миру людей и просматривается влияние христианских обычаев.

По народным поверьям, святочные духи гуляли вместе с людьми на игрищах. Поэтому некоторые хозяева, к которым приходила молодежь на игры и пляски, просили в последний день Святок увести чудов из их дома. Для этого девушки и парни пели последние песни на улице. В иных же деревнях, наоборот, ряженые плясали в избах, говоря, что топчут святочных чудов. Коми-пермякам в зонах активных контактов с русскими были известны сюжеты о катании святочных духов на конях и перевозе на санях сена. Если человеку удавалось стянуть с саней чудов кусочек сена, тот превращался в шелк. Язьвинские коми даже вставляли в снег лучины, за которые могли зацепиться шелковые платки. Эти рассказы совпадали с примерами русской устной традиции.

В последний день Святок было принято изгонять невидимых святочных персонажей. Для этого совершали различные ритуальные акты. Так, вечером Крещенского сочельника над дверями, окнами изб и хозяйственных построек углем или мелом чертили кресты, перекрещенные лучинки втыкали в зерно и муку. В день Крещения освященной водой обрызгивали дом и хлев. В некоторых местах существовал обычай «запирать» водоемы, чтобы шуликуны и чуды не вылезали на землю до следующих Святок. «Запирание» осуществлялось перекрещением проруби. Обряд освящения воды в проруби-иордани тоже воспринимался как закрывание водоема, чему способствовало созвучие христианского названия «иордан» и коми-пермяцкого слова йöртан («загородка», «загон»). Если же молодежь гадала на сон и запирала прорубь ранее на символический замок, то перед Крещением нужно было его отпереть, чтобы чуды смогли уйти через водоем.

В ряде сел коми-ижемцев и коми-пермяков в день Крещения был распространен обычай «топтания чудов». В этом ритуале участвовала только мужская часть населения. Рано утром мужчины садились верхом на коней, скакали по деревне, доезжали до соседних населенных пунктов либо до проруби. Во время скачки всадники кричали, ударяли плетками по земле. В настоящее время этот ритуал уже не проводится, но старшее население еще помнит о нем. Процесс «топтания» мог выступать не только способом уничтожения. Возможно, символически он еще вызывал пробуждение земли, активизировал процессы возрождения природы, ведь в это время постепенно увеличивался световой день, тьма начинала отступать перед светом.

Обряды изгнания нечистой силы в Крещение существовали во многих регионах России. Русские рисовали кресты на окнах, дверях, прогоняли шуликунов. Удмурты святочных вожо провожали с горящими факелами и с жертвоприношениями. В традиции бесермян вожос вывозили за пределы деревни в специально украшенной праздничной повозке и пекли блины, символизировавшие сани.

Люди верили, что оставшаяся нечистая сила может вредить хозяйству и пугать домочадцев. В мифологическом рассказе коми-пермяков один святочный дух не успел покинуть землю в день Крещения. Он весь год прожил с людьми (правда, не приводятся подробности его обитания), а с приходом Рождества на следующий год люди услышали, как он вскрикнул: «Наши идут! Наши идут!» — и покинул дом.

Глава 5. Мифологические представления о деревьях и животных

Дендромифология

У народов коми вся жизнь была неразрывно связана с лесом. Традиционное использование лесных ресурсов в хозяйстве, ремесле и строительстве закономерно предполагало не только детальное знание различных древесных пород, но и определенное символическое осмысление каждого вида дерева (пу). Деревья представлялись живыми, одухотворенными и во многом отождествлялись с людьми. Верили, что деревья понимают человеческую речь и обладают способностью разговаривать между собой. Согласно преданиям, некоторые деревья при рубке истекали кровью, например, как священная береза, которую уничтожил Стефан Пермский, или ас пу.

На главных святилищах коми стояли могучие березы, около которых справляли ритуалы, устраивали жертвоприношения древним богам. До недавнего времени около многих селений находились особо чтимые деревья, возле которых собирались в определенные календарные праздники. В некоторых местах еще в начале ХХ века существовали священные рощи, сохранявшиеся в полной неприкосновенности. Ель, сосна и береза имели особенно четко выраженную мифологическую символику, связывающую их с космическим верхом или низом. Отдельным деревьям (вербе, ольхе, рябине, можжевельнику) приписывалась способность отгонять злых духов и быть защитой от колдунов. Существовали строгие правила отбора деревьев для строительства дома, поскольку считалось, что даже одно неправильно выбранное, «несчастливое» дерево могло навлечь беды на его обитателей. Верхневычегодские коми-зыряне при строительстве дома сажали рябину внутри сруба и ставили рядом с ней берестяной лоток с едой и вином. Если рябина приживалась, то будущее дома должно было быть счастливым. Иньвенские коми-пермяки во время поднятия сруба ставили в передний угол вырванную с корнями елочку, чтобы дом был устойчивым. Дерево в ритуале выполняло магическую функцию его «вырастания» в микрокосм дома.

Олёна пожум (Алёна сосна) — старая сосна. Деревня Хазово Кочевского района Коми-Пермяцкого округа. По источникам СМИ, рядом проводили праздники, приходили к сосне лечиться.

Фото Т. Г. Голевой

Жизнь человека соотносилась с жизнью дерева. Детям, объясняя их появление на свет, говорили, что они родились в дупле. О смерти главы дома сообщали, что свалилось главное дерево. У коми-зырян считалось, что, если во время бури в лесу было повалено много деревьев, это предвещает войну. Коми-пермяки верили, что перед войной хвойные деревья плачут: из них капает смола, но это увидеть могут только сильные колдуны. У финно-угорских народов деревья играли роль медиаторов между мирами, эта их функция еще сохранилась в локальных традициях коми. Зюздинские пермяки, чтобы передать умершим угощение, складывали его в берестяную коробочку, относили на кладбище и вешали на ветви растущих там деревьев. Аналогичные обычаи до настоящего времени существуют у карел, манси, хантов.

Особое отношение у коми было к деревьям с развилкой на вершине — вожа пу. Считалось, что у такого дерева два сердца и оно опасно. Во избежание несчастья вожа пу запрещалось использовать не только как строительный материал, но и в качестве дров.

В коми-зырянском языке слово «вож» имеет несколько значений: 1) ветвь, ветка, отросток, ответвление, развилка; 2) приток реки; 3) оглобли волокуши, сделанные из развилки дерева. Производными от этого слова являются следующие понятия и выражения: «дерево с двумя вершинами» (кык вожа пу), «раздваиваться» (вожавны), «перешагивать через что-либо», «пересечь пути» (вожмавлыны), «разрезать» (вожöдны), «развилка дороги» (туй вож).

Согласно фольклорным текстам, вожа пу являлось знаком нечистой силы. Посмотрев между двумя вершинами, можно увидеть дорогу, уводящую в иной мир. В одной из быличек коми-зырян охотник пытался переночевать под вожа пу, но ночью его разбудил поднявшийся ветер. С вихрем, исходящим из развилистой вершины ели, до охотника донеслись крики, требующие уйти с пути. Через развилку хвойного дерева проходила дорога лешего. Считалось, что этот путь можно закрыть с помощью костра, разведенного поблизости от вожа пу. В мифологических рассказах сысольских коми-зырян на березе с тремя вершинами часто видели лесную женщину.

Осмысление вожа пу как границы с иным миром перекликается с аналогичными представлениями о перекрестке дорог, а также с поверьями коми о том, что человек может наблюдать нечистую силу, невидимую обычному взору, посмотрев сквозь свои растопыренные пальцы рук, между своих ног или между задних ног лошади, лап собаки. Печорские охотники для очищения от предполагаемой порчи пролезали с оружием и всем своим инвентарем сквозь искусственно сделанную развилку. Для этого на лесной тропе выбирали сосну, раскалывали ее ствол надвое, а образовавшуюся расщелину распирали клиньями. Коми-пермяки проходили через такую «развилку», чтобы найти дорогу домой, заблудившись в лесу.

Дерево с развилкой. Кладбище села Летка, Республика Коми.

Фото О. В. Голубковой

До настоящего времени у северных коми-зырян (ижемских, печорских, вычегодских) сохранилась традиция высаживать искусственно сделанное вожа пу на могиле, в ногах покойного. Как правило, на могилу сажают молодую сосну (пожöм), обламывая при этом ее верхушку. В результате через несколько лет на месте погребения вырастает дерево с двумя вершинами. Рядом с ним устанавливают крест или памятник. При этом отмечали: «Как бы хорошо ни были сделаны памятник и крест, они все равно недолговечны. А дерево живое, оно, как человек, будет расти, только век у него длиннее». В контексте погребально-поминальной обрядности народов коми вожа пу называют «деревом умершего человека», по его внешнему виду могут судить о состоянии души покойного. Намогильные «памятники» в виде разветвленных деревьев до начала XX века были и на коми-пермяцких кладбищах.

Северные коми-зыряне на могилах некрещеных младенцев, недостаточно «верных старообрядцев» и людей, умерших неестественной смертью, в прошлом сажали ель вместо креста. Летские коми-зыряне в качестве остова для намогильного креста использовали разветвленный ствол можжевельника. Отмеченные варианты погребально-поминальных деревьев у коми типологически сопоставимы с финско-карельской традицией karsikkо — «именных» и поминальных деревьев с обломанной определенным образом вершиной или срубленными ветвями.

Одним из наиболее почитаемых деревьев у коми была береза (кыдз). Согласно народным преданиям, расположенное на холме близ устья Выми крупнейшее капище Перми Вычегодской (древних коми-зырян) находилось рядом с огромной «прокудливой» березой. Святитель Стефан Пермский разорил это капище, а затем в течение трех дней и ночей рубил священное дерево: береза издавала стоны, а из ее надрубов обильно сочилась кровь. Другая почитаемая береза, которая, по легенде, также истекала кровью при рубке, находилась рядом с нижневычегодским селением Арабач. В коми-пермяцких преданиях о Кудым-Оше говорится, что он жил в городище у устья реки Кувы (на этом месте сейчас город Кудымкар), а поблизости, на крутом высоком холме, находилось священное место, там стояла могучая береза, рядом с ней были идолы и котел для жертвоприношений.

В коми-зырянской сказке «Баба у разбитого корыта», которая является аналогом сказки о золотой рыбке, желания привередливой бабы выполняла береза. После того как баба, ставшая к тому времени царицей, возжелала стать богом, она снова оказалась в ветхой избушке у разбитого корыта.

В одном из преданий коми-зырян о чуди говорится, что чудские люди «были из себя черные», днем спали, а ночью работали. Однажды пришли белые люди с березой в руках. Чудь, увидев березу, убежала в леса, выкопала ямы и самопогреблась в них.

В традиционном мировоззрении коми ель (коз, кöз, козпу) связана с миром мертвых. В прошлом у финно-угорских народов существовал обычай устраивать кладбища в еловом лесу. У коми-зырян умирающему колдуну приносили из леса небольшую выкопанную с корнями елочку, перед которой он исповедовался. После его смерти это деревце относили обратно в лес и высаживали на прежнем месте. В похоронном обряде колючими ветками ели было принято устилать путь на кладбище перед погребальной процессией. Так же украшалась и дорога невесты из бани, где она прощалась с девичеством, что символизировало ее смерть в прежнем социальном статусе.

У охотников наиболее безопасным в лесу считался ночлег под елью, но, чтобы получить защиту, у ели нужно было обязательно спросить разрешения, иначе дерево не даст уснуть — всю ночь будет скрипеть и шуметь. В промысловых быличках популярен сюжет о том, как ель оберегала сон человека. Два охотника, спросив разрешения, заночевали под елью. Ночью они услышали, как кто-то подошел и сказал, что у ели умирает мать, а она ответила, что дала приют людям и сейчас навестить мать не может. Утром охотники увидели неподалеку рухнувшее ночью старое дерево — мать приютившей их елки. В другом сюжете охотник, переночевав под елью, стал собираться в дорогу и услышал чей-то голос: «Я еще не готова». Как только он отошел, налетел резкий порыв ветра, и ель рухнула рядом, но его не задела.

В коми-пермяцкой сказке дети попали в иной, верхний мир, забравшись на елку. Брат и сестра, оставшись сиротами, отправились искать счастья. Они пришли к большой ели и увидели на ней много всевозможного добра — еду, одежду. Дети забрались на дерево, но прилипли и не смогли спуститься обратно, тогда они полезли вверх и оказались на небе, где и остались жить.

Представления о том, что ель и сосна связаны с небесным верхом, сохранялись до недавнего времени. Во время борьбы с религией, когда закрывали и разрушали храмы, в некоторых случаях люди находили новые места для молений около деревьев. Так, на реке Выми в 1920-е годы женщины вечерами ходили к большой сосне, стоящей на берегу реки, зажигали на ее ветвях свечи и молились там. Во второй половине ХХ века печорские староверы отправлялись в лес, там вешали на сосну иконы и совершали богослужения. По преданиям села Ыб Сыктывдинского района Республики Коми, около трехсот лет назад среди леса на ели появилась икона святой Параскевы Пятницы. Вскоре местные жители построили рядом с елью часовню и поместили туда явленный образ. Позже там образовалась деревня Чулиб, а вместо часовни возвели церковь, которую в 1930-е годы взорвали. На излете советских лет пожилая женщина из деревни Чулиб, которая постоянно молилась великомученице Параскеве, увидела во сне эту святую, и она ей рассказала, что после разрушения храма ее дом находится под елью, где когда-то явилась икона. После этого жители села Ыб (Чулиб — одна из тринадцати составляющих его деревень) стали приходить молиться под ветви огромной ели, а на ее ствол прикрепили икону святой Параскевы Пятницы.

Ель Параскевы Пятницы. Село Ыб, Республика Коми.

Фото О. В. Голубковой

Можжевельник (тусяпу) считался действенным оберегом от вредоносной магии, духа болезни и смерти. Дымом сжигаемых ягод и веток можжевельника окуривали больных, покойника, дом после выноса тела, очищали жилище и хозяйственные постройки. В Великий четверг ветки можжевельника втыкали над косяками изб и хлевов, окуривали скотину, посуду (кринки из-под молока — чтобы было больше сметаны). Печорские охотники и рыболовы перед рассветом в Великий четверг приносили домой ветки можжевельника и пихтовый кряжик[4], которые хранили в течение всего года; часть можжевельника сжигали, прыгая через огонь. Считалось, что исполнение этого обряда обеспечит удачу в промыслах.

Ежегодно в Великий четверг утром до восхода солнца из каждого коми-пермяцкого дома кто-нибудь шел в лес и просил: «Лесные боги, дайте мне можжевельника одну ветку — для скота, две ветки — для дома, три ветки — для семьи». После этого, взяв несколько можжевеловых веток, он возвращался к своим домочадцам. Ветки клали на печную заслонку с зажженными на ней лучинами, положенную посреди избы. При этом произносили: «Лесные боги, старые боги, дайте нам здоровья, скоту — плодиться, дому — благополучия». Все члены семьи перешагивали через ветки, затем угольки от лучинок бросали в печь, а можжевельник складывали под пол хлева.

Ветки можжевельника над брусом, поддерживающим потолок в сенях дома.

Фото Т. Г. Голевой

Ольха (ловпу) и рябина (пелысь) у коми считались мощными оберегами от воздействия колдовских сил и злых духов, обладающими положительной энергией и очистительной силой. Метлой из рябиновых прутиков очищали и подновляли воду в старых колодцах. Пулей, выструганной из ольхи или рябины, отпугивали нечистую силу. Неуязвимого для любого вида обычного оружия колдуна можно было победить, если бить его рябиновой палкой. Из ольхи делали кол, который забивали в тело умершего колдуна, чтобы он не вставал из гроба. В сказках и быличках коми-зырян известен сюжет, связанный с очищением от скверны (пеж). В нем святой старик (или колдун) бил дочь нечистого ольховым прутом, а из ее чрева выходили насекомые, ящерицы, разные твари.

Вероятно, представления об особых, магических качествах ольхи развились из-за ее естественных свойств: сок, выступающий на срезе этого дерева, на воздухе краснеет, напоминая кровь. Это согласовалось и с народной этимологией слова «ловпу», которое интерпретировали как «душа-дерево», «дерево души», хотя омонимия названия дерева и души (лов) возникла довольно поздно, вследствие процессов фонетического развития.

Черемуха (льöм) наделялась преимущественно негативными характеристиками, так же как осина (пипу), бузина (зынапу), тополь (оржыпу), что во многом было обусловлено естественными свойствами древесины этих сортов деревьев, их непригодностью для построек. Однако черемуха занимала особое положение в ряду «нечистых» пород. В некоторых диалектах коми языка черемуху называли «деревом Куля» (Куль пу), а коми-пермяки именовали «черемухой Куля» (кульльöм) бузину. Повсеместно у коми не сажали черемуху рядом с домом, на территории усадьбы ей отводили отдаленное место, ближе к ограде. Полагали, что черемуховое дерево, пустившее корни под основание сруба, могло погубить живущих в доме людей, а «заглядывая» в окна, оно забирало силы. Увидеть во сне черные ягоды черемухи считалось знаком несчастья, скорой смерти близкого человека. Само дерево осмысливалось как символ тоски и печали. У летских коми-зырян под сенью черемухи проводили поминки по всем усопшим пожилые люди, которые не могли посещать кладбище. У печорских коми-зырян существовала традиция изготовления наперсных покойницких крестов из сердцевины ствола черемухи, потому что было нельзя хоронить умерших с медными и серебряными нательными крестами. У печорских и ижемских коми-зырян черемуху сажали на могилах некрещеных младенцев, которых в прошлом хоронили не на кладбище, а рядом с домом. Подобные представления о черемухе известны и у других финно-угорских народов.

Лесные животные

Согласно мифам коми, в сотворении животных (пемöсъяс) принимали участие оба демиурга. В охотничьей среде вплоть до недавнего времени было особое почитание промысловых животных, во многом аналогичное таковому у сибирских народов. Культ промысловых животных приписывал им способность воспринимать человеческую речь, особенно относящиеся к ним слова. Этим объяснялся запрет говорить неодобрительно о добыче (так как она обидится) и практика употреблять различные иносказания в охотничьем языке — чтобы раньше времени не спугнуть зверя. Существовало убеждение, что убитый зверь возродится хотя бы в другой особи, поэтому его останки тщательно собирали и зарывали или оставляли в укромном месте. Иногда охотники приглашали принять участие в трапезе «почетного гостя» — добытого зверя, в честь которого был приготовлен ужин. Основой охотничьей морали было почтительное отношение к любой добыче, независимо от ее ценности. Обязательно полагалось добивать раненого зверя или птицу, чтобы не мучились, и ни в коем случае не приносить еще живой в охотничью избушку, тем более домой. Непростительным грехом считалось упустить подранка.

Охотничьи и рыбацкие промысловые артели возглавляли «знающие» (тöдысь), которые следили за соблюдением правил поведения в пространстве Леса-Воды. От следования им зависела промысловая удача, которая и сегодня сохраняет сакральный смысл, окружена множеством суеверий.

Коми-пермякам были известны легенды о разделении животных: чье мясо можно употреблять в пищу, а чье нельзя. Парнокопытных очистил Ен, поэтому их мясо можно употреблять, а животных с лапами нельзя. Еще в середине XX века некоторые пожилые коми-пермяки не ели зайчатину, медвежатину, потому что в медведя колдуны могли обратить человека, а зайцев считали нечистым животным, называли собакой лешего или собакой бесов. Язьвинские пермяки не ели куропатку, потому что у нее «лапы как у зайца».

Бляха с изображением медведя в жертвенной позе. VI в.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»

Медведь (ош). Среди всех диких животных особо выделялся медведь — самый могучий и опасный зверь лесотаежной зоны, обладающий к тому же внешним сходством с человеком. Медведь имел особый мифологический статус в мировоззрении многих народов. Реликты древних верований коми, связанные с медведем, дают основание сделать выводы о существовании некогда у таежных народов Европейского Северо-Востока развитого медвежьего культа, во многих чертах сходного с таковым у сибирских народов.

У коми-зырян медведь считался сыном Ена, вместе с которым он жил на небе. Однажды он увидел, как женщина уронила половинку горошины, спустился на землю и съел ее. Это рассердило Ена, и он лишил медведя права жить на небе. У обских угров медведь был сыном Торума и спустился на землю по железной цепи (или был спущен в люльке). Связь медведя с горохом — одним из символов плодородия — отмечена в мифологии славян.

По другой мифологической версии коми-зырян, медведь произошел от человека по имени Михаил, который пошел в лес, встал на четвереньки и начал так ходить по деревянной колоде. Увидев это, леший превратил его в зверя. Михаил, превращенный в медведя, похитил женщину, стал с ней жить в берлоге, и от них пошел весь медвежий род. Медведя по анатомическим чертам и поведению часто сравнивали с человеком. Согласно одному из мифологических рассказов коми-пермяков, однажды на свадьбе колдунья превратила молодоженов в медведей, после чего появились эти животные. Обращение свадьбы в медведей и волков — распространенный мотив в фольклоре коми, русских и других народов. Некоторые охотники, согласно быличкам, под шкурой убитых медведей находили узорные пояса, клочья ткани. Так они узнавали, что это был человек, превращенный в зверя.

Доминирующим признаком, отличающим человека от медведя, считалось наличие на руках человека большого, противопоставленного остальным, пальца. Согласно мифу коми-зырян, медведь просил у своего отца Ена дать ему большой палец, но получил отказ с угрозой в противном случае дать собаке лук и стрелы, а человеку — крылья. Близкие варианты этого мифа распространены у манси и хантов, а также у других сибирских народов. По иной версии, медведь обратился с этой просьбой к святому Николаю и получил аналогично аргументированный отказ, но взамен ему было позволено осенью на короткий срок быть в лесу полным хозяином. Этот период — «день любовных похождений медведя» (ош чуалан лун) — в традиции коми-зырян считался с Семен лун (14 сентября) и продолжался три дня (на Верхней Печоре увеличивали срок до недели). Из людей в эти дни в лес шли самые отчаянные, рассчитывающие только на свои силы, поскольку святой Николай их уже не сможет спасти. Охотники считали, что в это время у медведей происходили «свадьбы»: животные собирались в стаи и становились чрезвычайно агрессивными к любому встречному. У коми-пермяков в «день медвежьих гуляний», который приходился на праздник Воздвижения (27 сентября), также остерегались посещать лес. Считалось, что в этот день медведи прощаются друг с другом перед уходом в спячку.

В фольклорной несказочной прозе видное место занимали легенды и былички о колдунах, обладавших способностью превращаться в медведей. Популярен также сюжет о похищении медведем женщин. Он держал их у себя в берлоге, кормил и заботился о них, а потом отпускал (некоторые же убегали сами). Считалось, что нередко медведь жил с похищенной женщиной как с женой, в результате чего у них появлялось потомство. По одной из версий, фольклорный герой Кудым-Ош родился в результате сожительства его матери с медведем. Существовало стойкое убеждение, что беременным женщинам нельзя ходить в лес, потому что медведь способен почувствовать, кого она ожидает: у беременной мальчиком (будущим охотником) разорвет чрево и вырвет плод, беременную же девочкой не тронет.

Медведь считался зверем, наиболее близким к лесному духу-хозяину, нередко — его ипостасью. В некоторых районах мясо медведя считалось нечистым (пеж), поэтому его не употребляли в пищу — вероятно, из-за мифического родства с людьми. Верили, что этот зверь понимает человеческую речь, и если к нему обратиться по-доброму, то он не будет разорять охотничьи кладовые или же возьмет лишь часть добычи, оставив в целости остальное. Существовали специальные обряды, связанные с охотой на медведя. Перед началом охоты в лесу охотники варили в котлах ритуальное блюдо — сладкую кашу из ржаной муки и ставили ее перед промысловой избушкой, чтобы «угостить» медведя и тем самым привлечь удачу. Перед убитым медведем полагалось извиниться, говоря: «Не сердись, так уж тебе суждено». По мнению охотников, в медведя нельзя было стрелять повторно в случае неудачного выстрела, так как тогда, даже при смертельной ране, он оживал. По поверьям, съеденное охотником сердце первого убитого им медведя наделяло его отвагой. Охота на сорокового медведя считалась чрезвычайно опасной, существует немало быличек о «роковом» исходе такой охоты.

В одной из печорских деревень в начале ХХ века этнограф А. С. Сидоров детально записал ритуальный церемониал, принятый во время коллективной охоты на медведя. Подбор участников предстоящей охоты происходил в глубокой тайне, особенно от женщин и детей. Охотник, затеявший это мероприятие, приходил в сумерках к опытным промысловикам и задавал иносказательный вопрос: «Я куда-то собрался идти, ты идешь со мной или нет?» — на который ему давали ответ. На место сбора (опушку леса) охотники приходили в той одежде, в которой получили предложение пойти на охоту. Однако имевшие перед сговором интимную близость обязаны были пройти очищение в бане, в крайнем случае сменить одежду. Собравшиеся вместе охотники обсуждали порядок проведения охоты и договаривались об условных знаках, так как до ее окончания строго воспрещалось произносить хотя бы слово. Перед тем как окончательно тронуться в путь, все участники должны были умыться в ближайшем водоеме, а при его отсутствии «мылись» землей, захватывая ее горстями.

Шумящая подвеска с изображением медведя. Ок. VII–IX вв.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»

После убийства медведя первым делом необходимо было лишить его клыков и когтей, только тогда он окончательно считался мертвым. При снятии шкуры сразу же вынимали сердце и отрезали голову, которую затем хоронили; перерезали сухожилия на ногах. В коми-пермяцкой сказке медведь ожил после того, как охотник снял с него шкуру. Окончательно поразить медведя помог совет старичка — сделать липовый лук, липовую стрелу и выстрелить в медведя, затем забить ему кол в голову и изрубить все его тело на части. В колдовской практике кости медведя могли подбросить под остов строящегося дома, чтобы у его хозяев была несчастливая жизнь. Медвежьи зубы, напротив, считались действенным амулетом, оберегающим от болезней и порчи. Верхневычегодские коми-зыряне зарывали череп медведя в голбце дома или в хлеву, полагая, что он отгоняет нечистую силу и духов болезней.

Волк (кöин). Образ волка-оборотня чаще присутствовал в коми-пермяцких текстах, у коми-зырян преобладали сюжеты о колдунах-оборотнях, превращавшихся в медведей. Волком мог оборачиваться сам дух-хозяин леса. В быличках нередко упоминалось, что волки служат лешему в качестве собак, иногда его собаками считали белых волков. В сказках волки назывались овцами Ёмы или Кама. В магической практике клык волка могли подкинуть в голбец, чтобы извести хозяина дома. Хвостом волка заметали следы колдуны, чтобы наведенная порча не вернулась на них.

Персонаж волшебных сказок Волчий царь (Кöин-сар) был одним из вариантов беса. Его сжигали как нечистую силу или колдуна, заметая в огонь насекомых, в которых он превращался.

Заяц (кöч) был создан Омöлем, но, когда тот признался Ену, что сотворил «овцу», оказалось, что овца уже была создана светлым демиургом. Ен очернил зайцу кончики ушей, после этого все зайцы стали принадлежать ему. По другой версии, зайцев создал Ен, а Омöль решил их извести. Он очернил им уши и погнал их к обрыву, поставив условие: если найдется кто-либо пугливее этих животных, они останутся жить. Зайцев испугалась лягушка, поэтому они сохранились. По третьей версии, зайцам, созданным Еном, кончики ушей окрасил Омöль, после чего заявил, что теперь это не «овцы» Ена, а его «собаки». После долгих споров Ен и Омöль пришли к компромиссу: зайцы были признаны общей собственностью и людям было разрешено есть зайчатину.

Зайца коми иногда называли «божьей овцой» (Ен ыж), а удмурты — «дикой козой» (лудкеч).

Мифологические представления народов коми о зайце сформировали двойственное отношение к этому животному. Для большинства, считавшего зайца творением Ена, он являлся желанной добычей. Но некоторые зыряне и пермяки, в основном староверы, относили зайца к созданиям нечистого и отказывались его есть. У зайца когтистые лапы, которых нет у других травоядных, поэтому его называли «лесная собака» (вöр пон) или «собака лешего». По эсхатологическим представлениям верхневычегодских староверов, конец света наступит, когда у зайцев побелеют кончики ушей. В то же время они считали, что голова зайца, положенная над дверным косяком, отпугивает духов болезней.

В быличках коми-зырян и коми-пермяков образ зайца часто связан с нечистой силой и иным миром. Так, повсеместно распространены сюжеты о добычливом охотнике, пользующемся благосклонностью нечистого, лешего или духа-хозяина зайцев. Добытые им зайцы при проверке в присутствии священника превращались в осиновые чурки или головешки. В фольклоре коми-пермяков заговоренный клад мог появиться в образе необычного зайца — прозрачного или черного с красной спинкой и белыми кончиками ушей. Такие клады, в принципе, являлись в виде различных предметов или животных.

Лось (йöра), согласно мифам коми-зырян, был создан Омöлем, но Ен видоизменил его, добавив особую кость, имеющую сужение на одном конце и расширение на другом, после чего все лоси стали считаться творениями Ена. Лось — символ мужской силы и выносливости. Коми-пермяки называли лося «лесная корова» (вöрмöс), на нем ездил Кудым-Ош. Охота на лося считалась даже более опасной, чем на медведя: «Идешь на медведя — готовь постель, идешь на лося — готовь могилу и гроб». Существовало убеждение, что убитый лось мог ожить, пока у него не перебиты голени. Удачливым охотникам (как на медведя, так и на лося) приписывали безусловное благоволение лесных духов-хозяев, с которыми они якобы находились в тесной связи благодаря своим колдовским способностям. В некоторых местах до настоящего времени сохранилась традиция помещать изображение головы лося с рогами (обычно настоящими) на охлупне (коньке) дома.

Олень (кöр) у коми наделялся женской символикой — это отобразилось в мифе о небесной охоте (легенде о Йиркапе), изображении важенки (самки оленя) на древнем промысловом календаре, в обрядовом фольклоре. Сваха, объясняя свой приход в дом невесты, говорила, что заметила оленя и потеряла его из виду, а следы привели ее сюда. В фольклоре прослеживались отголоски былой солярной символики оленя. Например, у ижемских коми-зырян солнце сравнивалось с упряжкой оленей, сказочный герой выбирался из подземного мира на крылатом олене.

Легенда о Йиркапе

(в сокращенном пересказе)

Охотник Йиркап, некогда живший в верховьях реки Выми, в селе Кони, однажды на берегу озера Синдор увидел драку васа и вöрса. Водяной одолевал лесного духа, тогда Йиркап помог лешему, выстрелив в водяного из лука. В благодарность за спасение вöрса посоветовал охотнику найти в лесу «свое дерево» (ас пу), которое приносит счастье. Когда Йиркап с помощью собаки отыскал заветное дерево (это была сосна) и начал его рубить, на нем выступила кровь — то был знак, подтверждающий, что это его ас пу. Сосна сама сообщила охотнику, что он может сделать из нее, что захочет, и Йиркап сделал волшебные лыжи. Лыжи сами несли с невероятной скоростью, стоило только подумать о том, куда ехать. Там же, в Кони, жила колдунья. Однажды она сказала Йиркапу, что на другой стороне реки будет пастись голубой олень, и если он поймает его, то станет самым удачливым, ловким охотником на свете, все звери и птицы будут ему принадлежать. Утром, отправляясь за голубым оленем, Йиркап взял у матери свежеиспеченный горячий ярушник, положил его за пазуху и встал на свои волшебные лыжи. Он преследовал чудесное животное до самого Сибирского камня (Урала). В горах у оленя стали скользить на камнях копыта, и охотник догнал его. Тогда голубой олень перекувыркнулся через голову и превратился в красивую девушку — она умоляла ее пощадить. Но Йиркап убил девушку, вынул ее сердце и отнес колдунье. За все время пути до Сибирского камня и возвращения домой хлеб, лежавший за пазухой, оставался еще теплым — с такой немыслимой скоростью проходила эта погоня.

По другой версии сюжета, еретнича (колдунья) заключила с Йиркапом пари о том, что охотник быстро добудет тридцать оленей, а тридцать первого, голубого, не сможет убить. Так и случилось. Добыв тридцать оленей, Йиркап долго гнал тридцать первого, а когда настиг его, голубой олень, чтобы спастись, превратился в сороку. Но сороке не удалось улететь: охотник ее убил. Оказалось, что сорока-олень была дочерью колдуньи.

Образы птиц

В мифологии финно-угорских народов орнитоморфные образы занимают одно из ключевых мест. Среди многочисленных космогонических версий доминирует миф о ныряющей птице, а демиурги в облике птиц существовали еще до сотворения мира. У народов коми особо чтимыми птицами (кай) были лебедь, журавль и орел, их убийство каралось смертью со стороны высших сил. Повсеместно считалось, что птицы проклинают разорителей их гнезд, поэтому коми бережно к ним относились. У коми-зырян полагали, что резкое похолодание после теплой погоды было вызвано тем, что кто-то разорил гнездо.

В календарных весенних приметах и поверьях коми большое внимание уделялось возвращению перелетных птиц. Подразумевалось, что с птицами (или в образе птиц) возвращаются предки. Ранний прилет уток обещал быть ранней весне. У прилетевших уток-чирков рассматривали хлуп (спину вблизи крестца). Если хлуп был белым, то ожидали ясное лето, красным — дождливое, с красными пятнами — частые перемены погоды. Кроме этого, смотрели, как высоко от воды на берег забегали чирки после прилета. Считалось, что именно до этого места поднимется вода во время половодья. Прилет птиц и вскрытие рек в народных приметах были взаимосвязанными событиями. Коми-зыряне отсчитывали дни с момента прилета трясогузок (сырчик), ожидая после этого вскрытие рек: в одних традициях — на третий день, в других — на двенадцатый. С этой приметой связана пословица: «У трясогузки ноги тонки, но она ломает лед». Коми-ижемцы с весенним возвращением трясогузки связывали скорое потепление.

К океану. Художник Юрий Лисовский.

Личная коллекция Юрия Лисовского

По журавлям (тури) судили о погоде на лето: «Прилетят журавли на снег глубиной с пядь — летом на такую же глубину высохнет земля, прилетят на голую землю — будет дождливое лето». У коми-пермяков девушки по пролетающим журавлям гадали о замужестве: если все журавли летели парами, то в этом году ожидалась свадьба, если же последний журавль был без пары — то нет. Говорили, что если журавли, прилетая весной, курлычут — тоску приносят. Когда они улетали, тоску человека забирали с собой. Некоторые вслед журавлям говорили: «Унеси мою тоску».

В августе, после Ильина дня, когда на небе бывают зарницы в виде молний-вспышек без грома, говорили, что так Ен разделяет птенцов от матерей, чтобы они готовились к перелету.

Лебедь (юсь) в космогонических мифах коми был ипостасью Ена. Как и у многих народов, он признавался птицей особенно чистой, с ярко выраженной женской и брачной символикой. В сказках народов коми популярен сюжет о превращении лебедя в прекрасную девушку, на которой женился герой. Колдуны же, напротив, превращали девушек в этих птиц. Впрочем, известны сюжеты, когда они в лебедей обращали мужчин. В лебедя превращалась дочь лесного царя, выданная против ее воли за царя водяного, который обитал в Адовом озере. От непривычной и тяжкой жизни девушка в облике лебедя вырывалась по ночам из воды, и далеко были слышны ее душераздирающие стоны. В сказках и быличках девушка, маленьким ребенком похищенная нечистой силой (чудами), превратившись в лебедя, улетала от них на волю. Согласно одному из мифов, лебеди появились на земле в результате такого превращения. Колдун превратил купающихся в море царских детей (трех девушек и юношу) в лебедей. Они разлетелись по свету и размножились. На лебедей не охотились: существовал строгий запрет на употребление лебединого мяса в пищу.

Отношение к гагаре (гöгöра) — орнитоморфному воплощению Омöля — у коми было амбивалентным. Природные качества этой птицы — неприятный крик, прожорливость, несъедобное мясо — вызывали негативное восприятие. Гагара считалась олицетворением жадности. Коми-пермяки ее называли «уткой Куля». И в то же время эта птица участвовала в сотворении мира, поэтому обладала особым статусом. Гагаре приписывали способность отгонять болезни, считалось, что духи болезней боятся даже шкурки этой птицы, поэтому ее прикладывали к больному месту. Северные коми-зыряне (на Ижме, Печоре, в бассейне нижней Оби) вывешивали шкурку гагары на наружной стене дома или на стене кладовой.

Солонка-утка (сов доз). Конец ХIХ — начало ХХ в.

Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

Утка (чöж) у финно-угорских народов была символом материнства, счастливой женской судьбы, плодородия. В космогонических мифах утка-мать — первое существо, обитавшее в водах океана-хаоса, прародительница земли, мать демиургов. Коми-зыряне и пермяки изготовляли солонки в виде утки, на спине которой часто помещали изображения утят. Как правило, такую солонку делал хозяин дома, выдалбливая ее из дерева или сплетая из бересты. Солонку-утку хранили как символ домашнего благополучия, никогда не передавали в другую семью и не продавали, она входила в обязательное приданое невесты. Резными утиными головками украшали уключины лодок, охлупни домов. При строительстве дома, для его благополучия, под передний угол хозяева подкладывали крыло утки. Грудная кость этой птицы хранилась рядом с божницей в качестве оберега.

Орел (кутш) — редкая на территории проживания народов коми птица, поэтому он упоминался лишь в единичных мифах, в одном ряду с хищными птицами, созданными Омöлем. В отличие от широко распространенных в мировом фольклоре образов орла-солнца, орла-царя, орла-богатыря, орел у коми символизировал богатырство и царственность только в сказках, где нередко назывался царем птиц. Вероятно, в этом фольклорном образе орла прослеживается влияние мифологии иранских народов, с которыми предки коми в древности имели тесные культурные контакты. Сказочные сюжеты коми, в которых фигурирует орел, известны многим финно-угорским, славянским, тюркским, иранским народам.

У коми сложилось двойственное отношение к орлу. С одной стороны, запрещалось в эту птицу стрелять, разорять ее гнездо; считалось, что убивший орла человек вскоре умрет, а разоритель гнезда потеряет дом и родных. С другой стороны, на хищника-орла охотники смотрели как на конкурента.

Кукушка (кöк), по поверьям коми, как и многих крещеных народов, не имела своего гнезда потому, что однажды она свила его в Благовещение, когда строго воспрещена любая работа. Однако известно не только народно-христианское объяснение «сиротства» кукушки. Согласно одной из коми-пермяцких легенд, во время грозы кукушка вила себе гнездо на осине. А во время грозы работать нельзя. Ен рассердился на птицу и дерево и проклял их, наказав кукушке жить без гнезда, а осине — вечно дрожать. По другой версии, кукушка снесла яйца, но потом потеряла свое гнездо, поэтому она кричит: «Положила, и нету» («Пуктi да абу»). В некоторых местах считали, что кукушка через семь лет превращается в ястреба.

С кукушкой связано множество примет и поверий. Примечали, когда и где первый раз услышат кукушку: на улице — хорошо, в избе — плохо; спереди и справа — хорошо, слева и сзади — плохо. Считалось, что кукушка прилетает к празднику Николы Вешнего (22 мая) и, когда она начинает куковать, наступают белые ночи. Коми-зыряне их так и называли «кукушкина ночь» (кöка вой). Коми-пермячки, когда слышали первое кукование, втыкали палец в землю поглубже, чтобы молоко было жирным, толстым слоем поднималась сметана. По прилету кукушки определяли ход посевных работ. Переставали куковать кукушки за неделю до Ильина дня (2 августа), когда хлеба уже созревали. Говорили, что «кукушка ячменем подавилась». Заслышав кукушку в лесу, коми-пермяки ее спрашивали: «Кукушка, кукушка, засни и сон увидь, мне свой сон расскажи, сколько лет я буду жить». После этих слов кукушка «засыпала», и, когда она снова начинала куковать после паузы, считали годы.

Кукушка была символом печали и одиночества, сиротства, вдовства, горькой женской судьбы, «кукушка без гнезда» (позтöм кöк) — распространенный метафорический образ женщины, потерявшей близких.

Появление рядом с домом лесных птиц — кукушки, дятла, сыча, совы, филина, куропатки — считалось недобрым знаком. В приметах отмечалось место, на которое садилась птица, а также ее звуковые сигналы: если сядет на крышу дома — дом может разрушиться, крышу снесет ветер; если «гогочет» — предсказывает плохую жизнь или смерть в семье. У коми-ижемцев лесные птицы, прилетевшие во двор, считались вестниками смерти (урэс). Когда дятел (сизь) стучал в стену дома, говорили, что он «заколачивает гроб», и ожидали похорон кого-либо из близких. Как дурной знак также воспринимались карканье вороны и стрекот сороки на крыше дома или напротив окна.

Ворон (кырныш, рака) в мифологии коми представлен как птица Омöля, выполнявшая его приказы. В оригинальном мифе коми-пермяков гигантский черный ворон свирепого бога Шурма, живущий вместе с ним на солнце, выступал в роли творца рельефа и рек, из его пера выросли Уральские горы. В эпосе и сказках коми-зырян ворон изображается вестником смерти, беды, несчастья. Но в некоторых сюжетах, в отличие от голубя, воробья, ласточки и прочих птиц, ворон соглашается донести весть от попавшего в беду героя. Ворон же приносил живую и мертвую воду для оживления героя. В свадебных причитаниях жениха называли вороном, набросившимся на невесту-лебедь, невесту-утку, а его родню и друзей — «воронов стая» (кырныш чукар, кырныш юк).

Негативное отношение к сороке (катша) было вызвано представлениями о связи ее с колдовством и магическим вредительством. Бытовали поверья, что сороки и вороны произошли от сатаны или что они сами и есть нечистая сила. Считалось, что колдунья-керысь (сильная ведьма, наводившая порчу) в образе сороки вылетает из дома через дымоход и творит свои черные дела. Самую большую опасность сороки-вороны представляли для новорожденных детей и для беременных женщин: «Если в окно или в трубу прострекочет, с ребенком припадок может случиться»; «Сорока уросит — дети заболеют»; «Беременным нельзя ворон считать — не доносит». Обские коми-ижемцы ворон и сорок называли «проклятыми Богом птицами», которые «состоят на службе у лешаков». Согласно быличкам, эти птицы помогали лесной нежити похищать детей. Они высматривали «добычу» — оставленного без присмотра младенца — и спешили сообщить о ней лесным или снежным людям, а во время самой подмены отвлекали родителей.

Филин, сова (сюзь), по представлениям коми, являлся могущественной и опасной птицей, причастной к миру духов. Лесной дух-хозяин мог являться в образе филина или совы, иносказательно его иногда называли «круглые глаза» (кольча син), а крики этих птиц приписывали его голосу. В быличке коми-зырян вöрса в обличье филина однажды пришел в лесную избушку к охотнику, который снимал шкурки добытых зайцев, и попросил угостить его одним из них. В награду за угощение леший-филин послал охотнику богатую добычу: зайцы «сами начинали идти ему в руки». В иных мифологических рассказах филина представляли способным откусить человеку голову или являться привидением к своему обидчику, чтобы отомстить. По ряду фольклорных мотивов, филин представлялся бессмертной птицей. Так, выражение «в день смерти совы» (сюзь кулан лунö) означает «никогда».

В честь трясогузки (сырчик), знаменовавшей своим прилетом начало весны, коми совершали ритуалы ее встречи, подразумевавшие чествование предков. Особо красочный праздник проводили коми-язьвинцы. В Николин день или на третий день после него молодежь собиралась вечером на лесной поляне. В лесу разводили костер и, усевшись вокруг него, пили пиво (сур) и веселились, под гармошку пели песни, плясали, прыгали через костер. Перед уходом домой остатки пива выливали на землю со словами: «Это для трясогузки». Либо палкой в земле выкапывали ямку, сливали в нее по капле пива из каждого туеса, приговаривая: «Напоили допьяна, схоронили трясогузку». Зарывали ямку, немного плясали на этом месте и с песнями возвращались в деревню.

По другой традиции чествование трясогузки проводили на окраине деревни. Молодежь собиралась около гумен, посередине поляны вбивали заостренный сверху кол, на нем укрепляли соломенное чучело птицы, а в стороне разводили костер. Усаживались вокруг костра и угощали друг друга пивом. Когда пиво заканчивалось, девушки начинали водить хоровод вокруг кола с чучелом трясогузки, к ним присоединялись парни. Одна из девушек залезала на гумно и крошила там печеные яйца, раскладывая их на коньке крыши. Считалось, что трясогузка прилетит, поест яйца, а в награду за угощение принесет хорошую погоду и урожайный год. После хоровода молодежь играла в различные игры с элементами эротики, под музыкальное сопровождение гармони все расходились по домам.

Неподалеку от одного из чудских могильников была «трясогузкина ель» (сырчик-кöз) — обрядовое место коми-пермяков. В предании говорилось, что эта ель имела две вершины (вожа пу). В стародавние времена у этого дерева собиралась чудь перед началом охотничьего сезона. Охотники стреляли в сырчик-кöз из луков и спрашивали у нее, будет ли удачной охота и куда лучше пойти на промысел. В более поздний период к этой ели стали ходить на Троицу. В данном случае одним из элементов троицкой обрядности было посещение древних чудских могил и поминки мифических предков. После этого вечером молодежь шла к сырчик-кöз и веселилась там: играли, плясали, пели.

Животные нижнего мира

В мифологии выделяется особый класс хтонических животных (от греческого χθών — «земля»), которые принадлежат нижнему миру по причине их природной, непосредственной близости к нему. Это живущие в земле и воде существа: рыбы, земноводные, пресмыкающиеся, насекомые, черви, крысы, мыши. Место обитания определило их связь с миром мертвых, предками и иными умершими, с самой смертью. В то же время хтонические животные наделялись плодородной силой земли и воды, обладали большой плодовитостью — в прямом и символическом смысле. Негативное их восприятие, с одной стороны, связано с базовым страхом и отвращением перед холодными, скользкими, мокрыми, визуально и осязательно неприятными обитателями нижнего яруса. С другой стороны, народно-христианская традиция сформировала отношение к ним под влиянием змееобразного облика сатаны, ставшего прообразом отрицательных змееподобных персонажей во всем христианском мире. Ввиду перечисленного в мифологических представлениях коми сложилось двойственное отношение к этим существам.

Неоднозначное восприятие лягушки (лягуша), ее особое место в народных верованиях коми отчасти связано с тем, что в одном из космогонических мифов оба демиурга в первобытном болотном хаосе были лягушками. Это земноводное признавалось творением Ена, и в некоторых местах убийство лягушки считалось грехом. По другой версии, лягушку нельзя убивать, потому что раньше она была человеком. Согласно одному из мифологических сюжетов, в лягушку превратился первый человек, который в отчаянии бросился с крыши и упал на борону. В другом варианте мифа в лягушку был превращен человек за сожительство со своей матерью. Лягушка у коми, как и у других народов, являлась символом плодовитости. В некоторых диалектах южных коми-зырян лягушку называли маткой, маточкой (вероятно, заимствование из русского языка). Части тела этого земноводного использовали для любовных приворотов и стимуляции деторождения. Это одна из древнейших форм магии — симпатическая (магия подобия), основанная на представлениях о том, что все сходные по внешнему виду предметы образуют друг с другом сверхъестественную связь и обладают способностью «заражать», наделять своими свойствами при соприкосновении. Как хтоническое создание, лягушка была связана с колдовством, в нее могли превращаться колдуньи. Считалось, что с помощью костей от двух спаривавшихся лягушек можно было обрести невидимость. По поверьям коми-пермяков, неофит, завершающий курс обучения у опытного колдуна, в качестве последнего испытания должен был ночью явиться в баню. В полночь там появлялась гигантская лягушка, вызванная колдуном-наставником, разевала огромную пасть, а начинающему колдуну полагалось в нее войти и пройти насквозь.

Ящерица (дзодзув, дзöдзыв) у народов коми считалась поганым, безусловно вредным и опасным существом, отмечалось контрастное противопоставление ящерицы и лягушки. Ящерицу называли «поганый червяк» (пежгак), «гнилой червяк» (сисьгак) «плохой червяк» (лёкгаг), «подмененная нечистым духом» (вежем), что подчеркивало крайне негативное отношение к ней. Существовало убеждение, что ящерице достаточно лишь коснуться какой-либо части человеческого тела, как та тут же заболевала или начинала гнить, а «ядовитая» кровь рептилии убивала. Если пресмыкающееся случайно попадало в дом, это считалось дурным знаком, предвещающим скорую смерть кого-нибудь из жильцов. Считалось, что девушка могла забеременеть от того, что ей на косу заползет ящерка. Полагали, что ящерица могла вползти в рот лежащему на земле человеку и жить внутри него, даже рожала там детенышей. Такой человек тяжело заболевал и мог исцелиться только в том случае, если приходил через год на то же самое место, где в него забралась ящерица. Там она его покидала вместе со всеми детенышами. По одному из рассказов коми-пермяков, изо рта больной старушки ящерица выползла пузатой, и бабушка выздоровела. Видимо, ящерица съела ее болезнь.

Тело этого пресмыкающегося использовали во вредоносной магии колдуны. Из головы, мозга, костей сушеных ящериц изготовляли порошок, который с заговором подсыпался в питье или еду, и у человека, отведавшего их, в животе заводились живые ящерицы. Такая порча (шева, икота), сделанная из головы ящерицы, разговаривала внутри человека. Считалось, что вредоносность этих животных настолько велика, что за убитую ящерицу человеку прощается сорок грехов. Но убивать ее полагалось особым способом, не проливая крови, поскольку ее кровь отравляла воздух и землю. Ящерицу следовало ударить наотмашь, поместить в расщеп палки и выставить на солнцепеке. Коми верили, что даже разрезанная на куски рептилия может убежать и восстановить свое тело из отдельных частей — подобно колдуну или нечистой силе, которые, сжигаемые на костре, рассыпались множеством насекомых, змей, червей, ящериц и прочих гадов. Чтобы не дать нежити спастись, было необходимо всех этих тварей заметать обратно в огонь.

Возможно, в прошлом ящерица была темным божеством. У сибирских коми-зырян (в Омской области) сохранились отголоски представлений о ящерице как о пожирателе солнца: «Ящерица зловредная, она, когда на солнце смотрит, рот раскрывает. Это она солнце пьет»; «Ящерицы могут солнце выпить — тогда меньше теплых дней будет». Данные суждения могли быть основаны на природной особенности рептилии греться на солнышке с открытой пастью, но они могут быть и реликтом древних верований.

В сказках коми герой мог научиться от ящерицы пониманию языка зверей, птиц и растений, а также узнать, как отыскать заколдованный клад. В коми-пермяцкой легенде рассказывалось о слепой девушке, которая по ошибке вместо рыбы сварила ящерицу, плеснула этим отваром себе в глаза и прозрела. Тем не менее в народной медицине данный рецепт не практиковался.

Мифологический образ змеи (кый) у коми разработан слабо в связи с тем, что эти рептилии редко встречаются в северных широтах. У косинских коми-пермяков наблюдалось интересное явление, связанное с природными особенностями местности. Река Коса является границей проживания русских и коми-пермяков, а также змей. Змеи обитают на болотах до впадения маленькой холодной речки и дальше не распространяются. Где живут пермяки — змеи водятся, а где русские — их нет. Сложилась легенда о том, что один святой старец запретил змеям переплывать Косу и что, как только змея доплывет до середины реки, сразу же околеет.

Все рыбы (чери), в представлениях коми, были созданы Омöлем, но Ен видоизменил их, и они стали считаться его творением, поэтому людям разрешено употреблять их в пищу. Окуню Ен дал прочную кожу, плотве сделал красными края глаз, ерша снабдил острой щетиной, щуке поместил в голову крестовидную кость, а налиму — три маленьких белых камушка. Сакральностью у коми отличалось лишь отношение к щуке (сир), которая считалась одним из наиболее частых воплощений водяного духа-хозяина. Все рыбаки строго соблюдали определенные нормы поведения во время лова любой рыбы, поскольку предполагалось, что она понимала человеческую речь. Коми-зыряне слегка оглушали первую пойманную рыбу обухом топора, клали ее в лодку и говорили: «Бейся, бейся, плещись! Зови отца, мать, деда, бабушку, прадеда, всех родственников. Не то на том свете одна без родных скучать будешь, не с кем будет тебе резвиться, играть! Зови всех!» Коми-пермяки выбирали из первого улова одну рыбку, поменьше, и отпускали ее в воду с просьбой отправить всех своих родственников. К пойманной рыбе было принято относиться уважительно: нельзя было ее оскорблять, мять руками, отдавать собакам, позволять детям с ней играть. Особенно оскорбительным для рыбы считалось, если ее выбрасывали.

Интересно отметить, что при первом появлении в бассейне Вычегды стерляди — рыбы, до этого незнакомой местным рыбакам и поначалу не принятой ими за свою необычность, — при ее поимке намеренно нарушали общепринятые правила. Случайно попавшую в сети стерлядь старались всячески оскорбить и с проклятием бросали обратно в воду.

Паук (черань) относился к полезным насекомым, которых не убивали. Паук-крестовик (нопья черань — букв. «паук с мешком») считался вестником от покойников или от путников, находящихся в дальней дороге. Увидев его, спрашивали, что за весть он принес — хорошую или дурную. Добрым знаком было, если паук поднимался на паутине вверх, плохим — если опускался. Считалось, что на том свете паук на своей паутине переносит души умерших людей через огненную смоляную реку (Сир биа ю), а убивавшим пауков придется переходить самим. Убитый паук мог и на этом свете отомстить своему обидчику, испортив его корову. Наличие в доме большого количества паутины воспринималось как знак грядущего благополучия, с пауком были связаны представления о трудолюбии и достатке.

Прорезная бляха. VII–VIII вв.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Чердынский краеведческий музей им. А. С. Пушкина»

Среди теплокровных животных нижнего мира популярным персонажем коми фольклора была мышь (шыр). В наиболее архаичных сказочных сюжетах мышь была трикстером[5]. Она заманивала и поедала изнутри более крупных животных — белку, горностая, выдру, зайца, лису, волка, оленя, медведя. В быличках мышь представлялась персонажем иного мира, вестником смерти, болезни или одной из ипостасей души (лов, орт, урэс). Мышь была связана с ритуальной, магической «нечистотой». При попадании мыши в посуду ее выбрасывали вместе с содержимым, так как она становилась непригодной к употреблению (пеж). Охотничья собака, съевшая «вонючую, ядовитую мышь» (зын шыр), считалась испорченной. Природные качества мыши — обитание в норке, в земле и ее подвижность — трактовали ее образ как хтонический и эротический.

Необычным фольклорным персонажем коми-зырян была «ободранная белка» (пасьтöм ур). Белка (ур) без шерсти считалась творением колдунов, которые запускали ее в лес с целью навести порчу на охотников. Охотник, встретивший «голую белку», обязательно должен ее убить, иначе он навсегда потеряет удачу в промысле. Но убить такую белку обычным способом невозможно. Для этого следовало зарядить ружье хлебной пулей и, нагнувшись, выстрелить назад между ног, не целясь. Тушку убитой «ободранной белки» нужно завернуть в хвою и зарыть в землю, после этого порча перейдет на пославшего ее колдуна. Существовал и более сложный магический ритуал наказания зловредного чародея. Охотник брал убитую белку, шел с ней к человеку, которого подозревал в создании пасьтöм ур, и спрашивал, не он ли заколдовал эту белку. Если тот не признавался, но не прощался с охотником при его уходе, вина колдуна считалась доказанной. Тогда охотник возвращался в лес, клал белку на пень и разрубал ее пополам. Затем, срубив три молодые ели, укладывал их макушками на юг, помещал на них тушку разрубленной белки и разводил огонь. Пока тушка сгорала, охотник трижды заряжал ружье холостыми патронами и трижды стрелял, произнося после каждого выстрела: «Кого стреляешь?» — «Виноватого человека». Считалось, что после этого колдун, наславший пасьтöм ур, заболевал и через три дня умирал.

Реже считалось, что «ободранную белку» насылает лесной дух-хозяин в наказание за какую-либо провинность или из шалости. В такую белку охотник обычно расстреливал весь свой припас патронов и возвращался без добычи. Также полагали, что в «голую белку» могла превратиться обычная белка, к которой охотник выказал непочтение или которую пожалел.

Известна быличка о верхневычегодском охотнике-колдуне, который, перед тем как выстрелить в белку, неосторожно сказал: «Бедняжка, выстрелю ведь — и упадешь». В результате он надолго потерял удачу в промысле. И лишь после многих попыток магического очищения ему удалось вернуть былую охотничью сноровку.

Домашние животные

Собака (пон) в традиции коми считалась покровителем и защитником мужчин, в том числе от потусторонних сил. Женщине не полагалось даже дотрагиваться до собаки, особенно строго воспрещалось перешагивать через нее, так как это приводило к утрате ценных качеств собаки — чутья, охотничьей сноровки, способности видеть и отпугивать злых духов. Собака и кошка сопоставлялись по принципу «мужской — женский». Этих животных положительно характеризовала известная у многих народов Евразии апокрифическая легенда о том, что они сохранили для человека хлеб. В «золотой век» (период «чудесного земледелия» от сотворения мира) злаки имели колосья до самой земли, а когда одна женщина оскорбила небо и хлеб, Ен спустился на землю и стал обрывать с хлебного стебля колосья. К нему подбежала собака (в некоторых вариантах мифа — собака и кошка), схватила в пасть колосья на верхушке стебля и попросила Ена оставить ей эту часть. Ен согласился, и с тех пор на пропитание людям остался лишь «собачий пай» (пон пай).

По мифам коми, Ен сотворил собаку для помощи человеку в охоте. Удача промысловиков, следовательно, и экономическое благополучие семьи во многом зависели от собаки. В прошлом в промысловых районах стоимость хорошей охотничьей собаки существенно превышала цену коровы. Приступая к еде, первую ложку каши охотник отдавал своему четвероногому другу в знак уважения. Хозяину, убившему свою собаку, она мстила из загробного мира, воем призывая хищных зверей на его скот и злых духов на него самого. Кроме того, три поколения собак отказывались служить этому человеку.

У северных коми-зырян известен миф о приручении этого животного. К старику и старухе в лесу подбежала собака. Она заплакала и рассказала, что давно бегает по лесу, но не может найти приюта. Раньше у нее было восемь лап, осталось только четыре, а если утратит еще две, то погибнет. Старики пожалели собаку и взяли ее к себе, с тех пор она верно служит людям.

Считалось, что все собаки, а в особенности имеющие над глазами светлые пятна, «четырехглазые» (нёль синма пон), способны видеть злых духов и оберегать человека от них. Аналогичные поверья существовали у многих народов мира. В несказочной прозе коми-зырян популярен сюжет о спасении собакой своего хозяина от умершего колдуна, который приходит ночью, чтобы его съесть (охотник его увидел, посмотрев через задние лапы собаки). Согласно универсальному представлению о причастности собаки к миру мертвых, считалось, что ее вой предвещает покойника. У коми-зырян собакам давали остатки поминальной трапезы, полагая, что если они съедают охотно, то покойник доволен поминками. Коми верили, что собаки понимают язык людей, а охотник мог получить в дар от лешего умение понимать собачий язык.

Представления о связи собаки с миром мертвых, ее «участие» в похоронном обряде и роль проводника души на тот свет распространены у многих народов, они характерны как для индоевропейцев, так и для финно-угров. Например, манси и ханты приносили собак в жертву духу воды и забивали на могиле во время похорон, считая, что она «показывает дорогу» умершему.

Кошка (кань, кась) у коми была хранителем дома, женским животным, привязанным к очагу и хозяйке, любимицей домового. Особенно дух-хозяин дома любил кошек «налимьей окраски» (налим сера кань) — с серо-черно-белыми или серо-черно-желтыми пятнами и полосками. Позже, уже в конце ХХ века, к таковым также стали относить и «трехцветных» кошек — рыже-бело-серых. В быличках нередко и сам домовой показывался в облике кота или кошки. Черные кошки, как правило, считались воплощением нечистой силы. В образе черного кота появлялись колдуны, нечистые клады, подменные дети или сам дьявол, изредка — домовой. Вместе с тем в некоторых локальных традициях коми-зырян и пермяков полагали, что черные коты отводят сглаз и порчу. На Верхней Вычегде с помощью кошки и заговоров отгоняли повадившихся в деревню медведей, а также болезни, которые появлялись в образе этих зверей.

В сказках аршинный кот Ёмы переносил героя в тридевятое царство, за море или в подводный мир. Кот помогал герою в борьбе с водяным, лешим и самой Ёмой; он мог превращаться в сову, ворона, ястреба, старика.

Космогоническая традиция противопоставляла собаку и кошку. Собаку создал Ен, а Омöль наделил ее шкурой. Кошку создал Омöль вместе с мышами и крысами, а Ен дал ей шерсть и наказал убивать крыс и мышей, позволив за это ей жить в теплом доме и пить молоко. Мужчины не разделяли доброго отношения женщин к кошке и считали ее носителем сакральной нечистоты (пеж). Полагали, что кошка могла лишить удачи на охоте, поэтому в лесу запрещалось о ней вспоминать. Особенно нечистыми у мужчин считались кошачьи усы, поэтому еду, которую обнюхала или тронула кошка, выбрасывали, а виновницу наказывали, при этом ей говорили: «Топор и нож при тебе, сама лови на пропитание».

Как и собака, кошка считалась способной видеть представителей иномира, поэтому ее удаляли из дома умирающего, а при вселении в новую избу запускали первой. Подобные воззрения были характерны для финно-угров, славян и ряда других народов. Ханты, оставляя детей без присмотра, привязывали к колыбели кошку, чтобы она отпугивала злых духов; в то же время они полагали, что злой дух ходит с рыжими кошками. У мордвы бытовало представление, что, если пропадала из дома кошка, это сулило несчастье хозяевам или скотине.

Корова (мöс) в мировоззрении коми имела высокий сакральный статус, она была символом материнского, женского рода.

Согласно коми-зырянской легенде, некогда у древних коми была белая корова. Однажды она пошла в лес и пропала. Всей семьей ее искали семь суток, но не нашли. На девятый день в лес пошла хозяйка и стала жаловаться на потерю кормилицы. Внезапно раздался чей-то голос: «Не плачь, хозяйка, твоя корова жива, она вернется. Это я рассердилась на вас, что молоко едите, не цедя в подойник. Это я рассердилась, что твои мужики одну соску оторвали у коровы. Доить будешь с этого дня ты одна и также раздавать молоко мужьям и сыновьям. Иди домой! Твоя корова уже дома!» На вопрос хозяйки голос ответил: «Я от рогатого-ушастого коров охраняющая!» Хозяйка вернулась домой и увидела, что корова стоит у крыльца, а мужики по очереди доят ее одной рукой себе на ладонь и пьют молоко. Она рассказала, что с ней приключилось в лесу, и с тех пор уход за коровой и дойка стали сугубо женским делом.

С коровой связывалась идея благополучия семьи, для сельских жителей она являлась важной и обязательной частью приданого невесты. Род коров старались поддерживать из поколения в поколение, его непрерывность соотносили с непрерывностью рода, и эта стабильность обеспечивала устойчивое существование семьи. Если коровий род каким-то образом прерывался, то хозяйка имела право выбрать (купить) себе корову только единственный раз в жизни. Покупая корову или теленка, старались украсть из хлева кусочек навоза, клочок сена или другой предмет, считая, что вместе с ними в хлев новых хозяев переносится часть благополучия рода теленка. При этом кража подойника или скамейки для дойки считалась этически недопустимой, поскольку ассоциировалась с полной кражей благополучия рода. После приобретения коровы совершали серию обрядов, приобщающих ее к новому хлеву: хозяйка обходила вокруг коровы по ходу солнца, переводила ее через веревку, кормила хлебом с руки. Иногда «обряд ввода» совершал знахарь, который знакомил корову с духом-хозяином хлева.

В ритуальном сценарии деревенской жизни корове, телке, быку или теленку некогда была определена роль основного жертвенного животного в один из праздников Богородицы: на Успение, Рождество Богоматери или Покров. Животное покупали в складчину, или кто-либо из сельчан приводил его по завету. Жертвоприношение происходило на площади перед церковью, мясо варили в общем котле и съедали, шкуру отдавали служителям церкви. В некоторых местах была известна апокрифическая легенда о прибегавшем ранее для жертвы олене, не дождавшись которого люди принесли в жертву корову-нетель, и с тех пор установилась эта традиция.

Колдуньи или завистницы, чтобы нарушить стабильность семейной жизни, направляли вредоносные магические действия на корову. Считалось, что навести на корову или теленка порчу могла только женщина, воздействие со стороны мужчин практически исключалось. Непреднамеренно сглазить и этим вызвать болезнь могла любая женщина. Поэтому весть о рождении телят держали в тайне, нередко даже члены семьи узнавали о прибавлении только через две-четыре недели. Чтобы обезопасить корову с теленком от нечистой силы, их окуривали дымом от тлеющих мха, можжевельника, щучьих зубов, стружек от порога дома, обрызгивали святой водой. Молоко, которое также часто подвергалось сглазу, запрещалось давать чужим людям после заката солнца, а также до истечения шести недель после отела. Для сохранения плодоносности коровы нельзя было выносить и отдавать что-либо из дома во время дойки. Гораздо более опасным магическим воздействием было преднамеренное наведение порчи колдуньями.

По сюжету одной из коми-язьвинских сказок корова родила человека, а конь увез его в горы, где встречаются сейчас камни, похожие на богатырей. Этот сюжет сопоставим с повседневной и обрядовой ролями животных: коровьим молоком вскармливали младенца, корова давала силы, жизнь, а лошадь увозила умершего человека к могиле, провожала в последний путь.

Образ коня (вöв, вöл) в традиции коми, как правило, имел мужскую символику. Как мужчина не должен был доить корову, так и женщина не допускалась к уходу за лошадьми. По коми-пермяцкому мифу, конь существовал еще до появления земли, на нем ездил Ен по «пустому белому свету», а сама земля образовалась из конской «шишки».

Изображения лошадей часто встречаются на пластике пермского звериного стиля. На одном из них перед конем расположен символ солнца, а под ногами — змея. На другом изображении женская фигура стоит на лошади, над ними находится птица. По мнению Н. Д. Конакова, положение лошади под ногами женской фигуры (очевидно, богини) могло быть связано с существовавшей у коми-пермяков космологической версией, согласно которой кони держат землю. «На трех конях земля держится: черном (вороном), белом (сивом) и рыжем (гнедом). Каждый по очереди держит землю. Когда черный конь держит — на земле голод и мор, когда белый — на земле сплошные войны и смерть, когда красный — царит мир, спокойствие и благополучие».

По современным этнографическим материалам, белая лошадь во снах или видениях считается знаком смерти: «Перед смертью ходила ночью по селу белая лошадь. Кто ее увидит, скоро в гроб ляжет». В одном из рассказов люди увидели фигуры лошадей, масть которых менялась в отблесках заката или в тени, и восприняли это явление как знак приближающейся войны.

В виде коня могли появляться мифологические персонажи: лесной дух-хозяин, нежить, фантомы на местах спрятанных кладов. По представлениям коми-пермяков, удавленники превращаются в коней, на которых ездит нечистая сила.

У коми существовали специальные «лошадиные праздники», во время которых служили молебен и освящали лошадей. Состарившуюся лошадь нельзя было убивать, какой бы дряхлой она ни была, иначе она проклянет своего хозяина и ни одна лошадь впредь у него не приживется. Похищение корма из-под носа у лошади считалось грехом, за который на том свете ожидало суровое наказание. Когда душа переходила в загробный мир по шатающемуся бревну через горящее смоляное озеро, лошадь, которая паслась на лугах на той стороне, подбегала, ржала и говорила: «Переходи, если ты не крал корма из-под моего носа». Вор после этого падал в озеро и вечно барахтался в нем в страшных муках.

Петух (петук) и курица (курöг) как пара обозначали сферы мужского и женского мира. Именно в таком смысле их образы фигурировали в иносказательной речи при сватовстве, святочных гаданиях, фольклоре. Петух оповещал о начале утра, был символом солнца, зари, а также огня, пожара. Поведение курицы определяло наступление вечера, было связано с символикой заката, темного времени суток (это также характерно для вепской культуры). Петух у разных народов считается защитником человека от нечистой силы. Громкий, звонкий голос петуха противопоставляется темному, «нечистому» миру. Тем не менее в отдельных случаях образ петуха мог быть инфернальным: в фольклорных рассказах коми-пермяков золотой петух появлялся на месте тайного клада; красный петух клевал самоубийц, заставляя их совершить задуманное. Курица и петух в приметах исполняли роль предвестников смерти — если курица пела по-петушиному или петух кукарекал после заката. В похоронном обряде коми-пермяков передавали курицу через гроб одному из участников похорон, в некоторых местах — обязательно тому, кто обмывал умершего, или нищему. Куриные лапки использовали во вредоносной магии как средство, приводящее к раздору, несчастью. Это прием имитативной магии, основанной на принципе «подобное производит подобное». Курица загребает лапами назад, и данное свойство птицы в негативном значении проецировалось на жизнь людей.

Сочельник перед Рождеством (иногда и перед Крещением) в локальных традициях коми-пермяков назывался «день кутьи» (куття лун), тогда куриц не кормили в течение всего дня, чтобы они летом не рылись на огороде. В отдельных семьях в этот день пекли сочень с фигуркой курицы, который оставляли на божнице. В канун Рождества, глядя на звезды, говорили: «Там цыплята кучкой сидят».

На юге Коми-Пермяцкого округа осенью отмечали «куриный праздник» (курöг праздник), его даты были разными. В эти дни в часовни и храмы приносили куриные тушки, дома готовили куриный суп. После молебна на костре варили курятину или приносили уже готовую птицу и ели «всем миром». В традициях русских «куриные праздники» были широко известны и проводились как женские, в то время как у коми они были всеобщими.

Промысловый календарь

В 1976 году в бассейне Вычегды вблизи села Сторожевск местный житель нашел и передал археологам Коми научного центра РАН плоское бронзовое кольцо с изображениями девяти фигурок животных, расположенных по кругу. Н. Д. Конаков в 1987 году предложил вариант расшифровки символов бронзового кольца как коми промыслового календаря. Им была выдвинута гипотеза о том, что календарная зооморфная символика уральских верований базировалась на восприятии окружающего мира в его единстве. Движение солнца, годовые сезоны передавались на календарном изображении через цикличность биологических ритмов основных промысловых животных. Археологические данные позволяют предположить, что население Европейского Северо-Востока на рубеже I–II тысячелетия н. э. уже было знакомо со всеми четырьмя солнечными фазами.

Согласно этой версии, год начинался сразу после весеннего равноденствия (фаза отмечена солярным знаком). Отсчет дней шел непрерывно против часовой стрелки. Основной счетной единицей была четырехдневная «неделя». Год делился на два периода — весенне-летний и осенне-зимний. Продолжительность периодов в промысловом календаре была разная: от 28 до 76 суток. Звери, избранные символами девяти «месяцев», занимали видное место в мировоззрении древних коми.

В пользу гипотезы о былом разделении года на два сезона могут свидетельствовать также языковые данные: для обозначения возраста коми используют слово «осень» (ар), а не «год» (во).

Весенне-летняя, активная половина года шла под знаком медведя. Медведь встает из берлоги, когда просыпается природа. Осенне-зимний, пассивный сезон проходил под знаком лося (или лосихи). Периоды медведя и лося привязаны к двум солнечным фазам, обозначенным на календаре солярным знаком. «Месяц» медведя начинался сразу же после дня весеннего равноденствия, на период лося приходилась дата осеннего равноденствия.

Охотничье-промысловый календарь-кольцо.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»

Период медведя (22 марта — 27 апреля). В это время медведи Северного Урала покидали берлоги и были наиболее опасны из-за недостатка растительных кормов. На календаре «месяц» медведя открывал выводковый сезон, когда охота была под запретом — для восстановления популяций зверя и птицы.

Фольклорист Ф. В. Плесовский обратил внимание на «огненную природу» образа медведя в коми фольклоре, а этнограф А. С. Сидоров предположил, что древние коми представляли солнце в виде животного, вероятно медведя. Эта догадка подтвердилась известным на Печоре поверьем о том, что колдуны, превращаясь в медведей, должны три раза перекувыркнуться через голову против движения солнца, что звучало буквально как «против шерсти солнца» (шондi гöн пуджыд). Для возвращения человеческого облика производилось то же действие в обратном направлении — «по шерсти солнца» (шондi гöн ньылыд).

Период оленя (28 апреля — 2 июня) — время отела северных оленей, домашних и диких. На календаре изображена комолая важенка, потерявшая после отела рога. В легендах коми, объяснявших замену жертвоприношений лесных животных на быков и баранов, которые знаменуют переход к оседлому скотоводческому хозяйству, говорилось то об олене, прибегавшем для заклания в жертву, то о приходившем из леса лосе.

Период горностая (3 июня — 4 июля) был временем промыслового межсезонья, когда у горностая подрастали детеныши, начиналась активная хищническая деятельность этих животных. Примерно на середину периода приходилось летнее солнцестояние. Связь образа горностая с этой солнечной фазой присутствует в астральной символике эпической песни о Горностай-девице, у которой «солнца диск ведру дном служит» (шондi пыдöсöн пыдсавла).

Период росомахи (5 июля — 9 августа) завершал непромысловый сезон. В это время начиналась кочевая жизнь самок с подросшим молодняком. «Браконьерская» деятельность хищной росомахи в выводковый период резко противоречила нормам промысловой морали. Охотники уважали росомаху за силу и ловкость и ненавидели за кровожадность и похищение добычи из ловушек.

Пластина с изображением двух ящеров. VII–VIII вв.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Пермский краеведческий музей»

В период лося (10 августа — 4 октября) происходил гон диких копытных. Начиналась охота — это был основной промысловый сезон, от его результатов зависели жизнь и благополучие общины. Представления о лосе-солнце (олене-солнце) в прошлом были широко распространены у различных народов Северной Евразии, в том числе являлись одним из наиболее древних элементов космологических представлений Сибири. В частности, сибирские мифы дали ценный сравнительный материал для трактовки образа лося (лосихи) как солярного знака.

Созвездие Большой Медведицы у ряда народов (манси, хантов, селькупов, кетов) называлось созвездием Лося. Когда звезды проходят между Полярной звездой и точкой севера, они занимают самое низкое положение над горизонтом — это легко установить простым наблюдением. Осенними вечерами ковш Большой Медведицы находится низко над горизонтом на севере, зимой он приподнимается, а весной и летом по вечерам этот ковш расположен гораздо выше, и тогда его приходится отыскивать в окрестностях зенита. Древние охотники наблюдали, как в период лося солнце поднималось все ниже над горизонтом, день становился короче, а ночь все длиннее. Лось (Большая Медведица) по вечерам появлялся низко на небе. Эти наблюдения нашли свое выражение в поэтизированной мифологической форме — заселении звездного неба зооморфными образами. Мифы манси сохранили развернутый сюжет о космической охоте на Лося, происходившей на Млечном Пути. У коми сюжет стремительной погони охотника Йиркапа за голубым оленем напоминает миф о небесной охоте.

Бляха. Всадница, летящая птица в окружении лосиных голов. V–VI вв.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Чердынский краеведческий музей им. А. С. Пушкина»

Период выдры (5 ноября — 19 декабря) был самым продолжительным. К его началу промысловики переходили на пушную охоту. Выдра олицетворяла потусторонние силы, связанные с водной стихией. Наряду со щукой она могла быть воплощением водяного духа-хозяина. В распространенном фольклорном сюжете рассказывалось, как охотник и его сыновья (которых было либо восемь, либо одиннадцать), прибыв на промысел, разделились на две группы. Охотившихся в лесу проглотил медведь. Ушедшие на рыбную ловлю были съедены речной выдрой. Как водное животное, выдра связана с нижним миром. Мрачный период поздней осени — начала зимы с заметно убывающими световыми днями — усиливал эту связь.

Период лисы (20 декабря — 24 января) начинался с фазы зимнего солнцестояния. На календаре оно отмечено зарубкой на хвосте зверя и значком на внешнем ободе. В мифах коми образ лисицы двойственный. Она была создана темным богом, но именно лисицу Ен посылал за зайцем, когда у него шел спор с Омöлем за право владения определенными породами зверей.

Период белки (25 января — 21 февраля) связан с началом гона и оживленной активностью этих животных. У коми охотников в это время шел к завершению массовый беличий промысел.

Период куницы (22 февраля — 21 марта) завершал пушной сезон и охоту в целом. Конечная дата периода приходилась на день весеннего равноденствия, который отмечен на изображении календаря солярным знаком, помещенным под мордой зверька. В марте у куньих происходило весеннее оживление (ложный гон). На это время приходился и последний этап добычи куниц. Образ куницы занимал особое место в мировоззрении пермских народов. Об этом можно судить по ее многочисленным изображениям на самых разных предметах конца I — начала II тысячелетия: ножнах, кресалах, пряжках, подвесках, пронизках.

До недавнего времени считалось, что развитие точного календарного счета и появление календарных изображений у населения обширной лесотаежной зоны Северной Евразии было связано с приобщением его к христианству. Бытовало мнение, что у промыслового и оленеводческого населения Европейского Севера и Сибири потребность в точных календарных знаниях, по этой версии, возникла лишь с проникновением производящих форм хозяйства или в результате знакомства с церковным календарем. Уникальная вычегодская находка послужила поводом предположить, что населению Коми края был знаком точный календарный счет еще в дохристианский период. На территории Европейского Северо-Востока были обнаружены и расшифрованы еще три изображения, рассматриваемые некоторыми исследователями как календарные. Два из них, из Прикамья, с изображениями пяти животных, отдаленно напоминают вычегодский промысловый календарь. Третье, найденное на севере Республики Коми, представляет собой предполагаемый календарь, основанный на годовом биологическом цикле северного оленя. Все эти изображения, несмотря на существенные отличия, обладают общими чертами.

Календарь охотничий. Святцы. Конец XIX в.

Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

Глава 6. Человек в пространстве магического

От тела до тени

Человек (морт), созданный Еном и оскверненный Омöлем, считается живым, пока в его теле находится душа-дыхание (лов, лол). В народных представлениях коми о человеческом теле достаточно отчетливо прослеживалась «концепция» организма, в которой присутствовали иерархия «верх — низ», а также оппозиции «внутреннее — внешнее» и «правый — левый», подчеркивающие целостность и структурированность позитивного образа тела живого человека. Крайние точки тела — темя, глаза, волосы, зубы, подмышки, пуп, гениталии, пальцы, ногти — наделялись особыми «маргинальными» характеристиками. Считалось, что, воздействуя (взглядом, прикосновением, словом) непосредственно на эти зоны и части тела, можно легко погубить человека либо наиболее эффективно применить те или иные методы общей диагностики и лечения. В этом плане показателен комплекс поверий коми о пальцах. Так, по белым пигментным пятнам на ногтях определяли будущее, прошедшее и настоящее: пятно у ногтевых корней указывало на предстоящее событие, время его исполнения приближалось по мере роста ногтя. По разнице в длине большого и второго пальцев на ноге определяли доминирование в браке. Держа спящего человека за безымянный палец, можно было разговорить его и не только узнать его мысли и тайные желания, но и связаться с иным миром.

Волосы (юрси) в традиции коми, как и у других народов, выступали знаком сосредоточия витальной силы человека. Младенец, рожденный с волосами, считался счастливым, а их густота предвещала жизнь в достатке. Все отстриженные и выпавшие волосы старались сжигать, чтобы они не попали колдунам, животным и птицам (если птица воспользуется волосом для сооружения гнезда, у человека будет болеть голова). Для облегчения трудных родов женщина брала в рот концы своих волос. Остриженными волосами окуривали больного, страдающего припадками. Существовал запрет на стрижку кос, заплетенных домовым-суседко, так как человек мог заболеть или умереть после этого.

Женщины обязательно носили головные уборы. Отсутствие прически символизировало лиминальное (пограничное) состояние. Девушка могла появиться с распущенными волосами только во время венчания, переезда в дом жениха и на поминках своей матери. Демонические персонажи часто показывались с распущенными волосами.

Пера-богатырь и жена лешего

Встретив в лесу лешего, Пера вступил с ним в единоборство и, прибегнув к хитростям, победил. Лесной хозяин умер на пороге своей избушки, в которой Пера обнаружил его жену — молодую красавицу. Пера взял ее в жены, забрал в свой дом. Однажды он неожиданно вернулся с охоты и застал жену щелкающей зубами вшей в волосах снятого со своей головы скальпа. Увидев это, Пера ее убил.

Снятый с головы скальп, ставший поводом для убийства, обладает глубокой символикой. Представление о том, что в волосах находится душа или магическая сила, универсально, известно многим народам. Например, у обских угров голова и волосы считались местом обитания одной из душ, поэтому существовал обычай скальпировать убитых врагов, убивавший их душу. Шаманы не стригли своих волос, чтобы не лишиться души и не утратить силу. Таким образом, жена Перы со снятым скальпом (без души) была лишена сил и находилась на рубеже бытия и небытия — была ни живой, ни мертвой.

Глаза (син) воспринимались как особый орган человека, с помощью которого можно повлиять на других людей. Верили, что люди с темным цветом глаз или с больными глазами чаще могут сглазить. В колдовских способностях подозревали людей, имеющих необычно красные глаза, острый взгляд, либо тех, кто постоянно отводит взор от собеседника. По глазам судили о будущем человека. Детей, в чьих глазах почти не было видно слезного мясца, называли «неживучими», то есть им была суждена короткая жизнь. Чтобы «обмануть судьбу», такого ребенка могли символически продать другому человеку. Во фразеологизмах народов коми именно глаза являются тем органом, который передает личные черты и эмоции человека: пронырливых людей называли «ящеричные глаза», о чувстве позора говорили «глаза ободрать», о чувстве злобы — «глаза выворачивать».

Зубы (пинь) воспринимались как сосредоточение жизненных сил человека. Новорожденный ребенок до появления у него первых зубов еще не считался человеком, он находился в пограничном состоянии между «тем» и «этим» светом. Позже акцент сместился на обряд крещения. При этом даже по современным этнографическим материалам в народной традиции коми понятия «беззубый» и «некрещеный» ребенок нередко тождественны. С зубами также были связаны представления о магической силе. Колдуном можно было стать только после того, когда вырастали все коренные зубы, а с выпадением зубов ведун лишался и своих способностей.

Кровь, волосы, ногти, пот, слюна и другие отделяемые субстанции воспринимались как двойники, заместители человека, через которые считалось возможным воздействовать на него самого.

Тень (вуджöр). В коми языке слово «вуджöр» имеет несколько значений: физическая тень человека, изображение человека (как символическое воплощение реальной тени) или его «след», а также обширный круг предметов, которые в традиционных представлениях наделялись свойствами оберега от воздействия нечистой силы. У коми четко различаются такие понятия «тени», как затененное от солнца место, тень от большого предмета (шондi сай, гож сай) и тень — силуэт человека (вуджöр, морт вуджöр). Некоторые магические приемы были основаны на воздействии непосредственно на физическую тень либо на следы человека, которые также считались его вуджöр.

В некоторых диалектах коми языка глаголом «вуджерасьны», «вуджрасьны» («мелькать», «мельтешить», «двигаться как тень») обозначались действия колдунов, направленные на порчу человека и домашних животных.

По поверьям коми, наличие тени отличало человека от нечистой силы, а следовательно, и оберегало его от вредоносного воздействия со стороны представителей иномира. Считалось, например, что обратившихся в человека лешего или Омöля (Куля) можно узнать по отсутствию у них тени. Согласно мифам коми-зырян, Омöль был сотворен разгневанным Еном из собственной тени, которая неотступно преследовала его. Таким образом, различные ипостаси нечистой силы, творцом которой выступил впоследствии Омöль, генетически связаны с потусторонним миром — «миром теней». Тень человека (морт вуджöр) осмыслялась одновременно и как часть самого человека, неразрывно связанная с ним, и как субстанция, которая могла быть отделена, так же как часть его тела (волосы, ногти, выделения) или как одежда, как изображение, отражение человека. Существовала очевидная связь представлений коми о тени-вуджöр с представлениями о душе. В связи с этим интересны поверья о фотографиях. Достаточно широко распространенное негативное отношение к ним мотивировалось представлениями о том, что при фотографировании от человека может отделиться тень, а это неминуемо приведет к его гибели.

Современные коми охотники нередко запрещают фотографировать своих собак — чтобы они не утратили свои способности и не погибли неестественной смертью.

До настоящего времени для коми, проживающих в сельской местности, остается характерным негативное отношение и к фотографированию тела покойного, поскольку в традиционных представлениях любое отражение умершего рассматривается как вероятная угроза для живых. У печорских коми-зырян говорили: «Если умерший оставит в доме свою “тень глаз” (син вуджöр), то вскоре кто-либо умрет». Универсальный обычай завешивать зеркала, когда в доме покойник — чтобы он не отразился и от этого не превратился в нежить, вампира, — имеет ту же генетическую основу. Согласно распространенным поверьям, воздействуя на фотографию, как и на тень человека, можно наслать на него порчу. Для этого фотографию замазывали глиной, поместив ее в устье печи, — «жизнь человека будет истлевать так же, как его фотография». Либо на похоронах незаметно подбрасывали фотокарточку живого человека в могилу.

В традиционной поминальной обрядности у современных коми фотография умершего рассматривается его близкими в качестве одного из возможных каналов связи с потусторонним миром, как зримое воплощение его души. Считается, что по изменяющемуся выражению лица на фотоснимке умершего можно узнать о расположении души усопшего к живым, о ее состоянии и нынешнем месте пребывания. Предполагалось, что после смерти человека его вуджöр (в данном случае в образе фотографии) может лишь некоторое время вести независимое существование от тела. При этом подчеркивается, что фотоснимки умерших особенно быстро бледнеют и тускнеют. Очевидно, что традиционные поверья о фотографии как о тени-вуджöр человека смыкаются с представлениями об орте (душе-двойнике).

Согласно сведениям рубежа XX–XXI веков, коми-пермяцкие знахарки умели навредить колдуну, наславшему на человека порчу, воткнув в его изображение острый предмет. Фигура колдуна-обидчика появлялась в кольце, которое вместе с золой опускали в стакан с заговоренной водой, как в святочных гаданиях.

Счастье (шуд), как и горе (шог), у коми представлялось некой субстанцией, которой можно наделить человека, которую можно передать, подарить или отнять. Также существовало понятие родового, коллективного «счастья». Считалось, что личный шуд человек получал со вступлением в зрелость, до этого он пользовался родовым. Соблюдали запреты, связанные с приобретением или отдачей счастья, предохранявшие от его потери. Например, нельзя было брать деньги или вещи у человека, отправляющегося в дорогу, у участника обряда (особенно у невесты), именинника, так как вместе с вещью они могли подарить свое счастье. Воспрещалось перебегать дорогу идущему, чтобы не украсть его шуд. «Счастье» родного дома (горсточку земли из голбца) брали с собой в дорогу как оберег.

Близкие представления о родовой доле, которая дается человеку от матери, и коллективной доле, распределяемой внутри сообщества, были известны славянам. Двойственность доли выражалась, с одной стороны, в ее предопределенности, а с другой — в том, что в некоторых ситуациях человек мог сам выбирать ту или иную долю. Ее объем и характер (счастливая или горькая) зависели от ряда обстоятельств. Так же, как и шуд, долю можно было обрести или утратить.

Рождение ребенка

Все ритуалы, связанные с рождением ребенка (кага вайöм), были ориентированы на установление отношений между живыми и мертвыми. Противопоставление жизни и смерти отражалось в правилах, регламентирующих поведение беременной женщины. Эти предписания отображали народные воззрения на природу новорожденного как посланца иного мира. Считалось, что они обеспечивают правильное развитие плода, благополучные роды и исключают подмену ребенка нечистой силой. Беременную и плод защищали крестик, нитка с ягодой пиона или бусы из них на шее, платок на голове, кусок рыболовной сети (множество узелков) или тесемка от кальсон супруга (мужская вещь) на талии.

Представление о том, что новорожденный совершает опасное путешествие в мир людей, преодолевая при этом границы символических миров, отразилось в колдовских манипуляциях, направленных на облегчение родов и защищающих беременную и плод от «порчи». Для этого роженицу окуривали дымом от стружек, взятых с трех порогов, или дымом от мышиного гнезда: негативные проявления того света можно преодолеть с помощью предметов, к нему относящихся. В отдельных случаях, при трудных родах, роженицу специально ориентировали на выполнение действий, символически подчеркивающих ее связь с иным миром: она держалась за перекладину (сёр) или спускалась в голбец.

По верованиям коми-зырян, уже в момент рождения в ребенка вселяется орт (душа-тень, двойник), который затем появится лишь в момент смерти — для сопровождения его души в иной мир. До определенного возраста (который отличался в локальных традициях — обычно до шести недель или до трех месяцев) младенец и мать принадлежали к иному миру, о них говорили: «Одной ногой в могиле, другой — на земле». Волшебными свойствами, позволявшими устанавливать контакт с иным миром и влиять на судьбу младенца, наделялись его собственная пуповина и послед. Для предопределения судьбы новорожденного считалось достаточным просто привязать пуповину к тому или иному предмету — символической проекции будущей судьбы. Если хотели, чтобы ребенок стал ученым, то пуповину привязывали к книге, если священником — к колоколу. Неслучайно удаление последа было связано с особыми предписаниями. Его закапывали в хлеву, «глубоко зарыв в землю», в голбец или так, «чтобы собаки не таскали». За установками правильного обращения с последом скрывалась его символическая природа как предмета из иного мира. В народной практике последом обтирали младенца «от сглаза», его использовали для лечения бесплодия.

Женщине после родов в течение шести недель не разрешалось ходить в церковь и в гости, приближаться к иконам, ее выходы на улицу были ограничены. Затем запреты с матери снимались и оставались только относящиеся к ребенку. Подчеркивая нечеловеческую природу, младенца называли «чудин» и другими нехорошими словами, строго запрещалось обращение к нему словами «ангел» (андел), «золотой» (зарни). Занеся в дом, новорожденного со словами «Будь быстрым, как огонь, крепким, как печь, проворным, как дым» прикладывали лбом к печи, приобщая таким образом к родовому очагу. Колыбель первенца, если ребенок благополучно переступал детский возраст, старались сохранять как «счастливую» и передавали по наследству.

Колыбель детская. Деревня Верхняя Отла Турьинской волости Яренского уезда Вологодской губернии. 1853–1926 гг.

Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

С появлением зубов снимались многие запреты и предписания, ребенок уже становился «почти человеком», но его связь с иным миром все еще сохранялась, потому младенцу приписывали вещие способности. Первый заметивший у младенца зубы дарил ему белую рубашку (пинь дöрöм — «зубная рубаха»), что свидетельствовало о повышении социального статуса ребенка. Годовалому ребенку впервые подстригали волосы, обрезали ногти (которые до этого времени матери предписывалось откусывать зубами), разрешали смотреть в зеркало, показывали ему его собственную тень. С этим временем обычно совпадало начало самостоятельного хождения и произнесения первых слов. Научившийся ходить ребенок как бы завершал переход из мира предков в мир живых, и после этого о нем говорили: очеловечился.

Вхождение новорожденного в мир людей отмечалось специальными посвятительными обрядами, в христианской традиции слившимися с церковным крещением. Важное место в обряде занимали крестные родители, выступавшие как бы от лица предков. Им же принадлежало право выбора имени для крестника. Крещение было формой утверждения социального статуса ребенка.

Подменыш (вежöм). Согласно народным верованиям коми, почти все нечистые духи (олыся, вöрса, пывсян айка, шувгей, омöль, дзидзи) могли похитить и подменить ребенка, причем как в утробе, так и после рождения. В основном роды происходили в бане, и от трех до семи дней роженица с младенцем находились в ней, а затем ребенка полагалось мыть и парить, поэтому особенно опасным считался банник. Подменить могли и другие нечистые духи, если новорожденный оказывался без оберега, а также если мать оставляла его без присмотра на меже в поле, в лесу или же, ругаясь, посылала к лешему. Вместо здорового человеческого младенца духи подкладывали деревянную чурку, которой придавали человеческий облик, или свое дитя. Настоящий же ребенок продолжал жить и расти в потустороннем мире, в семье того или иного духа. Как правило, подменой объясняли рождение детей с явными физическими недостатками, а также отставание некоторых детей в развитии. Подмененный ребенок был уродлив, много ел и пил, но медленно рос, годами оставаясь в колыбели, долго не умел ходить и говорить, был умственно слабо развит. В быту вежöм иногда могли называть и здоровых, но непослушных детей.

Чтобы предотвратить подмену, роженицу, а затем и самого младенца, особенно до появления у него зубов, старались не оставлять без присмотра. В бане считалось необходимым постоянно прикасаться к ребенку, иначе можно было не заметить подмены. Даже после крещения в колыбель клали различные обереги (нож, ножницы, кусочек хлеба, иголку без ушка), а макушку подросшего ребенка посыпали солью. Обнаружить и ликвидировать подмену могли с помощью магических обрядов: «запекания в печи», «рубки под корытом». Считалось, что спасенный таким образом ребенок может в будущем стать сильным колдуном, поскольку он «хорошо известен черту».

«Подменными» могли стать и взрослые, уведенные духами. Их находили в порванной одежде, грязными, облепленными древесной серой. Они плохо говорили или вовсе становились немыми, пили, подобно животным, лакая воду. В некоторых рассказах они приобретали уже мифический образ — приходили к родному дому в виде барана, быка, лошади или человека-чужака. При этом верили в возможность их полного возвращения в мир людей.

Описания наружности вежöм, их поведения и процесса подмены имеются в многочисленных быличках. Особенно популярен сюжет о девушке, в младенчестве подмененной в бане, где мать оставила ее без присмотра. Не заметив подмены, женщина много лет ухаживала за вежöм, который ел, пил, но ни ходить, ни говорить не научился. Однажды один деревенский парень, желая продемонстрировать свою смелость, взялся принести камень из банного очага в полночь. Когда парень пришел в баню ночью, его поймал банник, но не убил, а взял с него обещание жениться на его дочери. На другую ночь парень обвязался материнским поясом (оберегом), в бане очертил угольком круг вокруг себя и дождался появления всего семейства банного духа. Среди собравшейся нежити выделялась девушка — красивая, лицом белая. Парень втащил ее в круг, а когда запели петухи и нечистая сила исчезла, девушка осталась с ним. Она привела парня к дому, где жила женщина с вежöм. По совету девушки парень вытащил ребенка из люльки, положил на порог, ударил топором, и все увидели, что на пороге вместо ребенка лежала деревянная чурка, только щепки от нее разлетались. Тут дочь и рассказала матери, что выросла она у банника, а в колыбели была чурка, которую много лет назад подложил банный дух.

«Знающие» люди (тöдысь)

Слово «тöдысь» у коми-зырян, «тöдiсь» у коми-пермяков дословно означает «знающий», «владеющий знаниями» (тöдны — «знать»), «ведун» и «колдун». Наряду с легендами о деяниях могучих эпических колдунов-тунов (героев колдовского эпоса коми) известно множество современных быличек о тöдысь — колдунах-знахарях. К их зловредной деятельности причисляли порчу людей, скота и собак, насылание шевы, подселение в дом кикиморы, порчу ружей у охотников и утрату у них промысловой удачи. В то же время они лечили людей и животных, снимали порчу, помогали выбрать место для строительства дома, отыскивали пропавший скот. Обязательным было приглашение сильного колдуна на свадьбу — он оберегал новобрачных и всех участников ритуала от порчи, потому что другой колдун мог остановить свадебный поезд и превратить всех находившихся в нем в волков или медведей. У промысловиков существовало убеждение, что колдунам-охотникам звери сами шли в ловушки и попадали на мушку ружья.

У летских коми-зырян тöдысь исполнял обязанности жреца, читал молитвы, гадал, руководил жертвоприношением и раздавал жертвенное мясо на общественных праздниках. С ним советовались во всех затруднительных ситуациях, обязательно приглашали на свадьбы и похороны. Атрибутом летского ведуна была специальная палочка («жезл колдуна»), с которой он не расставался.

В традиционном обществе ведун выполнял функции, аналогичные шаманским, и в первую очередь осуществлял связь между мифологическими мирами. Подобно шаманам, тöдысь имели духов-помощников, и чем их было больше, тем могущественнее считался колдун. Вся обрядовая практика ведуна была направлена на установление контакта со сверхъестественным миром, а он выступал в роли посредника между людьми и духами. С помощью обрядов он не только получал необходимые сведения, обеспечивал коллективу поддержку со стороны духов, но и изгонял, уничтожал злых духов, боролся с вредоносными действиями колдунов-соперников. Однако у народов коми отсутствуют многие важные элементы шаманизма, в частности камлание[6]. Можно только предполагать, что шаманизм, возможно еще не сложившийся как система мировоззрения, был разрушен в связи с христианизацией. Отдельные его элементы отразились в традиционных верованиях коми, в том числе и в представлениях о «знающих».

К сверхъестественным способностям тöдысь причисляли умение превращаться в различных животных: медведя, волка, собаку, лошадь, свинью, лягушку, ворону, сороку. Демонстрируя свою силу, колдун мог заполнить комнату до потолка водой, находиться долгое время под водой и даже спать на дне водоема. Он был способен мгновенно иссушить могучее дерево, заставить двигаться предметы, мгновенно переноситься на большие расстояния, телепортировать людей. Но эти умения не давались даром. Считалось, что духи мучают своего избранника, лишают его покоя, вызывая галлюцинации, заставляя носиться между мирами и творить черные дела. Особенно обострялись отношения тöдысь с духами перед смертью: ведуну было необходимо передать кому-либо свои колдовские способности, иначе он умирал в страшных мучениях. Согласившийся получить их воспринимал «колдовской дар» как тяжкое бремя.

Можно было стать тöдысь, пройдя обучение у сильного колдуна. При этом неофит проходил испытание, как правило подразумевающее нарушение тех или иных этических норм, должен был отречься от основных человеческих ценностей, сказать, что он не знает ни солнца, ни луны, ни отца, ни матери, ни жены, ни детей. У коми-пермяков для обучения колдовскому искусству следовало прийти в баню с опытным знахарем-колдуном и сварить там черную кошку, проглотить сорок ее косточек, после этого пройти через открытый рот гигантской лягушки и выдержать испытание огнем.

Существовало твердое убеждение, что умерший знахарь-колдун мог ожить, становясь при этом смертельно опасным для всех окружающих, даже своих близких и друзей. Желая их обезопасить, ведуны перед смертью просили, чтобы их хоронили с нарушением общепринятых норм: не обмывали, погребли как можно скорее, не оставались на ночь рядом с телом. Чтобы колдун не смог ожить, рекомендовалось завязать ему после смерти безымянный палец левой руки, связать пеньковыми прядками ноги за большие пальцы или голени, завязать пальцы и рук, и ног. Хоронить его следовало лицом вниз, а в зад нужно было вбить ольховый кол. Коми-пермяки в гроб колдуна клали семь кукол, потому что иначе он уведет за собой семь человек.

Магическая зараза

Пеж. У коми существовали представления о своеобразной сакральной нечистоте — пеж. Это особо вредное свойство, не имеющее определенных форм, но передающееся через предметы, вещи, стихии, животных, от человека к человеку — чаще всего от женщины при близости с ней.

Этнография коми-пермяков. Группа женщин в национальной одежде. Фотонегатив стеклянный. Конец XIX — начало XX в.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Пермский краеведческий музей»

По мифологической версии, женщина стала носителем пеж еще при ее сотворении. Согласно другой версии, когда в мире стало слишком много пеж — животные, люди болели, а земля давала плохой урожай, — то одна из женщин добровольно решила принять на себя всю скверну мира. Эта женщина оказалась по горло в пеж. Тогда ей на помощь пришли остальные женщины и разделили всю пеж между собой.

По представлениям коми, пеж обладают половозрелые женщины, особенно при беременности и регулах. «Сакральная нечистота» могла передаваться от них не только контактно, но даже и при соприкосновении с предметами. Пеж можно было заразить или заразиться, перешагивая через что-либо. Мужчины охраняли свои вещи от подобных действий и не передавали предметы (особенно веретена) из рук в руки, а клали рядом с женщиной, чтобы не впасть в зависимость от нее и не потерять охотничью сноровку. Перед выходом на промысел не вступали в половую связь или очищались в бане. Даже упоминание о потенциальных носителях пеж могло испортить промысел.

Обряд очищения заключался в мытье в «первом пару», пока еще никто не успел помыться, и в обливании холодной водой. В некоторых случаях обливались собранной особым способом водой с каменки (гор выв ва). В случае если мужчина из-за пеж потерял мужские способности, его мог исцелить чистый от пеж человек: попарив в бане и облив «водой с каменки», поплевав ему между ног, он изгонял пеж в отдаленные и недоступные места. Оскверниться при соитии могли не только мужчины, но и женщины, если мужчина после близости с одной женщиной, не очистившись, вступал в связь с другой. Женщина избавлялась от пеж, пропуская через воротник рубашки горячие угли. В отдельных случаях считалось, что мужчина, неочищенный после интимной близости, перешагивая через другую женщину или девушку, этим действием мог ее оплодотворить и заразить пеж. Полагали, что дети могут заразиться пеж от контакта с нижним бельем взрослых, от стирки детского и взрослого белья в одном корыте, от сушки их на одной веревке. Дети могли быть инфицированы «сакральной скверной» даже в том случае, если их крестные являются носителями пеж (например, вступившие в брак при кровном родстве или имеющие общих крестных). После родов специальными обрядами очищали и женщин, и домашний скот.

Народная магия допускала лечение человека и животных с помощью «переноса» болезни или пеж на чужое животное или другого человека. Для этого платок, рубашку или иной предмет клали на больное место, а затем выбрасывали на улицу, в надежде, что кто-либо возьмет его себе или перешагнет. Также выбрасывали на дорогу банный веник, которым парили больного, скармливали огрызки нечистого человека или животного ягненку, собаке. Испорченной собаке прокалывали нос щучьим зубом, окуривали ее можжевеловым дымом, заставляли ее переплыть реку. Собака и сама могла избавиться от «скверны», укусив здоровую собаку и передав ей пеж.

Мыж. Нарушение традиционных общественных норм, прежде всего отношений с умершими предками, с божествами и святыми, у коми выделяется в отдельную категорию греха — мыж (мыжа — у коми-пермяков), этим же словом обозначена и божественная кара в виде болезни. Человек, который не посещает могилы родителей в дни поминовений, не приглашает умерших предков к столу, а тем более если позволил себе неуважительно высказаться о них, совершает мыж, за который родители, Бог, святые насылают на него болезни, порчу, эпизоотии на скот. Умершие могут наслать кару и за непреднамеренно нанесенный им вред, например за случайное нарушение старых погребений. По поверьям камско-косинских коми-пермяков, мыжу насылают не только родственники, известные человеку покойники, но и незнакомые мертвецы, чьи могилы не посещают с поминками, в том числе древние погребенные — чудь.

За мыж по отношению к домашним животным (за убийство своей собаки, истязание коровы, коня или кражу овса из-под его носа) души умерших животных мстили хозяину при его жизни и после смерти: насылали волков на овец, болезни, мешали достичь рая при переходе на тот свет. Коми-пермяки мыжа морт («человек с грехом») называли колдунов — как отрекшихся от Бога.

При подозрении на мыж, когда уже не помогали никакие лекарства, ни знахари, ни врачи, коми прибегали к чер öшван (у коми-пермяков — черöшван, черöшлан, черешлан) — «подвешиванию топора». Это своеобразное гадание и одновременно способ коммуникации с божествами и душами умерших, а также связанный с ними комплекс подготовительных мер. Проведение ритуала помогало частично избавиться от кары, снимало боль, но окончательное выздоровление было возможно только при проведении поминок по умершему или участии в молебне в честь святых, стоянии в освященной речной воде во время православных праздников, а также при материальном пожертвовании в виде пищи, монет, полотенец, рубах.

Все тонкости ритуала были известны только отдельным пожилым знахаркам, к которым обращались за помощью. К концу XX столетия сложились разные варианты проведения ритуала, отличались приметы черешланниц, места проведения ритуала в избе, обрядовый инструментарий. По описаниям второй половины XIX века одним из главных атрибутов гадания был топор, отчего ритуал и получил свое название — «подвешивание топора»: чер («топор»), öшлыны («вешать»). Среди камско-косинских коми-пермяков известно еще название койöччан, от глагола кайичыны («каяться»), который связывают обычно с начальными действиями. В некоторых локальных вариантах вместо топора использовали металлическую икону, нательный крестик, узелок с хмелем, иголку, серп или нож.

Предмет подвешивали у стола или перед устьем печи, иногда посередине избы. Печь должна была быть с горячими углями; либо угли собирали в жаровню и ставили ее на нужное место. Некоторые совершали обряд, когда хлеб еще пекся в печи либо уже рядом с горячим караваем на столе. На угли бросали хмель. Если он трещал и дым стелился к божнице, это означало, что причиной болезни точно была мыж — чья-то кара. Сильная зевота лекарки во время совершения ритуальных действий тоже считалась признаком мыж. Перед подвешенным предметом знахарка читала молитвы и перечисляла имена святых, умерших родственников больного, древние места захоронений, названия икон и православных праздников. На чье имя топор (или иной предмет) начинал качаться — тот и являлся карателем. Для верности повторяли перечисление до трех раз. Затем знахарка определяла способ искупления, тоже с помощью чер öшван, либо уже на основе опыта давала советы, как умилостивить покойника или святого.

Слева: Крестики для черешлана. Село Пуксиб Косинского района Коми-Пермяцкого округа. Их брали для исполнения обряда, некоторые проводили обряд у окна. Справа: Серп для черешлана. Поселок Сергеевский Гайнского района Коми-Пермяцкого округа. Во время ритуала черешланница держала серп на пальце или куда-нибудь подвешивала

Фото Т. Г. Голевой

Чер öшван, несомненно, древнейший ритуал народов коми, который сохранился до настоящего времени. О его древности можно судить на основе сходства с родственными по языку народами. Гадания о причинах болезни с топором и веретеном проводили удмуртские туно (знахари-колдуны). Шаманы манси и хантов при помощи подвешенных топора, ножа или сабли общались с духами. Похожие ритуалы были известны ненцам и энцам.

Порча, сглаз. По представлениям народов коми, испортить (тшыкöдны) можно тремя способами: действием (керöм), дурным взглядом (синмалöм), дурным словом (вомдзалöм). Воздействие могло быть непосредственным — через прямое прикосновение, еду, предметы, с которыми соприкасалась жертва, или опосредованным — через тень (вуджöр), части тела (ногти, кровь, волосы), выделения, части одежды, следы, а также через специальные предметы, куклы, связанные с жертвой воздействия магической связью. На расстоянии можно испортить взглядом или словами.

По представлениям коми, порча (тшыкöдöм) могла наводиться преднамеренно или случайно, причем необязательно колдуном. Способностями к порче, по мнению коми, обладало большинство людей с темным цветом волос и глаз, с «черствым сердцем», со «стоячими глазами», с «желтыми буркалами» или человек, кровь которого не подходила крови другого человека. У коми-пермяков опасными считались рыжие или родившиеся с зубами. И у зырян, и у пермяков навести порчу мог завистливый, «с нечистым языком», сквернослов, злопамятный или болтливый. Например, считалось нежелательным общение детей или беременных женщин с бездетной женщиной, которая, сама того не желая, могла позавидовать чужому счастью и испортить беременную или ребенка. Нельзя было хвастать охотничьей, рыбацкой добычей, количеством собранного урожая, чтобы избежать зависти и дурного глаза. Считалось, что сглазить могли больные, в особенности страдающие глазными болезнями (косоглазие, бельмо, катаракта), с бегающими или подверженными тику глазами. Порча могла произойти не только от проклятия, но и от неумеренного восторга, удивления. Поэтому некоторые предпочитали одевать детей в грязные одежды и при посторонних держали их чумазыми. При этом, несмотря на уравнивание преднамеренной и случайной порчи, коми полагали, что непреднамеренная легче снимается.

Объектом порчи могли стать как люди, так и животные, бытовые предметы и инструменты. Испорченные дети переставали есть, начинали безостановочно плакать, покрывались чирьями и коростой, а коровы переставали доиться или доились кровью. К промысловикам, испорченным колдунами-охотниками, переставала подходить дичь, при выстреле из ствола ружья вытекала ржавая вода, а собаки заболевали и теряли охотничьи качества.

У коми существовали специальные обряды, средства и формулы для предотвращения возможной порчи. В случае сказанного кем-либо неосторожного слова плевали через левое плечо и вполголоса произносили: «Щучий зуб в горло, острый нож в сердце, прокисший окунь в задницу», то же самое делали, если звенело в левом ухе, так как считалось, что в это время кто-то вспоминает недобрым словом. Если посторонний похвалил ребенка, произносили: «Господь с ним» («Ен сыкöд») — и трижды споласкивали лицо ребенка водой с молитвой или заговорами. От случайной порчи коми предохранялись с помощью оберегов (вуджöр). В том случае, если порча наведена намеренно, обращались к знахарю-колдуну для лечения.

Шева, икота. Особый вид порчи, кликушество, называется шева у коми-зырян, икота — у коми-пермяков. Одним из наиболее ярких признаков этого явления была способность издавать пронзительные звуки, говорить не своим голосом, предвещать. По одной из версий, слово «шева» может быть связано со словами коми-зырянского языка шы («звук»), шыавны («звучать», «говорить», «издавать звуки»).

Первое письменное упоминание об икоте на территории, близкой к расселению народов коми (Чердынский уезд Пермской губернии), относится к 1606 году. Людей, считающих себя зараженными икотой, можно встретить и сегодня. В прежнее время недугом страдали целые деревни — это походило на эпидемии кликушества в русских деревнях в XIX веке.

Коми-зыряне и коми-пермяки считали, что хозяевами шевы, икоты являлись колдуны. Тöдысь приобретали эту сущность одновременно с получением колдовской силы или изготовляли из осыпавшихся иголок от печной метлы, из черемуховых сердцевин, из пепла, из сора, из засушенных и размельченных в порошок частей ящерицы, лягушачьей икры, головастиков, червяков. Содержали их в специальном берестяном туеске (шева чуман) в подполье дома или в хлеву. От сохранности шева чуман зависела вся последующая жизнь колдуна, в нем заключалась его магическая сила. Бросив кузовок в огонь, можно было уничтожить и самого колдуна, который в этом случае скоропостижно умирал. Хозяева икоток и шев были вынуждены по ночам кормить их собственным телом или своим молоком, а также постоянно занимать их какой-нибудь работой и стремились тайно раздать их людям. Созданий, обнаруженных в шева чуман, описывали в виде множества насекомых, комаров, червей, букашек, козявок, которые хаотично двигались, издавали писк или визжали. В похожем виде они присасывались к телу кормящего хозяина или хозяйки.

Передать шеву, икоту легче было тем, кто нарушал нормы поведения: ругался, сквернословил, не молился, не крестился перед едой, утром не умывался. Колдуны подбрасывали ее в питье или пищу в надежде, что человек забудет перекреститься и проглотит. Шеву-икоту оставляли на пороге дома, на лестнице, ведущей в хлев, на перекрестке дорог, на кольях изгороди, возле ухабов, то есть в таких местах, где человек мог стукнуться, споткнуться и непременно выругаться. По представлениям коми-зырян, шева могла перейти от одного человека к другому при еде из одной посуды, совместном мытье в бане, при поцелуе или при прощании перед смертью. В виде ящерицы (самого «поганого» животного) шева могла заползти в человека, неосторожно заснувшего на земле, через рот или ухо. Полагали также, что для женщин риск получить шеву-икоту значительно выше, чем для мужчин. Попавшее внутрь человека существо вырастало в птицу, ящерицу, лягушку, мышь или маленького человека, оно даже имело одежду.

От шевы или икоты было проще предохраниться, чем избавиться. По коми-зырянскому поверью, шева не в состоянии войти в человека, если ее заметили и произнесли об этом вслух. Поэтому, увидев соринку или волос в тарелке, почувствовав его на языке, на губах, следовало сплюнуть и сказать: «Тьфу, шева заходит» («Тьпу, шева пырö»). Принято было сдувать на улице пыль и волосинки с хлеба, при трапезе в чужом доме старались обязательно перекрестить и дунуть на пищу. Проникнув с пищей, водой или по воздуху, шева-икота поселялась в человеческом организме и передвигалась там с места на место. Она грызла наиболее вкусные ткани, особо выделяя глазной белок. Со временем, вырастая, шева покрывалась шерстью. Вселением шевы или икоты объясняли многие хронические заболевания, сопровождающиеся удушьем, болями в области сердца, желудка, головы. Но главным проявлением ее присутствия считались истерические припадки, приступы эпилептического характера, а также несвойственные ранее человеку поступки и разговоры, нередко — раздвоение сознания.

Человек, носящий в себе шеву, икоту, непроизвольно приходил в экстаз и отрывистым визгливым голосом пророчествовал от имени сидящей в ней шевы. Присутствующие в это время могли получить ответы на вопросы о своем будущем, о судьбе близких людей, о пропавших вещах и животных, а также узнать имя колдуна — хозяина шевы — и имя ее самой. Например, у одной пермячки была икотка, которая ей представилась как Василий Иванович Чапаев.

Некоторые женщины имели по несколько шев, икот, каждая из которых говорила своим отличительным голосом. Иногда одержимые шевой, икотой использовали способности к ясновидению и чревовещанию, намеренно вызывая сидящего внутри духа на диалог. Спровоцировать активность шевы-икоты можно было неприятным запахом, кислой или горькой пищей, видом червяка, налима, чего-либо гнилого, причиной припадков могли стать определенные слова. Или же, наоборот, ее вызывали, задобрив приятными разговорами, похвалами, обещаниями удовлетворить ее прихоти, ароматами вкусной пищи. По мнению коми-зырян, говорящую шеву делали из головы ящерицы, но для своей безопасности колдун мог перевязать ей язык конским волосом, чтобы шева его не выдала. Иногда наблюдались случаи травестизма. Женщины одевались в мужской костюм, начинали курить, пить, сквернословить, ссылаясь на то, что внутри сидят шевы или икоты, назвавшие себя мужскими именами. Были описаны случаи, когда люди ощущали шеву в виде вороны, петуха и во время приступа имитировали поведение птиц.

Икоты разных людей могли начать перепалку между собой, что переходило в реальную драку между женщинами. Случалось, что икота рассказывала о своем дне рождения и одержимая ею женщина начинала скакать, как ребенок, бултыхаться в речке. Во второй половине XX века появились новые сюжеты о том, как икота пряталась в теле своей жертвы во время операции или других медицинских процедур.

Считалось, что шева, икота оставалась в человеке до конца его жизни и после его смерти переселялась в другого. Некоторые шевы-икоты перед смертью своей носительницы заранее выбирали следующую жертву для вселения и сообщали об этом во время приступа. Чтобы предотвратить выход шевы из зараженного ею умирающего человека, ему в рот клали кусочек ладана. Средства традиционной медицины признавались малоэффективными и использовались лишь для облегчения состояния во время приступов. Чтобы предупредить удушье, владельцы шевы-икоты перевязывали себе шею конским волосом или шелковой ниткой. Однако считалось, что были очень сильные знахари, способные с помощью особых магических обрядов и трав изгнать и уничтожить шеву, икоту. При лечении пациентки выплевывали с рвотой или рожали существо в виде ощипанного воробья, лягушки, мыши, кровавого комка. Эту сущность зашивали в кожаный мешочек и бросали в огонь, где шева сгорала с сильным треском.

В отличие от кликушества, распространенного среди русского населения, коми шева или икота почти не проявляли себя в церковной среде. В некоторых местах считали, что шеву-икоту можно изгнать, отстояв службу в белом холщовом сарафане и чулках, сшитых как для покойника — иглой от себя и без узлов, с распущенными волосами под белым в черный горошек ситцевым платком.

Кукла в коми-пермяцком сарафане-дубасе.

Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»

Духи болезней. Представления о болезнях как персонифицированных существах у народов коми отразились в устойчивых речевых выражениях, в которых они являлись субъектом того или иного действия по отношению к больному, в способах лечения, когда болезнь поражали или прогоняли. Так, о боли в ухе говорили «чиж стреляет», о неспокойном младенце — «гусь корчит». Оспу, корь и тиф народы коми считали прихотливыми болезнями, которые могут обидеться на громкий стук, неприятный запах, лечение больного, уборку в доме, неисполнение их желаний и наказывают за это, оставляя больного корявым, слепым, глухим, либо доводят до смерти. Проявляли они себя через больного, управляя его поведением.

Оспа (писти) иногда появлялась перед захворавшим в видениях и снах в виде женщины или старика. Другой ее образ существовал у иньвенских пермяков: это коварное существо, похожее на ястреба, обитающее под землей со множеством черных детей, похожих на стрижей. Верили, что раз в год оно отправляет детей на землю, там они высматривают добычу и начинают клевать ее в лицо, заражая недугом и оставляя свои метки. Одним из средств задабривания оспы считали весенние всходы хвоща полевого (пистики), употребляемые в пищу, а также холодные закуски, красивые вещи, которые показывали больному.

«Безъязыкий» дух, которого зырянский охотник лишил языка, насылал болезни горла и носа, насморк, головную боль. «Безносый» мстил всем женщинам, насылая детские болезни и чирьи за то, что его полоснула серпом женщина, когда он подкрадывался к ее грудям. «Черным» (сьöд) камско-косинские пермяки называли заболевание, во время которого у человека случались разного рода припадки, а также долгий плач или беспричинный смех у маленьких детей. Его описывали в виде лохматого медведя или нечистого духа каляна. Он ходил по-кошачьи тихо, проникал в дома через оставленные в окнах и дверях щели. У него острый палец, которым он поражал человека, стараясь парализовать, отнять силу и сознание.

Народная магия

Обереги. Помимо тени, словом «вуджöр» обозначали предметы, которые традиционно рассматривались как обереги. Универсальными оберегами были христианские атрибуты — нательный крест (перна), иконка, ладанка, святая вода. Наряду с ними использовали традиционные средства и способы магической защиты. Считалось, что девушку предохраняет от колдовства иголка без ушка, воткнутая в подол или прикрепленная с внутренней стороны лифа сарафана. Женскими оберегами также считались скатерть и хлеб, как рожденные из земли (где покоятся предки) и претерпевшие многие страдания при своем «рождении». Для оберега младенца в колыбель клали ножницы или спички, а на ночь ребенка накрывали подолом сарафана. В качестве оберега-вуджöр, защищавшего ребенка от сглаза, использовали соль, коми-пермяки ставили сажей пятно или крестик на лбу или макушке. Для молодой матери лучшей защитой считалась частичка плаценты, зашитая в тряпочку, ее носили на шее вместе с нательным крестом. Для предупреждения дурного сна в подушку втыкали иголку без ушка, под нее же укладывали нож или зеркальце; ложились спать с поясом, повязанным по голому телу. Охотники носили на ремне в качестве вуджöр второй нож, кремень, медвежьи и волчьи когти, клыки. Ижемские оленеводы носили за спиной на поясе медвежий клык (или два клыка) как магическую защиту от хищных зверей и болезней.

Повсеместно у коми эффективными оберегами от нечистой силы считались режущие металлические инструменты — нож, топор, ножницы, а также орудия для добычи огня — кресало, кремень, спички. Для магической защиты дома над дверным косяком держали щучью челюсть, на божнице — ее же и грудную кость утки, над матицей — лапки куропатки, в один из углов дома клали овечью шерсть. Талисманами также были растения, отводящие порчу (ольха, рябина, сосна, можжевельник), и черепа хищных зверей (мерлушки) — медведя, лисы, горностая, куницы. Части животных также использовали во вредоносной магии. Шерсть и кости диких зверей, шерсть собаки могли подбросить под строящийся дом, чтобы навредить семейству. В основе этих действий лежит магия подобия и вера в то, что части животных сохраняют их поражающие качества.

Оберегом человека была и его одежда (паськöм) — как в целом, так и отдельные ее элементы: пояс (вöнь), платок (чышъян), различные повязки из овечьей шерсти, лыка или бересты, подол рубахи, стельки обуви. В обрядовой практике и повседневном быту особое внимание уделяли символическому оформлению опасных, «маргинальных» зон человеческого тела. Орнамент, узоры на одежде, украшения, узлы также являлись оберегами. Показателен в этом плане запрет на использование узорчатой шерстяной одежды при обряжении покойного. Погребальный наряд («без крестов и узлов на одежде») подчеркивал отсутствие определенной структурированности, характерной для тела живого человека. Для младенцев, принадлежавших к переходной зоне до появления у них первых зубов, одежду шили швом наружу и без узлов — подобно тому, как изготавливали одеяние для покойников. Считалось, что заблудившийся в лесу мог легко найти дорогу домой, надев вывернутую наизнанку одежду и перевернув наоборот стельки в своей обуви, — он таким образом уподоблялся нежити. В одежде наизнанку также символически входили в иной мир ряженые во время праздничных ритуалов.

Костюм женский (ань паськöм). Ижемские коми. Первая треть ХХ в.

Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

У коми говорили, что одежда неразрывно связана с человеком, как и его тень. Поэтому одежда, наряду с физической тенью и следами, рассматривалась и как наиболее доступное средство для нанесения порчи на ее владельца. Считалось, что преднамеренная порча чьей-либо одежды, точно так же как нанесение физического вреда тени человека, неминуемо приведет к тяжелой его болезни. Поэтому у коми категорически запрещалось отдавать или давать во временное пользование посторонним свои вещи. По этой же причине обветшавшую одежду никогда не выбрасывали, а хранили на чердаке или в сарае до ее полного истлевания.

Отмеченные представления о вуджöр — как о тени и обереге — сконцентрированы в поверье коми о том, что колдуна невозможно погубить, воздействуя непосредственно на его тело, — это можно сделать, лишь разрезав его нательный пояс, проткнув следы от его ног, разрубив топором его тень.

Лечебная магия. В прошлом верили, что болезни можно смыть, изрубить, изгнать дымом, занять другим делом, умилостивить. Для лечения многих заболеваний использовали воду. Исцеляющей считалась родниковая вода и речная вода, освященная в дни православных праздников. Коми-пермяки стояли в реках при молебне или после, причем больное место должно было находиться в воде. Для наделения воды целебными свойствами ее заговаривали, в ней купали иконы, в нее бросали три горящих уголька, зажженные спички. Коми-пермяки собирали воду после обливания трех углов стола или громовой стрелы (каменного слитка, образующегося в песке от удара молнии) или пропущенную сквозь камень с отверстием посередине; коми-зыряне — после обливания каменки. Для лечения заболеваний использовали частички, соскабливаемые или натираемые с сакральных и магических предметов, в числе которых были иконы, громовая стрела, металлы и минералы красного цвета (камень кровавик, красная медь, кирпичи). Их растворяли в воде, которой смазывали больное место либо поили человека. При лечении опухлостей, грыжи, болезней внутренних органов знахари очерчивали больное место, сопровождая действия заговорами. Орудиями для очерчивания могли быть сучок, нож, уголь, медвежий коготь, громовая стрела, окаменевшее дерево от сруба старой церкви.

При желтухе больному приносили живую щуку в ведре воды, он должен был смотреть ей в глаза. Если щука после этого желтела и погибала, больной выздоравливал. При этом же заболевании тайно давали съесть живую вошь, пряча ее в хлеб или другие продукты. Для лечения паховой грыжи у ребенка знахарь заговором «вызывал» мышь, проводил ниткой по ее глазам, затем обвязывал этой ниткой больное место. Людей, страдающих припадками, окуривали дымом. Для этого ловили стрижей и поджигали их пух. Им же добавляли тайно в пищу порошок, приготовленный из засушенных «водяных тараканов». Земляных червей настаивали или обжаривали, полученной жидкостью обмазывали грыжу, закапывали глаза, принимали ее внутрь. При краснухе одевали или укутывали в красное, при желтухе — в желтое. При кори укутывали больного ребенка в красивые платки. Избавлялись от одежды больного: ее надевали на дерево в лесу, выбрасывали в реку.

Дыроватый камень.

Фото Т. Г. Голевой

Если ребенок постоянно плакал, не спал по ночам, мальчику под подушку клали специально изготовленный маленький топор и нож, а девочке — прялку с куделью и веретено, приговаривая, чтобы они играли и не ревели. Если ребенок плохо рос и развивался или заболевал рахитом, его клали под корыто, а сверху рубили веник. Во время этих действий обычно воспроизводили диалог: «Кого рубишь?» — «Беса!» Еще таких детей тепло укутывали и на хлебной лопате три раза совали в печь, сопровождая действия словами: «Кого печешь?» — «Собачью боль…»

Любовная магия. С целью возникновения любовного влечения между мужчиной и женщиной делали приворот (смилитöм), используя слова, действия, пищу, пот, одежду человека и различные предметы. Женщина звала по имени мужа в печную трубу утром Великого четверга, чтобы он ее любил. Прилипший в бане к телу березовый лист девушки и женщины высушивали, чтобы заговорить и добавить в напиток мужчине. Также делали отвары из трав с наговорами. Чтобы мужья перестали распутничать, знахарки рекомендовали поить их водой, которой жены мылись в бане.

Во время свадебного обряда прибегали к различным магическим действиям, которые должны были скрепить молодоженов. В руки им давали полотенце, за чьи концы они держались в течение всего свадебного дня. Не разрешалось проходить между женихом и невестой. В некоторых местах им на двоих готовили только один столовый набор (ложку, тарелку, стакан), что тоже их соединяло. Над головой невесты родня жениха разламывала каравай. Если он делился легко, значит, нрав у жены будет легким и добрым. Некоторые специально заготавливали для этого уже надломленный хлеб. В постель молодоженам клали обувную колодку или куклу, чтобы в браке быстрее появились дети. Если кто-то имел замысел разладить брак, на место первой брачной ночи подбрасывал кости или собачью шерсть.

Метеорологическая магия. Основными погодными явлениями, согласно представлениям коми, управляет Ен: он небо и запирает, и отмыкает, прямым следствием чего бывают засуха и дождь. В языке коми-пермяков сохранились устойчивые выражения: «Бог дождит» (Ен зэрö), «Бог гремит» (Ен гымалö), «Бог/небо в снегу» (Ен лымья).

Негативные климатические явления в виде засухи или проливных дождей, заморозки, несвоевременные осадки считали следствием нерадивой деятельности человека. Например, весной нарвали много цветов черемухи, рано начали косить траву — в начале лета могут вернуться холода; оставили стоять стожары (шесты) от стогов сена, дома хранят нестираной одежду покойника — может наступить засуха; затоптали гриб-дождевик, нарвали много цветов мать-и-мачехи или убили лягушку — начнутся дожди. Подобные поверья строились на представлениях о мстительности природы, на сближении предметов и явлений по определенным признакам (магия подобия): во время цветения черемухи бывают холода, потому они возвращаются, если причинить ей вред.

Распространенным способом воздействия человека на погоду у народов коми были молебны о дожде или его прекращении, об избавлении от града, которые проводились священником, а при его отсутствии — набожными людьми. Молебны на полях нередко устраивались на возвышенностях или рядом с примечательным, почитаемым деревом или пнем, у которых ставили иконы. С крестным ходом в некоторых местах обходили населенный пункт и его ближайшие окрестности. Устраивали молебны рядом с водоемами или во время самого крестного хода посещали источники. Водой обрызгивали посевы, ее приносили домой и кропили овощи, хлев, освящая их. Эти же действия являются магической имитацией дождя. Завершала молебен, в соответствии с народными традициями, трапеза в поле. Обрядовое вкушение пищи связано с идеей жертвоприношения Богу, природе.

Древние корни имела традиция приговоров и закличек, адресованных солнцу, дождю, ветру. На позднем этапе они были распространены в основном в детской среде: «Солнце, выходи, солнце, выходи. Солнце, почему долго не выходишь?»; «Дождь, дождь, в угол. Солнце, солнце, сюда». Одна из особенностей приговоров — это повтор. В словесной магии этот прием призван усилить высказанные просьбы, их воздействие на природные стихии.

Опасаясь приближающейся непогоды, ливня, грозы, града, которые могли навредить посадкам, в окно выбрасывали разные предметы-обереги. Среди них — острые ножи как поражающее орудие; сакральные вещи, хранящиеся на божнице: пасхальное яйцо, веточки вербы; предметы, связанные с печью и хлебом, такие как кочерга, помело, хлебная лопата, полотенце для укрывания хлеба. Многие из этих приемов универсальны, известны разным народам. Во время работы в поле, на покосе при приближении темных облаков коми-пермяки направляли острые предметы в сторону тучи или втыкали их в землю, чтобы «разрезать», «разделить» источник дождя и предотвратить осадки. Могли кувыркнуться навстречу облаку, чтобы перенаправить его. Переворачивали на себе одежду, чтобы утихомирить гром.

В отдельных местах коми-пермяки при заливных дождях писали список сорока плешивых людей, который оставляли в лесу или бросали в реку для «водяного царя». Таким образом, божественным и мифическим силам давали понять, что следствием установившейся непогоды стало облысение людей. Зыряне называли имена сорока плешивых в день Сорока мучеников, скорее всего, тоже с целью повлиять на погоду.

Глава 7. По ту сторону бытия

Предки-родители

Ориентированность всего годового круга на «жизнь предков» характеризовала значимые для всей коми народной культуры аспекты традиционного мировидения. Помимо общего представления о предках (важ йöз — «старые люди»), у коми было особое отношение к «родителям» — ближайшим умершим предкам, которые почитались как покровители ныне живущих потомков. Чаще всего в число покровителей включали прямых предков до четвертого колена и теток, дядьев, благосклонностью которых пользовались при их жизни. Верили, что они и после смерти незримо присутствуют рядом с живыми потомками, интересуются их делами и выражают свое отношение к ним, являясь им во сне или проявляя свое присутствие какими-либо знаками. Усопшие помогали во многих земных делах: охраняли скотину, загоняли зверя и дичь в ловушки, рыбу в сети.

У коми существовало множество обрядовых и бытовых ситуаций, когда считалось необходимым поминать и угощать предков-покойников. Живые должны приглашать охотника с собой на промысел, рыбака на рыбалку, покойных родственников позвать попариться в бане, периодически устраивать поминальные угощения и как можно чаще вспоминать их добрыми словами. Обидевшиеся на недостаточное внимание предки могли наказать своих живых близких неудачей или болезнью (мыж). Чтобы вновь вернуть их благосклонность, было необходимо справить поминки. Там, где сохранился традиционный деревенский уклад, к «родителям» и сейчас принято обращаться за помощью и советом в трудной ситуации, угощать, общаться как с живыми людьми. Их звали не только к праздничному столу или обрядовой трапезе (по случаю окончания жатвы, уборки урожая, охоты), но и каждое утро к завтраку, к свежему хлебу, к спиртному, к свежему чаю словами: «Приступайте-придвигайтесь — угощайтесь, родители».

Представления о душе

Представления народов коми о душе до настоящего времени сохранили большой пласт дохристианских верований, которые частично соединились с христианским учением, но существенно отличаются от канона. У коми-зырян распространены верования о том, что у человека есть внутренняя душа — дух, дыхание и внешняя — душа-тень.

Душа-дыхание — носитель жизненного начала. У коми-зырян она называется лов или лол (в различных диалектах), у северных групп (ижемских, печорских) — ис (такое же наименование имеет одна из душ у обских угров); у коми-пермяков — лол или вов (в южном наречии). Представления о душе лов (лол) у коми-зырян и пермяков во многом совпадают.

Душой лов наделялись не только люди, но и животные, растения. О них говорят: ловъя пу — «живое дерево», ловъя турун — «живая трава», ловъя ош — «живой медведь», ловъя чери — «живая рыба». В противоположность этому о мертвом принято говорить: ловтöм пу — «дерево без души», ловтöм морт — «человек без души», обозначая так мертвые предметы и умершего человека.

Полагали, что душа-дыхание находится внутри человека, но место расположения может быть разным: в голове, в сердце, у сердца, во рту, в районе диафрагмы. Во время смерти человека лов выходит с последним выдохом в виде белого облачка или пара, синеватого дыма, а иногда может выпорхнуть бабочкой, птицей или выскочить мышью. В некоторых локальных традициях коми-пермяков душа лол имела вид маленького человечка. После кончины лов отождествлялась с личностью умершего. Эта душа должна была отправиться в загробное путешествие, в рай или ад. Считалось, что в день похорон душа лов вместе с гробом переходит на новое место жительства — на кладбище, но потом возвращается в дом и первые сорок дней находится у божницы. В переднем углу для нее ставили воду, пищу, вешали полотенце, потому что верили, что у души есть физические потребности: ей нужно есть, пить, умываться. У коми-зырян было принято также ставить стакан горячего сладкого чая. В локальных традициях коми-пермяков на стену избы вешали предметы одежды умершего, оставляли в бане веник для лол.

На сороковой день (иногда — сорок второй) душа лов покидает жилище. В эти дни наблюдали за полотенцем, которое вешали для покойного. Иногда видели, как оно чуть колыхалось, это считали знаком ухода души. У народов коми существовал обряд проводов души. Утром сорокового (или сорок второго) дня семья выходила на улицу с напитками и угощением. Приглашали человека, который играл роль покойного. Ему давали котомку с вещами умершего. На улице все участники ритуала угощались, после чего с плачем и причитаниями провожали душу, в том числе прощались с человеком, изображавшим покойника, и он уходил в сторону кладбища. Этот обычай у коми-зырян практиковался еще в начале ХХ века, а у коми-пермяков в некоторых деревнях сохранился до настоящего времени.

Представления о том, где пребывает душа после погребения и проводов, сильно разнятся. Во многих местах полагали, что душа живет вместе с телом в гробу, непосредственно в черепе. Душа может с легкостью выходить из могилы и превращаться в птицу, животное, насекомое, но чаще остается невидимой. Она регулярно навещает родных. Считалось, что особенно часто душа поднимается из могилы в первый год после погребения, когда она еще не привыкла к земле и скучает по своим близким. Представления о том, что лов находится рядом с телом умершего, отобразились в ряде элементов погребальной обрядности. В некоторых местах коми делали в крышке гроба небольшое оконце напротив лица покойного — чтобы было светло; в других местах просверливали в гробу три отверстия — чтобы душа беспрепятственно могла выходить и возвращаться обратно. Иногда объясняли, что окно и отверстия нужны для того, чтобы покойный мог дышать и смотреть в этот мир. Иньвенские коми-пермяки протягивали нитку от гроба до креста на могиле, чтобы душа могла выходить наружу. Чтобы на умершего не давила тяжесть земли, в могиле над гробом сооружали помост: по углам могилы устанавливали вертикальные столбики, на них клали поперечные балки и накрывали их досками. В ряде мест делали надмогильное сооружение в виде сруба, ведь могила — это дом для покойного.

Полагали, что душа лов тленна как тело. Коми-пермяки считали, что через 40–60 лет душа становится прахом и умершего уже можно не поминать. Коми-зыряне верили, что души усопших, о которых забыли потомки, окончательно уходят в иной мир, в какие-то его отдаленные пределы. Этнограф В. П. Налимов в начале ХХ века писал, что душа отлетает на другую планету. По некоторым представлениям коми-зырян, душа лов может преобразоваться в какой-либо одушевленный или неодушевленный предмет и остаться на земле. Предполагали, что лов после смерти человека уходит в дерево. Некоторые связывали с этим название ольхи (ловпу или лолпу), трактуя его как «дерево души». Традиция сажать на могиле дерево и по его внешнему виду судить о состоянии души покойного косвенно подтверждает данные верования, отголоски которых еще существуют. Деревья на могилах — это и памятники умершим, и средство общения с ними.

Бытовали воззрения, что душа в виде облака, пара уходит в небо. И конечно, распространено христианское учение о существовании рая и ада и о бессмертии души. Душа покойного могла отождествляться с птицами и насекомыми (бабочками, мотыльками, жучками, мухами), которые появлялись в небе или на могиле, рядом с родственниками во время похорон и в дни поминок. Мух и других насекомых не отгоняли от трапезы на могиле, а для птиц специально приносили крупу. Птицам дана возможность летать между мирами, и, наряду с образом птицы-души, они воспринимались еще посредниками между живыми и мертвыми. По одному из поверий коми-пермяков, птицы помогают некрещеным выбраться из воды: «Некрещеных нельзя отпевать. Как осиновая чурка лежит на дне воды и черти на нем. Надо много птиц кормить, птицы его выведут». У летских коми-зырян и в настоящее время существует традиция устанавливать на кладбище кормушки для птиц, которые называют «конурками», их вешают на деревьях около могил, прибивают к крестам.

Кормушки для птиц («конурки») на дереве и кресте. Кладбище села Летка.

Фото О. В. Голубковой

У коми-пермяков известно поверье о том, что покойники (родители) живут за невидимым людям забором и могут наблюдать за живыми. Между живыми и мертвыми существует небольшой мостик, через который они получают пищу. Распространено верование, что последний умерший в селении сторожит ворота на кладбище, пока не умрет следующий человек.

Перечисленные представления о посмертном пребывании души лов нередко могли существовать параллельно.

Душа-тень. Внешняя душа, орт или орд, у северных коми на Верхней Вычегде и Печоре называется по-русски душенька — это душа-тень, двойник человека. Представления об орте не имеют четкой определенности, они по-разному понимаются и воспринимаются. При этом, имея различные вариации, они сохранились у большинства этнографических групп коми-зырян. Орт никогда не отождествлялся с душой лов — это разные сущности. Смерть человека не связывалась с тем, что его покинула душа-тень.

Считалось, что орт появляется у человека в момент его рождения и, как тень, сопровождает его всю жизнь, обитает в воздухе. Но, в отличие от физической тени (вуджöр), орт остается невидимым до приближения смертного часа. Накануне кончины человека орт различными способами подает знак о приближающемся несчастье. Знаком смерти может быть видимость орта: он появляется в виде двойника своего «хозяина» перед ним или его родными. В случае преждевременной смерти (насильственной, от несчастного случая, самоубийства) орт может показать, каким образом она произойдет. Например, человек, которому суждено быть убитым, может встретить своего двойника с простреленной грудью, без головы или родственники повесившегося накануне его гибели увидят силуэт с веревкой на шее. Орт умирающего человека может явиться родственникам, которые находятся вдали от дома, или, наоборот, если вдали от дома оказался сам умирающий. Видимый орт часто занимается обычными делами человека. Увидев его, не сразу можно понять, что это фантом. При этом считается, что орт опасен для наблюдателя, на него нельзя долго смотреть. При появлении орта на человека находит ощущение мистического ужаса. Оно выражается в том, что «защемило сердце», «обдало холодом», возникло «жуткое чувство», человек «оцепенел» и подобном. Считали, что орт умершего станет опасным, если кто-либо пройдет под гробом или под мордой лошади, везущей усопшего. Тогда орт покойника привяжется к человеку и будет повсюду следовать за ним. Чтобы избавиться от чужого орта, нужно еще раз пройти под гробом.

Облик орта не обязательно повторяет своего двойника-человека. Он может появиться в виде синего огонька, девочки или женщины в золотом (желтом, блестящем) платье. «Перед смертью видение бывает, знак. Приходит девочка в блестящем платье и уводит душу». Некоторые видения — во сне или наяву — также воспринимались как знаки смерти. Наиболее распространенные неантропоморфные образы, которые соотносили с ортом, — белая лошадь, черная собака, птица.

Знаком смерти часто выступает звук: это может быть стук в окно или в дверь, звяканье посуды, скрип половиц, жужжание прялки, веретена, шум и топот на чердаке, в голбце. Невидимый орт может передвигать и ронять вещи, хлопать дверями, разбивать посуду, извещая таким образом о предстоящем несчастье. Если на теле самопроизвольно появлялись синяки, их тоже относили к дурным приметам. Обычно считали, что орт щиплет до синяков человека, который должен умереть. Но были поверья, согласно которым «синий след от пальца» (лöз чунь туй) появлялся накануне кончины родственника: если с внутренней стороны руки — умрет близкий родственник, если с внешней — дальний.

Считалось, что после смерти человека в течение сорока дней орт должен обойти все места, где побывал его двойник при жизни, но только в обратном порядке. Поэтому зырянин, посещавший дальние края, говорил: «Ну и сделал же я дорогу орту!» Орт мог появиться как непосредственно перед смертью, за несколько часов или дней, так и за более продолжительный период — за месяц, год, в редких случаях — за три года до кончины. Пребывание орта после сорокового дня описывалось по-разному: он исчезает, растворяясь в воздухе; некоторое время бродит по земле, а затем превращается в камень; умирает вместе с человеком и находится с ним в могиле.

У коми-пермяков поверья о душе орт не известны, но существовали схожие представления о том, что душа может на время покидать человека. Немногочисленные примеры звуковых проявлений и визуальных образов в виде двойников наблюдались перед смертью человека родственниками или соседями. Например, плеск воды ночью перед кончиной матери объяснили, что душа заранее мылась.

Появление орта не всегда предвещает смерть. Согласно локальной традиции вишерских коми-зырян, орт появляется раньше самого человека, если его очень сильно ждут. Ожидающие могут услышать голоса тех, кто должен прийти задолго до их появления. Существует также поверье, что орт счастливого человека ходит впереди него.

Урэс. Зооморфные и орнитоморфные образы более характерны для души-двойника в традиции ижемских коми — урэс (урöс). Былички о нем известны по всей территории расселения коми-ижемцев — от Кольского полуострова до низовьев Оби. Сравнение орт и урэс подтверждает их близость. Однако урэс часто воспринимается не как двойник человека, а как предвестник несчастья, призрак, пугающий людей и извещающий о близкой смерти кого-либо из родственников. Урэс часто видели в образе птицы — куропатки, тетерки, ворона, ястреба, совы, дятла, сороки, кукушки. Если птица билась в окно, в стену дома стучал дятел, на крышу садились сова или ворон, во дворе куковала кукушка — это означало скорую кончину кого-то из жильцов дома или близкой родни. Урэс могли увидеть в появившихся рядом с домом диких животных — в зайце, белке или забежавшей в дом незнакомой кошки.

У обских коми, проживающих в ряде поселков Березовского района ХМАО — Югра и Шурышкарского района ЯНАО, известны представления о мифической птице вычкан или вичкан, которую соотносят с урэс. Наименование персонажа — звукоподражательное слово от «выч» или «вич», услышанное в крике птицы. Вычкана описывают как маленькое голое существо — «без пера и без шерсти», которое не умеет летать, только бегает, может плавать, имеет клюв, обладает громким голосом, иногда шипит как змея. Говорили, что вычкана невозможно увидеть, его только слышали. Громким неприятным голосом он выкрикивает чью-то смерть: «Птичка невидимая бегает, кричит к покойнику»; «Есть птица вычкан, вещунья недоброго. Кричит “выч-выч”, прямо так ярко. Сильно громкая птица. Это тоже урэс»; «Она маленькая птичка. Шерсти на ней нет, голая вся. Она не летает, а ходит. Живет, может быть, в лесу, а может, и в поселке. Днем ее нет, только ночью. Кому она провычкает, у того беда случится — умрет кто-нибудь в доме»; «Он покойника чует и предвещает».

Представления о множественности душ характерны и для других финно-угорских народов. Например, северные манси верят, что у мужчин пять душ, у женщин — четыре. Душа (ис) понимается как некая жизненная сила, которая может проявляться по-разному: как видимая тень, дыхание, призрак-двойник, судьба, реинкарнирующая сущность. Первая — душа-тень (исхор) наиболее материальна, она всегда рядом с человеком, а после смерти уходит в могилу, она испытывает холод и голод; именно ее кормят родственники в течение первого года после смерти человека, открывая окошко намогильного сооружения и оставляя пищу рядом с умершим; эта душа может покинуть могилу и увести с собой живую душу; когда тело сгнивает, исхор превращается в могильного жучка. Вторая душа (уходящая вниз по реке) имеет облик птицы, она живет в голове и улетает во время сна, а за год до смерти покидает человека; после смерти человека она называется урт; как и первая (могильная) душа, она считается опасной, так как может уводить души живых людей. Третья душа (птица сна) живет в лесу в виде глухарки и прилетает к человеку на время сна. Четвертая душа (лили) перерождается в потомках. Характер пятой души не совсем ясен: это либо сила, либо вторая реинкарнирующая душа.

Путешествие в иной мир

Представления народов коми о загробном, ином мире (мöдар югыд — у коми-зырян, мöдöр югыт — у коми-пермяков) расплывчаты и противоречивы. Прежде всего, они двойственны оттого, что одновременно с православной верой и ее учением о том, что душа умершего попадает в рай или ад, сохранились древние, дохристианские верования. Среди них важнейшую роль имеет почитание предков, которые ежедневно незримо присутствуют рядом, пока их помнят и поминают. Таким образом, место обитания душ умерших, с одной стороны, представляется в непосредственной близости от мира людей. С другой стороны, распространены представления о неизбежном трудном и долгом пути в мир иной, который находится неопределенно далеко — на севере, под землей. По дороге в мöдар югыд покойник встречает широкие реки, высокие горы и другие препятствия.

Считалось, что на том свете умерший остается таким же человеком, каким был при жизни. Он сохраняет свою индивидуальную внешность, черты характера, симпатии, вкусы, привычки, любовь к тем или иным занятиям. Поскольку коми верили, что смерть не является концом жизни, что это лишь переход из одного мира в другой, было принято снаряжать умершего должным образом для существования его в обители теней. В гроб клали дополнительный комплект одежды, мастеровым людям — их инструменты, детям — игрушки; ставили еду и питье. В руки умершему вкладывали несколько монет для выкупа места на том свете; деньги также были нужны для оплаты переправы через смоляное озеро или огненную реку. Считалось, что нарушения установившихся традиций похоронного обряда сказываются на пребывании души в ином мире. Например, если человека похоронили в цветной одежде, он вынужден на том свете стоять под дождем, пока платье не выцветет. Если в гроб положили острые предметы или использовали вилки во время поминок, покойника ими колют в загробной жизни. Если родственники много плачут по умершему, на него все время льет дождь. Оставленные на кладбище осколки стекла от разбитых бутылок попадают в глаза усопшему.

По пути в потусторонний мир покойному (или его душе, которая соотносится с физическим образом умершего) приходится карабкаться по крутой железной горе, и в этом ему должны помочь ногти, если он их сохранил. Остриженные ногти собирали в течение всей жизни, чтобы положить в гроб. Дорога в иной мир ассоциировалась с холстом, на котором гроб опускали в могилу. Поэтому коми крайне редко применяли для этой цели веревки: узкая веревка — будет узкая, трудная дорога, а широким холстом выстилается широкий, легкий путь. Дорогой в загробный мир часто была река. До начала ХХ века коми-зыряне в некоторых местах в качестве гроба использовали лодку, отправляя умершего в мöдар югыд. Распространены представления о том, что на том свете душу встречают все умершие ранее родственники. Известны поверья, в которых «первой встречей» были собака и кошка. Если человек при жизни обижал животных, они его царапали и кусали.

Основным источником знаний о посмертном существовании души являются сновидения. Как правило, во снах умерший человек вел жизнь, похожую на земную: у него был свой дом на том свете, он занимался обычными делами, сохранял свои привычки, а иногда даже болезни. Но бывало, что во сне он являлся выздоровевшим, избавившимся от травм. В загробном мире человек встречался с покойными родственниками, проводил с ними время, они вместе занимались хозяйством, жили в одном доме.

Рай и ад

Представления о разделении иного мира на рай (рай) и ад (ад, ад гурам — «яма ада») появились вместе с христианством. Первоначально единственным местом обитания душ умерших был нижний мир. По условиям космической сделки Ен отдал души всех умерших хозяину преисподней Омöлю (Кулю) за то, что тот научил его ковать железо. Первыми людьми, чьи души попали в ад, были пьяница и жестокосердный скряга. После смерти их души в течение шести недель падали вниз, пока один из них не подумал вслух, что только Омöль знает, как долго они еще будут падать. Другой ему возразил, что это знает только Ен. Едва он это произнес, как падение прекратилось, а на месте их остановки возник ад. С этого момента в ад стали попадать души всех умерших людей. Согласно данной мифологической версии, земля стоит на воде, вода — на аде, а ад — на сердцах умерших людей, которые при жизни были чрезвычайно злыми и жадными. По другой версии, ад появился после того, как Ен закопал в землю глиняные горшки, в которых находились Омöль и большая часть его помощников.

Обе версии представляют собой соединение народно-христианской (апокрифической) и традиционной мифологий. Локализация ада под водой, несомненно, связана с мифами о первоначальном хаосе, который являл собой безбрежную водную стихию. Представления о «водном аде» отображены в поверьях коми-зырян и коми-пермяков. Коми-зыряне верили, что душа злого человека вынуждена блуждать по болотам и лесным чащобам, куда ее загоняют души предков (или добрых людей). У коми-пермяков бытовали поверья, что грешники падают в воду, а выбраться им помогает кошка — вытягивает их на сухое место.

Третья версия происхождения преисподней повествует о чуди. Мифические первопредки стали первыми умершими, когда погребли себя или ушли жить под землю, тем самым открыв нижний мир.

Согласно наиболее распространенным представлениям о мöдар югыт, в его центре находится скользкая крутая гора, со всех сторон окруженная огненной рекой или горящим смоляным озером (Сир биа ю). На горе расположен рай, к нему устремляются души умерших. Архангел Михаил на лодке перевозит души праведных, а души грешников должны сами перейти огненную реку (озеро) по узкой жерди, шатающемуся бревну или перелететь на качелях. Тех, кто не убивал пауков, не дразнил их, паук переносит на своей паутине. У огненной переправы грешную душу ожидают души убитых и обиженных домашних животных, которые мешают ее перейти. Обидчик животных падает в озеро (реку), и ему суждено вечно барахтаться в горящей смоле. Ворам придется тащить на себе все украденное при жизни, поэтому им сложно пройти преграды на пути в рай. Душа, отягощенная мыж, также не может перейти Сир биа ю: она утонет или сгорит (по другой версии ее загонят в болото). Но самое тяжелое наказание ожидает души умерших колдунов и тех, кто при жизни украл му шуд — способность земли плодоносить. Таких вообще не допускают в мир мертвых, они вынуждены вечно скитаться, время от времени являясь живым и рассказывая им о своем великом грехе.

В другом варианте на пути в рай душа должна преодолеть двенадцать огненных рек. На полпути, над шестой рекой, души грешников падают в ад. По третьей версии на том свете, на берегу смоляного озера Сир биа ю, стоит большой котел на длинных ножках, в который Омöль бросает души грешников. Рядом находятся белые избы, в них живут праведники.

Печорским коми-зырянам ад представлялся местом, где холодно, много мошкары и кругом дым. Данная трактовка — своеобразная оригинальная демифологизация христианского мифа о «геенне огненной»: это место, где сконцентрировались самые неприятные реалии обыденной жизни.

У коми-пермяков зафиксированы представления об аде, где грешников варят в смоле, держат в болоте или в тюрьме. За разные грехи предусмотрены особые испытания, о них известно благодаря снам и случаям обмирания (летаргический сон). Например, кто плевал на человека — будет вечно лизать раскаленную сковороду, кто продавал разбавленное водой молоко — будет отделять молоко от воды, кто стирал во время поминок — будет пить грязную воду, кто гадал на картах — будет ходить по осколкам разбитой посуды. Сплетники в аду ходят с высунутым языком, пионерам в спину втыкают иглы, кормят их мышами и лягушками.

Рай как место посмертного обитания душ праведников был открыт для людей позже ада, куда первоначально попадали души всех умерших. В некоторых сюжетах рассказывается, что души стали обретать вечное успокоение в раю лишь после того, как Иисус Христос совершил путешествие в ад и вывел из него праведников. В мифах коми-зырян открытие рая совпадает с созданием суточного цикла «ночь — день», который пришел на смену вечному дню. Грешникам, находящимся в аду, виден свет рая только «словно сквозь игольное ушко».

В фольклорных текстах рай локализуется на небесах и представляет собой замкнутое пространство, он имеет врата. Согласно поверьям печорских коми старообрядцев, лишь в период Пасхальной недели и на Вознесение райские врата открыты для душ усопших. По этому поводу говорили, что на Пасху Иисус Христос спускается на землю, а на Вознесение возвращается на небо. В эти дни коми устраивали поминки по всем умершим в течение года. Считалось также, что и живые могут увидеть наяву или во сне, как на небесах открываются райские врата. Однако переживание такого видения чаще рассматривалось как плохая примета — предвестие какого-либо несчастья или приближающейся смерти.

Характерные для христианской традиции предельно схематичные описания рая детализировались в фольклоре. Например, считалось, что райские птицы — это души младенцев. При этом подчеркивалось, что это души крещеных детей, а «некрещеные на том свете слепыми будут и летать не смогут, а будут лишь ползать, собирая плоды под райскими деревьями». В фольклорных описаниях ада актуализируется идея вечных мук и страданий через постоянное переживание обратного хода времени: душа грешного человека сжигается до ячменного зернышка, снова вырастает и вновь сгорает. Рай же характеризовался состоянием полного покоя и отсутствием течения времени.

По поверьям коми старообрядцев, для попавшего в рай время навсегда останавливается. «Во сколько бы лет человек ни умер, пусть даже младенец в люльке, в раю ему всегда будет 25 лет» (в других вариантах — 30 лет). Считается также, что в раю не нужны пища и верхняя одежда.

Коми-пермякам рай представляется садом, где безгрешные люди едят фрукты и ягоды, нарядно одеты. Для них пребывание на том свете — бесконечный праздник.

Неупокоенные души

«Ходячие» покойники представлялись в одних случаях как реальные души умерших людей, в других — как нечистая сила, принявшая облик покойного. В обоих случаях это было опасное существо. Коми считали, что души злых людей, особенно колдунов и тех, кто украл му шуд, осуждены Еном на вечное скитание по миру. Не могли попасть на тот свет и начинали являться людям также души тех, чье тело было погребено при неполном совершении обряда, кого беспокоили живые чрезмерной тоской по ним, а также «заложные покойники» — умершие неестественной смертью, прежде всего самоубийцы. Они приобретали некоторые схожие с демоническими персонажами черты, пугали живых. Опасными также считались умершие, которых не поминали, причем их опасность возрастала в зависимости от древности: чем древнее неупокоенный мертвец, тем выше его могущество. Мир предков не был отделен от мира демонических персонажей, и душами грешников управляли нечистые духи, а колдуны и «заложные» сами становились подобны демоническим существам, обитали вместе с водяными, лешими и прочей нечистой силой. Умерший колдун мог обернуться птицей (вороном, ласточкой), бегать волком и высасывать из людей кровь.

Против таких покойников предпринимали различные защитные действия. Двери на ночь запирали с молитвами, перекрещивая; клали на порог топор или рябиновый кол, ставили палки между оконными рамами, обрызгивали жилище святой водой. У коми считалось, что оживший мертвец не может тронуть женщину, расстелившую скатерть и разрезающую на ней хлеб (иногда подчеркивалось, что хлеб должен быть ячменным, который коми знали задолго до появления ржаного и пшеничного). От опасного мертвеца могла защитить собака. Но главное средство уберечься от злых покойников — это приносить им дары, кормить, устраивая поминки. Как и все умершие, они испытывали голод и требовали для себя пищу.

Неупокоенный мертвец, будучи нежитью, обладает соответствующими чертами. Вместо ног у него могут быть копыта или собачьи лапы, тело его холодное, он может обернуться вихрем. Появляясь обычно в ночное время, покойники вели себя как при жизни: ложились спать вместе с женой или мужем, пряли, играли на гармошке, ходили по дому. В других случаях их поведение, напротив, резко отличалось от привычного: они стучали посудой, хлопали дверью, раскидывали или передвигали предметы, тыкали пальцами и щипали спящих, оставляя синяки. Случалось, что пожилые старики в спорных или конфликтных ситуациях угрожали своим родным: если те не уступят их пожеланиям, то после смерти они будут приходить и пугать.

Известна масса быличек о том, как человек (чаще всего тоскующая вдова) привечал мертвеца, регулярно с ним виделся, принимая его за живого, а иногда даже зная о том, кто он есть. Подобные явления в народе осуждались. Подпуская к себе нечистого мертвого, человек сам приближался к иному миру, от этого начинал болеть и, если контакты не прекращались, умирал. От визитов покойника избавлялись различными магическими средствами: читали молитвы и заговоры, тыкали в углы раскаленной клюкой, бросали из окон угли, со злостью разговаривали с ним на его могиле, убеждали не приходить. Популярен сюжет о том, как, безуспешно пытаясь проникнуть в дом после использования защитных магических средств, мертвец оставляет на дверях следы когтей. Бросив попытки вернуться, он говорит: «Сумела сделать. Не сумела бы — со мной пошла!»

Чудь

В мифологических рассказах коми-зырян и коми-пермяков о прошлом нередко повествуется о загадочном народе — чуди. Само слово «чудь» на этнической территории коми появилось под влиянием населения северо-западных земель. Существуют разные версии его происхождения: от русского «чужой», от саамского «враг, противник» или «небольшой клин» и др. На языках коми можно услышать: чуд, чуйд, чудин, чудзим, чуч, чучкэй, чучковщина. В текстах коми-пермяков слово «чудь» не всегда использовали, часто называли героев преданий «старым, прежним народом» (важжез — «старые»). Слова «чуд», «чудской» в языке коми приобрели несколько значений. Помимо прежних жителей, так называют демонических существ, иногда характеризуют людей, которые ведут себя несуразно, глупо, несовременно. Образ чуди порой объединяет все эти три значения.

Комплекс рассказов о чуди включает сюжеты, связанные с древней мифологией, сказочными повествованиями и историческими событиями. Свидетельствами жизни чуди считались находки древних предметов, старые захоронения, необычный рельеф местности (чудские гряды, чудские горы, каменные россыпи, чудские ямы), родники (чудские колодцы). На основе этих сведений сложились представления о внешнем виде чуди, об их занятиях, верованиях и смерти. Чуденинов воображали черными, грязными, маленького или, наоборот, очень высокого роста; они были охотниками, скотоводами, земледельцами. Обозначаемые сходства с современными людьми позволяли народам коми генетически связывать чудь с коми-зырянами и коми-пермяками, тогда как различия нередко являлись причиной для отрицания такой связи.

Чудь жила на земле в идеальное доисторическое время, когда до неба можно было дотянуться рукой, а злаки росли кустами и имели колосья от корня до самых кончиков. В то время еще не знали некоторых орудий труда: сено косили долотом, вместо топора использовали сечку, жали и ели шилом, зерно хранили в паголенках (часть чулка, охватывающая голень). Этот «золотой мир» был разрушен из-за неправильных, глупых действий чуди, оскорбительных для Ена. Устав жать хлеб шилом, чуденин порвал куст руками, а нерадивая женщина задела небо коромыслом или приклеила к нему блин, которым вытерла зад ребенка. Все это повлекло необратимые изменения: колос стал коротким и лишь по просьбе собаки Ен оставил для нее пай на кончике стебля; небо поднялось высоко вверх; люди утратили способность говорить и ходить с рождения. Чудь, которая была не в состоянии приспособиться к изменениям, погибла из-за своих нелепых поступков или сама себя погребла в ямах — это вызвало появление в мире смерти.

Образ несуразной чуди обычно дополнялся описанием их маленького роста. Карликовая чудь пользовалась крохотными предметами, которые порой находили в земле. Для нее был сложен физический труд, и ей недоставало умственных способностей. Общим для народов коми сюжетом является гибель чуди при знакомстве с серпом, который оставил им Ен или «большой человек». Не зная предназначения серпа, чуденин случайно отрубил им свою голову, а когда остальные решили утопить неизвестный предмет, то перевернулись вместе с ним на лодке и утонули. Этот сюжет с серпом, широко известный народам Европы, в одном из коми-пермяцких текстов имел продолжение: из утробы чуденина, потерявшего голову, вылезли гады, насекомые, духи-чуды, которые расползлись по земле. По другой версии, в нечистых земноводных, водяных и лесных мифологических персонажей превратились сами чуденины, разбежавшиеся, испугавшись серпа.

Чуды в изображении народного мастера Е. Утробина. Деревня Пармайлово Кочевского района Пермского края.

Фото Т. Г. Голевой

Некоторые варианты рассказов о глупой чуди коми-пермяками были почерпнуты из сказочных юмористических сюжетов, а саму чудь вслед за главным персонажем сказок порой называли «Ваня-народ». Так, в поездке чудь путала направление оглобель, когда оставляла повозку на ночь, и, возвратившись в свою деревню, не понимала этого. Еще чудь поднимала на куриный насест свинью — ведь у нее больше ног, чем у кур, ей это должно быть по силам. Проголодавшаяся чудь размешала в водоеме толокно и прыгнула в него, чтобы пообедать, и таким образом погибла. Поленившись закрыть на ночь дверь, чудь замерзла.

У коми-пермяков распространены предания о высокорослой богатырской чуди, которая селилась на крупных возвышенностях — древних городищах Курэгкар, Ошмыс, Дойкар, Карасова и других, основывала деревни, где до сих пор живут коми-пермяки. Чудские богатыри боролись с нападавшими врагами — со Стефаном Пермским, лешим и водяным. Некоторые коми-пермяцкие деревни сохранили названия, данные им в честь первопоселенцев из чудских людей: Юкся, Пукся, Чадз, Бач, Пелым, Кудым, Купра и Май. Важным показателем неимоверной силы богатырей была их способность перебрасывать топоры, палицы, камни из одного городища в другое. Иногда чудь называли разбойниками, объясняя таким образом наличие у них драгоценных богатств. В других случаях чудь, наоборот, защищала свои земли от разбойных грабежей. В этих повествованиях отразились исторические реалии разных эпох о набегах чужеземцев и разбойном промысле на территории Прикамья. С наступлением нового времени богатыри или разбойники погребли себя вместе с золотом в ямах, по другой версии — обратились в камни.

Одной из причин исчезновения чуди считался побег от новой религии — христианства. Со строительством церквей и появлением колокольного звона они ушли в другие места, в леса. Мотив боязни колокольного звона сближает образ чуди с демоническими чудами и позволяет судить об их общем генезисе. По одной из коми версий, чудь ушла на север, где смешалась с угорским населением и ненцами. Местное население указывало на их путь. Пройденные чудью места получили соответствующие названия: Дорога древних людей, Чудское озеро, Чудская коса.

Среди разных территориальных групп коми распространены легенды о чудской девушке. На реке Вишере она во время побега потеряла свои вещи (Сапожный ручей, Озеро гнилой шубы), на реке Нившере она утонула, а на Удоре она сама бросилась в реку, когда к ней подплыл на каменном плоту Стефан Пермский.

В преданиях удорских и верхневычегодских коми-зырян чудь погибла еще во время битв друг с другом или с пришедшими инородцами — предками современных жителей. Мотив воинственной чуди, которая враждовала и сражалась с соседями, встречается также в редких повествованиях северных (камско-косинских) коми-пермяков. У камско-косинских и верхнекамских коми-пермяков отмечается отождествление чуди с людьми старой, дореформенной православной веры, которые скрывались от властей, жили уединенно в лесных скитах, что в народных представлениях сближает их с образом древнего народа. Из-за гонений они якобы задавили себя в земляных жилищах. В отдельных современных преданиях чудь сравнивают с поколениями XX столетия, пострадавшими от войн, нищеты и голода.

Поминки «старых» в Троицкую субботу, поминки чуди на могиле Юкси, Пукси, Чадз и Бач — основателей деревень. Деревня Чазево Косинского района Коми-Пермяцкого округа.

Фото Т. Г. Голевой

В локальных традициях коми-пермяков еще в XX веке чудью называли жителей отдельных деревень или представителей определенной семьи. Вероятно, такая идентификация связана с прозвищами, которые в прошлом могли быть даны людям из-за отличий в быту или обычаях либо из-за расположения населенных пунктов рядом с чудскими местами. В описаниях эти «чудские роды» имели темный цвет кожи и волос, их движения были подрагивающими, импульсивными.

С «чудскими местами» — ямами, логами, родниками — связаны свои поверья и запреты. Там, где укрыты сокровища или погиб чудской народ, могло чудиться, то есть являлись фантомы, слышались необычные звуки, с человеком происходили необъяснимые явления. Раскопки чудских гор и ям часто не приносили успехов, поисковикам мешали погодные условия или иные причины. Найденные предметы могли сами исчезнуть, а их присвоение влекло болезни и смерть. Верили, что нарушение сложившегося порядка, в том числе рубка леса в чудском логу или раскопки засыпанного чудского колодца, будут иметь негативные последствия, такие как гибель людей или затопление деревни.

В представлениях северных коми-пермяков погребенное древнее население может насылать мыжу. С целью излечения и предотвращения напастей в Троицкую субботу местные жители посещают для поминовения некоторые «чудские могильники».

Глава 8. Народное православие коми

Святые покровители

У коми, так же как и у многих народов, в прошлом существовала соотнесенность понятия «праздник» с особым сакральным временем, обозначавшимся Словом «святой» (вежа). Это сохранилось и в обозначении святок (вежа, вежа дыр), поста (вежа видзем), и в слове «неделя» (вежон, вежалун — «святой день»), первоначально обозначавшем воскресенье — день недели, к которому восходили многие праздники древнего происхождения. Праздники подвижной пасхалии христианских народов также связаны с воскресеньями. Кануны всех больших праздников могли называться «святой вечер» (вежа рыт), нередко на них накладывались различные запреты и ограничения, характерные также для святочного периода.

Многие христианские святые получили в народном православии роль небесных покровителей тех или иных сфер крестьянской жизни. К ним обращались за помощью в разных ситуациях. Одно из ведущих мест в христианском пантеоне занимает, по народным представлениям, Илья-пророк, образ которого олицетворяет повелителя стихий. По народному календарю с его дня заканчивается лето и начинается осень. Помимо того, что этот день является переломным в годовом круге, с ним связаны представления об Илье Великом как грозном божестве, владыке грома и молнии, который может наказать людей засухой, градом, огнем за непочитание этого дня. Считалось, что небесный гром — это грохот колесницы, на которой по небу едет Илья-пророк. К нему обращались в молебнах во время засухи или дождей, у него просили обильного урожая хлеба.

У коми-зырян с образом громовержца слился также образ Ильи Муромца, поскольку слово «муравны» имеет значение «глухо греметь, слышаться отдаленному грому». Согласно народным представлениям, когда Илья Муромец, сидя на коленях в телеге, запряженной четырьмя парами коней, едет по железному мосту, тогда гремит гром, когда он едет быстро, из-под колес вылетают искры — это зарницы, а когда очень быстро — сверкают молнии.

В мифологических рассказах коми-пермяков способность производить гром и молнии Илья-пророк получил в дар от Ена. Однажды на пирушку собрались все пророки, был среди них и Илья. Пророки все телом видные и дородные, а Илья среди них был самый худенький и неказистый. Пророки стали смеяться над Ильей, что он такой слабый и некрасивый. Тогда он взмолился к Ену с просьбой, что если тот не дал ему красоты, то пусть даст хотя бы силу. Ен дал ему огниво и кремень. Илья ударил огнивом о кремень, и тотчас прогромыхал гром и сверкнули молнии. Остальные пророки испугались и признали главенство Ильи над ними.

Иньвенские коми-пермяки, находившие вблизи своих поселений камни крупных размеров, истолковывали их появление падением с неба во время грозы. Один такой камень, лежавший на поле, считали лошадью святого Ильи, другой — его седлом. Камень, найденный в лесу около села Обшиб, называли Ен из (небесный или божественный камень). По форме и размеру его сравнивали с битой деревенской печью или небольшой избой. Во время летних православных праздников к нему приходила молодежь, устраивала на нем пляски. Согласно преданиям, Ен из обладал особой силой, якобы в древности рядом с ним устраивали моления и оставляли жертвенную пищу.

Почитаемый камень. Село Архангельское Юсьвинского района Коми-Пермяцкого округа. Считается упавшим с неба седлом Ильи-пророка.

Фото Т. Г. Голевой

У удорских коми-зырян Илья-пророк считался защитником скота от медведей. По преданию, в удорском селе Чупрово однажды в Ильин день случилось массовое нападение медведей на скот. С помощью крестного хода с иконой пророка удалось избавиться от этой напасти. Так появился заветный праздник в этом селе.

Святой Сергей (Сергий Радонежский) известен как покровитель огня, к нему обращались в молебнах во время засухи или града и пожара. Важная роль в народном православии отводилась святым, считающимся покровителями домашнего скота: Георгий, Флор и Лавр — лошадей; Власий, Харлампий — коров; Параскева, Настасья — овец; Мария Магдалина и Мария Голендуха — кур; Егорий Храбрый — пасущегося скота. Следовательно, дни этих святых почитались как праздники, посвященные тому или иному домашнему животному. Апостол Петр был покровителем рыбаков. У коми, в соответствии с днем Петра и Павла, оба святых стали восприниматься как одно лицо — «Петыр-Павел — дающий рыбу». С этого дня начинался летний лов рыбы.

Параскева Пятница почиталась как покровительница женских работ, плодородия, брака. По поверьям, святая может сурово наказать тех, кто ее не чтил. Считалось, что она сама страдает душевными и телесными недугами за грехи, совершенные всеми женщинами. По традиции, характерной для всего Европейского Северо-Востока, часовни в честь Параскевы Пятницы воздвигались на перекрестках дорог и у источников воды. Одна из таких часовен была построена в начале XVIII века на реке Вашке в деревне Кривой Наволок, в которой местным праздником считалась Девятая пятница (пятница на первой неделе Петровского поста). По народным поверьям, в этот день чудотворная икона, хранящаяся в часовне, может принести исцеление больным людям, поэтому праздник называется «заветный день больных». До настоящего времени здесь сохранилась традиция проведения в Девятую пятницу крестного хода к речке Кер-ю, где пожилые женщины и девочки омывают храмовые и домашние иконы в воде, освященной иконой святой Параскевы. Само участие в празднике имеет характер обета. Освященную воду используют в течение года.

Согласно средневековому апокрифу «Сказание о двенадцати пятницах», в году есть двенадцать особо почитаемых пятниц, которые человек должен соблюдать строгим постом и молитвами. Нарушивших это предписание постигнет кара — внезапная смерть в воде, в огне, от грома или иных бедствий. На Русском Севере особо чтимая Девятая пятница отмечалась как весенний женский праздник. В некоторых коми традициях в этот день устраивались всеобщие молодежные гуляния.

Не менее известным был храмовый праздник Параскевы Пятницы в селе Ыб (Иб) Сыктывдинского района Республики Коми, связанный с кладбищенской церковью, построенной в 1846 году. По преданию, икона святой Параскевы явилась на ели местному охотнику. После разрушения церкви туда приходят верующие просить исцеления.

Фольклорное представление о том или ином святом, с одной стороны, связано с годовым кругом церковных служб и праздников, с другой — с традиционным хозяйственным (земледельческим, животноводческим, промысловым) календарем. Само почитание святого в народе нередко связывалось с полным или частичным отказом от работы в этот день и отражалось в рассказах о божьей каре за нарушение запретов. Эти наказания соотносились с представлениями о грозных и добрых святых. К числу сурово наказывающих святых относились Илья-пророк и Параскева Пятница. Последняя, кроме перечисленного, еще почиталась как исцелительница глазных болезней, она же могла наказать ослеплением. В связи с принятыми запретами и ограничениями в список персонифицированных дней включались такие даты, как Благовещение и Преображение Господне. «Суровость» святого связывалась прежде всего со строгостью возможного наказания за работу в этот день, что воспринималось как оскорбление праздника.

В противопоставление «грозным» святым Николай-угодник считался не только самым «милостивым», но и самым влиятельным покровителем многих сфер жизни. Об особом его почитании говорит и тот факт, что в начале XX века на территории Коми края было двадцать две Никольские церкви, не считая часовен. В народе святой Николай получил многочисленные эпитеты, такие как «Микола — скорая помощь», Микола Милостивый, Микола-угодник. Образ святого Николая чаще других встречается в рассказах о явлении святого на земле. Как и у русских, в коми фольклоре широко представлены сюжеты, в которых Николай-угодник выступает в роли помощника и защитника охотников, как бы совмещая свои функции с функциями лесного духа-хозяина или же противостоя ему. Помимо весеннего и осеннего Николиных дней, большое распространение у коми получил также связанный с пасхальным кругом день Николая Великорецкого (десятое воскресенье по Пасхе).

Притом что иконы Николая Чудотворца относились к особо чтимым, у иньвенских коми-пермяков в доме их держать боялись — как бы святой в доме «не начудотворил» (из-за созвучия слов «чудотворец» и «чуд»). Если же случайно приобретали такую икону, то, узнав об этом (из-за неграмотности часто не знали), относили в церковь или прятали.

Образ Стефана Пермского в народных представлениях, с одной стороны, сохранил наиболее важные для христиан черты, а с другой — приобрел признаки, позволяющие включить его в контекст традиционных воззрений и рассказов о колдунах. В апокрифических преданиях Стефан Пермский ослепил вымичей-язычников, попытавшихся его убить, срубил «прокудливую березу», уничтожил языческие кумирни. Он ходил по воде, плавал на камне, состязался в вере с предводителем пермян Памом. В русле космогонических мифов излагались мотивы изгнания и крещения чуди, которая убегала, топилась, зарывалась в землю, освобождая место для новых народов.

Образ Стефана Пермского замещает образ Ена в одном из этиологических сюжетов: во времена гигантских рябчиков один из них шумно взлетел и напугал коня Стефана Пермского, он упал с коня и проклял птицу, с тех пор рябчик стал размером с собственное сердце.

Наиболее обширный круг сюжетов связан с колдовским эпосом, в котором образ реальной исторической личности трансформировался в образ сильного колдуна, побеждающего местных жрецов и колдунов с помощью магии и хитрости. Один из распространенных народных сюжетов — путешествие Стефана по реке на камне, во время которого он обращал в новую веру коми. Стефану Пермскому, местночтимому святому и покровителю, было посвящено множество храмов и часовен Коми края. К нему обращались за помощью от многих невзгод. Новый всплеск почитания Стефана Пермского возник в связи с совпадением Степанова дня и Дня Победы — 9 мая. Так в середине прошлого века возник образ Степана Великого — пророка.

Почитание икон. В коми языке слово Ен (Бог) вобрало в себя понятия и «христианский святой», и «икона». Поэтому почитание того или иного святого достаточно часто сопряжено с почитанием конкретного образа, иконы, с которыми во многих традициях связаны истории церквей, часовен и заветных праздников. В некоторых традициях коми и до настоящего времени сохранилось особое отношение к иконам, написанным по мотивам заселения территорий. С такими иконами связано появление часовен, часовенных приходов. Как правило, после разрушения храмов они хранились и почитались как родовые святыни, передаваемые по наследству.

В селе Нившера Корткеросского района Республики Коми была церковь с четырьмя часовнями, около десятка обетных крестов, к которым ходили во время крестных обходов территории. После разрушения всех этих сакральных объектов многие иконы были сохранены местными жителями, и традиция почитания этих святых тайно продолжалась уже в домашних условиях. Так, почитаемая и ныне икона святого Харлампия в течение всего года хранится в амбаре — «куме». В Харлампиев день (23 февраля), взяв утром воды из реки, хозяйка заносит икону в избу. Поставив икону на стол, она «молит» ее: трижды обмывая над посудой, читает молитву. Днем к иконе приходят все желающие, приносят дары (мясо, выпечку, деньги, шерсть), молятся и целуют образ, берут с собой «святую воду». Этой водой освящают хлев, используют при лечении скота.

Подобный обряд с иконами, которые после разрушения храмов тайно хранились в домах, проводился и в других местах. С большинством этих икон были связаны рассказы о проявлении каких-либо чудес, поэтому все они назывались «явленными». В некоторых местах и поныне используют иконы при тушении пожаров. В деревне Бакур Ижемского района Республики Коми на чердаке одного из домов хранится деревянное скульптурное изображение Иисуса Христа — фрагмент распятия, спасенный при разрушении храма в советские годы. Жители деревни (чаще женщины) приходят туда молиться, приносят дары (одежду, деньги, продукты) для Спасителя, зажигают свечи. Когда терялся человек в тайге, то его жена или мать шили рубаху, которую надевали на скульптуру Иисуса Христа, моля его о помощи. Известно несколько историй о чудесном спасении местных жителей после таких молений.

Скульптурное изображение Иисуса Христа (фрагмент распятия). Деревня Бакур Ижемского района Республики Коми.

Фото О. В. Голубковой

Коми-пермяки приписывали иконам не только благое влияние на их жизнь, но и возможность причинить зло. Если нужно было купить новую икону взамен старой, то выбирали тот же знакомый им образ. Иногда злого, карающего «бога» за допущение беды наказывали: ставили его изображение вниз головой.

Святые образа наделяли прогностическими функциями. С помощью отпущенной на реку иконы находили тело утонувшего. Если икона падала или с ней происходило что-то еще, считали это знаком-предостережением, ожидали беду.

Пермская деревянная скульптура. Рельефная резьба икон на Руси была известна с XII века. В середине XVI века появились ограничения и запреты на скульптурные изображения в храмах, но в Прикамье их продолжали создавать и помещать в церквях и часовнях до конца XIX века. Территория расселения коми-пермяков, по словам исследователя Н. Н. Серебренникова, в прошлом была одним из районов наибольшего распространения христианской скульптуры. Благодаря собирательской работе энтузиастов-музейщиков в 1920-е годы на территории Северного Прикамья была собрана самая крупная коллекция деревянных «богов».

Оригинальные черты обнаруживаются в наиболее ранних образцах сохранившейся пермской деревянной пластики (XVII век). Исследователи находят в ней совмещение христианских и дохристианских признаков. В частности, со старыми идолами их сближает плоскостность форм и малая пластичность лица. В изображениях святых XVIII века появились национальные антропологические типажи коренного населения, элементы традиционного костюма и другие реалистичные черты, а также декоративные элементы разных стилей. В поздних произведениях замечают влияние западной храмовой скульптуры.

Сведений о почитании резных «богов» коми-пермяками сохранилось немного. Известно, что в деревне Коче особо относились к скульптуре Спасителя. В конце XIX века она была одета в платье, голову ее покрывала фата. В 1920-е годы скульптуру забрали в музей, после чего прошел сильный град. Верующие утверждали, что это статуя покарала их за то, что позволили ее увезти.

Календарный круг

Святки. Святочный период у коми имеет свои варианты названий, каждое из которых связано с определенными представлениями об этом времени. Термины вежа, вежа дыръя, вежа пöра могут быть связаны не только с понятием «святки», «святое время», но и со значениями «время перемен» и «время цветения». На Вишере, притоке Верхней Вычегды, время от праздника Введения (4 декабря) до Рождества называется «Хлебные святки» (Нянь вежа). Считалось, что в этот период под снегом цветет озимая рожь. Коми-пермяки период цветтья датировали по-разному: с начала декабря до конца января или от Рождества до Крещения. Объясняли это название «цветением» деревьев, которые в морозы покрываются инеем. Другим обозначением святочного периода служит слово Розосво (Рöшво) — по названию праздника, открывающего этот период.

В ночь на Рождество Христово (7 января) отмечают Рождественский сочельник, который завершает пост и открывает двухнедельные новогодние празднества — Святки, святые вечера (вежа, вежа дыр), продолжающиеся до Крещения. Главным и необходимым блюдом в сочельник раньше являлась кутья — особая поминальная каша из пшена или ячменя (коми-пермяки готовили кутью из смеси перловой крупы, овса и гороха).

Считалось, что вечером накануне Рождества Бог спускается с неба, и, чтобы это произошло, дети на своем поле или огороде делали лесенки из поленьев или навоза, которые называли «Ен сод» (лестница Богу). Ожидали, что Бог спустится и завершит пост. Этот обряд до недавнего времени широко бытовал в Удорском районе по реке Вашке.

Одним из детских рождественских развлечений была игра с фигурками домашних животных, которых либо выпекали, либо лепили из ржаной муки, замешенной на воде, а затем сушили на печке. Назывались эти фигурки «жеребенок» (чибе) или «жеребята» (чибö-чань). У сысольских коми-зырян к фигуркам животных родители делали специальные игрушечные сани (кура додь) и сбрую. Печенье клали на божницу, его количество соответствовало числу детей в доме, а после Святок его скармливали скоту, чтобы обеспечить ему сохранность и здоровье. Делали не только лошадок, но и всех животных, которые были в хозяйстве. Несколько выпеченных фигурок относили в амбар, ставили в зерно. Положенные в закрома с зерном, они должны были обеспечить семенам хорошую сохранность до сева, всхожесть и плодоносность.

Васильев день (14 января) называли «День обгладывания свиных костей» (Порсь кок-юр вильöдан лун), потому что к этому дню обязательно варили холодец. По старому стилю этот день попадал на начало календарного года, и, чтобы обеспечить благополучие на весь наступающий год, ему следовало устроить богатую и изобильную встречу, а сам святой Василий у коми считался покровителем свиней. Коми-пермяки после праздничной трапезы оставляли кости на ночь на божнице, а затем выносили в хлев, чтобы скот в хозяйстве «водился». После ужина в Васильев вечер хозяева незаметно бросали на пол зерна разных злаковых, а дети затем их искали, иногда при этом изображая домашних животных мычанием и ржанием. Которое из зернышек найдут первым — та культура уродится в новом году.

Название «время кутьи» (куття дыр) связано с представлениями о святочных духах, появляющихся на земле в этот период. Они выходят из рек и других водоемов, туда же могут утащить свою жертву; изгоняемые в последний день Святок — в Крещение, они уходят в прорубь. Большая часть запретов и предписаний этого периода так или иначе была связана именно со святочными духами: нельзя было прясть, делать громкую и грязную работу (колоть дрова, стирать), выходить вечерами на улицу. У коми-ижемцев табуировался «деревянный шум» в темное время суток на Святки — стук по дереву, треск расщепляемой лучины, — который, как считалось, напоминал голос лесных и святочных духов и поэтому мог привлечь в дом нечистую силу.

При обозначении ряженых, как правило, использовалась та же терминология, что и в определении святочных духов. Традиционно парни рядились в женщин, девушки — в мужчин, закрывали лицо марлей или мазали сажей. Из зооморфных персонажей были распространены лошадь, бык, медведь и журавль. В некоторых местах рядились в петуха, ситную голову (пож юр), мельника, рыбака, кузнеца, роженицу, попа, покойника, лешака, домового. Святочные игры носили шуточный характер и часто эротический подтекст.

Молодежные ритуальные бесчинства символизировали появление на земле святочных духов. Хулиганство могло продолжаться все две недели, но в некоторых традициях сохранялась более строгая приуроченность — один вечер, в канун Рождества или Васильева дня. Ночью ходили стучаться в двери: привязывали нитку к дверному кольцу и, спрятавшись, издалека дергали за нить. Разваливали сложенные дрова, закрывали трубы, затаскивали на крыльцо сани, припирали двери тюками и замораживали их сырым снегом, чтобы утром хозяева не могли выйти из дома. Нередко местом для бесчинств парни-«женихи» выбирали дворы потенциальных невест.

Обязательной частью святочных праздников являлись гадания. Большинство ночных гаданий было связано с кануном новогоднего Васильева дня. Ходили слушать на раздорожье, накрывались хлебным полотенцем или садились на овчину и связывали услышанные звуки с грядущими событиями. Лили свинец на сковородку, по вылитой фигуре определяя судьбу. Сеяли на снег через сито пепел, а утром смотрели, кто оставит следы. Вечером в кадке с водой, размешав воду, оставляли деревянные ложки, а утром смотрели, как они остановились: чья ложка ручкой к двери — тот умрет. В ложках замораживали воду, студень: если утром во льду образовывалась ямка — кто-то в семье умрет, если две горки — родит ребенка. Смотрели в зеркало или в кольцо, разглядывая лик жениха. Чтобы увидеть суженого во сне, на новый платок сеяли рожь, ячмень или другое зерно, затем платок заворачивали и клали под подушку или на ночь клали под мышку мякоть хлеба, мужскую шапку, ключ от запертого водоема. Считали жерди на потолке — «вдовец или жених». Выводили лошадь с завязанными глазами: в какую сторону пойдет, оттуда и будет муж, а если нагадит — родишь. Ложились спать в мокрых валенках: жених должен прийти во сне и снять их. В хлеву хватали баранов: если схватить овцу — родишь в этом году, барана — выйдешь замуж.

Крещение (19 января), завершающее святочные праздники, было последним днем, когда можно узнать о своем будущем. Подростки утром крали первую испеченную шаньгу, делали в ней отверстия для глаз, рта, выходили незаметно на улицу и через эту «маску» смотрели в окно своего дома: что покажется, трактовали как знак событий, которым суждено случиться в течение года.

По церковному обычаю в этот день делали на реке прорубь — «иордань», священники освящали воду, после чего народ набирал ее, обрызгивал дом и хлев. Крещенской водой умывались и умывали детей. Считалось, что все «худое» с человека уйдет вниз по реке, туда же уходили и святочные духи. С водосвятием было связано и гадание о замужестве: в Крещение утром, спускаясь к реке, кого первым увидишь у проруби, с таким именем будет жених. В некоторых традициях крещенскую воду брали тайно — чтобы она не потеряла своей магической силы; в воду бросали гостинец, обычно хлеб.

На Ижме утром в Крещение дети обходили дома односельчан со сделанным специально для этого голубем (гулю) и пели крещенский тропарь. Голубя делали из дерева и так же, как рождественскую звезду, украшали его блестящими бумажками.

Масленица. Масленичная, или Сырная, неделя справляется за семь недель до Пасхи и приходится на период в конце февраля — начале марта. С Масленицей были связаны эсхатологические представления, но также считалось, что если пережили Масленицу и не случилось конца света, то его уже не будет в текущем году. Повсеместно катались с ледяных горок и на лошадях. Катанию с гор придавался особый смысл: например, кто дальше прокатится, у того будет самый лучший лен. В масленичную обрядность включена традиция ряженья. Коми-пермяки делали из соломы, банных веников, бересты и тряпья чучело Масленицы (Масленича). Называли его еще, как полевого духа, — обороникой и бабошорикой. Оно чаще имело женский облик. Чучело катали на санях по деревням, а в последний день уничтожали — сжигали или выбрасывали. В Чистый понедельник чучело заменял ряженый Масленица, который ходил с плеткой по домам и собирал остатки стряпни, крал сковороды, чтобы хозяйки больше ничего не жарили. В некоторых деревнях камско-косинских пермяков Масленицу провожали с факелами до окраины деревни или скатывали с горы последний лоток с разожженным на нем огнем. Эти ритуалы, вероятно, связаны с солярной символикой огня. В последний день Масленицы просили друг у друга прощения. Особенно соблюдали этот обычай самые пожилые люди, которые ожидали наступления смерти. С Чистого понедельника начинался Великий пост (Ыджыд видз).

Необходимость соблюдать пост поддерживалась в традиции представлениями о возможных наказаниях для тех, кто нарушит запрет. Наказания могли быть как божьими, так и со стороны нечистой силы: нечисть под корыто засунет, Бог накажет, земля сгорит, в грехе утонут. «В Великий пост нас пугали: не ешьте — под коровье корыто засунут». «Земля загорится, только треть людей останется. Сквозь землю пройдешь, на столбе один петух останется и будет кричать. Люди станут плохо жить, в грехе утонут».

Крест с прикладами из полотенец и платков. Село Пуксиб Косинского района Коми-Пермяцкого округа.

Фото Т. Г. Голевой

Благовещение (7 апреля) — один из самых значимых церковных праздников, при этом он практически не имеет обрядового наполнения. Этот день, прежде всего, связан со строжайшими запретами на любой вид деятельности. Более того, тот день недели, на который выпадало в текущем году Благовещение, считался самым неудачным для начала сельскохозяйственных работ на протяжении года. Запрет на труд поддерживался легендами и преданиями, связанными с этим днем. Считалось, что если хозяйка на Благовещение будет мыть полы, то дом провалится под землю. Рассказывали, что у некой девушки были красивые, длинные волосы. Однажды она заплела в Благовещение косу — и все волосы у нее выпали: «В Благовещение девка головы не расчесывает, не плетет — волосы выпадут. Грех». На Ижме известна быличка о том, как один оленевод пошел со стадом в тундру накануне праздника Благовещения. Другие пытались его отговорить, но он только чертыхался. В то лето у него убило молнией несколько десятков оленей, а сам он провалился в болото — «в землю запихало его», едва смогли вытащить.

В день Сорока мучеников у коми-зырян было принято печь сорок сочней, с которыми совершали обрядовые действия. Иньвенские коми-пермяки в Сороки готовили сорок ковшей кваса и пекли из теста до сорока птичек (уточек), которых оставляли на крышах домов для птиц, давали играть детям. Верили, что в этот день прилетают с юга разные птицы.

У коми-зырян сохранились представления о поэтапном приходе весны, соединенные с днями святой Евдокии (14 марта), Сорока мучеников (22 марта), преподобного Алексия (30 марта), Благовещения Пресвятой Богородицы, святого Георгия Победоносца (6 мая) и святителя Николая Мирликийского (22 мая).

Ледоход — один из самых важных признаков наступления весны. Вскрытие рек являлось не только переломным моментом в хозяйственной деятельности человека — переход реки из одного состояния в другое находил свое место в мифологических представлениях о переломных моментах в годовом цикле. Являясь символической дорогой в мир предков, пограничной зоной между миром живых и миром мертвых, река занимала важное место в обрядовой пространственной организации. Во время ледохода вода наделялась теми же магическими свойствами, что и крещенская вода в «иордани»: ею умывались, в реку бросали хлеб, сахар, соль — чтобы весь год быть здоровыми.

На Вашке, когда трогался лед, молодежь весь вечер гуляла у реки. Если ледоход начинался в воскресенье, то все жители проводили этот день на берегу. Дети и взрослые бросали с берега щепки и старые вещи, оставшиеся с прошлого года сакральные предметы. Таким образом, и болезни, и все старое лед уносил с собой на тот свет. Наблюдающих из дома за ледоходом детей предупреждали, чтобы они держались за оконную раму, когда смотрят на ледоход, иначе их может унести. Коми-зыряне в селе Нившера лед и реку называли «Иван да Марья», к ним обращались, спускаясь во время ледохода к реке, — чтобы никто не утонул. Коми-пермячки в селе Пуксиб ходили провожать лед на реку Косу, бросали в воду выпечку и пели песню со словами «Ты прощай…».

Вербное воскресенье. Праздник Вход Господень в Иерусалим празднуется в последнее воскресенье перед Пасхой. В этот день в церковь несли пушистую вербу. Цветущая верба — это вестник весны, первое дерево, на котором весной появляются почки, поэтому она наделялась магической силой плодородия и, как считалось, может принести достаток и благополучие в дом. С этой символикой была связана примета: когда ходили за вербой, примечали — если верх дерева вербы голый, то будет плохой урожай хлеба. Вербными веточками стегали скот и детей, произнося при этом слова с пожеланиями здоровья и роста.

Великий четверг среди всех праздников семинедельного поста выделялся многочисленностью и разнообразием обрядов, которые должны обеспечить благополучие в течение года и защитить в этот день скот от порчи со стороны колдунов. Девушки, женщины умывались четверговой водой для красоты и здоровья. Для богатства утром считали деньги, преувеличивая их количество, — например, десятки называли сотнями. Коми-зыряне в этот день пережигали соль, после чего она считалась целебной, ее использовали в народной медицине и магии. Хлеб-соль клали к иконам, а в Егорьев день их давали скотине. Ходили в лес за ветками можжевельника, которые использовали как оберег, совершали с ними обряды окуривания. Рано утром, «пока еще вороны спят», хозяйки открывали печные дверцы и через трубу выкрикивали клички всех своих коров — верили, что после этого они будут летом приходить домой с вольного выпаса сами. Выпуская коров и лошадей из хлева, хозяйки смотрели на них из окон и пересчитывали: полагалось насчитать скота больше, чем было на самом деле, — чтобы был богатый приплод. У коми-пермяков хозяйки утром смотрели, как лежит скот: если головой на север, то ожидался большой падеж, если на восток — хороший приплод. Для того чтобы овцы водились, в Великий четверг из муравейника брали муравьев и после уборки в хлеву запускали их. Если хозяйке хотелось иметь черных овец, то нужно было в этот день положить в хлев головешку, а если белых — бросали в хлев немного снега.

В Великий четверг старались переделать все необходимые в крестьянском быту работы, чтобы они успешно шли в течение всего года. Охотники задолго до восхода солнца шли в лес, чтобы подстрелить какую-либо дичь, хотя бы даже сороку или ворону. Рыбаки шли на реку, сталкивали на снег свои лодки, складывали в них рыболовные снасти и садились сами. Взяв в руки весла, делали вид, что они плывут, имитировали удачную рыбалку. Женщины садились за шитье или пряжу, стараясь до восхода солнца сделать как можно больше. С надеждой на будущий урожай женщины утром брали цеп или серп, имитируя молотьбу или жатву. Мужчины осматривали амбары, пригоны. У скотины вырывали по клочку шерсти, смешивали шерстинки и зарывали их в землю в хлеву — для того, чтобы летом при пастьбе весь скот ходил вместе. У коми-пермяков хозяйки с кем-нибудь из домочадцев выходили во двор «вязать глаза» хищным птицам. Хозяйка для этого обвязывала тряпкой кол, ее спутник спрашивал: «Что делаешь, на что вяжешь?» — а она отвечала: «Вяжу глаза куроедам: ястребу, вороне, сороке».

До восхода солнца выносили во двор постели и выбивали их, после чего должны были исчезнуть клопы и блохи. Или «выгоняли клопов» таким образом: спичечные коробки привязывали «поездом» друг за другом, туда сажали насекомых-вредителей и тащили по дороге со словами «Слава богу, от нас уезжают, потом никогда не будет».

Другая группа обрядов была направлена на защиту от колдунов, которые в четверговую ночь особенно активны. Чтобы уберечь себя и скот, в этот день на дверях рисовали кресты, обрызгивали дом и хлев святой водой, окуривали можжевельником. По поверью, сами еретники говорили: «Кто не окрестит дверь — сможем зайти, а кто окрестил — даже если дверь как решето, не сможешь зайти». Считалось, что если колдунья-еретница проберется в пригон, то может выстричь шерсть у овец, отрезать корове кусочек вымени, уха или хвоста, то есть магически присвоит скотину и ее молоко, а животные будут испорчены и вскоре умрут. В ночь на Великий четверг мужчины стреляли из ружей — так отпугивали нечисть (или медведей). Утром совершали обходы хозяйства с печной клюкой, обрызгивали двор и огород водой, защищая этими действиями дом от нечистой силы.

Вечером в Великий четверг, который также называется Чистым, было принято обязательно вымыться в бане и надеть чистое белье.

Помимо мытья избы, приуроченного к престольным праздникам, у коми раз в году проводились «помочи», на которых женщины по очереди проводили генеральную уборку в домах. Как правило, такие годовые уборки были приурочены к Пасхе, иногда к Троице. Особое место в предпраздничной уборке занимало мытье красного угла (Ен пелес), эта роль отводилась одной из девушек.

На Верхней Вычегде «избомытия» завершались ритуальным изгнанием Стареча (Стареч вöтлöм). Этот мифологический персонаж, воплощающий годовую грязь, вероятно, никогда не имел определенного облика. Когда завершали мытье в избе, открывали дверь и перед выходом произносили: «О, Стареч, теперь иди туда-то!» (где еще не отмыто).

Пасха (Ыджыд лун) начиналась с всенощной праздничной службы в храме. С совершаемым в эту ночь крестным ходом были связаны различные поверья. На Ижме, когда во время обхода вокруг церкви шли по насту, старались ступать осторожно, потому что было поверье: кто провалится, тот скоро умрет. Детям говорили, что в пасхальную ночь можно услышать, как бьются «постный» и «скоромный» дары (церковные ложечки для причастия) — скоромная ложка всегда побеждала. Во время заутренней службы некоторые коми-зырянские охотники и рыболовы в ответ на «Христос воскрес» вместо обычного «Воистину воскрес» произносили наименования особо ценных зверей, птиц и рыб, надеясь благодаря этому получить удачу в промыслах на год. Освященные во время пасхальной службы куличи и крашеные яйца наделялись особой магической силой, их хранили на божнице для чрезвычайных случаев. Повсеместно верили, что брошенные в огонь во время пожара пасхальные яйца предотвращают его дальнейшее распространение. Магическую силу приписывали и огаркам пасхальных свечей, которые зажигали потом во время сильных гроз и для облегчения трудных родов. Пасхальные просфоры использовали в посевной обрядности.

Поскольку в прошлом у коми-зырян куроводство было развито слабо, при недостатке куриных яиц к Пасхе готовили кос рысь («сухой творог») — колобки в виде церковных белых просфор из творога, замешенного на масле и сметане. Коми-пермяки на праздничный стол доставали засушенные после Масленицы остатки пирогов и шанег (их называли пасхами). В пасхальный день существовал запрет печь на открытом огне стряпню, иначе можно подпалить лоб Христа. В некоторых местах даже не разрешали топить печь.

Пасхальное яйцо, которое клали на божницу, припасали заранее — обычно брали первое снесенное курами весной. По окраске яиц судили о будущем семьи, о погоде: если одно из них имело неокрашенные пятна, это считалось знаком беды или плохого лета. После освящения в церкви каждому присутствующему раздавали по яйцу: кому достанется самое крупное, тот будет жить много лет, кому всмятку — жизнь пойдет всмятку. Крашеные яйца крестные дарили крестникам, родители давали детям для забавы, женщины обменивались между собой. Юноши и мужчины играли с ними, соревнуясь, кто собьет больше яиц или чье дальше укатится.

В течение всей Пасхальной недели совершали обходы домов священники. В каждом доме они пели молитвы, освящали пасхальную еду и зерно. В этот период был открыт доступ на церковные колокольни, куда поднимались звонить взрослые и дети. Обязательным атрибутом празднования Пасхи были качели разнообразной конструкции. В течение недели качались все желающие, сколько человек поместится. В последний день Пасхальной недели качели ломали — их необходимо было убрать до начала пахоты, сева. Считалось, что качание может навредить будущему урожаю.

Повсеместно на девятый день после Пасхи поминают умерших. У коми этот день называется Родительская Пасха (Рöдитель Ыджыд лун) или Пасха мертвых (Кулöмаяслöн Ыджыд лун). В некоторых локальных традициях у коми-зырян и коми-пермяков для умерших в этот день тоже красили яйца.

Согласно поверьям, лишь в период Пасхальной недели и на Вознесение (Вöзнесенне) райские врата открыты душам усопших. По этому поводу печорские староверы говорили, что на Пасху Иисус Христос спускается на землю, а на Вознесение возвращается на небо (Ен ыб). В эти дни у коми проводят поминки по всем усопшим в течение года.

Троица (Трöича лун — у коми-зырян, Стрöча — у коми-пермяков). По народному календарю конец весны и начало лета приходятся на праздник Троицы, который отмечается в пятидесятый день после Пасхи. Обрядовое наполнение праздника связано с культом растительности, поэтому основной символ этого дня — береза. Березки приносили из леса, ставили их под окна и в центре села, украшали ленточками, водили вокруг них хороводы. Веточки березы наделялись теми же свойствами, что и верба: ими стегали скот и детей. Собравшиеся на лугу селяне соревновались в подбрасывании крашеных яиц. Праздник Троицы связан прежде всего с поминальной обрядностью: в Троицкую субботу или в сам праздник обязательно ходили на кладбище. Коми-пермяки кладбище посещали в Семик — четверг перед Троицей.

Камско-косинские и некоторые иньвенские коми-пермяки украшали березу как девушку: одевали ее в сарафан, повязывали платок; либо делали куклу, которую «водили» по деревне, ставили рядом с березой. Символически эта традиция соотносит период девичества и календарный этап расцвета природы. Об этом же косвенно свидетельствуют прогностические ритуалы праздника. Девушки в день Троицы ходили смотреть на перевязанные в четверг ветки березы и бросали на дерево свои платки, желая узнать будущее. Считалось, что проводы березки к реке благоприятствуют замужеству.

Иванов день (7 июля). По старому стилю празднование Иванова дня приходилось на летний солнцеворот. Это время самого бурного цветения растений, пик лета. Поэтому трава, цветы наделялись особой магической силой. Главным атрибутом празднования Иванова дня у коми была баня. Накануне праздника заготавливали новые банные веники (купальнича корöсь). В них вплетали купальницу, другие цветы, ветки рябины. Взрослые хлестали себя и детей для здоровья. Веники в этот день ломали руками, а после ветки уже можно было резать. Обряды хлестания предполагали, что биологическая способность роста растений переносится на ребенка: «Быть чистым, как рябина, цвести, как купальница, шириться, как березовый лист». Коми-пермяки, попарившись свежими вениками, крепили их к ограде, кидали на крышу бани или бросали в реку. Если веник пожелтеет или утонет, значит, человек заболеет, умрет. Гадали и другими способами. На ночь под подушку клали до двенадцати цветущих трав и примечали сновидение.

Верили, что в ночь на Иванов день полезные травы загораются как свечки. Огненный вид имеет и цветок папоротника, который раскрывается только один раз в году. Поверья коми об этом цветке были аналогичны славянским мифологическим сюжетам. Цветок папоротника способен сделать людей невидимыми, открыть все замки, помочь в беде. В лесу папоротник охраняет нечистая сила, которая не пускает человека к цветку, создает бурю и другие преграды. Даже если человек сорвет его или он случайно попадет в его обувь, цветок ему не достанется: нечистая сила обманет владельца и отнимет волшебное растение. По отдельным уверениям, лишь «знающим» людям удавалось завладеть чудесным цветком. С Ивановым днем, как рубежной датой, связаны различные запреты. До этого праздника нельзя было купаться, иначе «утащит вакуль». Детям после Иванова дня запрещалось скакать на досках, свистеть и играть на дудках. Это объясняли тем, что наступает время цветения ржи и шум ей вреден: от шума и свиста может замерзнуть хлеб.

Ильин день (2 августа) переломный в годовом круге. По народному календарю в этот день заканчивается лето и начинается осень. К пророку Илье, как покровителю огненной стихии, обращались с молитвами во время молний. С окончанием лета связан запрет на купание: «Илья Великий холодный камень в реку бросил». С Ильина дня разрешалась игра на духовых инструментах, дети могли свистеть и дудеть, играть на свистульках, его так и называли — «чипсасян, пöлясян лун» («свистения, дудения день»).

Коми-пермяки в деревне Борино Ильин день называли «Турун вежан лун» («День смены травы»), связывали его с появлением у растений семян. С утра женщины шли в лес молча, оставляли подарок лешему, слушали пение птиц, просили о здоровье, рвали с корнем травы, уходя, пели песни. Вечером собирались в доме одной из женщин, приносили с собой травы, опускали их цветы в пиво, чтобы смочились семена, а потом целовали их и хозяйку дома. Позже корни трав обжигали на костре, семена закапывали в землю. В конце дня женщины, стоя к костру спиной, приподнимали подолы — «загребали» тепло на зиму.

В некоторых локальных традициях существовал обряд аня гур (анягур — у коми-пермяков), или аня сю. Эти названия соотносимы с наименованиями последнего снопа у вепсов и русских — «последняя баба», «пожинальная баба». У коми этот обряд был связан с обработкой льна. Дети ходили по домам и собирали кострику[7], вечером несли ее к реке и сжигали. Коми-пермяки во время анягур наблюдали, как горит кострика: если огонь распространяется по всему верху — это к хорошей погоде во время сева льна и к доброму урожаю. У русских и у вепсов обряд назывался «жечь лисицу», «жечь рябею», «жечь кикимору».

Семенов день (14 сентября) до календарной реформы 1700 года был первым днем нового года, поэтому с ним связаны многие начинания. У коми-зырян считался «днем медвежьих свадеб» (ош чуалан лун), в подтверждение опасности которого бытовало множество рассказов о встречах с медведем. К этому дню завершается бабье лето, начинается гон медведей, лосей. В зырянских селениях в этот день стреляли с берега на другую сторону реки из ружей, чтобы отогнать медведей вглубь леса.

Покров (14 октября) являлся рубежной датой в хозяйственном календаре: расплачивались за работу по найму на время страды, после этого дня переходили из летней избы в зимнюю, загоняли лошадей в конюшни. Девушки в этот день просили у Богородицы жениха. После Покрова начинались молодежные посиделки. Охотники-промысловики на Верхней Вычегде в этот праздник устраивали прощальное застолье, после Покрова артели уходили на пушной промысел на дальние участки.

Ко дню Кузьмы и Демьяна (14 ноября) заканчивали все заготовочные работы, завершали обмолот, повсеместно устраивали женские обрядовые посиделки (Демьян братчина), на которых собирались в отдельной избе, в складчину варили особую брагу-пиво (сур). Праздник посвящался завершению земледельческого года. Подобные «братчины» бытовали как в русских, так и в финно-угорских традициях, где они также были связаны с коллективным приготовлением пива и праздничного стола, подразумевающих ритуальное наделение «долей».

Филипповское заговенье (27 ноября) у коми являлось одним из вариантов начала Святок. Вечером собирались девушки и девочки-подростки (в современной традиции — женщины) в доме пожилой женщины, в складчину приносили продукты, пекли блины, потом приглашали парней, с которыми пели, плясали, водили хороводы. В Филипповскую ночь молодежь совершала ритуальные бесчинства, характерные для святочных праздников. Молодежное хулиганство воспринималось как норма праздничного поведения: «Пакостили, но говорили так — за это суд не осудит, это, мол, праздник».

* * *

Соблюдение обычаев православных календарных праздников было обязательным, оно обусловливало устойчивость сложившегося ритма жизни и системы годового цикла. Нарушения были чреваты негативными последствиями. Эти верования поддерживались историями о наказании и удивительных явлениях во сне и наяву.

В одной коми-пермяцкой семье передавалась история о том, как женщина решила не праздновать день зимнего Николы. Накануне праздника она прилегла, дверь перед ней открылась, и вошел высокий мужчина в черной одежде с блестящими пуговицами. Он спросил: «Что, Акулина, Миколу нынче праздновать не будешь?» Женщина испугалась и на следующий день с самого утра начала приготовления к празднику. Другая семья в день Благовещения завершала строительство дома, во время обеда к ним зашел нищий старичок, поздравил их с праздником, попятился к двери и исчез. Когда после обеда работники продолжили застилать крышу, поднялся сильный ветер, который сбросил их вместе с кровлей на землю.

Необычных захожих людей в преданиях отождествляли с Богом и святыми. В середине XIX века после похожих видений часовенного старосты в пермской деревне Шадрина к вечерней службе стали собираться сотни людей с прикладами холста и караваями. Эти шествия продолжались несколько дней, пока их не запретили местные власти.

Заключение

Сохранившиеся до нашего времени реликты дохристианских верований народов коми свидетельствуют как о преемственности традиционной культуры, так и о развитии мифотворческих процессов на протяжении всего периода. На этих примерах мы видим, что мифология — живой непрерывный процесс. Образ мира в мифологических представлениях синкретичен, основан на эмоционально-чувственном восприятии, в нем размыты границы реального и ирреального. Это относится к любой мифологии и мифологическому миропониманию. Другой их характерной чертой является постоянное воспроизведение и переосмысление основных архаических сюжетов, которые бесконечно повторяются, воплощаясь в различных формах. С течением времени под воздействием многих причин (исторических, социально-экономических, культурных) изменяются сюжеты и персонажи мифов, обряды и обычаи. Мифотворчество, с одной стороны, рождает новые образы и мотивы, а с другой — опирается на укоренившиеся архетипы и символы.

Мифологические конструкции постоянно оживают и наполняются современным содержанием в творчестве художников, писателей, музыкантов. В современном мире мифология стала одним из компонентов массовой культуры, она затрагивает особо чувственные сферы психики, охватывая разнообразные аспекты мировосприятия — от базовых страхов, инстинктов до сложных, многогранных образов, метафор и символов. Они визуализируются в изобразительном искусстве.

Одним из первых художников, обратившихся к мифологическому наследию народов коми, был Василий Георгиевич Игнатов (1922–1998). Его произведения (несколько серий работ) посвящены эпическим преданиям о Яг морте, Пере-богатыре, Йиркапе, Корт-Айке, колдуне Шипиче и другим персонажам легендарной истории коми-зырян, дохристианским верованиям. Тематика его творчества и особый эмоционально-цветовой строй произведений отличались от принятых в советские годы канонов и в определенной степени предвосхитили свое время.

Традиционная культура народов коми, пропитанная мифами, легендами и сказками, воспета в живописных полотнах современных художников. Наиболее последовательно и полно архаическое наследие коми освоили художники-этнофутуристы. Обратившись к образам петроглифов и произведений древней бронзовой пластики, они сделали их одной из основ художественного языка. В Республике Коми ядро этнофутуристического движения в 1990-е годы образовали Павел Микушев, Юрий Лисовский и Ирина Федосова. В числе работ Павла Микушева и Юрия Лисовского было создание художественного образа энциклопедии «Мифология Коми» и журнала «Арт» (под редакцией Павла Федоровича Лимерова), ставшего местом синтеза современного искусства, литературы и гуманитарных наук. Именно сочетание архаической символики и современной пластической формы позволило зримо представить основную идею этих изданий — значимость этнического наследия для развития современной культуры.

Так же, как в мифологических текстах, когда один образ перетекает в другой, когда иносказательность и метафоричность скрывают первооснову, предстает мироустройство, воплощенное в художественных образах Юрия Лисовского, создавшего особый космос вне времени и пространства, который как нельзя лучше передает эмоционально-чувственный мифологический мир. Произведения Павла Микушева через цветовое и композиционное решение воспроизводят финно-угорские мифы, фольклор, художественно-бытовое декоративное искусство коми и элементы более древних культур — изображения «пермского звериного стиля». Мотивы традиционной орнаментики коми, творчески переосмысленные и переработанные, предстают в работах Ирины Федосовой уже в современной пластической форме, в сложных переплетениях рисунка росписей, в замысловатых животных мотивах и узорах. Картины Александра Тимушева (Ас. Морт), создавшего свой стиль «неклюжизм», отличаются экспрессией, яркостью, очаровательной наивностью образов. Таинственными традиционными мотивами пронизано декоративно-прикладное искусство Валерии Осташовой.

Мифологические персонажи коми-пермяцкой традиции воплощены в работах профессиональных художников и мастеров-самородков, их можно увидеть в местных музеях, выставочных пространствах, на улицах Кудымкара, некоторых сел и деревень округа. Среди мастеров популярны герои народных эпосов — Кудым-Ош и Пера-богатырь. Сюжеты преданий воплощены в изобразительных произведениях Виталия Онькова, Андрея Горкунова, Аркадия Мошева, керамиста Ивана Канюкова. Знаковой для города Кудымкара стала скульптура Кудым-Оша, выполненная Валентиной Ракишевой в соавторстве с Вячеславом Просвирновым, Иваном Сторожевым и Дмитрием Елимбаевым: могучий эпический основатель города выходит из книги сказаний в сопровождении медведя и филина. Скульптура, открытая в 2008 году, заложила начало аллее, на которой сегодня можно встретить памятники разным персонажам коми-пермяцких мифов, в том числе ведунью Чикыш, невесту Кудыма Костэ, Перу, деревянных чудов.

Серия образов демонических существ представлена в работах Виталия Онькова. Его водяной, леший и чуды не похожи ни на человека, ни на животных, они пугают и настораживают и, кажется, вот-вот сольются с природой или с тенями. Множество сказочных героев встречаются в парке деревянной скульптуры, созданном Егором Утробиным в деревне Пармайлово. Работы автора на первый взгляд кажутся страшноватыми, но, если приглядеться, открываются хитрые, озорные и даже добрые черты чудов и леших. Деревянные арт-объекты, демонстрирующие традиционную культуру и верования местных жителей, представлены в этнопарке «Заветный клад», который находится в селе Пешнигорт. Образ древней чуди и изображения средневековой металлической пластики нашли воплощение в проектах пермской общественной организации КАМWА, создавшей инсталляции, перформансы, спектакли, объединившей работы современных художников на городских выставках.

Таким образом, мифы, архаичные символы и образы получают в работах современных художников новое воплощение и интерпретацию. И это подтверждает, что мифология жива, продолжает развиваться не только как художественное направление, но и как механизм культурной преемственности, неотъемлемая часть мировоззрения народа.

Список литературы

Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. СПб.: Наука, 1993. 240 с.

Бауло А. В. Жертвенный комплекс в честь Мир-сусне-хума у обских манси // Томский журнал лингвистических и антропологических исследований. 2016. № 2 (12). С. 65–72.

Бауло А. В., Голубкова О. В. Легенда о Тан-варп-экве // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2020. № 2 (49). С. 123–134.

Белавин А. М. Об этнической принадлежности Пермского средневекового звериного стиля // Труды Камской археолого-этнографической экспедиции ПГПУ. 2001. Вып. 1–2. С. 14–24.

Белицер В. Н. Очерки по этнографии народов коми. XIX — начало ХХ в. // Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая серия. Т. XLV. М.: Изд-во АН СССР, 1958. 394 с.

Власова В. В. Рассказы о снах в религиозных практиках верхневычегодских коми в XIX–XX вв. // Вестник Томского государственного университета. 2022. № 481. С. 104–113.

Голева Т. Г. Метеорологическая магия у коми-пермяков. Окказиональные приемы воздействия на погоду // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2015. № 4 (31). С. 19–30.

Голева Т. Г. Мифологические персонажи в системе мировоззрения коми-пермяков. СПб.: Маматов, 2011. 272 с.

Голева Т. Г. Мыжа в представлениях коми-пермяков // Вестник угроведения. 2024. Т. 14, № 1 (56). С. 138–148.

Голева Т. Г. Петух и курица в традиционной культуре коми-пермяков // Вестник Пермского государственного гуманитарно-педагогического университета. Серия 3: Гуманитарные и общественные науки. 2014. Вып 1. С. 60–74.

Голева Т. Г. Юмористические сюжеты в коми-пермяцких преданиях о древнем населении края // Гуманитарные исследования. Серия: История и филология. 2024. № 13. С. 27–40.

Голубкова О. В. Душа и природа: Этнокультурные традиции славян и финно-угров / отв. ред. А. В. Бауло. Новосибирск: ИАЭТ СО РАН, 2009. 304 с.

Голубкова О. В. Орнитоморфные представления о душе у коми-зырян // Археология, этнография и антропология Евразии. 2007. № 3. С. 125–134.

Голубкова О. В. Символика синего цвета у обских коми // Археология, этнография и антропология Евразии. 2025. № 4.

Голубкова О. В. Этнокультурное взаимодействие русских и северных коми-зырян в сфере сакрального символизма // Археология, этнография и антропология Евразии. 2006. № 3. С. 101–111.

Голубкова О. В. Этнопсихологические аспекты восприятия «чужих» духов в народных верованиях русских и коми в Западной Сибири // Кунсткамера. 2018. № 2. С. 169–175.

Грибова Л. С. Пермский звериный стиль (проблемы семантики). М.: Наука, 1975. 148 с.

Жаков К. Ф. Языческое миросозерцание зырян // Научное обозрение. 1901. № 3. С. 68–84.

Заветный клад: избранная коми-пермяцкая народная проза и поэзия / пер. с коми-перм. и сост. В. В. Климов. Кудымкар: Коми-Перм. кн. изд-во, 2007. 392 с.

Зырянский мир. Очерки о традиционной культуре коми народа / под ред. Н. Д. Конакова. Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 2004. 432 с.

Ильина И. В. Традиционная медицинская культура народов Европейского Северо-Востока. Сыктывкар: КНЦ УрО РАН, 2008. 225 с.

Ильина И. В., Уляшев О. И. Мужчина и женщина в традиционной культуре коми. Сыктывкар: КНЦ УрО РАН, 2009. 222 с.

Кандинский В. В. Из материалов по этнографии сысольских и вычегодских зырян. Национальные божества (по современным верованиям) // Этнографическое обозрение. 1889. № 3. С. 102–110.

Климов В. В. Корни бытия: этнографические заметки о коми-пермяках: на коми-перм. и рус. яз. Кудымкар: Коми-Перм. кн. изд-во, 2007. 368 с.

Конаков Н. Д. Календарная символика уральского язычества (бинарный зооморфный код). Сыктывкар: КНЦ УрО РАН, 1990. 46 с.

Конаков Н. Д. От Святок до Сочельника. Коми традиционные календарные обряды. Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 1993. 128 с.

Конаков Н. Д. Промысловый календарь в мировоззрении древних коми // Мировоззрение финно-угорских народов. Новосибирск: Наука, Сиб. отд-ние, 1990. С. 103–121.

Конаков Н. Д. Традиционное мировоззрение народов коми. Окружающий мир. Пространство и время. Сыктывкар: КНЦ УрО РАН, 1996. 131 с.

Котылев А. Ю., Котылева И. Н. Шаман и шут. Сборник статей по истории этнофутуризма в Республике Коми. Сыктывкар: Кола, 2012. 88 с.

Коцюбанская О. М., Рассыхаев А. Н., Шарапов В. Э. Очерки по традиционной культуре ижемских коми Ненецкого автономного округа. Сыктывкар: Коми республиканская типография, 2024. 208 с.

Леви-Стросс К. Структурная антропология. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. 512 с.

Лимеров П. Ф. Коми несказочная проза. Сыктывкар: СГУ, 1998. 96 с.

Лимеров П. Ф. Легенды о чуди: предки, не принявшие новую веру // Словесность и история. 2020. № 2. С. 64–78.

Лимеров П. Ф. Мифология загробного мира. Сыктывкар: КНЦ УрО РАН, 1998. 128 с.

Лимеров П. Ф. Мотив первородного греха в коми антропогонических легендах // Традиционная культура. 2015. № 2 (58). С. 97–103.

Лискевич Н. А. К вопросу о ритуальных практиках коми оленеводов Северного Зауралья // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2014. № 1 (24). С. 138–146.

Мальцев Г. И. Народная медицина коми-пермяков конца XIX — начала XX века (Историко-этнографический аспект): на коми-перм. и рус. яз. Кудымкар, 2004. 288 с.

Мифология коми / под ред. А. Л. Сиикала, В. В. Напольских, М. Хоппал; рук. авт. коллектива Н. Д. Конаков. М.: ДИК; Сыктывкар: ИЯЛИ, 1999. (Энциклопедия уральских мифологий. Т. I).

Мифология манси / гл. ред. И. Н. Гемуев. Новосибирск: Изд-во Института археологии и этнографии СО РАН, 2001. 196 с. (Энциклопедия уральских мифологий. Т. II).

Му пуксьöм — Сотворение мира / авт. — сост. П. Ф. Лимеров. Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 2005. 624 с.

Налимов В. П. Загробный мир по верованиям зырян // Этнографическое обозрение. 1907. № 1–2. С. 1–23.

Налимов В. П. Некоторые черты из языческого миросозерцания зырян // Этнографическое обозрение. 1903. № 2. С. 76–86.

Народы Поволжья и Приуралья. Коми-зыряне. Коми-пермяки. Марийцы. Мордва. Удмурты. М.: Наука, 2000. 578 с. (Народы и культуры).

Несанелис Д. А. Раскачаем мы ходкую качель: традиционные формы досуга Коми края (вторая половина ХIХ — первая треть ХХ в.). Сыктывкар: Республиканский центр народного творчества, 1994. 168 с.

Оборин В. А., Чагин Г. Н. Чудские древности Рифея. Пермский звериный стиль. Пермь: Перм. кн. изд-во, 1988. 184 с.

Панюков А. В. Динамика развития коми фольклорных традиций в контексте теории самоорганизации. Сыктывкар: КНЦ УрО РАН, 2009. 224 с.

Панюков А. В. Лесные женщины в охотничьих рассказах коми-зырян // Традиционная культура: научный альманах. 2024. № 1. С. 150–162.

Панюков А. В. Образы святочных духов в фольклоре коми-зырян // Традиционная культура: научный альманах. 2016. № 2 (62). С. 80–94.

Панюков А. В., Савельева Г. С. Традиционные праздники коми // Paleoslavica. 2007. Vol. XV, № 2. P. 261–294.

Панюков А. В., Савельева Г. С. Храмовые и заветные праздники в Коми крае // Paleoslavica. 2006. Vol. IV. P. 262–286.

Парма — земля чуди: правда и мифы / сост.: Г. Н. Чагин, В. В. Климов, Л. П. Ратегова. Кудымкар: Коми-Перм. кн. изд-во 2009. 144 с.

Плесовский Ф. В. Космогонические мифы коми и удмуртов // Труды Института языка, литературы и истории КФАН СССР. Вып. 13. Этнография и фольклор коми. Сыктывкар, 1972. С. 32–45.

Путешествие В. Кандинского к зырянам в 1889 г. / авт. — сост. И. Н. Котылева; ред. И. Л. Жеребцов, А. А. Павлов. Сыктывкар: Коми республиканская типография, 2013. 88 с.

Рочев Ю. Г. Традиционные представления коми об орте и их трансформация в современности // ТИЯЛИ Коми филиал АН СССР. Сыктывкар, 1985. С. 57–70.

Семенов В. А. Традиционная семейная обрядность народов Европейского Севера: к реконструкции мифопоэтических представлений коми (зырян). СПб: Изд-во С.-Петербург. ун-та, 1992. 152.

Серебренников Н. Н. Пермская деревянная скульптура. Пермь: Перм. кн. изд-во., 1967. 98 с.

Сидоров А. С. Следы тотемических представлений в мировоззрении зырян // Коми му. 1924. № 1–2. С. 43–50.

Смирнов И. Н. Пермяки: Историко-этнографический очерк. Казань, 1891. 289 с.

Солнце и месяц: коми-пермяцкие народные сказки / ред. коми-перм. текста Л. Ратегова, Л. Косова, рус. текста И. Остапенко; сост. М. Н. Ожегова. Пермь: Перм. кн. изд-во, 1989. 256 с.

Терюков А. И. К изучению погребального обряда коми-ижемцев // Полевые исследования института этнографии (1980–1981). М.: Наука, 1984. С. 200–226.

Терюков А. И. Представления коми-зырян о душе // Этнокультурные процессы в современных и традиционных обществах. М.: Ротапринт МГИК, 1979. С. 174–182.

Уляшев О. И. Хроматизм в фольклоре и мифологических представлениях пермских и обско-угорских народов. Екатеринбург: УрО РАН, 2011. 422 с.

Харва (Хольмберг) У. Верования и мифология народов Северной Евразии. Уфа: Первая типография, 2022. 314 с.

Христофорова О. Б. Икота: мифологический персонаж в локальной традиции. М.: РГГУ, 2013. 304 с.

Чувьюров А. А. Историческая память в преданиях о первопоселенцах верхнепечорских коми // Словесность и история. 2020. № 2. С. 80–95.

Чувьюров А. А. Память рода в ритуалах повседневной жизни коми-зырян // Семейные ценности народов Евразии: актуальность традиций: этнографические чтения. СПб., 2024. С. 215–222.

Чувьюров А. А. Сакральное пространство в сельском ландшафте коми-зырян // Ежегодник финно-угорских исследований. 2016. Т. 10, № 3. С. 111–124.

Чугаева С. В. Человек и Смерть (на материале погребальных и поминальных обрядов коми-пермяков). М.: Триумф, 2015. 298 с.

Шарапов В. Э. «Вероятная теория смыслов» в изучении текстов и механизмов этнокультурной традиции // Историческое произведение как феномен культуры. Вып. 6. Сыктывкар, 2011. С. 165–171.

Шарапов В. Э. Символы Рая в фольклоре коми-старообрядцев // Арт. 2004. № 4. С. 145–148.

Шарапов В. Э. Традиционное мировоззрение в обрядах и фольклоре современных коми. Ижевск: Институт компьютерных исследований, 2025. 232 с.

Янович В. М. Пермяки. Этнографический очерк // Живая старина. СПб., 1903. С. 52–171.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы фотографии экспозиций Государственного краевого бюджетного учреждения культуры «Пермского краеведческого музея» и Государственного краевого бюджетного учреждения культуры «Чердынского краеведческего музея им. А. С. Пушкина»

Руководитель редакционной группы Дарья Калачева

Ответственный редактор Анна Журавлева

Литературный редактор Антон Залозный

Арт-директор Максим Гранько

Бильдредактор Мария Мирон

Корректоры Надежда Петрив, Анна Погорелова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Каслание — кочевание оленьего стада с оленеводами.

2

Голбец — помещение под полом, а также сооружение (чулан) при печи со спуском в подполье. Здесь и далее прим. авт.

3

Эпизоотия — эпидемия у животных.

4

Кряжик — обрубок бревна.

5

Трикстер — архетип персонажа, который нарушает правила, обманывает, провоцирует, ломает стереотипы.

6

Камлание — шаманский обряд общения с духами, во время которого шаман приходит в экстатическое состояние.

7

Кострика — отходы, остающиеся после трепания и чесания льна, конопли.

Content

Ольга Голубкова, Татьяна Голева, Анатолий Панюков
Мифы коми. От Пармы и небесной охоты до лесной колдуньи Ёмы и подземной чуди

Информация от издательства

Посвящение

Благодарность

Введение

Глава 1. Космогонические мифы и эпические сказания

Глава 2. «Культурное пространство» и его мифические обитатели

Глава 3. Лесное царство

Глава 4. Мир воды

Глава 5. Мифологические представления о деревьях и животных

Глава 6. Человек в пространстве магического

Глава 7. По ту сторону бытия

Глава 8. Народное православие коми

Заключение

Список литературы

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания