Александр Тебеньков

Темна вода во облацех

Глава 1

1

Потолок проявился так, как и положено после наркоза — чуть смутно и не в фокусе, но через три-четыре секунды поле зрения расширилось до нормального, и он приобрел реальный вид... Буквально только что перед глазами подрагивала светло-серая потолочная обивка фургона «Скорой помощи» и вот — на тебе! — высокий беленый потолок больничной палаты.

«Лихо, очень даже лихо работают ребята! — подумал Баринов. — Я, конечно, не анестезиолог, но все ж таки в наших клиниках похожих препаратов точно не имеется».

А про больничную палату он подумал чисто интуитивно, продолжая ассоциативный ряд.

Стараясь не крутить головой по сторонам, чтобы не давать лишний козырь тем, кто может за ним наблюдать, он, спустив ноги на пол, сел. Словно продолжая находиться в ступоре, скрестил руки на груди и тупо смотрел прямо перед собой, тщательно имитируя «состояние не стояния». Мол, дайте прийти в себя, а вы уж регистрируйте мои реакции на новое место нахождения и на новый статус.

Палата одиночная и весьма специфическая. И явно не минздравская, скорее, узковедомственная... Ну да, особенно если вспомнить, как он здесь очутился.

Большое глухое окно с матовыми стеклами, наверняка небьющимися, перед ним металлический стол и такая же табуретка, наглухо прикрученные к полу, напротив кровати дверца встроенного шкафа без ручки, но с вырезом для пальцев... Вот, собственно, и вся обстановка. Ах, да, само лежбище. Широкая кушетка или тахта, тоже металлическая, и тоже не сдвигаемая, по бокам лежанки поблескивают никелированные крепления для ремней фиксации. Ни подушки, ни простыни, ни одеяла — лишь упругий матрац с подголовником, на нем сменный чехол из плотной серой бязи...

Та-ак... а где же дверь? А-а, вот и она, как и положено, напротив окна. Пригнана неплохо, если бы не едва заметная щелочка по краям, да круглая замочная скважина, догадаться затруднительно. Дверной-то ручки нет!

Его переодели, и на нем, скорее всего, больничная пижама — синяя куртка взапах без завязок и без карманов, широкие штаны на резинке. Нижнего белья не чувствовалось. Он пошевелил пальцами ног — и босиком.

Так-так-так!..

Но и переигрывать не следует. Можно начинать «приходить в себя».

Рекогносцировка сделана, с большей точностью определиться все равно не получится. Зато сознание чистое, ясное, голова как стеклышко, и более-менее понятно, что последует дальше и как при этом нужно держаться. Ну а уж стиль общения придется выбирать на ходу, в зависимости от того, кто сейчас к нему пожалует — сам «хозяин» или его «шестерка»... Ладно, сымпровизируем, чай, не впервой!

А сейчас самое время сыграть «на публику», демонстрируя и испуг, и растерянность, и свое деморализованное состояние. То есть то, чего от него ждут... Итак, начинаем спектакль одного актера. Можно без аплодисментов и выхода «на бис».

Баринов поднялся, теперь уже по-настоящему принялся осматриваться.

Первое впечатление не обмануло, просто открылись новые детали.

Стандартный светильник из двух люминесцентных ламп утоплен в потолок и закрыт прозрачным материалом, видимо, небьющимся. Такой же светильник, но размерами поменьше, точно так же размещен в стене у изголовья кровати. Забавно, что выключателей нигде не видно... Стол и табурет действительно крепились к полу... А вот и первая неожиданность — за небольшой дверкой с вырезом для пальцев оказался не стенной шкафчик, как думалось, а очень даже прилично оформленный санузел. Присутствовал умывальник из нержавейки с рычажным краном, напольный душевой поддон, задернутый прозрачной пластиковой занавеской, а также металлический унитаз, напоминающий аналогичный прибор в самолетах. Ни зеркала, ни полочек или шкафчиков, положенных в подобных местах, равно как мыла, мочалки, полотенец и зубной пасты, не просматривалось, лишь на закрытой крышке унитаза сиротливо розовел начатый рулон туалетной бумаги.

«Ну, ладно, с этим делом погодим, — усмехнулся про себя Баринов. — Как говорят в народе, время в сортир, но мы не ели!»

И повторил то же самое вслух, громко и раздельно, только в более грубой и вульгарной форме. Опять же, из расчета на публику. Не может такого быть, чтобы его не наблюдали, в крайнем случае, не слушали. Он еще раньше отметил подозрительные вентиляционные решетки под потолком — две штуки в санузле и аж три — собственно в палате.

Не торопясь, умылся по пояс, попутно обследовал локтевые сгибы. Точно, четыре дырки, причем одна совсем свежая. И это не считая двух внутримышечных инъекций, которые он точно помнил. Серьезная заявка... Поколебавшись, вытерся полой пижамной куртки — а чего тут перед ними стесняться? — и вышел в палату, подспудно ожидая чего-нибудь новенького.

Так и есть — у входной двери, по-прежнему закрытой, стоял сервировочный столик на колесиках.

— Наконец-то догадались, — чуть брезгливо сказал он. — Учи тут вас хорошим манерам. В приличных местах, например, так положено: напои, накорми, спать уложи — а уж потом разговоры разговаривай.

Ни вилки, ни ножа в этом заведении не полагалось, пришлось управляться ложкой. Обед оказался так себе, хотя съедобен: салатик из свежих огурцов с помидорами, куриный суп-лапша, гуляш с гречкой, четыре приличных ломтя пшеничного хлеба, компот из сухофруктов. Прилагалась даже прохладная бутылка пива «Tuborg» — то ли датского, то ли голландского, Баринов не знал, да и раньше пробовать не доводилось.

Оказывается, он в самом деле проголодался, не оставил на тарелках ни крошки. Пиво, естественно, выпил, а компот лишь пригубил и отставил — сейчас бы пару чашечек черного кофе! И, пожалуй, сигарету...

Но тотчас же накатилась сонливость. Да такая, что он на ватных ногах едва добрался до туалета, а потом буквально рухнул ничком на свою тахту-топчан и мгновенно провалился в сонное беспамятство.

Правда, напоследок успел подумать обрывочно: «Чего они там намешали?.. Эх, потерял-таки бдительность, черт...»

2

Открыл он глаза в той же палате, только за оконным стеклом на этот раз была темнота. Верхний свет не горел, зато светильник в стене у изголовья давал вполне приличное освещение, можно было бы даже читать. Имелось бы, что.

Сервировочный столик, на который он успел составить использованную посуду, из палаты исчез...

Ха, а что это на столе? Никак, книга?

Он поднял увесистый том и не выдержал, расхохотался во все горло. Не на публику, для себя.

— Ах, Федор Михалыч, Федор Михалыч! — сказал он громко, отсмеявшись вволю. — Писали себе и писали, и не подозревали, насколько буквально будут некоторые воспринимать ваши произведения... Надо же, в психушке подкидывать пациентам «Идиота»!

По зрелому размышлению под душ он решил не лезть — вытереться по-прежнему было нечем, лишь умылся. С неудовольствием пощупал щетину — трехсуточная, никак не иначе. Ну и ладно, примемся отращивать бороду. В студенческие годы такая мыслишка появлялась, но в институте «растительность на морде», как выражался их замдекана, не приветствовалась, да и Лиза возражала. А сейчас — можно. Тем более, предпосылки для этого имеются.

Баринов лег на кушетку, закинул руки за голову. Без подушки неудобно и непривычно... Однако, кто ж его спрашивает? Значит, пока прогнемся под окружающую среду. Хорошо, температура в палате приемлемая, ни одеяла, ни простыни не требуется.

Итак, что имеем в сухом остатке?..

Внешнюю канву событий восстановить нетрудно. Там, на дачной веранде, Шишок выстрелил струей нервнопаралитического газа, а уже в машине ему ввели изрядную дозу спецкоктейля из неведомых препаратов, отключив от действительности.

Возможность кое-что видеть и слышать он получил только в аэропорту «Манас». Здесь в сопровождении молоденькой медсестры и двух санитаров его в инвалидном кресле под видом тяжелобольного погрузили в утренний московский самолет, а в Домодедово прямо на летном поле уже ждала карета «Скорой помощи». Там уложили на носилки и снова вкололи пару кубиков — тоже для полной отключки...

Очнулся он уже здесь, в ведомственной спецодиночке.

Это, так сказать, видимая часть айсберга. На эксцесс исполнителя явно не тянет, значит, было соответствующее указание. Шишок, помнится, проговорился, что у него-де приказ, и он тот приказ выполнит... А вот в чем суть-то этого действа, в чем соль? Чего хотят от него добиться?

Как-то не складывается картинка. Стыковки нет. Цель не пропорциональна средствам.

Подумаешь, отказался работать в определенных структурах над определенными научно-прикладными темами. Подумаешь, не согласился передать «чужому дяде» наработанные материалы экспериментов пусть по очень важной, но все же частной проблеме, представляющей на сегодняшний день исключительно и только академический интерес. Подумаешь, проявил неуважение к личности, которая мнит себя великим ученым, почти гением...

Нет, разумеется, нет! Это не причины, чтобы вот так нагло и открыто похищать человека. Форменный киднеппинг какой-то.

Да и, прямо скажем, умыкнули не какого-то Васю Лоханкина из Молдавановки или Кызыл-Аскера, на которого всем сугубо наплевать... Во-первых, человек в научных кругах вполне известный, во-вторых, партийный функционер республиканского масштаба. Академическая и партийная номенклатура, как-никак. И свидетелями его похищения становятся тоже довольно-таки значимые люди: заместитель директора НИИ из Академгородка, обладающий влиянием и разнообразными связями в научном сообществе, а также ведущий патологоанатом республики, который имеет авторитет и известность не только в медицине, но и в правоохранительных органах Средней Азии. Рискованное занятие, одним словом... Причины должны быть очень, ну просто оч-чень веские.

Разумеется, сразу можно предположить, что это изощренная месть обыкновенного психа. Ну, сорвало Банника с нарезки, всерьез и окончательно, а параноик при власти может натворить такого, что ой-ё-ёй! Знаем, проходили... Но данная версия слишком тривиальна, проста и банальна до скукоты. Да и Банник не производит впечатления свихнувшегося гения, «mad scientist», так сказать. Абсолютно адекватен, разумен и по-своему логичен, хотя стопроцентно идефикс исключить, разумеется, нельзя. Кроме того, от безумца, как и от лома, нет приема — окромя другого лома. А это неинтересно.

Ergo, рассмотрим другие варианты. Их немного, и все из сферы профессиональной деятельности.

«Зарубил» чью-то диссертацию?.. За последние годы он дал отрицательный отзыв только на две — одна пришла из Ташкента, вторая из Томска: мелкотравчатые, компилятивно-беспомощные, взращенные в тамошних медвузах. И связь соискателей с Банником, с серьезной наукой вообще, крайне сомнительна.

«Подсидел» кого из банниковской банды?.. Да, были приглашения из Москвы, Питера, Новосибирска и Ташкента, но не настолько привлекательные, чтобы сломя голову менять шило на мыло. То есть, никому дорогу не перебегал. Администрирование — не его профиль. Да здесь, в Киргизии, он еще лет десять назад мог бы спокойно сесть на место Салиева и директорствовать — хоть в полный рост, хоть вприсядку.

Значит, все ж таки причина в тематике лаборатории. Института — едва ли, тогда бы за жабры взяли кого другого, хотя бы того же Наиля.

Баринов мысленно пробежался по лабораторному тематическому списку — в том виде, в котором он вошел в общую тематику института, а далее в положенном порядке был согласован и утвержден соответствующими инстанциями. Человек грамотный, безусловно, понял бы, что де-факто не лаборатория существует для института, а институт для лаборатории. Криминала в том никакого, обычная практика академических некрупных НИИ. И в самой тематике, даже на сверх придирчивый взгляд, не содержалось ничего взрывоопасного, идеологически невыдержанного, покушающегося на основы миропорядка...

Таким образом, круг замкнулся, и, стало быть, Банник не врал — все дело в «эффекте Афанасьевой».

Так что же это за эффект такой, что ради него и из-за него задействованы такие силы, такие средства, такие мощности? Как-то несоразмерно: из «Града» — по тушканчикам... Или он, Баринов, совсем нюх потерял?

Итак, «эффект Афанасьевой».

Действительно, с самого начала сны Нины Васильевны Афанасьевой выбивались из привычного набора жалоб потенциальных подопытных и пациентов. Сны необычные, странные, никак не подпадающие под классическую классификацию и никак классической же наукой не объясняемые. Чем и стали для него интересными. Но, и необходимо это учесть, пока лаборатория занималась только и исключительно исследованием их природы, никто никаких претензий ему, Баринову, не предъявлял. Хотя, на карандаш взяли. Как Банник выразился по поводу Афанасьевой: «Надо было ее забрать у тебя еще год назад — и кончились бы все проблемы»... Не дословно, но смысл такой.

Получается, что его работу кто-то постоянно отслеживал. Не совсем тщательно, к слову, но все же... Интересно, откуда и через кого шла утечка?

Значит, пока он тешился только снами Афанасьевой, его оставляли в покое. Но стоило выявить ее способности к целительству, а затем к лозоходству и ясновидению — замигал красный свет. И та комиссия, что явилась проверять работу института, вполне могла быть первым звоночком, которого он, к сожалению, не распознал. Впрочем, что бы это изменило?.. А затем подключились главные силы. После чего? А после неожиданного и внезапного отождествления содержания одного из снов Нины Афанасьевой с жизнью и смертью реальной и конкретной Марии Запеваловой.

Логично? Логично!

Кстати, до Банника данная информация дошла спустя пару месяцев, а такая наиважнейшая, как трагическая гибель подопытной в автомобильной катастрофе, непростительно запоздала. Из этого факта попутно можно сделать утешительный вывод: «стукач» не в институте, не в ближнем окружении. И это уже хорошо и здорово!..

Поехали дальше.

В запальчивости Николай Осипович сболтнул, что сам видит подобные сны, то есть обладает таким же даром ясновидения. Но этим не ограничился, а весьма и весьма опрометчиво продемонстрировал свои, прямо скажем, крайне неординарные способности — взглядом поджег бумагу, взглядом сломал стрелку настенных часов, взглядом же заставил его, Баринова, сначала ощутить болевой шок, а затем впасть в состояние, близкое к эйфории пополам с просветлением.

И тут возникает интересный вопрос: что, эти, явно паранормальные способности обеспечивает ему именно «эффект Афанасьевой»?

Предположение интересное, но... опять как-то не стыкуется. В огороде бузина, в Киеве дядька.

Нет стыковки. Нет. А должна быть.

Вообще же рассуждать, думать, анализировать Баринов привык на ходу. И дома, и на работе он при этом прохаживался по кабинету, не сидел за столом и уж, разумеется, не отлеживал бока на тахте. Вот и сейчас он то и дело порывался подняться, хотя бы разок пробежать туда-сюда по палате, но каждый раз одергивал себя, опять же, следуя той самой игре, которую затеял с самого начала. Если здешнему персоналу известны его основные привычки и наклонности, то необходимо, временно конечно, от них отказаться. Пусть думают, что клиент серьезно выбит из колеи, полностью апатичен и настолько деморализован, что его поведение резко отличается от обычного. И что именно сейчас надо брать его, субчика, голыми руками... А он пока поразмышляет и в горизонтальном положении, от него не убудет...

Нет, не стыкуется, никак не стыкуется...

Стоп! Ну как же, как же! Как же он забыл, что именно самой Афанасьевой удалось сделать за секунду до смерти! Ведь собственными глазами он видел, как ползущий поперек шоссе тяжелогруженый грузовик вдруг дернулся и завалился направо, словно получив мощный удар в обращенный к ним бок...

Нет, лежать больше сил не было.

Баринов резко поднялся, неспешными шагами несколько раз промерил палату из угла в угол. Остановился перед темным окном, прижался лбом к прохладному стеклу, даже прикрыл глаза.

«Итак, в качестве рабочей гипотезы принимаем, что все дело в «эффекте Афанасьевой». Собственно, даже не в нем. Банник почему-то уверовал, что я либо разобрался в эффекте, либо очень близко подошел к его разгадке... И теперь предстоит решить такой вопрос: или я в переговорах с ним блефую — или придерживаюсь истины... Н-да-а, проблемка... Помнится, у какого-то американского фантаста есть рассказ «Честность — лучшая политика», так в нем герой, придерживаясь формально абсолютной правды, одерживает блистательную победу над жестокими и кровожадными пришельцами. Но это, черт его дери, в фантастическом рассказе...»

Он снова принялся прохаживаться из угла в угол хоть и одиночной, но просторной палаты-камеры.

Мягкий бестеневой свет внутристенного светильника настраивал на рабочий лад, а вот неестественная тишина раздражала и отвлекала. Мало, что извне не доносится ни звука, так и собственных шагов не слышно — босиком, да по упругому ковролину... Он попробовал насвистывать на ходу — стало еще хуже.

«А, ладно, чепуха! Как-нибудь, — отмахнулся он от перебивших размышления мыслей. — Будем считать, что я в сурдокамере, вроде космонавта...»

На середине комнаты его неожиданно шатнуло в сторону, потом в другую... Он сделал по инерции еще пару неровных шагов и удержался на ногах, упершись обеими руками в стену. В глазах темнело, мозг туманился, мышцы словно превращались в кисель — так резко и внезапно, вдруг, наваливался сон. Почти так же, как прошлый раз, однако сейчас добраться до тахты он при всем желании и напряжении сил уже бы не смог. Да и сил осталось только подумать: «Снотворное? Так я ничего не ел и не пил... Газ? Но запаха нет...» и не упасть, а мягко осесть на пол.

То, что уснул на полу, Баринов помнил отчетливо. И сам момент засыпания, и то, что ему предшествовало, в памяти отпечаталось четко.

Однако проснулся-то он на «своей» тахте!..

Ладно. Все проблемы, конечно, должны решаться по мере их возникновения, однако прежде необходимо привести себя в порядок.

Уже привычно он прошел в санузел, и на пороге даже присвистнул. Ведет он себя хорошо, правильно, и вот — заслужил! Здесь появилось большое банное полотенце, шампунь, мыло и мочалка. Но самое главное, на унитазной крышке аккуратной стопочкой выложены темно-синий тренировочный костюм из тонкой шерсти, трусы-плавки, майка и пара носков, рядом на полу стоят полукеды... Ну что ж, спасибо и на этом.

Игнорируя вентиляционные решетки, он с удовольствием поплескался под душем, досуха вытерся настоящим китайским махровым полотенцем... Эх, бритву бы еще!

Все, включая полукеды, оказалось нужных размеров. Все новое, только что без торговых ярлыков, качественное и солидное, не дешевый ширпотреб.

Ну что ж, события развиваются вполне логично, и в палате его должен ожидать завтрак.

Но вчерашнего — а точно ли вчерашнего? — столика в палате не оказалось. Кстати, и окно по-прежнему темное, ночное. Уж не сутки ли он проспал? Судя по тому, что голод вполне терпим, едва ли... Часов, естественно, нигде нет, сплошное безвременье.

Хорошо, будем ждать. Ждать и размышлять, уж этого-то у него пока не отняли.

Баринов сел на табуретку перед пустым столом, облокотился на столешницу. И машинально отметил — давешний томик Достоевского почему-то изъяли.

Эх, самое время для чашечки кофе!.. И сигаретку бы. И от рюмочки коньяка он бы не отказался. А лучше — стакан. Не граненый, а тонкий чайный — да «с мениском»...

Ни малейшего шороха он не слышал, но вдруг почувствовал, что за его спиной что-то изменилось. Медленно, очень медленно, сдерживая себя, он повернулся.

В полумраке дверного проема стоял человек, за спиной, по бокам, виднелись еще два силуэта.

По законам жанра положено было бы спросить, грубо так, по-хамски: «Ну, чего надо? Кто такие?», переслоив двумя-тремя матерками, и тем самым сразу же обострить ситуацию. Но, откровенно говоря, в первое мгновение Баринов растерялся — реакция на подобные штуки смолоду была замедленна, а спустя еще секунду такой демарш просто терял смысл. Потому что человек, переступив порог, остановился и вежливо склонил голову в полупоклоне.

— Здравствуйте, Павел Филиппович. Мы с вами были когда-то знакомы — Долгополов Валерий Иванович. Вы — выпускник, я — студент третьего курса, в один день делали свои сообщения на научно-практической конференции биофака МГУ. Может, помните?

Баринов секунду смотрел на него прищурясь, потом неопределенно кивнул.

— Ну и что?

— Да нет, ничего, — пожал плечами Долгополов. — Мне казалось, вам будет любопытно.

— Да, я любопытен, — усмехнувшись, согласился Баринов. — Поэтому у меня к вам два вопроса и одна просьба. Первый — где я нахожусь? Второй — каким образом меня дважды за последнее время усыпили?

Долгополов самым приятнейшим образом улыбнулся и покачал головой. Видимо, что-то подобное он ожидал.

— Извините, Павел Филиппович, на данные вопросы я отвечать не уполномочен. — И словно смягчая свои слова, чуть ли не заискивающе наклонил голову набок. — Ну а просьба? Чем могу...

— А просьба простая. Передайте, пожалуйста, Николаю Осиповичу, что при первой же встрече я с превеликим удовольствием набью ему морду.

Как и ожидалось, Долгополов смутился, закашлялся, будто поперхнулся, и при этом непроизвольно покосился вверх, на вентиляционную решетку. Баринов повторил его взгляд, но уже демонстративно, чем заставил его смутиться еще больше.

— Гм-гм, — еще раз откашлялся Долгополов. — Хорошо, хорошо, я постараюсь... Но, собственно, зачем я пришел. Собирайтесь, Павел Филиппович, провожу вас в ваши апартаменты.

— Вот как? А это что? — Баринов сделал указательным пальцем вращательное движение.

— Это? Обыкновенный бокс изолятора. Извините, другого помещения не нашлось, события были... э-э, несколько форсированы...

Баринов усмехнулся.

— Понятно. Значит, на выход с вещами.

Но Долгополов сделал вид, словно не понял.

— Нет-нет, пижаму оставьте, она вам больше не пригодится. — Он сделал приглашающий знак рукой в сторону двери. — Прошу вас!

Пройдя между отступивших в стороны рослых фигур в белых халатах, будто мимо неодушевленных предметов, Баринов снова пошутил:

— Руки за спину, лицом к стене?

На этот раз Долгополова проняло.

— Все шутки шутите, Павел Филиппович? — в голосе прорезалось явное неодобрение. — Идемте, идемте, по коридору прямо, потом направо.

Скрывать интерес к месту, в котором оказался, Баринов не видел смысла, поэтому рассматривал все с любопытством.

Скучный, плохо освещенный коридор разнообразили массивные и тяжелые на вид двери по обеим сторонам, без табличек, но с порядковыми номерами — 225, 226, 227... После двери с номером 233 повернули направо, видимо, здание имело форму буквы «П» или «Г»... или «Ш». Здесь дверей вообще не было, только ближе к тупику обнаружились шахта грузового лифта и проем на лестничную площадку. Проход на этаж выше перекрывала металлическая решетка.

Спустились по лестнице вниз. На первом этаже слабо, но отчетливо пахнуло виварием, видимо, из подвала, тоже забранного решеткой. А в торце коридора оказался черный вход, или запасной выход — как местные его называют, Баринов, естественно, не знал.

Асфальтированную площадку перед входом плотно обрамляли деревья и кустарники. Баринов присмотрелся: сирень, можжевельник и, кажется, жимолость, а также ясень, липа, ольха... Диапазон — от Калининграда до Владивостока.

Удивило другое.

— А мне казалось, что сейчас ночь, — повернулся он к Долгополову.

— Это почему так?

— В палате, в изоляторе окно темное.

— А-а, это! — махнул рукой Долгополов. — Там внешние ставни, типа жалюзи. Сейчас утро, — он мельком глянул на часы, — четверть десятого... Идемте, идемте, вот по этой дорожке.

Видимо, обязанности санитаров с обликом вышибал заканчивались за пределами здания. Они остались на приступках, а Долгополов, даже не оглянувшись, повел Баринова дальше один.

3

Объективности ради стоит признать, разместили его в самых настоящих апартаментах. Клетки действительно бывают золотыми. Или позолоченными.

...По тенистой аллейке, не дававшей осмотреться, они вышли на другую, перпендикулярную ей, на которой уже могли бы разъехаться два автомобиля. По обе ее стороны на одинаковом расстоянии друг от друга выстроились почти скрытые густо разросшейся зеленью одинаковые одноэтажные домики из светло-желтого кирпича; к каждому вела выложенная бетонной плиткой и обрамленная цветочными клумбами дорожка.

Они прошли мимо трех или четырех, и Долгополов свернул к следующему, с крупной цифрой «12» сбоку крылечка с двускатным навесом. Он открыл ключом английский замок, первый прошел внутрь. Баринов шагнул следом и оказался в довольно просторной прихожей.

Долгополов щелкнул выключателем, закрыл за ними входную дверь.

— Ну вот, Павел Филиппович, располагайтесь, — и протянул связку ключей с небольшим круглым брелком. — Это теперь ваше жилище... Ознакомитесь сами, или показать?

— Хм-м, — Баринов иронически усмехнулся, но ключи взял. Связка весомая: два ключа от разных английских замков, еще два — от сейфов. А то, что он принял за брелок, оказалась медной печаткой для опечатывания по специальной мастике или пластилину. — Чего уж тут, показывайте.

Экскурсия не затянулась. Долгополов, особо не задерживаясь, провел его по помещениям и, словно опытный дворецкий, давал короткие, но емкие пояснения.

— Здесь гостиная. Бар, сервант, холодильник. Телевидение у нас кабельное, пока всего два канала... Спальня. В шкафу белье, вся необходимая одежда и обувь. Если чего-то не хватает — можно заказать в спецателье. Три раза в неделю для уборки будет приходить горничная, о точном времени договоритесь сами... Кабинет. Ну, тут все понятно. Если что-то нужно поменять или переставить — скажете мне: тут, на столе, телефонный справочник... Кухня. Тут тоже все ясно. Можете готовить сами, можете заказывать в местной столовой — в основным корпусе. Работает с шести до двадцати трех... Ну, сопутствующие помещения... Вот, пожалуй, и все. Спокойного вам отдыха, Павел Филиппович.

Последние слова он проговорил уже в прихожей, когда они, плавно завершив обход, вернулись на прежнее место.

— Стоп, любезный! — предупредительно поднял руку Баринов, когда тот уже приоткрыл входную дверь. — А как насчет свободы передвижения?

Долгополов повернул голову, иронически посмотрел на него.

— А вот от этого советую воздержаться, Павел Филиппович. До получения соответствующих инструкций. Честь имею!

Баринов еще немного постоял в прихожей, затем, выключив свет, прошел отяжелевшей походкой в кабинет. Сел за стол.

Интересно, кто такой этот Долгополов? По должности не представился, но, по манерам, какая-то «шишка». На простую «шестерку» не похож, скорее, тянет на «десятку» или даже «валета»... Да и ладно, черт с ним!

Прослушка, разумеется, присутствует, а вот теленаблюдения, скорее всего, нет. Можно слегка ослабить напряжение, побыть самим собой. Однако — не слишком увлекаясь.

Кресло приняло хорошо и обволакивающе, руки удобно легли на подлокотники. И стол отменный — большой, со всеми необходимыми прибамбасами: прибором с подставками под ручки и карандаши, перекидным календарем, стопкой чистой бумаги, телефонным аппаратом, бюваром из тисненой кожи, раскладной металлической этажерочкой для бумаг... Тут же стопка журналов на углу. Верхний — последний номер «Успехи физиологических наук», под ним — судя по всему, «Журнал высшей нервной деятельности» и даже несколько номеров «Biological Abstracts».

По правую руку на низеньком столике с гнутыми ножками стояла пишущая машинка — да не портативная гэдээровская «Эрика» как у него дома, предел мечтаний каждого пишущего человека, а электрическая «Оливетти», и оказаться перед ней — пара пустяков: кресло-то вращающееся, да на колесиках.

Работай — заработайся!..

Ни шевелиться, ни думать о чем-либо не хотелось.

Отбивая пальцами по подлокотнику неведомый и неслышимый ритм, он апатично поглядывал по сторонам — на задернутое тяжелыми шторами окно, на стеллаж во всю стену, забитый книгами, брошюрами и журналами явно научного вида, на другой стеллаж, поменьше, уставленный папками-скоросшивателями, на серый сейф в углу...

Скучно. Утомительно и скучно. А начинать дергаться — глупо. Средств и способов утихомирить у здешних хватит, а вот силы зря растратишь. И намерения свои выкажешь куда как явно.

Он прошел на кухню, поочередно заглянул во все шкафчики, в холодильник — и не удержался от сакраментальной киношной цитаты: «Ого! За чей счет банкетик?»

Аппетита не было, однако ж организм поддержать необходимо. Тем паче, что завтрак в бокс не подали, а дело к полудню.

Не заморачиваясь, он просто-напросто разбил в большую чашку три сырых яйца, взбил, круто посолил и залпом выпил. Но кофе варил не торопясь, по всем правилам и канонам, и в конце процесса от густого аромата даже чуть сильнее забилось сердце и заторопились руки.

Пить кофе он решил в гостиной, поскольку при обходе приметил на журнальном столике у дивана большую хрустальную пепельницу. А где пепельница, там, логично рассуждая, может оказаться курево.

Несколько пачек «Кента» дожидались в уголочке бара, рядом нашлась и зажигалка.

Первый глоток кофе, первая затяжка...

Еще раньше, в прихожей, Баринов разулся и снял носки, он всегда дома предпочитал ходить босиком. И сейчас, откинувшись на мягкую спинку дивана и положив ноги на журнальный столик, он вознаграждал себя за последние двое-трое суток вынужденного воздержания: глоток обжигающего кофе — затяжка хорошей сигареты, глоток кофе — затяжка сигареты, глоток — затяжка...

«Хорошо, черт!.. Все для блага человека, все ради человека, все во имя человека — и я знаю этого человека!»

Исследовать досконально новое место заключения Баринов не собирался, это можно будет сделать в процессе. То, что увяз он изрядно, сомневаться не приходилось: в такой комфорт «пленников на час» не помещают. И специально отслеживать прослушку тоже не стал. Чай, не бокс изолятора, где все на виду, здесь замаскировать микрофоны — раз плюнуть даже неспециалисту. А без внимания его, разумеется, не оставят... Значит, нужно всегда об этом помнить. Здесь, в коттедже, а также в других местах.

Веки отяжелели, глаза сами собой начали закрываться. Зона торможения в коре головного мозга возникла уже без всяких воздействий извне, естественным образом, и принялась распространяться вширь и вглубь...

Баринов проверил еще раз, погашена ли сигарета, и с наслаждением растянулся на диване, погружаясь в нормальный, закономерный в этой обстановке сон.

А приснился ему, как ни странно, Банник. Он стоял перед ним с неизменной полупрезрительной ухмылкой на лице, и что-то говорил, а вот что, Баринов не мог разобрать. Ярость и бешенство ударили в голову, и он ударил сам: тяжестью корпуса, прямым правой, по всем правилам — в эту ненавистную ухмылку. А попал — будто в вату...

Он открыл глаза и в первую секунду оторопел: в придвинутом кресле, через журнальный столик, сидел, прямо держа спину, Банник собственной персоной. И улыбался очень незнакомо, как-то минорно и почти сочувствующе.

Баринов даже затряс головой, стараясь выскочить из этого дурацкого сна, хотя прекрасно отдавал себе отчет, что уже не сон, не наваждение, а самая натуральная явь.

— Ты вот что, сходи, умойся, освежись, — мягко, опять же незнакомым тоном предложил Банник. — А я подожду... А потом уже и потолкуем.

Совет дельный, пусть и исходил от Банника, а к дельным советам Баринов всегда старался прислушиваться.

...Когда он вернулся в гостиную, действительно освежившийся и взбодрившийся под контрастным душем, Банник по-прежнему сидел в кресле, но столик был уже накрыт для беседы.

— Ты уж прости, Павел Филиппович, я немного похозяйничал...

— Да ладно уж, — Баринов аккуратно обошел его и сел на диван, потянулся за сигаретами. — Хозяин ты, а я — так, погулять вышел!

Банник щелкнул перед ним зажигалкой и, пока он прикуривал, сказал:

— О том и речь. Принимай дела — и становись здесь полноправным царем и богом. То есть директором института и моим заместителем по НПО. Хозяйственные вопросы оставь Долгополову, режимные — Арзыбову, а сам погружайся в чистую науку.

И, предупреждая жестом любые слова Баринова, продолжил:

— Сориентирую: мы в Подмосковье, на территории НИИ-403 научно-производственного объединения «Перспектива» при Совете министров. Сюда входят лаборатории, жилые и производственные корпуса, полигон. Естественно, предприятие режимное, закрытое. Штат чуть больше двухсот человек, это вместе с обслуживающим персоналом. Часть живет на территории, часть — в Москве, часть — в поселке неподалеку.

Баринов придвинул пепельницу, заложил ногу за ногу и откинулся на спинку дивана.

— Смотрю я на тебя, смотрю, — сказал он после небольшой паузы, — и не могу понять: ты всерьез думаешь, что я соглашусь на тебя работать?

Банник медленно покачал головой.

— На себя, Павел Филиппович, исключительно на себя. Все твое с тобой и останется... А вот это, — он обвел рукой вокруг, — и остальное прочее, что было — это только метод. Средство вырвать из тухлого болота, в которое тебя в свое время загнали, и дать возможность спокойно, без предвзятости оглянуться по сторонам, вспомнить прошлое, осмыслить настоящее, поразмышлять о будущем... Положа руку на сердце, ответь — разве в Киргизии, Грузии, Латвии, Хабаровске, Мурманске можно делать настоящую науку?

— Что ж ты так, огульно...

Банник махнул рукой.

— А-а, брось! Не хуже меня знаешь нашу систему: кому-то жирный пирог, а кому-то крошки с барского стола... или, как шутил один мой друг-физик: кому татор, а кому лятор... И еще. Я в курсе твоего пунктика по поводу оружия, военно-промышленного комплекса, работы на войну и прочего... Но пойми, это та же система, только всемирная. И заметь: Курчатов и Оппенгеймер — не только атомная бомба, но и ядерные реакторы, Королев и фон Браун — не только средства доставки, но и спутник, Гагарин, Нейл Армстронг... Да что я тебе говорю прописные истины! Эйнштейну приписывают изречение, что если в третьей мировой войне будут воевать атомными бомбами, то в четвертой придется воевать дубинками. Почему-то акцентируют — «бомбами» и «дубинками», а я бы выделил — «воевать». И неважно чем — копьями, стрелами, пулеметами, напалмом или баллистическими ракетами. Да хоть вилами и дрынами из плетня!.. Потому что агрессивность в самой сущности людей, а политики — вожди, фюреры, отцы народов, великие кормчие — то есть те, кто их организует, объединяет и натравливает друг на друга, всегда были, есть и будут есть!

— Про прописные истины — это ты правильно, — сказал Баринов утомленно. — Добавь сюда еще одну — штыком загоним неразумное человечество в светлое будущее.

Банник понял правильно, и ответил соответственно:

— Ты, Павел Филиппович, личность сильная, поэтому и средства применялись сильные. Адекватные, так сказать.

— Да уж, сильнее трудно представить, — усмехнулся Баринов. — Но об этом попозже... Так что тебе от меня надо конкретно и к чему весь этот балаган?

Согласно кивнув, Банник наполнил две рюмки, поднял свою.

— Испробуй. Помнишь, я обещал, что выставлю не хуже?

Они выпили. Банник — врастяжку, не торопясь, Баринов — словно бы и не заботясь о вкусовых ощущениях, залпом. Оба закусывать не стали, разом потянулись к сигаретам.

— Понимаешь, Павел Филиппович, с потерей твоей подопытной я несколько подрастерялся и — оказался в жутком цейтноте. Ну, признаюсь, поспешил. Поторопился. Показалось, что тебя нужно срочно выдернуть из той обыденности, что тебя окружила. Извини, что таким манером, однако времени на раскачку нет. Неприятно говорить, но печенкой чувствую, что назревает что-то невнятное и непонятное, чем-то чреватое. И вот, тороплюсь передать хозяйство в твои руки.

Баринов с интересом поднял глаза на собеседника. Банник, который оправдывается, вроде бы, как и не совсем Банник. Или же настолько вода под подбородок подошла, что и поступиться привычками можно?.. Стоит, видимо, сделать маленький шажок навстречу — ради понимания ситуации.

— Ну, хорошо, предположим, извинения твои частично принимаю. Человечество в моем лице действительно неразумно, а будущее подразумевается действительно светлое. Опять же — приключение, как-никак, а то на самом деле незаметно мхом обрастаешь... А вот об остальном — подробнее, пожалуйста. Помедленнее и с самого начала. Например: в каком качестве я здесь нахожусь?

Банник встал, постоял в раздумье, подошел к холодильнику — ориентировался он, словно у себя дома, машинально отметил Баринов — достал бутылку «Посольской».

— Понимаешь, от коньяка меня в сон клонит, — пояснил он, усаживаясь на место. — Водка — другое дело: и мозги прочищает, и бодрит.

— Ну да, ну да, — снова не удержался Баринов. — Умеренными дозами алкоголь полезен в любых количествах.

Словно не заметив очередного выпада, Банник продолжил:

— Дело в том, Павел Филиппович, что существует такое понятие — гостайна, и ее разглашение всегда чревато для государства. Поэтому оно принимает необходимые меры, чтобы оградить носителя от нежелательных контактов, поскольку очень часто, сам того не желая, носитель может этой тайной с кем-нибудь поделиться.

— Но я не знаю никакой тайны! — возвысил голос Баринов.

— А «эффект Афанасьевой»? — прищурился Банник. — А явления телекинеза и пирокинеза? А также и другие подобные штучки.

— Ну, знаешь ли! Не делай из меня дурака! Это не тайна, тем более, не государственная!

— Как сказать, как сказать, — невозмутимо проговорил Банник. — Сейчас уже мало кто помнит, но с началом «Манхэттенского проекта» из научных журналов исчезли все публикации на тему атомного ядра. И кое-кто наверняка тогда тоже искренне возмущался — нашли, мол, идиоты, что секретить!

Поворот оказался неожиданным, Баринов слегка даже растерялся. Факт этот он прекрасно помнил, но то же ядерная физика, а здесь биология... Связь-то в чем?

— Вот видишь, Павел Филиппович, как все относительно, — неожиданно мягко, почти душевно произнес Банник, прерывая паузу. — И в такой мирной науке, каковой кажется биология, могут появиться секреты высшего порядка. Вот и возник такой парадокс: ты являешься носителем государственной тайны, однако в то же время к ней как бы не имеешь допуска. Что остается делать? Правильно, изолировать тебя на время, дабы предотвратить утечку. И то сказать, поздновато мы спохватились, ты уже кое-кого ввел в курс, не так ли?

— Мои сотрудники не обладают полной информацией, — торопливей, чем следовало бы, сказал Баринов. Этого еще не хватало — Игорь, Александра Васильевна...

— Сотрудники — допускаю. Ты мужик в научном плане осторожный, пока в чем-то не уверен, держишь это в голове, — так же мягко сказал Банник. — А друзья-коллеги? В неофициальном плане.

Та-ак, это он метит в Омельченко и Щетинкина. Попытаться «отмазать» и их, любой ценой! Здесь годятся всякие приемы.

— У них свои заботы, Николай Осипович. И я не настолько наивный, чтобы делиться с кем бы то ни было своими идеями.

Банник широко улыбнулся.

— Вот и чудненько! Значит, я оказался прав, настаивая на изоляции только одного фигуранта, а не всех чохом.

«А ведь это намек, — вдруг подумал Баринов. — Одно неосторожное слово или движение — и все они окажутся тут как тут».

— Хорошо, я понял. И все же — значит ли это, что я арестован?

— Что ты, что ты! — Банник даже замахал руками. — Даже не задержан! Выбрось из головы!.. Временно изолирован, повторю: как носитель государственных тайн и секретов. Получишь к ним допуск — и снова вольная пташка! С учетом, естественно, некоторых ограничений.

И посчитав, видимо, эту тему исчерпанной, он вернулся к началу разговора.

— Так вот, Павел Филиппович, я не зря чуть раньше упомянул царя и бога. Очень скоро на какое-то время мне придется выключиться из здешнего процесса. Скажу прямо, очень надеюсь на тебя... Извини, по здравому размышлению больше не на кого.

— И позволь спросить, почему сподобился именно я?

— Ну как ты не поймешь... А если я не вернусь? Нельзя это отдавать чужим дядям! Сначала они примутся грызть друг другу глотки, потом потихоньку все похерят или растащат по своим каморками — и амба! Кончится вся психотроника с биоинженерией, вся нейробионика... просто пойдет прямиком псу под хвост! А ты... Я знаю, ты не только сбережешь, ты разовьешь и приумножишь! Не секрет, в нашем благословенном околонаучном бомонде у тебя, Баринов, репутация дурака и бессребреника, а ты же знаешь, для них эти понятия — синонимы. Поэтому вначале они станут хихикать, потом вникать да кумекать. И лишь потом-потом, когда до конца все всё поймут, спохватятся, начнут под тебя копать — но ты-то успеешь утвердиться! Нюх у тебя отменный, хватка железная, интуиции выше крыши!.. Меня, конечно, не заменишь, заменимых людей нет, но для дела потери будут минимальные.

Оставив без внимания лестные, особенно в устах Банника слова, вернуться к ним можно будет и потом, Баринов сказал медленно:

— Значит, если ты не вернешься... Что, политика меняется?

— Какая политика? — не понял Банник. Потом до него дошло, и он ткнул пальцем вверх. — Это там, что ли?

— Естественно.

На лице Банника появилось едва скрытое отвращение.

«Ах, артист, ну и артист, — подумал Баринов. — Если играет — актерские задатки отменные. А раньше не замечалось».

— Это у вас, у партактива, с приходом новой метлы наступает время очередной чистки рядов, и вы дружно, наперегонки начинаете колебаться вслед генеральной линии, — брезгливо сказал Банник. — Потом кинетесь перетряхивать хозяйственников и производственников, потом попытаетесь поправить сельское хозяйство, замыслите кувалдой выправить искусство и литературу... Знаем-с, плавали-с!.. Фундаментальная наука, к счастью, реформаторскому окрику не подвластна, она или есть в государстве, или ее нет. Задавить, развалить, уничтожить — на это ваши партийцы способны, но не более. А что-то кардинально изменить — тяму не хватит.

— Ты не опасаешься крамолу озвучивать? Или она санкционирована?

Банник сначала недоуменно посмотрел на Баринова, потом, сообразив, о чем речь, отрицательно мотнул головой.

— Какая ж то крамола? Чистая правда — для служебного пользования... Кстати, жильцы первой дюжины коттеджей — высший комсостав, они вне наблюдения и прослушки. Я сам останавливаюсь в третьем номере.

Баринов коротко хмыкнул.

— Это ты их не слушаешь. А тот, кто над тобой?.. Ему, кстати, не надо слушать всех, достаточно вас — и все как на ладони!

— Да уж поверь! Проверено. Это и в моих интересах, кстати.

— Ладно, вернемся к нашим баранам. Куда ты собираешься исчезнуть?

Банник снова недоуменно посмотрел на Баринова, потом рассмеялся.

— Извини, извини, Павел Филиппович! Я фигурально — «вернусь», «не вернусь»! Никуда я не денусь, просто возьму отпуск на неопределенное время, ну и, соответственно, окажусь не у дел.

— Это как? И что за причина?

— А вот так! Я поступаю в твое распоряжение в качестве подопытного. Основание — ярко выраженный «эффект Банника-Афанасьевой». Если очень настаиваешь — «Афанасьевой-Банника», в претензии не буду. Программа-минимум — повторить все эксперименты, проведенные тобой в отношении Афанасьевой. Программа-максимум — выявить его природу... Стоп! — Он предупредительно поднял руку. — Все вопросы потом. Ты получаешь полностью оснащенную лабораторию и неограниченные полномочия. Ассистентом будет Валера Долгополов, старшим лаборантом — небезызвестный тебе Шишков. Он же обеспечит и секретность темы. Попутно, в качестве моего заместителя, будешь знакомиться с работой всего научно-производственного объединения — с перспективой стать его директором. Ну, это на случай, если со мной в процессе экспериментов случится что-либо непредусмотренное и неприятное. Если «не вернусь»... Сам понимаешь, на это время участники должны быть полностью изолированы. Никакой утечки... Ну вот, а теперь можно приступить к вечеру вопросов и ответов.

— Директором, говоришь, — Баринов усмехнулся и покрутил головой. — Ну и ну... А если ты после экспериментов все же выживешь, тогда как?

— Хамишь, парниша? — кротко сказал Банник. — Не идет тебе, честное слово... И вообще, Павел Филиппович — я перед тобой уже повинился, не так ли?

4

Прогуливаться на свежем воздухе перед сном Баринов не стал — ну его в болото, переть на рожон и дразнить гусей, ведь никаких комментариев что можно и чего нельзя, он от Банника не получил. Были более интересные темы.

И от этих интересных и неожиданных разговоров пухла голова.

Теперь в действиях Банника и даже в мотивах его поведения начинала проступать некоторая ясность. Или какое-то подобие ясности — Баринов предпочел думать именно так.

Утомительный и насыщенный денек, ничего не скажешь.

В спальне он лег, не раздеваясь, поверх покрывала на широкую двуспальную кровать, подумав, включил телевизор. Смотреть лежа было удобно, шнур пульта дистанционного управления как раз дотягивался до изголовья. На одной кнопке транслировалась первая программа Центрального телевидения, на другой крутили черно-белые короткометражки с участием Чарли Чаплина и Макса Линдера... Под незамысловатую музыку и нарочито-искусственные ужимки актеров думалось легко и раскованно.

Да-а, любопытными делами занимается «банда» Банника... Или теперь надо говорить «команда»? Раз уж он сам почти подписался на участие в этой... банде-команде.

А ведь любопытство, как известно, сгубило... кошку? мышку?.. Впрочем, неважно — кого, главное, что — сгубило.

Психолог Банник опытный и грамотный. Подсунул такую лакомую наживку, что почти невозможно удержаться. И добиваться формального согласия на работу даже намеком не пытался, просто стал рассказывать — что, как и к чему. Так сказать, постфактум, явочным порядком.

— ...Здесь, в головном и, по сути, основном НИИ, прописаны, главным образом, биокибернетики. Будешь смеяться, мол, ЭВМ на нейронах и аксонах? Смейся, но аккуратнее. Потому что первые искусственные биологические мозги уже существуют, и собраны они вручную из клеток мозга лабораторных крыс. Пока глупее арифмометра «Феликс» и тем более настольного калькулятора, но уже спокойно распознают «да — нет», «и — или», «черное — белое», «свет — тень»... Всего же в НПО четырнадцать структурных единиц — НИИ, отдельные лаборатории и автономные группы. По четыреста третьему я подготовил небольшое досье, ознакомишься на досуге. Оно здесь, в коттедже, в твоем личном сейфе, вместе с некоторыми другими документами. Ключ у тебя есть, но там еще одно отделение, с кодовым замком. Я пока настроил на «павел — 1945 — барин», на будущее придумаешь сам... Подробные отчеты найдешь в библиотеке, допуск сейчас оформляют. Но это так, попутно. Или — при форс-мажорных обстоятельствах... Главный твой объект сейчас — это я.

— Алкоголики, эпилептики, шизофреники в роду были? Черепно-мозговые травмы, сотрясения мозга, венерические заболевания? — Баринов, принимая правила игры, решил не церемониться — пациент есть пациент. Тем более — подопытный объект.

Банник к вопросам отнесся как к должному, даже не моргнул... Профессионал!

— Алкоголики, эпилептики и шизофреники в роду мне лично неизвестны. Черепно-мозговых травм не было, венерическими болезнями и гепатитом не болел, в двенадцать лет перенес сотрясение мозга. Без последствий. В детстве — корь, ветрянка, пищевые отравления, пневмония. Одиннадцать лет назад — сквозное огнестрельное ранение правого легкого, закрытый перелом правого предплечья, тропическая лихорадка. Реабилитация полная... Подробный анамнез найдешь в истории болезни там же, в сейфе.

«Однако ж, биография... Это в каких таких тропиках отстреливают биологов? Или он там не в качестве ученого подвизался?»

Лечащему врачу негоже демонстрировать удивление, ученому-экспериментатору — тем паче. И Баринов лишь отметил про себя, что, фактически, о Баннике-то он ничего не знает! Только три года совместной работы в лаборатории на Большой Дорогомиловской, а все остальное — слухи да сплетни. А еще — его непохожесть на остальных. Уверенный, даже ускоренный рост по административной части, безусловный авторитет в научной среде, заработанный собственным горбом и головой, в чем сомнений ни у кого и никогда не возникало... Да весьма подозрительные связи со спецслужбами. В том кругу, к которому принадлежал Баринов, всегда с осторожностью относились к «людям в штатском», можно сказать, сторонились, а уж сотрудничать считалось, как правило, неприемлемым совершенно.

Правда, и действия самих «людей в штатском» не вызывали симпатий определенной части, так сказать, «научной и творческой» интеллигенции. Вербовка «сексотов», стремление «первых отделов» секретить всё и вся, а особенно — оголтелая компания против так называемых «диссидентов» заставляли не просто сторониться, а демонстративно дистанцироваться от «конторы». Тем более, что у многих и многих были личные, мягко говоря, претензии к тому прошлому, когда Комитет Госбезопасности именовался ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ... Вывески меняли, вроде как лиса или шакал путали свои следы, но суть-то оставалась прежней. Да и сами себя они с гордостью продолжали именовать чекистами, явно подразумевая преемственность не только духа и сути, но и методов, традиций, морали, наконец...

— Хорошо, я ознакомлюсь, — кивнул Баринов. И, помедлив, не выдержал: — Ну, а пока так, вчерне... Ты говорил, что видишь сны... Они появились до сотрясения или после?

— До. Но вот этого в истории болезни не найдешь. Это и кое-что другое знаем только мы с тобой. Так и должно остаться в будущем. Понимаешь, Павел Филиппович?

Да-а, воистину — Париж стоит мессы...

Такого Банника едва ли кто-либо когда-либо мог себе представить, тем более увидеть. Баринов в том числе... Банник не изрекал, не инструктировал, не приказывал, он — просил.

И Баринов невольно отвел взгляд, начал бесцельно передвигать на столике тарелки с закуской, потянулся было к коньяку, но передумал, налил в обе рюмки водку. Слегка прикоснулся своей к рюмке собеседника, кивнул коротко и махнул залпом.

Бумаги в сейфе оказались куда как любопытными.

Во-первых, история болезни Банника. Причем, адаптированная именно для такого случая. Вся написана одним почерком — от начала до конца, а главное, даже начинающий врач сразу бы обнаружил в ней определенные лакуны. Получалось, например, что по своей инициативе пациент к врачам никогда не обращался. Результаты регулярных и довольно широких медосмотров сводились в единую подробную справку, показатели традиционных анализов — в сводную таблицу. Присутствовали описания рентгеновских снимков, ЭКГ, УЗИ и так далее, но ни одного оригинала, скажем, электрокардиограммы, не вклеено... Наблюдались и другие несуразности. При самой поверхностной проверке в любой районной поликлинике за такое ведение истории болезни участковый терапевт точно схлопотал бы выговор, а то и что-нибудь похуже... Вывод: на полном серьезе и с безусловным доверием к содержащейся в ней информации относиться не стоит, но отработать ее надо тщательно.

Следующим интересным документом (и тоже адаптированным) оказался «Журнал лабораторных исследований ЭЭГ пациента Б., 1940 года рождения, пол мужской». Охватывал он период весьма продолжительный — с января 1961-го по декабрь прошлого, 1984-го, но отражал исследования, опять же, исключительно описательно. Правда, перед каждым фрагментом вклеивались образцы электроэнцефалограмм, указывался перечень аппаратуры, ее технические характеристики. Бросалось в глаза, что аппаратура совершенствовалась, но вид ЭЭГ практически не менялся: шестая фаза наблюдалась, вычленялась и описывалась на всем протяжении исследований... Но, естественно, никак не объяснялась.

«Это что же получается, — озадаченно подумал Баринов. — Об этом эффекте Банник знает уже четверть века и нигде, никогда, ни словом, ни полусловом никому не обмолвился? А как же приоритет?.. При его-то бешеном стремлении утвердиться вдруг взял да зажилил открытие?.. Не-ет, тут что-то не так...»

Он пригляделся повнимательнее.

А вот это совсем занятно! И история болезни, и лабораторный журнал исполнены одной рукой. Что характерно, почерк совсем не «медицинский» — ровный, разборчивый, почти каллиграфический, по-женски округлый и аккуратный... Что, Николай Осипович специально готовился к этому моменту?

Вот и подтверждение тому.

В голубеньком скоросшивателе находились несколько машинописных листков, озаглавленных «Примерный план исследования «Эффекта постороннего сна».

Особо не вчитываясь, Баринов стал его просматривать.

Ну что ж, все это мы уже проходили, и примерно в том же объеме и в той же последовательности. Включая ретроспективный гипноз... А вот это что-то новенькое и пока непонятное: «растормаживание отдельных участков коры головного мозга воздействием излучения «ZQ» различной мощности». И еще вот это: «влияние излучения «S» на частоту появления посторонних снов».

Баринов перечитал еще раз последние два пункта.

Ну ладно, про эти излучения мы еще поговорим. Ничего похожего ни в научных публикациях, ни в официальных отчетах профильных НИИ и лабораторий встречать не приходилось. И в приватных беседах подобное не упоминалось... Видимо, что-то из засекреченных разработок самого Банника.

А вот почему в план исследований не включены индивидуальные особенности Николая Осиповича? Такие как воздействие на материальные предметы на расстоянии, способность без специальных приспособлений повышать в отдельных точках пространства температуру до 200—250 градусов по Цельсию, ментально воздействовать на ЦНС внешнего объекта по крайней мере в двух режимах... Ведь по его словам данные способности как раз и обусловлены «эффектом Афанасьевой» или, как он здесь его называет «Эффект постороннего сна».

Глава 2

1

В тридцать две минуты девятого раздался телефонный звонок.

Аппарат стоял тут же, на прикроватной тумбочке, и Баринов, чертыхнувшись про себя, снял трубку.

— Доброе утро, Павел Филиппович, это Долгополов.

— Доброе утро. Слушаю вас, Валерий Иванович.

— Извините, что побеспокоил, Павел Филиппович. В моем «поминальнике» первым пунктом стоит звонок вам, поэтому рабочий день с него и начинаю. Докладываю, что сегодня я весь день планирую быть на месте, так что, если я вам понадоблюсь... Далее, когда удобнее подослать к вам человека?

— На предмет?

— Он принесет некоторые бумаги на ознакомление. Ну и вообще, для поручений...

Баринов некоторое время помолчал, усваивая смысл сказанного.

— Поручений пока никаких, а бумаги... Скажем, через час.

— Будет сделано, Павел Филиппович. Если что потребуется — я у себя. До свидания!

— Всего доброго.

Голова побаливала, и во всем теле ощущалась определенная вялость и скованность. Дело понятное, во-первых, не выспался, во-вторых, слишком много размышлял, и все больше на темы неприятные. В-третьих, возможно, сказывалось действие всей той химии, которой его трое суток накачивали. Хоть и спецсредства, а побочные эффекты должны присутствовать.

На местной кухне Баринов освоился еще вчера вечером, и ему здесь понравилось. Все функционально, все под рукой, все блестит никелировкой и белой эмалью. А набор продуктов — голубая мечта привередливого холостяка с гурманскими наклонностями: колбаса вареная, колбаса копченая, три сорта сыра, масло сливочное и шоколадное, ветчина, вареный окорок... В морозильнике — сосиски, сардельки, пельмени; в левом шкафу-колонке — штабели консервных банок, в правом — батареи бутылок... Жить и не тужить!

Особо напрягаться не стал. Сварил кофе покрепче, соорудил сразу четыре разных бутерброда, открыл баночку сардин — вчера аппетита не было совершенно, а сегодня словно прорезался... Ну и правильно, сытое брюхо к невзгодам глухо. Неприятные сюрпризы еще вполне могут воспоследовать, едва ли их набор исчерпался.

Первая утренняя сигарета, да после плотного завтрака, да с хорошим кофе — кто не знает, не поймет... Но и этот момент умудрились испоганить — на второй затяжке у входной двери раздался мягкий зуммер.

Баринов невольно глянул на часы — девять тридцать, ровно.

«Падлюки пунктуальные, черт вас дери!»

Он аккуратно затушил сигарету, пошел открывать.

И вот она, очередная пакость — на крылечке стоял Шишков собственной персоной. В том же самом сером костюмчике, белой рубашке, но без галстука. А газовый пистолет, небось, во внутреннем кармане пиджака...

— Тебе чего? — хмуро спросил Баринов, придерживая дверь приоткрытой.

— Это вам, — сказал Шишков, как ни в чем не бывало, и протянул пакет из плотной голубоватой бумаги. — А вот здесь, в книге, распишитесь, пожалуйста — дата, точное время, подпись... Спасибо, Павел Филиппович. И разрешите доложить: согласно приказу поступаю в ваше распоряжение. Какие будут указания?

Баринов молча оглядел его с головы до ног.

«Н-да, экземплярчик еще тот. Прикажи — землю будет рогами рыть!»

— Пока никаких. Свободен... Хотя, стоп! Где можно найти Долгополова?

— В административном здании, кабинет двести пять. Вот по этой центральной аллее, в самом конце. Телефон: один — ноль-ноль-пять.

— А тебя?

— В первом лабораторном корпусе, комната сто три, телефон: три — ноль-тринадцать.

— Вот теперь все. Можешь идти.

Что толку с ним собачиться. Дело-то, по большому счету, не в нем.

Сопроводительной записки в пакете не оказалось, но содержимое вполне красноречиво говорило само за себя.

Похоже, поработали качественно. Столь глубоко в бюрократические тонкости Баринов никогда не погружался, но догадывался — формальности в данном случае соблюдены четко.

Бумаг немного, но все в одну тему.

Баринов положил перед собой первый набор — письмо директора НПО «Перспектива» в Президиум АН СССР с просьбой направить переводом П. Ф. Баринова в распоряжение НПО, разрешение Президиума на перевод, приказ по Киргизскому филиалу НИИЭМ о переводе П. Ф. Баринова «на основании его личного заявления и письма НПО «Перспектива», приказ по НПО о приеме П. Ф. Баринова в порядке перевода на должность исполняющего обязанности директора НИИ-403.

Чисто отпечатанные на официальных бланках, с указанием подписи соответствующего должностного лица, над шапкой каждого документа — рукописная пометка: «проект»... Не хватало только его личного заявления. А также — ни на одном документе не проставлена дата.

А вот и второй набор. Здесь всего две бумажки, но зато с «живыми» печатями, подписями, датами и номерами: приказ Салиева командировать с 7 августа 1985 года заведующего лабораторией П. Ф. Баринова в распоряжение Президиума АН СССР и приказ Банника назначить с 8 августа 1985 года командированного П. Ф. Баринова временно исполняющим обязанности директора НИИ-403.

Против этого лома уж точно не может быть приема. Сплошное — «скачи, враже, як пан каже!»

И, похоже, самое время вспомнить бесхитростную молитву, которой учила маленького Павлушу родная тетка Галя — в далекие-далекие годы: «Господи, дай мне терпение принять то, что я не в силах изменить, дай мне силы изменить то, что возможно, и дай мне мудрость научиться отличать первое от второго»...

Баринов потянулся за трубкой телефона, набрал 1—005.

— Слушаю, Павел Филиппович, — донеслось буквально после второго гудка.

— Я хочу познакомиться с территорией.

— Буду у вас через пять минут.

Как и говорил Банник, хозяйство было обширное и разнообразное, и Баринов постарался хотя бы мельком посмотреть все.

Не то, чтобы он планировал здесь всерьез и долго разделять и властвовать. Сказалась привычка подходить к любому делу тщательно, почти скрупулезно и детально. И вообще, он полагал, что начальник, даже номинально исполняющий обязанности, должен знать и уметь все то, что знает и умеет подчиненный, и еще хотя бы вполовину больше и лучше.

Что греха таить, территория понравилась. И уютно, и функционально одновременно, что немножко странно, однако объяснимо. В средствах, похоже, не стеснялись, а опыт у проектировщиков и строителей по обустройству таких вот изолированных, полуавтономных образований, имелся богатый.

Они шли по пустынным аллеям, и Баринов вслух удивился, что никого вокруг не видно. Долгополов сухо проинформировал, что сегодня воскресенье, а он, Долгополов, остался на рабочем месте исключительно на случай, если окажется полезен Павлу Филипповичу.

Баринов на ходу попытался просчитать прошедшие дни — а ведь и верно, выходной!

Высокий бетонный забор по периметру неплохо маскировался кустарником и деревьями, внутри четко разграничивались жилая, хозяйственная и научно-производственная зоны. Территория, можно сказать, утопала в зелени, причем растительность подбирали смешанную — и лиственные деревья, и хвойные. Значит, и зимой было на чем глаз остановить. Аккуратные газоны, цветочные клумбы, вымытый асфальт... Шарашка-то шарашка, но комфортабельная. Что, впрочем, сути не меняло.

Долгополов добросовестно провел его по всем этажам трех научно-производственных зданий, демонстративно подчеркивая полную открытость, но задерживаться где бы то ни было старался избегать, вежливо напоминая: «Павел Филиппович, нам еще многое предстоит посмотреть».

Он прихватил с собой три огромные связки ключей с бирками, но открывал не все комнаты. Многие помещения были опечатаны, у их дверей он молчаливо разводил руками, и они шли дальше.

Пообедали в небольшой, столов на десять-двенадцать, местной столовой, расположенной в пристройке с тыльной стороны административного корпуса. Она работала, несмотря на воскресенье. В зале никого не оказалось. Вообще-то здесь бытовало самообслуживание, но к ним подошли сразу две официантки, вручили по листочку меню.

Столовая тоже понравилась. Чисто, вкусно, уютно.

Счета принесли раздельные, однако денег не взяли. Долгополов, перегнувшись через стол, вполголоса пояснил, что сумму запишут в личную карточку, потом вычтут из зарплаты.

Выйдя из столовой, присели на лавочку в тени огромной, наверное, вековой липы. Долгополов неодобрительно покосился на сигарету в руках Баринова, демонстративно пересел, чтобы дым относило в сторону.

— А сейчас куда, Валерий Иванович? На полигон? — спросил Баринов, отправив окурок в стоящую рядом урну.

— Можно и на полигон, — согласился Долгополов. — Только ничего интересного не увидим, тем более, что позапрошлым летом его законсервировали. От аппаратных ключей у меня нет, а так — полигон как полигон.

— Вы говорили, живете здесь, в коттедже?

— Вообще-то, в Москве, — сухо ответил Долгополов. — Сюда приезжаю на работу, нередко случается заночевать. А в коттеджах, в основном, живет молодежь, несемейные и командированные... Ну что, Павел Филиппович, посмотрим ваш кабинет?

Баринов подумал, прикидывая. Зрительных впечатлений на сегодня вроде бы достаточно, можно и посидеть, пообщаться.

— Я не против. Ведите, Валерий Иванович.

На второй этаж административного корпуса они прошли через центральный вход, мимо вахтера. Ни документов, ни пропусков тот не спросил, но проводил их цепким внимательным взглядом.

Приемная оказалась самой обыкновенной — с двумя письменными столами, стоящими поодаль, с остальным обычным антуражем. Из нее вели две обитые кожей двери. Около левой табличка — «Директор НПО «Перспектива», около правой — «Директор НИИ-403».

— У вас ключи с собой? — спросил Долгополов. И пояснил: — У меня только от приемной.

Зато кабинет соответствовал представлениям номенклатурного начальника выше среднего уровня. Не каждый министр в Киргизии сподобился такого.

Не сговариваясь, Баринов и Долгополов заняли места друг против друга через приставной стол.

— А Банник, значит, напротив? — спросил Баринов.

— Да. Когда Николай Осипович здесь, он занимает тот кабинет.

Помолчали. Баринов — выжидательно, Долгополов — терпеливо и равнодушно.

— Ну что ж, Валерий Иванович, — вздохнул Баринов, убедившись, что инициативой собеседник обладает нулевой. — Продолжим, пожалуй. Итак, какова же тематика института? И если можно, поподробнее.

— Извините, Павел Филиппович, конкретные темы вне моей компетентности. Общие вопросы, хозяйственные, бытовые — пожалуйста. А научно-производственная конкретика — это, пожалуйста, к Николаю Осиповичу.

Баринов в сердцах крепко выразился про себя. Что за мужик этот Долгополов, в конце-то концов? Лощеный, рафинированный с виду, а похоже, ни рыба ни мясо!.. Служака или притворяется?

— Ах, так вы, значит, простой завхоз? — преувеличенно удивился Баринов.

— Я ваш заместитель по организационным вопросам. — Похоже, на этот раз Долгополов обиделся всерьез. Даже на скулах обозначились розоватые пятна. — Мне кажется, Павел Филиппович, вы зря так все обостряете.

И Баринов одернул себя в запоздалом раскаянии — если уж приходится общаться с людьми, лично тебе неприятными, так постарайся хотя бы не показывать им этого. Обниматься и целоваться не обязательно, фамильярничать да панибратствовать тем более, а держаться с ними надлежит ровно и нейтрально. Даже с Шишком. И с этим — замом по хозчасти.

— Извините, Валерий Иванович, — он на миг склонил голову. — Спасибо за познавательную экскурсию. Завтра лаборатории будут функционировать в штатном режиме, не так ли?.. Ну и славно... Итак, я, пожалуй, посижу здесь, осмотрюсь. Если у вас ко мне никаких дел, то вы свободны. Обещаю сегодня больше не беспокоить.

Долгополов с готовностью поднялся.

— До свидания, Павел Филиппович. Приемную закроет охранник. Будьте здоровы.

— И вам всего хорошего, Валерий Иванович.

2

Ну, вот... Информации добавилось, есть возможность вернуться к главному — будет он работать на Банника или нет?

Если «да», то на каких условиях? Или говорить об условиях — дохлый номер?.. А если «нет»?

Пожалуй, стоит разделить проблему на части. И, вычленяя отдельные элементы, решать по порядку, строго выдерживая очередность.

С одной стороны — насильственным образом грубо нарушено, можно сказать, попрано его священное право выбора: где работать, как работать, над чем работать. Где жить, как жить. С кем общаться.

С другой стороны — каким образом он может воспротивиться этому самому насилию?

Поразительно, однако ж в настоящий момент он абсолютно бессилен вообще что-либо предпринять! Ну — аб-со-лют-но!.. Он здесь никто и звать его никак!

Очень изящно выразился Банник — «лицо, владеющее государственной тайной, но не имеющее допуска к ней»...

Баринова словно выбросило из кресла, он пробежался по огромному кабинету до дверей и обратно, остановился, опомнившись, у письменного стола. Метаться из стороны в сторону, бегать, кричать, биться лысиной о паркет, топать ногами... не лягушка же он в кринке с молоком, в самом деле. Бессмысленной моторикой ничего не добьешься.

Что он может сам, в конкретных сложившихся обстоятельствах?

Демарш на словах. То же, но с битьем подвернувшихся морд и стекол, швырянием стульев и других предметов — до первых санитаров-охранников. Голодовка. «Итальянская» забастовка. Что еще?

Встанет он, положим, в позу — ни под каким видом, никогда, только через мой труп!.. Ну что, будет тебе труп. И без всяких фигур речи. Сейчас-то он просто пропал без вести для родных, друзей, знакомых. В этом случае пропадет на самом деле, для самого себя в том числе.

Разумеется, буквально на следующий же день его не ликвидируют, но бокс-изолятор не зря показали!.. В Моабите, Лефортово или замке Иф можно надеяться бежать. Говорят, даже случаи бывали. Из одиночки НИИ-403 побег исключен по определению. Кроме хлорпромазина, в просторечии «аминазин», найдутся и другие нейролептики.

Далее, предположим, какими-то неведомыми путями удастся дать знать о себе родным и друзьям. Вопрос на засыпку: что конкретно смогут они?

Заявить о пропаже человека... Ну, объявят всесоюзный розыск, расклеят на столбах афишки с его фотографией, раздадут ориентировки постовым и участковым. А кто считал, сколько таких бумажек скапливается по письменным столам райотделов хотя бы за месяц?

Пойти по инстанциям, все выше и выше... Хорошо, найдут ход аж туда-туда, на самый верх. Но кто знает, на каком именно уровне, на какой именно ступеньке санкционировано, что некий Баринов П. Ф. должен быть изъят из обычной жизни? И под каким соусом эта «необходимость» будет подана, в случае запроса, туда-туда, на самый верх?

Апеллировать к общественному мнению... Ну, это уже из области фантастики, ибо трудно апеллировать к тому, что принципиально отсутствует. Мнение-то оно есть, но насколько общественное?

Робинзон Крузо надеялся, что когда-нибудь на горизонте появится корабль.

Получивший по суду «червонец» или «четвертак» может утешаться тем, что срок когда-нибудь кончится.

Но бесследно исчезнувший, он же «пропавший без вести», ни на корабль, ни на условно-досрочное, ни на конец срока рассчитывать не может...

Ладно, зайдем с другой стороны. Рассмотрим вариант элементарного побега. Ну, случится чудо, и окажется он вдруг по ту сторону забора... Куда идти? У кого искать понимание, защиту и помощь?

В милицию? В прокуратуру? Они сами его сюда и доставят.

В райком, горком, ЦК? Те напрямик выйдут на «контору».

В редакцию газеты, на радио или телевидение? Тогда бравые ребята в белых халатах приедут за ним туда. И будь уверен, ни строчечки, ни фразочки о личности Баринова никуда не прорвется. Ни в эфир, ни на газетную полосу. На редактора даже цыкать не придется — должностное лицо посмотрит строго, и редактор любому тотчас очень доступно, с примерами, объяснит, что это был «пациент психиатрической лечебницы».

Объяснить можно, проверить нельзя. Да никто проверять и не осмелится.

Вот и получается, что даже теоретически — ничего, никогда и никому...

Железобетонная стена, облицованная ватой.

Пока идешь в колонне, разбившись на пятерки, ты — один из массы, и внимание на тебя минимальное. Его, вроде бы, и незаметно. Особенно тому, кто замечать не хочет. Но шагни в сторону — попытка к бегству, оружие применяется без предупреждения...

Что чувствовал отец, когда ему зачитали десять лет за контрреволюционную деятельность и терроризм плюс контрреволюционную агитацию и пропаганду? Статья 58-я, пункт 8 и 10.

Вот так вот, постепенно, и приходит четкое осознание безысходности...

Слишком полное представление имеет Баринов о внутренней кухне принятия решений, чтобы надеяться на помощь и понимание. И слишком хорошо знает степень ответственности, вернее, безответственности разного рода должностных лиц и учреждений. И повадки важных людей, сидящих в высоких кабинетах, которые хоть и надувают щеки на публике, так только для самоутверждения. Поскольку прекрасно сознают и про себя: шагнешь в сторону — даже окрика не последует... Вот так аукается теперь Баринову и членство горкома, и номенклатурная должность, и владение ходами-выходами, умением лавировать среди власть предержащих, используя слабости одних и сильные стороны других...

Получается, что знание — не всегда сила. Знание — иногда и бессилие, а в данном конкретном случае — полная атрофия доверия к любым властным структурам.

Это, если по-ученому. А в народе говорят проще: меньше знаешь — крепче спишь.

Значит, принимаемся за рефлексии. Ретроспективную, ситуативную, а также перспективную. Иначе говоря, поразмышляем, как дошел до жизни такой, что ответить на поползновения Банника.

А также чем это все обернется в будущем лично для него, Баринова.

С одной стороны — конформизмом, сиречь соглашательством.

С другой стороны — упорством и несокрушимостью, иначе, фанатизмом.

Хрестоматийный пример — Галилей и Бруно. Хотя сравнивать себя со столпами — дурной тон.

Крайности — это понятно. А возможен ли компромисс?

В общем-то, похоже, его не избежать. Однако, компромисс — продукт двусторонний. Весь вопрос, далеко ли каждая сторона может зайти в стремлении к нему? Можно ли — принципиально! — достичь соглашения, чтобы и Банник, и Баринов были удовлетворены? И волки сыты, и овцы целы... Знать бы только, кто здесь волк, а кто — баран?

Как определить грань, за которую он, Баринов, выйти не может, не поступившись принципами?

Кто-то сказал — Дизраэли? Черчилль? — что настоящий политик должен знать, когда прятать принципы в карман, а когда доставать их из кармана... Но Баринов-то не политик, а ученый!

Надо потянуть время, а попутно выпотрошить Банника. Насколько тот сам позволит, и насколько это удастся ему, Баринову. Дальше — «будем делать посмотреть». Война план покажет. И вообще — поможет отличить «первое от второго»...

К слову — ради того, чтобы понять, а что же на деле представляет собой «эффект Афанасьевой», допустимо, наверное, пойти на определенные издержки. Даже может, на жертвы.

3

Первый трудовой день негоже начинать с опоздания, и в восемь двадцать пять Баринов подошел к подъезду административного здания, слегка беспокоясь как себя вести с «коллегами», вернее, с подчиненными. Он никого не знает, его никто не знает...

В «свой» кабинет он проник абсолютно явочным порядком, словно проделывал это сотни раз.

Вахтер (уже другой, не вчерашний) поприветствовал его первым — «Доброе утро, Павел Филиппович!» — и поспешил нажать кнопку, разблокировав турникет.

В приемной из-за стола поднялась и приветливо улыбнулась навстречу женщина лет тридцати с внешностью типичной московской секретарши. И выговор у нее оказался типично московским.

— Здравствуйте, Павел Филиппович! Я ваш секретарь, зовут Анна Сергеевна, можно просто Аня. Ваш кофе будет через пять минут.

На ее столе уже лежали какие-то бумаги и вскрытые конверты, пишущая машинка на соседнем расчехлена, дверца сейфа, стоящего сбоку, слегка приоткрыта.

— Доброе утро, Анна Сергеевна. Вы давно здесь?

— У меня рабочий день начинается на полчаса раньше, Павел Филиппович, ровно в восемь... Почту я сейчас кончаю разбирать. И еще Валерий Иванович хотел зайти, как только вы будете у себя.

Баринов кивнул невозмутимо.

— Хорошо, я жду. — Он перевел взгляд на дверь слева. — Николай Осипович не появлялся?

В глазах секретарши промелькнул непонятный огонек, но ответила она так же ровно и предупредительно:

— Николая Осиповича не будет до конца недели, он в командировке.

Баринов снова кивнул и своим ключом открыл дверь кабинета.

В сопровождении Долгополова Баринов снова прошел по лабораториям. Знакомился с сотрудниками, выслушивал краткие доклады заведующих, задавал вопросы, пытался вникнуть в ответы... И все больше и больше недоумевал, зачем Банник стремится втянуть его в круг своих обязанностей и проблем.

Задачи, над которыми работали здесь, только самым краем соприкасались с областью, в которой был занят он сам. Об этом он задумался еще вчера вечером в кабинете в коттедже, когда читал, продираясь сквозь запутанные формулировки, сводный тематический план НИИ-403 на текущий год.

Ну да, в институте работали биологи, физиологи, биохимики и биофизики... да только их научные интересы лежали совершенно в других плоскостях. И зачем директором над ними понадобилось ставить нейрофизиолога, пусть даже доктора наук, но исключительно экспериментатора по духу и сути — совершенно непонятно... Разве что обеспечить синекурой самого директора.

Это напоминало, как если бы узкого специалиста по червям-нематодам поставить руководить коллективом, исследующим, скажем, экологию Байкала. Или, допустим, астрофизика, признанного авторитета по внегалактическим объектам, переключить на изучение строения солнечной системы. Или инженера-дизелиста привлечь к работе над жидкостными реактивными двигателями... Ряд можно продолжить до бесконечности. Биолог биологу рознь, как и инженер инженеру.

Так ради чего, собственно, Банник нагородил весь этот сыр-бор?..

Сотрудников Баринов запоминать специально не старался. Вот так, мимоходом, в человеке не разберешься, а если вдруг придется работать в контакте, найдется время познакомиться теснее.

Его больше занимало другое.

Средств на оснащение института, похоже, не жалели, такого оборудования еще поискать. Кое-что из виденного он, конечно, встречал в московских лабораториях, в Новосибирске, Ташкенте, Ростове, Харькове, но о большинстве даже читать и слышать не приходилось. Наполовину, а то и на две трети импортное: несколько французских электронных микроскопов, два японских магнитно-резонаторных томографа, шведские ультразвуковые и инфракрасные сканирующие комплексы, мыслимые и немыслимые анализаторы всего и вся... А уж операционная словно целиком перенесена из Мюнхена или Франкфурта-на-Майне, химико-биологическая лаборатория — из Глазго, гистологическая — из Цюриха...

К аппаратуре трех электронно-биофизических лабораторий он особо не присматривался, там своя специфика, ему недоступная, а подразделения, которое бы занималось исследованиями в области нейрофизиологии, как он понял еще раньше, в НИИ просто не существовало.

Зависти не испытывал, хотя, как понял, всю жизнь ему приходилось работать на аппаратуре вчерашнего дня. Так только, присутствовало небольшое удивление и некоторая досада пополам с легким недоумением... Н-да-а, прав Банник, современной наукой трудно заниматься по настоящему в Киргизии, Армении, Саратове, Пензе и Хабаровске...

День выдался не столько тяжелым, сколько утомительным.

Чтобы все увиденное и услышанное не слилось в сплошную и неразделимую круговерть, Баринов старался не торопиться. После очередного подразделения он выводил Долгополова наружу, усаживал на лавочку в тени, и заставлял вкратце повторить: а чем, собственно, занимается данная лаборатория, отдел, сектор?.. Сам курил, переспрашивал, задавал вопросы, проверяя себя, и с легким сожалением констатировал, что в чем-то приходилось его и поправлять. Ну да, завхоз есть завхоз, пусть и с медико-биологическим образованием.

На такие перерывы иногда требовались две сигареты, ведь по комнатам и коридорам буквально на всех углах висели грозные таблички «No smoking!», и, похоже, это правило внутри помещений соблюдалось неукоснительно.

...Они попрощались с заведующим сектором биомеханики, последнего, где намечал побывать в этот день Баринов, и вдруг в коридоре, прямо над головой, громко зазвучал прерывистый зуммер.

— Семнадцать тридцать, конец рабочего дня, — пояснил Долгополов, заметив его недоумение. — Мы не приветствуем сверхурочную работу. В шесть часов отправляются автобусы, надо на них успеть. Есть, конечно, еще два дежурных — в восемь и десять часов, но это для технического персонала.

— Вы тоже добираетесь автобусом, Валерий Иванович?

— Нет, зачем же. У меня персональный автомобиль. А некоторые приезжают на своих машинах, бензин мы оплачиваем.

Они вышли на крыльцо.

На пустынных днем аллейках то тут, то там стали появляться люди. По одному, по двое, небольшими группками они неторопливо шли в одном направлении — в сторону административного здания, к автобусной стоянке.

— Ну что ж, Павел Филиппович, разрешите откланяться, — Долгополов протянул ему руку. — Мне еще надо забежать к себе.

— Да-да, разумеется, — спохватился Баринов. — До завтра, Валерий Иванович.

Он прошел в небольшую беседку, почти целиком скрытую зеленью.

День утомительный, но продуктивный. Если абстрагироваться от действительности, а сосредоточиться только и исключительно на науке.

Значение фундаментальных разработок, ведущихся в НИИ, вот так, с ходу, не поймешь, тем более не оценишь, но размах впечатлял. Особенно исследование поэлементно функций глубинных областей головного мозга. Это раз. Важностью и необходимостью попыток «сборки» биокомпьютеров на базе клеток мозга млекопитающих при беглом знакомстве он не проникся — что мудрить, природа сама постаралась, сотворив мозги хотя бы тех же крыс, причем, мозги не самые плохие. Однако допускал, что дело не только интересное, но может стать полезным и даже перспективным. Это два. По-настоящему его заинтересовали только работы по биопротезированию элементов опорно-двигательного аппарата, а также органов слуха и зрения. И это — три.

Четвертым же, а может, главным, было то, что ни одна из тем, ни одна из разработок этого сверхсекретного НИИ не заслуживала, с точки зрения Баринова, никакой секретности вообще. Что вводило в некоторую растерянность — если секретить нечего, то зачем тогда секретить?.. Сразу приходило на ум — таким приемом легко достигалась не только неограниченность финансирования, но и независимость и не подконтрольность любых исследований. Как душа захочет! Или — левая пятка. Хоть икроножный рефлекс изучай... Да и зарплата здесь, надо полагать, далеко не по академическим ставкам.

Невольно вспомнился Мишка Зырянов, друг и закадычный приятель. Жил тот напротив, через улицу, с первого класса сидели за одной партой. После школы попал в армию, там вступил в партию, дослужился до старшего сержанта. Окончив университет, три года отработал по распределению в школе воронежской глубинки. Активный был парень, вдобавок идейный и горластый, и пригласили его инструктором в сельский же райком комсомола. Первое, о чем он задумался — отчего его зарплата вдвое выше зарплаты учителя? И, по простоте душевной, попытался выяснить это у старших товарищей. Второй секретарь, курировавший его, который и сагитировал сменить работу, внимательно выслушал, задал пару-тройку уточняющих вопросов, а потом ответил на полном серьезе, достаточно весомо: «Мы с тобой, Миша, не имеем права отвлекаться и размениваться на мелочи быта, потому что выбрали путь профессиональных революционеров!»

Так что — ай да Банник, ай да молодец! Ай да сукин сын!

А может, ему просто не все показали? Допуска-то нет... Забавно, прямо анекдот: директорство есть, а допуска нет...

Аллейки обезлюдели, седьмой час. Пора «домой». Отужинаем, что бог послал, да поработаем с документами. Противную сторону надо знать не только в лицо, но и изнутри.

Но сначала хорошо бы провести эксперимент, который во многом уточнит дальнейшее... И он направился к проходной.

Результат оказался ожидаемый — охранник попросту его не выпустил. Потребовал пропуск, которого, естественно, у Баринова не было. Впрочем, как и любых других документов. И на просьбу позвать караульного начальника отвечал однообразно и коротко — «Не положено!»... Что и требовалось подтвердить.

...Свернув на аллейку к коттеджам, Баринов резко остановился, глухо стукнуло в груди. Напротив его домика стояла Лиза... Неужели и ее тоже?..

Через секунду наваждение исчезло, а стоило женщине повернуться, Баринов уже не понимал, как мог обознаться. Ну да, и фигура — один в один, и темно-русые волосы с легкой рыжинкой, и та же манера в ожидании пристукивать носком туфельки по асфальту... Но тип лица совершенно другой, но слишком яркий, близкий к вульгарному макияж, но громадные серьги-кольца в ушах, и эта нелепая клеенчатая хозяйственная сумка через плечо... Словом, показалось. Однако, в первый момент, сердце дало-таки перебой.

Женщина увидела Баринова и заулыбалась, торопливо поправила прическу, а когда он подошел поближе, громко поздоровалась:

— Здравствуйте, Павел Филиппович! Я вот в дом не захожу, решила вас здесь дождаться.

— Здравствуйте, — Баринов остановился перед ней в легком замешательстве. — Извините, мы знакомы?

— Ой, нет, конечно! — Женщина всплеснула руками. — Вы наш новый директор, а я Вероника, горничная. Валерий Иванович сказали, что вы вчера заселились, и я буду убираться у вас, за порядком следить.

— Гм, вот так, значит, — Баринов подумал, кивнул. — Ну что ж, Вероника, давайте пройдем, потолкуем, — и по дорожке направился к дому.

Женщина шла следом и говорила, говорила не переставая. В прихожей она привычно сбросила туфельки, босиком прошла за ним в гостиную, нимало не смущаясь, без приглашения, села на диван — все так же непрерывно выдавая информацию, необходимую, по ее мнению, новому жильцу и новому директору.

Сообщила, что ей двадцать девять лет (соврала, конечно, по всем параметрам не меньше тридцати пяти), что живет в поселке неподалеку с мамой и дочерью, что бывший муж объелся груш и десять лет как в бегах, даже алиментов не платит, что окончила медучилище, но по специальности работы не нашлось. Пошла в совхоз учетчицей, потом продавщицей в райпо, а потом сосед дядя Костя устроил сюда, в институт. Здесь нравится — люди все ученые, культурные и вежливые, ни мата-перемата, ни пьянок-гулянок, даже почти не пристают. Вдобавок платят хорошо, в совхозе не всякий механизатор столько получает. А еще два раза в месяц дают продовольственные заказы, а там гречка, индийский чай, сервелат... И рабочий день ненормированный, пропуск с полосой, вход-выход в любое время, хоть днем, хоть ночь-полночь. Летом хорошо, у нее велосипед, зимой, правда, или пешком, или автобуса ждать... У жильцов положено три раза в неделю убираться, когда им удобно. Постельное белье меняется раз в неделю, а что постирать, так в бельевой ящик кладите. Если еще что надо, на бумажке напишите, а бумажку в кухне на холодильнике оставьте. А в кабинете у вас как, можно без вас убираться? А то вон Николай Осипович, например, ругаются, если без него, порядок, мол, нарушаю, потом не найдешь ничего...

Она говорила и говорила, а сама постреливала глазками, проверяя почти после каждой фразы, какое впечатление производит, наивно и неприкрыто кокетничала — то волосы без необходимости поправит, то сарафанчик одернет, то на нем несуществующую складочку примется разглаживать...

Но, наконец, спохватилась, глянув на маленькие золотые часики на запястье:

— Ох, разболталась я что-то, извините, Павел Филиппович! А вам-то и поужинать надо бы, и поработать, наверное, так ведь? А я время у вас отнимаю своей болтовней. Вы скажите, когда к вам лучше приходить? Ключ у меня есть...

Обговорили дни и время уборок. Баринов уточнил кое-что по ходу, и Вероника, еще раз глянув на часы и снова охнув, подхватила сумку и умчалась по аллейке в сторону административного корпуса.

Баринов из окна проводил ее взглядом и вздохнул с облегчением — все же утомила она словесным водопадом. Но прислушался к себе и с удивлением отметил, что к облегчению примешивается некоторая доля сожаления. Вдруг почувствовал, что не хватает ему простого человеческого общения. Такого вот легкого, непринужденного, когда не надо лихорадочно просчитывать на ходы вперед, следить за своим и чужим словом, мучительно предугадывать — куда же повернет разговор собеседник... Когда не требуется каждый миг быть настороже. Бдить, одним словом.

Давно не общался он с людьми, которым нужен только слушатель, которые вот так легко, бесхитростно и бездумно способны болтать часами: обо всем — и ни о чем... Да и вообще, когда он в последний раз «ходил в народ»? Сотрудники и коллеги, друзья и приятели, испытуемые и подопытные — не в счет.

4

Подавая утренний кофе, секретарша сказала:

— Павел Филиппович, в приемной Арзыбов. Просит принять.

Баринов слышал эту фамилию от Банника и непроизвольно бросил короткий взгляд на дверь кабинета.

— Да-да, просите, Анна Сергеевна. Тогда еще чашечку, пожалуйста.

Решительная, твердая походка, расправленные плечи и прямо поставленная голова не оставляли сомнений в профессии вошедшего. Даже обычные темные брюки с острой стрелкой и белая рубашка с коротким рукавом смотрелись на нем словно форменные.

— Здравия желаю, товарищ директор. Разрешите представиться — Арзыбов Роман Глебович, начальник режима и ваш заместитель.

Баринов еще раньше поднялся из-за стола и, выйдя навстречу, пожал его крепкую, но маленькую, словно женскую, руку.

— Очень приятно, Роман Глебович. — И представился в свою очередь: — Баринов Павел Филиппович, исполняющий обязанности директора... Присаживайтесь, пожалуйста. Сейчас будет кофе.

Они сели по обеим сторонам приставного стола и, не пряча взглядов, с полминуты внимательно и пристально изучали друг друга.

— Редкая фамилия у вас, Роман Глебович, — сказал Баринов, дождавшись, пока секретарша принесла еще один кофе. — Помнится, в начале семидесятых в театре «Ромэн» была такая молодая актриса — Верочка Арзыбова. Не солистка, конечно, на вторых ролях, но каков голос, какова стать!

Выражение лица Арзыбова не изменилось, только в глазах блеснула едва заметная искорка.

— У вас хорошая память, Павел Филиппович. А Вера Арзыбова — моя родная тетка по отцу. Она и по сей день играет в той же труппе.

— Да что вы говорите! — вполне искренне удивился Баринов. — Ну и дела! Тесен мир... Нас однажды познакомили после спектакля, и я навязался в провожатые. Мы шли пешком по Ленинскому проспекту до «Динамо», а дальше она провожать запретила, уехала на метро сама. Жила она тогда на Садовой-Самотечной, напротив театра Образцова.

Они помолчали, сделали по паре глотков кофе.

— Н-да-а, — задумчиво проговорил Баринов. — Волнующая женщина, настоящая цыганская баронесса. Ей нравилось, когда я ее так называл... Ну да ладно, поговорим о наших делах. Что вы имеете мне сообщить, Роман Глебович?

— Поскольку вы, Павел Филиппович, человек в коллективе новый, считаю необходимым доложить вкратце о принятой в НИИ режимной системе. Ввести вас, так сказать, в курс.

Баринов прищурясь посмотрел на собеседника и сказал с плохо скрытой иронией:

— Интересный поворот. Мне — и вдруг о режиме, охране, системе наблюдения и прослушки... Наверное, сообщите также пароли, клички, явки... что там еще может быть?

Арзыбов выслушал спокойно, не перебивая и никак не реагируя ни на слова, ни на тон.

— Нет, такими подробностями я вас обременять не стану. Детали и нюансы в моей компетенции. А вот общими принципами нашей режимной системы вы как руководитель должны, по-моему, владеть в полной мере.

— А вот от этого увольте, Роман Глебович! — жестко сказал Баринов. — Вашей системы я не знаю и знать не хочу, это — не в моей компетенции. Но буду весьма благодарен, если хотя бы вы объясните — в качестве кого, и на каком положении я здесь нахожусь. Заодно — на каком основании.

— Извините, я не совсем понимаю...

— А что тут непонятного? — перебил его Баринов. — Выйти за пределы вашего периметра я не могу, почтового отделения нет, «межгород» отключен, — он указал на единственный телефонный аппарат на письменном столе. — А если учесть обстоятельства моего появления здесь...

— Извините еще раз, Павел Филиппович, но мне ничего не известно об обстоятельствах вашего появления. Этот вопрос я обсуждать не могу. В остальном же действую на основании приказа и соответствующих должностных инструкций. Междугородная связь отсутствует на всей территории городка, а пропускная система исключений не знает. Как только оформят допуск, я моментально выпишу пропуск на ваше имя.

— Хорошо, спрошу тогда в упрощенной форме: каков мой статус — «зэк» или «вольняшка»?

И снова ни одна черточка не дрогнула в лице Арзыбова.

— У вас искаженное представление о нашей службе, Павел Филиппович. Мы не делим сотрудников на подобные категории.

— И все же?

— Вы — исполняющий обязанности директора закрытого научно-исследовательского института и как все его сотрудники подчиняетесь положению о режимном предприятии.

— Но мне неизвестно это положение!

— Как только придет допуск, я познакомлю вас с этим документом.

Баринов откинулся на спинку кресла, снова всмотрелся в лицо Арзыбова.

Забавно получается. Два зама — две противоположности. Один изо всех сил старается казаться умным, а второй, словно специально, строит из себя этакого служаку дуболома... Ладно, еще раз проверим его «на вшивость».

— Скажите, Роман Глебович, а вас не удивило, что человека, не имеющего допуска к секретам, вдруг назначают главой режимного учреждения?

— Никак нет, Павел Филиппович. Решение руководства. У меня приказ, а приказы, как вы знаете, не обсуждаются.

— Положим, вторая-то форма у меня открыта. А у вас, видимо, необходимо иметь первую форму?

— У нас, Павел Филиппович, предприятие специфическое, и формы допуска, соответственно, особые, специфические.

— И как долго мне ждать?

— Обычно недели две-три, но не больше месяца.

— Понятно, — протянул Баринов. — Кстати, Роман Глебович, некто Шишков — это ваш сотрудник?

— Согласно штатам он в моем подразделении, но подчиняется непосредственно Николаю Осиповичу.

— Что ж, пока мне все понятно. Роман Глебович, у вас ко мне какие-нибудь конкретные вопросы есть?.. Ну и славно. Тогда давайте вернемся к нашему разговору, как вы сказали, через месяц. Хорошо?

— Так точно, Павел Филиппович. Разрешите быть свободным?

Баринов проводил его до двери, и когда они обменивались рукопожатием, Арзыбов вдруг спросил — будничным, почти домашним тоном:

— Баронессе привет передать? Она, кстати, живет там же, напротив Образцова.

Ошарашенный, Баринов только кивнул в ответ. Арзыбов улыбнулся и скрылся за дверью.

Разговор с начальником режима совершенно выбил из колеи.

Н-да-а, как ни хорохорься, как ни бодрись, а нервишки за последнее время поизносились, с горечь вынужден был констатировать Баринов. А в народе принято считать, что нервные клетки не восстанавливаются...

Плюнуть бы да уйти к себе в коттедж, и гори оно все синим пламенем!.. Да что толку-то, что в коттедже, что в рабочем кабинете... Та же задница, только вид сбоку.

Он сидел за столом и чувствовал, как маленькая занозинка, что появилась в сердце после самой первой встречи с Банником еще во Фрунзе, та легкая, едва заметная щепочка-занозинка, превратилась во что-то иное. Собственно, похоже, она все это время незаметно трансформировалась.

Первый раз он почувствовал ее в тот момент, когда Омельченко кончиком карандаша шевелил пепел, оставшийся на журнальном столике от скомканного листка бумаги... Когда Шишков выстрелил в него из газового пистолета, из щепочки она превратилась в стальную занозу. И странное дело, не менялась ни тогда, когда он осознал себя в одиночной палате ведомственной психушки, ни когда Долгополов знакомил с комфортабельным коттеджем-тюрьмой, почти открытым текстом говоря, что пробыть ему здесь придется очень и очень долго. Даже появление Банника так и оставило занозу металлической стружкой, болезненным инородным телом, с которым жить, честно говоря, вполне можно. Правда, разговор с Банником превратил ее из просто стальной, подверженной ржавлению, стружки, в сверхпрочную, титановую колючку, ничем не извлекаемую...

Но сейчас, после откровений Арзыбова, он понял, что эта титановая колючка стала титановым же костылем, похожим на те, которым крепятся рельсы к шпалам. По остроте — колючка, по тяжести и прочности — костыль.

Ярость, которая угнездилась на дне души в первые минуты одиночной палаты, не увеличивалась, потому как расти ей было уже некуда, но тоже трансформировалась, переформировывалась, становясь упорядочение, конкретнее, весомее.

И приходило понимание, что с яростью в душе и титановым костылем в сердце придется что-то делать, что они не оставят его, если вдруг он попытается спустить все Баннику на тормозах. А может, и не ему вовсе, а системе, в которой возможны банники...

Когда Банник взглядом воспламенил скомканный листок бумаги, ничего, кроме изумления, кроме стремления не упустить ни малейшей детали увиденного, у Баринова не возникло. Осознание пришло позже. Омельченко кончиком карандаша пошевелил бумажный пепел, а вдруг почудилось, что видит он золу и головешки на месте дома дяденьки Васи и тетеньки Маруси в Сосновке... Одномоментно, вдруг, занялось их подворье глухой полночью. Старенькие они уже были, не то что выскочить, проснуться, наверное, не успели. Всполошенные глухой порою соседи только и смогли растащить заборы да сараюшки, чтобы не занялось пламя дальше, а уж тушить даже не подступались... Поутру в соседнем дворе нашли бутыль из-под керосина, а на остатках крыльца обнаружили обгоревший кол из забора, которым была подперта дверь...

Баринов помнил, как тогда что-то кольнуло его в сердце, очень похожее на сегодняшнее. И помнил свое детское горестное недоумение — как же так? Почему? За что?.. Они же старенькие, дяденька Вася и тетенька Маруся. Они же никому зла не делали и не желали. Их-то за что?

Ассоциации темные, скрытые и непонятные, но привели же его от кучки пепла на столе до чадящей груды головешек и покосившейся черной печной трубы на месте дома...

Титановый костыль в сердце никому не виден, но он есть, и от этого факта никуда не денешься... И такое впечатление, что он уже не исчезнет никогда.

Глава 3

1

Объявился Банник по-будничному просто.

Утром его кабинет оказался открытым нараспашку. Сам Банник сидел за столом и что-то негромко внушал стоящей сбоку секретарше, но вошедшего в приемную Баринова углядел сразу. Повернул голову, улыбнулся, приветливо махнул рукой.

— Заходи, заходи, Павел Филиппович! С нетерпением поджидаю!.. Итак, Анюта, все ясно? Черновики заноси к вечеру, предварительно покажешь Долгополову. А мы тут своими делами займемся. И кофейку нам, прямо сейчас.

— Что, успел за неделю соскучиться? — Баринов неторопливо прошел огромный кабинет, ногой развернул кресло, сел лицом к Баннику. И обратился к секретарше: — Анна Сергеевна, а еще, пожалуй, по рюмочке коньячка — отметим встречу.

Банник даже ухом не повел, только кивнул, соглашаясь.

И кофе, и коньяк возникли почти мгновенно. Неплохо они тут вышколены, уже привычно отметил про себя Баринов.

— Ну, что скажешь? — нетерпеливо спросил Банник, как только за секретаршей закрылась дверь кабинета. — С материалами познакомился? Мысли появились?

— Какие конкретно мысли тебя интересуют? — Баринов поднял рюмку и не торопясь, почти демонстративно, ее осушил. Сделал глоток кофе, поставил чашку. — По тематике института, что ли?

— Плевать я хотел на институт! — с явной досадой сказал Банник. — Плевать, понял? Мне нужен «эффект Афанасьевой».

— Институт большой, слюней не хватит, — равнодушно заметил Баринов. — Что касается упомянутого эффекта... Мне нужны нормальные материалы, а не жалкие выжимки в чьей-то бездарной интерпретации. Все, ясно?

— Будут тебе материалы, все, без исключения, — Банник взял себя в руки. — Прямо сегодня же. А пока — соображения какие-нибудь есть?

— Есть, как не быть. Но сначала ответь на кое-какие незамысловатые вопросики. Например: откуда берется энергия? — а, на гнутье стрелок часов, бэ, на нагревание бумаги до температуры четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту...

Банник сосредоточенно молчал, глядел мимо, в сторону. Ни к кофе, ни к коньяку он не прикоснулся.

Баринов развел руками.

— Ну вот, что и требовалось доказать. А талдычишь о какой-то мифической открытости, о доверии... На деле же — сначала ты меня повозишь, а потом я на тебе покатаюсь. Не так ли, Николай Осипович?

Банник внимательно посмотрел на него, потом медленно произнес:

— А если я отвечу: «не знаю!» — что тогда?

— Тогда... На очереди у меня много таких вопросов, и все их я тебе задам, — мстительно пообещал Баринов.

— Вот что, — Банник помедлил, потом решительно поднялся. — Здесь не место. Давай пройдем — ко мне, к тебе... куда скажешь. Там и поговорим.

— Пройти нетрудно, — пожал плечами Баринов и тоже встал. — Ежели говорильня еще не надоела.

Всю дорогу до жилого сектора оба молчали.

Их коттеджи кроме цифры на фасаде практически ничем не отличались — словно номера в гостинице. Даже набор мебели и ее расстановка оказались точно такими же. Но отдать должное надо — уютно, хоть и несколько казенно.

Не сговариваясь, направились не в кабинет, а в гостиную. Хозяин уселся на диване, Баринов выбрал кресло напротив.

— Ты на все требуешь объяснений. Но никак не поймешь — я не могу все это объяснить. Попросту не знаю, — устало сказал Банник, продолжая прерванный разговор. — И очень надеюсь, что сможешь ты.

— Я тебе не верю. Как ты это не поймешь.

— Хорошо. Что конкретно ты хочешь услышать?

— Ты идиот, Банник? Или умело притворяешься? — сказал Баринов ровным, нейтральным тоном. — Ты очень хочешь, чтобы я тебе помог. Тогда колись до донышка, включая все соображения. Я занимаюсь странными снами полтора года, ты — лет тридцать. Это раз. Далее, это ты видишь странные сны, а не я. Ergo, ты для меня представляешь интерес всего лишь как подопытный кролик, не более... И поэтому на первый случай продемонстрируешь тут же все, на что способен — исходя из эффекта Афанасьевой-Банника. Покажешь себя, так сказать, во всей красе.

— А что! — ухмыльнулся вдруг Банник. — Покажу! И с кроликом — тоже согласен... И вообще, — неожиданно признался он, понизив голос. — Если бы ты знал, как приятно иногда быть подчиненным, а не начальником... Давай, Баринов, командуй!

2

До полигона шли длинной, почти километровой аллеей.

Упиралась она в КПП со шлагбаумом. Направо и налево от него тянулась густо натянутая на бетонных опорах колючая проволока. Под навесом у сторожки сидел человек в военной форме, но без знаков отличия. Пригляделся к ним, поднял шлагбаум — молча, как бы даже равнодушно.

За купой вековых деревьев повернули направо и остановились перед двухэтажным зданием красного кирпича с окнами, забранными коваными решетками из прутьев чуть не в руку толщиной.

Банник сказал:

— Вот отсюда все началось. В декабре двадцать четвертого Глеб Иванович Бокий, начальник Спецотдела ОГПУ, назначил Иванова-Барковского врио заведующего лабораторией по изучению электрического излучения мозга человека. Отвели под нее этот домик — бывшую стеклодувную, а потом мастерскую по ремонту телефонных и телеграфных аппаратов.

— А как же Большая Дорогомиловская? — негромко спросил Баринов.

— В тридцать восьмом Бокия ликвидировали, как человека Ягоды и врага народа. Ближайшее окружение тоже шлепнули. Многих сотрудников посажали, в том числе и Барковского, разработки, естественно, похерили. После войны опомнились, кто остался в живых, вернули. В конце пятидесятых образовали несколько новых лабораторий, в том числе тебе знакомую, а здесь, на месте старой, развернули полигон. Два года назад его законсервировали, под Новосибирском открыли новый, современный. А этот... Ладно, пойдем, посмотришь сам.

В здание зашли с торца. Обшарпанную металлическую дверь, ведущую в полуподвал, Банник открыл замысловатым плоским ключом. За ней оказалась вторая, бронированная, как в бомбоубежище или подводной лодке — с кремальерой, и с кодовым замком, словно у сейфа. Не таясь, Банник набрал шестизначную комбинацию цифр, да только Баринов поздно спохватился, запомнил только три последние — три-пять-два.

В свете неярких ламп по стенам прошли гулким коридором до лестницы, поднялись на второй этаж.

«Ага, вот оно как! — Баринов почти с облегчением увидел в первом же помещении привычные занавески-ширмы, за которыми угадывались спальные места, знакомое оборудование на столах у стены и по центру. — Значит, эксперименты по сну все же ведутся. Только спрятаны подальше».

В комнату Банник входить не стал. Он пропустил вперед Баринова, а сам остался в дверях.

— Здесь и дальше на этаже все почти так же, как у тебя, — пояснил он. — А вот внизу... Идем, идем.

— Минуточку.

Баринов втянул воздух носом... Как ни проветривай, как ни наводи марафет, а затхлость нерабочего помещения разом не исчезает. Сколько оно пустует — год, два, пять?

Он прошел вглубь, как бы невзначай, мимоходом провел пальцем по лабораторному столу, по кожуху самописца, по полке стеллажа... Да, генеральная уборка налицо, и не далее как вчера-позавчера — вон как все блестит. Это что ж, специально готовились к его визиту-экскурсии?

Этажом ниже — а спустились уже по другой лестнице — ничего не напоминало биологическую лабораторию, скорее, нечто из области электроники или электротехники, не понять. Однако некоторая заброшенность, даже запущенность ощущалась и здесь. Очень похоже, что по каким-то причинам зданием не пользовались давно.

Но Банник держался легко и привычно.

— Ну что, начнем, пожалуй, — он подвел Баринова к некоему устройству — или прибору? — занимавшего почти целый угол комнаты. — Грубо говоря, это очень точные электронные весы. Вон та пластмассовая пластинка за стеклом — датчик давления, он в вакууме. Вот это — дисплей, показывает, какая сила воздействует на ту плоскость. Следи за мной.

Он сел в кресло перед установкой, щелкнул несколькими тумблерами. Затем демонстративно положил руки на стол и задержал дыхание, вперив взгляд в тот блестящий, словно отполированный, кусок пластика внутри толстого стеклянного колпака. Экран, похожий на телевизионный, засветился, по координатной сетке поползла, оставляя за собой след, яркая светящаяся точка — вверх и вправо, потом вниз, прорисовывая нечто вроде синусоиды.

— И что это значит? — спросил Баринов, когда Банник выдохнул и откинулся в кресле.

— А это значит, — Банник ткнул пальцем в верхнюю точку кривой на экране, — что сила, с которой я воздействовал взглядом на датчик, равна — смотри по сетке — примерно полтораста ньютонов, то есть около пятнадцати килограммов. Доступно?

Баринов пожал плечами.

— Не очень. Я бы предпочел что-то более наглядное.

— Н-да-а! — Банник насмешливо посмотрел на него. — Ты, вот что, свои медико-биологические штучки бросай! Мы вторгаемся в такие области, где нужно гармонию поверять алгеброй! А это значит, биологию — физикой, математикой и электроникой.

— Я не Моцарт и не Сальери, — отпарировал Баринов. — Я нейрофизиолог.

Банник поднялся и хлопнул его по плечу.

— Не обижайся. Я, когда понял, что на одной биологии далеко не уедешь, заочно окончил институт электротехники, электроники и автоматики... Да, да, — кивнул он в ответ на недоверчивый взгляд Баринова. — И курсовые писал, и экзамены с зачетами сдавал — без дураков и блата. А диплом защитил на тему «О влиянии субмиллиметровых радиоволн на клеточные структуры мышечной ткани». Пошли дальше.

В следующей комнате Банник продемонстрировал, и тоже на солидно выглядевшей установке, как он взглядом нагревает предметы. Ничего он, конечно, поджигать не стал, просто смотрел на похожий датчик под похожим стеклянным колпаком, а на соответствующем экране высветилась цифра — триста пятьдесят пять.

— Это по Фаренгейту или Цельсию? — спросил Баринов.

— По Цельсию, — коротко ответил Банник. — Для справки: олово плавится при температуре 232 градуса, свинец — 327, цинк — 420. Железо — чуть более полутора тысяч.

— Так ты и железо можешь?

Банник испытующе на него посмотрел.

— Могу. Но это сопряжено с определенными, скажем так, издержками... Кстати, десять лет назад — не мог.

— И как же?

— Тренировка, — пожал плечами Банник. И спросил риторически: — Ну что, продолжим экскурсию?

«Умеет же устраиваться эта сволочь! — Баринов оглядел большую комнату здесь же на первом этаже, куда привел его Банник. Уютна, функциональна, обставлена так, что можно и поработать, можно и отдохнуть. — Или это свойство всех сволочей?»

Припомнилось, как после «мозгового штурма»[1] по поводу генезиса странных снов Афанасьевой, приглашенный старый друг и приятель, проректор Ташкентского мединститута Илья Моисеев, уже в машине по дороге в гостиницу задумчиво сказал:

— Беляева читал? «Властелин мира».

— И что?

— А то, что я, кажется, знаю одного кандидата на такого «властелина».

— Шутишь?

— Нисколько. Банника помнишь?

— Личность известная. Ну, так он аж в первопрестольной. Институт, куча филиалов и лабораторий. Публикации интересные, оригинальные. А все остальное — так, слухи. Ничего конкретного.

— А он, тем не менее, подгреб под себя почти всю нейробионику, психолингвистику, подбирается к кибернетике.

— Он же не математик, гольный биолог!

— Значит, освоил и ее. Главное ведь что: на стыке кибернетики и математики появляется новая наука — «киберематика», а на стыке бионики и кибернетики — Госпремия и звание академика.

Н-да-а, похоже, Илья как в воду глядел...

— Ну, ладно, положим, твои чудеса в решете я увидел, принял и усвоил. Колись дальше — как ты меня в болевой шок вогнал, как потом мозги прочистил... Тоже на приборах показывать будешь?

Банник почему-то хмыкнул — неопределенно и, как показалось Баринову, несколько виновато. Прошел в дальний конец комнаты, сел на диванчик сам, жестом пригласил Баринова.

— Понимаешь, какая штука, — сказал он и чуть поморщился. — В общем, извини, тогда я тебя под шумок, откровенно говоря, на шару взял. Вот, полюбуйся.

Он достал из внутреннего кармана пиджака небольшую поблескивающую металлом коробочку размером с портсигар и протянул Баринову.

Тот взял, внимательно осмотрел. Тяжелая вещица, граммов под триста. На лицевой стороне, там, где на портсигарах обычно выдавлен рисунок, зеленая и белая кнопка, рядом переключатель на четыре положения. В торце — чуть выдающийся, слегка растянутый по бокам раструб, закрытый пластиковой пластиной.

— Это нейрошокер, по аналогии с электрошокером. Излучение направленное, интенсивность регулируется, радиус действия до пяти-восьми метров. Питание — две батарейки «Крона» плюс концентрированный бульон с биодобавками и консервантами.

— Бульон-то зачем? — машинально спросил Баринов, возвращая «портсигар».

— Электроника там работает как пускатель, как раздражитель, а излучает живая ткань. Ей не электричество, ей бульончик нужен. Это биологическое излучение.

— А ткань откуда?

— Из мозгов, Павел Филиппович, из мозгов, вестимо!.. Клетки неких подкорковых областей неких позвоночных хирургическим путем собраны в определенный комплекс, нервные связи между ними также определенным образом переформатированы. Получили новое качество, так сказать. Работает в двух режимах.

...Баринов сидел, закинув ногу на ногу, рассеянным взглядом скользил по сторонам.

Забавная ситуация создалась.

Вот показали ему всякие разные чудеса, но как-то все они оказались на поверку прозаическими, будничными. Вроде бы, словно так и положено, само собой разумеется. Вроде бы так было всегда, и только невежда этого не знает.

Такие вот тривиальные чудеса, любой сопливый мальчишка из подготовительной детсадовской группы так сможет.

И самое-то смешное, он, Баринов то есть, ничего чудесного в них уже не видит...

Вроде бы всю жизнь верил, что Земля плоская... Ну, не то чтобы верил, а просто знал как непреложный факт — Земля плоская. И факт этот настолько непреложен, что находится вне обсуждения.

Но посадили его в комфортабельный ракетоплан и свозили на экскурсию — сначала пара витков вокруг Земли, а потом даже на Луну: оттуда, мол, картинка нагляднее и показательнее...

И все, кончилось представление о блиновидной Земле на слонах с черепахой. Земля — шар, и с этим уже ничего не поделать. А главное — этот новый, переворачивающий все прежнее мировоззрение и мироощущение факт не вызывает у него ни малейшего отторжения. Факт будничный, повседневно-бытовой. Разве что подвигает на некую ироническую усмешку — надо же, все вокруг истово убеждены, что Земля стоит на слонах, а те на черепахе, а черепаха плавает в безграничном океане... Чудаки, честное слово!

...Ну, ладно. Пораспускал нюни, потешился — и хватит. А вот пока есть возможность, интересно прояснить еще и такой момент.

— Кстати, Николай Осипович, что-то я пока в твоем НИИ с оборонной тематикой не сталкивался. Или настолько глухо все секретишь?

— Да нет, отчего же. Тематика тебе доступна. Плохо, значит, смотрел — галопом по Европам.

— Смотрел, что показывали. Сюда, например, не водили, нейрошокерами не хвалились... А секретить все подряд, извини, большого ума не надо. Эдак, засекретил исследование коленного рефлекса — и почивай на лаврах: все вокруг ходят на цыпочках и заранее тебя уважают.

Банник звучно рассмеялся.

— Во-от! — удовлетворенно протянул он. — Вот и ты на эту дурилку попался. Сколько повторять — не существует отдельно мирных или военных открытий и изобретений в фундаментальных исследованиях. Мирное или военное бывает их применение... Думаешь, почему Минобороны так охотно финансирует разработку биопротеза руки? Чтобы облегчить жизнь инвалидов войны и труда? Держи карман шире!.. Теперь представь, что нужно обезвредить фугас. Подъезжает к нему танкетка, вроде лунохода. А на ней моя биомеханическая рука, тоже управляемая на расстоянии соответствующими биотоками напрямик от мозга оператора, минуя периферию. Телекамера передает изображение, сапер с помощью моей руки обезвреживает фугас. Все живы, все смеются. Мы ведь еще обратную связь отрабатываем, кое-какие дактильные ощущения в мозг от этой ручонки идут... Или — работа в «горячей зоне» ядерного реактора. Ну, подкрутить там чего-нибудь, выдвинуть или задвинуть какую-нибудь хреновину — человека-то не пошлешь. А подвижное устройство, оборудованное опять-таки моей биорукой, бога ради. Наблюдай из надежного укрытия да крути на расстоянии гайки с болтами. А еще можно пристыковаться к американскому спутнику-шпиону и демонтировать его прямо на орбите. Какие приборы нужно снять — сними, какие вывести из строя — сломай... Ну что, Павел Филиппович, чем тебе не оружие — биомеханический протез руки?.. Нет-нет, ты ответь!

Баринов только и смог, что пожать плечами. Нет, конечно, о таких возможностях он просто-напросто не думал.

— А про искусственные мозги, сиречь биокомпьютер, и того проще, — продолжал Банник, откровенно веселясь. — Да, они примитивные, однако ж ядерной боеголовке о философских проблемах размышлять не надо. Всего только дел, что увидеть заданную цель и вывести на нее как можно точнее свою сотню-другую килотонн в тротиловом эквиваленте. Не знаю, ты в курсе или нет, головные части наших баллистических ракет американцы собрались сбивать при помощи пучкового или лучевого оружия. Иначе говоря, направленным потоком заряженных частиц высокой энергии, который мгновенно разрушает обыкновенные электронные мозги. Поток электронов или протонов попросту выжигает микросхемы. А клетки мозга крысы так просто не выжечь! Конечно, мощнейшая радиация их тоже уничтожит, но не мгновенно, десяток секунд, а то и минут они еще продержатся. Для боеголовки больше не надо. Она в секунду почти восемь километров делает, считай, за минуту — полтысячи верст... Ну как, Павел Филиппович, надо, по-твоему, секретить такие разработки? Или пустить их в открытую публикацию? Приходи, кто хочешь, бери, что хочешь...

— Но мозги — не транзистор с резистором, их кормить-поить надобно, — заметил Баринов, таким хотя бы способом стараясь спасти реноме. Мол, и не такое видели.

— Ну да, а как же. Не только кормить-поить, но температурный и газовый режим поддерживать, живые все-таки. И живут недолго — пока не более трех лет. Зато любую систему ПВО взломают, как нечего делать.

Баринов подумал, потом кивнул.

— Ладно, убедил. Беру свои слова обратно — насчет секретности. По поводу же всего остального — увы!

— В смысле?

— Без меня.

— Не мне напоминать, не тебе, Баринов, слушать: уклонение от политики не уберегает от ее последствий! — меняя тон на серьезный, сказал Банник. — Так может, есть резон поучаствовать в этой кухне? Глядишь, удастся и политику хоть в чем-нибудь да подкорректировать.

— Позиция удобная, — пожал плечами Баринов. Знакомые разговорчики-междусобойчики просвещенных дилетантов на тему, что-де, внедрившись в систему, получаешь шанс ее реформировать. — Но ведь кто девушку ужинает, тот ее и танцует... Не так ли, Николай Осипович?

— Так-то оно так, — живо отозвался Банник. Потом подумал и сказал совершенно уже туманное и непонятное: — Правда, и девушки разные бывают. Иная и «динаму» включить может, а, Павел Филиппович?

3

Н-да, действительно, положение сложилось интересное.

Надо признаться, хотя бы самому себе, что ранее Банник представлялся ему крайне односторонне. Выходит, чуть ли не шаржировано. Теперь же, при ближайшем общении, он постепенно начал вырисовываться, так сказать, более рельефно. Получается, все далеко не однозначно... Вроде матрешки. На первый взгляд — будто цельная фигура, расписная и понятная. А присмотришься — ан, нет, внутри-то еще одна, и уже другая, непохожая. И что дальше ожидать, не знаешь. Вдруг откроется третья, четвертая... И какая из них истинная, настоящая?..

Ну и, по логике вещей, предыдущими чудесами день закончиться не должен. Наверняка у Банника припасен еще какой-нибудь сюрприз.

— Да-а, Николай Осипович, удивить ты меня удивил, скрывать не стану, — медленно произнес Баринов. — И все же, и все же... Кидай уж все карты на стол.

— Вот что... Предлагаю эксперимент. Сейчас ты проведешь сеанс — короткий, диагностический. Или ознакомительный — считай как хочешь. Ну, ты психотерапевт, ты знаешь. Легенький сеансик, в одно касание. Посмотришь сам, что у меня в мозгах. Годится?

Баринов недоверчиво посмотрел на собеседника. Предложение не просто неожиданное, скорее, из разряда невероятных.

— Очередная хохма или как?

— Я шутить не умею и не люблю, хотя шутки понимаю. Так как?

— Без ассистента, без подстраховки? А вдруг я попробую...

Банник отстраненно махнул рукой.

— Не болтай ерунды. Давай, валяй. Надо же когда-то начинать.

Свою силу гипнотизера Баринов знал, без ложной скромности принимал место в негласной тройке по Средней Азии и Казахстану — по оценке коллег. Хотя практикой не занимался, разве что в исключительных случаях, по настоятельным просьбам. К гипнозу он прибегал только по необходимости как экспериментатор. Например, с той же Афанасьевой.

Правда, случились в жизни периоды, когда приходилось проводить по нескольку сеансов подряд и ежедневно.

Элементами гипноза он, как все старшекурсники, естественно, владел. Но по настоящему, поначалу смутно, потом все четче, смог осознать свои возможности только в одной из экспедиций «гребенки» по выявлению скрытых экстрасенсов — в Пензе или в Воронеже, сейчас Баринов уже и не помнил.

Обычно трое-четверо сотрудников лаборатории ехали в намеченный город, с недельку штудировали истории болезней в местной «дурке», если она была, а также в психоневрологическом диспансере, отбирая потенциальных «клиентов».

Откровенные психи и маразматики не годились. У кого нервишки разгулялись, кто розовых слонов и зеленых чертей периодически наблюдал — тоже отсеивали. Гребенкой вычесывали других — «странных». Если человек утверждал, что строит вечный двигатель второго рода, или сделал на коммунальной кухне выдающееся открытие оборонного значения, или в соседях у него маньяк, который каждую ночь из своей квартиры облучает его «лучами смерти», или он сам — второе воплощение Будды, или, скажем, прошлой осенью в колхозе на картошке ему сама Богородица явилась — вот это был их клиент... Разумеется, не обходили вниманием известных в местном народе знахарей и знахарок, «колдунов», «ведьм» и гадалок.

Без особого шума, под благовидным предлогом, перспективного человечка быстренько госпитализировали, а как набиралось три-четыре палаты, выезжала в город Энск бригада уже узких специалистов... И начинался отбор под видом медкомиссии из столицы.

Баринова использовали как лаборанта — запиши, подай, оформи...

Однажды очередной «клиент» никак не хотел впадать в гипнотический транс, а Михайлов, руководитель группы, то ли устал, то ли перебрал накануне — начал сердиться, кричать, ругаться, еще больше его нервируя... Баринов не выдержал, сунулся по молодости: «Станислав Соломонович, можно мне попробовать?»

Стал перед седым дядькой с помятой мордой, пористым носом и оттопыренными ушами — зубным техником, изобретателем подводной лодки, способной также выходить в космос — глянул ему в лицо, провел раскрытой ладонью перед глазами... Дядька звучно икнул, расслабился на стуле, даже щеки одномоментно обвисли, и — уснул!

У Михайлова челюсть отпала.

Но надо отдать должное — немедленно взял Баринова под личный патронаж. Учил гипнозу практическому, с множеством тонкостей и нюансов, в том числе абсолютно ненаучных, однако действенных. Искренне радовался, когда очень скоро ученик превзошел учителя... И неустанно повторял, особенно подшофе: «Запомни, парень, гипноз — дубина о двух концах. Может откликнуться стократнее, чем сам аукнешь... И всегда помни: когда лезешь к кому-то в мозги, то совершается самое страшное, что только возможно — насилие над личностью. Тыщу раз подумай, тыщу раз прикинь — а надо ли?»...

Баринов пристально посмотрел на Банника, и что-то похожее на сочувствие шевельнулось внутри. Это ж как требуется ушатать мужика, чтобы сам, добровольно...

— Ну что ж, — сказал он негромко. — Раз так — садись поудобнее. Начинать действительно когда-то надо. Как себя вести — знаешь. Готов?.. Приступим.

В транс Банник вошел быстро, на удивление. Видимо, помогал сам. И Баринов недовольно поморщился — надо было все ж напомнить, чтобы не суетился, не бежал впереди паровоза. В таких случаях помощь пациента только мешает, мажет объективное восприятие. Его подсознание начинает услужливо подсовывать не то, что есть на деле, а то, что желает гипнотизер... Ну да ладно, зондаж сегодня не глубинный, а прикидочный, ознакомительный. Удастся хотя бы начерно набросать эскизы зон и областей его личности, и то, слава богу.

Открыв глаза, Банник первым делом глянул на часы.

— Двадцать минут... Немного... Что скажешь?

Что, что... Первое, медик медику врать не станет, второе, с какой стати ему щадить Банника? Есть и третье с четвертым-пятым...

— У тебя, Николай Осипович, не мозги, а слоеный пирог, — ворчливо ответил Баринов, потирая виски. С отвычки в голове ощущалась некоторая напряженность. — Сплошные барьеры, блоки, недоступные зоны. Я откровенно не понимаю, где среди всего этого прячется твоя личность. И как она вообще может функционировать.

Банник помрачнел.

— Настолько серьезно?

— Я провел только первичное сканирование, — уклончиво ответил Баринов.

— Плохо. Что-то вроде этого я и подозревал последнее время. Еще Барковский предупреждал — не занимайся самогипнозом, ничего доброго не получится.

— Как? — удивился Баринов. — Кирилл Витольдович знал?

— Вычислил меня в Бехтеревке, — нехотя ответил Банник. — Отец водил на консультацию по поводу снов, а у старика там имелись информаторы. Я как раз школу заканчивал.

— И что, сеансы проводил?

— Очень давно, на заре туманной юности, так сказать, — усмехнулся Банник. И сказал, предупреждая следующий вопрос: — Результатов не знаю, Барковский не говорил. По-моему, он даже записей не вел, все держал в голове.

— А что с самогипнозом?

— Да так, кустарщина, — уклончиво ответил Банник. — Пробовал медитировать, входить в транс, погружаться в нирвану... ну и другие благоглупости.

— Ладно, приляг, отдохни. Можешь вздремнуть. Подробности — попозже.

Банник вяло махнул было рукой, но передумал и лег тут же, на диване.

Баринов открыл дверь в смежную комнату. Так и есть, здесь что-то наподобие кухни-буфетной.

Он сел перед окном, забранным кованой массивной решеткой.

Вот как получается.

Вот тебе и лавры первооткрывателя. Не то чтобы щелчок по самолюбию, но ощущение не из приятных. Выходит, просто выпал такой билетик — посчастливилось наткнуться на Афанасьеву и поработать с ней полтора года... А кое-кто этой темой начал заниматься еще двадцать лет назад. Или даже больше. Но похоже, с таким же успехом... Впрочем, кто знает? Тут же у них сплошные секреты с тайнами...

Что же касается конкретности — голова шла кругом.

Помнится, у Афанасьевой он нащупал на уровне подсознания три мощных барьера-блока. Ну, по крайней мере — три, придирчиво поправил он себя. Что за ними скрывалось, так и осталось загадкой. У Банника же при первом легком зондаже их обнаружилось не менее шести... Эх, как не вовремя исчез с горизонта тот молодой парнишка из Свердловска, Артюхов, кажется. Провести с ним хотя бы один, такой же легкий сеанс — как бы много это сейчас дало! Но втягивать человека в такое дело ни под каким видом нельзя. Может быть, позже. А пока спрятали его подальше, не выдали Баннику — и очень правильно сделали.

Ладно, не получилось с Афанасьевой и с тем парнем, примемся за Банника... Похоже, жизнь дает еще один шанс, и упустить его было бы исключительной глупостью. Все ж остальное — от лукавого...

Однако, поспешим. Пациент скоро должен очухаться полностью.

Он сварил кофе, из холодильника достал полуторалитровую бутылку «Фанты» — сейчас от спиртного им обоим полезно воздержаться.

Банник лежал на диване с открытыми глазами.

— Вздремнул? Ну и отлично. — Баринов поставил поднос на стол. — Поднимайся, наливай, рассказывай — как дошел до жизни такой.

4

Расстались они, как говорится, «при своих». Довольно мирно и без особой напряженности, как коллега с коллегой после обычного научного разговора. Правда, от обсуждения многих моментов Банник по-прежнему уклонялся, но это дело житейское — куда же он свою природную «сучность» денет? Его надо принимать таким как есть... или не принимать вовсе.

Обед в столовой подали вполне качественный, особенно неплох оказался тушеный кролик. И обслужили на уровне, как начальство положено — отдельный столик, официантка, льняная салфетка...

Прогулявшись по пустынным аллейкам — рабочее время, как-никак! — Баринов направился к себе «домой».

Помнится, кое-кто из его знакомых всерьез утверждал, что под алкоголем работается раскованнее, лучше и продуктивнее. Упор делался на поэтов да писателей, художников да актеров, а также ученых и изобретателей. На творческую личность, словом.

Баринов не спорил, лишь хмыкал скептически. Допускал с натяжкой, что актерам — может быть. И то, ежели стакан-другой перед выходом на сцену выводит их на определенный кураж. Трудновато без куража натурально изобразить Отелло или Турандот, Катерину или Фигаро, Офелию или Чацкого.

Для остальных же... Винцо да водочка иногда способствуют, конечно, полету фантазии, поэтому идею, сюжет, мысль подарить могут. Однако подшофе длительную, довольно нудную и кропотливую работу едва ли сделаешь нормально, как положено. Киркой и лопатой — куда ни шло, а «Войну и мир» или «Онегина» напишешь едва ли. А уж «К вопросу о функции ретикулярной формации головного мозга» — тем более...

Поколебавшись, Баринов убрал на место коньяк, достал бутылку «Посольской». Надираться нужно водкой, а лучше спиртом, но не коньяком, и тем паче не вином или пивом. И не рюмками, а стаканами.

Алкоголь — штука универсальная. Если вывести за скобки негатив, многое может — и утешить, и поддержать, и направить, и успокоить... и кое-что еще. Одного только никогда не даст — верного решения проблемы. И все же, и все же...

Он плеснул в стакан на три пальца.

Ох, мягко стелет Николай Осипович! Ох, мягко!..

Пусть не к месту, но вспомнился вдруг некий прокурор из числа приятелей Сереги Щетинкина. Рассуждали на «четверге» на очередную «вечную» тему, и тот сначала отмалчивался, а потом сказал нервно и выстрадано, почему и запомнилось: «Никогда ни в чем не верь преступнику. Пусть он клянется кем или чем угодно, хоть богом, хоть сатаной, хоть мамой, пусть размазывает по харе слюни пополам с соплями и ест землю — не верь! Лучше потом объясняться со следователем, чем с ключником Петром у небесных врат...»

Не этот ли сценарий сейчас разыгрывается? Тебя, Баринов, поматросят и бросят. В лучшем случае.

И все же, крути ни крути, а решать эту дилемму придется абсолютно однозначно: или работать или не работать.

Вопрос — на кого? Можно ведь, строго говоря, не на чужого дядю, на себя.

В запретные темы не лезть, сосредоточиться исключительно на «эффекте Афанасьевой-Банника». В конце концов, задета не только его профессиональная гордость и добросовестность. До сих пор подспудно преследует чувство вины перед Афанасьевой. Она ему доверилась, а он ничуть не облегчил, скорее, серьезно осложнил ей последний год-полтора. И теперь, после ее нелепой гибели, разобраться во всем его долг уже даже не столько как ученого, но просто человека.

Баринов с отвращением посмотрел на стакан, который так и держал в руке, не сделав ни глотка. «Пьянству бой — копейку в дом!» Встал из-за стола, выплеснул водку в мойку, смыл из крана... Нет, сейчас мозги требовали не этого.

«Динаму, значит?.. Ну-ну... Ладно, Николай Осипович, будет тебе динама». И не обижайся потом.

Он прошел в кабинет, сел в кресло. Вздохнул, потянулся за голубеньким скоросшивателем, который так и не стал убирать в сейф прошлым вечером.

Итак, вот он, предлагаемый план экспериментов. Но в таком виде он совершенно не годится. Поэтому первым делом его надо упорядочить и детализировать, вторым — развить и существенно дополнить.

Когда глаза начали слипаться, он придвинул к себе телефон.

«Так, домашние номера у них, вроде бы, с девятки», — и набрал почти наугад: девять — ноль-ноль-один.

— Слушаю, — почти сразу, после третьего гудка ответил нужный голос — Банник, видимо, тоже засиделся допоздна.

— Добрый вечер, Николай Осипович. Что звоню — предупредить, что с завтрашнего дня, то есть с субботы, ты спишь в лаборатории под моим присмотром. Такой вариант устраивает?

— Безусловно, — ответ последовал без малейшей паузы, словно был запланирован. — Долгополова озадачишь сам или мне подключиться?

— От тебя требуется одно — быть на месте в двадцать один час. — Баринов усмехнулся в трубку: — Для очередного собеседования... На этом все. Спокойной ночи, нормальных снов.

Глава 4

1

Неделя получилась плотной.

Давненько, весьма давненько не приходилось работать с такой интенсивностью и напряжением. Прямо-таки с ожесточением. Ну, случалось такое в студенчестве. И, пожалуй, первые годы во Фрунзе. Когда еще не приелась эта игрушка взрослых людей — наука. Когда еще любознательность хлестала через край, еще было запредельно интересно — а до каких таких жгучих тайн смогу докопаться лично я?..

Задача была поставлена — объяснить эффект Афанасьевой-Банника, и ее надо было решать. Причем, желательно — по понятным причинам — как можно скорее.

Оборудование имелось — наипрекраснейшее, наиновейшее и наисовременнейшее.

И Долгополов оказался ассистентом толковым и грамотным, даром, что заместитель директора. Инициативы не проявлял, но в качестве ведомого пришелся очень даже к месту. Правда, иногда слегка раздражал ярко выраженным стремлением к услужливости — такие и зажженную спичку вовремя поднесут, и креслице пододвинут, и за пивком сгоняют... Но информирован и знающ был в достаточной степени и, получив, видимо, соответствующие инструкции, охотно и исчерпывающе отвечал на все вопросы Баринова.

На удивление, с самой лучшей стороны проявил себя старый знакомец Шишков. Расторопный, понятливый, исполнительный. С несколько замедленной реакцией, но это несущественно, работе не мешало... Помогали ему четверо лаборантов, все молодцы до тридцати. Молчаливые, внимательные, достаточно профессиональные, чем-то неуловимо похожие друг на друга. То ли спортивностью, то ли строгим и невозмутимым выражением лиц... Поначалу Баринов специально приглядывался, но особой военной выправки ни у кого не заметил. И все же во внешнем виде принадлежность их к определенному ведомству чувствовалась. То ли в безликости, то ли в стандартности — бог разберет!.. Шишков в свое время каждого из них представил по именам, но, честно говоря, Баринов запомнил плоховато, иногда путался.

Наличествовал, естественно, и подопытный — сам Банник собственной персоной. Кстати, относился он к своему участию в экспериментах спокойно и невозмутимо, как любой другой уверенный в себе подопытный, а уж их-то Баринов насмотрелся. Вечером к назначенному времени приходил, утром, приведя себя в порядок, вежливо попрощавшись, уходил. И отличался от обычных «кроликов» и «морских свинок» одним-единственным вопросом на прощанье: «Павел Филиппович, сегодня я тебе буду нужен?»

Но в его дневном участии в настоящий момент необходимости не усматривалось. Пока ничего нового Баринов привносить не собирался. Он словно повторял пройденное, только ускоренно, на рапиде, заранее зная, что получит на том или ином этапе.

Черновая работа.

Существенно помогало, что имелся уже наработанный огромный, правда, бессистемный объем первичной информации. Тут были и самые общие, и узко специфические анализы конкретного объекта, километры энцефалограмм в состоянии сна и бодрствования, а также при воздействии на него алкоголем и галлюциногенами.

Баринов читал ленты самописцев и легко вычленял в биоритмах знакомые пички и тремор, флуктуации и аномалии...

«И повторится все, как встарь»... Только на другом, следующем витке спирали.

Всю эту неделю он дежурил в лаборатории, когда там, в шлеме цереброскопа, обвешанный датчиками, спал Банник. И ждал того сна. Почему было так важно самому зафиксировать этот момент, он и сам не очень отчетливо понимал, однако ждал.

Может, потому, что Банник до сих пор категорически избегал говорить о содержании своих снов. Таких же самых, что мучили Афанасьеву. А что они были такими же, Баринову стало ясно с самого начала, он эту мысль даже не подвергал сомнению. На соответствующих ЭЭГ Банника он сразу же обнаружил шестую фазу. И если сравнивать с ЭЭГ шестой фазы Афанасьевой, которые Баринов помнил наизусть, то, не считая чисто индивидуальных отклонений, они были один в один.

И он ждал — вдруг Банник, разбуженный после этого сна, забудется и проговорится о его содержании... Зачем это было надо, Баринов тоже отчетливо не представлял, но почему-то был уверен, что информация будет далеко не лишней.

Но не везло, нужного сна не случалось.

А в субботу после обеда Банник зашел в его кабинет и сообщил с досадой:

— К сожалению, Павел Филиппович, придется на время прерваться. Я ведь, как ты знаешь, не только ученый, но и злобный администратор, и закоснелый бюрократ. Хочешь — не хочешь, а большое хозяйство требует постоянного присмотра. А тут в Красноярске очередные сложности. Ты уж извини, потерпи несколько дней, хорошо?

— Рванешь в Красноярск?

— Нет, в Москву. Объясняться надо тут, а в Сибири без меня управятся, кому надо хвосты накрутят.

С отъездом Банника он словно споткнулся на бегу, и ощущение это было не из приятных.

Не работалось. Вернее, работалось, но как-то наперекосяк, непродуктивно. Отчеты, протоколы экспериментов, ленты электроэнцефалограмм... вдруг все стало навевать какую-то вселенскую тоску. Сухо, пресно, безвкусно. Форменная жвачка, а живого дела не видно.

В довершение вдруг появилась бессонница.

Он теперь не засиживался за полночь, а как все нормальные люди заканчивал работу не позже восьми. Ужинал, смотрел программу «Время», полчаса прогуливался перед сном... Но как только за окном брезжил рассвет, просыпался и уснуть уже, несмотря на все усилия, не мог. А к химии прибегать очень не хотелось.

То ли на третье, то ли на четвертое подобное утро он вышел из коттеджа.

Ночью прошел дождь — спокойный, крупный, теплый. Такие дожди в народе называют грибными.

Сразу на крыльце почувствовалась утренняя летняя свежесть. Солнце только-только поднялось и еще не начало заметно пригревать. По-над землею стелился холодный влажный воздух, и, попав в его струю, Баринов невольно поежился. Прямо таки по песне: «Холодок бежит за ворот...» Помнится, пели в пионерском детстве.

И с удивлением вдруг осознал, что, вообще-то говоря, уже конец августа...

Баринов неторопливо вышел на центральную площадь.

Дворники, похоже, пошабашили. В дальней перспективе аллейки промелькнул, завершая свой маршрут, утренний патруль с могучей овчаркой на поводке. А жители коттеджей, пожалуй, еще и не просыпались. Спешить не приходится, до места работы — три минуты неспешного ходу. Это у тех, кто жил на территории. А тех, кто за оградой, из Москвы или из поселка, «вольняшек», как их с оглядкой и вполголоса называли, хотя какие они вольные, скажем так, расконвоированные, привозили без четверти восемь. Автобусы гуськом, минуя проходную, въезжали в сетчатый загончик, наподобие баскетбольной площадки, и пассажиры, предъявив пропуска у такой же сетчатой калитки, прогулочным шагом расходились по рабочим местам.

Территория, куда хватал глаз, была пустынна. Светла, чиста, уютна и пустынна. Словно в одночасье человечество исчезло с лица земли, но оставило все, как было, нетронутым и не разоренным.

Он присел на скамеечку.

Позади парадный вход в административный корпус, впереди — бронзовый вождь мирового пролетариата на постаменте: вид со спины. Полы пальтишка порывисто взметнулись, кепка на затылке, правая рука революционно выброшена вперед... Баринов невольно усмехнулся, вспомнив анекдот, чрезвычайно похожий на правду — как перед главным зданием некоего райцентра стоял вождь вот в такой же позе, в левой руке комкал кепку, а вторая красовалась у него на голове. Долго стоял, может, десятилетия, пока какой-то дотошный зевака эту пикантную деталь не углядел и не озвучил.

...Ну да ладно, бог с ним, с вождем. Продолжим утренний моцион. Вон по той аллейке, что ведет в сторону от коттеджей, Баринов еще не гулял.

Он не торопясь прошел метров двести-триста, и аллейка вдруг кончилась, почти упершись в стену из бетонных плит, которая, как он понимал, охватывала по периметру весь научный городок.

Баринов пригляделся — стена не достигала и трех метров, а в отдельных местах, там, где природой предусмотрены разного рода неровности в виде пригорков и ложбинок, даже поменьше. Скажем, два с небольшим.

Некогда он неплохо выпрыгивал над сеткой, ставя блок. Тренер хвалил.

Итак, разбежаться посильней, оттолкнуться, используя как трамплин вот эту лысоватую кочку, ухватиться за верх стены... Смотри-ка, с первого раза... А подтянуться труда не составит. Колючей проволоки вроде не видно, поверху из бетона битое стекло и бутылочные горлышки не торчат...

Ага, вот и сюрприз-объяснение. Охрана объекта ориентирована на защиту от несанкционированного проникновения, а не от побега. По ту сторону прямиком у стены ров, вернее, рукотворная лощинка поболее метра глубиной, да с крутыми откосами. Так что вернуться тем же манером не получится...

Да и ладно. Есть ли смысл возвращаться? Надо — сами вернут.

Значит, так. Перво-наперво, выбраться на дорогу, голоснуть. Из ближнего Подмосковья, где бы он ни находился, любой колхозный водила за стольник доставит в Сосновку. В карманах пусто, однако у родни перехватит... Или в Подольск, там тоже имеются родственники и знакомые... А дальше — война план подскажет.

Баринов осторожно сполз на ту сторону, повис на вытянутых руках. Еще раз через плечо пригляделся ко дну лощинки и, что есть силы, оттолкнулся от стены ногами. Удар оказался достаточно силен, но, как и положено, он завалился на бок в невысокую траву. Помнится, на первом занятии фехтовальной секции тренер сказал, оглядывая строй: «Оружие я вам, ребята, пока не дам. Пока мы с вами будем учиться грамотно двигаться и так же грамотно падать. В жизни такая штука всегда пригодится»...

Не без труда он поднялся по крутому откосу к зарослям ежевики. Не удержался, кинул несколько переспевших сизо-черных ягод в рот. Забытый вкус, черт дери!.. Впереди, метрах в трех, сплошняком начинались деревья, вроде как лесополоса. Придется продираться сквозь них, а там еще и подлесок.

Поднимая ноги повыше, Баринов сделал несколько шагов по сплошному ежевичному ковру и все же зацепился за какую-то плеть. Дернул ногой посильнее и запоздало увидел, что это не ветка, не стебель, а тонкая стальная проволока. Справа раздался негромкий хлопок. Подвела вегетатика: надо было ничком бросаться на землю, а не поворачивать голову на звук. По глазам ударила вспышка — белая, ярчайшая, словно сто тысяч сполохов электросварки. Она не только ослепила, она сбила с ног и даже на какой-то миг заставила потерять сознание.

Он пришел в себя лежа на боку, неудобно подвернув руку, и ничего не видел — в глазах вперемешку плавали темно-фиолетовые и багровые пятна.

«Только бы не пожгло сетчатку, — почти испуганно подумал Баринов. — Если не ожег, через несколько минут зрение восстановится... Но вот дадут ли мне эти минуты?»

Плотнее зажмурившись, он принялся энергично массировать лицо — лоб, виски, переносицу, скулы...

Очень, очень самонадеянно повел он себя. Как сопливый пацан-недоучка. Недооценил местную службу безопасности, ох, недооценил. Так глупо и бездарно напороться на элементарную растяжку! Хорошо еще, что фотоимпульсный боеприпас, а не, скажем, противопехотная мина или обыкновенная «лимонка». Хотя конечно, убивать потенциального нарушителя в данном случае совершенно необязательно, достаточно парализовать взрывом световой гранаты. Подходи — и бери его, тепленького, голыми руками... Зря, очень зря он не стал в свое время слушать Арзыбова о системе охраны «объекта».

— Эге! — раздался откуда-то сверху негромкий голос. — Да это, похоже, наш товарищ директор!

Конфуз, в общем-то, случился изрядный.

И что больше всего било по самолюбию, никто его так и не спросил — а какого рожна врио директора режимного НИИ понадобилось рано утром, тайком, перелазить через забор этого самого режимного НИИ?..

Два охранника заботливо помогли встать, отряхнуться от всякого мусора, даже дали хлебнуть подкисленной лимонным соком воды из фляжки... Зрение к тому времени практически восстановилось, и Баринов разглядел на верху стены третьего, который прилаживал там веревочную лестницу вроде корабельного штормтрапа.

— Забраться сможете? — вполголоса спросил он и, увидев кивок Баринова, неслышно соскользнул на ту сторону.

Когда они вчетвером оказались на аллейке, кто-то из охранников, видимо, старший, не спросил, а предложил неуверенно:

— Может, в санчасть... Как вы?

— Нет-нет, спасибо! Лучше домой.

— И то верно, — легко согласился тот.

На пути они никого не встретили.

Перешагнув порог коттеджа, Баринов оглянулся. Трое крепких молодых парней в спортивных костюмах свободного покроя молча стояли на аллее, спокойно и серьезно смотрели ему вслед.

2

Явных последствий инцидент не имел.

Во всяком случае, ни в этот день, ни в следующий никто даже взглядом, или ухмылкой, или еще как-нибудь не намекнул, что он-де в курсе... Правда, и общался-то Баринов лишь с секретаршей, с Долгополовым и с Шишком и его ребятами.

И Арзыбов не объявлялся. Уж ему-то непременно доложили о попытке... не проникновения, конечно, на режимный объект, но, скажем так, «несанкционированного нарушения периметра». Или как там у них это называется.

По утрам Баринов бесцельно отсиживал минут пятнадцать в кабинете — вроде как отметился на работе, потом шел в лабораторию или в спецхран библиотеки. Вечером еще пару часов проводил за письменным столом у себя в коттедже.

А в четверг секретарша после традиционных слов приветствия сказала, слегка понизив голос:

— Вчера поздно ночью приехал Николай Осипович. — И на вопросительный взгляд Баринова добавила: — Еще не появлялся.

— Очень хорошо, спасибо, Анна Сергеевна! — Баринов на секунду задумался. Пожалуй, встречу, после всего случившегося, лучше провести гарантировано наедине. — Я вот что вас попрошу: предупредите Николая Осиповича, что я иду к нему.

Кнопку Баринов нажал решительно и твердо, потому, наверное, и зуммер внутри прозвучал громко, требовательно.

Банник открыл дверь, и Баринов даже присвистнул.

— Что, Николай Осипович, бандитская пуля?

Банник потрогал кончиками пальцев левую скулу и скривился.

— До сих пор болит, зараза!.. Что, сильно заметно?

— Ну, я же как-никак медик! — усмехнулся Баринов. — Что стряслось-то?

— Мешок с кулаками в темноте с карниза упал!.. Ладно, пришел — заходи.

Прошли на кухню. Банник, похоже, заканчивал завтрак.

— Есть будешь?

— Нет, спасибо. От кофейку не откажусь.

— И какого хрена ты туда полез? — вполне добродушно спросил Банник, доставая вторую чашку. — Там за лесополосой еще один забор из колючки, плюс другие разнообразные сюрпризы.

— Уже донесли?

— Не донесли, а доложили, — мирно ответил Банник и даже улыбнулся. — Кстати, водится у меня в знакомцах весьма высокопоставленный чин, который утверждает, что ни один здравомыслящий юрист никогда не станет считать побег из мест заключения криминальным. Тяга к свободе для человека естественна и моральна, стремление же наказывать за нее, наоборот, безнравственно. Другое дело, что соответствующая статья Уголовного кодекса даже за попытку к бегству автоматически ужесточает первоначальное наказание. Грубо говоря, к оставшемуся сроку «довешивает» еще три года.

— Это намек?

— Констатация факта. Ладно, бери свой кофе, пошли в кабинет.

Здесь Банник подошел к громадному сейфу в углу, присел перед ним, заслоняя спиной от Баринова дверцу, и достал из нижнего отделения небольшой кейс черной тисненой кожи. Молча положил его на столик перед Бариновым. Сам сел напротив.

— Бери, бери, это твое.

Баринов прихлебнул остывающий кофе, прищурясь, посмотрел на собеседника, не торопясь откинул крышку.

Вот уж чего не ожидал, так не ожидал... Сердце невольно сделало перебой.

Сбоку на дне сразу бросились в глаза — его часы «Электроника» с металлическим браслетом, зажигалка, початая пачка «Интер», расческа, выстиранный и выглаженный носовой платок. Все то, что было при нем, когда его в бессознательном состоянии волокли в машину на даче у Сергея. Рядом, придавив три пухлые большие конверты, лежал его любимый бумажник, подарок Лизы на десятую годовщину свадьбы. Но он-то оставался дома, как помнится, во внутреннем кармане пиджака от рабочего костюма...

Еще несколько мгновений Баринов смотрел внутрь, потом поднял голову.

— Там, в конвертах, — Банник небрежно шевельнул пальцем в сторону кейса, — документы: паспорт, партбилет, трудовая книжка... ну и все остальное — выписка из приказа, дипломы, удостоверения... Разберешься. Ну и деньги — зарплата за август, командировочные, сверхурочные, премиальные, за выслугу, за степень, безводные, высокогорные, за удаленность... Половина аккредитивами на предъявителя, половина наличными.

Надо было что-то сказать, но на ум ничего не приходило. Даже спросить прямо, в лоб, что все это значило, у Баринова не хватило духа. Может быть, смалодушничал, боясь разочарования, как честно признался сам себе, а может, просто не хотел показать Баннику своей радости, своего торжества по поводу окончания заключения. Ничего, эта сволочь обойдется, перетопчется и не облезет!.. Все ж таки не по его вышло, и не добился он ничего, как ни пытался, как ни пыжился, как из кожи вон ни лез...

Поэтому Баринов просто сидел и изо всех сил старался как можно более равнодушными глазами смотреть на Банника. Просто ждал, что последует далее.

— Ладно, Баринов, можешь не благодарить... Ты же любишь налегке путешествовать, не так ли? Значит, личные вещички упакуй, через недельку их тебе туда, во Фрунзе, доставят. На квартиру, я имею в виду. А тебя как, сразу в Домодедово или в «Университетскую»?

— А это тебя не слишком обременит? — Баринов закрыл кейс и снова взял в руки чашку.

— О-о, нет-нет, нисколько, не извольте беспокоиться, милостивый государь! — Банник даже поднял руки вверх. — Ваше удобство — превыше всего!.. И все же усиленно рекомендую задержаться на пару деньков в первопрестольной, пообвыкнуть в новых-то условиях. Осмотреться, поразмышлять на досуге.

Баринов удивился, такого Банника он видел впервые. Оказывается, он может ерничать и фиглярничать. Да-а, многогранна личность человеческая, даже такая подлая и беспринципная.

— Ну что ж, может ты и прав, пусть будет «Университетская», — слегка задумавшись, согласно кивнул он. — Да вот только я сижу и гадаю — какую еще подлянку ты мне подготовил? А конкретно — я хотя бы до гостиницы-то живой доеду?

Банник театрально встал в позу — даже вытянул руку по направлению к Баринову и торжественно продекламировал:

— «Послушай, Денисов Иван! Теперь ты не егерь мой. Приказ уж по роте дан, можешь идти домой»[2].

Нет, определенно с Банником что-то случилось, и довольно серьезное. Эдакая резвость и веселость из него полезла, прямо-таки кавээнная. И что-то близкое к благодушию так и прет из всех дырок... Уж не связанно ли это с отметиной на морде?

— И откуда такой альтруизм?

Банник усмехнулся.

— Дружка своего новосибирского благодари. Такую волну поднял!.. Да, кстати, советую подождать до утра. Сегодня в двадцать один ноль-ноль Москвы дадут по межгороду Киргизию. На твой домашний телефон.

Ай да Борис, ай да молодец! Нет, ребята, хорошо иметь настоящих друзей. А уж если они еще вдобавок люди влиятельные... Спасибо, Боря, искреннее спасибо!

Баринов отставил недопитую чашку и поднялся.

— Ну что ж, Николай Осипович, гранд мерси за хлеб-соль, за доброту и ласку. Будешь у нас на Колыме — заглядывай.

Банник сидел, вальяжно развалившись на диване, улыбался туманно, и добродушно кивал в такт его словам. А когда Баринов, подхватив кейс, направился к выходу, сказал ему в спину:

— Павел Филиппович, будь ласка, тормозни на минуточку. Давай уточним. Твоя Запевалова родом из Красноярского края, не так ли?.. Нашли мы ту деревеньку. И родственничков её тоже. Пообщаться с ними не желаешь?

Баринов остановился в дверях и обернулся.

— А с какой стати? Что мне это даст того, чего я не знаю?

— Да как тебе сказать... Вдруг от этого тандема Запевалова-Афанасьева ниточка протянется.

Лишь секунду Баринов колебался, потом решительно развернулся и снова сел напротив Банника.

Что значит, «ниточка протянется»? Куда — вперед? назад?.. Уж не на Артюхова ли он намекает? Или... или он натолкнулся на что-то, связанное непосредственно с Марией Запеваловой?.. Уйти сейчас и потом изводить себя в догадках...

— Так я тебя слушаю, — прервал он затянувшееся молчание. — Что там о родственниках-то...

— Да-да, — закивал Банник и снова улыбнулся туманно. — Тюхтетский район, деревня Коростылево, четыреста верст от Красноярска. По масштабам края — почти рядом. Семенихина — по мужу, в девичестве Запевалова. В той деревне половина Коростылевы, половина Запеваловы. Нашли брата, двух сестер, племянников. Кое-кто ее вспомнил и из соседей.

— Ну! Ну! И — что?

— Не нукай, не запряг!.. Ладно, Павел Филиппович, не стану тебя томить. Её почему замуж на заимку отдали, за раскулаченного, за врага народа? Она даже в девках пересидела, свои-то не брали. Считали порченой, с детства умом тронутой. Сны она видела.

— Какие сны? О чем? — Баринов подался вперед.

Банник неторопливо пожал плечами.

— Да кто ж такое будет помнить? Правда, дедок один, чуть ли не ее одногодок, рассказал, — странные, мол, сны: о чужих людях, о чужих краях... На тигров охотилась верхом на слоне, на маленьких долбленых лодочках в океане плавала, с какими-то волосатыми людьми сражалась на палках... Дети обычно друг другу страшные сказки рассказывают, да все про леших, кикимор и домовых, а она — свои сны. Сойдутся кружком и ей: «А ну-ка, Машка, давай еще что-нибудь про диких людей!»... Я потом, если хочешь, отчет той группы, что на деревеньку вышла, дам почитать.

— Значит, эти сны она начала видеть в очень раннем детстве... — медленно и негромко, словно для себя одного, проговорил Баринов.

— Похоже, что так, — кивнул Банник.

— Значит, тандем Афанасьева-Запевалова — два звена одной цепи. И это, можно сказать, почти доказано... А теперь, — Баринов остро взглянул на Банника, — а теперь давай кончать игру в жмурки! Ты, лично ты — нашел своего предшественника? Чья личность сидит в тебе? Чьи жизни ты видишь в своих снах?

Но Банник оставил его вопросы без ответа. Он словно бы даже не заметил их. И голос его стал вдруг тверд и сух, без малейшего намека на эмоции. Словно бы не он только что устроил почти балаган.

— А теперь слушай сюда, Баринов... Мы с тобой сейчас владеем фактами, которые позволяют утверждать абсолютно достоверно, что мозг человека обладает функцией как передатчика, так и приемника. Стоп! — Он предупредительно поднял руку. — Я знаю, ты хочешь возразить — они, мол, не задокументированы по всем правилам, следовательно, не могут служить доказательством. А я отвечу следующим образом — оно нам надо? Нам с тобой еще какие-то доказательства не нужны, мы знаем, что это так.

— Н-ну-у, предположим, — осторожно сказал Баринов, не понимая, куда клонит Банник.

— Так на кой хрен, извини, нам заботиться о поиске для какого-то неведомого дяди каких-либо еще доказательств?

— И что?

— То самое! Нам с тобой не нужен никто. Что знают трое — то знает свинья!.. А теперь, прежде чем мы расстанемся, изволь выслушать мою концепцию эффекта Афанасьевой-Банника...

3

— ...Итак, наработанные нами факты позволяют утверждать, что личность с высокой степенью вероятности имеет модульный характер, и отдельные модули могут существовать независимо друг от друга. Мало того, они могут существовать обособленно даже от личности, другими словами — вне носителя этой личности: его физического тела. Но не просто в каком-то абстрактном пространстве, а в составе другой личности, в другом физическом теле. Мало того, в одной оболочке-носителе по каким-то причинам могут вдруг оказаться две личности, более или менее уживающиеся друг с другом. Но по логике — где две, там и три, и четыре, и десять...

Баринов помотал головой.

— Послушай, Николай Осипович, ты не на симпозиуме! Давай попроще, попонятнее, на уровне домохозяйки. Что за модули? Что за личность? Что за абстрактное пространство?

— Не требуй от меня отточенных формулировок и научных терминов. Будем пока объясняться, как ты правильно заметил, на уровне домохозяек.

— Хорошо. В таком случае — что ты понимаешь под личностью? — осторожно спросил Баринов. Конечно, вопрос не главный в этой ситуации, но принципиальный. — Душа? Сознание? Разум?

— Вопрос, конечно, интересный, но пока неуместен, — отрезал Банник. — Философское словоблудие способно «замотать» любые проблемы, вывернуть наизнанку любые факты. Придумывать термины и оттачивать формулировки предоставь демагогам от науки. Там, куда мы с тобой вторгаемся, еще нет ни понятий, ни терминов, ни определений. В понятие «личность» мы с тобой вкладываем примерно одинаковый смысл, пока этого достаточно. «Личность» — это то, что в бытовом плане есть понятие «человек».

— Н-ну, допустим... А что дальше?

— Под личностью человека я понимаю и душу, и сознание, и разум. Как они объединены в соответствующий модуль, предоставлю выяснять следующим экспериментаторам. Пока рассуждаем на самом примитивном уровне: тела, мол, состоят из молекул, молекулы — из атомов, атомы — из ядра и электронной оболочки. Какие там конкретные законы работают — сильное взаимодействие, слабое взаимодействие — какие там конкретно механизмы задействованы, прояснится в будущем... Мы же тобой принимаем априори — личность материальна и четко структурирована. И материальна в том смысле, что ее можно обнаружить, зафиксировать, измерить. Как — другой вопрос. Ни обнаружить, ни зарегистрировать биополе мы пока не умеем. Понятно, что существующими приборами это не сделать, Ну, скажем, каким образом в микроскоп разглядеть секунду? Или при помощи вольтметра определить величину гравитации?

— По-моему, ты слишком механистически подходишь к этому вопросу.

— Опять ярлыки? Чтобы ты был доволен: я — стихийный материалист. Что вижу — о том пою, все остальное пусть катится колбаской... Но продолжим. Прими личность как материальный сгусток некоего поля. Если хочешь — концентрированную эманацию, организованную субстанцию. Поскольку она может существовать лишь в качестве некоторых сгущений в особом, биологическом поле, то, естественно, может в этом поле перемещаться — по своим законам. Возможно, взаимодействовать с такими же сгустками, назовем их для простоты «мыслеформами». А дальше — снова аналогия.

Банник помолчал, глядя на Баринова. Тот спокойно и почти равнодушно ждал продолжения. Банник усмехнулся недобро.

— Понимаю, за эти мысли вслух ты меня сейчас с пуговицами съешь. Со шнурками, и с подметками. Однако, рискну... Итак, между двумя электрическими зарядами всегда возникает определенное взаимодействие: одного знака отталкиваются, разных — притягиваются. Пока они жестко закреплены, видимого эффекта нет. Но стоит освободить один, как он начинает двигаться. Это — закон природы, и не нам спрашивать, почему так происходит. А если точечный заряд вдруг оказывается в суммарном поле многих зарядов? Естественно, он начинает перемещаться в сторону более сильного... Конечно, эта аналогия крайне вульгарно отражает процесс перемещения «мыслеформы» в пространстве, а может, и во времени, и все же... Напряженность «биополя» каждого разумного индивидуума различна, мало того, в зависимости от множества причин она может разниться на протяжении жизни, или более мелких отрезков времени. Скажем, в течение дня.

Так вот, «мыслеформа», высвобождаясь при летальном исходе ее носителя, устремляется по силовым линиям общего биополя к большему по величине заряду, носителем которого может быть любой из индивидуумов данной популяции. Возраст и пол, очевидно, особой роли не играет. На притяжение «мыслеформы» играют другие факторы. Можно, скажем, допустить, что возраст еще как-то определяет величину заряда психоэнергии... И вот, при определенных условиях происходит взаимопроникновение этих «мыслеформ». Допустим, возрастное развитие личности как-то препятствует проникновение в ее мозг чужой «мыслеформы», может, внедрение возможно лишь до определенного момента в развитии личности. Не в физическом плане, а в ментально-психическом. Скажем, пока личность не перешла некую границу накопленных знаний. Скажем, пока ребенок не научился читать. Или — пока не научился сознательно узнавать окружающие предметы. Или — пока не овладел основами интегрального и дифференциального исчисления... В связи с этим представляется очень интересным механизм внедрения «мыслеформы». Ну и, конечно, механизм передачи. Он должен проходить, практически, мгновенно, а представь, какой гигантский объем информации необходимо при этом передать!

Получается что-то вроде сжатого сигнала-импульса... Снова аналогия: в шпионских книжках пишут о спрессованных импульсах, которыми обмениваются разведчики со своим центром, и, по-моему, в сеансах связи с межпланетными станциями применяются подобные методики...

— А на поверку — все та же реинкарнация, — вздохнул Баринов. — Если отбросить словесную шелуху, в переводе на русский язык... Ты не думал, что реинкарнация, как ее понимают оккультисты, требует определенного, однако все же ограниченного количества «душ», которые последовательно переселяются из одного тела в другое? Получается — сколько тел, столько «душ». Но человечество растет в численности — так откуда берутся новые? Может, где-то находится некая фабрика по их производству? Или не все ныне живущие обладают этими самыми «душами», или же «души» все же зарождаются вместе с новыми телами?

— Павел Филиппович, не уводи в сторону. Пожалуйста. — Банник даже поморщился. — Реинкарнация — красивая и трогательная сказочка, сочиненная человеком себе в утешение. Но она основана на реальных фактах, согласен?.. Поскольку личность — продукт высокоразвитого мозга, допускаю, что «подсадка» личности «А» к личности «Б», скорее, патология, чем закономерность или правило... А может быть, необходимо рассматривать этот процесс как естественный, предусмотренный природой как один из способов сохранения вида — передачей другому индивидууму накопленной информации. В частности, главнейшей — момента смерти. Как предостережение своему преемнику.

— Послушай, Николай Осипович, — усмехнувшись, сказал Баринов. — Тебе самому-то вся эта бредятина — как?.. Личность «А», личность «Б»... — передразнил он Банника. — Тогда уж проще, как в задачке из учебника арифметики Киселева для шестого класса: «Рабочий «А» берет в руку «Б» лопату «В» и подходит к куче «Г»...

— Афанасьева «помнила» жизнь не только своей непосредственной предшественницы, Марии Запеваловой, но и многих других людей... Это значит, что некая личность «номер один» передала свой модуль «номеру второму», «номер второй» — «номеру третьему», дополнив его своей информацией. Третий — четвертому, четвертый — пятому и так далее. Обрати внимание, твоя Афанасьева вспомнила не более полутора сотен снов, и часть из них повторялась. И из них можно достаточно четко выделить нескольких десятков, как ты говоришь, «чужих жизней». А это свидетельствует о том, что не всякий мозг может сформировать свой собственный модуль своей собственной личности. Ты же сам признал, что все сны кончаются очень непростой, можно сказать, экстремальной ситуацией. Она-то и провоцирует образование этого самого модуля. Если человек тихо-смирно угасает в своей постели, ему просто нет необходимости делиться этой информацией с преемником.

— Н-да, фантазия у тебя богатая. Можно сказать, роскошная... Значит, мозг не только передатчик, но и приемник с магнитофоном. Так сказать, радиокомбайн.

— А если по существу? Что можешь возразить?

— Не знаю, не знаю, — пробурчал Баринов и поморщился, словно от зубной боли. — И готов скорее поверить, что свихнулся я сам, но не мир вокруг меня... Один мой приятель, правда, разрабатывает гипотезу о «биологическом» поле всего живого и о «ноополе» разумных существ. У него схожая концепция: личность или «модуль личности» способны существовать как одна из структур этого «ноополя». Скажем, как сгусток... или матрица... Тебе бы с ним пообщаться, очень разнообразно провели бы время. Может даже с пользой.

— Нам не нужны посторонние, — сказал, как отрезал, Банник. — Так что, давай без истерик, дорогой Павел Филиппович! Без истерик. Не свихнулся ни ты, ни мир вокруг тебя. Договорились?.. И в теорию лезть не будем, займемся исключительно практикой.

— «Теория без практики мертва» — говаривал доброй памяти Александр Васильевич Суворов. Но и практика, не подтвержденная теорией, тоже мало чего стоит.

— Да ничего подобного, — возразил Банник живо. — Наши предки понятия не имели о законе всемирного притяжения, однако силу тяготения Земли использовали — о-го-го как умело!

— Ну, ладно, — устало сказал Баринов. — Твоя концепция понятна. И чем лично ты намерен заняться дальше? Помнится, лишь один человек смог провести себе аппендэктомию[3]. А уж копаться в собственных мозгах не придет в голову никому, извини за каламбур. Даже с целью ее подтверждения.

— А у меня нет другого выхода, — негромко произнес Банник.

Баринов остро взглянул на него. Нет, Банник говорил совершенно серьезно, без всякой рисовки или бравады... И ответить-то ему нечего!..

Затянувшуюся паузу прервал Банник.

— А теперь вали отсюда, Баринов, по-хорошему. Будь здоров, счастливого пути, дорожка бархатом! Провожать не пойду. Я пока затворником побуду денек-другой. Понимаешь, неохота перед всяким разным красоваться битой мордой.

Глава 5

1

Подходила к концу третья неделя исчезновения Павла, но по большому счету ничего так и не прояснилось. Лиза ясно отдавала себе в этом отчет.

Хождения в горком, в ЦК, в Академию, в КГБ, прокуратуру и МВД практически ничего не дали. Ее выслушивали, просили написать очередное заявление, иногда даже понимающе кивали, выражали сочувствие, советовали набраться терпения — дело-то непростое, требует времени... И вообще, как только станет хоть что-нибудь известно, ее непременно известят. Пусть Елизавета Ильинична мужается и не падает духом, все непременно прояснится в самые ближайшие дни, в крайнем случае, недели...

В институте ректор пошел навстречу, освободил от работы с абитурой, и она целиком и полностью могла заняться хождением по присутственным местам.

Но со временем кое-кому ее настойчивость уже стала надоедать.

В Комитете госбезопасности на третий раз вообще дальше вестибюля не пустили.

А в партийных и академических кабинетах стали попросту уклоняться от общения. Приходилось подолгу сидеть в приемных и зачастую уходить ни с чем. Если же избежать встречи высоким лицам не удавалось, ее всё откровеннее стали переадресовывать в милицию, в прокуратуру. Мы, мол, необходимые справки навели, запросы сделали, и результаты вам известны. А непосредственно розыском людей не занимаемся, не наша это обязанность. Что можем — делаем, а больше — извините... В МВД и прокуратуре пока терпели, но и тут принимали с видимой неохотой.

Еще тревожило молчание Бориса Омельченко.

Последний раз он звонил из Москвы, неделю назад. Сказал, что добился приема у руководства союзной Академии, обещал через пару дней сообщить подробности. И вот — исчез с горизонта... Нет-нет, торопливо поправила она себя, не исчез, а просто не звонит. В первый заход не получилось, делает второй, а пока не хочет расстраивать отрицательным результатом. Непременно свяжется с ней или с Сергеем в самые ближайшие дни... Господи, не пришлось бы разыскивать еще и его!

Два раза домой приезжал Салиев, рассказывал, что предпринимает он лично по академической линии — здесь, в Киргизии, и в Москве. В первый раз скупо пересказал разговор с «человеком из органов», который потребовал у него заполненное командировочное удостоверение на имя Баринова — в распоряжение Президиума АН СССР. Передал ей выписку из соответствующего приказа по институту... Больше всего беспокоило то, что, как ответили ему в управлении делами Президиума, с просьбой командировать Павла никто от них не обращался.

Поскольку стесняться и комплексоваться тут не приходилось, все средства должны идти в ход, Лиза перелистала записные книжки мужа, телефонные справочники, выписала полтора десятка имен более или менее влиятельных и высокопоставленных его московских знакомых и коллег. Принялась обзванивать.

Первой реакцией, конечно, было недоумение, удивление, даже негодование — кто посмел? как посмел? да я сейчас позвоню!.. Найдем, непременно разыщем, Елизавета Ильинична! Мое вам понимание и сочувствие, Елизавета Ильинична, и всяческая поддержка и помощь!..

Но однако ж до чего они все похожи, до чего поднаторели в таких играх-ситуациях! При других обстоятельствах можно было просто-напросто диву дивиться. Потому что спустя минуту-другую, видимо, осознав, что здесь действительно что-то не так, или почуяв возможную лично для них неведомую опасность, тон сбавляли, а негодующие формулировки смягчали. Кто резко, кто на тормозах. В зависимости от ума, опыта и сообразительности, общей и частной информированности, но необязательно от высоты положения... Обещали перезвонить, как только узнают что-либо определенное, да только пока ни от одного она телефонного звонка не дождалась.

Ежевечерне на несколько минут забегал Щетинкин. У него тоже как-то не вытанцовывалось.

Поначалу он был полон сдержанного оптимизма, заручившись пониманием и поддержкой высоких чинов МВД — тех серьезно привлекла реальная возможность насыпать немного соли на хвост коллегам из «конторы»... Но дни шли, понимание и сочувствие оставались на прежнем уровне, а вот стремление помочь постепенно испарялось, становясь все сдержаннее.

Буквально днями замминистра, неловко отводя глаза при очередном визите, сказал ему с заметным усилием:

— Знаешь, Сергей, похоже, пустышку тянем. В смысле, ничего не получается. Мне вчера там, наверху, оч-чень прозрачно намекнули, чтобы я больше твоим Бариновым не интересовался. И чтобы как звать забыл.

— Понял тебя, — Щетинкин поднялся и протянул ему руку через стол. — Обиды не держу, Темир, понимаю. Но если вдруг что всплывет...

— Конечно, конечно, Сережа! Мы все ж таки свои люди как-никак...

Разговор случился тягостный. И замминистра было неприятно, и Щетинкин чувствовал определенную неловкость — ничего хорошего, если человек пытается оправдаться за других.

Людям вообще, а особенно в чинах и при должностях, свойственно стыдиться того, что кто-то где-то его унизил, пригнул... пусть даже с глазу на глаз, пусть даже и чином, и должностью повыше. А уж признаваться в этом, тем более хорошим приятелям, почти друзьям — ну совсем уж невыносимо. Иногда даже так случается, что и приятельские отношения после этого как-то гаснут, сходят на нет.

Заместитель же республиканского прокурора на руководство ссылаться не стал, но нашел другую причину отстраниться.

— Не могу я дело возбудить, как ты требуешь! — с заметным раздражением сказал он при очередной встрече. И чувствовалось, что раздражение он направляет не на кого-то постороннего, а на самого себя. — Поверь, Сергей, не могу! По факту исчезновения дело открыли в первый же день — в заведенном порядке, согласно законодательству. А другого, посерьезнее, извини. Сам должен понимать: нет тела — нет дела. Оснований не имеется.

— А свидетельские показания?

— Ты видел, как убивали, или, на худой конец, причиняли тяжкие телесные?.. А по поводу похищения человека в нашем Уголовном кодексе и статьи-то нет.

— Значит, научились наши у гангстеров бочки с цементом в реке топить. А вам и крыть нечем, по таким эпизодам уголовные дела не возбуждаются. Я правильно тебя понял? — спросил Щетинкин.

Прокурор хмыкнул неопределенно.

— Еще вопрос, кто кого научил — про бочки с цементом. А в остальном — примерно так и есть...

Конечно, об этих разговорах Щетинкин Лизе ничего не рассказывал. И вообще, старался донести до нее лишь более или менее положительную информацию. Обнадеживающую, или, за отсутствием, нейтральную.

Но и скрывать серьезность ситуации он не скрывал.

— Мне определенно дали понять, почти открытым текстом: Паша жив и здоров, не нужно зря беспокоиться. А вот где он, зачем и почему — это, мол, компетенция совсем других органов. Но соваться в те дела мои информаторы категорически не намерены и мне не советуют... Ладно, на них свет клином не сошелся.

А вот о совместном походе с Игорем рассказал во всех подробностях.

...Сидели они в кабинете Щетинкина, прикидывали, какими еще способами можно узнать о судьбе Баринова.

— Черт дери, прямо к цыганке какой обращайся! — в сердцах сказал он тогда.

Игорь помялся и осторожно напомнил об их «коллекции» гадалок, знахарей, ясновидящих и прочих лиц, обладающих экстрасенсорными способностями. И, как наиболее внушающего доверие, упомянул Коровникова.

Долго не раздумывая, поехали к нему, по дороге прихватили у Лизы из альбома фото Баринова, на всякий случай.

Игоря Коровников знал плоховато, Щетинкина вообще видел первый раз и поначалу попытался от всего отнекиваться — мол, и я не я, и лошадь не моя... И вообще об экстрасенсах только слышал, сам же он простой «травник», собирает лекарственные дикоросы, сдает в аптеки, ну, иногда кое-кого пользует, по доброте души...

Однако под мягким давлением сдался. Но заявил, что при всем уважении к Павлу Филипповичу все равно ничем помочь не сможет.

— Я ж целитель, не телепат какой-нибудь, не гадалка доморощенная...

— Врачеватель, значит, — задумчиво сказал Щетинкин.

— Целитель, — терпеливо поправил Коровников. — От слова «целостность». Я восстанавливаю целостность, полноту организма, а врач — врачует, лекарь — лечит... Разницу улавливаете?

— Ну что ж, извините, Василий Петрович. На нет и суда нет. Идемте, Сергей Валерьевич, — поднялся Игорь из-за стола, отставив чашку с душистым отваром, которым их угостил хозяин.

— Вот что я вам посоветую, — явно колеблясь и раздумывая, сказал Коровников, глядя на фотографию Баринова. — Раз уж считаете, что все способы хороши... Дам я вам адресок. Правда, сам Павел Филиппович, когда я его на ту гражданку вывел, только посмеялся, даже не стал заносить в свой кондуит. А вы сходите, может, что путное получится.

Отправил Коровников их действительно к цыганке, Вите Ионовне. Озабоченно попросил быть с ней повежливее, не спорить, беспрекословно делать все, что скажет...

Жила она в Молдавановке, одном из самых криминальных районов города, в шикарном особняке красного кирпича, спрятавшимся за высоким глухим забором — только блестела поверх него крыша из светлой кровельной жести, с затейливым флюгером на коньке.

Калитку в зеленых металлических воротах открыла сама хозяйка. Внимательным взглядом осмотрела сначала щетинкинскую «Волгу», потом их самих, кивнула и отступила на шаг, приглашая войти. И здесь же, во дворе, даже не дослушав, потребовала аванс — двадцать пять рублей, и непременно одной бумажкой.

— В руки не давай, вон туда положи и камушком сверху придави, — она указала на стол под навесом в глубине двора.

В дом прошли через заднее крыльцо, сразу попали в небольшую полутемную комнатку, всю увешенную коврами. Из мебели — только лишь посредине круглый полированный стол без скатерти, вкруговую пять стульев в белых полотняных чехлах.

Сели: Щетинкин и Игорь — бок обок, хозяйка — через стол напротив. Щетинкин достал из кармана фотографию, молча положил перед ней.

Цыганка мельком глянула на фото, взяла в руки, зачем-то понюхала, приложила обратной стороной ко лбу и замерла, прикрыв глаза.

Как ни пытался, ее возраста Щетинкин определить не мог. Слишком размытый диапазон получался — от тридцати до пятидесяти. А то и больше... Лицо гладкое, холеное, без следа косметики, и губы не накрашены. Глазища громадные, в пол-лица. Руки — светлые, ухоженные, ногти без лака, но с маникюром, полированные. Одета на типичный цыганский манер — платок, цветастая юбка до пола, глухая плотная блузка с длинными рукавами, но кроме массивных серег и двух перстней с крупными камнями — никакого другого золота...

Наконец она положила фотографию на стол и посмотрела на них с тем же неподвижным выражением лица.

— Что хотите знать об этом человеке?

— Все, что можно, — ответил Щетинкин заготовлено.

Легкая улыбка скользнула по лицу цыганки.

— Думаю, ему не понравится, если все, что можно.

— Но он жив? — нетерпеливо спросил Щетинкин.

— Жив и здоров, если вы это хотите. — Она перевела взгляд на Игоря. — А его кровному родственнику я так скажу... В казенном доме он, и очень к своим рвется. Кровит душа его, плачет. Закрыли его не по его желанию, никуда не пускают. И запоры крепкие, и люди специальные стерегут. Только он пока и сам, куда идти не знает... Большой человек, ученый человек... Ест-спит хорошо, по лесу гуляет. Думает много, мечется в разные стороны своими мыслями. И сердце его никак не успокоится... Скоро известие от него придет, только его самого не скоро увидите. Потерпеть придется.

Щетинкин и Игорь переглянулись. Потом Игорь нерешительно спросил:

— А долго терпеть?

— Долго, касатик, долго. — Она отодвинула фотографию на их край. — А остальное у него самого спросите.

Щетинкин достал бумажник, вложил в него фото, спросил:

— Сколько мы вам должны?

— Самую крупную бумажку достань.

— Да у меня только десятки остались.

— А вот и хватит. Будешь уходить, туда же положи.

Щетинкин и Игорь поднялись. Хозяйка осталась сидеть, как видно, она и не думала их провожать.

Они были уже в дверях, когда цыганка сказала, не оборачиваясь:

— Как объявится, пусть ко мне придет. Кто-то темный разумом его завладеть хочет, на свою сторону перетянуть. Много темного и непонятного вокруг него, чужого, не нашего. Если поддастся — пропадет. Ко мне пусть приходит, помогу.

2

Между тем замаячил последний четверг месяца, день, когда обычно они с Павлом устраивали у себя своеобразные приемы.

И мысли возникали всякие. Готовиться ли к приему? Уместно ли это будет? Да и придет ли кто-нибудь?

Достаточно много людей, и не только из числа близких знакомых и друзей, знает, что Павел пропал. Звонят, расспрашивают при нечаянных встречах, предлагают помощь.

Уже и слухи появились, как ей передавали, самые разнообразные, в том числе совершенно дикие и фантастические. Тайно развелся, просто сбежал, «увела» некая лаборантка из молодых да ранних, неизлечимо заболел и потому решил скрыться от людей, с согласия жены принял постриг и ушел в монастырь, арестован КГБ по обвинению в шпионаже и так далее...

Тайны из самого факта она не делала, лишь уточняла, что исчез он внезапно, не по своей воле и пока бесследно. Но об обстоятельствах говорить по телефону категорически отказывалась. При личной встрече — пожалуйста.

Очередным вечером посоветовалась с Щетинкиным. Тот долго не раздумывал.

— Пусть будет все, как при Паше, — твердо заявил он. — И запомни, Лиза, ничего страшного не произошло. Пусть не мечтают, что мы все здесь раскиснем, упадем духом. Не дождутся, сволочи!

И в четверг с утра она целиком погрузилась в привычные хлопоты.

Приходящая домработница Наташа еще вчера сделала капитальную уборку, напекла свои фирменные пирожные-корзиночки... И сейчас, готовя бутерброды, неожиданно сказала:

— Елизавета Петровна, а вдруг никто не придет? А мы наготовим, столько продуктов переведем... Жалко ведь!

— Ничего, Наталья. Сядем за стол вдвоем, да поработаем за десятерых, — натужено пошутила Лиза.

...Народа, на удивление, объявилось много, вдвое, втрое больше обычного.

Раньше всех, ровно в пять, появились Щетинкины. Пока она и Сергей делились последними новостями, Марина быстренько оглядела гостиную, наведалась на кухню, переговорила с Наташей...

В свое время они познакомились через мужей и близкими подругами не стали, но достаточно друг другу симпатизировали. И сейчас Лиза от души была благодарна Марине, что та взяла на себя хлопоты приема гостей.

Правда, прежних вечеров ничего не напоминало. Люди шли, казалось, исключительно выразить сочувствие, узнать подробности, пообещать, что Лиза в любой момент может на них рассчитывать — помогут, чем могут! И каждый заверял, что все обойдется, что в самое ближайшее время Павел Филиппович непременно объявится здоровый и невредимый, и все пойдет как раньше.

В числе первых оказалась Александра Васильевна. Она расцеловалась с Лизой, утешать не стала, выразила сочувствие, как могла, и отошла к Щетинкину, уступив ее следующим гостям.

— Послушай, Сергей Валерьевич, действительно все так серьезно?

— А ты как думаешь?

— А я думаю, что дюже погано. Наиль ходит как побитая собака, народ волнуется. Какие-то посторонние в институт повадились.

— Тебе-то, Александра, чего опасаться?

— У меня свой, шкурный интерес. До пенсии полтора года, я и дальше бы хотела работать. А тут, похоже, такая намечается ситуация...

— Какая такая ситуация? — не понял Щетинкин. — Ты исполняешь обязанности завлаба, тематика на год утверждена — ну и работай! Считай, что Павел в длительной командировке.

Вздохнув, Александра Васильевна коротко пересказала свои новости.

Историю с исчезновением Баринова, похоже, кое-кто решил использовать до упора. А Салиева назначили козлом отпущения. Вызывал его уже вице-президент, задавал неприятные, щекотливые вопросы. Напрямик выразил недоумение — как вот так, без официального письма, без соответствующего запроса, пусть даже телетайпограммы, по одному пожеланию неизвестного гражданина директор института взял да выписал командировку своему сотруднику. А после этого сотрудник бесследно пропал... Ах, гражданин удостоверение Комитета госбезопасности предъявил? А кто это удостоверение, кроме самого Салиева, видел? Где гарантия, что оно действительное, не фальшивка? И какое право, пусть даже сотрудник органов, имеет приказывать директору НИИ системы Академии наук?.. Да и вообще, был ли мальчик? В смысле, был ли вообще тот гражданин? Может, Наиль Сагирзянович что-то перепутал или что-то существенное забыл?.. Словом, в очередной раз горела земля под ногами Салиева, прижигала пятки. А придет вместо него кто-то из варягов, как пить дать приведет свою дружину...

Щетинкин выслушал внешне спокойно, в некоторых местах даже улыбался иронически, крутил головой в знак удивления этой глупистикой. Постарался успокоить, хотя внутренне ее опасения разделил целиком и полностью. Даже подумалось невзначай, а не здесь ли собака зарыта, не есть ли это та самая подоплека, а Павел лишь попал под раздачу?

Александра Васильевна выразила сочувствие хозяйке, выговорилась Щетинкину, получила от него необходимую порцию успокоительных слов, и незаметно, по-английски, исчезла.

Похожую тактику выбрали и остальные, никто долго не задерживался. Даже стол в углу гостиной, накрытый как обычно для фуршета, остался почти нетронутым.

Чередой проходили друзья, приятели, хорошие знакомые, коллеги... Марина с Натальей не успевали встречать, а потом и провожать гостей.

Случились и неожиданности.

Ближе к вечеру, например, появился Толен Момуналиев, ученый секретарь Академии, а в терминах Александры Васильевны «заклятый друг Баринова». Поцеловал Лизе руку, сказал дежурные слова сочувствия, понимания и поддержки, выпил рюмку «Муската фиолетового» и отбыл восвояси. Намекнул своим визитом, что к исчезновению Баринова никакого отношения не имеет. По крайней мере, все посвященные поняли именно так.

Заглянул на несколько минут второй секретарь горкома Ендовицкий, только что вернувшийся из Москвы после лечения. Он тоже никогда раньше у них не бывал, хотя с Бариновым они на самом деле дружны десяток лет, не меньше.

Некоторых гостей Лиза даже не знала. Как правило, это были бывшие пациенты Павла, прослышавшие о случившемся...

К десяти вечера, отпустив Наташу, они остались вчетвером.

— Ну что, Ендовицкий объявился, может, он что сможет, — задумчиво сказала Лиза, переставляя тарелки с бутербродами с большого стола на журнальный. — Садитесь, ребята, перекусим. Лично я проголодалась, вы, я думаю, не меньше... Схожу к нему завтра с утра. Приглашал.

И, обращаясь к Марине и Игорю, принялась рассказывать, что местные партийцы ведут себя очень непонятно. Пропал без вести член городского комитета партии, а они лишь выслушивают, сочувствуют, туманно обещают разузнать подробнее, предпринять какие-то меры — но не более того. Что в горкоме, что в ЦК — независимо от занимаемого положения. А уж у кого она только ни была, разве что не стала добиваться приема у Усубалиева, первого секретаря. Она бы добралась и до него, только знакомые отсоветовали, шепнули, не стоит, мол. Ходят слухи, что у того большие неприятности в Москве, вот-вот отправят на пенсию, на «заслуженный отдых». Кого поставят вместо — ба-альшой вопрос. Словом, не надо тратить время и силы... Получается, на партийные круги надежды никакой. И вроде бы Баринов их номенклатура, а вот, поди ж ты...

Щетинкин сказал зло:

— Типичная наша практика: помер Максим — ну и хрен с ним!

— Но-но, Сергей, полегче! — поспешила оборвать его Марина.

— Да я не в том смысле, — стушевался Щетинкин. — Я в смысле, что по-настоящему, там каждый лишь о своей шкуре печётся! И вообще...

— Ладно, Сережа, не оправдывайся. Понятно, что ты совсем другое имел в виду, — сказала Лиза утомленно. — Давайте лучше подумаем, куда еще можно обратиться. Я намерена в Москву съездить, прямо на Лубянку. А параллельно — в Академию наук. Может, удастся пробиться к Александрову, на крайний случай — к кому-нибудь из вице-президентов.

Щетинкин махнул рукой.

— Шутишь? Какой там Александров! Боря Омельченко здесь, в Киргизии, к Акаеву пробиться не смог.

— Извините, — вступила в разговор Марина. — По-моему, ребята, вы зря рветесь к первым лицам. На самом-то деле сами они ситуацией мало владеют. Наша задача на сегодня — узнать, где Павел и что с ним. Раз вокруг него такая завеса секретности, значит, нужно действовать на уровне среднего, а лучше, самого младшего звена. Начальник штаба или командующий знает только то, что ему доложили, а вот их адъютанты, ординарцы, водители, прислуга — еще и все остальное... А уж потом, когда будет все доподлинно известно, добиваться освобождения нужно будет как раз у тех самых первых лиц.

— Резонно, очень резонно, — задумчиво проговорил Щетинкин. — Но это уже совсем другая тактика. Не на уровне официальных контактов, а исключительно на личных. А это гораздо тяжелее. И гораздо дольше по времени.

— Вот-вот, — подхватил Игорь. — Действовать придется вроде как шпионам-разведчикам, а нас учили?

Лиза хотела что-то сказать, но в прихожей раздался звонок.

— Что за гость запоздалый? — удивилась она. — Игорек, открой, пожалуйста.

Сюрпризы вечера не закончились, впереди Игоря в гостиную вошел Омельченко.

— Ну, слава богу, жив-здоров, — выдохнула Лиза вместо приветствия, и поднялась навстречу. — Из Москвы?

— Оттуда, вестимо, — обмениваясь рукопожатиями с присутствующими и оглядывая гостиную, сказал Омельченко. — Вечерней лошадью... Что, все разошлись? Ну и отлично!

— Садись, пей, ешь, рассказывай, — Щетинкин пододвинул поближе бутерброды, налил коньяку. — У нас хвалиться нечем. Как у тебя?

Омельченко выпил, поднял с бутерброда ломтик сыра. Прожевав, сказал буднично:

— Вчера вечером состоялся у меня серьезный разговор с Банником в его московском логове. По поводу Паши, естественно. Меня заверили, что чувствует он себя нормально. Сделали его директором «хитрого» НИИ, поэтому вынужден следовать режиму. Освоится — свяжется с нами.

— Подожди, подожди... — Щетинкин непонимающе посмотрел на него. — Он, значит, в Москве?

— Где-то в Подмосковье, в закрытом городке. Я так понял, сразу за «кольцевой».

— И что, согласился работать на Банника? После всего, что было?

— Как объяснил Банник, что было — это эксцесс исполнителя. Виновные наказаны, сам он приносит извинения. А Павел попал под соответствующее секретное постановление Совмина, согласно которому работы данной тематики должны вестись на закрытой территории, при полной изоляции персонала.

— И ты повелся на эту чушь? — взорвался Щетинкин. — Черт, поговорить бы мне с этим Банником — с глазу на глаз!

Неожиданно Омельченко рассмеялся — громко, во весь голос, и явно в разрез с настроением собеседников.

— Да уж, поговорил один... И не далее, как три дня назад, — пояснил он причину такой реакции. — Игорь, что затаился? Вылезай из уголочка, да поведай, так сказать, urbi et orbi[4], свои приключения и подвиги!

Игорь смутился. Он сидел поодаль и активности не проявлял. Впрочем, вспомнила Лиза, хотя он и пришел одним из первых, весь вечер старался не выделяться из общей массы, говорил редко и немногословно. Она еще тогда отметила, как непривычно видеть его таким — то ли подавленным, то ли очень уставшим.

— А что случилось, Боря? — она попеременно смотрела то на Омельченко, то на Игоря, ничего не понимая и вместе с остальными ожидая разъяснений.

Омельченко коротко хмыкнул и за явным нежеланием Игоря что-то прояснить, начал сам.

— У НПО «Перспектива» недалеко от Курского вокзала размещается центральная дирекция, с типичным московским адресом — дом такой-то, корпус два, строение пятнадцать. На вид довольно стрёмный двухэтажный особняк типа «памятник архитектуры, охраняется государством». Зато внутри — о-го-го, по последнему слову... Ну и наш герой, — он кивнул в сторону Игоря, — каким-то образом об этом пронюхал, и ринулся на амбразуру... Ладно, эту историю я знаю от самого Банника, интересно выслушать и другую сторону. Итак, Игорек, валяй! Смелее, смелее, ну, как там, в Москве!

Но Игорь рассказывать не захотел.

— Ничего интересного, — сказал он, как отрезал. — Пробился я к этой сволочи, мотивируя, что ученик и сотрудник Павла Филипповича, и хочу знать, где он и что с ним. Банник повел себя... ну, неадекватно, что ли. Хамить начал. Я набил ему морду и ушел. Вот и все.

— ...А почему вас так беспокоит чужая судьба, пусть даже бывшего начальника, молодой человек? — Банник уже пожалел, что позволил этому юнцу отнять у него время. По докладам и служебным запискам он вполне имел представление о роли Игоря Лебедева в «Деле Афанасьевой». Особого интереса тот не вызывал — как источник информации, как работник, как ученый. Но стало любопытно — что он представляет собой как личность?

— Я его родственник и имею право знать, где он и что с ним.

— А кто вам сказал, что вы имеете на это право?

— Наши советские законы.

Банник с интересом посмотрел на него.

— Как, как? Какие такие законы?

— Обыкновенные, наши. Конституция, в конце концов!

Банник позволил себе улыбнуться. Нет, скажи, пожалуйста, встречаются еще в ученой среде, особенно в провинции, такие вот наивняшки, ну просто прелесть!

— «Милый, милый, смешной дуралей! Ну, куда, куда он ломится?»... Помните? Есенин, читали?.. Но это — лирика. А теперь суровая действительность: запомните, молодой человек, законы пишутся людьми — и исполняются тоже людьми, причем так, как этим людям надо. А Конституция... Плевал я на твою Конституцию, ты меня понял? А теперь — вон отсюда.

Он небрежно подмахнул пропуск, бросил листок на стол перед Игорем.

Пару секунд Игорь молча сидел, плотно сжав губы и смотрел на Банника ничего не говорящим взглядом. И дальше никаких намерений не отразилось на его лице, иначе Банник худо-бедно среагировал бы. Игорь неторопливо поднялся из-за приставного столика, еще чуть помедлил, и вдруг одним махом, пружинящим прыжком перелетел через большой письменный стол, ничего не задев на нем, крутанул кресло вместе с Банником и выдернул его оттуда за грудки. Не давая опомниться, отстранил на вытянутую левую руку и врезал правой ровно в челюсть.

Одного раза хватило. Он осторожно уложил обвисшее, сразу отяжелевшее тело на пол, сорвал с него галстук, скользящей петлей перехватил руки в запястьях. Аккуратно отставил чашку с остывшим кофе, а крахмальную льняную салфетку запихал кляпом в рот...

Удивительно, но все обошлось без шума, да и плотные двойные двери тамбура гарантировали, что в приемной ничего не слышали. Главное, спокойно выйти, и чтобы минуты две в кабинет никто не заглянул. Оказаться на улице — а там ищи его, свищи его!.. И ничего не докажут, если не застигнут на месте, прямо сейчас.

Он еще раз осмотрелся — нет, ничего своего не оставил, оглядел себя в стекле громадного старинного книжного шкафа — тоже порядок, даже прическа не растрепалась. Из кабинета он выходил спиной, и говорил, стараясь, чтобы конец фразы достиг ушей секретарши: «...я все сделаю, Николай Осипович, не сомневайтесь! До свидания!»

Потом повернулся к ней.

— До свидания, Верочка! Приятно было познакомиться.

Та дежурно улыбнулась, не поднимая глаз от пишущей машинки:

— И вам всего доброго! — и разразилась такой пулеметной дробью, что стало ясно — в кабинет к шефу она без вызова пока не сунется.

Легким скользящим шагом по мягкой ковровой дорожке, считанные секунды — и он на мраморной лестнице. Теперь особо не спешить, не суетиться: все же «мент» на вахте. На подходе достал удостоверение, вложил в него пропуск. Пока постовой отмечал время выхода в журнале, прищелкнул языком, сказал, словно про себя: «Не опоздать бы в аэропорт!.. Ладно, время еще есть», и улыбнулся ему на прощание. Тот зевнул неприкрыто, и равнодушно кивнул, возвращая удостоверение.

На поднятую руку из потока машин почти мгновенно к тротуару подрулил «частник» на светлой «Волге», и только хлопнув задней дверцей, Игорь перевел дух: «К трем вокзалам, пожалуйста!»

Теперь поездом в Питер, а там на самолет — и домой.

Всего этого он, конечно, рассказывать не стал. Но, видя, что от него ждут подробностей, повторил с ожесточением:

— Еще раз встречу — еще раз врежу! Пусть так и знает.

Щетинкин недоверчиво покрутил головой.

— Неужели — прямо таки морду набил?

— Прямо таки и набил, — вместо Игоря ответил Омельченко. — В собственном кабинете, в особо циничной форме. Фасад подпортил изрядно. А потом связал собственным галстуком и благополучно смылся.

— Молодец! — сказал Щетинкин и несколько раз хлопнул в ладоши.

— И что теперь будет? — с беспокойством спросила Марина, глядя на Омельченко. — Как вы считаете, Борис Богданович?

— Да ничего особенного, — он бросил быстрый взгляд на Игоря и откровенно усмехнулся. — Состояние аффекта, опять же, эксцесс исполнителя — лично Банник расценивает инцидент именно так. Баш на баш, так сказать.

— Ну, вот и славно, что все обошлось, — сказала молчавшая до этих пор Лиза. — А вот с Павлом-то как? Поподробнее бы, Боря.

Омельченко посерьезнел.

— А вот с Павлом сложнее. У Банника какие-то особые виды на него, и с этим, ребята, приходится, к сожалению, считаться. Заявил, что Баринов — его последний шанс. Я предложил свои услуги, так он откровенно рассмеялся: мне, мол, нужны его мозги, а не твои!.. И очень просил передать всем заинтересованным, чтобы не беспокоились, не волновались. По его словам Павлу созданы все условия, и как только работа будет сделана — он вольный казак.

— Ты ему веришь? — спросила, помолчав, Лиза.

Омельченко неопределенно пожал плечами.

— Веришь — не веришь... Это категории иррациональные, за ними ничего не стоит. — Он посмотрел на часы. — Четверть двенадцатого... Ровно в полночь должен позвонить Паша. Спокойно, спокойно!.. Давайте-ка, ребята, разбежимся по хатам, а завтра с утра соберемся снова. Тогда и обсудим подробненько — что к чему... Сергей, я вижу, ты на колесах. Подбросишь до гостиницы?

Глава 6

1

Баринов лежал поверх покрывала, и не столько курил, сколько жёг сигарету за сигаретой. И бездумно следил, как слоистый сизый дым неспешно путешествует по номеру, почти не вытягиваясь в полуоткрытое окно.

Вспомнился анекдот, где дама, обвинeнная в пожаре из-за того, что курила в постели, заявила — мол, постель уже горела, когда та в нее ложилась...

Так чем заняться эти полторы суток до самолета? Бежал сломя голову, словно швед под Полтавой...

Ладно, перетерпим, лишь бы не там, под режимом.

Привычная обстановка привычной гостиницы... Вот только ощущения непривычные. Пустота в мыслях, пустота в чувствах. Какое-то подвешенное состояние. Полный вакуум эмоций. И некоторый осадок от вчерашнего разговора с Лизой.

Ждал его с нетерпением, а получился некий сухой обмен информацией.

«Как ты там? Мы все очень волнуемся!» — «Да ничего, все в порядке. Приеду — расскажу». — «Когда ждать?» — «Завтра в Москву. Билет на утренний рейс воскресенья». — «Борис тут кое-что рассказал...» — «Хорошо-хорошо! Но все это — потом!» — «Ты не свободен говорить?» — «Да нет, пожалуй... Но все равно, лучше — потом, при встрече». — «Береги себя!» — «Обязательно. Ну ладно, пока, милая! Целую!» — «И я тебя тоже...»

Он тычком затушил в полной пепельнице очередную сигарету. Да что ж все вокруг так неуклюже!

Вроде бы закончились его мытарства, послезавтра к вечеру будет уже дома... Ан нет, что-то не так. Что-то беспокоит, давит, не отпускает.

Пожалуй, ему просто-напросто не хочется домой... Нет-нет, не домой в свою квартиру, к Лизе, а домой во Фрунзе, в лабораторию, на работу.

Словно со стороны он вдруг увидел — и жалкий институт, и мелкотравчатую тематику, и убогую нищету лаборатории, и местечковую ограниченность коллег с мышиной суетой вокруг должностей, окладов, званий... А ведь почти привык к той среде, почти свыкся с ней. Вернуться в нее снова... Но все же он туда возвращается, черт дери!

Если быть честным с самим собой...

Что ждет в Киргизии? Ну, кроме того, что там его дом, друзья, знакомые, коллеги... Работа в захудалой провинциальной лаборатории, натуженная возня по партийной линии на так называемом идеологическом фронте.

Что обещает здесь?.. Увлекательная работа в сверхсовременных условиях, причем, по продолжению темы, так его захватившей. И еще кое-что новое, такое, чего сейчас и представить невозможно.

Ну, дом нетрудно перевести сюда, это раз. Для Лизы Москва явно привлекательней Фрунзе, это два. Часть коллег переманить, знакомых завести новых, это три. Друзья останутся старые... Общество? Здесь оно будет не хуже, а уж как занять в нем соответствующее положение — зависит исключительно от него самого.

Выбор невелик, и выбирать придется.

В любое положение вход всегда один-единственный, а выходов, если хорошо поискать, как правило — два... Или больше.

В аэропорту его встречали. Слава богу, без цветов, оркестра и красной ковровой дорожки.

Баринов так и выразился, после того как обнялся с Лизой, обменялся крепким рукопожатием с Щетинкиным и Игорем.

— Обойдешься шампанским, — ворчливо, в своей манере, отозвался Щетинкин. — Лиза тут праздничный ужин наладила. Устроим вечер воспоминаний в узком кругу... Ну что, по машинам?

Игорь сел в «Волгу» к Щетинкину и они остались вдвоем. За руль Лиза не пустила, да он, впрочем, не очень рвался. Не хотелось никаких активных действий, лучше побыть пассажиром.

Пока ехали, Лиза конспективно посвятила во все их здешние перипетии. «О своих приключениях расскажешь дома, хорошо? Жалко, Борис вчера улетел — дела! Он и так этот месяц, считай, не работал, даже отпуск оформил. Так что ты не обижайся...»

Да только вечер не удался.

Сухо и кратко, в самых общих чертах Баринов рассказал о собственных «приключениях». И на вопросы отвечал довольно немногословно, избегая подробностей и деталей. И не «повелся» на дискуссию, которую вдруг затеяли Щетинкин с Игорем: эффект Афанасьевой-Банника — явление реинкарнации или все же что-то другое?..

Наконец, после двухчасового нудного и томительного застолья, Щетинкин сказал:

— Ладно, Игорь, давай закруглимся. Утро вечера мудренее, а человеку, — он кивнул в сторону Баринова, — и отдохнуть бы не мешало. Вчерне вроде все понятно, а детали можно обсудить и опосля.

...Лиза, приобняв, лежала у него на плече, и тоже не спала.

Он спросил негромко:

— Лизок, а как ты отнесешься к тому, чтобы перебраться в Москву?

Она приподняла голову, всмотрелась в темноте в его лицо.

— Если честно, то очень даже положительно. Признаться, мне эта Киргизия изрядно осточертела. И к Татьяне с Галиной поближе...

А утром, за неспешным поздним завтраком она призналась:

— Знаешь, Паша, я почему-то так и думала, что этим все кончится. Ну, Москвой, понимаешь... Как только Борис сказал, что с тобой все в порядке и ты вечером позвонишь, так и подумала.

Баринов улыбнулся в ответ, кивнул.

«Эх, Лизонька, святая ты простота... Кончится... Нет, милая, все только-только начинается. К сожалению...»

2

Стоя у открытого окна, Баринов проводил глазами жену. Но что-то вдруг укололо, когда Лиза села в машину и, по всем правилам прогрев двигатель, выехала со двора. Похоже, за этот месяц она привыкла распоряжаться автомобилем единолично.

«А прав Банник, надо бы машину сменить... Впрочем, почему не купить еще одну? Не «Волгу», этот амбар на колесах, а «шестерку». Машинёшка красивая и изящная, и по статусу приемлема. Правда, от пересудов никуда не денешься, мол, две машины в одной семье... Ну, можно выбить в институте персональный автомобиль, сам за рулем».

Впрочем, на кой ляд ему машина во Фрунзе?

Он набрал знакомый номер.

— Привет, Серега! Мы тогда на даче не закончили. Что, если продолжим?.. Нет-нет, абсолютно по трезвому!.. Да, к сожалению, без Бориса... Ну, придется еще один заход делать, теперь уже с ним... Заедешь за мной? Вот и чудненько, жду!

Расположились снова на веранде. Щетинкин поставил перед ним большой таз с виноградом.

— На вот, поклюй. Только смотри, не мытый!

— Сергей, давно хочу спросить — зачем тебе эта борьба с урожаем? Всего не съешь, на зиму не запасешь. А ведь сколько труда!

— Да понимаешь, какая штука, — смутился Щетинкин. — У меня тут договоренность есть с детским домом. Приезжают, забирают... Не всё, конечно, что-то и нам перепадает — Марина это дело регулирует.

Он разлил свежезаваренный чай по большим фаянсовым кружкам и сел через стол напротив.

— Ну, понеслась... Итак, выкладывай к какому решению пришел.

— С чего ты взял, что я уже что-то решил?

— Да рожа у тебя вчера была слишком виноватая, — усмехнулся Щетинкин. — Пьяному ежику понятно... Но тут уж, извини, выбирать тебе самому. В таких серьезных делах советчиков не ищут.

— Понимаешь, Серега, кого-то судьба за собой ведет, а лично меня — тащит. Да еще и пинками подгоняет... Я слушал Банника, а вспоминал тебя. Его концепция очень перекликается с твоей гипотезой о биологическом поле. Разумеется, о твоих наработках я ему ни звука, а вот с тобой это дело решил провентилировать.

— А что здесь вентилировать? Главное — идея, а она-то понятна. Остановка за малым, подтвердить экспериментально.

— А это возможно только в тех условиях.

Щетинкин согласно кивнул.

— Да уж, не в наших пенатах.

Они помолчали.

Вот как получается — и Лиза не против, и Серега Щетинкин отнесся с пониманием. Может, в глубине души осуждает, но логическим построениям верен. А логика приводит к однозначному выводу.

— Серега, а может, поработаем вместе?

— Это где, в твоей «шарашке»? — Щетинкин ухмыльнулся. — Нет уж, нет уж, на фиг, на фиг! Наш учитель физики каждый урок в кабинете начинал с крылатой фразы: «Пальцы в розетку не совать!»... Я его слова на всю жизнь запомнил.

— Да, кстати, вы тут не очень распространялись о том, что я нашелся?

Щетинкин понял его правильно.

— Не беспокойся, Паша. Что пропал, звонили на всех перекрестках, а что объявился — договорились помалкивать. Тебе самому лучше решать — кому, когда и что рассказывать.

Коротким кивком Баринов выразил одобрение, поднял кружку и снова поставил, так и не сделав ни глотка остывающего чая.

— Вот только с Борисом-то как быть, — словно в пространство произнес он. — Поймет ли? Он всегда был максималистом. Всё — или ничего, и никаких гвоздей.

— Встретитесь — объяснишь. Сейчас-то что без толку в погремушку тарахтеть, — пожал плечами Щетинкин. — Лучше вот что скажи: сам Банник о твоем решении знает?

— Догадывается. Думаю — даже уверен. Иначе он так просто меня бы не отпустил... Да и что говорить, переиграл он меня по всем статьям.

— Ты вот что, парень, не комплексуйся и на этом не зацикливайся! — строго сказал Щетинкин и нахмурился. — Против лома нет приема. Лучше продумай, как обставить всё с меньшими потерями и сравнительно безболезненно... Лиза что говорит? Ладно-ладно, я тебя понял! Москва, столица нашей родины... А вот лаборатория, да и институт без тебя завалится, к бабке не ходи.

— В январе Игорь защитится, через год сможет принять лабораторию. Потянет. К тому времени я ее на субподряд возьму — с людьми, с тематикой... И квартиру на него перепишу, хватит на восьми метрах в малосемейке ютиться. — Баринов усмехнулся. — Может, хоть тогда женится.

— Да-а... — протянул Щетинкин, встал, прошелся по веранде, снова сел за стол. — Вижу, все действительно серьезно и основательно... Значит, примешься потрошить Банника. Ну и, наверное, того парнишку из Свердловска. За компанию.

Баринов поднял глаза, внимательно посмотрел на Щетинкина.

— Банника — да. А вот Олега... — он выразительно покачал головой. — Постараюсь до самого последнего оставить его в покое. Можешь считать капризом, или сентиментальностью — неважно.

— Нет-нет, Паша, все правильно. — Он помолчал, потом вопросительно посмотрел на Баринова. — Слушай, Паша, а может, все же дернем по рюмашечке, как?

Баринов поморщился.

— Не хочется, Сережа. Я сегодня как свежемороженый хек — любимец народа. Самому противно.

— Ладно, не бери в голову, все перемелется. Но вот как ты будешь экспериментировать с одним-единственным объектом...

— Ну, на первых порах сойдет и один. Вообще же возможности там большие, несравнимые, организуем «гребеночку» по градам и весям на предмет поиска разных чудиков. Глядишь, отловим еще пару-тройку.

— Гм-м, задачка! — Щетинкин помолчал, размышляя. — Даже не знаю, что посоветовать... — И вдруг оживился: — Слушай, как у тебя отношения с пишущей братией?

— С кем, с кем? — не понял Баринов. — С какой братией?

— Найди какого-нибудь писаку из молодых и неразборчивых. С желтоватым налетом и бойким пером. Организуй под рубрикой «Новое в науке» что-то вроде репортажа из «Лаборатории непознанных явлений», где серьезные ученые — не ниже профессора! — изучают явление реинкарнации. И название какое-нибудь дай броское, вроде «Мой дедушка — неандерталец», или «Моя прабабушка была царицей Савской»... В общем, побольше заманухи, щекочущей нервы. На грани фола, публике понравится. И в заключение призыв: граждане, кто видит сны из прошлой своей жизни — пишите письма, шлите телеграммы! И вас тоже обследуем и изучим, и в газете пропечатаем. Знаешь, сколько желающих найдется? Топором не отмашешься.

— Ты часом, не с дуба упал, Серега? — Баринов чуть ли не покрутил пальцем у виска. — Кто ж такую ересь будет печатать?

— Ну, не в «Правде», разумеется. И не в «Известиях». Разве мало других? «Труд», «Гудок», «Советская Россия»... да та же «Комсомолка»! Тоже выдает иногда статейки — я тебе дам!

— Да я про другое. Кто ж даст добро на разглашение государственной тайны?

— Так все же «ересь» или «гостайна»? — прищурился Щетинкин. — Вы уж, Иван Соломонович, определитесь — или крест снимите, или трусы наденьте... А «разрешат», не «разрешат» — позаботится Банник. Зато представляешь, сотни тысяч писем со всего Советского Союза! Пусть девяносто девять и девять от явных шизофреников, но непременно случится двое-трое новых Афанасьевых-Банников, отсеять ведь несложно.

— Ну-у, я не знаю...

— А ты подумай, подумай. Прикинь, каков может быть результат.

Баринов и вправду призадумался. На второй взгляд идея казалась уже и не такой бредовой. Особенно в части сроков и трудозатрат.

Даже если задействовать десяток групп, сколько понадобится времени, чтобы хотя бы вчерне охватить пять-шесть областей? Причем предварительно потребуется разработать что-то вроде методики выборки, обучить соответствующий персонал, обеспечить фронт работ... А итог весьма сомнителен.

Во-первых, неясно, среди каких категорий проводить обследование. Нужные люди наверняка психически ни у кого, разве только у себя, не вызывают сомнений, значит, не проходят ни по каким учетам. Как, скажем, Афанасьева, Артюхов, Запевалова... да тот же Банник. Во-вторых, они всё же опасаются делиться фактом своих снов из чужих жизней с посторонними, что совершенно естественно. Значит, неизвестны не только в широких, но и в узких кругах. Разве что среди близких родственников, да и то необязательно. Это тебе не ясновидцы, не народные целители, не гадалки — тем нужна хоть минимальная, но реклама.

А население приучено верить газетам — истово и бездумно. Что напечатано — то истина. Если публично дать понять, что ими интересуются на государственном уровне, трое из десяти «сонников» ринутся принести пользу науке, еще трое понадеются, что наука поможет им избавиться от этой «напасти», еще трое не упустят возможности прославиться в масштабах страны. И лишь один затаится, по привычке собственной натуры видя в том непременный подвох, направленный лично против него.

— Да, кстати, хорошо бы Олега предупредить, напомнить еще разок, чтобы ни на какие провокации не поддавался, чтобы лег на дно, как подводная лодка. Сам-то я опасаюсь с ним встречаться. Может, Игоря послать? Или Лизу?

— Паша, а давай-ка я смотаюсь в Свердловск. Меня Олег знает. А заодно... — Щетинкин помолчал, потом все же продолжил: — А заодно и в Новосибирск. Поговорю с Борисом, постараюсь ему все объяснить — ну, как сам вижу.

Баринов вздохнул, потянулся за сигаретами... Воздух здесь такой чистый, рафинированный. Сидят они третий час, а на курево не тянуло.

— Эх, Серега, боюсь, Борис меня не только не поймет, но и довольно жестко осудит... Что ж, его право. Я бы на его месте, скорее всего, поступил так же.

— Давай каждый из нас останется на своем месте, — довольно жестко сказал Щетинкин. — Сегодня понедельник. В четверг я смогу вылететь. С билетами поможешь?

— Безусловно!.. Ну а я тогда так: эту неделю кладу на усушку-утряску. Завтра с утра в горком, потом в институт. Но тебя обязательно дождусь. Три-четыре дня тебе хватит?

Щетинкин утвердительно кивнул.

— Если что непредвиденное — позвоню... Теперь по Афанасьевой. Экспертиза, в сущности, закончена, остались детали, и общую картину они не изменят. Никаких отклонений, не говоря уже о патологии, в ее мозгу не обнаружили. Так что, извини, порадовать нечем. Отчет переслать в институт или тебе на руки?

— Знаешь, Сережа... — Баринов на минуту задумался, прикидывая. В конце концов, запрос шел по официальным каналам, и поскольку результат отрицательный, никаких осложнений материалы экспертизы никому не принесут. Равно как вреда или пользы. Другое дело, если бы обнаружилось нечто. А так... Значит, надо действовать по правилам. — Отсылай, конечно. Мне он сейчас, сам понимаешь... Но исходный материал сохрани в целости и сохранности. Возможности есть?

— Изыщем... Ну что, закруглимся? Кстати, я в машину коробку с виноградом отнес, порадуешь Лизавету.

Как ни странно, Салиев был уже осведомлен о его приезде.

— Здравствуй, здравствуй, Павел Филиппович! — Широко улыбаясь, он поднялся навстречу, вышел из-за стола. — А я тебя завтра ждал!

Обменялись рукопожатием, сели за приставной стол напротив друг друга.

— Я ненадолго, Наиль Сагирзянович. — У Баринова действительно не было намерения задерживаться в этом кабинете, где, фактически, не решалось ничего. Но — элементарная вежливость визита требовала. — Думаю, командировка непланово несколько затянется — по независящим от меня причинам. За себя я оставляю Аксельрод. Кстати, она пока этого не знает. Ты уж, пожалуйста, проведи ее приказом как врио — прямо с того числа, с которого выписал мне командировку.

Он строго посмотрел на Салиева — разговор с глазу на глаз, так что нечего церемониться, он и сам все должен понимать, не мальчик.

Салиев снял очки, принялся задумчиво протирать их кипенно-белым, по-женски небольшим батистовым платочком.

— С тематикой как у тебя? — негромко спросил он.

Ну да, тематика — священная корова. Альфа и омега.

— На следующий год темплан фактически сверстан. Этого года выполняется без отставаний.

— Ну и прекрасно, — удовлетворенно кивнул Салиев. — Я и не сомневался! В остальном — не беспокойся, все будет в порядке. — И слегка понизил голос: — У тебя-то как дела?

— Знаешь, по всякому, — Баринов решил особо не темнить, все равно что-то когда-то из его нынешних приключений просочится в широкие массы. Слухами, сплетнями, «достоверными сведениями». — Условия для работы прекрасные, лучше желать нечего, жаль только, что перспективы у нее туманные. В смысле результатов. То ли будут, то ли нет.

— Ну, к этому нам не привыкать, — подхватил Салиев знакомый тезис, закивал понимающе. — В науке запланированных открытий не бывает.

— Вот-вот, и я о том же... Ну ладно, Наиль, мне пора, — Баринов поднялся, протянул руку. — Хочу еще с людьми в лаборатории поговорить. Так что, будь здоров!

Салиев встал следом, руку пожал крепко и ответил с отчетливым облегчением:

— И тебе, Павел Филиппович, тоже всего хорошего! Звони, если что!..

А вот Александра Васильевна встретила его нервно.

— Господи, наконец-то! Ну, слава богу! — Она порывисто встала, вышла из-за стола, чуть ли не раскрыв объятья, но лишь задержала протянутую для пожатия руку. — Как дела? Давно ли в городе? Жив-здоров?

— Ну, более или менее. Прилетел вчера. — И поспешил сразу дать разговору нужное направление. — Через несколько дней — обратно.

— Вот как, — Александра Васильевна выпустила его руку. — Понятно... Хотя, что я говорю! Ничего не понятно! Объяснять будешь?

— Игорь здесь? Пригласи, пожалуйста. Ну и сядем, поговорим...

Доскональные обстоятельства были им, разумеется, не к чему. Главное они знали и так — все делается вынужденно и под сильнейшим давлением, методами зачастую «острыми» и «некорректными». А вот почему он этому давлению все же поддался... На это обстоятельство он и сделал акцент.

Начальный объект исследования — Афанасьева — потерян безвозвратно, однако неожиданно объявился другой — Банник собственной персоной. И Баринов конспективно выложил, не в даваясь в детали, практически все — его странные сны, способность к телекинезу и пирокинезу... Не скрыл и результатов первых сеансов гипноза. Наоборот, постарался донести как можно больше подробностей и нюансов, понятных специалистам.

Зашла речь и об Артюхове. И Баринов подтвердил особо, что до поры до времени намерен держать его в отдалении, никак не впутывая в эти дела. Причины на то есть, и очень весомые, хотя, быть может, и не всем понятные. Но, пожалуйста, поверьте, дескать, на слово... Сначала надо разобраться с «объектом номер два».

Впечатление своим рассказом он произвел и порадовался, что, по крайней мере, сейчас, их мысли будут заняты лишь этой проблемой, этими обстоятельствами. А личность самого Баринова, мотивы его действий и поступков стали как бы несущественными, ушли в сторону. Чего он и добивался.

...Засиделись далеко за конец рабочего дня.

Известие, что Александра Васильевна останется вполне официально временно исполнять обязанности заведующей лабораторией, оба восприняли нормально. Как и то, что защищаться Игорю — теперь уж абсолютно точно! — придется в Новосибирске, у Омельченко.

Договорились, что прием-передачу дел начнут завтра прямо с утра — не афишируя, но и не делая из этого секрета.

3

Багаж Баринов оставил в камере хранения в Домодедово, заплатив сразу за трое суток. Не таскаться же с двумя тяжеленными чемоданами и такой же коробкой по Подмосковью!

Набралось неожиданно много: рукопись монографии с черновиками, основные материалы к ней, кое-какие книги и справочники — один чемодан. Подборка материалов по экспериментам с Афанасьевой, включая магнитные записи и ленты самописцев — картонная коробка. Второй чемодан собирала Лиза — с личными вещами в преддверье осени.

Не без труда удалось найти «извозчика» — перспектива ехать куда-то в сторону за сотню верст прельщала немногих, даже при двойной оплате «без торга».

До места добрались быстро и без приключений. Водитель, худощавый мужчина средних лет, внушал доверие спокойным, несколько хмурым выражением лица. Был он немногословен, по своему почину разговор не заводил. Видно по всему — профессионал. Старенькая личная «Волга» хоть и попискивала и поскрипывала подвеской, порой оглушала ревом двигателя, но тянула исправно и на хорошей скорости.

Момент «проникновения на территорию режимного объекта» Баринова несколько смущал, но и тут прошло на удивление гладко. Постовой — назвать его вахтером язык не поворачивался — внимательно вгляделся в удостоверение и.о. директора НИИ, придирчиво сличил фото с оригиналом и, взяв под козырек, без слов нажал кнопку турникета.

Рабочий день только-только начался, на территории — ни души.

Знакомой площадью, аллейкой Баринов дошел до «своего» коттеджа, достал ключи. Неделю назад, торопясь сбежать отсюда как можно скорее, он по запарке кинул связку в кейс, как привык с домашними ключами при отъезде — чтоб не оттягивала карманы в командировке, не потерялась ненароком... Выходит, правильная привычка. Пригодилась.

Внутри ничего не изменилось — такая же чистота и порядок, воздух свежий, не застойный... Ан нет, вот и сюрпризы! В шкафу спальни — постиранное и выглаженное его белье, спортивный костюм, кроссовки. В гостиной за дверцей серванта — непочатый блок «Интер», его сигареты. В кабинете на рабочем столе — тот порядок, который навел он сам. Холодильник на кухне пополнен.

Ну вот, что и требовалось доказать. Его ждали.

Значит, и он тоже сейчас сядет и будет — ждать.

Вот только приведет себя в порядок после дороги, перекусит и сядет в ожидании последующих событий. Похоже, от него уже мало чего зависит.

Банник появился через отведенные ему на это дело полчаса. То есть пока доложили, пока собрался...

На знакомый зуммер Баринов открыл дверь — вот он, собственной персоной. Бодрый, элегантный, подтянутый, с кожаной папкой в руке.

— Привет, Павел Филиппович, — энергично пожал руку, улыбнулся. Словно и не было последних десяти дней. Словно расстались вчера поздней ночью, когда впору говорить уже о раннем утре сегодняшнего дня. — Представь, совершенно вылетело из головы! Еще когда приготовил специально для тебя — и забыл отдать.

Он протянул папку.

— Хочешь — сам посмотри, а нет, так пошли ко мне, посидим, побалакаем.

— А это что? — Баринов принял предложенный тон и линию поведения.

— Можно сказать, грозоотметчик Попова! — и на недоуменный взгляд Баринова, пояснил: — Первый вариант, опытный образец индикатора и регистратора биополя Банника-Игумнова.

— Шутишь?

— Ближе к обеду сможешь убедиться сам. Игумнов готовит демонстрацию.

Баринов подумал, взвешивая папку в руке. Видимо, описание, принцип действия, схема...

— Знаешь, что... Давай-ка, действительно, к тебе.

4

Настроение у Банника было сегодня явно приподнятое.

О причине Баринов старался не думать. Не хотелось, чтобы причиной был он, его возвращение — фактически добровольное. Хотелось думать, что дело в аппарате, который собрался демонстрировать Петр Ипполитович Игумнов. Он возглавлял биокибернетическую лабораторию, а также руководил несколькими автономными секторами аналогичной направленности. За немногое время, проведенное в институте, Баринов сталкивался с ним едва ли три-четыре раза, и то мимоходом.

В папке оказался скоросшиватель с грифом «Сов. секретно» на обложке, в нем — десяток машинописных страниц и четыре схемы, выполненные от руки.

Баринов читал, перечитывал, возвращался к предыдущим страницам...

Решение оказалось сколь неожиданным, столь и лежащим на поверхности.

И аналогия Банника казалась уместной. Как грозоотметчик мог лишь фиксировать электромагнитные импульсы, в частности, от разрядов атмосферного электричества, так и прибор Игумнова показывал только наличие или отсутствие биополя — начиная, естественно, с некоторой его величины. Грозоотметчик не умел определять ни длину волны, ни ее уровень — просто регистрировал. Он еще не был ни «Спидолой» или «Рекордом», ни армейской рацией, ни, тем более, радиотелескопом. Всё это ему еще предстояло.

Индикатор Игумнова общим принципом напоминал тот нейрошокер, с действием которого достаточно близко познакомился Баринов с подачи Банника. Только работал как бы «на противоположность», не излучал, а принимал широкий диапазон биоволн.

Событие, в общем-то, историческое. Если все правда, в сегодняшней биологии он действительно окажется как грозоотметчик Попова во времена физики Герца и Максвелла...

В приборе был реализован симбиоз живой материи и электроники. Клетка гипофиза крысы реагировала на присутствие или всплеск напряженности биополя изменением электрического потенциала мембраны, а дело электроники заключалось в обнаружении этого изменения. Дальше же — как выразился Банник — любой кружковец «Станции юных техников» соберет устройство, способное показать его, зарегистрировать, вывести на экран осциллографа... Просто и изящно.

— Помнится, попытки обнаружить биополе начались еще в двадцатых-тридцатых годах, — Баринов закрыл скоросшиватель и отложил в сторону. — Гурвич, Лепешкин, супруги Кирлиан, еще кое-кто...

— Ты абсолютно прав, Павел Филиппович, — сказал Банник и благодушно улыбнулся. — За исключением одного — это все были, так сказать, «подходы к снаряду». И за биополе они и их последователи принимали, как правило, сочетание уже известных науке физических полей, ведь живой организм не может не быть генератором электромагнитных колебаний! А мы вот допустили существование особого биологического поля неизвестной физической природы и сосредоточились на поиске именно его. Что получилось — посмотришь сам.

И добавил скороговоркой, словно извинялся:

— Обещали показать еще неделю назад, но три раза откладывали. Надеюсь, сегодня ничего не помешает.

Индикатор был, конечно, далек до облика нейрошокера. Тот представлял собой небольшую коробочку в виде портсигара, этот не ассоциировался ни с чем из знакомого.

Посреди зала на огромном лабораторном столе возвышалось нечто размером с легковой автомобиль, опутанное проводами, обставленное со всех сторон экранами то ли осциллографов, то ли телевизоров — частью на тележках. Со стола спускался пучок проводов, собранных в жгут, и тянулся по полу куда-то в угол. Сбоку к сооружению подходила трехметровая лента транспортера... И вокруг этого «нечто» — человек пять-шесть в белых халатах: сосредоточенно что-то щупали, поправляли, куда-то заглядывали, вполголоса переговаривались...

Банник тронул Баринова за рукав, указал на ряд кресел у стены. Туда они и прошли, сели незамеченные.

Вспомнилось — есть такая штука как «визит-эффект». Это когда новое оборудование прекрасно работает на этапе отладки и настройки, но с приходом начальства вдруг отказывает начисто. И снова начинает работать, стоит высоким гостям выйти за порог.

Наконец от установки отделился человек, направился к ним, на ходу стаскивая белые нитяные перчатки.

— Здравствуйте, — коротким кивком поприветствовал сразу обоих, протянул руку Баннику, потом Баринову. — Можем начинать.

— Петр Ипполитович, поясни немного, — попросил Банник. — Ход демонстрации.

— Слева от установки — видите? — подвижный предметный столик, на нем закрепляется объект. Он дистанционно подается под приемник биополя — вон тот: белая короткая труба. На центральном мониторе должна высветиться цифра, показывающая напряженность поля — в условных единицах. В качестве эталона использовали белых мышей, опять же условно-усреднено приняли напряженность их биополя десять единиц... Да, во время работы установки ближе трех-четырех метров к датчику приближаться нельзя — появляются помехи в виде наводок. Человек — сильный источник биополя.

— Что, измеряли? — прищурился Банник.

— А как же, — невозмутимо ответил Игумнов. — По принятой нами шкале — от двухсот до пятисот единиц. И выше.

— В зависимости от массы? — вступил в разговор Баринов.

— Строгой корреляции нет. Объект протяженный, а прибор несовершенен, — уклонился от прямого ответа Игумнов. — Ну что, начнем?

Они подошли поближе, встали там, где остановился Игумнов. Тот еще раз внимательно огляделся по сторонам, несколько раз громко хлопнул в ладоши.

— Внимание, ребята! Все готовы?.. Работаем!

На транспортер установили лоток с зафиксированной лягушкой. Лента пришла в движение, лоток поехал к установке, остановился под белой трубой. Игумнов молча показал на большой экран перед ними. Справа на нем появился ряд мелких цифр столбиком, по центру спустя несколько секунд крупно в рамке высветилось число — 3,528.

— Объект номер два! — скомандовал Игумнов.

Экран погас, лоток с лягушкой поехал назад. На его место установили клетку с белой лабораторной крысой, тоже зафиксированной. Когда она оказалась под датчиком, экран засветился снова. Цифры справа явно, хоть Баринов их не запомнил, изменились, а в центре экрана вспыхнуло — 12,405.

— Объект номер три!

Место крысы занял кролик, на экране появилось — 18,233.

Баринов прикинул: если это, как утверждают, напряженность биополя, то от массы объекта она действительно зависит не линейно.

— Что скажешь? — Банник тронул Баринова за локоть.

— Насколько я понимаю, физически это явление объяснить невозможно? — вполголоса спросил Баринов.

— Биологически — тоже. Но смотрим дальше.

— Этап второй, объект номер один! — громко объявил Игумнов.

Кролика убрали, на транспортер установили новый лоток с лягушкой. Баринов пригляделся — да, она была зафиксирована под небольшой электрической гильотинкой... А вот это очень интересно и абсолютно логично!

— Прошу учесть, прибор пока обладает малой чувствительностью, но большой инертностью, — понизив голос, сказал Игумнов. — Что, разумеется, затрудняет...

Баринов кивнул, не оглядываясь.

Лоток остановился под датчиком, центральные цифры на экране замерли в значении 3,720. Гильотинка чуть слышно зажужжала, нож пошел вниз, легко отделив лягушечью голову...

Две-три секунды экран оставался прежним. Вдруг показания рывком изменились — 4,108, продержались мгновение — и начали плавно уменьшаться. За последней цифрой глаз не поспевал, и Баринов отмечал про себя: 3,61... 3,25... 3,00... 2,85...

Ну да, правильно. Ведь почему не «ноль», хотя лягушка мертва? Умер организм, но клетки, его составляющие, еще живут. А источником биополя, по всем канонам, по всем логическим построениям должны служить именно они... Да, внезапно лишенные центральной связи, организующей их в единое целое, не получающие ни питания, ни кислорода, без отведения продуктов жизнедеятельности все они тоже погибнут — одни раньше, другие позже. Вот тогда на экране и должен высветиться полный «ноль».

Баринов повернулся к Игумнову.

— А просто кусок сырого мяса пробовали туда помещать?

— Разумеется, — не удивился Игумнов, но с интересом посмотрел на Баринова. — И чем глубже процесс разложения, тем меньше интенсивность биополя.

— Так-так-так... Послушайте, Петр... э-э... Ипполитович, а что за всплеск мы наблюдали? Такое впечатление, что это и есть то самое пресловутое некробиотическое излучение, как, по-вашему?

— Не знаю, Павел Филиппович. Я — кибернетик, а этот вопрос в компетенции физиологов. Вам и карты в руки. Мое дело маленькое — железо, микросхемы, провода...

— Ну-ну-ну, Петр Ипполитович, — вмешался Банник. — Не прибедняйся! Вживить электроды в клетку — уже три четверти дела.

— Хорошо, земноводные, млекопитающие... А птицы, насекомые, рыбы — на них установка работает?

Игумнов улыбнулся.

— В силу недостаточной чувствительности на одного, скажем, таракана прибор не реагирует. На десяток — пожалуйста. Хотите посмотреть?

— Стоп, коллеги, стоп! — вклинился между ними Банник. — По-моему, у нас уже начинается обсуждение. Но в программе еще что-то?

— Да. В продолжение второго этапа — с крысой и кроликом.

— Результат будет такой же? — спросил Баринов.

— Абсолютно.

— Так и ладно, пусть живут. А вот лучше скажите, Петр Ипполитович...

Банник снова вмешался в разговор:

— Так может, пройдем в кабинет? Там и продолжим.

Глава 7

1

А ведь Новый год не за горами.

Какое сегодня число?.. Пятница, а вот число?

Баринов прошел на кухню. На боковую стенку холодильника приходящая домработница-горничная Вероника налепила большой табель-календарь с дурно пропечатанной репродукцией «Лунной рощи» Куинджи. В свое время Баринов поморщился, увидев его, но вот, пригодился.

Итак, пятница, а число двадцатое...

Ровно через неделю должна прилететь Лиза. Два-три дня на предпраздничную Москву, а потом они вместе «Красной стрелой» — в Ленинград. Или лучше все же девочкам приехать к ним сюда? И Новый год встретить, и новоселье отпраздновать...

Пока Банник свои посулы держит.

Шикарную трехкомнатную квартиру в шаге от метро «Сокол» повез показывать, конечно же, Долгополов. На четвертом этаже дома послевоенной постройки, из разряда выморочных, как понимал Баринов. Комнаты непривычно огромные, кухня тоже поражала размером, потолки под небо, даже ванна казалась мини-бассейном... О том, что только-только прошел ремонт, и говорить нечего.

Ордер выписан по всем правилам, в паспорте у него и у Лизы — постоянная прописка по новому адресу.

Баринов жил по-прежнему в коттедже на территории НИИ, но сюда изредка наведывался, даже несколько раз оставался на ночь. Потихоньку обставлял — при помощи и непосредственном участии Валерия Ивановича. Иначе где и когда смог бы достать и гэдээровскую «кухню», и финскую «спальню», и чешские светильники... Особо не старался, ограничился самым необходимым. Появится хозяйка — обиходит по собственному вкусу.

Лизин переезд запланировали на лето, ей не хотелось оставлять посреди года студентов у себя в институте. О новом месте работы пока не думали — там видно будет, Москва не без добрых и влиятельных знакомых.

Четыре месяца позади. Пробежали нечувственно, как ни банально звучит.

Но работа по индикатору биополя, Баринов признавал сам, продвинулась неплохо.

Игумнов совершенствовал электронику, Баринов — биологическую составляющую. В первую очередь — удалось наладить систему защиты от помех, от сторонних наводок. Второе — нашли более чувствительный к излучению биоматериал. В итоге прибор стал обретать вполне цивилизованный вид и приемлемые размеры, а главное, резко улучшились технические характеристики. Еще немного, и можно выстраивать под него специальную серию экспериментов.

В какой-то степени просматривался прогресс и в исследовании эффекта Афанасьевой-Банника.

Тест на биолокацию Банник с треском провалил, не показав ни малейших способностей. Ничем не проявился и в неконтактной мануальной диагностике. С картами Зенера тоже показал себя обычным среднестатистическим индивидуумом.

На эксперименты с телекинезом и пирокинезом Баринов наложил категорическое вето — до особого решения. Мотивировал тем, что сначала требовалось «навести элементарный порядок в мозгах» испытуемого или хотя бы получить возможность как-то ориентироваться в них. Да и, примитивно рассуждая, на все времени и сил — где взять?

На возражения со стороны Банника однажды резко вспылил:

— Николай Осипович, даже ты одной рукой два арбуза не ухватишь! Потерпи: доведем до ума индикатор, получим новый инструмент для исследования — тогда, пожалуйста!

— Надо так понимать, что мои способности тебя не интересуют? — спокойно, не повышая голоса, спросил тот.

— Не нужны мне твои способности, Банник, — устало проговорил Баринов. — Мне нужны причины твоих способностей.

Пришлось одернуть его и другой раз:

— Нет, Банник! Ты явно чего-то недопонял: думать будем вместе, решать — я один.

Баринов предпочитал не торопиться. Можно сказать, даже осторожничал. Нет, традиционные методы — ЭЭГ вкупе с биохимией и другие — применял не оглядываясь. Но на ментальном уровне, с гипнозом...

Здесь он непреложно принял тактику мелких шагов с десятикратной подстраховкой. Работа с мозгом — это даже не прогулка по минному полю. Это... это даже сравнить-то не с чем!.. После новых попыток сканирования мозг Банника по-прежнему представлялся совершеннейшей мешаниной запретных для внешнего проникновения зон, закрытых участков, непреодолимых барьеров и блоков.

Порой это ставило Баринова в откровенный тупик. Скажем, сравнительно просто он мог просматривать память Банника с двух- или трехлетнего возраста лет до десяти-одиннадцати, можно сказать, почти «гулять» по ней. Или погрузить его в глубокий транс, когда поведение пациента зависело только и исключительно от «внешнего управления». Или внушить, например, что тот гениальный художник, и Банник за полчаса делал на альбомных листах великолепные этюды-наброски для неведомых картин. Каких — не мог сказать и он сам, пробудившись. Причем рисовал исключительно животных — львов, слонов, медведей, носорогов, антилоп... Пожалуй, при других обстоятельствах, из него получился бы очень незаурядный художник-анималист. При том, что в жизни Банник рисовал по принципу: «Точка, точка, два крючочка, палка, палка, огуречик...»

Но стоило хотя бы намеком коснуться тех самых снов... Даже просто попытаться проникнуть в личность пятнадцатилетнего, двадцатилетнего, тридцатилетнего и так далее Банника, как у пациента мгновенно появлялись тревожные признаки чисто соматического характера — тахикардия, учащенное дыхание, быстро прогрессирующая каталепсия, резкое изменение температуры тела. Совершенно необъяснимо — согласно показаниям цереброскопа — снижалась активность головного мозга. Что естественно заставляло тут же прерывать сеанс. Во избежание, так сказать.

Потому-то гипнотические сеансы Баринов постановил проводить не более пяти-шести в месяц. По обстоятельствам. И к каждому готовился не менее тщательно, чем в былые времена к операции по вживлению электродов в головной мозг морских свинок, кроликов и собачек — расписывая поэтапно буквально каждый шаг: с возможными вариантами.

Ход сеансов двумя суперсовременными японскими видеокамерами писали на такие же японские видеомагнитофоны. Одна снимала общий вид, вторая фиксировала крупным планом подопытного.

«Разборку полетов» устраивали тут же, едва передохнув... Почти всегда выводы всех троих — его, Банника и Долгополова — совпадали или оказывались очень близки. Только вот, к сожалению, зачастую сводились к диагнозу участкового врача в историях болезней — «Ч.Е.З.», что в переводе на общечеловеческий гласило — «черт его знает».

Ночами Банник спал в лаборатории, оклеенный датчиками.

За четыре месяца случилось у него два «странных сна». Но — опять же! — ничего нового. Нина Васильевна Афанасьева — один в один: согласно внешним наблюдениям, согласно показаниям приборов. За исключением малого: о содержании снов Банник упорно и необъяснимо молчал. В сердцах Баринов даже обозвал его «чертовым партизаном», без какой либо реакции с его стороны.

Чем он занимался днем — Баринов не следил. Хотя сталкивались — согласно регламенту, принятому в НИИ: на пятиминутках, плановых совещаниях, на индивидуальных докладах руководителей автономных подразделений, отдельных теоретиков на «вольных хлебах» и тому подобное. Баринов ориентировался в административно-хозяйственных делах слабо, но, как ему представлялось, Банник на практике внедрил идею технократической системы организации управления без каких-либо элементов «народной демократии». А может, что вернее, военно-научную, как ни парадоксально соединение двух мало схожих понятий.

Надо признать, плоды эта практика давала.

2

Как ни странно, у них начались складываться какие-то отношения.

Простить Баннику — не простить... речь об этом, пожалуй, не шла. Закрыть — не закрыть глаза на его прошлые «художества»... скорее, просто пока, на время, отвести их в сторону. И принимать этого человека так, как он есть, а-ля натюрель. Других вариантов не просматривалось. И размышлять на эту тему больше не хотелось.

Вечерами они иногда чаевничали. Вдвоем. Когда у Банника в коттедже, когда у него, а чаще в лаборатории, непосредственно перед сном.

Тематики касались, как правило, нейтральной: погода, классическая литература, искусство в целом и в частностях... Детство и юность — избирательно...

Вообще-то, Баринов больше помалкивал, говорил, в основном, Банник.

Порой, вспоминая школьные или студенческие времена, он позволял себе кое в чем раскрыться. В эти моменты у Баринова даже начинало шевелиться в душе какое-то человеческое чувство к нему — то ли сопереживание, то ли элемент понимания... Ненадолго, правда.

Но вот однажды Банник, вспоминая о детстве, ни с того и ни с сего, неожиданно и вдруг, вышел на тему, которую в вечерних чаепитиях они, не сговариваясь, тщательно обходили.

— В четвертом классе заболел я корью. Ну, ты знаешь — температура за сорок, состояние аховое. Какое тогда было лечение, тоже представляешь. Но выкарабкался. В детской у меня тоже была люстра — не абажур, как тогда было модно, а настоящая люстра: небольшая, с такими, знаешь, хрустальными висюльками... Я лежу в постели, горит ночник в виде совы, и я смотрю на эту люстру. И мне хочется, чтобы центральная висюлька покачалась. И я взглядом, мысленно, пытаюсь ее раскачивать. И представляешь, получилось! Я даже не удивился. У меня жар, сознание затуманено, я в полусне-полубреду, восприятие, как сейчас бы сказали, неадекватное. А я ее взглядом, сознанием, мыслью подталкиваю, раскачиваю как качели... Пошел на поправку — и забыл. Ну, мальчишеская сущность, сам знаешь. Вспомнил только в девятом классе. Там тоже своя история. Моя пассия, милая девчушка с темными кудряшками, сидела в правом ряду за две парты впереди. Я-то все годы был отличником, на золотую медаль уверенно шел, а она в математике мало что смыслила. Такая, знаешь, легкомысленная болтушка-хохотушка. Но — влюбился, видишь ли... На контрольной свой вариант я решил быстро и набросал для нее решение задачки на маленьком таком листочке. Скатал в трубочку, бросил между рядов, к ее парте. И вдруг вижу, наша математичка, Василиса Петровна, направляется прямо туда. Увидит — и мне «банан», а главное, моей Светлане тоже! И я упираюсь взглядом в эту злосчастную бумажку и гоню, гоню, изо всех сил гоню ее дальше по проходу, под следующую парту! И она меня послушалась... Вот так, Баринов, обнаружил я в себе этот «дар». Эту способность к телекинезу... Меня папаша в МГИМО прочил, «коны набивал», а я рванул в медицину. Очень мечтал разобраться в собственных мозгах...

В другой вечер он пустился в воспоминания, как в составе специальных групп на протяжении многих лет обследовал психиатрические клиники в самых разных городах в поисках людей с экстрасенсорными особенностями. «Сонников», как он выразился, выискивал особо, исключительно для себя, не посвящая коллег в суть дела... Начало таких «акций» было положено давно, еще в середине двадцатых, тогда-то и метод стал называться «методом гребенки». В конце тридцатых «акции» кончились, и возобновил их уже на пороге шестидесятых Кирилл Витольдович Иванов-Барковский. Собственно, Баринов сам помнил эти поездки по стране, он тоже принимал участие в поисках людей с отклонениями в область мистики, парапсихологии, экстрасенсорики.

Через пару-тройку вечеров Банник завел разговор об исследованиях процесса собственно мышления. Вернее, о подходах к началу этих исследований.

— Вот смотри, Павел Филиппович, тебя самого разве не удивлял такой парадокс, на который обращает внимание каждый вдумчивый ученый. Мы улавливаем и записываем так называемые биоритмы, не напрямую снимая их с той или иной части мозга. Мы используем специальные датчики, реагирующие на изменения электрических потенциалов внутри черепной коробки. Если учесть, что кость — почти идеальный изолятор, получается, что в мозгу гуляют просто чудовищные по величине — для биологических структур! — электрические токи... А на деле вживленные в мозг электроды этих потенциалов не фиксируют!.. И невольно начинаешь думать — а что же на самом деле мы измеряем?

Было похоже, что он целенаправленно и дозировано вводит Баринова в полный курс своих дел, мыслей, суждений...

Баринов ответил тогда:

— Если пытаться мыслить аналогиями... Ветер вызывает волны. Положим, ветер мы обнаружить и измерить не можем, но видим волны. Делаем вывод — чем они выше, тем сильнее ветер. То есть, движение воздуха регистрируем опосредствовано — по высоте и направлению волн... Далее — мыслительная деятельность вызывает возникновение электромагнитных колебаний в соответствующих областях мозга. По интенсивности электрических потенциалов в клетках мы судим об интенсивности мыслительной деятельности. Таким образом, возникает закономерный вопрос: а что же, в конце концов, мы измеряем и регистрируем? Так?

Банник сосредоточенно кивнул и продолжил его мысль:

— В свою очередь, вызывая волны некоторым механическим путем, возможно вызвать определенное движение в приповерхностном слое воздуха... Точно так же, облучая мозг соответствующими радиоволнами, мы как-то можем воздействовать на процесс мышления. Заметь, не вызывать процесс мышления, и тем более не направлять, а просто — воздействовать. Грубо, нецеленаправленно, зачастую разрушительно для самого мозга.

— И если уж совсем расставлять точки над буквами... Двигатель внутреннего сгорания при работе нагревается. Мы обвешиваем его температурными датчиками и по их показаниям пытаемся уяснить не только его конструкцию, но и принцип действия. А также — зачем он вообще, черт его дери, необходим?

Они переглянулись и разом, не сговариваясь, коротко и сухо рассмеялись. Получалось, что проблему они, несмотря ни на что, видели почти схоже...

Следующим вечером Баринов получил еще одну порцию информации, заслуживающую внимания и осмысления.

— Пирокинез открылся мне тоже совершенно случайно, — Банник прикурил сигарету, но зажигалку не затушил и долгим взглядом смотрел на язычок огня. — Уже в студенчестве... Одно время весь наш курс увлекся байдаркой. И вот мы пятеро друзей-приятелей отправились на недельку по Оке. Расположились на ночлег, кинулись — спичек нет. В то время никто из нас не курил, а взять забыли. На реке ни души, и солнце зашло. Кто-то принялся сухие палки одну о другую тереть, кто-то ножиком из какого-то камушка искры высекать... Ну, пожевали всухомятку, пошли спать. Кинули на пальцах, дежурить досталось мне... И вот сижу я у кучи хвороста, которая могла быть костром, гляжу на горсточку сухого мха, переложенного меленькими кусочками газеты, что должна была послужить растопкой — зябко, сыро, темно. И так мне захотелось, чтобы занялось пламя, что поначалу даже не удивился, когда по мху, а потом и по кусочкам газеты побежали огоньки. И буквально обалдел, когда вся эта куча хвороста вдруг вспыхнула... Ну, утром отшучивался, что, мол, всю ночь палки тёр, вот они и загорелись. Потом объяснил, что случайно в кармане куртки одна спичинка завалялась. Днем в первой же деревне спичками отоварились впрок, об этом эпизоде все забыли. Но не я! Домой вернулся, принялся экспериментировать...

— Ну и как ты сам-то на это реагировал? — осторожно спросил Баринов. — Имею в виду — первое время.

— А знаешь, меня это отклонение от нормы, а проще — уродство, как-то не особо волновало. И не пугало. Скорее, забавляло и воодушевляло. Исключительности своей не чувствовал, если ты об этом. До того не доходило. А еще хватило ума ни с кем не откровенничать, видимо, срабатывал инстинкт самосохранения. Пытался как-то разобраться сам.

— А как же Кирилл Витольдович?

— Я же говорю, хватило ума... Старик был в курсе лишь моих снов, не более.

Очередным вечером Баринов сам решил определить тему разговора.

— Кстати, о птичках. Ты мне так и не объяснил, что за излучения намечал проверить на себе. И еще... Каким образом меня усыпили в изоляторе?

Банник поморщился.

— Понимаешь, это я уже так, почти от отчаяния. Едва ли они что дадут. Излучения аппаратурные, вчерашний день. Одно создает мощный очаг торможения в коре головного мозга, что приводит, практически, к моментальному засыпанию. Аппаратный сон постепенно переходит в естественный, особенно если для этого есть предпосылки у пациента. Как в твоем случае... Второе излучение поинтереснее. В шестидесяти процентах случаев оно ведет к снятию в той или иной степени критического отношения к действительности. И тогда человеку можно внушить все что угодно, почти как при гипнотическом сеансе. Ему можно внушить, что черное — это белое, что добро на самом деле — зло, и наоборот, что люди ходят на ушах, что мораль — выдумка и так далее.

— Так-так-так... Давай по порядку. Значит, ты можешь усыпить полк, идущий в атаку?

— К сожалению, не могу. И в этом загвоздка. К сожалению, его мощность падает в зависимости от расстояния не линейно, даже не квадратично, а прямо пропорционально третьей, даже четвертой степени. На тебя воздействовали аппаратом, расположенном прямо над боксом изолятора... Работаем, конечно, однако перспектив я лично не вижу. Грубо слишком, топорно.

— То есть исключительно и только для местного употребления?

— Именно, в пределах, скажем, здания... Со вторым — а зовется оно «излучение ZQ» — в этом плане легче. Оно практически не рассеивается, а мощность падает по обычным законам — прямо пропорционально квадрату расстояния. Трудность здесь другого рода, техническая — ограничения по весу, габаритам, потреблению энергии генератором.

— Понял. Это для него проектируется спутник?

Банник даже изменился в лице.

— Не понял!.. Откуда знаешь? В доступной тебе сегодня документации об этом ни слова! Даже намека нет!

— Ну, догадаться нетрудно. Уж больно излучение удобное. Подвесь спутник над определенным регионом — и внушай населению все, что угодно. — Баринов ни под каким давлением не стал бы говорить, что слухами земля полнится, что сведения эти у него от Омельченко, а у того — от какого-то приятеля, а у того — неизвестно от кого... Так сказать, «сведения, составляющие государственную тайну» иногда становятся секретом Полишинеля.

Банник сильно провел ладонью по лицу, огладил холеную эспаньолку, помолчал.

— Ладно, шила в мешке все равно не утаишь... У меня, Павел Филиппович, вернее, у НПО, больше сотни смежников, включая поставщиков и подрядчиков. В Барнауле занимаются генератором, в Омске делают для него спутник, в Новосибирске ищут защиту от излучения. В Ростове доводят до ума нейрошокер... Я ведь предлагал — бери Долгополова за задницу, да поезжай по градам и весям, все увидишь, все прощупаешь и пронюхаешь. Так ты ж не хочешь! Ты же в позу встал, в третью позицию — и меня поучаешь, просвещаешь с позиций пацифизма!

— Никуда я не поеду, Николай Осипович, — сказал Баринов устало. — Не нужны мне твои штучки-дрючки. Но и свадебным генералом за твоим столом быть не желаю.

— Ты сколько работал на Дорогомиловской? С шестьдесят седьмого по семидесятый, так?.. Значит, должен помнить, что в это время мы с Барковским готовили для демонстрации большому начальству бесконтактный аппарат искусственного сна. Ну, прообраз этого, первую модель. Был он очень капризен, действовал на небольшом расстоянии, требовал громадной мощности. Самое главное, оказался весьма небезопасен для пациента, вернее, подопытного. А показать товар лицом требовалось обязательно... До смерти не забуду, как мы тогда с ним облажались...

— Я лаборантом был, меня к этим работам не допускали, — сухо сказал Баринов.

— Зато теперь ты доктор наук, — парировал Банник.

— И что, помогло это мне?.. Значит, все эти штуки уже стоят на вооружении? Включая нейрошокер и остальное, чего я не знаю?

— Эх, Павел Филиппович, Павел Филиппович! Ежели бы все обстояло так просто! Это же мозги, биологическая ткань, не чугуняка какая-нибудь! В этом-то и сложность... Доводить надо приборы до технологичного уровня, а как биологию пристегнуть к технической, машинной цивилизации, когда все вокруг построено на неодушевленном материале? Мы репу не можем вырастить с гарантированными свойствами, хотя человечество занимается земледелием даже не десять тысяч лет!.. Нейрошокер, говоришь... Ну, изготовили партию из двадцати пяти штук, и что? Кто-то забыл его покормить, кто-то оставил на солнце, кто-то вовремя не заменил батарейку — вот и подох прибор! Он ведь живой, в известном-то смысле.

— Ладно, машинная технология меня не касается, — вздохнул Баринов и демонстративно посмотрел на часы. — Пора тебе баиньки. А по поводу сторонних излучений... Я их, разумеется, изучу подробнее, но пока для исследований твоего феномена применять воздержусь. Сам говоришь — последствия непредсказуемы. А терять единственный подопытный экземпляр я не намерен. Даже из лучших побуждений.

3

Проводив Лизу домой во Фрунзе, Баринов после почти недельного перерыва появился в НИИ.

Праздничная, приподнятая обстановка здесь еще оставалась — начиная от столовой, актового зала и заканчивая помещениями лабораторий... Мишура, разноцветные гирлянды, наклеенные на стены и окна бумажные снежинки...

Даже вековая ель сбоку центральной площади оказалась опутанной гирляндой с разноцветными лампочками, увешанной флажками, бусами, игрушками.

Новогодние «каникулы» сказались благотворно, Баринов слегка развеялся. И с женой повидался, и с дочерьми. Правильно и справедливо, что Новый год — семейный праздник.

А то последние месяцы характер стал меняться не в лучшую сторону. Раздражительность, агрессивность, подавленность даже самим диагностировались достаточно четко.

Но поделать Баринов ничего не мог. Всякую химию в виде транквилизаторов и антидепрессантов лично для себя он категорически не признавал. Вспомнив заветы Василия Петровича Коровникова, наказал Веронике купить в аптеке успокоительные травяные сборы. Отдельно — зверобой и пустырник. Аккуратно заваривал, настаивал, аккуратно пользовал сам себя. Помогало мало. «Врачу — исцелися сам» не срабатывало.

Ведь до чего дошел — вполне сознательно и умышленно принимался время от времени форменным образом третировать окружающих. Особенно эту троицу. Порой сам себе напоминал пресловутого поручика Дуба — «Вы меня не знаете, но вы меня узнаете!»

И если Банник и Долгополов практически никак не реагировали на такое бесцеремонное, на грани откровенного и неприкрытого хамства, обращение, Шишков порой не выдерживал, начинал огрызаться. Пусть и довлела над ним дисциплина сотрудника спецслужбы, воинская субординация, а все же иногда срывался.

Очередной сеанс гипноза в новом году, откровенно говоря, Баринов ждал с нетерпением. В прошлый раз он постарался закрепить с трудом налаженные связи с личностью пятнадцатилетнего Банника, и очень надеялся, что они не только наладились, но и упрочились за прошедшие две недели. Если получится задуманное — а он как раз собирался расспросить Банника о том случае в классе, когда у того «прорезались» способности к телекинезу — нащупанную методику удастся, возможно, применить и к другим моментам. Может, получится так же деликатно взломать или обойти и некоторые другие барьеры.

После первых, неосмотрительно-поспешных сеансов, Баринов принял для себя тактику пошагового продвижения. Со стороны казалось, что он топчется на месте. Но он тщательно и скрупулезно отслеживал границы запретных зон, легкими «касаниями» пробовал их на прочность и проницаемость. Чаще приходилось отступать на прежние позиции, но в целом все же добился пусть мелких, но успехов.

Удалось, например, «продавить» границу на участке момента появления у Банника странных снов, пользуясь терминологией, принятой им еще во время исследования снов Афанасьевой. Даже заставить Банника вспомнить и под гипнозом рассказать его содержание.

Сам сон — опять же, памятуя об Афанасьевой — ничего интересного или нового не дал.

Лесистое предгорье по-над речкой, первобытное стойбище, Банник в образе чернокожего мальчика-подростка у очага среди сверстников и двух-трех женщин сколком камня сосредоточенно очищает от коры большую и толстую сучковатую ветвь. Видимо, будущую дубину-палицу... Но раздаются вдруг гортанные выкрики, вопли, из-за кустов, из-за валунов появляются люди, и в стойбище начинается паника — это нападение. Банник-подросток вскакивает на ноги, хватает дубину наперевес, но подбежавшая молодая женщина из чужих с ходу ударяет его тупым концом копья в живот, он взлетает в воздух и падает прямо на тлеющие угли. Секунды дикой боли от ожогов — и темнота...

Вот и весь сон.

Даже непонятно, почему Банник до сих пор таится. Скорее всего, и другие мало чем отличаются от снов Афанасьевой, разве что в деталях.

Торопиться надо медленно и неспешно.

Уж лучше два шага вперед, один назад, чем оказаться вообще у разбитого корыта.

И вдруг...

В транс Банник вошел как обычно — легко, плавно, свободно. Без сопротивления принял вводную — январь тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.

Привычно Баринов пробежался по опорным, «реперным» точкам — имя и фамилия, возраст, самочувствие, как успехи в школе... А дальше началось нечто не совсем понятное.

Там, где совсем недавно в памяти Банника можно было, образно говоря, «гулять пешком», стояла стена. На элементарную просьбу-приказ описать вчерашний день пациент стал заметно нервничать — и Долгополов от приборов подал соответствующий знак. Но Баринов и сам почувствовал неладное. Осторожно сменил установку: теперь для Банника существовал сентябрь пятьдесят седьмого. Памятные, приятные, значимые события — поступление в институт, первые занятия и лекции... И снова осечка. Снова активное противодействие постороннему проникновению. Не просто эластичное препятствие, а энергичное сопротивление, на грани выдавливания. Стоит нажать посильнее и Баринова просто выбросит из мозга пациента...

Ждать этого, конечно, Баринов не стал.

Без суеты, не торопясь, по заведенному порядку, не допуская ни малейших отклонений от штатной процедуры, он вывел Банника из транса, удостоверился, что никаких следов гипнотического вмешательства в его психике не осталось, и спросил, едва удерживаясь в рамках:

— Ты опять лазил себе в башку?

— А что случилось? — Банник энергично потер лицо. — Что-то не так?

Сцена, конечно, разыгралась безобразная, Баринов и сам это прекрасно понимал. Даже присутствие Долгополова и Шишкова не смогло его остановить или заставить выбирать выражения.

— Запомни, Банник, твой черепок — не мамина шкатулка с драгоценными безделушками! Не лазь туда! Сто раз предупреждал — не ковыряйся в своих мозгах без спроса!.. И вообще, с того самого момента, как я приступил к экспериментам, твои мозги тебе не принадлежат. Относись к ним как к государственной собственности, переданной тебе на ответственное хранение!

И уже остывая, взяв себя в руки, сказал примирительно:

— Николай Осипович, ты же ученый, ты же специалист. Должен понимать, что нельзя дергать цветок, чтобы он быстрее рос. Своим бесконтрольным и неуправляемым вмешательством ты вернул все снова в первоначальное состояние. Мы отброшены минимум на полгода. И где гарантия, что не сделал хуже? И где гарантия, что в следующий раз ты вообще сможешь «вернуться»?.. Не мне тебя учить — самогипноз сродни самолечению.

Сел в кресло, не поворачивая головы, сказал в сторону Долгополова и Шишкова:

— Всё, ребята, все свободны, — и манерно возвысил голос: — А тебя, Банник, попрошу остаться!

Невежливо, конечно, и довольно по-хамски, однако стресс снял.

Теперь можно более или менее спокойно обсудить создавшуюся ситуацию. Вот только Банник виноватым не выглядел.

— Извини, Павел Филиппович, но ты ошибся. Самогипнозом на этот раз я не занимался. Экспериментировал — да, но совсем в другой области. Получается, не рассчитал. Не предусмотрел, не предугадал.

— А конкретней?

Банник поднялся, прошел к входной двери, повернул ключ в замке. Потом проверил, выключены ли видеокамеры и магнитофоны. Снова занял свое место в кресле напротив Баринова.

— Смотри сюда.

Он вытянул руки перед собой так, чтобы между параллельными ладонями остался просвет сантиметров пять-шесть.

В мягком бестеневом свете лаборатории Баринову показалось, что между ними возникло слабое мерцание, словно засветился воздух. С каждой секундой свечение нарастало, усиливалось, пока не сравнялось по яркости с лампочкой накаливания ватт на сто...

Банник плавно вывернул ладони кверху. Теперь на них лежал, чуть подрагивая, светящийся шар, размером не дотягивающий до детского резинового, но больше теннисного. Он светился весь — равномерным белым светом, словно матовый плафон светильника.

— Шаровая молния? — вполголоса, почти шепотом спросил Баринов.

— Не знаю, — так же негромко ответил Банник. — Но вряд ли. Не жжет, не взрывается. Свет холодный, похож на люминесцентный. Без подпитки хватает часа на два-три, потом медленно гаснет и исчезает без следа.

Он опустил руки. Шар остался висеть в воздухе между ними.

— Потрогать можно? — осторожно спросил Баринов.

— Не знаю. Ты это видишь первым. Если к нему прикасаюсь я, он «подзаряжается» еще на пару часов.

— И как давно ты это умеешь?

Банник пожал плечами.

— Научился буквально перед Новым годом. А знаю о такой штуке лет двадцать... Спросишь, откуда? Отвечу — из одного из тех самых снов.

— А можно конкретней?

— Можно. Теперь можно... Ты в курсе, что сны, как правило, обрывочны, фрагментарны, цельную картину какого-то эпизода приходится собирать словно мозаику. Сны этой темы мучили меня лет десять, пока не сложились в более-менее целое, связное и продолжительное... Словом, так. Я оказался весьма авторитетной личностью в некоторой местности тропической Африки. Может, жрецом, может, колдуном, шаманом, друидом... и местный народ относился ко мне с чрезвычайным почтением. Сужу по тому, что я ни в чем никогда не нуждался. Все, что требовалось, доставлялось незамедлительно — пища, вода, инструменты, краски... А просили меня, в общем-то, о немногом: о дожде, об удачной охоте, о защите от соседей... Ладно, разговор долгий, давай пройдем куда-нибудь.

— Слушай, а погасить его ты можешь? Не оставлять же так.

— Я же сказал, освоил это дело недавно. Гасить не пробовал, но мы сделаем по-другому, мы его спрячем.

Банник растопырил пальцы левой руки и, словно поддерживая светящийся шар снизу и чуть сбоку, повел перед собой в угол лаборатории, туда, где стоял металлический шкаф под вид сейфа. Правой рукой достал связку ключей, открыл верхнюю дверцу, и так же осторожно ввел шар в пустое отделение. Убрал руку. Шар так и остался висеть, освещая внутренность ящика. Банник закрыл дверцу, повернул ключ в замке.

— Вот и все. Через положенное время он погаснет и бесследно исчезнет. А мы... да хотя бы ко мне. На сегодня, я так понимаю, мы уже закончили?

— Да, конечно. Разбор устроим завтра...

4

— Девушка не захотела в ресторан, а потащила меня в ЦДЛ, на персональную выставку Леонида Кобрина, фотокорреспондента ТАСС. Почему ее устроили не в Домжуре или у себя в агентстве — не знаю. Аспиранточка новенькая, с ней я встретился лишь второй раз, так что спорить было не с руки. Хотелось, как понимаешь, соответствовать...

Работы понравились. Побывал парень во многих экзотических местах, особенно, как я понял, питал слабость к горам. Или выставка была тематическая. В начале экспозиции пейзажи отечественные — вулканы Камчатки, ледники Тянь-Шаня и Памира, Кавказ, Карпаты... Снято талантливо, со вкусом, с чувством. Вершины многие узнаваемые, хрестоматийные — Ай-Петри, Ключевская, Эльбрус... Потом пошли альпийские виды с Монбланом, потом Везувий, Этна... А потом... Увидел я ту фотографию — и изумился чуть не до обморока. Обомлел форменным образом. Аж в коленках ослаб, ноги подкосились, что называется. Поверь, никогда я такого потрясения не переживал!

Спутница моя перепугалась. Закружила вокруг, крыльями захлопала, запричитала: «Ах, Николай Осипович, ах, что с вами? Ах, вам плохо? Ах, я сейчас неотложку вызову!»... Кое-как дотащила до банкетки, сама побежала на вахту к телефону.

А я сижу, смотрю на цветное фото пятьдесят на шестьдесят, и заново переживаю те самые сны. Только наяву... Узнал я ту гору — из моего сна. Ракурс, под которым она была снята — тот самый. Именно такой я любовался ей на протяжении многих, многих лет. Вот небольшое нагромождение скал на переднем плане — среди них я отдыхал вечерами и смотрел в ночное небо... Вон та лощинка, где круглосуточно ожидали моего появления специально на то предназначенные люди... И те два громадных валуна, меж которыми скрывался вход в мою пещеру... И плотно утрамбованная площадка, на которой я проводил все обряды...

Под фотографией лаконичная надпись: «Гора Килиманджаро, Экваториальная Африка, Танзания».

С трудом я избавился от девушки и от врачей неотложки. Едва до утра дотерпел, кинулся на розыски фотографа. На мое счастье Кобрин оказался в Москве, встретился я с ним тем же вечером там же в ЦДЛ.

Не буду напрягать тебя разными всякими подробностями. Беседа пошла тяжело, парнишка оказался с пионерским гонором — всё ему, видишь ли, интересно, всё ему надо знать!.. Пришлось слегка надавить.

Словом, он недавно по командировке проехал Танзанию и Кению, тамошние заповедники. Снимал много, в основном зверушек. Ну и другую местную экзотику. А к горным пейзажам у него действительно склонность. Альпинист по призванию.

В итоге изъял я четыре отснятые пленки, заставил вычертить на двухверстке маршрут — как он его помнил. Ну, естественно, взял подписку о неразглашении. И отпустил с миром. По-моему, он даже радовался, что легко отделался. Ты же понимаешь, сделать человека не выездным — раз плюнуть, а с его-то профессией...

Было это дело осенью прошлого... ну, уже позапрошлого года, а в апреле мы вылетели в Танзанию спецрейсом Аэрофлота — человек пятнадцать дипломатов, торгашей и строителей, и нас четверо: два биолога — я и Шишков, переводчик, а по совместительству охранник Саша Волков и фотокорреспондент «Комсомолки» Тимошкин.

Даже по карте, и даже самолетом не так уж близко: Москва — Рим — Каир — Могадишо... и, наконец, Дар-эс-Салам.

Встретили нас не слишком радушно, чувствовалось, что ребята загружены выше крыши. Секретарь посольства поприветствовал от имени посла, а потом спихнул пресс-атташе — слишком мы фигуры незначительные. Мы не афишировались. Чем незаметнее, тем для наших целей лучше.

Устроили нашу четверку в какой-то третьеразрядной гостинице, предупредили, что при общении с аборигенами английский не в почете. Если уж не знаешь суахили, то предпочтительнее немецкий. Изначально-то Танганьика была немецкой колонией, это после первой мировой англичане все к рукам прибрали. Среди местных немало немцев, и коренное население «шпрехает» более-менее.

Официально наша цель — изучение фауны климатических зон ареала горы Килиманджаро, и особое внимание мы хотели бы уделить кальдерам местных вулканов, а также гротам и пещерам в ее окрестностях.

За пару дней формальности с местными чиновниками решили, получили карт-бланш на исследования. К советским относятся там с пиететом, поскольку власти решили идти «по некапиталистическому пути», строить в стране «африканский» социализм. Поэтому наши уже лет десять гонят им немерено займы, кредиты, специалистов, технику, строят что попало и где попало. Каждый день в порту непременно разгружается хотя бы один наш сухогруз, да еще парочка ждет очереди на рейде...

Взяли напрокат «Лендровер», загрузились и двинулись, Шишков за рулем. До городка Моши по асфальту, дальше грунтовкой до деревеньки Мвека. Ну а потом уже без всяких дорог и тропинок. Высота тысячи полторы-две, примерно как в Архызе или на Иссык-Куле, пейзаж вокруг соответствующий — с поправкой на тропики: гористая саванна.

Представь себе, нашли сразу. И фотограф правильно начертил, да и я другой памятью помнил.

Определились с местом для лагеря, подогнали машину.

Чуть выше по склону из земли торчала скала, похожая на плавник акулы или на парус швертбота, а рядом два больших белых валуна. Вход в пещеру — между ними. Устроен по-хитрому. Смотришь прямо — не видно, надо пройти вперед, заглянуть под камень. Тут и открывается отверстие, заросшая кустарником дыра метр на полтора.

Зажгли фонари, полезли.

Темно, сухо, воздух прохладный, слегка застоявшийся.

Спелеологией я никогда не занимался, но потеснил Тимошкина, занял место впереди. Его отправил замыкающим.

Понимаешь, я чувствовал себя в этой пещере, как у себя на даче. Не было здесь ни одного укромного уголка, где бы ни ступала моя нога, не было кусочка стены, которого бы ни касались мои руки. Здесь все было мое!..

Сбоку открывались проходы — щели, дыры, низкие своды, мы туда, естественно, не совались. Главный ход метров через пятьдесят привел в большой зал, что-то вроде грота — пять на десять. Стены из сплошного камня, под ногами плотный ровный песок. Потолок высокий, метра четыре, тоже скалистый... И все, дальше хода нет!

Гвардейцы мои были явно разочарованы. Рассчитывали, видимо, обнаружить здесь тонны две золотых слитков да три чувала с алмазами — «Копи царя Соломона» все в детстве читали. А тут — пусто, хоть шаром кати!

«Что дальше, Николай Осипович?»

А я им — «Пилите, Шура, пилите!»... В смысле — «Ищите, ребята, ищите!»

Ничего они, конечно, не нашли, хотя все облазили, и это был хороший признак.

У меня тут, слева от входа, была сложена из тесаных каменных блоков лесенка в семь ступеней, по ней я попадал на узкую площадку, практически невидимую снизу. Лестница разобрана, блоки свалены у противоположной стены.

Шишков и Волков нагнулись, подставив спины, Тимошкин меня подсадил. Я сбросил им веревку, они следом поднялись ко мне.

Здесь, в углу площадки должен был быть ход, почти лаз. Но его не было. Два шага в глубину штрека — и тупик. Но я знал, что он есть и потому в свете мощных фонарей разглядел аккуратно выложенную стенку метр на метр. Камни подогнаны друг к другу, не знаешь — не догадаешься.

Пришлось послать Шишкова с Волковым за ломом, киркой и лопатой...

Ход вел вниз с небольшим наклоном, и через несколько шагов перед нами открылся еще один зал, вдвое больше, чем первый... Как жаль, что света наших четырех фонарей недоставало, чтобы охватить взглядом его полностью!

Я шагнул вправо и сел в кресло, сделанное из слоновьего черепа. В мое кресло.

Мои спутники, кажется, даже не заметили этого. Они жались друг к другу, лихорадочно водили фонарями из стороны в сторону... Ну и правильно, разве сходу тут сориентируешься!

5

Банник поставил фонарь на подлокотник кресла, направив его вверх.

— Фонари погасите! — приказал он.

Глаза постепенно привыкали к скудному рассеянному сводом свету, становились понятными истинные размеры этого зала. Но его обстановка лишь угадывалась.

Стена из тесаных подогнанных камней делила зал на две неравные части, но до свода не доходила, и ее торец был в нескольких шагах от них. «Комната» слева казалась пустой, а справа по-над стенами просматривались бесформенные предметы в виде высоких камней с плоскими верхушками.

— Значит так, руками ничего не трогать, только смотреть. Виктор Анатольевич налево, Сергей направо. Саша остается со мной, — негромко сказал Банник. — Без шума, криков и воплей — вперед!

Он взял фонарь Волкова, включил и тоже направил вверх. Стало немного светлее, можно было без труда следить, как две фигуры, подсвечивая себе фонарями, медленно продвигаются вглубь зала — каждый в свою сторону.

Вдруг слева, оттуда, куда ушел Тимошкин, послышался отчетливый звук падения, невнятный возглас, потом, через паузу, крик:

— Николай Осипович! Сюда, сюда! Ко мне!

Волков напрягся, всматриваясь в плотный полумрак. Команды не было, но в любой миг он был готов ринуться следом.

— Что случилось, Виктор Анатольевич? — спокойно, по-будничному, спросил Банник, почти не повышая голоса. — В чем дело?

— Это невероятно! Это... Это черт знает что! Идите сюда, посмотрите сами!

— Что вы там нашли?

— Здесь рисунки, Николай Осипович! Это... это невероятно! Здесь наскальные рисунки! Мировое открытие!

— Это древняя картинная галерея, Виктор Анатольевич. Или студия первобытного художника, — Банник даже усмехнулся. — Осмотрите ее, потом скажете свое мнение... И я просил — без криков и воплей, пожалуйста.

Судя по всему, Шишков доставшееся ему помещение исследовал не торопясь, тщательно и методично. Как учили при обыске — слева направо, по часовой стрелке осматривать каждый предмет, затем то, что находится посредине. Луч его фонаря не метался по сторонам, последовательно двигался вдоль стены, уходил то вверх, то вниз... Перемещался достаточно быстро, профессионально. И никаких звуков с той стороны не доносилось.

Слева же... Тимошкин напрочь забыл предупреждения Банника. Было видно, как луч его фонаря прыгает, скачет по стене, задерживаясь на мгновение на одном месте, и снова пускаясь в пляс. И слышно было, как Тимошкин тихонько повизгивал, словно от изумления, что-то бормотал неразборчивое, и даже хихикал, окончательно потеряв контроль над собой.

«Да он там, наверное, в восторге слюни пускает!» — подумал Банник, прислушиваясь.

Фотокорреспондентом центральной газеты Тимошкин числился лишь по легенде, на самом деле Банник взял его в экспедицию как археолога, этнографа и искусствоведа, специалиста по пещерным наскальным рисункам. В силу своей профессии фотографировать он умел вполне профессионально, и по пещерам лазить ему тоже приходилось... Его неумеренные восторги Баннику были абсолютно понятны, а значит, и оправданы.

— Николай Осипович! — раздалось приглушенно справа, и Банник подобрался. Шишков по пустякам голос подавать не станет. Неужели... неужели, то самое?

Да, да, скорее всего, именно то. Луч фонаря остановился в самом дальнем углу.

— Слушаю, Сергей!

— Николай Осипович, здесь скелет.

Ну вот, так и есть.

— Мумия? — быстро спросил Банник.

— Местами. А так — чистенький.

— Понял тебя. Осмотреть можешь? Только осторожно.

— Та-ак... Скелет, скорее всего, мужчины, частично мумифицирован. Рост сто восемьдесят — сто восемьдесят пять. Лежит на спине. Волосы длинные, белые, зубы все на месте. Поза естественная, признаков насильственной смерти не наблюдается... Лежит на сооружении, напоминающем кровать — деревянная рама на подставках, переплетенная широкими кожаными ремнями.

— Сергей, посмотри левую руку.

— Понял... Та-ак... Отсутствуют два пальца — средний и указательный... Костная мозоль на лучевой — прижизненный перелом, сращивание хорошее.

— Все, Сергей, заканчивай... Саша, — обратился Банник к Волкову, — а ты тащи сюда нашего корреспондента — хоть за шиворот, хоть пинками.

Подошел Шишков, бегло осмотрев все по второй стене, остановился в ожидании следующих указаний. Дисциплина!..

А с Тимошкиным случилась заминка. Но через минуту появился и он, спотыкаясь, оглядываясь, подгоняемый Волковым.

— Николай Осипович, ребята, вы только гляньте! Это же открытие мирового масштаба! — Он остановился перед Банником, направив свет фонаря ему прямо в лицо. — Надо немедленно все заснять, зарисовать! Это... это!..

Волков забрал у него фонарь, направил луч света на свод пещеры... Вот и он тоже знает службу. Молчит, ждет. Впрочем, его это все мало касается. До лампочки — что пещеры, что рисунки, что скелеты... И тем счастлив. Меньше знаешь — крепче спишь. А крепче спишь — шире морда и надежнее нервы.

Когда выбрались из пещеры, солнце стояло на закате.

Банник указал место для палатки на площадке под большим, вросшим в землю валуном — «Ночью здесь прохладно, ветерок с вершины, с ледника!» — и сел в машину на переднее сидение. Дверцу закрывать не стал, закурил.

Ну, вот, исполнилась мечта идиота... Это ж сколько было шансов? Один на миллион, на миллиард?

Впрочем, уже неважно. Главное, правильно использовал свои возможности, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время. Что произошло — то произошло. Случилось бы что-то другое — думал бы сейчас по-другому... Или ничего совсем не думал. Скажем, не стал бы летчик обходить грозовой фронт над Средиземным морем, ударила бы молния в самолет...

Бело-серая шапка над вершиной клубилась и таяла, облака редели, утончаясь и исчезая на фоне темнеющего неба... И вот, наконец, предзакатные лучи высветили всю вершину, окрасив ее в нежные розово-желтые тона.

Банник не выдержал, вышел из машины и почти бегом поднялся по склону, где по соседству с белыми валунами торчали из песка несколько угловатых камней. Сел в знакомое углубление, откинулся спиной на еще теплую, шершавую поверхность...

Вот теперь, наконец, все. Все вокруг так, как в ту пору — сотни, а, пожалуй, и тысячи лет назад...

6

— Обычно я входил в пещеру, освещая путь обыкновенным светильником — половинка сушеной тыквы, обмазанная глиной изнутри и заполненная жиром, в котором плавал фитилек. Света, сам понимаешь, такое устройство дает немного, двигаться приходилось почти на ощупь. Но за вторым поворотом ставил светильник на высокий камень сбоку и проделывал те самые манипуляции, что сегодня перед тобой. И дальше шел, привычно держа светящийся шар над головой...

Чем я занимался на поверхности, практически не помню. Вернее, снились мне только отдельные моменты... Скажем, такая картина, которую я, впрочем, и сейчас вижу не очень четко. На большой утоптанной площадке я стою в центре круга из темнокожих туземцев: мужчины отдельно, женщины отдельно. У многих мужчин в руках копья. Кстати, у всех женщин начисто бритые головы. Все разрисованы узорами из красной и белой глины, вместо одежды — набедренные повязки. Увешаны бусами, браслетами на щиколотках и запястьях, перьями, какими-то другими украшениями... Круг не замкнут, там, куда я ухожу в сторону пещеры, сохраняется пустое пространство. За кругом группой сидят барабанщики, отбивают четкий, сложный ритм... Я в такт начинаю кружить, подпрыгивать, падать на землю и снова подниматься. Следом приходит в движение и толпа, повторяя все за мной... Наконец, я падаю в изнеможении и, похоже, засыпаю или теряю сознание. А очнувшись — или проснувшись — уже никого не вижу, все, похоже, разошлись... Так что, вот тебе и весь обряд, если он был таковым.

Лишь однажды он закончился видимым результатом. Во время моего «танца» в круг вытолкнули молодого парня — абсолютно голого, без повязки, без бус, браслетов и перьев, ну, как мать родила. Он упал на колени посреди круга и нагнулся вперед, опершись руками о землю и вытянув вперед голову. Толпа взревела и заскакала еще сильнее. Следом вышел представительный мужчина, разукрашенный и «разодетый» богаче остальных, с почтением подал мне тяжелую суковатую дубину, и снова смешался с толпой. Крики и вопли стихли, только барабаны били громче и чаще. Я в «танце» сделал три круга вокруг парня и вдруг, внезапно, обрушил на него дубину. Угодил точно под основание черепа, выбил напрочь и atlas, и axis[5]...

Что это было — жертвоприношение, казнь преступника, что-то иное... честное слово, не знаю...

Но вечера, когда я сидел и любовался вершиной горы, снились нередко. Может потому, что от этого вида я получал явное удовольствие.

Большей частью я помню себя там, внизу. Иногда в «жилой» комнате, но преимущественно в «мастерской». В «студии».

Если в «жилой» обходился одним шаром, то в «мастерской» зажигал два или три, и они висели у меня за спиной, заливая светом все вокруг.

Рисовал самозабвенно. Истово, на грани экстаза.

Рисовал кистями, которые получаются из вымоченных и размочаленных концов веточек каких-то растений, рисовал пальцами...

Насколько могу судить, очень много времени занимало приготовление красок. Помню, растирал в порошок на специальном камне какие-то минералы, древесный уголь, смешивал в тыквенных сосудах с водой, с жиром, с кровью...

И как мне кажется, на один рисунок у меня уходили если не месяцы, то недели наверняка.

7

В походных условиях ужин закончился быстро. И Банник видел, с каким нетерпением ждал его окончания Тимошкин.

«Ну, прямо как еж у него в штанах... Ничего, парень, потерпишь. Я дольше ждал».

Предвосхищая вопросы и нелепые предложения, вроде как немедленно снова лезть в пещеру, Банник сказал:

— Завтра трудный день. Распределим роли. Итак, сам я обследую «жилую» часть, Саша и Сергей, поступаете в распоряжение Виктора Анатольевича. Стремянки у нас же нет? Нарубите жердей, сколотите ему помост метра полтора высотой — для съемок крупным планом. Наладьте освещение. Саша, на тебе еще и охрана лагеря... Виктор Анатольевич, не мне вас учить — фотосъемка сначала общая, с перекрытием, только потом крупные планы... Да, и приготовьте контейнеры для проб. Вопросы есть?

Шишков мыслил правильно. Рационально и практически.

— Николай Осипович, как много у нас времени?

— Неделя, не больше. Через два-три дня нами заинтересуется служба, ведающая туристическими восхождениями. Может, еще найдутся любопытные. Тут же территория национального парка. Бумаги в порядке, но все же... Так что, работаем аккуратно.

Постель Баннику приготовили в палатке, но он туда не пошел. Расположился в машине, попросив оттуда Волкова.

«Дневального» на ночь решил пока не выставлять — места отдаленные, людей первое время можно не опасаться. Опасных зверей здесь нет — они далеко, много ниже, в собственно саванне и буше. Но ружья по приезду распаковали, приготовили. Все же — Африка!

Утром, прихватив дополнительно по фонарю, в пещеру отправились вдвоем с Тимошкиным. В двух сумках несли приготовленную с вечера фотоаппаратуру.

По его настоятельной просьбе, почти мольбе, Банник прошелся вдоль стен «картинной галереи», подсвечивая фонарем.

— Виктор Анатольевич, все охи и ахи — в карман! Сейчас не лекции читать, а работать, времени у нас в обрез. — Он властно оборвал Тимошкина, который сходу заявил, что, мол, категорически отказывается проводить какие-либо аналогии с известными пещерами типа Альтамира или Ласко, Труа-Фрер или Шове, и принялся взахлеб восхищаться сохранностью местных рисунков, восторгаться их экспрессией, проработкой деталей, какими-то иными художественными особенностями... Не это главное, далеко не это.

В «жилой зоне» Банник сразу прошел в угол, остановился над скелетом.

«Ну что ж, здравствуй! Как там тебя по-настоящему... Вот и свиделись, получается... Значит, разобрал лестницу, заложил изнутри вход и лег умирать. Говорят, так делают слоны, тоже уходят в потаенное место... А может, верные люди сберегли покой — там, где жил, где работал. Логично и понятно. Все же, можно сказать, вся жизнь прошла здесь. И дело всей жизни — тоже здесь!»

Лучом фонаря Банник повел вокруг.

В каменных нишах и на плоских камнях вдоль стен — когда-то бывшие одеждой полуистлевшие шкуры и перья, немногочисленные сосуды разнообразной формы и размеров, инструменты — каменные ножи, скребки, молотки. Отдельно — оружие: копья, щиты, дротики, дубинки... Еще в одной нише — деревянные расписные маски...

И все на вид очень неплохо сохранившееся. В пещере сухо, температура постоянная, отчего бы и не сохраниться...

Археологом Банник не был, оценить возраст этих предметов даже приблизительно не пытался. Понимал одно — пожалуй, речь может идти о веках, а то и о тысячелетиях... Ладно, подождем до дома. А там радиоуглеродный анализ покажет. Нужно только грамотно подобрать образцы. И этим он займется сам.

Да, и еще...

Он подошел к нише слева. Осторожно, одним указательным пальцем потрогал крайний сосуд — высушенную тыкву грушевидной формы со срезанной верхушкой. В таких ему приносили воду, молоко, мутный слабоалкогольный напиток, напоминающий пиво... Сосуд оказался прочным, стенки его затвердели до каменного состояния.

Банник так же осторожно просунул в него руку, зачерпнул с десяток камушков. При фонаре на ладони они казались слегка запыленные, но все равно отозвались на его луч внутренними переливами и игрой света.

Самый мелкий с хорошую горошину, самый крупный — почти с орех-фундук.

«Ну что ж, — усмехнулся про себя Банник. — Даже один такой камушек финансово оправдывает нашу экспедицию».

Он достал из кармана полотняный серый мешочек, бережно пересыпал в него алмазы из всех трех сосудов. Прикинул на руке — килограмма три-три с половиной. Интересно, сколько это в каратах?.. Правда, там еще ценится и чистота камня, и окраска.

Сейчас выносить из пещеры не желательно, здесь сохраннее.

Банник огляделся по сторонам, припоминая, прошел к скелету, аккуратно пристроил мешочек у стены на полу под деревянной рамой, служившей кроватью хозяину здешних мест.

Ну вот, теперь нужно наметить, что именно требуется изъять из «экспонатов», и начинать паковаться.

В «мастерской» за стеной вспыхнул ровный свет — значит, и там все в порядке, Тимошкин с Шишковым начали устанавливать и налаживать осветительную аппаратуру для фотосъемки.

Банник сел на плоский камень в изголовье кровати, выключил фонарь, вытянул руки вперед, оставляя небольшое расстояние между ладонями. Попытался сосредоточиться, представляя, как воздух между ними начинает сгущаться, уплотняться, наливаться светом... От напряжения свело руки, стала неметь спина и затылок...

Он шумно выдохнул и опустил ладони на колени.

Нет, что-то он делает не то и не так.

А ведь надеялся, что обстановка подскажет, поддержит, натолкнет...

Но попыток, конечно, оставлять нельзя. Не получилось сейчас, получится завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Главное — он знает, что такое возможно. Ведь в прошлой жизни он проделывал это не одну тысячу раз

8

— Тогда, в африканской пещере, мне не удалось зажечь шар. Зато, Павел Филиппович, как видишь, я добился этого двадцать девятого декабря прошлого года в Москве, в собственной квартире.

— Н-да-а, — протянул Баринов. — Впечатляет... И твой рассказ, и твои новые способности.

Информация была захватывающе интересной, но, по большому счету, не удивительна. Та область, в которую он имел счастье — или, что скорее, несчастье! — вторгнуться в момент знакомства с Афанасьевой, и подразумевала, что «еще не кончилось время ужасных чудес». То ли еще будет, как поется в популярной песенке...

— И что вы оттуда вывезли, кроме алмазов? Властям и научной общественности, естественно, не сообщали об открытии, — Баринов почему-то был уверен, что плевать Баннику на все международные соглашения, на всякие там ООН, ЮНЕСКО, конвенции, пакты и меморандумы. Осквернители гробниц, «черные копатели» и прочие археологи-любители не перевелись еще на белом свете.

— Так точно, — кивнул Банник. — Все отсняли, описали, как могли, изъяли кое-какие образцы, а также провели забор проб на последующий анализ. Получилось три приличных ящика. Дипломатической почтой переправили в Союз... Вход во второй зал, естественно, снова замуровали, все свои следы постарались ликвидировать.

— И что показал анализ? Радиоуглеродный, не так ли?

— И он, и другие. Результаты практически совпали. И скелету, и предметам из пещеры, и наскальным рисункам одиннадцать тысяч триста лет, плюс-минус сто пятьдесят. Недурно, да?

Ну да, что-то в этом роде Баринов и ожидал — судя по рассказам Банника... Со всем этим не вязалось лишь одно — светящийся шар. Но это статья другая, особая.

— Так говоришь, в апреле прошлого года?

— Именно так. Потому-то и промухал я последние твои эксперименты с Афанасьевой. И автокатастрофу тоже...

— Ладно, принимаю к сведению... И вот, в свете последних сложившихся обстоятельств, я тебя спрашиваю, Николай Осипович — что будем делать дальше? Только поконкретней, пожалуйста.

Банник посмотрел на него и сказал устало:

— Утомил ты меня, Баринов, своими требованиями конкретики. Во-первых, мы не знаем, «где» искать, во-вторых, не совсем отчетливо представляем «что» искать... Так что ты от меня хочешь?

— Заткнись, Банник, — сказал Баринов, не повышая голоса. — Пока я говорю ласково и нежно — заткнись. Ты для меня всего лишь подопытный кролик, не более, помнишь?.. Итак, еще раз спрашиваю. Отвечать быстро, в глаза можно не смотреть.

— Понимаю, тебе не нравится метод «научного тыка». Но небезызвестный Томас Алва Эдисон для нити накаливания своей электрической лампочки перепробовал более шести тысяч видов материалов, включая человеческий волос... Вот и я намерен таким же методом исследовать свой мозг. А ты мне в этом должен помогать.

— Но не ценой твоей психики. В конечном итоге, твоей жизни!

Банник внимательно посмотрел на него, усмехнулся криво и, как показалось Баринову, словно человек, которому уже не только все равно, но и все глубоко безразлично.

— Это моя жизнь, Баринов. И психика тоже моя. И я намерен распоряжаться ими так, как хочу... Словом, планируй на завтра следующий сеанс. Начнем все с начала... Кстати, не желаешь посмотреть на меня одиннадцать тысяч лет назад?

И на невысказанный вопрос пояснил:

— Мы забрали череп и левую руку. Здесь реконструировали по методу Герасимова. Бюст в натуральную величину стоит у меня дома на стеллаже в кабинете.

Глава 8

1

— Павел Филиппович, я тут хотел к родне в Смоленск смотаться. Четыре дня праздников, да три дня за свой счет к субботе и воскресенью — очень удачно получается.

— Какой праздник? — не понял Баринов.

— Так Первомай же, день международной солидарности! С Николаем Осиповичем согласовано, теперь с вами...

— Первомай, Первомай! — передразнил его Баринов. Раздражение, накапливающееся с утра, требовало выхода. — Вашему брату только дай повод: когда бы ни работать — лишь бы не работать! Допраздновались уже! Рабочих дней в году меньше, чем праздничных!.. С кем солидаризироваться-то будешь? С пролетариями?

— А с кем же еще? — удивился Шишков. — Я сам есть пролетарий умственного труда.

— Ты бы хоть в словарь заглянул, — желчно сказал Баринов. — Пролетарии — по-русски «голодранцы». А изначально — граждане Древнего Рима, принадлежащие самому низшему из пяти классов и способные производить только детей. Их даже на военную службу не брали, и налогами они не облагались. Что с нищих возьмешь...

— Неправда! — оскорблено вскинулся Шишков. — Буржуазная пропаганда и чистой воды антисоветчина!

Баринов расхохотался.

— Ты ж, вроде, биолог, латынью, помнится, когда-то баловался! «Пролес» переводится как «потомство».

Шишков сердито засопел, сдерживаясь. Но всё же не выдержал и пообещал:

— Ну, погоди, Баринов, погоди! Поплатишься когда-нибудь — за свои штучки. Не вечно же будет всё вот так безнаказанно с рук сходить!

— Эх, Шишок, Шишок! Тебе полезно и русский язык на досуге выучить: «безнаказанно» или все же «с рук», а?.. А к родне поезжай. Только не пей там до поросячьего визга.

Мысль Шишок подал неплохую.

Это сколько получится, если с субботами-воскресеньями — девять дней?.. Не слабо, честное слово, не слабо! И самолетом во Фрунзе, пожалуй, даже быстрее, чем поездом в Смоленск.

А отдохнуть надо.

Работа, похоже, опять застопорилась. Несмотря на усилия, так и не удалось выйти на предновогодние рубежи — мозг Банника оставался закрытым плотнее, чем в декабре.

Сам Банник клялся и божился, что даже не помышляет о самогипнозе, и требовал, чтобы Баринов в сеансах не осторожничал, шел бы дальше и дальше, смелее ломал барьеры, активнее вторгался в запретные зоны, не беря в расчет противодействие.

Пару раз они очень серьезно поцапались...

И временами Баринов невольно вспоминал, что есть же еще один «объект».

Да, тогда, в августе, он спешно «спрятал» Олега. От Банника, но и от себя самого, разумеется.

Так не пора ли привлечь и его к экспериментам? В конце концов, с «объектом номер два» до сей поры, слава богу, ничего худого не произошло.

А мозг Артюхова может вдруг оказаться податливее, как знать?.. Олег ведь оставался пока «вещью в себе». С ним не только не проводили сеансов гипноза, его не успели даже первично обследовать. Ни одной электроэнцефалограммы! Лишь его рассказ — и все!

И быть может, зря тогда запаниковал Баринов, напрасно запугал парня и заставил затаиться?

Однако вводить его в поле зрения системы очень не хочется. Успеется,

Может, позвонить Щетинкину, попросить его снова, хотя бы негласно разузнать о дальнейшей судьбе Артюхова. Как он там, у себя в Свердловске? Видит ли по-прежнему сны? Мучают ли они его, как раньше, или смог свыкнуться?

Осенью-то Щетинкин вернулся из Свердловска успокоенный, заверил, что с Артюховым все в порядке — сны он учится подавлять, пока получается, все что было, старается забыть. Работа, учеба, личная жизнь — все потихоньку налаживается. Напутствия и предупреждения помнит, твердо обещает их придерживаться, поскольку это и в его интересах...

Таким образом, здесь повода для волнения нет.

Тогда же от Бориса из Новосибирска Щетинкин привез короткую записку. Добавил немного спокойствия и с этой стороны. «Паша, уверен, что ты нашел самое верное решение. Ни о чем не беспокойся, делай то, что считаешь нужным. Понадобится помощь — только свистни! Удачи тебе!»...

Записка — запиской, да только с той поры они не общались, ни единого раза. Даже по телефону.

Были и другие моменты, которые продолжали тревожить.

К концу года в лаборатории должны были закончить повторные обследования тех, у кого на старых ЭЭГ обнаружился «тремор Афанасьевой». Игорь обещал — максимум, в январе-феврале. А уже май на носу.

И еще — что с его диссертацией?

Лиза говорила и по телефону, и при встрече, что договоренность о защите в Новосибирске, у Омельченко, имеется. Так пора бы!.. Изыскал бы возможность прилететь на защиту, хотя бы морально поддержать Игорька. И с Борисом, наконец, потолковать по душам — много накопилось, ох, много...

С Лизой он разговаривал регулярно раз в неделю по субботам, изредка звонил Щетинкину. Особо не распространялись, поскольку телефон в коттедже подключался к междугородной связи через местный коммутатор.

В редких выездах в Москву Баринов заходил в почтовое отделение неподалеку от станции метро, заказывал Киргизию. Ждать приходилось не то чтобы долго, но все же... Но и там, если честно, не поговоришь. Разве что намеками, да выслушаешь ответ из таких же намеков. А уж правильно тебя поняли, правильно ли понял ты — об этом можно только гадать.

Так или иначе, но полной картины он не имел. А в серьезных делах многое решают именно нюансы.

Значит, по всему выходит — лететь ему на праздники во Фрунзе.

2

Насколько дома все же лучше! И погода не подвела, особенно в сравнении с московской — тепло, безветренно, солнечно...

В институт Баринов не поехал. Что там делать, и он для института, и институт для него — фактически, отрезанные ломти. А Игорь — свой игрок в чужой команде. Вот с ним серьезно поработали первые по приезду два дня, затворившись дома в кабинете.

Часть материалов Игорь принес с собой, остальное воспроизвел по памяти... Собственно, новостей оказалось на удивление мало. В смысле — новостей положительных.

И невольно вспомнился американский тест руководителя. На самом деле он существовал, или это лишь трёп, но американцы известные любители тестов, да и в идее что-то есть.

Якобы, в крупных компаниях руководителей подразделений убирают на некоторое время, никого не ставя взамен. Результат понятен: все показатели работы или резко падают, или резко возрастают, или остаются достаточно долго на том же уровне. Выводы ясны. В первом варианте руководитель слишком много берет на себя, а коллектив прохлаждается, во втором наоборот, не дает ему трудиться в полную силу, в третьем — все единомышленники, все работают в одной упряжке... Ну, естественно, возможны нюансы.

Похоже, он, Баринов, относится к первому типу. Это неприятно задело, однако, по зрелому размышлению, оказалось не удивительным. Ведь действительно, он все тянул сам. Начиная с генерации идей, разработки методов, выбора направлений даже в жестких рамках утвержденной тематики. За сотрудниками оставалась чисто техническая деятельность... Вот и скатилась лаборатория за полгода до откровенной рутины.

Сотрудников-то Баринов подбирал сам, причем далеко не худших. Пусть из того, что оказывалось под рукой и в пределах прямой досягаемости.

С другой стороны, большинство лабораторий, институтов, научных коллективов и создается «под кого-то», под его замыслы, идеи, потенцию...

А коллектив в целом добротный, сработались неплохо.

Помниться, он некогда пытался шантажировать Бориса Омельченко тем, что уйдет на субподряд к Баннику. Так может, эту угрозу пришла пора осуществить? Тем более, что и угроза-то стала не угрозой, потеряв актуальность в свете последних событий. А так и коллектив не распадется, и начатые темы продолжатся, не одним же эффектом Афанасьевой-Банника заниматься!

...По ходу дела всплыл и эпизод прошлогоднего визита Щетинкина с Игорем к цыганке.

Баринов выслушал, слегка похохатывая, отпустил пару шуточек с прибауточками, но глаза оставались серьезными.

И через час-другой сам вернулся к этому разговору.

— Игорек, а не свозил бы ты меня завтра с утра к этой самой Вите Ионовне? Сергея брать не будем — только ты да я.

Цыганка впустила их во двор на этот раз не раздумывая. А на вопрос Игоря — «Аванс туда же положить?» — зыркнула строго и сказала сухо:

— За дурные вести денег не беру. — И добавила после небольшой паузы: — Ты, милый человек, вон там, под навесом посиди. Мы без тебя говорить будем.

И пошла, не оглядываясь, за угол дома.

Сели, судя по описанию Игоря, за тот же стол в той же комнате — друг напротив друга.

— Ты крещеный?

— Естественно, Вита Ионовна.

— А крест где? Почему не носишь?

— Да не принято как-то в нашей среде.

— Грех это. Но поправимый. Когда богатым станешь, возьми в дом сироту-калеку. Многие грехи тебе простятся, и этот тоже. С легким сердцем жить начнешь.

Баринов промолчал. Достал из бумажника свою фотографию, ту самую, что уже приносили Щетинкин с Игорем, положил перед цыганкой.

— Что скажете, Вита Ионовна, об этом человеке?

Она мельком глянула на фотографию.

— Обещала я помочь этому человеку, если придет ко мне. Слушай, и ему передай... Много темного и непонятного вокруг него обитается. Чужого, не нашего. По узкой тропке ходит, между белым и черным, между светлым и темным. Между своим и чужим. Никак определиться не может — с кем он. Только нельзя сразу две титьки сосать, нельзя служить сразу двум хозяевам... И как он с хозяином определится, пусть снова ко мне приходит. Пока сам не выбрал, никто не знает, что и на какой дороге ему суждено будет.

— У меня нет хозяина, Вита Ионовна, — осторожно возразил Баринов.

Легкая улыбка тронула губы собеседницы.

— А ты в сердце себе загляни, а потом в ум-разум. Вот он и отыщется.

— Значит, один хозяин — свой и светлый, другой — чужой и темный... Так?

— Такой человек как ты — сам должен быть себе господин, сам себе хозяин. Каким захочешь — таким и станешь, Павел Филиппович.

Баринов напрягся, даже подался вперед от неожиданности, пытливо вгляделся в лицо цыганки.

— Вы меня знаете? Откуда?

— А не знала, так не приглашала бы, — теперь она уже откровенно улыбнулась — как показалось Баринову, печально и отстраненно. — Ты человек заметный. Ты к нашим людям по-доброму относишься, жалеешь их, понять хочешь. И они тебя за это уважают, не боятся, хотя и опасаются.

— Кто же такие — ваши люди? Цыгане?

— Что рома, что русские, что киргизы — твари Господа нашего, дети Его малые, и все равны перед Ним. Но есть среди них отмеченные неким даром, и этим они от обычных людей отличаются.

— Гадалки? Ясновидцы? Предсказатели?

— У каждого свой дар, каждый несет свой крест, — уклончиво ответила цыганка. — Ты, Павел Филиппович, отмеченных не хуже меня знаешь, говорить о них потому не будем... Лучше расскажу я тебе одну историю — никому и никогда не говорила. За этим и позвала... Сколько мне лет, как ты думаешь?

Женщинам обычно на такой вопрос правдой не отвечают. Придумают что-нибудь расплывчатое, развесистое, какой-нибудь неуклюжий комплимент, а если уж совсем припрут к стенке — скинут на глазок лет пять-десять-пятнадцать. В зависимости от ситуации... Но сейчас не тот случай. Сейчас важен не этикет, а искренность и ясность.

— Пятьдесят три? — сказал Баринов, всматриваясь в лицо собеседницы. Подумал и прибавил для верности: — Пятьдесят пять?

Цыганка одобрительно кивнула.

— Правильно. Пятьдесят седьмой пошел, да-да!.. Ну, слушай. Жили мы оседло, тихо и спокойно общиной в Байя-Маре, это в Румынии. Там я и родилась. Летом обычно своим семейством в три-четыре шатра кочевали — по Венгрии, по Австрии, по Сербии. Не бедствовали. Дедушка и папа кузнечное дело знали, с железом работали, бабушка на базарах гадала. А маму я почти не помню, умерла она рано... И вот в Нови-Саде — а было мне уже восемь лет — встретился один человек. Я подбежала — потанцевать, денежку выпросить, а он меня небрежно этак отстранил, и к бабушке: погадай, мол. Только бабушка гадать ему не стала, прогнала. Потому что испугалась сильно. И я испугалась, за нее спряталась, прижалась, и чувствую — она вся дрожит... Двуликий это человек. Диким зверем от него повеяло. Не сомневайся, я-то знаю. Родной дядька мой медведей по ярмаркам водил, и я тебе так скажу: медведь — как свой, только с когтями и шерстью. А тот человек — чужой. Оборотень. Как два разных человека в нем живут. Холод от него я почуяла, и черноту его... И еще я тебе скажу... Когда бабушка поняла, что и я его двуличность почуяла и узнала, еще больше испугалась, теперь уже за меня. И свой оберег мне на палец надела — вот этот.

С заметным усилием цыганка сняла со среднего пальца левой руки темный, почти черный перстень с большим плоским камнем и положила перед Бариновым.

Он осторожно поднял перстень.

Тяжелый, с грубоватой декоративной насечкой по обе стороны камня, он производил впечатление старинной, уж, во всяком случае, не современной работы. Камень отсвечивал густой чернотой, но Баринов повернул его, и в глубине неожиданно высветилась тоже темная, но почти фиолетовая синь. Баринов присмотрелся. Камень оправлен прочно, надежно, со всех краев металл плотно прилегал к нему. Вот и обработка камня показалась грубоватой, словно не профессиональной. Баринов припомнил, похожая огранка в ювелирном деле называется, кажется, «табличной»...

— Перстню этому больше трехсот лет, — словно отвечая на мысли Баринова, сказала цыганка. — Сработал его прадед моего деда, а силу перстню дала его дочь — моя прапрабабка. Защищает он от того, кого сербы называют vlkoslak, румыны — strigoi, словаки — vrolok, словенцы и хорваты — shtriga...

Цыганка замолчала и пристально смотрела на Баринова.

— А немцы — werwolf, англосаксы — werewolf, — медленно проговорил он, отвечая на ее немой вопрос. — У славян он волколак, вурколак, оборотень...

— Да, — кивнула головой цыганка. — Правильно. Мы называем его мулло, а вы, русские, оборотнем. Это человек, который сейчас с тобой рядом. Черный человек, темный, чужой. Опасаться надо того человека... А теперь иди. И больше ничего не спрашивай. Когда что-то рассказать мне захочешь — приходи, буду ждать.

Баринов помедлил, потом решился.

— А как вы здесь, Вита Ионовна, оказались?

Цыганка отстраненно смотрела куда-то в угол, словно не слышала его. Потом вздохнула, покачала головой.

— Упрямый ты. До всего докопаться хочешь. Ну да ладно, оно и правильно... Дальше слушай. На следующее лето отправились мы кочевать на восход. Разбили табор неподалеку от города Сороки. Да только чем-то не понравились местным. Среди ночи прокрались, как волки, а было-то у нас всего три шатра. Топорами, вилами да косами всех поубивали, в овраг побросали. Пожгли, пограбили. Надо мной поизмывались досыта, убивать не стали, туда же скинули. Сама, мол, подохнет... А назавтра Красная Армия в Бессарабии объявилась. Бойцы на меня наткнулись, когда я из оврага-то выползла, а их командир в лазарет приказал доставить. Потом нашел, в детский дом определять не стал, а взял в свою семью — он бездетный был. Жена его сама меня забрала, увезла во Фрунзе... А в сорок четвертом погиб он под Бухарестом.

Она помолчала, потом подняла перстень со стола, легко встала и подошла к Баринову. Решительно взяла его левую руку, надела перстень на безымянный палец.

— Смотри-ка, словно для тебя сработано! «Спасибо» не говори, за это не благодарят. Даст Бог, пригодится, — она широко перекрестилась трижды, прошла на место, села. Строго глянула через стол. — Знаешь, как звали моего приемного родителя? Старший батальонный комиссар Павел Филиппович Баринов... Теперь иди. Где меня найти — знаешь.

Чужой и темный...

Двуликий.

Оборотень. Вервольф. Вурдалак.

О ком речь — понятно без разъяснений. Вот только откуда цыганка о нем узнала?

На крылечке Баринов стянул с пальца перстень — а ведь точно по размеру пришелся! — сунул во внутренний карман пиджака. Обогнул дом, поманил вскочившего при его появлении Игоря.

Усаживаясь на заднее сидение «Москвича», сказал, отсекая вопросы:

— Спасибо, Игорь. Разговор состоялся, кое-что стало понятней. Да только неясностей нагромоздилось на порядок больше. Разберусь — расскажу. Пока же о нашем визите, пожалуйста, никому. Даже Сергею.

...А назавтра было Первое Мая.

Демонстрацию проигнорировали, прямо с утра отправились в гости к Щетинкиным. Получилось две пары плюс Игорь с какой-то новой незнакомой девицей. Побродили по окрестным горам, устали как собаки, но воздухом надышались вволю. К вечеру расположились на веранде дачного дома за традиционными шашлыками. Там и заночевали. Утром продолжили... Словом, выключились из повседневки до упора.

Весь нежданный отпуск-отгул пролетел — как его и не было.

3

Таким сумрачным, уставшим и подавленным он Банника еще не видел. Тот сидел у себя в кабинете, уставившись в чистый, без единой бумажки стол, и на звуки шагов тяжело поднял голову. А вместо приветствия сказал:

— Ну что, Баринов, телевизор смотришь, газеты читаешь?

Он с натугой поднялся, небрежно махнул в сторону комнаты отдыха. Там взял с полки серванта початую бутылку, тонкие чайные стаканы, налил до половины «Посольской». Из холодильника достал блюдце с нарезкой салями.

— Давай, не чокаясь.

— Что случилось, Николай Осипович? — осторожно спросил Баринов, принимая стакан.

— Твой мирный атом обернулся в самом сердце страны второй Хиросимой. Или ты не в курсе? — Банник залпом выпил, с легкой гримасой принялся закусывать. И еще не прожевав, пояснил: — У меня племянник работает у Легасова на химическом факультете МГУ. До Москвы довезли. Ночью сегодня позвонили — лежит Василь в шестой радиологической. «Лучевка» четвертой степени — значит, схватил не меньше тысячи рентген. Точно никто не знает. Шансы есть, но, сам понимаешь...

— Чернобыль?

— Он самый. Я как понял, что произошло, двадцать девятого апреля был уже в Киеве. Там сто километров до ЧАЭС. А эти идиоты, представь, повели людей на демонстрацию!.. Я спешно вывозил родню, предупреждал, кого мог, только разве в набат не бил, а они в это время стояли на трибуне в красных бантах и размахивали флажками под громкие марши и ликующие толпы трудящихся!

— Подожди, подожди! Что, там все настолько серьезно? У меня ведь, Николай Осипович, никакой, кроме официальной, информации нет. Слухи не в счет.

— Да, действительно, — Банник помедлил, словно раздумывая. — Телевизор-то врет вприсядку, не зря англичане и прочие французы своих людей специальными самолетами начали вывозить, да у трапа переодевать... Понимаешь, на четвертом блоке разворочена вся активная зона. А это непрерывно действующая атомная бомба, только без светового и теплового излучения и ударной волны... Да там в округе пятьсот лет ничего расти не будет!

— А причем здесь химики из МГУ?

Банник недовольно поморщился.

— Туда подогнали столько народа... ну и химиков, разумеется. Дегазация, дезактивация, другая чертивня... В первую очередь надо было каким-то образом «загасить» реактор. Василь с вертолета определял места и степень разрушения, координировал сброс химикатов в активную зону. Вот и схватил дозу. И он, и летуны...

Как медик, как биолог Баринов, безусловно, знал и об ионизирующем излучении, и о последствиях ядерного взрыва... И поэтому без потрясения не мог слушать неторопливый и нарочито размеренный рассказ Банника. А тот в выражениях и оценках не стеснялся.

Он говорил о попытках местных и центральных партийных и советских функционеров попросту замолчать катастрофу, словно рассосется она сама по себе. Говорил о преступной глупости украинского руководства, подставивших под радиацию сотни тысяч людей на первомайских демонстрациях в Киеве и других городах республики. И о том, что никто не озаботился предупредить жителей Брянской, Гомельской, Могилевской, Житомирской областей, что на них движется смертельное радиоактивное облако. О том, что приказ эвакуировать пятидесятитысячную Припять появился лишь на третий день после взрыва...

Мотивация до идиотизма проста, как мычание — чтобы «не вызывать паники», а также чтобы не дать повода «для злопыхательства Запада»...

Ничего этого Баринов, конечно, не знал.

Разумеется, уклончиво-успокоительные новости по телевизору воспринимались в Киргизии им и окружающими с привычным скепсисом. Каждый понимал, что на самом-то деле в Чернобыле далеко не все под контролем и не так безобидно, однако такого масштаба катастрофу никто даже в страшном сне представить не мог. Даже, скорее всего, и те из его знакомых, самые-самые, пребывающие на грани диссидентства...

Да и не виделся он ни с кем! Игорь, правда, упомянул мельком, что в последние дни «глушилки» просто озверели, забивая «Голос Америки», «Би-Би-Си» и «Свободу» совершенно с немыслимой силой. Глушили даже китайские передачи на русском языке.

— ...А вот теперь я снова спрошу: где проведешь границу между оружием и не оружием? И за тебя отвечу — оружие применяют против врага, а мирными изобретениями бьют по своим... Вот так-то, Баринов! Что молчишь?

— А что тут скажешь? У нас на Руси дураков не сеют и не жнут, они сами друг друга родят. И они, к сожалению, весьма плодовитые, — только и нашел, что ответить Баринов.

— К слову, Шишков тут в Смоленск ездил, а облако пошло в ту сторону. Так что не ищи, я его проверяться направил... Ладно, закончим на этом. Как отдохнул? Какие планы?

— Отдыхать — не землю пахать, — отмахнулся Баринов. — А планы... Думаю, планы не меняются. У тебя возражения есть, нет?.. Значит, на неделе очередной сеанс... А сейчас глянь какую оригинальную штучку мне подарили на днях.

Он достал из внутреннего кармана пиджака перстень и протянул Баннику. Тот равнодушно повертел его, примерил. Перстень пришелся впору только на мизинец.

— Цыганский, небось?

— Почему так думаешь?

— Топорно сделан. Хотя, похоже, старинный. Платина, серебро? А камушек, по-моему, из категории полудрагоценных... Я, признаться, не специалист. Вот моя покойная супруга была большой любительницей побрякушек. Я все дочери отдал — пусть носит.

— А тебе не кажется он каким-то необычным? — осторожно спросил Баринов, внимательно наблюдая за Банником. — Ну-у... теплым, холодным, отталкивающим, притягивающим...

— Да нет, — ответил Банник, протягивая перстень Баринову. — Обыкновенная цацка, может быть, антикварная. Покажи ювелиру, если интересно.

— Между прочим, заговорённый, — Баринов, словно не замечая его движения, потянулся за сигаретами. — От нечистой... э-э, от всякой темной силы.

Банник снова принялся разглядывать перстень, даже прибросил его на ладони. Потом небрежно положил на стол, тоже взял сигарету.

— Ну что ж, значит, полезная в хозяйстве вещь. — Он коротко хмыкнул. — Всякой разной нечисти у нас валом, даст бог, пригодится.

Он разлил остатки водки, приглашающе повел рукой.

— Давай-ка, Павел Филиппович, покончим с этим делом. А если я тебе сегодня не нужен, пойду к себе. — И, как бы оправдываясь, добавил: — Устал я что-то за последнее время. Притомился, извини.

4

То ли Банник вошел неслышно, то ли он сам задумался до такой степени...

Баринов даже вздрогнул от неожиданности, когда тот сказал у него за спиной:

— Ага, вижу, решил сделать сборку?

...В кабинет Баринов пришел чуть ли не за два часа до начала рабочего дня. Дома все тянуло отвлечься на какие-то «срочные» и «неотложные» пустяки — то сварить новую порцию кофе, то сделать еще один бутерброд, то просто покурить на крыльце...

На футбольном поле стола для заседаний он расстелил лист ватмана, придавил края грузиками. Здесь же выложил по порядку черновые наброски, сделанные после каждого сеанса. Уже полгода, с января, он пытался выстроить приемлемую и непротиворечивую схему прямых и обратных связей, которые смог выявить в мозгу Банника.

К этой схеме он шел долго и тяжело.

Линейный психоанализ не годился, было понятно с самого начала.

Методы и инструменты нейролингвистики Баринов тоже отставил сразу — надо было не формировать, не программировать, а вскрывать связи, узлы и перемычки в мозгу пациента, предварительно оконтурив все запретные места... Хотя полностью со счетов сбрасывать не стал — мало ли что может случиться в будущем. Допустим, понадобится активно вмешаться в пограничные области.

Выявлять, а затем и вычленять связи второго, даже третьего порядка позволяла, хотя и с большим трудом, матричная нейрологистика. Вот только слишком часто многие из них на поверку оказывались псевдо- или квазисвязями. Может, просто исчезали к следующему сеансу, может, переориентировались вследствие каких-то неведомых причин. Неопределенность в исследовании хуже всего.

Они с трудом поддавались проверке, а это особенно настораживало... Все же Баринов старался учесть любые связи, в том числе единожды обнаруженные — прямые и обратные — и найти им место на схеме.

Сегодня он решил собрать, по возможности, все воедино.

Ну, не то чтобы отразить их на какой-то одной, универсальной блок-схеме, это просто физически невозможно, но постараться более-менее систематизировать по функциям. А потом попытаться и кое-что спрогнозировать для очередных сеансов — не только по горизонтали, но и по вертикальной составляющей...

Банник поднял голову от схемы.

— Извини, Павел Филиппович, что-то я дурак сегодня. Ничего не пойму. На погоду, наверное. И вот этого узла что-то не припоминаю. — Он ткнул пальцем в правый верхний угол.

— И не должен помнить. Посмотри на дату — эту область я локализовал в сеансе двадцать пятого апреля... Но ты прав, именно отсюда я и намерен плясать. Расторможу узел F-12, тогда активизируется целый веер связей: от А-64 и А-17 до С-15. И посмотрю, не пройдет ли импульс через вот эту зону — здесь барьер, условно я его пока обозначил как Z-4... Ну а дальше — будем делать посмотреть.

Банник сосредоточенно следил за движением кончика карандаша, которым Баринов водил по схеме.

— Ага, понятно... Значит, таким вот образом... Так-так... А где здесь А-17? Ну, понял, ты хочешь не обойти барьер, а сыграть на опережение возможного торможения — и прорваться сквозь него.

— Скорее, продавить. Ты не учел — импульс должен быть именно реактивным, а не прямым или отраженным. Тогда имеет смысл.

Банник еще раз всмотрелся в путаницу разноцветных линий — штриховых, пунктирных, двойных, одинарных... Взял карандаш, его тупым концом проследил связи от промежуточного узла к барьеру.

— Да, пожалуй. Может получиться, — он бросил карандаш и сел у стола. — Знаешь, вспомнилось, как на практических занятиях вот так же лазили по принципиальным и монтажным схемам разных приборов. Очень близко. Ты даже условные значки подобрал схожие с электротехническими.

— Имеешь что-нибудь против?

— Да ради бога! — шутливо поднял руки вверх Банник. — Что от меня-то потребуется?

— Давай сначала прикинем, как на твой светящийся шар отреагируют Долгополов с Шишком. Насколько я понимаю, афишировать новые способности ты не очень хочешь — а придется.

— Смотри, как совпало, — удивился Банник. — Я ж к тебе шел именно по этому поводу! От Никулина вчера вечером отчет поступил.

Тогда, в январе, они решили, не раскрываясь, постараться в первом приближении исследовать светящийся шар. Пока — не привлекая никого со стороны. Пусть исключительно кустарно и топорно, словно в гараже на коленке, но у себя. После недолгих размышлений остановились на Викторе Никулине, заведующем электронно-биодинамической лабораторией.

Использовали его «втемную». Банник приходил в лабораторию с внушительным бронированным чемоданчиком под вид саквояжа, вроде бы приносил шар с собой. Просил всех выйти, «творил» — или «изготавливал»? — шар и отдавал под роспись.... Когда шар гас и исчезал, «приносил» новый.

— Так-так-так! — оживился Баринов. — Что сумели выяснить?

— Ты, Павел Филиппович, не физик, но, как ни странно, оказался почти прав. Это сгусток холодной плазмы, аналог шаровой молнии. Только ручной... или прирученной. Температура окружающей среды, излучает только в видимом диапазоне, лишь слегка заходит в инфракрасную и ультрафиолетовую области. Тепловое излучение отсутствует. Спектр линейчатый, состав плазмы — азот и кислород, следы гелия, аргона, водорода, углерода. То есть, кроме воздуха, ничего постороннего!

— А источник энергии?

Банник пожал плечами.

— Подпитывается, естественно, извне, но как и откуда — неясно... Никулин, правда, полагает, что налицо пример «холодного термояда», но это еще надо доказать. Радиоактивность, кстати, нулевая. В широком диапазоне ведет себя как абсолютно черное тело, поглощая любое, даже жесткое излучение... Вот, пожалуй, и все, что удалось выявить.

— Да-а, не густо... Ну да ладно. Только, Николай Осипович, «втемную» с Долгополовым не получится. Я ведь намерен активировать те связи как раз процессом создания шара.

— Я это понял. Ну и что? На время выгоним, сымитируем чемоданчик.

Баринов вздохнул.

— Ох, доиграемся!.. Мы, вообще-то, на кой предмет их держим в ассистентах да помощниках? Для страховки.

— Ладно, Павел Филиппович! Как будто они чем-то помогут, если вдруг... Давай их вообще выгоним к чертовой бабушке! Подготовят аппаратуру и пусть катятся.

— Да, где-то и ты тоже прав, ваше благородие... Ну, подумаем. А пока подсаживайся, попробуем смоделировать завтрашнюю ситуацию...

Банник развернул стул, сел на него верхом, покосился на левую руку Баринова.

— Похоже, Павел Филиппович, этот перстенек зазнобушка подарила. Или как?.. Ты же, вроде, к жене ездил?

Баринов поднял руку, полюбовался подарком.

— Так одно другому не мешает, Николай Осипович. Ты только глянь, как он цвет меняет! Или тебя это раздражает?

— С чего бы? — удивился Банник. — Хозяин — барин. По мне, хоть в нос кольцо вдень... Ну, ладно, давай дальше, что ты еще придумал?

5

Непосредственная подготовка к сеансу давно стала рутинной.

Вот и на этот раз Баринов по заведенному порядку прошелся взглядом по включенной аппаратуре, но задержался на двери, за которой только что скрылись Долгополов и Шишков... Банник не церемонился с сотрудниками. Без всяких объяснений выставил из лабораторного зала, приказав ждать в соседней комнате — «до особого распоряжения».

В мягком верхнем освещении Баринов присмотрелся к нему.

— Что-то ты мне сегодня не нравишься, Николай Осипович. Бледненький какой-то, и мешки под глазами. Плохо спал? Неважно себя чувствуешь?

— Ладно, все в норме, — Банник крепко провел ладонями по лицу, откинулся в кресле. — Неделя не из легких. Но откладывать не будем.

— Как знаешь, как знаешь, тебе виднее... Значит, так, — он привычно подтянулся, сосредотачиваясь, подводя себя к нужному настрою. — Повторим задачу. Я ввожу тебя в транс по схеме номер три, далее активирую воспоминания от девятого января сего года. Конкретно — момента, когда ты создаешь шар. Ты рассказываешь свои ощущения — субъективные. Я ловлю твои внутренние побуждения, мотивы, ассоциации — объективно... Начали!

Ассистентов на этот раз не было, по ходу сеанса приходилось отвлекаться на табло электронных часов на журнальном столике между ними, в памяти отмечая продолжительность этапов.

Рапорт установился с первой секунды прочный, осязаемый — настолько они уже «притерлись» друг к другу. На то, чтобы подойти к самой ответственной фазе нынешнего сеанса понадобилось всего четырнадцать минут.

Баринов сделал плановую передышку, погрузив Банника в промежуточный сон-паузу. Придирчиво обследовал себя — все нормально, степень собственного транса постепенно углублялась, гарантируя надлежащий контакт с перципиентом.

Итак, пора...

— На счет «десять» ты просыпаешься. Девять!.. Десять!.. Проснулся!.. Теперь тебе надо удивить меня. У тебя есть такая возможность. Тебе надо сделать так, чтобы я очень сильно удивился! Повторяю — очень сильно!.. Начинай!

Когда планировали эксперимент, Баринов, конечно, надеялся, что он удастся. Некий скепсис, безусловно, присутствовал. Планировать — одно, на практике же слишком часто приходится разочаровываться. Сегодня, к счастью, выпал не тот случай.

Находясь в полном и безусловном трансе, Банник хрипловато сказал в пространство: «Смотри сюда!», вытянул руки перед собой и принялся медленно сводить ладони.

И в тот же миг Баринов почувствовал, что не в силах контролировать ситуацию. Не то, чтобы командовать, распоряжаться психикой пациента, направлять ее в нужное русло — он вдруг ощутил себя марионеткой, привязанной к пациенту невидимыми нитями. Прочными, туго натянутыми, не допускающими никаких вольностей и отсебятины. Позволяющими быть лишь сторонним наблюдателем.

Словно роли переменились, и теперь Банник мог управлять им ментально. Вот только почему-то этого не делал, лишь быстро, уверенно и умело «перебирал» содержимое его мозга.

И физически-то Баринов не мог сделать ни одного движения. Даже дотянуться до телефонного аппарата, по которому можно было вызвать ассистентов из соседней комнаты... Словно облили его некоей субстанцией, образовавшей по всему телу ледяной кокон, скафандр, смирительную рубашку, наконец...

Время потянулось лениво, не торопясь, давая возможность по сто раз продумать про себя каждую мысль.

Банник тем временем свел ладони, оставив небольшой промежуток, между ними лениво проскочил еле видимый ветвистый разряд, потом другой; и у Баринова внезапно онемели внутренние поверхности ладоней. Потом воздух между ладонями Банника начал медленно и долго наливаться светом — сначала чуть розоватым, потом перешедшим в желто-лимонные тона, потом ставший просто привычным белым... А у Баринова зачесались, зазудели ладони. Да так, что появилось острое желание изо всех сил потереть ими о наждак или терку — пусть сдерется кожа, но прекратится этот невыносимый зуд!

Прокрутилась в голове нелепейшая в данной ситуации мысль: «Если чешется правая ладонь — деньги отдавать, левая — деньги получать. А когда сразу обе?..»

Банник вывернул ладони вверх, держа на них светящийся шар, а у Баринова заныло, засвербело где-то в районе мозжечка — хотя, как он мог такое чувствовать, Баринов абсолютно не понимал.

Банник опустил руки на колени и, не получая никаких команд, снова замер в гипнотическом трансе. Шар так и остался висящим в воздухе — все точно так же, как тогда, в январе...

А к Баринову вернулась способность снова управлять собой и подопытным.

Концентрируя внимание на каждом движении, он поднялся, последовательно разъединил три разъема на кабелях, идущие от датчиков на Баннике к приборам. Коротко звякнули «тревожные» звонки, вспыхнули красные аварийные лампочки.

Свистящим полушепотом он приказал Баннику отвести шар к металлическому ящику в углу, запереть его там, как в прошлый раз, и вернуться на место. Торопясь и путаясь, снова подключил аппаратуру.

А теперь — срочно кончать!

Он нагнулся над телефоном, постучал по рычагу. На параллельном аппарате трубку сняли мгновенно.

— Валерий Иванович, заходи!

Снова занял кресло напротив пациента, не позволяя себе ускориться ни на миг, закончил сеанс штатно, по всем правилам.

Украдкой тронул тыльной стороной ладони лоб — точно, температура подскочила. Сердце бухает, рвется, отдает под лопатку, и уши начинают гореть — верный признак повышенного давления. Ну, о дыхании говорить нечего — поверхностное, учащенное... Вот, черт, налицо все симптомы Банника, когда тот сопротивлялся проникновению за барьеры, только в ослабленном виде. Этого не хватало! Недолго и самому свалиться в обмороке.

Баринов жадно выпил стакан минералки, приготовленной, собственно, для пациента, но тут не до условностей. Оглянулся на ассистентов, стоящих позади в ожидании команды.

— Так, ребята, быстренько все обесточьте, убирать не надо. На сегодня хватит. Разбор полетов — завтра! Всё — завтра! — Голос звучал натужено, однако приемлемо.

Банник сидел в кресле, прикрыв глаза. Похоже, ему тоже не слишком комфортно, однако внешне — ничего страшного или опасного.

«Ничего, перетопчется. Не впервой!» — устало и отстраненно подумал Баринов.

Долгополов и Шишков дело знали, и дисциплина была на высоте. Споро, без суеты и глупых вопросов освободили Банника от датчиков, перемотали кассеты и магнитные ленты, вытащили рулоны из самописцев, выложив на специальный столик, отключили аппаратуру. На вопросительный взгляд Долгополова Баринов слабо махнул рукой, и они так же без слов снова скрылись за дверью.

А ладони чесались все сильнее, ныли и зудели... В самом деле, сюда бы наждак!..

Баринов вытянул перед собой согнутые в локтях руки, свел параллельные ладони до пяти-шести сантиметров. И без всякого удивления увидел, как воздух между ними слегка помутнел, словно взялся туманом, в его глубине появилось слабое свечение, которое усиливалось с каждой секундой... Зуд незаметно исчез, сменившись ощущением бархатистой мягкости, и ладони стало заметно отталкивать друг от друга. Не растаскивать, а именно отталкивать...

Он медленно вывернул ладони. И снова без малейшего удивления увидел на них небольшой, размером с шарик для пинг-понга светящийся шар — не очень яркий, сравнимый с обычной сорокаваттной электрической лампочкой... И услышал грохот упавшего кресла — это Банник так резко вскочил на ноги, что умудрился его опрокинуть.

Баринов поднял глаза. Банник стоял перед ним, с него можно было лепить скульптуру «Изумление».

И тогда Баринов сказал, едва шевеля губами:

— Похоже, Банник, кончилась твоя монополия...

Банник словно не слышал. Он неторопливо, заложив руки за спину, осмотрел шар, даже присел перед ним... Выпрямился, не отрывая взгляда, похлопал по карманам пиджака в поисках сигарет.

В помещении лаборатории действовал категорический запрет на курение, но Баринов не стал делать замечание. Он бы и сам взял сигарету, если бы не противная слабость, не дающая даже подняться из кресла.

Банник неспешно и сосредоточенно докурил, бросил окурок в пустой стакан, повернулся к Баринову.

— Ты как, тоже видишь эту штуку? — и ткнул пальцем в сторону шара. Покрутил головой, коротко рассмеялся. — Значит, не глюк... Вот уж не думал, что это заразно!

Он заставил Баринова встать, скомандовал:

— Ну-ка, отгони его на полметра правее!.. Да не так, не так! Нежнее, аккуратнее... Подводи ладони сбоку и чуть снизу... Во-от, во-от, молодец!.. А теперь влево... А теперь давай в дальний угол... Вот так, и оставь там, от греха...

А когда Баринов шаркающей походкой, без конца оглядываясь, вернулся к нему, протянул руку:

— Ну, как говорили в детстве — давай краба! — Крепко, от души пожал, не выпуская, повлек Баринова к дивану. — Садись, рассказывай!

— Что рассказывать-то? — слабо запротестовал Баринов. Он никак не мог оправиться от слабости в теле и тумана в голове.

— Все и начистоту! — с подъемом сказал Банник, и некий энтузиазм вдруг прорезался в его голосе. — Нашему полку прибыло!

— Сейчас, сейчас, погоди, — Баринов откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза рукой. Прежде чем о чем-то говорить, необходимо самому это что-то уяснить...

И вдруг почувствовал рядом с собой что-то неладное.

Он открыл глаза. Банник сидел, прижав обе руки к груди, и словно прислушивался к чему-то внутри себя. Даже в рассеянном свете лаборатории было заметно, что его лицо еще больше побледнело, как-то заострилось, за отросшими усами и эспаньолкой просматривались синюшные губы...

Он с трудом произнес:

— Что-то мне паршиво сегодня... Павел... помоги, сними пиджак... Горячо... — и повалился боком на диван.

Баринов добежал до двери, рывком распахнул. Долгополова не было, Шишков сидел за столом, что-то писал.

— Шишков, врача, живо! — крикнул Баринов и снова ринулся в зал. Метнулся в дальний угол за столиком «неотложки», бегом подкатил тележку к дивану. Черт, где же здесь нитроглицерин?.. Ладно, вот промедол, папаверин, шприцы...

Врач институтского медпункта, немолодая полная женщина, профессионально быстро, но тщательно осмотрела Банника, потом перебрала, даже понюхала пустые ампулы в кювете на столике. Одобрительно кивнула и поманила Баринова к окну.

— Все сделано правильно, Павел Филиппович. Тоже думаю, что инфаркт. Я, правда, терапевт, не кардиолог... Сейчас доставят аппаратуру, снимем кардиограмму. И — немедленная госпитализация. Сергей Сергеевич, наверное, уже вызвал бригаду из Москвы.

— Куда, в Склифосовского? В «Кремлевку»?

Шишков подошел неслышно и незаметно.

— Нет, у нас своя клиника, — негромко сказал он. — Если, конечно, транспортабелен. Или развернем палату здесь. — И, обращаясь к врачу, добавил: — Выехали, Надежда Сергеевна.

— Что ж, будем ждать. Организуйте встречу, хорошо? И еще, Сергей Сергеевич, я вас попрошу — распорядитесь, пожалуйста, Николая Осиповича надо переодеть.

6

Сопровождающим отправился Шишков. Он вообще старался ни на миг не оставлять шефа. Долгополова Баринов отпустил сам, посторонние разошлись.

Низкое солнце насквозь просвечивало лабораторный зал.

Баринов в тягостном недоумении сидел в своем кресле, курил сигарету за сигаретой. И очень неприятные параллели и ассоциации бродили в голове.

Вспомнился Кирилл Витольдович Иванов-Барковский, бывший его шеф в спецлаборатории на Большой Дорогомиловской, инсульт, похороны на Ваганьковском, знакомство с Шишком... Преемником Барковского тогда стал Банник. И тогда же для Баринова разом кончилась интересная, захватывающая работа, был поставлен жирный крест на его карьере как перспективного ученого.

Через двадцать лет тот самый Банник выдернул его, словно морковку из мокрой грядки, из той среды, которую он, Баринов, фактически создал сам для себя на пустом месте и чем втихаря тщеславно гордился, обрел новую интересную, захватывающую работу... Подмял под себя, пересадил в другой огород, подсунул работу не менее интересную, не менее захватывающую — и сам схватил инфаркт...

А ну как двинет кони в своей спецклинике... Не дай бог, конечно, пусть живет и здравствует сто лет!

А если?

Он пощупал через ткань пиджака дареный перстень во внутреннем кармане... Да нет, чепуха! Есть же классическая формула римского права: «После этого — не значит вследствие этого»!

При той нагрузке, при той работе, что Банник на себя взвалил, инфаркт — дело житейское, почти закономерное. А если учесть еще и его недавние эмоции по поводу Чернобыля... Не инфаркт, так инсульт. Что, мало примеров, что ли?.. И подарок цыганки здесь не причем...

Ладно, вернемся к делам сиюминутным.

Когда случалось нечто выходящее за рамки, покойная тетка Галя любила повторять — «Подумать только, совсем как в кино!»... Ага, вот прямо сей секунд на экране появится надпись «Конец фильма», вспыхнет свет, зрители захлопают сиденьями, Баринов встанет и пойдет домой...

Стоп, а куда это — домой?

На съемную квартиру в Оболенском переулке в Хамовниках, где они с Лизой жили все годы студенчества? В кооперативную квартиру во Фрунзе на улице Тоголока Молдо, где они прожили больше пятнадцати лет? В коттедж секретного городка в Подмосковье или в новую шикарную квартиру возле станции метро «Сокол»?

Куда? Где его настоящий дом? И где его настоящая работа, настоящая жизнь?

А Банник — сумасшедший. Не по науке, нет, по реальности. Наука — относительна, реальность — абсолютна... Вернее, нет, не сумасшедший, скорее, безумный. Еще точнее — безумец. Его ум иной, качественно другой, отличный от обычного, нормального. У него нет нормального ума, потому и безумец.

Все гении — безумцы. И все экстрасенсы — тоже. Слабый экстрасенс — в легкой степени, сильный — в большой.

И сегодня Банник заразил его своим безумием.

Ну да, с кем поведешься, от того и наберешься. От того подхватишь блох, от этого — грипп, а кто-то наградит тебя способностями экстрасенса... Веселенькая перспектива, черт дери.

Вот ведь интересно, некогда в беседе с Афанасьевой у него вырвалось вполне искренне: «Ах, Нина Васильевна, много бы я дал, чтобы мне снились ваши сны!»...

Теперь, когда он умеет руками творить огненные шары, и его начнут посещать странные сны? И он сможет чуять нефть на глубине, передвигать взглядом предметы и поджигать бумагу, лечить возложением рук, предвидеть будущее, проникать в мысли других людей?..

И еще вспомнилось, как та же Афанасьева цитировала Евтушенко: «Наделили меня богатством, не сказали, что делать с ним»... После его слов, что экстрасенсорные способности — это дар.

Но коснулось самого, так сразу задумался, занервничал, запереживал — а дар ли это?

За все годы себя-то он исследовать не додумался. Других — да, себя — нет...

Баринов снова, в который раз, потянулся за сигаретами. Пачка оказалась пустой... Ну, вот и намек — пора домой.

И вдруг его словно кольнуло — как он забыл, ведь шар по-прежнему должен висеть в дальнем углу лабораторного зала!

Он торопливо поднялся, почти бегом поспешил туда, где оставил его по команде Банника.

Черт, какая неосторожность! А если бы кто заметил?.. Впрочем, во-первых, в суете всем было не до того, чтобы глазеть по сторонам. Во-вторых, мало ли что увидишь в лаборатории, постороннему тут все может показаться странным. Правда, Долгополов и Шишков не посторонние. Ну, Шишков уехал с реанимационной бригадой, а Долгополов... А куда же делся Валерий Иванович? И вообще, появлялся ли он здесь после того, как Баринов отослал их по окончанию сеанса?

Шара в углу не оказалось.

Баринов тщательно осмотрел все вокруг, даже задернул шторы от солнца, бившего в окна.

Значит, действительно самоликвидировался. Как и те шары, что выходили из рук Банника... Баринов усмехнулся нечаянной игре слов. «Из рук Банника» — не простая фигура речи.

Он открыл металлический шкаф. Все верно. Банниковского шара тоже не было. Значит, все в порядке. Здесь больше делать нечего. Рабочий день закончился как-то не так, но закончился же.

Да, опять чуть не упустил!

Он забрал с этажерки кассеты, магнитные ленты и бумажные ленты самописцев с записями последнего сеанса, запер в сейфе.

Пора домой. За полгода с небольшим он привык к своему коттеджу, если в мыслях стал называть его домом. Если вспомнить англичан, то действительно, коттедж стал своеобразной крепостью, значит — домом.

Только перешагнув порог, Баринов понял, насколько он сегодня устал. И пожалуй, не столько устал, сколько вымотался вконец. Даже контрастный душ не помог, хотя, конечно, освежил и взбодрил.

Баринов откинул дверцу бара, с сомнением посмотрел на бутылку коньяка. Вроде бы и нужно встряхнуться дополнительно, а ну как в сон пробьет?.. Сегодняшний день надо хотя бы вчерне додумать до конца. И он решительно дверцу захлопнул

Вот кофе сварить не мешает — побольше и покрепче. Скажем, двойную порцию. А уже в него добавить малую толику коньяка.

Итак, экстрасенсорная способность проклюнулась только сегодня, без всякого сомнения. Допустимо, что она присутствовала в нем скрытно с самого рождения. Но не была востребована — и не проявлялась...

Теперь — почему у него и почему сейчас.

Если такое доступно доисторическому африканскому колдуну, то почему не может быть доступно ему?.. А именно сейчас — да время пришло! И гипнотический контакт с носителем такой же способности поспособствовал... Не принимать же всерьез брошенную Банником мысль о «заразности». Спровоцирована — это да... Хотя его идею стоит додумать до конца.

Та-ак, а могут в нем быть скрыты и другие экстрасенсорные способности?

То есть, взяться за проверку.

И что же, теперь самому становиться подопытным кроликом?

Ночевать в лаборатории, опутанному проводами и оклеенному датчиками, позволять кому-то беспрепятственно копаться в мозгах и тому подобное...

Фу ты, ну ты, дуги гнуты! Ни хрена себе, перспективочка!... Это с кем-то другим можно вот так, по хозяйски и снисходительно — да что вы сомневаетесь, да чего вы боитесь, да это же не больно, это же безопасно, это же на пользу вам и науке... Ага, на пользу! Вот только кому на самом-то деле?

Ну да, физически, быть может, и не больно, и безопасно, а вот хоть раз он задумывался о моральной, нравственной, этической стороне всех этих экспериментов? Ну да, активно проповедовал мысль, что главное — «не навреди», и сам лично в это верил. Пока касалось других. А коснулось себя самого, дорогого и любимого... И сразу очень не захотелось становиться морской свинкой или кроликом.

Баринову стало как-то не по себе, он даже зябко поежился.

Но, в общем-то, ничего не остается, как переходить в статус объекта для исследования. Только кто будет исследовать?..

И мысли опять вернулись к Баннику. Теперь ясней ясного, до конца понятно, почему тот, не доверяя никому, сам лично принялся ковыряться в своих мозгах. А когда загнал себя в угол, в полнейший тупик, помощи решился просить лишь у одного человека — у него, у Баринова... От безысходности? Да, конечно. Но и не только. Выбор у него был: не менее опытных, грамотных специалистов — масса, пруд пруди. Особенно с его-то возможностями. Но доверился только Баринову... Почему? Потому что знал, что он не способен обратить во вред полученные знания.

Ну что ж, спасибо, Николай Осипович, весьма лестно и приятно — пусть даже вот так, опосредствованно, узнать о себе мнение такого рода.

И новый поворот сюжета — это доверие требуется оправдать. Хочешь — не хочешь, а оправдать. Перед ним, перед собой...

Хорошо, рефлексировать мы можем долго и много, а вернемся-ка мы к сугубой конкретике.

Едва ли, конечно, кто-то мог подглядывать, и все же Баринов еще раз проверил и поправил тяжелые шторы в кабинете, плотнее закрыл дверь.

Сел на одинокий стул посреди кабинета, настроившись, сосредоточенно проделал необходимые манипуляции...

Шар появился. Оказался он крупнее и ярче предыдущего, видимо, потому, что Баринов и «заказал» его поярче и побольше.

Оставив шар висеть в воздухе, он встал, выключил свет...

Зрелище, конечно, фантастическое. Особенно, если знать всю подоплеку. А если нет, так ничего особенного. Ну, непривычной формы светильник, вот и все.

Баринов осторожно обошел шар со всех сторон, рассматривая цепко и внимательно.

Нет, все же вид крайне необычен. Резко очерченные границы, но из чего сделан — разобрать невозможно, ровный молочный свет, никакой опоры... Если подносишь ладонь, то она до соприкосновения испытывает мягкое сопротивление, и шар начинает двигаться в противоположную сторону, послушно следуя впереди руки, и останавливается, когда замирает рука...

Однажды Баринову случилось наблюдать шаровую молнию. Балкон их съемной квартиры в Москве выходил во двор-колодец. Только что закончилась мимолетная майская гроза, и Баринов вышел подышать свежим воздухом. Небо быстро очищалось, солнечная голубизна пронизывала все вокруг, резко пахло озоном — как после кварцевания в больничной палате... И вдруг он увидел: слева, на уровне их третьего этажа вдоль кирпичной стены дома плывет-крадется небольшой, светящийся сиреневым теннисный мяч. По его поверхности проплывают тени, иногда вспыхивают и проскакивают искорки... а он, будто подгоняемый ветерком, плавно покачиваясь, движется вдоль стены прямо к Баринову.

Мгновенно вспомнив все истории про шаровую молнию, включая самые нелепые, он вжался в балконные перила, старался не шевелиться и даже не дышать. Шар, не доходя до него метра два, плавно скользнул вниз, прошел под балконом и бесшумно скрылся в открытом окне соседнего подъезда...

Созданный шар напоминал шаровую молнию разве что размерами и формой. И тем, что светился и висел в воздухе.

Баринов понимал, что ведет себя по-мальчишески, однако удержаться не смог. Уже не присаживаясь, он «сотворил» еще один, но, словно опасаясь чего-то, поменьше и не такой яркий. Отвел его к первому, оставил висеть на расстоянии полуметра...

Они мирно сосуществовали рядом, не проявляя никакого стремления, скажем, притянуться или разойтись.

Баринов перевел дух.

Нет, что-то он натурально обнаглел. Ведет себя смело до глупости. Весьма и весьма самонадеянно и неосторожно...

Ладно, что сделано, то сделано. Пусть висят, надо засечь время, когда погаснут. А пока подумать о другом, не менее важном и насущном.

Что дальше делать-то?

Второпях, впопыхах — он и не спросил, куда именно повезли Банника. В смысле — куда обращаться, у кого наводить справки... Ладно, первый час ночи. Утром разберемся.

И тут позвонил Шишков.

Извинился за поздний звонок, доложил, что состояние шефа удовлетворительное, дорогу он перенес нормально. Консилиум состоялся, прогноз осторожный. Руководство и родственники оповещены. Сам Шишков дождется утреннего обхода, ближе к обеду появится в институте. Спросил о дальнейших указаниях.

...Нет, все же в отдельные моменты Шишок незаменим. В смысле — образцовый и верный служака. В лучших смыслах этого понятия.

Глава 9

1

Утром на рабочем столе Баринов с неприятным удивлением обнаружил несколько довольно увесистых кожаных папок с солидным тиснением — «На подпись», «Почта», «Входящие», «Исходящие»...

Тут же в кабинет вошла секретарша с чашкой дымящегося кофе.

— Анна Сергеевна, что это?

— Так ведь Николая Осиповича долго не будет, — в ее глазах промелькнуло недоумение. — Это сегодняшние документы. И еще некоторые были у него в работе. Принести?

— А как же Валерий Иванович?

— Так вы же вместо Николая Осиповича...

Баринов кивком отпустил секретаршу, задумчиво прихлебнул кофе... Потом решительно снял трубку телефона.

— Валерий Иванович? Зайдите, пожалуйста.

...Разговор получился неприятный. Во всяком случае, для Баринова.

Нет, конечно, неизбежную начальственную раскладку он знал, но как-то так получалось, что, во-первых, не придавал ей большого значения, во-вторых, оказывается, Банник все это время тщательно оберегал его от любых административных и хозяйственно-начальственных дел. Получается, брал на себя. А теперь дела перешли к нему, поскольку де-юре Баринов являлся не только директором головного института, но и автоматически первым заместителем генерального директора научно-производственного объединения. Пусть — исполняющим обязанности, но как раз эти самые обязанности он был просто обязан исполнять.

«Не было у бабы хлопот, так купила порося...»

— Валерий Иванович, а если вы как замдиректора возьмете на себя это хозяйство? — Баринов, поморщившись, кивнул на стопку папок на столе.

— К сожалению, Павел Филиппович, не имею на то полномочий. И непосредственные обязанности с меня никто не снимал.

— Ну, так дадим вам соответствующие полномочия. Приказом или распоряжением... как там, я не знаю... Главное, наверное, ваше согласие, не так ли?

Долгополов с сожалением и даже с некоторой усмешкой посмотрел на него.

— Решать подобные вопросы не в нашей с вами компетенции, Павел Филиппович. На то есть вышестоящие инстанции.

— Вы будете смеяться, Валерий Иванович, но я их до сих пор не знаю!

— Да, я в курсе, — сухо кивнул Долгополов. — И откровенно говоря, понимаю ваши... э-э... затруднения.

— Ну, хорошо. Я вас тоже понимаю, — Баринов помолчал, раздумывая. Встраиваться в систему, становиться в ней винтиком, гаечкой или пружинкой, в отличие от собеседника, он не собирался. И обузу управления тысячным коллективом объединения отвергал категорически и однозначно. — Что вы можете посоветовать?

Похоже, у Долгополова было готовое решение, потому что ответил он, не раздумывая.

— На вашем месте я бы, не откладывая, подал докладную записку, в которой изложил все обстоятельства и свои соображения по этому поводу.

— На чье имя?

— Совет Министров Союза ССР, организационный отдел.

2

Дверь приемной открылась прямо перед ним, словно секретарша специально выжидала, пока он подойдет.

Заступив дорогу, она закрыла за собой дверь и негромко сказала:

— Извините, Павел Филиппович, вас ожидают, — и слегка повела головой в сторону его кабинета. — Там Захаров и Роман Глебович.

— Кто такой? — так же негромко спросил Баринов. Он и раньше подозревал, что Анна Сергеевна ему симпатизирует, правда, оставалась неясность со степенью ее симпатии, а также причиной. Оказывается, с пользой.

— То ли Совмин, то ли Комитет, точно не знаю, боюсь ошибиться. Но они с Николаем Осиповичем в давних и приятельских отношениях...

В кабинет Баринов вошел неторопливой походкой, на входе довольно натурально притормозил — почему, мол, и откуда здесь посторонние?..

И вполне естественно отыграл при виде поднявшегося из-за стола заседаний Арзыбова:

— А-а, Роман Глебович! Что-то случилось?

Он пожал руку начальника режима, довольно равнодушно, хотя и пристально, посмотрел на второго посетителя, мужчину слегка под шестьдесят, в неброском сером костюме, стального цвета сорочке и темно-вишневом галстуке.

— Нет-нет, ничего не случилось, Павел Филиппович, — поспешно, и даже слишком, отозвался Арзыбов. — Вы, кажется, незнакомы — Захаров Юрий Егорович, ответственный работник аппарата Совета Министров.

Баринов подошел поближе, протянул руку приподнявшемуся со стула гостю. Пожимая, демонстративно оглянулся на свой рабочий стол, потом, поколебавшись, но так, чтобы это не осталось незамеченным, сел на освободившееся место Арзыбова — напротив.

— Чем могу быть полезен, Юрий Егорович?

— Я, собственно, с инспекторской целью, Павел Филиппович, — гость легкой улыбкой постарался смягчить начальственную жесткость голоса.

— Ну, тогда понятно, — кивнул Баринов. — Я уж, не ровен час, подумал, а не случилось ли чего с Николаем Осиповичем.

— С ним, слава богу, все в относительном порядке. — Захаров перевел взгляд на стоящего Арзыбова. — Роман Глебович, пригласите Долгополова. А мы пока здесь с Павлом Филипповичем предварительно потолкуем.

Арзыбов коротко кивнул, разве что каблуками не прищелкнул, почти по-строевому сделал «кругом» и вышел.

Даже не дождавшись, пока за ним закроется дверь, Захаров повернулся к Баринову.

— Так я вас слушаю, Павел Филиппович.

— Не понял. Что вы хотите услышать?

— Как обстоят дела в вашем институте.

Баринов хмыкнул, откинулся на стуле и с веселым удивлением посмотрел на собеседника.

— И опять не понял. Ваши полномочия?

Захаров сцепил пальцы рук замком, положил перед собой.

— Слов Арзыбова вам мало?

Баринов постарался улыбнуться как можно наивнее и приятнее.

— В важных делах принято обходиться без посредников, Юрий Егорович. Я вас не знаю.

Визави понимающе кивнул и тоже приятно улыбнулся.

— Зато я вас знаю прекрасно, Павел Филиппович. Еще с середины шестидесятых... Помнится, вы очень красиво изложили «легенду» об инциденте с Шишковым на Ваганьковском кладбище. Оч-чень, оч-чень изящно, и исключительно правдоподобно. Я тогда истинно наслаждался, читаючи.

Баринов заинтересованно посмотрел на собеседника, даже склонил голову набок.

— Так вот из какого места те ноги росли! Не стану кривить душой, что рад знакомству, но — любопытно, любопытно...

— У вас таки прямо склонность к эпистолярному жанру, Павел Филиппович. С таким же интересом я читал и вашу недавнюю докладную записку в Совмин.

— Служебную, Юрий Егорович. Служебную записку.

— Не будем спорить о терминах, — отмахнулся Захаров. — Что вы ей хотели сказать?

— Только то, что сказал, ничего более: по моему разумению я не соответствую занимаемой должности. Свои соображения достаточно подробно я аргументировал и внес предложение — восстановить status quo в полном объеме.

— То есть вы желаете вернуться к себе в Киргизию и таким образом вычеркнуть из жизни последние полгода с небольшим.

— Да. Что-то в этом роде, — кивнул Баринов. Разговор начинался серьезный, и он подобрался в ожидании реакции собеседника.

— А ведь Николай Осипович упорно и настойчиво рекомендовал именно вас на эту должность.

Баринов улыбнулся и развел руками.

— Николай Осипович весьма пристрастен ко мне, в силу чего не всегда объективен. — Фраза прозвучала неожиданно двусмысленно, однако к месту. Он подумал и добавил: — Что проявилось еще при Кирилле Витольдовиче.

— Гм-м... У меня несколько иное впечатление, — Захаров поднял голову и впервые долгим и испытывающим взглядом посмотрел Баринову прямо в глаза. — Павел Филиппович, вы действительно категорически не хотите заниматься административно-хозяйственными делами? И это одна из основных причин, по которым отказываетесь от директорства.

Вот те на! В служебной записке такой формулировки нет, отметил Баринов. Это, скорее всего, уже Долгополов... Ну что ж, его право и, видимо, обязанность.

Разговор действительно без дураков. Так что, лукавить незачем.

— Да. Можно сказать и так, — открыто сказал Баринов. — Я ученый, понимаете? Совмещать эти две функции не могу и не хочу.

— Что же, откровенно и тоже достаточно правдоподобно... А если избавить вас от функции администратора, переложить ее, скажем, на Долгополова? — Захаров поднял руку, не давая ответить. — Понимаю, это уже не директорство. Назовем должность «главный специалист», «генеральный конструктор»... на условиях полной автономности. Ваше мнение?

— О такой возможности я, признаться, не думал, — медленно проговорил Баринов. Интересный поворот, против ожиданий совсем в другую сторону.

— Подумайте, хорошо? — Захаров сделал паузу, хотя по всему было видно, что сиюминутного ответа он не ждет. — А теперь главное... Павел Филиппович, что вы — лично вы! — думаете о способностях Николая Осиповича?

— Николай Осипович считается крупным ученым, и, я бы сказал, заслужено, — медленно начал Баринов. — Талантов и способностей у него — масса. О каких конкретно вы спрашиваете?

Захаров слегка поморщился.

— Павел Филиппович, пожалуйста, давайте без всяких... завитушек. Я ведь с вами разговариваю абсолютно открыто. Что вы думаете о его, так сказать, парапсихологических способностях?

— Вы имеете в виду...

— Да-да, телекинез и пирокинез — вы именно эти слова хотите от меня услышать?

Баринов подумал.

— Я бы выразился так: и то, и другое — объективная реальность, данная нам в ощущениях и подтвержденная показаниями приборов. Природа и сущность этих явлений лично мне абсолютно непонятна. Они противоречат не только основам современной биологии, но и физики.

— Павел Филиппович, возможно, я скажу сейчас отчаянную глупость... Но вы уж сделайте скидку на мое положение. В общем, так — Николай Осипович нормальный человек?

Вопросу Баринов не удивился и ответил серьезно:

— Разумеется, нет. Не в смысле «сумасшедший», «психически больной», а в смысле отличия от людей обычных. От вас, от Арзыбова, от Долгополова. Он может то, чего не могут другие. Таких и подобных ненормальных больше, чем принято думать. Лозоходцы, ясновидящие, целители, поэты, художники, музыканты, шахматисты... Каждый из них — экстрасенс в своих областях.

— Поясните, пожалуйста.

— Лозоходец чувствует то, что скрыто от глаз, поэт ощущает слово на вкус, на цвет, на запах, художник способен различать десятки тысяч оттенков, а мир, в котором живет и работает композитор, едва ли способен представить себе обыкновенный человек... Перечень можете продолжить сами.

— Понятно, — подумав секунду, Захаров кивнул головой. — А вы сами, Павел Филиппович? К каким людям относите себя?

— С точки зрения психоанализа, самооценка человека очень трудно поддается определению, тем более, классификации. Именно в силу того, что она абсолютно субъективна. И, тем не менее, это понятие относится к фундаментальным... Принято считать, что в глубине души большинство мнит себя исключительным, уникальным существом, отличным от остальных. Самое главное, они, в конечном счете, правы!

Захаров еще раз кивнул и снова переменил тему.

— К сожалению, в настоящий момент Николай Осипович выключился из процесса. Сейчас его жизни ничего не угрожает, но реабилитация займет какое-то время. Допустим, полгода или даже год.

— Как медик я бы не разделил вашего оптимизма, Юрий Егорович. Инфаркт — штука коварная, в том числе, последствиями. Тем более, внешние раздражители для Банника остались прежние... Чернобыль, например. Последнюю неделю он был очень расстроен и возбужден. Вы в курсе, его племянник серьезно пострадал в первые же дни после аварии?

— Да, мне докладывали... Но свято место пусто не бывает. Кого вы можете предложить в преемники?

— А вот от этого увольте! Никаких рекомендаций не даю! — довольно резко сказал Баринов. — В служебной записке я указал, что ни тематика, ни объем исследовательских работ НПО в целом и в частностях мне неизвестны. Тем более, круг лиц, в них вовлеченных. Я работал в тесной связке с Банником и исключительно по его, как вы выразились, «способностям».

— Понимаю... — задумчиво произнес Захаров. — Значит, вернетесь домой и, скорее всего, эту работу попытаетесь продолжить...

Баринов улыбнулся несколько натянуто. Собеседник, как и хотел, угодил в болевую точку.

— Второго Банника нет, к сожалению.

— Ну, так найдите.

Баринов с искренним удивлением посмотрел на собеседника.

— Как? Каким образом?

— Мне вас учить, Павел Филиппович? — Захаров с легкой укоризной покачал головой. — В вашем распоряжении двести восемьдесят миллионов населения Советского Союза. В методах и средствах вас не ограничивают, а, как известно, практика участия в «гребенках» у вас богатая.

— А вы не исключаете, что Банник — единственный и уникальный носитель этих способностей? А если нет, то поиски второго уникума могут продлиться не один год.

— Не исключаю. Однако есть все основания полагать, что и пирокинез, и телекинез все же встречаются в нашем мире. Пусть один на десять миллионов, на двадцать. Вам карт-бланш, Павел Филиппович.

Баринов подумал, прикидывая — а не устроить ли посетителю еще одну проверочку?.. А что, не помешает.

— Кстати, Юрий Егорович, некто Миркин случайно не ваш подопечный?

— Александр Борисович? Нет, он не из моей епархии. Хотя, разумеется, приглядываем. Он со своей лабораторией, я бы так выразился, отвлекающий от генерального направления.

— Ну что ж, спасибо за откровенность, — примерно такой ответ Баринов и ожидал. Не верить в этом Захарову оснований не усматривалось. — А скажите мне, Юрий Егорович, отчего только сейчас возник такой повышенный интерес к телекинезу и прочему? Насколько я знаю, Николай Осипович этими способностями — вполне осознано, заметьте! — обладает чуть ли не с детства. А по моим агентурным данным, — он недобро усмехнулся, — их исследует только он один. И то сказать, чуть ли не на коленке у себя на кухне... Где Академия наук с ее неограниченным потенциалом, позвольте вас спросить?

Захаров покивал, словно соглашаясь.

— Вашу горячность и ваш сарказм понимаю и принимаю в полной степени... А теперь послушайте меня, Павел Филиппович, и постарайтесь правильно понять. Специальная программа исследований так называемых проблемных явлений, к которым относится и парапсихология, существует довольно давно. В настоящий момент ее курирует один из заместителей Предсовмина. Полной информацией по ней обладает строго ограниченное количество участников, не более нескольких десятков человек. Вне рамок соответствующих научных центров в их числе только пятеро моих сотрудников, отвечающих за безопасность. Расширять этот круг признано нецелесообразным — даже среди первых лиц государства... Так сложилось, что на сегодняшний день, по вашим же словам, телекинез и пирокинез — сугубая и объективная реальность. А обстановка, особенно последние годы, складывается так, что приоритет в их исследовании должен быть за нами... Я бы очень хотел, чтобы это стало вашей личной целью и задачей, Павел Филиппович.

— Какую обстановку вы имеете в виду?

— И внешнюю, и внутреннюю.

Разговор действительно сложился непростой, и продолжался он уже более получаса.

Баринов не то, чтобы устал, но притомился. Все же, в отличие от собеседника, к нему не готовился, все случилось как-то нежданно-негаданно.

И не хватало кофе. Он уже привык, что по утрам Анна Сергеевна традиционно балует чашечкой. Однако ж от нее ни слуху, ни духу. В другое время без всякого напоминания в течение пяти минут появилась бы с разносом в руках — и для него, и для посетителя... Сидит, скорее всего, за своим столом, ждет — последует команда или нет.

Кстати, Долгополов, видимо, тоже дожидается в «предбаннике» — когда позовут... Да и черт с ним, пусть посидит, попотеет.

Пригласить Захарова в комнату отдыха, да расположиться повольготнее? Тогда и кофейку можно будет. И сигаретку предложить, ежели курящий.

Или уж перебьемся?

Не исключено, что Захаров из тех, кто простую вежливость готов расценить как слабость или чего похуже. Скажем, как стремление полебезить да пониже пригнуться перед начальством... Приехал с инспекцией, так и получай разговор «всухую».

Вот только зачем самому-то страдать и мучиться...

— Юрий Егорович, вы как — чай, кофе?

— Спасибо, не откажусь.

Баринов поднялся, прошел за рабочий стол, наклонился к селектору.

— Анна Сергеевна, распорядитесь, пожалуйста, насчет кофе. И что-нибудь к нему... Прошу, Юрий Егорович, — он распахнул дверь в комнату отдыха.

Пока официантка из институтской столовой расторопно накрывала стол для легкого завтрака, они покурили, стоя у окна, перебросились ничего не значащими фразами о погоде, о видах на урожай...

А когда сели — снова друг напротив друга — Захаров первым вернулся к прерванному разговору.

— Вы удивлены, Павел Филиппович, что интерес к парапсихологии и экстрасенсорике проявился только сейчас. А это в корне неверно. Работы в данных областях велись всегда — разными людьми, с разной интенсивностью и с разными результатами. Расцвет — двадцатые-тридцатые годы. Потом, правда, официальной поддержкой они не пользовались...

— Генетика, кибернетика, парапсихология... — негромко, словно про себя, сказал Баринов.

— Да, в том числе и по идеологическим соображениям, — не стал возражать Захаров. — И от волюнтаризма наша система, к сожалению, не застрахована. Сказано на самом высшем уровне: парапсихология и генетика — лженауки, значит, нечего на них народные денежки тратить... Но времена меняются. И во все времена существуют такие понятия как государственная необходимость и государственная целесообразность... Таким образом, уважаемый Павел Филиппович, вам и карты в руки. Привлекайте любые мощности самого НПО, вашего киргизского института, каких-либо иных структур — при условии, что они будут задействованы «втемную». Отчитываться вы ни перед кем не обязаны. Все вопросы будем решать напрямую.

Он достал из бумажника темно-зеленую визитку, протянул Баринову.

Похожая, только темно-синяя, была, помнится, и у Банника.

На этой тоже не значилось ни места работы, ни должности — лишь фамилия, имя, отчество и два семизначных номера телефона... Да, еще в левом верхнем углу буквы «СМ», заключенные в пятиконечную звезду.

— Верхний номер секретаря, нижний — прямой, — пояснил Захаров. — Секретарь ответит круглосуточно, я — сами понимаете. Но доложат моментально.

Баринов встал, прошелся до окна и обратно. Кроме как к кофе больше никто ни к чему на столе не притронулся.

— Хорошо. — Он выдержал еще паузу. — Думаю, что я вас, Юрий Егорович, более или менее понимаю. Надеюсь, что правильно... Но поясните мне такую штуку — почему вы делаете ставку именно на меня?

Захаров ответил не задумываясь:

— На сегодняшний день вы, Павел Филиппович, по всем параметрам самая подходящая кандидатура. По каким конкретно — позвольте пока умолчать.

— Результат я не гарантирую, — Баринов решил поставить точку еще над одной «i». — Для этого необходимо быть Дарвином или Менделем в биологии, Ньютоном или Эйнштейном в физике. А я всего лишь Баринов... Вам понятно, Юрий Егорович?

— Значит, вам предстоит стать Дарвином и Ньютоном в одном лице, Павел Филиппович, — без тени улыбки сказал Захаров. — Я, кстати, не уверен, что перечисленные личности, равно как, допустим, Левенгук и Аристотель работали с уверенностью, что их имена останутся в веках, станут служить наивысшим эталоном в науке. Все когда-то были — «просто Ньютон», «просто Дарвин», «просто «Баринов»...

Баринов хмыкнул, покрутил головой.

— Сравнение весьма лестное, отнесем его к фигурам речи... А теперь к делу. — Он усмехнулся про себя — вот и проверим сейчас ваш «карт-бланш»! — Вы можете организовать статью в газете о парапсихологии в целом и о «снах из прошлой жизни» в частности?

И он конспективно изложил предложение Щетинкина — не упоминая, впрочем, авторства — о репортаже из некой лаборатории по изучению явлений реинкарнации, телепатии, биолокации, подмешав сюда, к примеру, гипноз, телепортацию, телекинез, пирокинез... весь скандально-известный набор по этой тематике.

— Идея неплохая, перспективная, — подумав, ответил Захаров. — Может сработать. На фоне разных «Петрозаводских див», джун, мессингов, прочих НЛО и других чудес в решете... Какое издание выберем? С учетом тиража, аудитории... «Советскую Россию»? «Сельскую жизнь»? «Труд»?

— Ну, я не знаю. Где проще? — неуверенно сказал Баринов. Он не ожидал, что собеседник так легко согласится на подобную, как он в глубине души считал, авантюру.

— Я, пожалуй, сам переговорю с редакторами, — решительно объявил Захаров. — Завтра кто-нибудь из них с вами свяжется, о дальнейшем договоритесь. А для газеты в качестве базовой лаборатории предлагаю ваш институт во Фрунзе. Свозите корреспондента туда, познакомите с людьми, покажете пару опытов — пусть проникнется. Получится удачная статья, порекомендуем к перепечатке республиканскими изданиями.

Захаров первый раз за весь разговор посмотрел на часы.

— Ну что ж, Павел Филиппович, считаю, пообщались мы продуктивно и к обоюдной пользе. Если есть еще какие-нибудь неясности, давайте их тоже теперь же и разрешим — и я поехал.

— Пока все более-менее ясно, — осторожно сказал Баринов. — Появятся — обращусь в рабочем порядке.

— Вот и чудесно, — Захаров поднялся. — А сейчас... Павел Филиппович, извините, не сочтите за труд, — в голосе Захарова действительно зазвучали некие просительные нотки. — Давайте прогуляемся с вами немного, а потом проводите меня до машины. Хорошо?

Баринов испытующе посмотрел на него.

— А что с Долгополовым?

Захаров едва заметно поморщился.

— Разберитесь с ним сами. А можно ничего не объяснять — на днях получите приказ о штатных изменениях, он поймет.

Они вышли в приемную. Долгополов действительно ждал здесь, при их появлении он торопливо поднялся из кресла, поздоровался, склонив голову.

— Добрый день, Валерий Иванович, — Захаров протянул ему руку. — Извините, тороплюсь. Поговорим в другой раз, при случае. — И повернулся к Баринову: — Идемте, Павел Филиппович?

Его машина — на вид обыкновенная серая «Волга» последней модели, а в московских номерах Баринов не разбирался — оказалась не на стоянке, а тут же на площади, чуть сбоку памятника.

— Кстати, Павел Филиппович. Не желаете ли поучаствовать в международной конференции по биологии этой осенью в Токио? В заявку вас уже включили. Подробнее можем обсудить это позже.

— Что за тематика? — Баринов решил уже ничему не удивляться.

— Какая разница? Вы же ни разу не выезжали за рубеж. Познакомитесь с ведущими биологами, наведете контакты, установите личные связи... Надо быть в курсе передовых мировых идей. Глядишь, и что-нибудь прояснится по нашей работе. В кулуарах мало ли кто из ученых сболтнет что полезное. С языком у вас, как я понимаю, проблемы нет?

— Я не собираюсь чего-то выпытывать или кого-то вербовать.

— Об этом не беспокойтесь, — коротко хохотнул Захаров. — И без вас найдутся люди, которым по должности положено выпытывать, выведывать, при необходимости вербовать. Беспокойтесь о другом — как самому не попасть под это дело. Конечно, при первом знакомстве склонять к сотрудничеству вас никто не станет, но в соответствующую «разработку», естественно, возьмут. А вот на следующих конференциях, симпозиумах, съездах — готовьтесь: отмеряется полной мерой.

В общем и целом разговор с Захаровым Баринов принял. Даже при том, что тот откровенно дал понять — задний ход уже не отработаешь.

Но и действительно — где лучше заниматься тем, чем хочешь заняться? В провинциальной лаборатории или в суперсовременном научном центре?.. Тем более, во Фрунзе работать теперь не позволят. Нет, не из центра, местные товарищи расстараются. Создадут такую обстановку, что впору идти преподавать биологию в средней школе.

...Он поднялся к себе.

Долгополов уже исчез, а секретарша порывисто поднялась при его появлении.

— Все в порядке, Анна Сергеевна, все хорошо, — он улыбнулся ей, понимая, что нарушает, вообще говоря, сложившийся порядок отношений начальника и секретаря. Но так уж вырвалось невольно. Да и, похоже, она искренне почему-то за него беспокоилась, переживала. — Я пошел домой, поработаю там. Так что, до завтра!

— До свидания, Павел Филиппович!

Она так и не села, пока он не закрыл за собой дверь приемной.

3

«Рыба» к статье набрасывалась легко, к вечеру получилось почти пять машинописных страниц через два интервала.

Баринов внимательно перечитал, кое-какие куски слегка подправил. Завтра с утра еще разок просмотрит, может, дополнительно появятся какие-то мысли. А всякие красивости и прочую атрибутику пусть додумывает корреспондент.

Телефонный звонок застал за ужином.

Заместитель главного редактора «Труда» звонил сам, не прибегая к помощи секретарши. Может, у них так принято, может, желая выказать определенное внимание и уважение.

Представился, витиевато выразил готовность к сотрудничеству.

— Михаил Дмитриевич, я хочу заказать статью о парапсихологии, — Баринов решил сразу же не оставлять каких-либо недомолвок. Что там сказал-пообещал Захаров — бог весть, но пусть четко представляют, на что подписываются. Им держать ответ, в случае чего. — Необходим толковый журналист. Тезисно кое-что набросано.

— Да-да, Павел Филиппович, в общих чертах я в курсе. Есть у меня молодой парнишка, журналист, как говорится, от бога, плюс тяготеет к науке. А тема интересная, актуальная.

— Вот и хорошо. Жду завтра в десять, в НПО «Перспектива», — Баринов продиктовал адрес особняка около Курского вокзала. — Пусть готовится на следующей неделе к командировке в Киргизию. Как звать-то его?

— Вадим Журавин.

— Звучно, представительно... Пропуск будет заказан. А вам, Михаил Дмитриевич, большое спасибо за оперативность. Если что — созвонимся.

Ну вот, четверть дела сделано. Или одна восьмая — как сложится.

Сейчас уже поздно, а утром заказать межгород, Александру Васильевну или Игоря. Пусть подготовятся к приему гостя.

4

Встретили Вадима в лаборатории вполне доброжелательно. Через пару дней он уже казался своим.

Парнишка действительно оказался с журналистско-репортерской жилкой — в меру настырный и въедливый, но с искренним интересом к новому, был внимателен к мелочам, умел слушать, умел задавать вопросы. Сам попросился две-три ночи провести в «сонной», попробовал себя с картами Зенера, с металлической рамкой... К своим среднестатистическим показателям отнесся с грубоватым юмором: «Что делать, значит, не судьба! Рылом, значит, в экстрасенсы не вышел!» — заявил он несколько шокированной Александре Васильевне.

Через неделю утром молчком положил перед Бариновым несколько машинописных листов, по-свойски жестом спросил разрешения сварить кофе.

Даже при беглом прочтении Баринов понял, что статья удалась.

Слава богу, никаких благоглупостей, а некоторые красоты стиля и незначительные вольности с фактами — бог простит. В этом журналистика сродни рыбалке: не приврешь — не расскажешь.

Антураж лаборатории строг и достоверен. Сюжет закручен лихо, материал подан из первых рук, словно автор сам являлся участником или свидетелем экспериментов — по телепатии, биолокации, пиро- и телекинезу. Но главное внимание, как задумано — «странным снам». Точь-в-точь по Щетинкину: «Мой прадедушка — неандерталец», «Моя бабушка была царицей Савской», «Я сражался с ордами Батыя»... И в нужных местах неявно и ненавязчиво проступало — а тебе, читатель, вот так вот слабо?

— Ну что ж, Вадим, неплохо, — Баринов подровнял стопочку листов, отложил в сторону. — Прямо сейчас, с твоего позволения, обсудим — и можно брать билеты назад.

— Павел Филиппович, — Журавин придвинул к нему чашку кофе, глянул хитровато, с прищуром. — А продолжение когда будет?

Баринов невольно рассмеялся. Вот ведь прохиндей — в самом хорошем смысле: не просто «будет ли продолжение?», а — «когда будет?»...

Но ответил хоть обнадеживающе, но неопределенно: «Будет, Вадим, будет! А как скоро — зависит от тебя!» — и выразительно похлопал ладонью по машинописным страницам.

В общем и целом поездка Баринову понравилась. И не только своими результатами, но и атмосферой, что застал на этот раз.

Прошлый визит, похоже, придал ребятам новый импульс.

Александра Васильевна приободрилась, поняв, что и в новом качестве завлаба без поддержки с его стороны не останется. Игорь поверил окончательно, что Баринов, выйдя на новый, иной уровень, потащит и его за собой. Салиев, быстро уразумевший, что к чему, сторонился лаборатории как черт ладана, и нынче поспешил еще раз заверить в своей полной лояльности.

Все складывалось неплохо, и Баринов спешил назад — предстояло утверждаться в новом качестве: приказ об изменении штатов пришел буквально накануне их вылета во Фрунзе. Обещанная рокировка состоялась.

Очень сильно сыграл Захаров, сделав Долгополова директором института. Пусть только исполняющим обязанности, но — директором. Баринов лишь несколько дней понаблюдал его в новой ипостаси, и понял: никаких организационных, административных, хозяйственных неувязок между ними не предвидится. Наоборот, полная любовь и дружба навеки, «для милого дружка хоть сережку из ушка». А когда уж там Банник вернется... и вернется ли?

Тонко чувствует ситуацию Валерий Иванович: да, музыку заказывает Баринов, однако ж директор-то он, Долгополов. Остальное — от лукавого.

Интересно-то как, на новом уровне повторяется киргизская история — оба директора над ним вроде английской королевы: властвуют, но не правят... Тенденция, однако! Может, так и в других местах?

Ну и ладно. Лишь бы на пользу.

И раз так, то вот тебе, товарищ директор НИИ, задание от главного специалиста НПО: организуй-ка мне на первый случай три-четыре «летучие» группы по три человека. Чтобы были готовы выехать в любой регион для обследования «добровольцев». И еще парочку чтецов — для отбора этих самых добровольцев по их письмам.

Дело существенно облегчалось тем, что в глубинах «империи» Банника сохранились старожилы, кто некогда участвовал в подобных экспедициях. Пусть немного, но они-то и составят костяк.

Самому Баринову пришлось перерыть в архивах НПО соответствующие документы. Требовалось обновить, а большей частью переписать методички и инструкции — задача-то прежняя, да цели несколько иные.

...Свою открывшуюся способность Баринов афишировать не стал, он ее попросту скрыл — от всех. Включая Лизу, Щетинкина, Игоря...

Решение далось непросто — вроде как утаить результаты эксперимента от своих же партнеров и единомышленников. Вопрос элементарной этики.

Однако ж он совершенно не представлял, как это будет демонстрировать им появление светящегося шара по мановению рук... И что они при этом подумают? Что скажут? Какие будут их действия?..

Вообще-то быть объектом исследования и самому же этот объект исследовать — нонсенс, абсурд... да просто противоестественно!

А разбираться надо. И придется делать это пока самому.

Только первую ночь по приезду он провел дома. Лизе объяснил полуправдой — необходимо, мол, наконец, узнать, что за мозги он носит в своей голове, каково их состояние. Провести, так сказать, инвентаризацию.

И сделал вид, что не замечает удивления Игоря, когда объявил, что ему вдруг захотелось пройти полный цикл обследования на энцефалографе.

Результат пяти ночей с одной стороны разочаровал, с другой приободрил. При самом тщательном анализе ЭЭГ никаких отклонений от нормы не обнаружилось. Нормальней нормального. Или иначе — эталон, стандарт среднестатистического индивидуума.

По логике, следующим шагом должен был бы стать гипнотический сеанс. Но к этому Баринов не готов совершенно. Не созрел, так сказать. Да и то, кого пригласишь на роль гипнотизера? И как объяснишь, что же от того требуется?..

Нет-нет, пока рано, с внутренним облегчением оправдал Баринов сам себя. Когда-нибудь потом, не сейчас.

Рулоны энцефалограмм и протоколы эксперимента он забрал с собой в Москву.

5

Держать Долгополова в ассистентах, понятное дело, уже было нельзя.

И Шишков большую часть времени проводил в Москве, став, по сути, сиделкой у Банника. Конечно, предварительно испросив разрешения — дисциплина, похоже, у него на клеточном уровне. Даже порывался взять отпуск за свой счет. Такая личная преданность по-человечески понятна, однако ставила Баринова в затруднительное положение. Он внезапно осознал, что кроме этих троих ни с кем, фактически, в институте не связан... Вот так — полководец без войска.

Еще во Фрунзе Баринов обдумывал мысль — а не забрать ли сюда Игоря? Но по зрелому размышлению отбросил. В чужом монастыре у него и так собственный устав, не хватало еще начать пристраивать своих людей. Что грозило бы однозначно восстановить против себя здешнюю публику... Так что, придется пока обходиться тем, что есть на месте.

В качестве не помощников, конечно, а «адъютантов» и «ординарцев» — по выражению Шишкова — тот подобрал ему троих. Из тех, уже знакомых парней, что помогали самому Шишку. На роль же непосредственного помощника Баринов выбрал, а по факту выпросил у Игумнова заведующего сектором Марата Акимушкина. Разумеется, вместе со всем сектором из двух человек. Его Баринов успел немного узнать за время работы над регистратором биополя... Тот, конечно, поначалу сопротивлялся, кочевряжился, но против из завсектором в завлабы — не устоял.

Статья вышла в ближайшем субботнем номере. На целую полосу, с врезками, фотографиями.

Начиналась интригующе: «Мозг человека: таинственный и непостижимый, необъятный словно космос. Овладеть его тайнами — и человек воистину станет подобен богам и древним героям...»

И дальше: «В этом небольшом трехэтажном здании на окраине столицы одной из среднеазиатских республик ученые пытливо исследуют человеческий мозг. Точнее — его скрытые, потенциальные возможности...»

На первой фотографии — сам автор крупным планом, на голове контактная сетка с датчиками, застегнутая под подбородком. Подпись — «В таком шлеме я ложусь спать, а умная аппаратура записывает все, что в это время делается в моем мозгу». На второй — девушка в три четверти со спины, перед ней в жаровне на лабораторном столе — горящая скомканная бумага. На заднем плане видны две размытые фигуры в белых халатах. Подпись — «Откуда в такой хрупкой девушке столько скрытой неведомой силы? Она смотрит пристально на лист бумаги — и он, вспыхивая, сгорает без остатка».

Снимок постановочный, разумеется. Но впечатляет, если не знать. Помнится, Вадим долго уговаривал лаборантку Любочку позировать. Она упорно отнекивалась, но все же согласилась, правда, изменив прическу и выпросив на время у кого-то из подруг серьги громадными кольцами.

Первые письма и даже телеграмма появились в редакции уже через три-четыре дня. Нетерпения Баринов сдержать не смог, сам заехал за ними. Заодно и с заместителем редактора познакомился накоротке — пригодится.

В телеграмме редакции выражалась благодарность: наконец-то, мол, центральная пресса начала поднимать эту важную и незаслуженно замалчиваемую проблему — скрытые возможности человека.

Большинство из двух десятков писем оказались столь же мало информативными. Кто-то три года назад видел над своим домом НЛО, кому-то гостивший родственник рассказал, что у них на Ставропольщине опять появились на полях правильные круги вытоптанной пшеницы, под Черниговом объявился оборотень в облике гигантской лисицы, но местные власти на это преступно не реагируют, а некий аноним возмущался пропагандой «буржуазной и антимарксистской лженауки парапсихологии», грозил обратиться в «органы»... Заинтересовало лишь одно. Некто Василий Петрович Паламарчук из Вышнего Волочка спешил сообщить о своей соседке, «натуральной ведьме», которая не только наводит порчу на домашних животных, но и «посредством своего змеиного взгляда подожгла сарайчик, принадлежащий мне на правах личной собственности, чем нанесла ущерб в качестве сгоревших до смерти пяти курей, одного петуха и двухпудового кабанчика Борьки...»

Есть соблазн тряхнуть стариной, да съездить самому, триста километров по хорошей дороге — не проблема. Взять Акимушкина с его ребятами, показать на месте, как работать с «клиентами»... Предварительно, разумеется, созвонившись с райотделом и переговорив с участковым. Бог знает, вдруг там просто элементарный криминал на бытовой почве.

Глава 10

1

Баннику, наконец, разрешили посетителей.

Спецклиника в Филях и внешне, и внутри смотрелась солидно, внушительно. Правда, в палату Баринова не пустили. В просторный пустынный холл на втором этаже Банника в кресле вывез Шишков. Еще раз предупредил, что всего на полчаса и без всяких раздражающих разговоров, и тактично отошел, сел в кресло в дальнем углу под развесистым толстоствольным фикусом.

Банник выглядел вполне прилично, тем более, что вместо больничной пижамы на нем был синий спортивный костюм. На вид — даже посвежевший, помолодевший, улыбающийся.

Поздоровались сдержано, однако вполне дружески, по-свойски.

— Как дела? — поглядывая в сторону Шишкова, негромко спросил Банник. И подмигнул: — В шарики играешь?

— Сыграл один раз. В тот же день.

— И как? — жадно спросил Банник. — Успешно?

— «Два — ноль», — лаконично ответил Баринов. — В мою пользу. Если считать то, что ты видел — «три — ноль». Стараюсь пока воздерживаться, жду тебя.

— Боюсь, ждать придется долго, — помрачнел Банник. — Эти заразы ничего не говорят, но я тоже кое-что кумекаю. Вон, видал? — и он похлопал рукой по подлокотнику кресла на колесах.

— Ладно тебе, — утешать да успокаивать Баринов не стал. — Ты, главное, не геройствуй понапрасну. В этом деле, понимаешь, лучше перебдеть, чем недобдеть.

— А со статьей здорово получилось, — неожиданно сказал Банник. И на удивленный взгляд Баринова кивнул в сторону Шишкова: — Мне Сергей газетку в тот же вечер принес. Он лучше эскулапов понимает, что я от ничегонеделания быстрее дубу дам. Информирует помаленьку.

— А-а, так ты в курсе, — несколько разочарованно сказал Баринов и распахнул пиджак, показав торчащую из внутреннего кармана газету. — Я вон тоже прихватил для тебя.

— Спасибо, ребята, — растроганно сказал Банник. — Вы одни знаете, что надо человеку... Ты, Павел Филиппович, вот что. В моем сейфе, Сергей покажет где, возьми малиновую папку с материалами по методам и результатам моих личных поисков «сонников». Думаю, пригодится... Мне удалось найти лишь одного, астраханского Ивашку-дурачка. Пусть вам повезет больше. Невод ты закинул знатный, как будешь сортировать рыбку? Наверное, уже все распланировал...

Опасливо поглядывая на Шишкова, Баринов принялся кратко пересказывать то, что все эти дни старался изложить в инструкции и методичках.

Шишков не реагировал, демонстративно скучающе разглядывал фикус, лишь изредка бросал взгляд вдоль больничного коридора... Видимо, действительно лучше врачей понимая, что сейчас Баннику важнее и целительнее.

— Ну что ж, толково, толково, — Банник одобрительно покивал головой. — Грамотно. Однако ж папочку все же почитай. Там кое-какая конкретика имеется. И еще кое о чем предупредить хочу. В нашем деле как у Маяковского: в грамм — добыча, в год — труды... А уж сколько придется людской шелухи отсеять! Тут тебе и контактеры с внеземными цивилизациями, и спириты с медиумами, и переводчики с дельфиньего языка, и прямые потомки атлантов... уж не говорю об откровенных и явных шизофрениках и параноиках.

Баринов пожал плечами.

— Можешь не излагать. Я сам этой публики насмотрелся предостаточно.

— И то верно, — легко согласился Банник. — Ты только пожестче контролируй свой «эскадрон гусар летучий». Особенно явные и понятные случаи. Для них понятные и явные, а для нас с тобой они-то и могут оказаться козырными... Ладно, ученого учить — только портить.

2

Первые три сотни писем Баринов постановил для себя прочитать самолично. Не то, чтобы не доверял «чтецам», хотя проконтролировать их следовало, но требовалось и самому войти в задачу.

Брал он их после соответствующей обработки, уже распределенные по папкам с говорящими этикетками — от «Чушь собачья», «Не по теме» до «Что-то здесь есть», «Стоит присмотреться», «Нужен личный контакт»...

Он читал и вспоминал — Письма пишут разные: Слезные, болезные, Иногда прекрасные, Чаще — бесполезные...[6] Совершенно по другому поводу, зато как верно!

В абсолютном большинстве с раскладкой он соглашался.

Скажем, куда девать форменный донос на соседку имярек с указанием точного адреса, которая промышляет гаданием, изготовлением снадобий для приворота, по заказу наводит и снимает порчу. Или рассказ некоей особы, скрывшейся под псевдонимом Вероника Самофракийская, которую похитили инопланетяне, а после опытов над ней снова вернули на Землю, в родной поселок Астраханской области. Или выполненный от руки цветными карандашами рисунок вечного двигателя второго рода от Голощапова И. И. из городка со странным названием Ерофей Павлович, причем сам изобретатель обещал грядущую Нобелевскую премию отдать безвозмездно тому, кто поможет данный двигатель построить и внедрить в народное хозяйство...

Писали медиумы, телепаты, целители, ясновидцы... то есть индивидуумы, которые в конечном итоге — по многолетнему опыту Баринова — ничего материального для доказательства своих экстрасенсорных способностей продемонстрировать не могли априори.

В их письмах мелькали имена Рерихов — Николая и Святослава, Елены Блаватской, Вольфа Мессинга, сами тексты обильно пересыпались терминами «эфир», «тонкая материя», «астральное тело»... словом, присутствовало в них многое, и все в одном же роде. Например, специалист «с пятнадцатилетним опытом» за определенное вознаграждение предлагал ученым свои услуги, был готов даже обучить «искусству выхода в астрал» группу специально отобранных людей. Еще один специалист на фотографиях в газете умудрился рассмотреть ауры Вадима и Любочки, и не только описал, но зарисовал их в цвете...

Фотокорреспондент газеты «Бакинский рабочий» прислал стопку отлично выполненных фотографий тринадцать на восемнадцать, на которых «четко просматриваются неопознанные летающие объекты трех типов», причем все снимки сделаны лично им в горах Кавказа на протяжении последних тридцати лет...

В папку с рекомендацией личного контакта попадали письма тоже разноплановые. Кто-то заявлял о наличии у него самого или у хорошего знакомого способности к биолокации, кто-то мог, по его словам, реагировать на магнитное поле и без компаса определять стороны света, а некий Рамзан Магомедов из Махачкалы сам обладал магнитным полем и мог притягивать разные мелкие металлические предметы. И приложил любительское фото — молодой парень с прекрасной мускулатурой борца стоит на веранде дома в плавках, а у него на груди, животе, даже на ногах прилеплены штук десять чайных и столовых ложек, вилок, ножей...

Заинтересовал Баринова и некто Владислав Райнов из Сухуми, который утверждал, что может взглядом гасить свечу. Зажигать пока не получается, но он каждый день упорно тренируется по два часа.

В полутора десятках писем описывались истории с «барабашкой», к сожалению, ни одна из них не тянула на достоверность. Либо случались они при царе Паньке, либо излагались через пятые руки, либо просто — «а вот дед Андрей из соседней деревни рассказывал»...

Воистину, «смешались в кучу кони, люди...»

В письмах можно было найти все — привидений, снежных людей, домовых, русалок, кожное зрение, крутящиеся туннели и яркий свет в их конце, способность оперировать в уме пятизначными цифрами, уточненные даты конца света и Судного дня...

А снов не было.

Вернее, были, но какие-то... ну, на уровне снов тещи Ипполита Матвеевича — танцующие лошади, девушки в красных кушаках и с распущенными волосами, разбитые чашки и тарелки, говорящие зеркала... Словом, «вещие» сны. Кому-то они предвестили нежданную встречу, кому-то — нечаянную радость, кому-то — долгожданную весточку, а кому-то даже и деньги...

Но вот тех снов, а вернее, снов, похожих на те сны, в письмах не оказывалось.

3

В прихожей на тумбочке громоздилась куча газет, накопившихся за время последней поездки.

Среди верхних Баринов отобрал несколько «Вечерок», прошел в гостиную.

В театре «Ромэн» на этой неделе давали «Цыганскую невесту», «Мы — цыгане» и «Живой труп». Сами спектакли его интересовали постольку поскольку, вот кто в них занят... Но об этом в афишках не писали.

Администратор был на месте и оказался сама любезность. Впрочем, администраторы весьма остро чувствуют свой личный интерес, даже по телефону.

«Ну как же, как же, Верочка Арзыбова — одна из ведущих наших актрис! Прима! И сегодня занята, и завтра... Да-да, завтра даем «Цыган»... Очень будем рады... Ну-у, обычно мы так не делаем, но для вас... Узнаю истинного театрала! Пятый ряд партера, у прохода — устроит?.. Да-да, прямо ко мне. Уж извините, не позже чем за полчаса до спектакля... И вам всего доброго, до завтра...»

Верочку он угадал сразу.

Надо же, ничуть не изменилась!.. Вернее, изменения есть, но в лучшую сторону, разумеется, в лучшую!

Корзину белых роз он вынес на заключительный выход и очень удачно подал прямиком ей в руки. И не особо удивился, когда она его узнала, улыбнулась той самой улыбкой и сказала одними губами — «Зайди ко мне!»

Особый запах, особый свет... Особые звуки кулис, непонятная для непосвященных суета... Как это все знакомо, как все это прочно забыто...

Дорогу к ее уборной пришлось спрашивать.

На фасаде кукольного театра напротив часы начали свой ежесуточный спектакль, и в свете уличных фонарей можно было разглядеть небольшую толпу, которая всегда собирается здесь ради такого нерядового зрелища...

Сдвинув штору, Вера словно всматривалась в полуночную жизнь Садового кольца.

Он подошел сзади, вытащил из ее прически несколько шпилек, расстегнул заколку. Иссиня-черные волосы обрушились потоком, даже двумя руками не удавалось собрать их воедино. Как и тогда, они упруго сопротивлялись, как и тогда, пахли медом, ромашкой, еще какой-то луговой травой...

Не оборачиваясь, она спросила:

— Что, не забыл мой веник?

— Я ничего не забыл, баронесса.

— А надо забыть. Если не можешь или не хочешь — помогу или заставлю. — Она отвернулась от окна, перебросила сноп волос набок, и пристально посмотрела ему в глаза. — Я все-таки цыганка, Паша... Ну ладно. Пойду, переоденусь, и сядем пить чай. Или чего покрепче?

Баринов достал из дипломата бутылку шампанского, поставил на стол.

В такси они почти не говорили. Так, обменивались общими фразами.

Поэтому, пригубив бокал «за встречу», он в двух словах обрисовал свою жизнь за последние полтора десятка лет. Разумеется, внешнюю канву, без подробностей и деталей.

Она задумчиво кивнула.

— Да, я немного в курсе. Роман, племянник, передавал от тебя привет. Говорит, ты стал большим ученым... Ну, а со мной все понятно, все по-прежнему, все по-старому. Жизнь актрисы, Пашенька, скучна и однообразна, — движением руки она остановила порывавшегося возразить Баринова. — Брось, Паша, мне-то не знать...

Незаметно Баринов вынул из кармана перстень, надел на средний палец левой руки. И сейчас именно ей поднял бокал на уровень глаз.

— Ладно, Верочка. Давай лучше выпьем — за все хорошее.

Но она к своему не прикоснулась. Он увидел, как изменилось лицо, как резко сдвинулись брови.

— Откуда у тебя — это? — она глазами указала на перстень.

— Правда, интересная штучка? — Он поставил бокал, подышал на камень, протер платком, полюбовался переливом его густой черноты. — Хочешь взглянуть?

Вера не приняла его тон.

— Нет-нет, не снимай! — поспешно сказала она. — Мой тебе совет: если купил где-то или у кого-то — немедленно продай. Причем за цену меньшую, чем купил. Если нашел — потеряй.

— А если это подарок? — слегка игриво, словно поддразнивая, спросил Баринов. — Женщины, между прочим.

Вот и начался главный разговор. Ведь не ради возобновления интрижки пятнадцатилетней давности он решился на эту встречу.

Сентиментальностью, как Баринов полагал, он никогда особо обременен не был, да и тот период острой влюбленности оказался очень и очень скоротечен — десять-пятнадцать дней, как раз срок очередной командировки. Как раз тот случай, когда с глаз долой — из сердца вон. Самолет поднялся, взял курс домой — и Верочка Арзыбова словно растворилась, растаяла в лучах восходящего солнца. И больше никогда не тревожила ни сердце, ни голову, оставаясь милым, эфемерным, почти нереальным воспоминанием... В капризе очаровала, закружила, притянула, в таком же капризе удалила, вернула в исходное состояние. Но память оставила.

Цыганка, одним словом. Колдунья. Ведьма.

— А если подарок — передари, — очень серьезно ответила она. — Но только не тому, кто дорог и мил. Лучше всего — заклятому врагу... Хотя не знаю, Паша, могут ли у тебя, по твоей натуре, быть враги, да попросту — недруги.

— За совет спасибо... А если серьезно, то послушай такую вот историю, — Баринов с усилием снял перстень, положил на стол между ними. — Подарила его пожилая цыганка, гадалка и ворожея. Перстень фамильный, ему лет триста с гаком, переходил в их семье по женской линии для защиты и оберега от оборотней, вампиров и вообще от нечистой силы. Сработал перстень прапрадед этой Виты Ионовны, а прапрабабка его заговорила...

— Подожди, подожди, Паша, — перебила его Вера, не отрываясь от перстня. Он словно притягивал ее, не давая отвести взгляд. — А ты не думал, почему она подарила его именно тебе? С таким амулетом так просто не расстаются, передают только своим, по наследству. Сам говоришь — фамильный.

Баринов слегка поморщился.

— Тут такая штука... Последние годы я вплотную занимаюсь поиском людей с паранормальными способностями, пытаюсь их изучить, понять. И она знала об этом. Понимаешь, в той среде я достаточно известен, — счел нужным пояснить он. — Встретились мы с ней, правда, по другому поводу. Пообщались хорошо, уважительно и с пользой. И она почему-то решила, что мне необходима защита от какого-то чужого, «темного» — как она выразилась — человека, который находится рядом со мной. Оборотня, перевертыша... А почему именно мне... Объяснила, что я похож на ее приемного отца, военного, который спас ей жизнь в тридцать девятом году на Западной Украине, а потом удочерил... Вот такие дела.

Они помолчали.

Вера подняла на него глаза, негромко спросила:

— Ты ей веришь?

Баринов пожал плечами.

— Как тебе сказать... Ношу, вот, — он поднял перстень, снова полюбовался игрой света на поверхности камня. — Есть кое-какие моменты, которые заставляют отнестись к этой истории внимательно.

— Ты кому-нибудь его показывал? Специалистам.

— Носил в Столешников и на Арбат. Оценили в пятьсот рублей, а больше ничего интересного.

— Значит, стоит он не меньше пяти тысяч, — усмехнулась Вера. — Но это так, к слову... Сама я в таких делах мало смыслю, не то воспитание, знаешь ли, — она снова усмехнулась, покривив губы. — Ты мою сестру Марианну помнишь? Завтра с утра поедем к ней, что она скажет. А сейчас... Припозднились мы. Я тебе постелю здесь, на диване, два часа ночи, как-никак.

Она залпом допила свое уже выдохшееся шампанское и решительно поднялась из-за стола.

До Кузьминок даже на такси не близко, но всю дорогу они опять промолчали.

За завтраком Вера коротко объяснила, что Марианна нынче в большой моде среди «продвинутых» москвичек как гадалка, хиромантка и ясновидящая. Составляет гороскопы, толкует сны, снабжает желающих амулетами... и все такое прочее. Клиентура — только по рекомендациям, никакой рекламы.

Баринов особо не удивился, хотя помнил ее язвительной, насмешливой, иногда даже бесцеремонной девицей девятнадцати лет, второкурсницей философского факультета МГУ. Неисповедимы пути, которые человек для себя выбирает. В том числе, и для него самого.

...В этом районе Баринов никогда не бывал, но что-то похожее встречалось и в Хамовниках, и в Замоскворечье, и в Раменках... Стоит податься чуть в сторону от наезженных трасс, от кирпично-бетонных многоэтажек, как попадаешь чуть ли не в патриархальный уголок старой Москвы. Вот и здесь двухэтажный дом явно дореволюционной постройки очень незаметно устроился в глубине небольшого ухоженного сквера. Немноголюдно, уютно, тихо и спокойно.

Пока шли тенистой аллейкой, Вера объяснила, что квартира досталась Марианне после скоропостижной смерти первого мужа — генерала, до последних дней служившего в Генштабе. Кстати, до семнадцатого года весь этот дом принадлежал его деду, действительному статскому советнику Магницкому.

— Со вторым мужем она больше года как в разводе. Дочь от первого брака живет с бабушкой, нашей мамой, в Жаворонках, — ответила Вера на его немой вопрос. — Ну вот, мы и пришли. Второй этаж, она должна ждать.

Марианна перевела взгляд с перстня, лежавшего перед ней на столе, на Баринова, потом на Веру, снова посмотрела на Баринова.

— Занимательная история... Вот что, Паша, — она в задумчивости покусала нижнюю губу. — Давай так. Либо ты становишься моим сообщником, потому как волей-неволей придется раскрыть некоторые тонкости моей профессии, либо надевай кепку с двумя козырьками. Как пишут в романах, третьего не дано.

— Не понял. Что за кепка?

— Уши сберечь, когда начну лапшу вешать.

Баринов ответил не сразу.

— Выходит, действительно все серьезно, — он указал глазами на перстень.

Марианна досадливо поморщилась.

— Серьезно не с ним, серьезно с тобой. Ну и со мной, естественно.

— Та-ак... Кепок не ношу, поэтому выбираю первый вариант. Моего слова достаточно, или поклясться на библии?

— Паша, мы свои люди, какая клятва? — Марианна передернула плечами. — Минуточку, ребята, я сейчас.

Она вышла из комнаты и через несколько секунд появилась снова, Баринов даже не успел спросить у Веры, в чем дело. В руках она держала большую лупу в массивной медной оправе, с ручкой из пожелтевшей слоновой кости.

— Начнем с вещдока, — Марианна снова уселась напротив Баринова, подняла перстень со стола. — Одной моей клиентке недавно пытались втюхать кольцо царя Соломона, даже изобразили внутри арабские каракули. До иврита не додумали.

Вера сидела поодаль в кресле, демонстрируя свою непричастность к происходящему, даже не смотрела в их сторону. Но все же подалась вперед, стоило Марианне закончить исследование, аккуратно положив перстень вместе с лупой на стол.

— Что скажу? Перстенек настоящий, подлинный. Лет ему далеко за триста, как бы ни все четыреста. Сделан топорно, однако почти профессионально. Камушек не драгоценный, поделочный, называется гагат. Огранка точно кустарная. Обычно гагат обрабатывают в форме шара, полусферы, капли, а тут — табличная огранка, как будто хотели сделать печатку. Кстати, по легенде сам Понтий Пилат носил серебряный перстень с гагатом. В нашем случае перстень, скорее всего, из самородного железа. Если феррум чистый, без примесей, то практически не окисляется. Думаю, железо метеоритное... Так что ценность перстенечка исключительно антикварная, на «Жигули» потянет. Но в данной области я не специалист, извини.

— Погоди, Мари. Это все, конечно, интересно, однако... — Баринов помедлил. — Меня, собственно, интересуют другие характеристики этого предмета.

— Мистические, не так ли?

В голосе Марианны он уловил иронические нотки и несколько смешался.

Не дожидаясь ответа, Марианна продолжила:

— Изволь. Считается, что гагат или черная яшма охраняет человека от козней колдунов и привидений, вообще от нечистой силы, поскольку рассеивает отрицательную энергетику, на того направленную. Попутно облегчает боли при родах, очищает от злых духов жилище, привлекает в дом удачу, благополучие и достаток. Оправленный в серебро, а в золото его оправлять категорически нельзя, служит талисманом и амулетом путешественникам, врачам, юристам... Кстати, по составу гагат родной брат алмазу — тоже состоит из чистейшего углерода. Только происхождение другое, из каменного угля.

— То есть, в общем и целом камень защищает от темных сил. Ну а может ли он наносить вред тем самым темным силам? Или же, скажем, конкретному носителю этих сил?

Марианна негромко рассмеялась.

— Тебе нужна полноценная консультация, так я понимаю. Но я, Павел Филиппович, не чернокнижник. Я — астролог, частично — хиромант. В переводе на общедоступный язык — нетрадиционный психотерапевт, поскольку стараюсь сказать людям то, что они страстно, но тайно даже для себя, желают услышать. И тем самым успокоить их, вернуть душевный покой и комфорт. Конечно, если они искренне того желают и, следуя моим рекомендациям, не гнушаются сами приложить некоторые усилия, чтобы этот комфорт заполучить.

— Мари, помнится мне, — Баринов запнулся, но все же продолжил: — Помнится мне, ты на философском училась?

Марианна понимающе кивнула.

— Училась и благополучно закончила. Поступила в аспирантуру, только вот защититься не удалось. Потому как взбрело мне в голову неправильно трактовать влияние учения Каббалы на некоторых представителей европейской и русской философии девятнадцатого века.

Баринов потянулся за перстнем, покрутил в руках, снова положил на стол.

— Мне его подарили в качестве оберега. Так вот, тот человек, с которым я тесно контактирую, и в котором подозревают оборотня, схлопотал обширный инфаркт. Совпадение?

— Почему бы и нет? — пожала плечами Марианна. — Что такое амулет или талисман? Человек знает, что носит на груди ладанку, уберегающую от пули, и у него появляется уверенность, что в бою он уцелеет. Как правило, так и бывает. А если нет, тогда — ну что ж, значит, не повезло, и ладанка, видишь, не помогла... По поводу же вампиров, оборотней, привидений и прочего... Лажа это все, Павел Филиппович! Фигня на постном масле! Или, если хочешь — безудержная фантазия электората, сказки для взрослых. Фольклор.

— Ну, оборотень — это я фигурально. А вот относительно разных там темных сил...

Марианна согласно кивнула.

— Интересно, как можно серьезно говорить о трансформации, допустим, человеческой руки в волчью лапу? При том, что метаболизм биологической структуры известен практически досконально, все основные химико-физические процессы в живой ткани изучены, описаны и поняты... Оборотень — понятие не физическое, оборотень — понятие психологическое. Оборотень — в головах. Равно как у окружающих, так и у него самого. И вот здесь для тебя, Паша, раскидывается самое широкое поле деятельности. Залезь в голову того, кто считает себя оборотнем и попытайся понять, что же в ней происходит.

— Да нет, — возразил Баринов и покосился на Веру. — Сам-то он себя оборотнем не считает. Однако абсолютно достоверно то, что он способен взглядом двигать различные предметы, взглядом же поджигать горючие вещества, руками создавать что-то подобие шаровых молний. И все это, кстати, подтверждается показаниями приборов.

— Ну-у, Паша! — протянула Марианна и тоже бросила искоса взгляд на Веру. — Это уже совсем другой коленкор. Это уже — чистейшей воды парапсихология! А ты, как все естественники-материалисты, путаешь сверхъестественное с необъясненным. Нет ничего сверхъестественного в том, что под действием необъясненных сил начинают двигаться столы и стулья, хлопают двери, с полок сыплется посуда. Или воспламеняются книги, скатерти, шторы. Эти процессы — возгорание, движение — естественные, но при состоянии современной науки их причины необъяснимые. А вот то, что за считанные минуты мышечная и костная ткань, кровеносная и нервная системы трансформируются до неузнаваемости — вот это уже выходит за рамки естественного, и поэтому получает приставку сверх.

— Мари, Мари! — Баринов поморщился и поднял руки вверх. — Не углубляйся в дебри! Философия меня сейчас не интересует. Меня интересует сермяжная практика, вульгарная материя.

— Вот и занимайся этой самой практикой! Тебе и карты в руки. Рукотворные молнии? Падающая посуда?.. Могу посоветовать одно: отделяй продукт мысли от продукта разума. Продукт мысли может быть материальным, но продукт разума большей частью является некоей абстракцией, фантомом.

Баринов помотал головой.

— Стоп, стоп! Давай то же самое, только по-русски. Я же говорю — никогда не был силен в философии.

— Хорошо, — Марианна помолчала, раздумывая. — Раньше говорили — домовой, мол, шутит да балуется. Сейчас люди стали просвещеннее, придумали новое название — «барабашка». И это есть материальное проявление, то есть продукт мысли. А по поводу продукта разума, по поводу оборотней, как это бывает на самом деле... Есть такая странная история доктора Джекила и мистера Хайда...

— Извини, Стивенсона я перечитал еще в школе — от корки до корки.

— Не обижайся, Паша. Я хотела сказать, что в описанном Стивенсоном феномене не нарушаются никакие законы — ни биологии, ни физики, ни химии... Сплошная психология, продукт разума.

— Делаем вывод: мысль свернет горы, выжжет леса, сразит молнией. Разум — заставит сделать то же самое, не марая руки.

Марианна на секунду задумалась.

— Н-да-а, пожалуй. Несколько неожиданно, тем не менее, суть схвачена.

Пауза закономерно затянулась, каждый обдумал услышанное от собеседника.

— Знаешь, — наконец проговорил Баринов, — у меня в разработке сейчас три семейки, где регулярно проявлялись, по свидетельству посторонних, явления якобы полтергейста. Наблюдаем кого месяц, кого полтора. И представь, как только появились мы, полтергейст кончился.

Марианна рассмеялась.

— А что ты ждал? Как правило, телекинезом люди обладают на подсознательном уровне, и сейчас они просто затаились, зажались. Управлять этим явлением они не умеют, сами его панически боятся. Зачастую и не подозревают, что именно они виновники в разгуле нечистой силы в их собственном жилище!

— Ну что ж, твоя позиция понятна, — Баринов взял перстень, хотел было надеть на палец, но передумал, сунул во внутренний карман пиджака. — Спасибо, Мари, за консультацию.

— Не стоит благодарности, Паша. Все ж не чужие люди, почти родственники, — она бросила косой взгляд на Веру. — Если желаешь, я могу навести кое-какие справки среди соответствующих профессионалов. Но повторюсь: вся эта магия — и черная, и белая — основана на элементарном мошенничестве. Или невежестве. Может, кто из них искренне верит в колдовство, но большинство магов прекрасно знают, что лучше кушать мясо и черную икру, чем репку и простоквашу. Можно без хлеба... Кстати, ребята, тортик вы принесли, а у меня имеется замечательный чай. Настоящий цейлонский, это вам не «Три слона»!

Продолжили на кухне — большой, словно хорошая комната, с окном во всю стену. Торт оказался вполне съедобен, зато чай — выше всяких похвал.

«Что, прямо с Цейлона?» — вздумал пошутить Баринов. Но Марианна ответила совершенно серьезно: «Из Англии. Супруга одного из посольских презентовала».

К чаю нашлось еще кое-что, как не без оснований решил Баринов, из распределителя на улице Грановского или из «Гастронома» номер сорок, в крайнем случае.

Клиентура, получается, была у Марианны весьма серьезная и строго ограничена. «Все свои». Предупреждая естественный вопрос, добавила: «На уровне городской прокуратуры и УВД сама управляюсь, а повыше — Роман разруливает. Так что, крыша надежная».

Гороскопы Марианна составляла и вычерчивала здесь же на дому, пояснительные записки к ним печатала на машинке. И переплетала тоже сама. Получалась объемистая книжка четвертого формата, схожая с дипломной или хорошей курсовой.

Баринов пролистал парочку, вынужден был признать — работа добротная. Неизвестно, как по содержанию, но по форме — блеск.

— Слушай, Мари, все это, конечно, хорошо... Только не вешай лапшу на уши, — Баринов удачно ввернул ее недавние слова. — Вот это все, — он взвесил на руке увесистый том, — рассказали звезды?

Она рассмеялась.

— Ты как всегда прав, Паша! У настоящего астролога кроме звезд и планет обязаны быть и другие источники информации. Подруги, одноклассники, любовники, домработницы, соседи, водители... да мало ли желающих поделиться чужими тайнами?

— И ты ходишь, собираешь сплетни и слухи?

Марианна снова рассмеялась.

— Я зарабатываю достаточно, чтобы иметь личных информаторов. Или, если хочешь, сыщиков и детективов.

Баринов сказал задумчиво:

— Непростая профессия. Я бы даже сказал, рисковая.

— Хочешь жить — умей вертеться, — передернула плечами Марианна. — В наше время на блюдечке с голубой каемочкой никто ничего не поднесет.

— Да и не в наше — тоже... Ладно. С тобой-то все ясно. В моем вопросе ты, получается, не специалист.

— Строго говоря — так. Правда, столичный бомонд чародеев я изучила неплохо, общаюсь регулярно. И с черными магами, и с белыми. Конечно, с деревенскими и провинциальными знахарками, шаманами и колдунами дел не имею, но общую картину представить могу. Скажу тебе вполне ответственно: ничего достоверного и реального про оборотней, домовых, леших и русалок не существует. Равно как и оберегов от них... Доказательной базы я бы предпочла не касаться, у нас ведь не симпозиум, не конференция, не так ли? Исключительно выводы, так сказать, сухой остаток.

— Хорошо. Отметаем домовых, леших, кикимор... А как же «мистер Хайд»?

— А он не оборотень, Паша, — легко сказала Марианна. — Он — человек. Простой перевертыш. Ему не нужна трансформация физического тела, он обходится трансформацией психики. Его первая, основная ипостась может быть кем угодно.

— В том числе экстрасенсом? Черным магом?

— Да кем угодно! Доктором, бетонщиком, садовником, ученым, солдатом... А уж бетонщик или садовник, в свою очередь, может оказаться экстрасенсом... Ладно, проехали. Знаешь, Паша, я вот к тебе с первой минуты прислушиваюсь — мощный фон ты создаешь. Как сказали бы наши медиумы, аура у тебя яркая, насыщенная, флюидами прямо фонтанируешь. Хорошо бы с тобой пообщаться потеснее. На сеанс не согласишься?.. А ты, Верка, сиди спокойно, не дергайся. — Она насмешливо глянула на сестру. — Я не о том, я хочу сеанс гипноза провести, посмотреть, что у нашего дорогого и уважаемого Павла Филипповича в активе, в смысле, в голове... Пошли в кабинет. Вера, посиди здесь, мы на полчаса, не больше.

Кабинет ее был похож, скорее, на домашнее рабочее место научного сотрудника, может быть, конструктора, архитектора... даже журналиста или писателя, но никак не представителя такой экзотической профессии как астролог и хиромант.

Комната под тридцать квадратов, в два окна, паркет, вдоль всех стен — массивные книжные шкафы с соответствующим наполнением за стеклами. Письменный стол, за ним вертящееся кожаное кресло с высокой спинкой. В углу — другой стол: с кульманом и пишущей машинкой, высокий рабочий стул. В противоположном — два глубоких, тоже кожаных кресла по сторонам журнального столика... Вот и все, если не считать лестницы-стремянки.

— А ты что ожидал? — с легкой иронией спросила Марианна. — Развешанные пучки трав, сушеные лягушечьи лапки, карты звездного неба по стенам? Свечи, благовония, магический хрустальный шар в полумраке?.. Нет, брат, современный астролог желает быть похожим на деловых людей. Вернее, таким его предпочитают видеть просвещенные клиенты, которым следует идти навстречу. Ничего от средневекового мракобесия, все научно, в высшей степени диалектично и материалистично. А для простаков и простушек есть бабушки-знахарки и дедушки-колдуны... Ну что? Садись в кресло, расслабься, думай о хорошем и приятном. Приступим.

Услышав о гипнозе, Баринов сначала хотел отказаться — не резко, не напрямик, а как-нибудь отшутиться, уклониться. Но вдруг подумал, а не это ли выход? В конечном итоге, когда-нибудь придется все же довериться кому-то, допустить кого-то к себе в голову, раскрыться перед ним личностью, предстать тем самым самим собой, каковым он и есть на деле, а не каким хочет казаться... Так не лучше, что этим посторонним станет человек не из научного или околонаучного мира, не профессиональный медик, тем более не фокусник из цирка или сомнительный парапсихолог, пусть из самых известных и знаменитых.

А Марианна...

Ее откровенный скепсис импонировал, на все, выбивающееся из разряда естественного, у нее, похоже, иммунитет. По крайней мере, для личного пользования. Ну, и для своих.

И сейчас, во-первых, она выступит в роли независимого эксперта, ведь их профессиональные интересы лежат в плоскостях заведомо не пересекающихся. Во-вторых, у нее не может быть ни явных, ни тайных причин действовать во вред ему — опять же, в силу разноплановости интересов. В-третьих, как-никак, сложившиеся личные отношения тоже не следует сбрасывать со счетов... Ну, и в-четвертых, едва ли она обладает такой ментальной мощью, чтобы подчинить его себе, уж он-то даже в гипнотическом трансе сумеет постоять за себя в случае чего.

— Что, философы стали постигать сущность мира при помощи гипноза? — спросил он, усаживаясь.

Шутку Марианна не поддержала.

— Это наследственное, похоже, от прабабки, тоже Марианны, — сухо и бесцветно ответила она. Лицо ее приняло строгое и отстраненное выражение, и Баринов вдруг заметил, что на нем практически нет косметики. — А стажировалась и совершенствовалась в Сербского. Но это так, к слову... Ну что, готов?

...Вынырнул он из состояния, похожего на небытиё, с головой тяжелой, туманной, и совершенно не помня, что происходило с момента, когда Марианна, вставшая напротив, сделала легкий пасс левой рукой перед его глазами... Впрочем, три-четыре секунды — и он снова стал самим собой. Почти как до сеанса.

Марианна сидела в таком же кресле по ту сторону журнального столика.

— А ты, оказывается, тяжелый клиент, — вздохнула она. — Работать с тобой непросто... Однако в голове полный порядок, я бы сказала — идеально организованный мозг. Что в сознании, что в подсознании. Есть пара-тройка комплексов на уровне подкорки, но кто ж без них?.. Правда, обозначилась одна область, куда ты меня не пустил. И, как мне кажется, образовалась она сравнительно недавно. Ни на что не похожа. Не посттравматическая, не от стороннего вмешательства, ну, знаешь, как после мощного профессионального кодирования. Что-то благоприобретенное... Ты, случаем, не медитируешь? В астральные миры не проникаешь? Нет?.. Тогда не знаю.

Она вопросительно посмотрела на Баринова.

— Продолжить не хочешь? Не сейчас, конечно, как-нибудь потом... Понятно. Однако ж смотри, на будущее — такие крепкие психики как твоя, если ломаются, то всерьез и надолго. Поберегись, на сверхрежимах работай поменьше, отдыхай побольше.

— На пенсии отдохну, — попытался отшутиться Баринов. Туман в голове рассеялся, но неприятная заторможенность сохранялась.

И эту потугу на шутку Марианна пропустила мимо ушей.

— Знаешь, Паша, пожалуй, я погорячилась, — задумчиво сказала она. — Тебя не в сообщники надо брать, а в подельники. Потенция экстрасенса у тебя мощная. Видимо, так — с кем поведешься... Ладно, пошли назад. Верка там, небось, все волосья себе повыдергивала.

...На кухне она снова поставила чайник — «Извините, ребята, спиртного дома принципиально не держу!», приобняла сестру за плечи — «Заждалась, Верочка?», достала из холодильника еще одну коробку конфет.

— А давай-ка я тебе, Павел Филиппович, гороскоп составлю, — вдруг, без всякой связи с предыдущим, сказала Марианна. — А что? Даже интересно. Все бабы да бабы, мужики-то у меня — редкий клиент.

— Что, есть разница? — удивленно приподняла бровь Вера.

— А то ты не знаешь, — не упустила своего Марианна, и Баринов поспешил вмешаться.

— Да в общем-то, Мари, будущее я не стремлюсь узнать, прошлое — оно всегда со мной. А настоящее... Как говорится, «есть только миг между прошлым и будущим»...

— Ну и ладно, — с легкостью согласилась Марианна. — Дело хозяйское... На всякий случай, вот моя визитка. Для тебя я всегда дома.

Всю обратную дорогу Баринов досадовал на себя.

Увлекся, потерял контроль, выложил намного больше, чем хотел и планировал. Неосторожно, очень неосторожно... Нюх теряет, что ли?

И добро бы, высказал только Марианне, но рядом сидела Вера, совсем уж посторонний и далекий от этой тематики человек. Как уж она все поняла, как уж у нее в уме трансформировалось то, что обсуждали они с Марианной, бог весть! А она человек публичный, мало ли что может брякнуть в любой компании, причем сославшись на него, на сестру... Вот так и рождаются легенды, слухи, ненужные фантазии. И ведь он сам тому способствовал, вот что обидно.

Одно хорошо — нашелся, кажется, специалист, которого можно допустить в свое «я», в свой мир. В свои мысли, в свой разум. Во всяком случае, прецедент уже образовался... И тут же оборвал себя — нет-нет, не сейчас, потом, потом, когда придет время... Но что за время, когда оно придет и придет ли — развивать эту мысль он тоже не стал.

С Верой распрощались у ее подъезда — тепло, душевно, однако без всяких «Звони!», «Заходи!», «Не пропадай надолго!»...

Недолго думая, велел таксисту ехать к «Соколу». Требовалось и отдохнуть по-настоящему, и серьезно обдумать, что же нового он получил от очередной ясновидящей цыганки.

Вспомнилось: «...ищи, Паша, сильных экстрасенсов — целителей, лозоходцев, телепатов, людей, способных к левитации, телекинезу, пирокинезу... Это — и реально, и укладывается в материальную и материалистическую картину мироздания».

И еще: «...специалистов навести на человека морок, наваждение, сглаз, порчу — таких хватает. Но ты же мужик аккуратный, грамотный, думающий — сможешь уклониться...»

А в целом — будем считать, что время затрачено недаром. Ничего, разумеется, не прояснилось, но на такое Баринов и не надеялся. Это было бы слишком хорошо, так не бывает. Однако плюсы сегодняшнего визита налицо. Хотя бы то, что образовались некоторые другие точки зрения, неожиданные. А значит, расширилась область для новых гипотез.

Баринов достал из нагрудного кармана визитку.

Кириллица, стилизованная под готику: «Марианна Леонидовна АрзыбоваМагницкая, кандидат философских наук, астролог...» И номер телефона.

Как говорится, простенько, тем не менее, со вкусом... Стоп, погоди, она же вроде говорила, что защититься не получилось. Странно, странно... Впрочем, странностей хватает. И в том, что было сказано, но еще больше в том, что сказано не было. Но подразумевалось — и с той, и с другой стороны.

Что ж, для нового визита есть повод, есть причина.

Пожалуй, скоро может появиться и необходимость.

Глава 11

1

Из клиники в Филях Банника перевели в санаторий, тоже с приставкой «спец», но уже в Барвихе. Естественно, Шишок оказался при нем. Баринов начал даже подозревать, что еще с прошлых времен Николай Осипович удостоился личного телохранителя... Уж не последствия ли «огнестрельного ранения легкого», «закрытого перелома правого предплечья» и «тропической лихорадки»?

— Знаешь, Павел Филиппович, у меня впервые за долгие годы появилось свободное время, в том числе, для раздумий. И вот я лежал-лежал, думал-думал, и пришло мне в голову — а что мы будем иметь с гуся? Какая польза случится от телекинеза, от пирокинеза... В цирке выступать? Идти такелажником на стройку?.. Ну, с шарами более или менее ясно — можно экономить электроэнергию для освещения... Давеча лень было вставать, а таблетки на столе. Поднатужился, передвинул их глазами поближе, а потом думаю — а что толку? Все равно надо бутылку открыть, воду в стакан налить — это ручками надо делать, вот этими самыми.

Банник выставил вперед кисти рук, покрутил ими в воздухе. Внимательным взглядом посмотрел на Баринова.

— Ты меня понял?

Баринов осторожно похлопал его по колену, закрытому мягким пушистым пледом.

Они сидели в просторной, но уютной санаторной беседке среди безлюдного старого парка. Шишков довез Банника до нее, помог перебраться из кресла-каталки в плетеное кресло, и удалился на лавочку под огромной сосной напротив входа — так, чтобы не выпускать их из вида.

— Успокойся, Николай Осипович, не переживай. Год назад я бы тебе ответил, что занимаюсь фундаментальной наукой и прикладные штучки-дрючки, мол, не моего ума дело. Сегодня отвечу метром левее и ниже — будем делать посмотреть. Давай сначала поймем, что это за зверь такой. А уже потом — с чем его едят. И какую пользу он может принести народному хозяйству.

Банник невесело усмехнулся.

— В штатные утешальщики явно не годишься... Ну да ладно. Давненько ты не появлялся — недели три, так? Что нового?

С конца мая три «летучие группы» мотались по Союзу, по выражению Акимушкина, как овечий хвост. Челябинск и Харьков, Омск и Тбилиси, Клайпеда и Ставрополь, Курган-Тюбе и Барнаул, Пинск и Черновцы... и еще два десятка городов — больших и малых, областных и районных.

Кто только ни попадал в «гребенку»!

На интересные и перспективные случаи Баринов выезжал сам. Отобрали шесть человек, привезли в институт, начали обследовать по полной программе. Еще пятерых поставили на постоянное наблюдение по месту жительства — по поводу пирокинеза и телекинеза.

Выявили троих с четко выраженной потенцией к биолокации.

Двое выказали недюжинные способности в области кожного зрения.

Еще двое заинтересовали феноменальной памятью.

Парнишка, который умудряется генерировать собственное магнитное поле, наотрез отказался обследоваться...

На всякий случай наведывались и к кое-кому из откровенных врунов-фантазеров. Некоторые из них, пожалуй, даже искренне верили, что могут читать чужие мысли или общаться с душами умерших, заглядывать в будущее, определять «аномальные зоны», питаться «космической энергией»...

Банник слушал внимательно, не перебивая.

— ...Как видишь, не густо, — закончил конспективный рассказ-отчет Баринов. — Признаться, я ожидал большего.

— Значит, ни снов, ни воспоминаний о чужих жизнях, ни видений прошлого... Так?

— Именно. Было двадцать два письма на эту тему, все проверили. Откровенный плагиат — из книг, кинофильмов, учебников истории. Ну, плюс безудержная фантазия на грани шизофрении, такое, знаешь, пограничное состояние. Как обычно — Клеопатры, Нефертити, Иваны Грозные, Эрики Рыжие, Александры Македонские... На этот раз объявилась даже одна Офелия.

— Да, традиционный набор... Ну а принципиально новенькое есть?

— Как не быть, — отозвался Баринов. Ну вот, и образовалась тропинка — подвести разговор к главному. — Граф Дракула, похоже, воскрес, появилось множество его приятелей-вервольфов. Более сотни писем, причем из одних и тех же регионов: Украина, Белоруссия, Литва, Кубань, низовья Волги и Дона. Прямо какое-то поветрие! Строчат доносы на односельчан, на жителей соседних поселков и деревень. Мол, Грицко такой-то по ночам превращается в волка, загрыз мою телочку и двух козочек. Некто мохнатый, с красной пастью и громадными клыками перевстретил за околицей тетку Валентину, еле вилами отбилась. А наутро оказалось, что соседу «Скорая» срочно понадобилась, он-де в сарае в темноте на грабли наступил и на борону напоролся... Остальные в том же духе.

— Ну, фольклор не по нашей части, — равнодушно сказал Банник.

— Как сказать, как сказать, — протянул Баринов. — Раз пошла такая пьянка, думаю, особо явные и откровенные случаи проверить бы не мешало.

— Ты серьезно?

Баринов кивнул.

— Основываюсь на одной из твоих гипотез... Если «мыслеформа» способна «перескакивать» от личности «А» к личности «Б», то почему бы ей не перейти в существо другого вида? Скажем, от человека — к медведю. Или — к волку. И — наоборот... Вот тебе и классический оборотень. Вервольф.

Банник иронически хмыкнул.

— Посыл интересный. Но ты представляешь, в какую область вторгаешься?

— Я полагаю, требуется отработать и это направление.

— Значит, верфольф, сиречь оборотень... Человек-волк, значит.

— Не только. Человек-медведь, человек-кошка — ведьмы, по поверью, превращаются именно в кошек.

— Ой, ли? — Банник прищурился насмешливо. — А ежели так: ударился Иван-царевич о сыру землю и обернулся ясным соколом... Или: «Глядь, поверх текучих вод лебедь белая плывет» — и превращается в царевну. Или так: сегодня она лягушка, а завтра — царевна, а потом — наоборот... С этим-то как быть?

Э-ге-ге!.. Довольно интересно — похоже, уважаемый Николай Осипович уже некогда прорабатывал этот вопрос. Иначе не объяснишь его осведомленность вот так, в чистой, казалось бы, импровизации.

— А ведь ты абсолютно прав, Николай Осипович. — Баринов постарался принять вид если не ошарашенный и обескураженный, то хотя бы растерянный. — А ведь ты прав... Я, похоже, зациклился на вервольфах, берсерках, кицунэ и иже с ними, а в другую-то сторону не посмотрел...

— Ага. Шоры на себя мы сами надеваем. А Вольга Святославич, древнерусский богатырь, к примеру, оборачивался «левом-зверем», «рыбой-щучиной», «туром-золотые рога», «малым горностаюшком», «малой птицей-пташицей»... и еще массой других зверей-птиц-рыб... И есть еще, как ты помнишь, ликантропия[7].

Баринов кивнул.

— Да, конечно, без психиатрии мы никуда.

— Помнится, году эдак в семьдесят третьем, отловили в тугаях Аму-Дарьи или Сыр-Дарьи, уже не помню, некоего Аскара Джумагулова. Или Джумабекова, Джумабаева, неважно. — Банник помягчел лицом, как всегда, когда вспоминал что-то далекое, но нейтральное. — Обитал последние полтора года в камышах, наводил страх на аборигенов. Появлялся неожиданно из засады, выхватывал из отары овцу — и Митькой звали. Представь, собаки его боялись! Среднеазиатскую овчарку ты знаешь, о ее силе и злобности легенды сложены. Иная в одиночку может с матерым волком справиться. А тут — хвост между ног, и со скулёжем в сторону, куда подальше!.. А как чабаны тряслись, при одном его упоминании!.. Передвигался он обычно на четвереньках, но когда нужна была скорость, поднимался на ноги. Лошадь не поспевала! На людей, правда, не нападал, ограничивался овечками и другой мелкой живностью... В местном РОВД для его поимки спецгруппу организовали, из Алма-Аты подкрепление выпросили, чуть ли не войсковую операцию развернули. Привлекли ближайшую воинскую часть, вертолет, штук пять бронетранспортеров. Солдатам в целях самообороны разрешили стрелять на поражение, выдали по два рожка... Там в камышах полк можно спрятать, неделю облаву вели.

— Застрелили?

— Подранили, взяли живым. Выследили с вертолета, словно натурального волка. И что думаешь, типичная клиника ликантропии, как в учебнике! Он сам себе волком представлялся. Зубами и руками разделывал барашка на составные части не хуже как на конвейере мясокомбината... Оказался местным жителем, опознали его. Из какого-то соседнего кишлака. Пропал мужик пару лет назад, ну и пропал. Объявили в розыск, поискали, поискали, потом забылось дело. А он нарисовался за полусотню верст от дома и начал безобразничать... Так что, Павел Филиппович, ты уж, пожалуйста, поаккуратнее с оборотнями-то. Равно как с лешими, русалками, снежными человеками и прочими кикиморами.

— А у меня защита от них есть, оберег, то есть, — Баринов словно не понял истинного смысла последних слов.

Банник хмыкнул насмешливо.

— Оно, конечно, не помешает... Ты лучше «сонников» активнее ищи, — перешел он на серьезный тон. — Они — наша главная цель. Может, еще одну статейку запустить?

— Рановато пока, писем-то сотни... Я ведь еще что придумал, — он поколебался, потом все же продолжил. — Скопировал на «Эре» ту статейку и в поездках не пропускаю ни одной лечебницы, ни одного диспансера. Прямиком к главврачу с просьбой — попадутся соответствующие пациенты, не откажите, мол, в любезности.

— Ну и как? — оживился Банник.

— Результат нулевой, — вздохнул Баринов. — Похоже, они меня за своего пациента готовы принять... Но что по настоящему начинает беспокоить, так это дефицит кадров. Один я уже не справляюсь. Акимушкин оказался слабоват по части гипноза, Морчиладзе и Крапивин посильнее, но тоже не совсем тянут. Приходится все время быть на подстраховке. А со стороны привлекать...

За спиной раздалось деликатное покашливание. Баринов оглянулся. На входе беседки стоял Шишков.

— Извините, Павел Филиппович, — он легонько постучал по циферблату наручных часов. — Нам пора на процедуры.

Вместе дошли до центральной аллейки.

Здесь Баринов свернул налево и, не оглядываясь, зашагал к проходной. Банник задумчиво смотрел ему вслед.

Оборотень, значит... Вот, черт упрямый! Втемяшится какая идея в башку — колом оттуда не выбьешь!.. Ну что ж, тем и ценен. Помнится, одно время этот парень сам себе пытался стреножить интуицию, добровольно шоры надел. Но, слава богу, приходит постепенно в нормальное состояние... Нет, брат Баринов, от натуры не уйдешь! Она, натура, себя обязательно проявит: хочешь ты этого — не хочешь ты этого. Подождать только надо. Ничего, мы люди не гордые, подождем...

Баринов вышел за ворота, среди машин на стоянке разыскал глазом свою.

Суббота, середина дня, можно еще посидеть, поработать. Значит, в институт.

За рулем привычно думалось легко, достаточно свободно и раскованно.

Н-да-а, в общем, как выражается Щетинкин, пожалуй, «пустышку тянем». Получается, ложную ниточку подсунула Вита Ионовна... Впрочем, почему — «подсунула»? Вполне ведь искренне пыталась помочь. Остеречь, предупредить, защитить. А это дорогого стоит. Не каждый на поступок способен. И кто способен — не каждый сделает.

А уважаемый Николай Осипович, похоже, уже некогда прорабатывал этот вопрос.

Ну а феномен «Хайда-Джакила» пока подержим в уме. Явных показаний разрабатывать его всерьез еще не наблюдается... Дождемся, когда Николай Осипович вернется в более-менее удобоваримую форму. Люди мы не гордые, время терпит, можем и подождать.

2

Рабочий день Баринов начинал с чтения справки о последних письмах. Пусть не в обвальных количествах, но они продолжали приходить — до двух десятков ежедневно.

Однако утро нарушил Марат Акимушкин, в половине девятого он уже сидел в приемной с тонкой кожаной папкой на коленях.

— Письмо? — только и спросил Баринов. И сделал знак пройти в кабинет.

— Письмо, — Марат достал из папки конверт с подколотым двойным листочком из школьной тетрадки в клеточку, исписанный крупным, явно мужским почерком.

— И что там? — сердце невольно дало сбой, перепрыгнув через удар. Марат просто так не пришел бы. — Откуда? Кто?

— Деревня Лисички, двести километров от Сызрани, колхоз «Заветы Ильича». Механизатор Платон Матвеевич Сивохо. Взглядом двигает, вернее, валяет спичечные коробки.

— Сны видит?

Акимушкин качнул головой, протянул через стол письмо.

— Пишет только о спичках.

Почерк разборчивый, твердый, явно не восьмилетка за плечами. Изложено складно, лаконично и грамотно. Любопытна приписка: «Жена против письма в газету, но сын настаивает. Говорит, иначе сам напишет. Если уже написал, то верьте мне, а не ему».

Баринов перечитал письмо, внимательно и не торопясь.

— Та-ак... Интересно, дата стоит — седьмое сентября, а сегодня-то уже двадцать шестое...

— Или долго думал, или почта далеко, — предположил Акимушкин. — По штемпелю отправлено четыре дня назад.

— А тебе не кажется, что на конверте другой почерк? Очень похож, но — другой... Ладно, на месте выясним. Какие предложения?

— Три места в купейном на завтрашнее утро я заказал, гостиницу тоже. Сейчас в райотделе мне разыскивают местного участкового. Аппаратура наготове, с собой беру Сашу Блохина.

Баринов кивнул, соглашаясь... За три месяца они неплохо сработались.

— Ну и отлично. А я, значит, звоню в обком, договариваюсь о транспорте.

К просьбе Баринова отнеслись творчески, не формально. Выделили «УАЗ» — «на сколько потребуется, Павел Филиппович!» — и водителя подобрали подходящего, родом из соответствующего района — «он там каждую собаку знает!»...

Хуже оказалось другое — как проинформировал Акимушкина участковый, Платон Сивохо погиб две недели тому назад.

«Нет, нет, никакого криминала, обыкновенный несчастный случай. Полез чинить кормораздатчик, и шарахнуло током. Напряжение там триста восемьдесят, да еще сыро! «Скорая» приехала, а он уже готов... Нет, был бы пьяный — ничего бы не стряслось, без врачей бы оклемался... Да он вообще не пьет!.. Ну да, жена и сын. Жена здоровьем слабовата, дома по хозяйству, сын — скотник, там же, на МТФ...»

...До райцентра вел вполне приличный асфальт, дальше свернули на щебенчатый грейдер. Дождь, зарядивший три дня назад, перестал, но все равно было холодно, сыро и сумрачно.

Водитель свернул с грейдера и, не углубляясь в улицу, остановил машину на зеленой полянке.

— Все, товарищи, дальше не проеду. Уж извините, дальше пешком.

Баринов вышел из машины, огляделся.

— Ну, и куда нам?

Водитель стал рядом, указал рукой.

— А вот по этому проулочку, по-над забором, по-над забором, по траве, — он задумчиво поглядел на туфли Баринова, на свои сапоги, вздохнул. — Значит, по-над забором... А курс держите во-он на ту сосну. Около нее и ворота тетки Фроси. Под сосной там лавочка резная такая, Платон делал — сразу увидите...

— А может, вы нас проводите? — спросил за спиной Акимушкин. Выйдя из машины, он уже успел ступить на краешек раскисшей, развороченной гусеницами колеи, и теперь безуспешно ерзал ботинком по высокому, ломкому бурьяну.

Водитель впереди выбирал дорогу, Акимушкин и Блохин с объемистой сумкой, чертыхаясь, старались попасть след в след. Баринов держался за ними.

— Как они ходят-то вообще, по этой грязюке?

— А куда им ходить? — отозвался водитель на этот, скорее риторический, вопрос. — Только в сельпо — по средам, когда хлеб привозят. На утреннюю и на вечернюю дойку — на тракторе возят. В воскресенье на базар в райцентр — тоже организованно, на тракторе. Иногда полная тележка набьется. А грязюка-то еще на месяц, как минимум. Пока не подмерзнет.

— Значит, хозяйка точно дома?

— Дома, дома, — заверил водитель, не оборачиваясь. — Или со скотиной, или на огороде...

Во двор попали без труда — собаки не было, калитка на простой щеколде.

«Похоже, мужик был обстоятельный», — подумал Баринов, оглядывая мощный забор, добротный дом, крепкие сараи и другие подсобные строения. И двор соответствующий — прибран, ухожен. В левой части за высокой металлической сеткой бродят куры, справа, в дальнем углу, у самого забора стоит, скособочившись, «Беларусь» без капота, двигателя и передних колес — видимо, в процессе ремонта.

На зов водителя хозяйка появилась из огорода, начинавшегося за легким штакетником в глубине двора. Маленькая худенькая женщина в глухой мешковатой кофте, длинной подоткнутой юбке неопределенных расцветок, вокруг головы — черной лентой платок в знак траура. Она аккуратно прикрыла калитку, поставила ведро с пожухлыми, кривоватыми желто-зелеными огурцами и поспешила к ним, вопросительно и тревожно переводя глаза с Баринова на Акимушкина и обратно. На Блохина и водителя она внимания не обращала.

— Здравствуйте, Ефросинья Карловна, — Баринов склонил голову в приветствии. — Мы знаем о вашем горе, сочувствуем и соболезнуем.

Он выдержал паузу, но хозяйка ничего не ответила. Она только кивнула, уголком воротничка кофты промокнула сухие глаза, и снова с вопросом и тревогой посмотрела на Баринова.

— Вы извините нас, пожалуйста, понимаю, визит совершенно не вовремя, однако... Платон Матвеевич незадолго до... гм-м... несчастного случая написал письмо в редакцию газеты, мы заинтересовались и приехали расспросить его кое о чем. Но раз так случилось, решили поговорить с вами. Разрешите представиться...

Баринов назвал себя, перечислив все свои научные звания, представил Акимушкина, Блохина, водителя.

— Это что ж, из-за его фокусов с самой Москвы приехали? — негромко сказала женщина, усмехнулась краешком рта. — Ну ладно, идемте в горницу.

Рассказывала Ефросинья Карловна охотно, хотя и немногословно, магнитофона не смущалась. Вернее, не рассказывала, а отвечала на вопросы, заявив в самом начале — вы, мол, люди ученые, а что вам надо про Платошу знать, мне неведомо, так что спрашивайте, а я, если знаю, скажу. А уж чего не знаю, так не обессудьте...

Дело привычное. В принципе, большинство из «клиентов» вели себя похоже. Так и говорили: спрашивайте, мол, потому как, что именно вам узнать хочется, мне и невдомек.

Сначала Баринов задавал общие, достаточно расплывчатые вопросы, потом перешел к конкретным, порой ставивших женщину в тупик. Но она честно признавалась — не знаю-де этого, и Баринов пробовал заходить с другой стороны.

Акимушкин смиренно сидел рядом, слушал, мотал на ус: высший пилотаж! Ни одного наводящего вопроса, только и исключительно конкретика — что? когда? где? кто? как? каким образом?..

В начале беседы из глубины дома в комнату вошел молодой парень лет двадцати двух, двадцати трех. Вроде бы и роста нормального, и в плечах не подкачал, но какой-то корявый, изломанный, даже ноги чуть приволакивал.

Сын, как догадался Акимушкин.

Парень в разговор вмешиваться не стал, молча обошел гостей, поздоровался с каждым за руку, и отошел к стенке. Да так и простоял там все оставшиеся полтора-два часа, иногда шумно вздыхал и тогда особенно ощущался застарелый, видимо, вчерашний перегар.

...Постепенно складывалась цельная, ясная, непротиворечивая картина. Поступки и события достаточно жестко мотивированы, логика довольно легко прослеживалась... Так что достоверность можно было принять стопроцентной.

Ту газету принес бригадир, Иван Лукич. «На, говорит, Платон. Оказывается, наука таких как ты изучает. Просят помочь»... Это он «Труд» выписывает. А им носят только «Правду» и районку «Путь к коммунизму», да еще журналы «Огонек» и «Крестьянка».

Про Платошины фокусы, считай, весь район знает. Иногда специально приезжают посмотреть. И он никому не отказывает. Вытряхнет спички из коробка — со спичками-то у него хуже получается — поставит на стол торчком и сядет напротив. Потом руки вот таким манером на груди сложит, нахмурится и на коробок так строго-строго посмотрит. А тот подпрыгивает и валится назад... А если со спичками, то строил такую башенку из трех коробков — вдевал один в другой, словно дети в паровозик играют. И тоже валил.

Ну, многие не сразу верят — ты, мол, дуешь на него!

Он тогда берет полотенце, рот себе завязывает, и снова коробок валит... Весной заезжал новый председатель исполкома, смотрел, смотрел, а потом и говорит: «Неужели ты носом на три метра дуешь?»

А обучился он этому фокусу в армии. Он же механизатор, и забрали его в какую-то автомобильную роту под Ленинградом. Одно название, что армия, все три года машины ремонтировал. Автомат, считай, в руках не держал — один раз на присяге, да раз-два дали пострелять... Они в гараже, у себя в бендежке, в спичечный коробок играли. Положат на край стола и снизу щелчком подбрасывают. И смотрят, какой стороной упадет — вверх или вниз картинкой, на бок или на попа встанет. Одна копейка, две копейки, три копейки и пять... Ну и Платон наловчился так на коробок смотреть, что у него он почти всегда на бок или на попа становился. А когда другие подбрасывают, чтобы плашмя падал... Смеялся, что, мол, всегда мог на сигареты заработать...

А больше — нет, больше он никаких фокусов не умел... Нет, и с огнем никогда не баловался.

Да, про сны иногда рассказывал... Нет, сны как сны, обыкновенные. Только он их сразу забывал. А наломается на ферме, устанет к вечеру, так и никаких снов не видит. Мне удивлялся, как начну рассказывать: «И как ты их видишь, да еще и помнишь? Я вон сплю, как колода: вечером упал — утром встал. Может и снилось чего, не помню...»

А письмо в газету он при мне написал, да времени не было на почту сходить. После девяти дней я его вещи стала перебирать, смотрю — в кармане листок. Ванька сбегал, отправил. Платоша любил все дела до конца доводить...

Баринов слушал, вникал, раскладывал по полочкам и задавал новый вопрос. Избытком информации не тяготился — отсеем зерна от плевел, не привыкать. Хуже, если упустишь нечто важное, поначалу показавшееся незначительным.

Ну а в целом, по рассказам супруги, Платон Сивохо вырисовывался самым обыкновенным, стопроцентно нормальным человеком. И, вникая в ее рассказ, Баринов все время старался подавить досаду. Эх, не с ней бы пообщаться, а с самим Платоном... Сначала выслушать, а потом прощупать — что же у него в голове? А потом вывезти в лабораторию, и устроить полный «шмон» — по всем мыслимым и немыслимым направлениям!

...В магнитофоне кончилась вторая кассета. Акимушкин сделал знак, быстро зарядил новую, поправил микрофон на столе.

— Скажите, а Платон Матвеевич никогда не разнообразил свой, как вы говорите, фокус? — спросил он. — Ну, допустим, подвешивал коробок на нитке и заставлял его взглядом раскачиваться. А может, еще как-нибудь...

Ефросинья Карловна отрицательно покачала головой.

— Не было такого. Только вот так... или строил башенку, а потом ее валил.

«А ведь результат от этой поездки есть, я зря расстраиваюсь, — подумал Баринов. — Очень важный результат, если не решающий: Банник — не уникум. Достоверно: Банник не уникален, просто очень редкий экземпляр».

— Ну что ж, Ефросинья Карловна, — сказал он. — Спасибо вам за помощь. Разрешите еще раз выразить вам наши соболезнования. Нам пора, на этом и закончим.

— А меня что, спрашивать не будете? — подал голос Иван.

— А вы хотите что-нибудь добавить к рассказу вашей мамы? Она что-то упустила? — повернулся к нему Акимушкин.

— Да нет, она все верно говорила, — немного подумав, заявил Иван. — Он вот здесь, за столом, сядет, упулится в коробок — раз! — и коробок набок.

— Но вам есть что добавить?

— Да нет, вообще-то...

Баринов оглянулся на него и нахмурился, раздумывая. Потом решился.

— Вот что, Иван. Иди-ка сюда, садись.

Иван нерешительно откачнулся от стены, глянул на мать и, уловив ее чуть заметный кивок, разболтанной походкой подошел, неловко уселся на стул перед Бариновым.

Тот провел перед его лицом открытой ладонью, негромко отчетливо приказал:

— Спать!.. Глубже, еще глубже! — И продолжил так же спокойно и неторопливо: — Очень хорошо. Ты спишь, но все слышишь и все понимаешь... Теперь слушай меня внимательно. С этой минуты ты не пьешь. Спиртное в любом виде тебе противно — пиво, бражка, самогон, водка, вино... Любой алкоголь тебе противен. Состояние опьянения тебе неприятно. Ты больше не пьешь и заставить тебя выпить не сможет никто... Слушай и запоминай: спиртное тебе противно, ты больше не пьешь... А теперь на счет «три» ты проснешься. Раз... два... три!

— Ловко вы его, Павел Филиппович! — с легкой смесью зависти и восхищения сказал Акимушкин в спину. — За полминуты: из алкоголиков — в трезвенники.

— Да что там, — отмахнулся на ходу Баринов. — По большому счету — халтура, но на три-четыре месяца должно хватить. Если матушка на этот раз не упустит, если не дурак и сам поймет. А нет — так нет... Натура слабая, безвольная, любому влиянию подвержена. Сегодня моему, завтра — естественной среды обитания. С ним серьезно поработать, возможно, результат был бы.

— А тогда зачем старались?

Баринов не ответил. Но на подходе к машине сказал, полуобернувшись:

— Надо же как-то отблагодарить хороших людей, Марат Алексеевич. Не лишний же стольник совать! Кроме того, захотелось посмотреть, что у него за мозги.

— И что у него за мозги? — заинтересованно спросил Акимушкин.

Устраиваясь на переднем сидении, Баринов пожал плечами.

— Мозги как мозги, как у большинства — сундук с пустыми отделениями, затянутыми паутиной. При желании много бы туда поместилось. Но — не судьба.

Слукавил Баринов, умолчал кое о чем.

Что-то находилось в нескольких отделениях того сундука. Что-то непонятное, почти неощутимое... В короткий, поверхностный сеанс трудно что-либо опознать. Что-то такое — эфемерное, текучее, неопределенное... Что-то было, а что — бог знает. Собственно, Баринов нацелен-то был на другой объект, а этот просто подвернулся... Да-а, очень, очень не вовремя сунулся Платон в электрощит...

Машина уверенно, пусть и с небольшой скоростью, двигалась по узкому грейдеру с глубокими, заполненными водой канавами справа и слева. До районного центра оставалось не более десятка километров, когда Баринов все же решился.

— Петя, — обратился он к водителю, — как будет возможность — развернись, поехали назад. — И пояснил через спинку кресла Акимушкину с Блохиным, сидевшим сзади: — Хочу все же поработать с Иваном. Что-то в этом парне имеется... такого-этакого, — и пошевелил перед собой неопределенно пальцами.

...Мать, подумав, согласилась отпустить сына в Москву на обследование — тем более, при полном обеспечении: оплаченный проезд, командировочные, суточные, квартирные. Иван тоже оказался не против, только попросил срок на сборы.

Договорились, что до Москвы он доберется сам, а там встретят.

Садясь в машину, Баринов сказал:

— Ты вот что, Марат... Возьми-ка его под свое крыло. Чтобы не болтался, займи делом. Поставь в пару с надежным человеком, пусть учится.

— Куда же его определить? — вслух принялся рассуждать Акимушкин. — В виварий, разве что. Скотник, с животными обращаться умеет...

— Нет-нет, — живо отозвался Баринов. — Давай наподхват к Игумнову. Или к Суви, у того тоже зверушки. Главное, чтобы под присмотром. Что-то сдается мне, ждут нас разнообразные хлопоты с сим «гарным хлопцем».

— Что-то интересное, Павел Филиппович? — осторожно спросил Акимушкин. — Что-то полезное для нас?

Баринов поморщился.

— Обследуем попутно по полной программе, да только, похоже, нет там ничего полезного! Мозги — хоть шаром кати, пустота девственная... Но что-то все же не так. Печенкой чую — что-то не то. — Он подумал, глянул на Акимушкина внимательно. — Пора, наверное, тебя, Марат, подключить к делам вплотную... Ну да ладно, дома решим.

3

Ну вот, повесил себе на шею дополнительную ношу. Сам, добровольно. Определил по часу через день заниматься с Маратом и Михо Морчиладзе техникой гипноза... А куда деваться? Его одного просто-напросто на всех не хватает. Не физического времени, а просто его самого на всех не стало хватать. Внутренняя энергия, кураж, как выражался доброй памяти первый учитель Станислав Соломонович Михайлов, не успевает восстановиться после всех плановых сеансов с Иванами, Камилями, Ксениями, Иринами да Эдуардами...

И еще. Пора, пожалуй, начинать подготовку к следующему этапу. Благо, есть хороший повод... Заодно и отдохнуть недельку.

— Марат Алексеевич, в следующий понедельник в Свердловске начинается симпозиум нейрохирургов. Хочу потолкаться в кулуарах, пообщаться с практикующими ребятами, вдруг кому интересные мозги попадались. А потом — в Новосибирск, Барнаул, Ташкент... Давно не был в тех краях, надо повидаться. Останешься за меня. Или... — он остро глянул на Акимушкина. — Или, может, вместе слетаем?

Собственно, мысль взять с собой Акимушкина пришла в голову только что, и исключительно для «прикрытия». Банник, конечно, не у дел, но остается Захаров с компанией. Не исключено, что не перестают «пасти», держат «под колпаком». Тем более, на выезде. А выводить их на Артюхова в планах категорически не значилось.

Но Марат, подумав, отказался, работы, мол, много. Баринов не настаивал.

На третий вечер пешего знакомства с городом он, словно невзначай, вышел к дому Артюхова. Минут пять постоял у окна на площадке между первым и вторым этажами. Ни в подъезде, ни во дворе подозрительных личностей не появилось.

Дверь открыла мать. А вот Олега дома не оказалось.

Представился Баринов намеренно невнятно, отрекомендовавшись старым знакомым. Ну и, скрепя сердце, пришлось несколько поступиться принципами.

С первых секунд он легким, поверхностным касанием стал внушать благожелательность и открытость, и без труда загасил естественную тревогу и недоверие. А в конце визита постарался сделать так, чтобы Татьяна Гавриловна всю беседу восприняла как мимолетную и несущественную. Не должно было остаться у нее не то чтобы негативных, но просто четких воспоминаний. Так, рядовое событие, не заслуживающее памяти, тем более, стремления пересказа кому-либо.

Было — и прошло. Заходил, мол, кто-то из приятелей сына — и ушел восвояси. Пообщалась с приятным человеком, разговор был легкий, непринужденный, никого ни к чему не обязывающий...

Вручил хозяйке семь красных гвоздик, шоколадно-вафельный торт из гостиничного ресторана, для Олега — «молодогвардейский» сборник «Фантастика-85».

В итоге на удивление очень уютно посидели за чаем с замечательными пирожками, к торту даже не притронулись.

...Похоже, сильно они тогда напугали парня. Или он сам напугался. Снов, воспоминаний чужой жизни — даже, фактически, двух: Нины Афанасьевой и Марии Семенихиной.

Из почти двухчасового разговора выяснилось, что последний год Олег был сам не свой. Причиной такого состояния не делился ни с кем, только сказал матери, что надо бы изменить свое, как он выразился, «нудное существование», сменить обстановку, заодно мир повидать. Пошел к городскому военкому, попросился в армию. Семен Кузьмич, сослуживец мужа, с которым вместе бывали в разных «горячих точках», отказать Олегу не смог... Так что служит Олег с десятого сентября в каких-то элитных, как написал, войсках, и очень рад, что, наконец, нашел себя, свое место в жизни. «Он ведь у меня мальчик упрямый. Когда муж погиб, очень рвался в армию, но тогда Семен Кузьмич отговорил, почти заставил выбрать самую мирную профессию — строителя... Теперь получается, что и институт побоку, и друзья-приятели, и девушки...»

Очень аккуратно Баринов выяснил, что мать в курсе снов Олега «из чужой жизни», но о том, что он помнит жизнь Афанасьевой и Семенихиной, ничего не знает. На всякий случай попросил нынешний адрес Олега, хотя писать ему, разумеется, не собирался. И своих координат Татьяне Гавриловне не оставил — во избежание, так сказать. Сам-то Олег знает, как его найти.

Хотел поговорить с военкомом, но передумал. И так уже, если разобраться, достаточно наследил, не оставлять же зацепки по всему городу.

Ну а армия — идея, на первый взгляд, неплохая. Сказано было — спрятаться, скрыться, он и скрылся. Главное, чтобы в Афган его не сунули... Через два года вернется, тогда и решим, что делать дальше.

Баринов даже почувствовал некоторое облегчение от новости. Решение Олега еще на какое-то время избавляло от резких телодвижений.

Но совершенно некстати вспомнился Щетинкин, вернее, его слова:

— Ты, Паша, не хочешь контактировать с Артюховым из-за того, что он досконально знает жизнь Афанасьевой? Так, нет?

Тогда он, конечно, постарался Сергея разубедить, доводы приводил достаточно весомые, но себе-то можно признаться — почти в точку попал старый товарищ и единомышленник.

4

Лиза, наконец, перебралась в Москву.

Работа, естественно, нашлась. Правда, пока ее оформили почасовиком на кафедре внутренних болезней в родном Сеченовском институте — до появления нормальной вакансии.

Правильно говорят, что два переезда равнозначны одному пожару.

По обоюдному согласию практически всю мебель они оставили в прежней квартире — к вящей радости Игоря. Забрали исключительно личные вещи да памятные безделушки, а еще библиотеку. И все равно получился битком набитый пятитонный контейнер.

А тут подоспела и первая зарубежная командировка — как Захаров и обещал, в Токио.

Летели представительной группой, человек двадцать. Забавно, что сопровождавших, включая секретарей и переводчиков, оказалось едва ли не больше, нежели участников.

Половина — знакомых заочно, по публикациям. Троих Баринов знал лично, правда, шапочно, сталкивались в разные годы на различных мероприятиях. Руководил делегацией член-корреспондент Алексей Николаевич Ворожейкин, а с Геннадием Кузьменко, его секретарем, Баринов, оказывается, даже учился на одном курсе.

Возможные неувязки и неловкости, связанные с отсутствием опыта зарубежных поездок, очень тактично снимал или сглаживал молодой человек, представленный в качестве одного из троих переводчиков. Скорее всего, проходил он по специальному ведомству, потому как подозрительно вовремя оказывался в пределах досягаемости...

Правда, сама конференция несколько разочаровала. От статуса «международная» Баринов ждал большего, а проходила она почти как «всесоюзная» — если не считать, естественно, «языка общения». Захаров очень кстати обеспечил ему перед поездкой двухдневное «погружение в языковую среду» — среди студентов института имени Тореза.

В остальном же удручающе похоже. И пустеющий к обеду зал пленарных заседаний, и малочисленные аудитории заседаний по секциям, и то, что участники на пятьдесят процентов состояли из завсегдатаев, предпочитавших общаться в кулуарах, и новички-неофиты, заглядывающие в рот корифеям... Словом, ничто не ново под Луной!

Хотя интересные моменты случались.

Себя-то Баринов считал нейрофизиологом, а конференция была посвящена актуальным вопросам биохимии. И все же кое-какие доклады показались интересными и полезными лично ему.

Собственно, конференции, съезды и симпозиумы устраиваются для личных встреч. Доклады-то все будут опубликованы, только ленивый не прочтет. Поэтому Баринов от приглашений «на ланч», «на чашку кофе», «на фуршет» не отказывался. Пусть даже в ущерб заседаниям. Ну и, разумеется, активно участвовал в беседах «за рюмкой чая», которые традиционно устраивала русская делегация.

От всякого рода вопросов, даже откровенно провокационных, не уходил, но не стеснялся и сам задавать подобные же вопросы — с улыбкой и в лоб. В порядке паритета... К концу пятого дня обзавелся солидной стопкой визиток, сам раздал не меньше.

В последний день устроители организовали для советской делегации «шопинг» по токийским супермаркетам, так что и он смог привести для своих женщин чемодан разнообразных подарков.

...Что ж, система работает исправно. Квартира, столичная прописка, должность, зарубежные командировки... Не за горами, значит, звания, награды, лауреатство, другие эксклюзивные блага...

Но если разобраться, купили задешево. Ей богу, продешевил!

5

На этот раз Банник встретил его не в кресле-каталке, на ногах, но с тростью.

— Эге, да ты у нас совсем молодец! Рад, рад, душевно рад!.. Еще не танцуешь?

Банник помрачнел.

— Не до танцев. Хреново реабилитация идет. Голова еще туда-сюда, а ноги-руки... — он постучал тростью об пол.

— Так ты совсем из этой богадельни не выбираешься? На свежий воздух. На настоящий свежий воздух?

Банник испытующе поглядел на него, оглянулся на Шишкова. Подумал, и вдруг оживился.

— А ведь точно! Прямо сейчас давай и рванем! Ты что предпочитаешь — «Пекин», «Софию», «Прагу»? Или в «Берлин»?

Баринов расхохотался.

— Тогда уж лучше «Националь»!.. Нет, Николай Осипович, одевайся потеплее, да двинем-ка, брат, на природу.

...Повернув налево, в объезд поселка, Баринов покружил по окраине, вырулил на пустынную, хорошо накатанную дорогу. Снега выпало немного, однако, похоже, лег он точно до конца зимы.

Дорога плавно вышла вверх, нырнула в рощицу на вершине холма. Здесь, за опушкой, Баринов остановил «Волгу».

— Сергей Сергеевич, погуляй маленько, а? — сказал он, не оглядываясь.

Хлопнула задняя дверца, Шишков, заложив руки в карманы дубленки, прошел по дороге вперед, остановился перед началом спуска — в пределах видимости.

— Что-то нарыл серьезное? — Банник повернул голову.

— Вот что, Николай Осипович... Во-первых, давай до конца проясним ситуацию с тем гражданином, — Баринов постучал пальцем в лобовое стекло. — Кто он тебе?

Банник хмыкнул, всем телом повернулся к Баринову.

— Движок-то выключи, что зря бензин жечь, — добродушно сказал он.

— А незачем, так спокойнее, — ему в тон отозвался Баринов. — Опять же и печка работает, не замерзнешь.

— Логично. Если, конечно, сама машина чистая.

— Ну, аппаратура может и от аккумулятора напрямую работать, и автономно. Проверено, на этот счет можешь не беспокоиться... Ну, так что?

— Ну, так он — тоже чистый... Сергей со мной с шестьдесят седьмого. Я тогда вытащил его из весьма неприятной передряги. Кстати, влип он в нее с твоей подачи, Павел Филиппович. Так что он мне обязан и погонами, и еще кое-чем. Потом бывали мы с ним в разных переделках, и я ему кое-чем обязан... Если тебе интересно, он в курсе практически всех моих дел.

— А что докладывает хозяину?

— Только то, что я санкционирую.

— И про светящиеся шары?

— О них знаем только мы трое.

Баринов помолчал, раздумывая. Ну что ж, что-то в этом роде он ожидал. Просто требовалось подтверждение. В конце концов, надо же иметь кого-то, на кого можно опереться, кому можно верить — в известных пределах, конечно. А личная преданность тоже случается.

— Ладно, да будет так... Сейчас мы с тобой, Николай Осипович, немного прогуляемся, а он пусть посидит в машине, поди замерз.

Он не стал жать клаксон, два раза мигнул фарами. Шишков увидел, понял, заторопился к ним.

Баринов повел Банника не по дороге, а вглубь рощи. Когда из машины их стало не видно, он остановился, снял перчатки. Ветра здесь не было совсем, но легкий морозец ощущался...

Последнюю пару недель он пристрастился играть в дартс. Правда, своеобразный.

Вечерами, когда не уезжал в московскую квартиру, он тщательно задергивал в кабинете шторы, доставал из-за книжного шкафа тяжеленный металлический лист — метр на метр, толщиной три миллиметра, устанавливал на стул в дальнем углу. Лист вырезали в местной мастерской, доставили в коттедж, а мишень он намалевал белой масляной краской уже сам.

Из угла в угол получалось около семи метров.

Надо было свести большой и указательный пальцы правой руки, оставив небольшой промежуток, и вызвать нужное состояние сознания. Воздух между пальцами мутнел, сворачивался в шарик — от просяного зернышка до лесного ореха, по желанию — и матово разгорался слабо-лимонным светом. Оставалось взглядом наметить точку на мишени и резко, почти ударом, свести пальцы вместе. Словно вишневой косточкой выстрелить...

Вечеров пять пришлось затратить, пока не продумал, а потом и не освоил эту операцию. Теперь даже думать не приходилось, отточено до автоматизма. Главное — не терять точку прицела. Стоит моргнуть, сбить дыхание или слегка отвлечься — и шаровая мини-молния летела не совсем туда. Но если все делать правильно, удается выбивать сто из ста.

«Просяное зернышко» лист не пробивало, но и не рикошетило, просто исчезало. Однако ж металл в месте удара заметно нагревался, кое-где даже просматривались щербинки. А вчера на прогулке, свернув с аллейки и углубившись в чащу, он попробовал сотворить «горошину». В десяти шагах светло-лимонный шарик насквозь прошил березовый ствол десяти-пятнадцати сантиметров в диаметре. Отверстие получилось чистое, ровное — что на входе, что на выходе... Создать молнию крупнее он поостерегся.

Банник стоял слева в двух шагах, чуть впереди, крепко опершись о трость.

Баринов не торопился, давая ему возможность разглядеть весь процесс в деталях. Ствол он выбрал достаточно близко, тоже для большей наглядности. Хлопок «горошины» о дерево в тишине рощи прозвучал неожиданно громко. Баринов невольно оглянулся назад, в сторону машины, а Банник сразу заспешил к мишени.

Рассматривал долго — с одной и с другой стороны, даже на просвет. Сломил веточку с соседнего куста, протолкнул насквозь, потом попытался просунуть в отверстие мизинец... Покачал головой, поманил Баринова.

— Лихо, очень лихо, — сказал негромко, когда тот подошел.

— Да, лихо. И весьма, — согласился Баринов.

— А об этом кто знает?

— Об этом — только мы вдвоем... Ну что, нагулялись? Пошли назад?

По своим следам они направились к машине. Теперь Банник шел впереди, тяжело опираясь на палку.

После нескольких шагов Баринов негромко, но внятно сказал ему в спину:

— А что, Николай, как думаешь, не пора ли нам остановиться?

Банник действительно остановился, хмыкнул в своей манере. Повернулся к Баринову.

— А сам-то ты сможешь? Теперь, после всего. — Выждал короткую паузу, кривовато улыбнулся. — Вот именно! То-то и оно, брат Павел!

...Шишков довез их до ворот санатория.

Пересаживаясь на место водителя, Баринов спросил его небрежно:

— Сергей Сергеевич, как считаешь, не хватит ли нашему больному лодыря праздновать? Раз в неделю, скажем, по четвергам или пятницам, привози его к началу дня. Немного поработаем, отдохнуть есть где. А вечерком — назад. Или на субботу задержитесь, найдем, чем заняться. На худой конец — посидим, поокаем.

Шишков покосился на Банника, но ответил в соответствующем тоне, словно того и не было рядом:

— По-моему, идея хорошая, Павел Филиппович. Кроме пользы — никакого вреда. А уж я прослежу, чтобы Николай Осипович не сильно переутомлялся.

Глава 12

1

Михаил Дмитриевич, зам главного редактора «Труда», оказался человеком слова и дела.

Только отзвучали позывные программы «Время», раздался звонок межгорода. Конец дня, а голос свеж и бодр. Пара минут на взаимные приветствия, потом он взял быка за рога.

— У меня сидит Вадим Журавин, кое-что имеет сказать по интересующей вас теме, Павел Филиппович. Передаю трубу.

И это был, что называется, подарок судьбы.

Оказывается, однокашник Вадима заведует сельхозотделом в саратовской «Заре молодежи», его статью об экстрасенсах читал, а главное — проникся. И поспешил отзвониться, что в городке Щукино буквально шесть часов назад разыгрался, «разбушевался Фантомас», сиречь полтергейст. Сам он тут в командировке, готовит серию статей о передовиках, и оказался в той квартире одновременно с дежурным нарядом милиции. Знакомому начальнику РОВД очень доступно объяснил, что этими явлениями интересуются очень авторитетные ученые люди, и тот пообещал своей властью сохранить на месте происшествия все в нетронутом виде. Семью из квартиры, где проявился полтергейст, разместили временно в общежитии... Словом, Павел Филиппович, надо ехать в Щукино, и немедленно. Он, Вадим, тоже хотел бы присутствовать, вот, кстати, и продолжение той статьи — повезло, так повезло! А ему, Вадиму, собраться, как голому подпоясаться. Все с собой — блокнот, авторучка, фотоаппарат...

Группу Акимушкин собрал — оперативнее некуда, «аллюр — три креста». Баринову это даже показалось чем-то невероятным. Оказывается, и сейчас такое возможно, не только во времена его юности. То есть, действительно, ничто не ново под Луной.

Несмотря на зиму оптимальным сочли автомобиль — о билетах и багаже не нужно заботиться и к расписанию самолета-поезда-автобуса не привязаны. Загрузились в две машины, дождались Вадима, которого доставили на редакционной дежурке.

Выехали перед полуночью, утром миновали Саратов. Еще две сотни километров по левобережным волжским просторам, и вот он, небольшой районный центр Щукино. Как проехать к РОВД объяснил первый встречный.

Начальника на месте не оказалось, но их ждали, без проволочек и лишних разговоров сопроводили на место ЧП. Чем славны люди в форме, так это дисциплиной, четкой организацией и крайне сдержанным любопытством — если есть, конечно, соответствующий приказ.

Приятеля Вадима тоже не застали — оказывается, срочно отозвали в редакцию, хотя он и собирался их дождаться.

Издали открылась кучка двухэтажных домов пятидесятых годов постройки, на крышах штук по пятнадцать телевизионных антенн, кое из каких труб вьется дымок. Окраина поселка, дальше — неоглядное заснеженное бурьянное поле. Милицейский «РАФ» у подъезда крайнего дома, зевак не видно, это радует. То ли «менты» постарались, то ли разгар дня и все соседи на работе... Впрочем, место достаточно захолустное для толп, да и, скорее всего, информация о происшествии не очень-то разошлась по окрестностям.

Пока один постовой докладывал Баринову обстановку на «объекте», второй сбегал за участковым — опорный пункт размещался в соседнем доме.

Молодой, лет тридцати, лейтенант с приятным интеллигентным лицом — особенно, когда снял фуражку — был немногословен, в формулировках точен и информативен.

Квартира, где орудовал «барабашка», на втором этаже, трехкомнатная. Дверь не заперта, но опечатана. Живет здесь семья из пяти человек — муж с женой, двое детей и мать жены. Все трое работают на птицефабрике, квартиру эту получили лет десять назад. Ни в чем особо не замечены, правда, старший из детей, четырнадцатилетний Димка, в школе не на очень хорошем счету. Оксана, младшая девочка, учится во втором классе. Глава семейства Володя, слесарь, пьет умеренно, как все. Ну, жена Таня изредка тоже попивает. Основной квартиросъемщицей является ее мать Светлана Андреевна — ветеран труда, на «птичнике» лет тридцать, вот-вот на пенсию...

В тесной прихожей беспорядка практически не наблюдалось — на открытой вешалке тесно висели плащи и ветровки, поодаль стоял слегка обшарпанный холодильник «Орск», на полу у стены кучкой лежали женская сумочка, меховая шапка-ушанка и одна вязанная варежка...

Акимушкин и Журавин дышали в затылок, участковый деликатно держал дистанцию.

Слева открывался проход в кухню, Баринов шагнул туда.

Вот тут-то и всплыла в памяти старая фраза из далекого детства — «ах, этот маленький еврейский погромчик...», и потом она уже навязчиво звучала в ушах, пока он ходил по квартире.

Неведомый «барабашка» разгулялся на славу. Кухонная полка криво висела на одной петле, все тарелки-чашки-блюдца мелкими и крупными черепками усеивали пол, плиту и мойку. Ближе к окну валялись электрический самовар, сковородка, россыпь ложек и вилок, пара опрокинутых табуреток. По полу разбросаны куски жареной курицы, нарезанный хлеб, пряники, отваренная вермишель. Вытяжная труба дровяной колонки вырвана из дымохода и лежит на бельевых веревках, протянутых через всю кухню...

За спиной Вадим клацал затвором фотоаппарата, сверкал вспышкой.

Отстранив с дороги его и Акимушкина, Баринов вернулся в прихожую, прошел в первую комнату.

В ней, видимо, обитали хозяева, а разрушений было поменьше — сорвана гардина, разбито застрявшим в переплете стулом окно, сорвана со стены картина «Утро в сосновом лесу»... Лежащий на полу экраном вниз объемистый телевизор с вырванной задней панелью бесстыдно демонстрировал внутренности.

Добрался «барабашка» и до детской. С деревянной кровати сброшена постель, включая матрац, с широкого полутораспального дивана сметены подушки, с полки над письменным столом — книги и тетради, из раскрытого шифоньера вывалены на пол обувные коробки, пара-тройка отделений постельного белья. Валялась на полу и разбитая настольная лампа.

Смежная с ней небольшая комнатушка была, видимо, бабушкина, и здесь они застали полный порядок. Пусть несколько аскетический для женщины, но порядок. Строгого вида заправленная кровать, платяной шкаф, сервант, стол, маленький черно-белый телевизор на тумбочке в углу, ковер над кроватью, дорожка на полу...

— Что скажешь, Марат? — спросил негромко Баринов неотрывно державшегося за его спиной Акимушкина.

— Эдакое устроить — сколько ж времени надо? Да и силушку пришлось приложить тоже немалую, как, Павел Филиппович?

— Ну, по времени — это нам неизвестно. А вот силу оценить сможем... Значит, так. Выгружай с ребятами аппаратуру, все зафиксируйте и замерьте. А мы с Вадимом в общежитие, пообщаемся с фигурантами. Закончите — ждем.

Спускаясь по лестнице, Журавин спросил задумчиво:

— Кто из пятерых, как думаете? Бабушку и детишек, по-моему, можно вывести за скобки. А вот кто — он или она?

Баринов пожал плечами и промолчал.

— В данном случае физическая сила — не критерий, — ответил за него Акимушкин. — Я бы со счетов не сбрасывал ни грудных младенцев, ни старушек — божьих одуванчиков. А начинать надо, безусловно, с хозяев.

Сначала вернулись в райотдел.

Начальник РОВД оказался мужиком понимающим. Как выразился, «дело-то, слава богу, не криминальное, скорее, ваше, научное». Пообещал подготовить официальные выписки из протоколов осмотра, «правда, товарищи, не всё, только содержательную часть». Осведомился, как долго они здесь намерены пробыть.

— Три-четыре дня, значит... Гостиницы у нас, к сожалению, нет, не в Саратов же мотаться, — сказал он задумчиво. — Вот что, размещу-ка я вас в вытрезвителе. Устроим клиентам праздник, выгоним к чертовой матери, пусть дома трезвеют... Там вполне прилично, тепло, — поспешил заверить он Баринова. — Помещение к ноябрьским праздникам отремонтировали, навели полный марафет. Новые кровати завезли... Вас же сколько, семеро? А там десять коек, разместитесь с комфортом. Сейчас дам команду...

Пообедали в местном кафе и отправились в общежитие птицефабрики, расположились в «красном уголке».

Опрашивать первично свидетелей Баринов стал в присутствии участкового. Так для них было и солидней, и официальней. В то же время спокойнее — все же свой, знакомый, местный. Тем более, участковый довольно изобретательно замотивировал свое, чисто человеческое любопытство — мол, ЧП на моем участке, значит, Павел Филиппович, я просто обязан по службе...

Уже смеркалось, когда появился Акимушкин со своими ребятами. Все сфотографировали, обмеряли, обсмотрели, переговорили с соседями...

— Ну что, Антон, — обратился Баринов к участковому. — На сегодня, пожалуй, закончим. Пеструхиным скажите, что могут вернуться домой... Если можно, проводите их, хорошо?

Тот молодцевато поднес руку к фуражке.

— Есть, Павел Филиппович! Какие приказания будут на завтра?

— На завтра? — Баринов и Акимушкин обменялись взглядами. — А вот завтра давайте и решим. Прямо с утра.

...В вытрезвителе на самом деле оказалось вполне прилично: тепло, светло, чисто, пожалуй, даже уютно. Ну, если забыть об оконных решетках и закрашенных до половины стеклах. И встретили их радушно, разрешили пользоваться служебной комнатой за «дежуркой» — с холодильником, электроплитой, набором посуды... Прямо таки провинциальная гостиница средней руки. А вернее, «Дом колхозника».

С подробным и детальным опросом семьи Пеструхиных провозились весь рабочий день. Журавина тоже снабдили белым халатом, и он неслышно сновал между «красным уголком», где с взрослыми беседовал Акимушкин, и кабинетом коменданта, где детей пытался разговорить Баринов.

Скрупулезно выявляли буквально по секундам — кто и где был, что делал, что говорил, что видел и слышал. Как может объяснить случившееся. «Баловался» ли «барабашка» раньше — и у них в квартире, и по соседству. Не приходилось ли слышать от кого-либо о подобных делах...

Вечером засели за обработку.

«Барабашкин» дебош начался перед ужином, когда все собрались на просторной кухне за столом. Детонатором послужил сын. Мать, доставая тарелки, спросила мимоходом, как дела в школе, он огрызнулся, мол, тебе-то не все равно, дочь Оксана тут же доложила, что Димка по русскому «пару» схватил, а с третьего урока вообще сбежал. Тогда Димка больно пнул ее под столом, а отец громогласно пообещал его выпороть, но вмешалась теща, заступившись за внука, и Татьяна тут же вспыхнула: «Мама, не суйтесь не в свои дела!»...

И пошла писать губерния... Слово за слово, уже скандалили все, да так, что не заметили, кто же столкнул со стола первую тарелку. А может, никто из них и не сталкивал... Да только тарелка вдребезги разлетелась, а следом другая, а потом на пол полетели чашки и вилки, и Володя громко выматерился, чего, вообще-то, в присутствии детей не практиковал, а Татьяна оглушительно взвизгнула, когда ее по спине огрела упавшая с полки кастрюлька. Светлана Андреевна сориентировалась быстрее всех, схватила в охапку Оксану и шустро выскочила из кухни... И тут с гвоздя сорвалась кухонная полка, и все ее содержимое посыпалось на громадную дровяную плиту, в мойку, на пол...

В панике они кучей метались по квартире, врассыпную бросаясь от упавшего с грохотом телевизора, от сорвавшейся картины, от рухнувшего багета... Когда стул в зале вдруг подскочил сам собой и со всего маха ударил в окно, и зазвенели, посыпались стекла, когда в дверь громко забарабанили в несколько кулаков и заорали что-то невнятное, только тогда вроде бы все улеглось, успокоилось. Светлана Андреевна с Оксаной укрылись в дальней комнате. Володя, пригнувшись, пробрался через прихожую, открыл дверь, а там соседи во главе с участковым — кто-то уже сбегал, позвал на пьяный дебош...

Соседка напротив отпаивала у себя валерьянкой Татьяну и Светлану Андреевну, а заодно и Оксану. Димка забился в уголок на подоконнике лестничной площадки, дрожал то ли от холода, то ли по какой другой причине, и молча отмахивался от любопытных. Старший Пеструхин здесь же, запинаясь и заикаясь, бледными губами объяснялся сначала с участковым, потом с нарядом из РОВД, который тот вызвал на помощь, справедливо полагая, что семейными разборками со смертоубийством не пахнет, но и в одиночку ему с ситуацией не справиться.

Вместе с нарядом появился приятель Вадима Журавина, удачно оказавшийся в тот момент в районном отделении. Поскольку он один пусть смутно, но понимал, в чем дело, сразу же энергично взял инициативу на себя. И участковому, и старшим Пеструхиным доступно и авторитетно растолковал, что только наука сможет им помочь, все объяснить, а участников происшествия реабилитировать, и убедил ничего не трогать до приезда ученых...

Баринов разогнул спину, поднявшись от стола, с удовлетворением полюбовался издалека длинной бумажной лентой из подклеенных листов. На ней они с Акимушкиным и Журавиным расписали вдоль временной оси события того вечера — вплоть до отправки Пеструхиных в общежитие, личного осмотра начальником РОВД места происшествия и звонка приятеля Вадима в редакцию «Труда»... Хорошо работать по горячим следам, когда участники еще не отошли от шока. Какие-то детали и подробности, разумеется, попозже всплывут еще, зато сейчас гарантия достоверности и полноты освещения события почти стопроцентная. Без всяких последующих выдумок, наслоений, фантазий, а главное, замалчиваний. Удачно получилось.

Марат проговорил задумчиво:

— Мутная какая-то бабёнка, эта самая Светлана Андреевна. И вздорная к тому же.

— Ладно, Марат, ты себя заранее не настраивай. Презумпция невиновности в нашем деле тоже должна быть. Объективности побольше, субъективности поменьше. — Баринов оглянулся на Журавина. — Вадим, не в службу, в дружбу — завари чайку свежего, хорошо? И — всем отдыхать.

— Завтра что, Павел Филиппович? — Журавин был явно доволен собой — на этом этапе его помощь оказалась существенна: и памятью бог не обидел, и логикой, и просто здравым смыслом. — Гипноз, так?

— Да, разумеется. — Баринов усмехнулся, покосился на Акимушкина. — Пойдем по старшинству, начнем с любимицы Марата Алексеевича.

К сожалению, на этом светлая полоска закончилась, началась темная.

Назавтра ничего нового, там более, интересного, сеансы гипноза не принесли. Ну, уточнились, конечно, детали, не более того. И за следующий день не продвинулись ни на шаг. Не просматривался среди них «барабашка», сиречь человек со способностями к телекинезу! Ни по прямому вопросу, ни по косвенным признакам, ни под гипнозом...

За вечерним чаем Акимушкин сказал:

— А ведь придется, Павел Филиппович, на ЭЭГ прогонять их всех. И по другим тестам тоже.

Баринов досадливо поморщился, отставил чашку, потянулся за сигаретой.

— Да уж, делать нечего. Я тоже об этом сегодня весь день думаю. Давай, значит, так... Я с утра к директору фабрики, в РОВД и в райком — утрясу официальную часть. А вам, ребята, задача поответственней: убедить эту семейку на, скажем, двухнедельную командировку к нам на обследование. Скажем, сразу после Восьмого марта... По-моему, у них Татьяна главная, начните с нее. Детей устроим в местную школу. Взрослым — суточные, командировочные, средняя зарплата по месту работы, премиальные... Весь стандартный набор.

2

Рабочий день только-только начался, и тут же образовался сюрприз — в кабинет вошел Арзыбов с неизменной кожаной папкой в руках. После назначения Долгополова на директорство они, конечно, встречались — на планерках, партсобрании, просто в коридорах или на территории. Но по служебной, так сказать, линии не пересекались... Явно, начальник службы безопасности не заглянул на огонек, а явился с каким-то делом.

Тянуть Арзыбов не стал, выложил на стол несколько фотографий.

— Вы замечали, наверное, Павел Филиппович, такие вот урны стоят у нас по всей территории. Последние дни дворники заметили, что кто-то хулиганит — валяет те самые урны, да еще норовит перетащить метра на четыре-пять. Сила нужна для этого приличная. Ударом ноги, скажем, повалить можно, особенно с разбега, но оттащить... Два человека с трудом возвращают на место... Когда повторилось, пожаловались мне. Я ребят сориентировал, однако они ничего подозрительного не заметили. Но доложили о двух несколько странных случаях. Конкретно: патруль проходит аллейку, отмечает — все в порядке. А минут через двадцать-тридцать дворник на ней же обнаруживает поваленную урну. По аллейке, насколько они все могут судить, никто не проходил.

Арзыбов значительно посмотрел на Баринова.

Пока тот говорил, Баринов мельком просмотрел фото: на каждом лежащая на боку массивная литая бетонная урна. Ну да, именно такие расставлены повсюду, в том числе на прогулочных аллейках, припомнил он — специально-то внимания не обращал.

— Роман Глебович, а почему это дело привело вас именно ко мне?

— Присмотритесь, Павел Филиппович. Фото номер три, справа на переднем плане. В урну вставляется такое металлическое ведерко для мусора, так вот оно буквально расплющилось от удара о сосну. Видите?.. Это ж какую силищу надо, чтобы так шмякнуть... Довольно странно для хулиганства, не находите? Да и откуда у нас в городке хулиганы?

— А следы на снегу?

— Следов нет.

— То есть, вы полагаете...

— Нет-нет, Павел Филиппович, я ничего не полагаю! Просто приглашаю вместе подумать над этими странностями... И потом, хотелось показать еще кое-что, но уже в натуре. Фото будут позже, а пока по месту.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Свернули на аллею, ведущую к коттеджам, прошли до перекрестка, и тут Арзыбов легонько придержал Баринова за рукав.

Шагах в двадцати на правой аллейке металлическая опора фонаря была аккуратно согнута почти посредине, чуть ближе к земле. Оборванные с одной стороны провода лежали на кустах, на снегу, на голом асфальте дорожки.

— Линия обесточена, можно подойти ближе, — негромко сказал Арзыбов. — Наружное освещение включается с наступлением темноты фотоэлементом, автоматически. Но вчера вечером на этот участок напряжение не подавалось, выбило предохранитель, сработала защита. На пульте появился сигнал о разрыве цепи и замыкании. Утром, без четверти восемь два дежурных электрика направились на ликвидацию порыва и увидели вот это. Доложили мне. Мы провели некоторые мероприятия, но ничего конкретного не обнаружили.

Баринов, поворачиваясь на месте, внимательно оглядел аллейку, кусты и деревья вокруг, подошел к фонарю. Опора представляла собой просто пятиметровую металлическую трубу сантиметров пятнадцати в диаметре, выкрашенную серебристой краской. На высоте полутора-двух человеческих ростов эта труба нелепо изгибалась под углом не менее тридцати-сорока градусов.

Баринов оглянулся. Арзыбов понимающе кивнул и, не повышая голоса, сказал:

— Миша, давай лестницу.

Кусты можжевельника по другую сторону аллейки шевельнулись, показался молодой парень в серо-зеленой куртке и таких же брюках с раздвижной лестницей-стремянкой в руках. Он ловко установил ее на дорожке вплотную к опоре и остался рядом на подстраховке.

Внимательно осмотрев, даже ощупав место изгиба, Баринов спустился на землю, отряхнул руки. Оттягивая время, достал платок, стал тщательно и методично вытирать каждый палец.

«Н-да-а, дела-а... Кто-то гнет стрелки часов, а кто-то металлическую трубу стопятидесятку...»

Арзыбов терпеливо ждал рядом.

— Урны опрокинуты в этом же районе? — спросил, наконец, Баринов.

— Примерно, да. Одна из них — на перекрестке, что мы только что прошли. Вон там, — Арзыбов махнул рукой назад.

Баринов огляделся по сторонам, прошел назад, до перекрестка. Постоял там, вернулся к Арзыбову.

— Однажды на моих глазах экскаватор задел ковшом похожий фонарь. Так там остался след, вмятина, и краска содрана. Здесь — картина другая, так? — Он впервые посмотрел Арзыбову открыто в лицо.

— Так точно. Краска нарушена лишь на изгибе, что естественно. Других повреждений нет.

— Н-да-а... Такое впечатление, что кто-то взял и голыми ручками согнул трубу как восковую или пластилиновую. — Он помедлил, потом сказал, словно раздумывая: — Я, разумеется, не Шерлок Холмс и не Эркюль Пуаро... Но вы обратили внимание на ель около фонаря?

Арзыбов с нескрываемым удовлетворением посмотрел на него.

— И мне показалось интересным. Растет практически вплотную к опоре, высоты почти такой же. А на самом верху шишки такие крупные, каких я больше нигде не видел — от света фонаря, что ли?.. Значит, вы тоже заметили, что верхушка надломлена и нескольких веток не хватает, на стволе только пеньки?

Баринов молча кивнул.

— Так вот, эти ветви мы нашли дальше по дорожке, за соседними кустами. Уже ободранные, без шишек.

— То есть, Роман Глебович, вы хотите сказать, что целью могли быть эти самые еловые шишки, а погнутый фонарь — это так, побочно?

Арзыбов пожал плечами.

— Я ничего не хочу сказать, Павел Филиппович. Мы с вами осматриваем место происшествия, выявляем факты, собираем улики. А делать выводы — ваша прерогатива.

— Отсюда просматривается три или четыре крайних коттеджа. Опросили?

Арзыбов отрицательно качнул головой.

— До разговора с вами решили повременить. Зачем зря людей тревожить?

— Вот и правильно. Там размещены прикомандированные... Роман Глебович, у вас все эти моменты на карте, конечно, отмечены?

...На плане поселка четко было видно, что урны повалены в районе гнутого столба. От пятидесяти до трехсот метров за крайними коттеджами, рукой подать. Лишь одна значилась особняком — тоже на аллейке, но рядом с центральной площадью.

Баринов отодвинул планшет.

— Ситуация довольно интересная, Роман Глебович. Ну, и вы правы — дело действительно по моей части. Я вас попрошу пока ничего активного не предпринимать, а со своей стороны... — Он глянул на часы. — Десять пятнадцать. Скажем, в конце дня, часиков в четыре-пять обсудим, хорошо?

Проводив Арзыбова, он несколько минут постоял у окна. Деревья закрывали вид, и это было неприятно — у себя во Фрунзе он специально велел спилить огромный ясень, чтобы не портил панораму.

«Итак, пришла, значит, пора превентивных мер. Урны да столбы, похоже, только цветочки-лютики. А на каждый газ должен быть наготове противогаз!»

Он сел за стол, набрал номер лаборатории Игумнова.

— Петр Ипполитович?.. Добрый день, Баринов. Думаю, что не очень обрадую — есть непыльная, но срочная шабашка. Вы машину водите?.. Обыкновенную, скажем, УАЗ... И аппаратурой по S-излучению владеете... Вот и славно. Давайте срочно ко мне, боюсь, времени у нас мало — сутки, может, двое. Жду.

— Марат, чем сегодня занят Сивохо?

Акимушкин недоуменно посмотрел на Баринова.

— Должно быть, как обычно. Днем работает у Суви на подхвате, вечером по собственному почину идет помогать в виварий. Учиться, паршивец, по-прежнему не желает.

— Живет там же, в двадцать третьем? Жалоб от сожителей нет?

— Жалоб нет, но отзываются неважно. По ночам шарашится, спать не дает. Посуду за собой не моет, и воняет от него псиной.

Баринов коротко и нервно хохотнул.

— После вивария же... Ну, ладно. Значит, так, Марат, — он на секунду задумался. — Вызывай Ивана прямо сейчас на внеочередное обследование.

— Так у нас завтра сеанс.

— Я и говорю — внеочередное. И пригласи дополнительно пару специалистов с соответствующей экипировкой. Ну, там — наручники, газовые баллончики... Скрытно, незаметно пусть сидят в соседней комнате. Если придется, пусть работают в щадящем режиме, его мозги нам еще понадобятся... Обставим все, как обычно — я, ты, два лаборанта. Обязательно прихвати темную повязку на глаза — для пациента. И вот еще что, — добавил он, словно спохватился. — Постарайся с ним взглядом не встречаться. И вообще, в глаза не смотри. Словом, будь аккуратнее, хорошо?

— Что-то случилось? Серьезное?

— Пока ничего серьезного, Марат, одни подозрения, — помедлив, сказал Баринов. — Поговорим с пациентом — и выясним.

— А вы как же, Павел Филиппович? — забеспокоился Акимушкин. — При гипнозе-то — глаза в глаза!

— Да уж как-нибудь, — усмехнулся Баринов. — Бесконтактного гипноза пока не придумано. Ничего, ничего, — успокоил он. — Пациент ко мне привык, один мой вид должен создать у него необходимое настроение и состояние.

Акимушкин поднялся, но уйти не спешил.

— Павел Филиппович, давно хотел спросить — что мы с этим Ванькой возимся? Никаких способностей у человека. — Он усмехнулся. — Ну, кроме алкоголизма.

— Прав ты, конечно, Марат, прав, — Баринов рассеяно перелистывал лабораторный журнал. — По всем статьям прав. Да только, видишь ли, непонятен он мне. Сколько он у нас — месяца три, четыре?.. От пристрастия к водочке, похоже, излечился. А мозги как были на девять десятых недоступны, так и остались — словно в броню закованные. Да ты сам с ним работал, знаешь.

— Потому и говорю, Павел Филиппович, что работал. Там, за барьером, у него, может, вообще ничего нет! Сундук пустой. А мы тут турусы на колесах разводим...

Баринов поднял на него глаза, откинувшись в кресле.

Лукавил, конечно, Павел Филиппович, темнил, предпочитая по давнишней привычке даже перед собой таиться от надежд — в боязни «сглазить»... И то, сколько примеров можно привести, когда широко — или узко, какая разница? — разрекламированные планы оказывались элементарным пшиком — и в своих глазах, и в глазах, так сказать, «общественности».

Обнаружив непонятные барьеры в сознании и в подсознании Ивана, он принялся исподволь, методично и целенаправленно теснить один из них, как ему казалось, наиболее слабый и наиболее перспективный. Связан он был, как полагал Баринов почти на уровне интуиции, с письмом в редакцию, которое написал Платон. Тем самым, что так не понравилось его жене, и отправить которое по адресу настоятельно советовал сын. То есть Иван.

Подтачивал он барьер, словно жук-древоточец, словно гусеница-плодожорка. Истончался тот от сеанса к сеансу, и Баринов не торопился. Время ждет, а поспешишь — рискуешь получить стену втрое крепче прежней.

Но, видимо, наступил момент, когда тянуть дальше никак нельзя. Ванькины — не Ванькины художества, определиться необходимо самым срочным образом. Иначе и до греха недалеко, со всеми вытекающими.

— Садись, Марат Алексеевич, рано собрался. Помнишь наши начальные посылки в отношении Ивана?

— Ну да. В принципе, за четыре месяца они не изменились.

Баринов кивнул, соглашаясь. Еще осенью, после ознакомительных сеансов гипноза, первых, прикидочных результатов исследований, он спросил Акимушкина о его впечатлениях от Сивохо.

Марат высказался примерно так: «Ну, впечатления простые, как мычание. Интеллектом парень явно не отягощен. Скрытен, замкнут, обидчив, легко возбудим. Склонен к депрессии, не удивлюсь, если тяготеет к истеричности. Подвержен постороннему влиянию, Пожалуй, мало предсказуем...»

И Баринов тогда его, фактически, поддержал: «Что ж, несколько сумбурно, однако по существу... Ты упустил, по-моему, еще немаловажное — подозрителен и недоверчив. С другой стороны — покладист, бессребреник, любит животных, безотказен, не агрессивен. Еще бы отметил — сентиментален, с повышенной эмоциональной составляющей...»

— Теперь еще вопрос: случайно не знаешь, кто-нибудь из наших подопечных еловые шишки коллекционирует? Нет?.. А на что вообще эти шишки пригодны? Тоже не в курсе... Ну что ж, тогда слушай. Рано утром наш начальник контрразведки провел для меня очень познавательную экскурсию. Жалею, что тебя с нами не было...

3

Иван вышел на крыльцо, с отвращением посмотрел по сторонам.

До начала рабочего дня еще куча времени, до сих пор просыпается к утренней дойке...

Как же опостылел этот благостный вид! Прямые аллейки, стриженый кустарник, клумбочки, аккуратненький рядок коттеджей. Асфальт ровненький, подметенный, чуть не с мылом вымытый, урны чертовы на каждом шагу, от фонарей светло как днем... Живут же люди всю жизнь вот так!

Конечно, устроили его — грех жаловаться. На всем готовом, работа непыльная, платят — лучше не бывает.

У Артура Адамовича в лаборатории его поставили заведовать крысами, мышками и кроликами. С напарником Гришей из местных по соответствующей заявке он доставлял и готовил к операции исходный материал, а после того, как из очередного экземпляра «вышелушивали» головной мозг, складировал тушки в спецхолодильнике. По пятницам после обеда к корпусу подавали закрытый фургон, который эти тушки забирал и отвозил в крематорий. Для каждого зверя в фургоне было свое отделение — отдельно для крыс, отдельно для жаб, для кроликов, для собачек... Фургон объезжал все лаборатории, иногда делал второй, третий круг — и поздно вечером из высокой трубы за дальней рощицей здесь же на территории начинал валить светло-серый дым.

Ну да, люди, конечно, вокруг неплохие, слова худого не скажут. И с соседями по коттеджу повезло.

И все же, и все же... Все вокруг словно кричит — чужой ты здесь, Ванька, гость ты временный, из прихоти чьей-то пригретый. Минет в тебе нужда — дадут под зад коленом, уползешь обратно в свое стойло. А сами останутся в чистоте и порядке...

С досады по давнишней, еще школьной привычке Иван пнул, что попало под ногу. На этот раз попала фигурная балясина, аж хрустнула. Слава богу, не сломалась. Сбежал с крыльца на бетонную плитку дорожки, на аллейке снова огляделся.

Куда идти?

За полгода вся «зона» исхожена вдоль поперек. И по асфальту, и по гравийным дорожкам, и по земле. От забора до забора, от «вертухая» на проходной до «вертухая» при «колючке» и шлагбауме...

Пошел направо, загребая тяжелыми теплыми ботинками, шаркая подошвами по асфальту.

Миновал соседний коттедж, покосился на темные окна.

Третьего дня здесь поселилась целая семья — молодой мужик с женой и двумя детьми, и женщина в годах, наверное, мамаша кого-то из них. Похоже, надолго — с чемоданами, сумками, авоськами... Тоже на обследование, что ли? Интересно, из кого кишки-то тянуть будут, кому мозги просвечивать, или всем пятерым?..

А Зойку Чаусову из двадцатого позавчера домой отправили... Каждому встречному поперечному хвалилась, что пальцами читать может. Ни хрена она не может, целый месяц всех дурила, через повязку подсматривала. А как надели на башку черный мешок с дыркой для рта, чтобы дышать, так сразу читать перестала. Теперь пусть у себя в Кривом Роге желающим мозги пудрит...

На перекрестке потоптался, пнул пару раз высокий бурт из плотного слежавшегося снега, повернул направо, чтобы ветер дул в лицо.

Домой бы сейчас, да на ферму.

Чтобы «Спидола», подвешенная в кабине, орала что-нибудь, перекрывая рев движка, сизый выхлоп свивался бы спиралью над ямой, а послушный «Белорус» подцеплял ковшом прихваченный ночным морозцем силос и перекидывал в тележку другого трактора. Заполнится тележка — Иван отвезет ее в кормораздаточную, перецепит другую, разгруженную, отправится за новой порцией... Ферма большая, накормить поголовье непросто.

Вольно там дышится, славно, почти как сейчас...

А потом соберется весь коллектив за тяжелым досчатым столом в теплой бендежке. Повариха Власьевна разольет по мискам дымящийся борщ, отец плеснет в составленные гурьбой стаканы до половины прозрачной «гэдээровки» — «Гоним Дома Родную»... И разойдутся после обеда по укромным уголкам соснуть часок-другой...

В тот день он устроился на своем законном месте — в закутке на выходе кормораздаточного цеха. Притащил дополнительно еще добрую охапку соломы, от осенней прохлады и мух с головой укрылся старым байковым одеялом — тепло и покойно... А проснулся от истерических, почти нечленораздельных воплей заведующей фермой Надежды Ивановны, от крика телятницы Лариски: «Дядя Платон! Дядя Платон! Чего с тобой? Эй, очнись!», от баса хромоногого сторожа деда Василия — «Чего орете, дуры? «Скорую», «Скорую» вызывай!.. Ох, и дуры бабы!»...

Тяжело дыша, Иван остановился посредине пустынной аллеи.

Не хотел, но вспоминал — как с туманной со сна головой побежал на крики, как увидел лежащего перед открытым электрощитом на кирпичном полу отца, вернее, его раскинутые ноги в линялом трико и тряпичных тапочках — остальное заслоняла спина стоящей на коленях Лариски... Он подбежал, откинул ее в сторону, сам упал на колени.

Отец еле слышно хрипел, губы посинели и подрагивали, нос заострился еще больше. Иван, как учили в армии, повернул ему голову набок, крепко прижался губами к губам, сильно вдохнул, выбирая из него весь воздух, потом выдохнул — повторил это раз, другой, третий... Переводя дух, прижался лбом к щеке и почувствовал, что отец одномоментно как-то обмяк, расслабился всеми мышцами, словно вдавился в запорошенный соломой пол.

Кто-то несильно потряс его за плечо.

Он забрал с раскрывшейся отцовской ладони наборную отвертку, поднялся на ноги, машинально сунул ее в карман.

— Ой, Ваня, беда-то какая! — Надежда Ивановна, всхлипывая, вытирала платком лицо. — Я до «Скорой» дозвонилась, обещали приехать...

Иван невидяще посмотрел на нее, повернулся к сторожу.

— Дед, помоги...

Дед Василий понимающе кивнул. Кряхтя, взялся за ноги, Иван ухватился за отцову куртку на боках. Тесным коридором отнесли в бендежку, уложили на продавленный топчан.

Иван придвинул стул, сел в изголовье.

В открытую дверь заглядывали поодиночке, по двое-трое, но в комнату не входили. Лица возбужденные, испуганно-любопытные. Шушукались, всхлипывали, вполголоса причитали.

Донеслось негромкое:

— Эх, надо было сразу в землю закопать, чтобы электричество вышло. Может, оклемался бы.

— Ты чего болтаешь, Василий! — сорвалась на визгливые ноты Надежда Ивановна. — Это чего же, живого... — она осеклась, продолжила вполголоса: — Это чего же, человека — и в землю?

— Да не до конца, тетеря! Головой-то наружу, чтобы дышал. Заземлить надо, вон, как радио заземляют.

Иван так и сидел, уставившись в стену, курил сигарету за сигаретой, стряхивая пепел на пол и растирая тут же сапогом окурки, пока в дверном проеме не показалась в белом халате пожилая фельдшерица Настасья Игнатьевна. Он суетливо поднялся, уступая место, но садиться она не стала. Сходу склонилась над отцом, оценивающе оглядела с головы до ног, тронула запястье, большими пальцами оттянула веки... Потом раскрытой ладонью провела ему по лицу — сверху вниз.

Повернулась к Ивану.

— Ты вот что, Ваня... Ты парень взрослый, должен соображать. Матери сам скажи, а я к вечеру тоже зайду.

Комната тут же наполнилась народом, санитар Венька и незнакомый водитель внесли носилки, стали перекладывать отца на них.

— Расступись! Дорогу дай! — Дед Василий и здесь принялся командовать.

Шум шагов и голоса стихли. Иван выглянул в коридор — никого.

Он прошел в соседнюю комнату — без окон, вроде чулана — где в куче соломы доярки прятали для себя после вечерней дойки молоко в стеклянных четвертях. Здесь было и темно, и тихо. Подстелив охапку, он сел в дальнем углу прямо на пол, привалился спиной к стене и прикрыл глаза.

...Иван тряхнул головой, недоуменно огляделся: вот ведь как, с фермы — и сразу на эту пустынную аллею, чернеющую среди заснеженного парка...

На душе было так гадко, так скверно и тоскливо, что, не сходя с места, он изо всех сил пнул первое, на чем остановился взгляд — массивную бетонную урну по другую сторону аллейки. Собственно, не совсем пнул, до урны-то шагов пять-шесть, а мысленно изо всех сил двинул ее в бок, даже слегка помог себе правой ногой, шаркнув по асфальту.

И без всякого удивления проследил, как она дрогнула, словно от настоящего удара, и, выдираясь из сугроба, отлетела вглубь кустов, оставив след на снежной целине. Только подумал: «Вот это да! Ни фига себе!..» Лишь через какое-то время сообразил, что он-то до урны даже не дотрагивался, он только ногой чуть дернул в ее направлении в тот момент, как упулясь в нее, изо всех сил представил, что пнул...

Вот когда он испугался, аж в животе заурчало, и стало в нем пусто и холодно. Зазыркал глазами туда-сюда, кинулся было вернуть урну на место, да вовремя сообразил, что выдаст себя следами на снегу — по головке-то не погладят за такое хулиганство... Постоял, потоптался у снеговой кромки, еще раз огляделся. И повернул поспешно домой, к себе, от греха подальше. Не пойман — не вор, пойдите, докажите!

Не прошло и часа с начала рабочего дня, как на него обратил внимание сам Артур Адамович Суви, заведующий лабораторией.

— Что-то ты, Иван, по-моему, сегодня не в своей тарелке. Заболел? Случилось что?

Иван и сам чувствовал, что что-то с ним не то и не так. Уронил бокс со стерильным инструментом, перепутал клетки с крысами, пару раз ответил кому-то невпопад... Видно, утреннее происшествие здорово вышибло из колеи. Перед глазами так и стояло — летит урна вверх тормашками, пропахивает борозду в снегу, ломая ветки...

— Простыл, наверное, Артур Адамович. Голова что-то, — выдавил он еле-еле.

— Ну, так дуй домой, отлежись, завтра как раз суббота. Инфлюэнции нам только не хватает, — Суви махнул рукой в сторону двери.

«Домой», в коттедж, Иван не пошел — что там делать? Среди дня по телевизору что интересное разве покажут, а книжку, которую Марат Алексеевич дал, вчера вечером уже немного читал... И он направился в третий корпус.

Основная часть собак, кроликов, крыс и другой живности содержалась в главном виварии, на отшибе, а в подвале третьего лабораторного корпуса животных выдерживали на карантине, готовили к экспериментам, потом выхаживали выживших. Рабочих рук вечно не хватало, Ивану всегда были рады.

Покормили собачек и крыс, Иван остался чистить клетки. В дальние помещения он ходить не любил. Там в громадных стеклянных ящиках под яркими лампами грелись на камнях и бревнышках, плавали в бетонированных баклушках разные гады — жабы, лягушки, тритоны, черепахи... А к ним у Ивана с детства осталась какая-то отстраненная брезгливость и опаска.

Собачек сегодня оказалось мало, послеоперационных вообще ни одной. Управился быстро. Неторопливо, вразвалочку прошел в дежурку попить чайку перед обедом. Пока грелся электрический чайник, Иван выкурил сигарету — здесь позволялось.

И вдруг, словно по какому-то внутреннему приказу, поставил на клеенке стола на ребро почти полную пачку «Примы», воровато глянул на закрытую дверь, отступил назад, подпер ее спиной. Примерился, закусив губу, изо всех сил мысленно ударил по пачке — на этот раз не ногой, а кулаком... Не удивился и на этот раз, когда пачку будто ветром сдуло, аж впечаталась в противоположную стену.

Иван поднял пачку, зачем-то пересчитал сигареты. Снова закурил, забыв про чай, подсел к столу с намерением подумать... Но в дежурку ввалились местные мужики — женщины почему-то на этой работе не задерживались. Шум да гвалт, хихоньки да хаханьки, обычные подначки — не до думанья. Всей гурьбой пошли в столовую, а вернулись — снова занялись делом. Так и день прошел.

Вечером перекинулись с соседями в картишки, в «подкидного». Потом Петро Алексеевич ушел ночевать в «сонной» лаборатории, Мишка уселся перед телевизором, а Иван в десятом часу завалился спать.

Проснулся, как привык — в половине пятого.

Погода испортилась. Сыпал колючий мелкий снег, ветер гонял его змейками по асфальту.

Далеко ходить не стал. Свернув на боковую дорожку, примерился к первой же урне, шагов с десяти повалил ее на бок и протащил еще метров пять. Само собой, не руками, а глазами, руки специально держал в карманах. И ногой старался не дергать.

На следующей аллейке приметил далеко впереди еще одну. Посчитал — до нее четыре столба, сотня метров, не меньше. Интересно, получится или нет?.. Получилось. А если бы — километр?.. Ну, здесь-то, в «зоне», не разгуляешься. Все равно, сто метров — это здорово!.. А если ее не толкать, а просто поднять?

К очередной урне за перекрестком он подошел почти вплотную. Повалить-то повалил, а поднять не удавалось. Урна елозила по снегу, переворачивалась с боку на бок, но от земли отрываться не хотела... Видно, что-то не так делал. Но как надо, сообразить не получалось... А тут фонари погасли, значит, утро уже. Могут и увидеть его здесь.

Кружным путем Иван вернулся к коттеджу.

Суббот и воскресений он не любил. Хорошо хоть первую половину дня можно провести в виварии, у живности выходных не бывает, есть-пить всегда хотят. После обеда по субботам желающих возили в поселок — на пятичасовой киносеанс, потом дискотека. А по воскресеньям оставался только телевизор, да посиделки на кухне с соседями.

Но сегодня он никуда не пошел. Весь день с небольшими перерывами для естественных нужд провалялся на кровати у себя в комнате — и думал, думал, думал...

Отец, значит, игрался спичечными коробками, а вот он — бетонными урнами килограммов за сто. Надо бы завтра попробовать еще на чем-нибудь... Интересно, как эта способность у него появилась? Не было, не было — и на тебе! Отец в последнюю минуту передал, или она у них семейная? Про деда или прадеда никто ничего такого не рассказывал... И еще интересно, какая от нее польза может быть? Отцу, например, она никак не пригодилась, разве для фокусов, людей удивлять... Вот если бы не толкать, а притягивать, так это ж цены ей не будет! Приходишь, скажем, в магазин и с полок за спиной продавщицы что угодно возьмешь! Хочешь — продукты, хочешь — любой другой товар... Да так и мешки с комбикормом можно не на горбу таскать, а глазами перебрасывать! Ух, ты, вот это да, вот это здорово!..

И все выходило хорошо и интересно, пока не добрался Иван в своих мыслях до Павла Филипповича и Марата Алексеевича. Вот тут-то стало ему не по себе.

Взяли-то его сюда для изучения, недаром уже почти полгода здесь парят. Поначалу все ночи в «сонной» лаборатории у них проводил, весь проводами опутанный. Одних анализов разных-всяких сколько у него взяли! Потом начали гипнозом что-то выпытывать, что именно, сам-то он, конечно, после сеанса не помнил. Подсовывали спичечные коробки, трубки и шарики разные, подвешенные на нитках под стеклянным колпаком, чтобы он их глазами двигал, раскачивал. Заставляли с проволочными рамками по лесу ходить, ждали, не начнут ли они крутиться. Словом, много чего заставляли делать, да только мало чего получалось. Отца б сюда, коробки да шарики двигать, раскачивать, а он — что?.. Да, а еще несколько раз какими-то лучами голову просвечивали, и каждый раз новыми аппаратами. Даже пару раз в Москву возили, в тамошние клиники.

Пока расписание такое, терпимое: три ночи в неделю он спит в лаборатории, по четвергам гипноз — когда с Павлом Филипповичем, когда с Маратом Алексеевичем. По вторникам и пятницам два часа сидит в «короне Александра Македонского» и плюсами и минусами отвечает на разные дурацкие вопросы в карточках — тестирование по-ихнему. В среду, уже в «шапке Мономаха» читает вслух разные тексты — от сих до сих, — а лаборанты Акимушкина записывают его биотоки: ЭЭГ называется. По утрам в понедельник идет сдавать кровь на анализ... Вот и все. Нетяжело, но муторно. Надоело.

Все это над ним проделывают, когда он ничегошеньки не может. А что теперь, если он урны начал ворочать, словно сигаретные пачки? Что придумают?..

Вдруг перед глазами Ивана встали те собачки, которых привозили на каталках в третий корпус из разных лабораторий после операций, и которых надо было выхаживать и залечивать. Все с бритыми головами. У одних гребенка тоненьких электродов, закрытых специальной шапочкой, у других из башки торчит два-три провода, зато толстых, почти в полпальца, у третьих вообще вместо черепка металлическая пластинка на болтах... А если его, Ивана, да так же, как собачек?.. Ух, аж дыхание перехватило... Нет, конечно, ничего такого про людей он здесь не слышал и не видел, ну а вдруг? Потом поздно будет назад-то пятками... Да нет, нет, конечно, нет, просто глупость какая-то в голову лезет.

Но на всякий случай пока Марату Алексеевичу ничего говорить не надо. И Павлу Филипповичу тоже... А вдруг он сам узнает?

Иван даже поежился, представив глаза Павла Филипповича. Вроде бы самые обыкновенные, но как сядешь перед ним, а он как посмотрит на тебя внимательно-внимательно... ох, даже сейчас мурашки по спине... И проникают, кажется, эти глаза до самых что ни на есть потрохов, всего насквозь просвечивают. Так что, суетиться не стоит. Он и сам все узнает... Первую-то урну Иван сковырнул вчера. Вторую и остальные — сегодня. По идее, в этот четверг его будет гипнотизировать Марат Алексеевич. Еще четыре дня до гипноза. Ну, он-то может ничего и не узнать... Так то ж Марат! А вот Павел-то Филиппович узнает непременно. Это уж как пить дать! Его не проведешь, даже не пытайся.

...Много чего думал-передумал Иван, и незаметно для себя, уже под вечер, уснул поверх покрывала, не раздеваясь.

Утром его растолкал Мишка — ведь за всеми этими делами он совсем забыл о лыжном походе, к которому готовились всю неделю.

На лыжах Иван ходить умел, да и любил это дело. Ну как же, в прошлом чемпион школы, на районных соревнованиях призовые места брал.

Желающих набралось человек десять, тоже неслабые лыжники. Так что пришлось попотеть, чтобы поддержать марку. Размялся хорошо, а то как конь застоявшийся... Взяли с собой консервы, воду, устроили два больших привала — с костерком, с хорошим отдыхом... Вернулись поздно.

Спал ночью без задних ног, чуть на работу не опоздал — так наломался с отвычки.

День прошел нормально, бездумно и даже весело. Как-то не до урн было. Вечерничали как обычно на кухне — за ужином и чаем.

Мишка не выдержал, похвастал:

— А я, мужики, уже не только трансформаторную будку чую, я уже проследил, куда от нее кабель идет. Во как! А он два метра под землей... А потом, Марат говорил, меня на нефть натаскивать будут. В геологи пойду, во как!

— Подумаешь, нефть! — как всегда у Петра Алексеевича нашлось, что сказать поперек. — Нефть — ерунда, ты попробуй воду почуять или руду какую.

По своей Курганской области он был известен как лучший колодезный мастер, чем немало гордился. Любил рассказывать, как лет пять назад с ореховым прутком исходил все окрестности обкомовской госдачи-резиденции, но нашел-таки воду. «Три метра всего прокопал — и родник забил! Вода не простая, лечебная. Теперь на том месте сауна стоит, с бассейном, важные люди там парятся. А мне за это полтыщи отвалили, да еще и продуктами дали!»

Раньше Иван слушал, завидовал. Он-то чего может? Отец — тот мог. А он?.. Из жалости его здесь, что ли держат, или по какой другой причине?

Сейчас можно было бы тоже похвастать, ведь есть чем! Но удержал себя за язык, от греха-то подальше. Уж больно необычно все, как бы чего не вышло... Похвалиться успеется. Тем более, Петро Алексеевич сходил к себе в комнату за гармошкой.

Вообще-то, Петро Алексеевич был так себе мужик, в каждой бочке затычка. Всюду нос совал, все ему, словно пионеру, интересно, все надо знать. Одно мирило с ним Ивана — пел Петро Алексеевич замечательно. Иногда на него накатывало, он доставал гармонику, долго прилаживался и начинал: «В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту...»

Голос у него высокий, чистый и ясный, прямо по-мальчишески. Пел он негромко, душевно. От него Иван услышал и «Журавли улетели», и «Ванинский порт», и «По тундре», и «Девушка из Нагасаки»... Странные какие-то песни. Таких у них в деревне не пели, а в армии уж тем более.

Но окончательно покорил его Петро Алексеевич, когда, склонившись щекой к мехам и прикрыв глаза, проникновенно запел:

Граждане, купите папиросы!

Подходи, пехота и матросы!

Подходите, не робейте, сироту меня жалейте

Посмотрите, ноги мои босы...

И каждый раз потом, как слышал, глаза становились мокрыми, и Иван отворачивался к темному окошку.

Мишка слушал тоже с интересом, правда, скептически ухмыляясь. Однажды даже заметил: «Чего это ты, Алексеевич, всё блатные песенки поешь? Репертуарчик какой-то не наш, не современный».

Перебирая аккорды, Петро Алексеевич сказал:

— Это, парень, песни народные. Их люди про свою жизнь непутевую сложили.

— Ага, ага! — засмеялся Мишка. — Знаем, знаем — русские-народные, блатные-хороводные!.. Правда, Ванька?

На что Петро Алексеевич перестал играть и ответил серьезно и обстоятельно:

— Народ — он ведь разный бывает, особенно у нас в России. Ты вот с Ванькой, скажем, один народ, кто в начальственных кабинетах сидит — другой, Павел Филиппович с Маратом Алексеевичем — третий... А блатные песни — это «Мурка», да «Гоп со смыком», да другие в том же духе. Ну а ваши твисты и буги-вуги современные, если хотите, сами пойте. Они такие же, как вы — пустые, словно выгнившее дерево. Ни смысла в них, ни души, одно сотрясение воздуха.

Но сегодня что-то не заладился вечер. Спел он две песни, отложил гармошку, включил телевизор. Видно был не в духе.

Мишка налил себе свежего чаю, подсел к Ивану. Спросил негромко, опасливо:

— Вань, а Вань! А правда, что ваш Артур мозги у крыс вырезает, а потом сшивает их вместе?

— Это зачем так? — Петро Алексеевич услышал, повернулся к ним. — Зачем сшивать-то?

— А ты у Ваньки спроси. Болтают, будто получится тогда супермозг, вроде ЭВМ. Любую задачку сможет решить, на любой вопрос ответить. И никакой перестройки тогда не надо, все наперед будем знать... Правда, Вань?

Иван как-то на тот счет не задумывался, в этом смысле и ответил. А Мишка не унимался.

— А я так думаю, что получится такой вот крысиный король. Засядет где-нибудь в укромном местечке и начнет своим крысятам мысленно приказы разные отдавать, и все ему будут подчиняться. Он и на людей сможет действовать. Кто послабже да пожиже — тоже к нему в услужение попадет.

4

— Ну что, Николай, приступим? — Баринов сел в кресло напротив. — Но сначала просто поговорим «за жизнь».

Иван заерзал, кашлянул, исподлобья глянул на Баринова.

— Я, это... Иван я, не Николай.

Ах, дьявол!.. Баринов чуть было не выругался вслух. Черт, какая досадная оговорка! И главное — он покосился на телекамеру — во время эксперимента, под запись! Кто понимает, она о многом скажет... Вот оплошал, так оплошал. Ах, как непростительно!

Как говорится, не плюй в колодец: вылетит — не поймаешь.

Ладно, едем дальше.

— Извини, конечно же, Иван! Я оговорился, извини. Так как жизнь молодая, Иван Платонович?

— Да вроде бы ничего, — Иван пожал плечами, суетливо и нервно потер ладони, отводя глаза. — Все хорошо, Павел Филиппович.

— Не обижают?

— Никак нет. — Он опять потер ладони, словно вытирая выступившую влагу, и решился: — Скучно только. Мне бы домой, Павел Филиппович, а? Мамка в каждом письме беспокоится, успею к весне-то... Огороды копать надо, картошку садить...

— Да-да-а, — протянул Баринов, сочувственно покивал головой. Действительно, заскучал, видимо, парень, застоялся. — Для молодых у нас, к сожалению, развлечений маловато. От скуки, наверно, ты и урны валять принялся, не правда ли?

Иван словно окаменел, и лицо его приняло какое-то виновато-ожесточенное выражение, даже зубы стиснул.

А Баринов продолжал, негромко, как бы понимающе и почти ласково:

— Упрекать тебя за это, тем более наказывать никто не собирается. Наоборот, за демонстрацию этого явления даже поощрим — премией в размере трех окладов. Ты ведь денег себе почти не оставляешь, матери отсылаешь, так?

Ответа пока Баринов не ждал. Сейчас, когда главное уже сказано, надо обильными и многословными речами заморочить голову, привести парня в норму, заставить воспринять внезапно открывшиеся способности как должное и обыденное, а действия не хулиганскими и вредительскими, а пустяковиной, шуткой, так сказать, лихим, но легким озорством...

— Просто я тебя попрошу, постарайся на будущее соразмерять свои действия с окружающей обстановкой. В лаборатории, под нашим наблюдением и контролем — пожалуйста, ради бога, покажешь все, на что способен. А при посторонних, или просто для собственного удовольствия — воздержись, пожалуйста. Хорошо, Иван? Договорились?.. Это ведь, Ваня, опасно не только для окружающих, в первую очередь для тебя самого. Ну, как граната в руках молодого, необученного бойца. В армии же служил, знаешь. Ты пока свои силы соизмерять не научился, но это дело наживное. Проведем исследования, изучим это явление — тогда и подумаем, как его можно применять без вреда, но с пользой... Ты меня понял?

Иван послушно кивнул.

Ну вот. А теперь направим его мысли в другую сторону.

Баринов достал из кармана пачку «Кента», установил торцом на краю журнального столика.

— Ну-ка, Ваня, покажи класс! — бодро сказал он. — Тихонечко, вполсилы.

Иван исподлобья глянул на Баринова, перевел глаза на сигареты. Не меняя позы и выражения лица, как-то одномоментно поджался, напрягся всеми мышцами и сразу расслабился.

В тот же миг пачка исчезла. Вот только что была — и нет ее. Испарилась. Только двойной шлепок раздался за спиной. И Иван смотрел теперь в пространство, мимо Баринова.

Баринов повернулся, проследил его взгляд. У стены лаборатории на темном линолеуме, метрах в четырех, лежала бело-голубая сигаретная пачка.

Баринов неторопливо поднялся, подошел к ней, поднял. Картонный угол вмят, видимо, от удара о стену. Именно о стену. Первичный удар пришелся, естественно, на лицевую сторону пачки, а она-то целёхонька.

Так-так-так... Ситуация...

Как бы не понадобился сейчас Арзыбов со своими тонтон-макутами...

Значит, так: сожителей Ивана отселить, заменить специалистами, установить негласное, а может, и гласное наблюдение. Взять под плотную опеку, чтобы даже в сортир под надзором... Может даже, перевести из коттеджа в другое помещение, понадежнее... Ладно, посоветуемся с начальником режима, ему виднее. Главное — глаз с Ивана не спускать. Ни на секунду.

Далее, вернее, перво-наперво, внушить этому Ивану Платоновичу, что он отныне перешел в категорию весьма важных персон, крайне ценных для науки, а все это делается ради его же собственной безопасности... Шпионских страстей, что ли, подпустить? Мол, враг не дремлет, то да сё, выкрадут или еще что... Может сработать... Ладно, это тоже на откуп спецслужбам, пусть у них голова болит.

А ему, Баринову, и его гвардии — работать, работать, и работать. Обшарить Ванькины мозги до последнего закуточка, не останавливаясь ни перед чем. Химия, гипноз, индикатор биополя, томография, рентген, все мыслимые и немыслимые анализы... Ни перед чем, исключая, естественно, физическое вмешательство. Чтобы с головы у парня волос не упал.

— Молодец, Иван! — Баринов снова занял кресло напротив. — Ну вот, наконец-то и у тебя прорезалось. Долго мы ждали — дождались. Молодец!.. У отца перенял или это у вас наследственное? А, Ваня?

— Н-не знаю, — выдавил из себя Иван и какими-то затравленными, замученными глазами посмотрел на Баринова. — Недавно оно появилось.

— Ладно, об этом мы потом поговорим, время будет. А сейчас, знаешь что, испытаем-ка мы тебя на полную катушку. — Баринов сделал вид, словно эта мысль только что пришла в голову. — Ты электронные весы видел?.. Нет? А вот сейчас посмотришь, и себя проверишь, и нам покажешь. Поднимайся, Ваня, пошли!

Он заставил Ивана встать, и повел его, придерживая за локоть — мимо ошарашенных Акимушкина и лаборанта, в коридор, вниз по лестнице, в ту лабораторию, где Банник некогда демонстрировал ему свою силу телекинеза. По пути что-то говорил, что-то простое, обыденное — лишь бы не молчать. Большой ли у них огород, что пишет мать, как уживается Иван с соседями по коттеджу, где он научился так здорово ходить на лыжах... еще о чем-то.

Акимушкин, лаборанты и те двое специалистов-силовиков поспешали следом, мало что понимая, но и не решаясь спросить.

В лаборатории он коротко приказал включить аппаратуру, а на это время увлек Ивана в дальний угол, усадил на диван.

— Значит, так, Иван. Вон под тем стеклянным колпаком находится пластмассовая пластинка размером с книгу, она как чашка весов. По моей команде ты взглядом надавишь на нее посильнее, ну, как сможешь. Запомни: надавишь, а не ударишь. Сможешь?

— Как скажете, Павел Филиппович, — послушно кивнул Иван. — Я попробую.

Судя по виду, удалось снять то напряжение, в которое он впал почти с начала беседы. Успокоился парень, похоже, поверил, что за художества с урнами действительно ничего не будет. И премию, может, на самом деле выпишут. А там, глядишь, и домой отпустят...

Легонько подталкивая, Акимушкин подвел Ивана к прибору. Вполголоса объяснил — вот, мол, под этим стеклянным колпаком чашка весов. Да-да, светло-серенькая. Вот на нее и будешь давить — сначала тихонько, потом все сильнее и сильнее. Ну, как получится.

Иван слушал внимательно, кивал. Оглянулся на Баринова. Тот стоял поодаль, старался не упустить ни малейшей детали. На вопросительный взгляд Ивана он одобрительно улыбнулся, тоже кивнул.

Иван повернулся к колпаку, расправил плечи, даже как будто набрал воздуха в грудь, и уперся взглядом в пластину-датчик.

Время шло, ничего не менялось. На мониторе зеленая электронная змейка, отсчитывая секунды, так и тянулась на нулевом уровне...

И вдруг — взрыв.

Баринов почувствовал, как по лицу, по открытым рукам хлестануло словно песком. Акимушкина и Ивана, стоявших в метре от прибора, отбросило в разные стороны, и они, согнувшись в нелепых позах, застыли, прижав ладони к лицам.

Баринов проморгался — очки, похоже, защитили — машинально стряхнул стеклянные крупинки с воротника рубашки, с лацканов пиджака.

Колпак исчез.

Лаборанты уже подбежали, подхватили под руки Акимушкина и Ивана, потащили в угол. Старший группы, держа в руке рацию, подскочил к Баринову.

— Глаза целы, Павел Филиппович? Как вы?

— Да-да, все в порядке, — приходя в себя, он тряхнул головой. С волос посыпалось стеклянное крошево. — Быстро — врача! Что там у них?

— Да, похоже, пострадали не сильно, открытых травм нет. — Старший, Баринов не мог вспомнить, как его звать, вроде бы Леонид, оглянулся на Акимушкина и Ивана. Лаборанты уложили одного на диван, второго на кушетку рядом, хлопотали над ними. — Врача уже вызвали. — После паузы спросил: — Что это было, Павел Филиппович?

— Это? — Баринов нервно усмехнулся. — Это была самонадеянность и откровенная глупость. Потому что торопливость, как известно, полезна лишь при ловле блох... В общем, так. Леонид, да?.. Вызови мне сюда немедленно Арзыбова. Ну и Долгополова. Машину с носилками или каталкой.

— Слушаюсь! — Леонид подтянулся, ни следа удивления на лице. Видимо, истинная диспозиция среди начальственного состава для него секретом не была.

— Да, и еще! — спохватился Баринов. — Пусть отгородят ширмой место взрыва и уберут осколки с пола. Больше ничего не трогать.

В очередной раз Баринов наблюдал четкость и слаженность работы персонала в экстремальной ситуации. Чья в том заслуга — Банника, Долгополова, Арзыбова — неважно, скорее всего, всех троих. Но четкость и слаженность налицо.

Минуты не прошло, в лабораторию почти вбежала врач Надежда Сергеевна, за ней медсестра с чемоданчиком — а это уже Марат строго следовал инструкции: при «острых» экспериментах медицинская бригада должна быть рядом и наготове.

Баринов махнул рукой в сторону дальнего угла, но Надежда Сергеевна сама все поняла с полу-взгляда. Быстро осмотрела Ивана, улыбнулась ему, что-то сказала, ободряюще похлопав по руке. Оглянулась на Баринова, разрешающе кивнула и перешла к Акимушкину.

Баринов склонился над Иваном.

— Как себя чувствуешь, Ваня? Все в порядке?

— Что случилось, Павел Филиппович? — слабым голосом спросил Иван и попытался приподняться. — Я что-то напортачил, да?

— Нет-нет, ты ни в чем не виноват, — Баринов мягким нажимом заставил его снова лечь. — Несчастный случай. Лопнул колпак, ну, словно электрическая лампочка. Там же внутри вакуум. Ты тут не причем. У тебя легкое сотрясение мозга, надо отдохнуть. Сейчас уколют снотворное. Отлежишься пару дней, потом поговорим, хорошо?

Он отступил на шаг, сделал знак медсестре, уже державшей шприц наготове.

Специалистам мешать нельзя.

Баринов отошел к окну, придвинул стул, сел. Отсюда видно, что Иван уже безмятежно спит — ну и, слава богу! — а медсестра обрабатывает ранки и ссадины на его лице и руках. Вот с Маратом, похоже, не все так ладно, осмотр затянулся... Ого, в ход пошли пинцеты, зажимы... вот и тампоны, бинты... Баринов удержал себя на месте, не его дело — вмешиваться.

Наконец Надежда Сергеевна поднялась со стула, что-то сказала медсестре и направилась к Баринову. Он встретил ее стоя.

— С Сивохо все в порядке, — с ходу успокоила она и улыбнулась. — Просто перепугался парень сильно, даже обмочился. Травмы точечные, поверхностные, через два-три дней заживут. А вот с Маратом серьезнее, — она посуровела лицом. — Сквозное ранение левого верхнего века с поверхностным поражением роговицы, контузия глазного яблока. Необходима госпитализация.

Баринов кивнул.

— Понятно, Надежда Сергеевна. Поговорить с ним можно?

— Разумеется — пока организуем отправку. Кстати, вам тоже досталось, Павел Филиппович: кровь на щеке и на лбу.

— Ладно, это потом, — отмахнулся Баринов, подошел к Акимушкину, сел в изголовье. — Ну, как ты?

— Да я ничего, глаз вот только. — Он поднес руку к повязке, коснулся пальцами тампона. Три-четыре ранки на лице были смазаны зеленкой, еще две заклеены пластырем. — Но Надежда Сергеевна уверяет, что обойдется... А Иван как? И вообще, что произошло, Павел Филиппович?

— Моя вина, Марат, — Баринов снял очки, сильно потер ладонями лицо, словно массируя. — Не учел, что Сивохо смотрит, но не видит. Он смотрел на датчик, а видел стеклянный колпак. И естественно, воздействовал на него — пока тот не лопнул.

— Да как же так... — Марат выглядел обескураженным. — Это ж кварцевое, особо прочное стекло. Оно же до полутора сотен атмосфер выдерживает!

— Значит, Иван выдал больше. Хорошо хоть безосколочное. В смысле — без острых осколков... Ладно, быстрее поправляйся, работы выше крыши. А я пока нашим пациентом займусь, надо его понадежнее определить.

— В смысле — спрятать?

Молодец Марат, в правильном направлении мыслит. Акценты надо сразу расставить, причем, по возможности, все.

— Именно так, Марат Алексеевич. Если бы ты вдруг научился из пальца стрелять, я бы первым настаивал на твоей изоляции. А Иван, в отличие от тебя, парень неуравновешенный и неадекватный, со склонностью к психозам... Да что я тебе рассказываю?

Марата вывезли в кресле-каталке, спящего Ивана вынесли на носилках, погрузили в машины. Первого в Москву, в клинику, второго — в знакомый Баринову по приснопамятным дням бокс-изолятор.

В соседней комнате ожидали Долгополов с Арзыбовым.

Баринов вошел, сел в приготовленное кресло, присмотрелся. Они дисциплинировано молчали, не лезли с расспросами: Арзыбов со скучающе-деловым выражением лица, Долгополов — деловито-заинтересованным.

Ладно. Если не удается дело замять, «замотать» или спустить на тормозах, надо, как минимум, его публично инициировать, как максимум — возглавить. Старая, проверенная бюрократическая практика.

— Значит, так, товарищи. На сегодняшний момент ситуация складывается следующим образом. Обследование пациента Сивохо и соответствующие эксперименты позволили выявить у него ярко выраженную способность к телекинезу. Первым ее проявление обнаружил Роман Глебович, — полупоклон в сторону Арзыбова. — Поваленные урны действительно его дела. Столб — пока не знаю, слишком неожиданно прервался эксперимент. Сейчас подойдут наши физики-электронщики во главе с Никулиным, постараемся восстановить полную картину обстоятельств взрыва... А поскольку эксперимент, как считаю, перешел в «острую» фазу, видимо вам, Валерий Иванович, стоит проинформировать инстанции. Далее, при содействии Романа Глебовича обеспечьте, пожалуйста, строгую изоляцию пациента под безусловном и неотрывным наблюдением... Ну, а там посмотрим.

— Нельзя ли подробнее, Павел Филиппович? — Голос Долгополова был сух и официален, даже, пожалуй, скрипуч. — Не зная обстоятельств, докладывать наверх я не могу.

— Извините, Валерий Иванович, подробнее я сам пока не знаю. Но последствия трудно предсказуемы, на это могу дать гарантию.

— Понятно, Павел Филиппович! — Для Арзыбова напротив, все было ясно, свою роль в подобных делах он понимал однозначно. — Необходимые меры примем незамедлительно. Конкретно — доложу в конце дня. Разрешите идти?

Баринов проводил его взглядом, повернулся к Долгополову. Ничего не попишешь, придется уважить директора НИИ более или менее связным рассказом. А потом пригласить на осмотр места взрыва. Ввести, так сказать, в состав первичной комиссии.

А уж что и под каким соусом он будет докладывать наверх — это как ему самому удобнее и привычнее.

Глава 13

1

Охранник бесшумно поднялся из кресла, заложив пальцем книгу. Коротким жестом Баринов его остановил, от порога внимательно оглядел комнату.

Бокс-изолятор выглядел по другому, нежели в августе восемьдесят пятого... Да, полтора года назад.

Или это не тот? Или Долгополов с Арзыбовым расстарались, переоборудовали по требованию дня?.. Да так ли важно! Главное, чтобы Ивану здесь было не в пример, чем в свое время самому Баринову.

Итак, добавлена вторая лежанка, второй стол, тумбочка с телевизором. Появились два кресла, две табуретки, на подоконнике — стопка книг и газет, шахматная доска... Похоже, конечно, на больничную палату, но все равно больше смахивает на комфортабельную камеру. Даже дверь в санузел снята с петель, все на виду.

Нет-нет, в такой стерильно-тюремной обстановке нормальному человеку существовать совершенно немыслимо. Его ошибка. Когда вчера вечером обсуждали с Арзыбовым условия содержания пациента, это обстоятельство он как-то упустил. Значит, надо исправлять. Иначе вгоним Ивана в такую депрессию, что никому мало не станет. Что воспоследует — ясно даже ежу.

Пациент лежал лицом к стене, то ли спал-дремал, то ли уже плавно переползал на ту сторону.

Подать, значит, исключительно как паллиатив: мол, это больница, а через день-другой переведем тебя, брат Иван, в человеческое жилище...

Он подошел, тронул лежащего за плечо. Иван нехотя повернулся, увидел, кто пришел, попытался сесть.

Баринов удержал его, свободной рукой придвинул табуретку. Спросил негромко:

— Ну, как самочувствие? Врачи говорят, на поправку идешь, завтра можно выписывать.

Радость и признательность плеснулись в глазах Ивана. Вот так, вовремя — верный тон, нужные слова.

— А прямо сейчас нельзя, Павел Филиппович?

— Потерпи, Ваня, потерпи. Ты еще слаб, до коттеджа не дойдешь.

— Да нет, я в порядке, — он с надеждой глядел на Баринова. — Я — хоть куда. Как скажите — хоть на тесты, хоть на гипноз...

Баринов улыбнулся, ободряюще похлопал по руке.

— Прямо уж и на гипноз... Ладно, ладно, не мельтеши. Гипноз, говоришь... Ну, хорошо. Иди — умойся, приведи себя в порядок. Хочешь поработать — поработаем. А там видно будет.

Расчет оправдывается. Вот он — шанс: по горячим следам и при полном непротивлении пациента, даже как бы по его инициативе. Лучшего пока и желать не будем.

Иван плескался над умывальником, а Баринов, не теряя его из вида, поманил охранника, сказал вполголоса:

— Доложи Роману Глебовичу, что через час-полтора я переведу Ивана в коттедж. Пусть обеспечит — как наметили.

...Выглядел Иван вполне нормально. Капельки воды на русых волосах, румяные щеки, оживление на лице... Даже при двухсуточной щетине — отросла, вчера утром, видимо, не брился.

— Ну что, Ваня, приступим... Ты сидишь удобно и раскованно, тебе уютно и спокойно. Твои руки теплеют, становятся тяжелыми. Глаза закрываются, ты хочешь спать... На счет «три» ты уснешь. Раз... два... три!.. Ты спишь, однако меня слышишь и понимаешь... Как тебя зовут и сколько тебе лет?

— Иван Платонович Сивохо, двадцать три года.

— Ты любишь гулять по утрам?

— Люблю.

Раппорт устойчив, пациент реагирует должным образом. Процедура рутинная... А вот теперь — «будем делать посмотреть».

— Иван Сивохо, вспомни утро тринадцатого марта, это пятница на прошлой неделе... Вспомни с самого начала.

Вот оно — ожидаемое! Барьер! Но не из тех, прежних, а новый... Получается, есть, что скрывать. Значит, надо прорываться. Барьер недавний, еще непрочный, рыхлый, поставлен кое-как, любительски.

— Иван Сивохо, вспоминай утро пятницы! Вот ты вышел на крыльцо... Вот идешь по аллейке... Впереди видишь урну — массивную, бетонную, присыпанную снегом... Вспомни!.. Вспомни!..

Баринов ощутил мягкий удар в грудь, почти толчок — физически ощутимый, заставивший вжаться в спинку кресла.

А следом, словно удар по мозгу, внезапно, вдруг — наотмашь: сгустком яростной обиды, яростного одиночества и отчаяния. И дальше — полноценный короткометражный фильм: цветной, объемный, стереофонический. Вместившийся в секунду.

...Ведь выучил он басню, выучил! Весь вечер сидел, зажав ладонями уши, чтоб не сбивало радио. Правильно же выучил, от зубов отскакивало! Матери без запинки прочитал, пока она возилась на кухне. И отцу — он на крыльце сидел, покуривал перед сном. Получил — и от нее, и от него короткое, непривычно одобрительное: «Молодец, Ванька! Руку поднимай завтра, без пятерки не приходи!»

И в классе похвалился. Да только Федька Триголос, дубина стоеросовая, посмеялся, да переиначил название: «Пацаны, гляньте-ка, Ванька басню «Петушка и кукух» выучил!»...

Тянет он руку, выходит к доске, и Анна Ивановна ему улыбается: «Ну, Ваня, давай, рассказывай». Он начинает — звонко, победно: «Написал Иван Андреевич Крылов! Басня «Петушка и кукух»!»... И смех в классе. И Анна Ивановна поворачивается, удивление на лице — «Как, Ваня, как?» А он, тупо улыбаясь, снова повторяет, как попка: «Басня «Петушка и кукух»!» Смех — уже с гоготом, топотом, криками... С лица Анны Ивановна сходит улыбка, она строго говорит: «Прекрати, Сивохо, паясничать. Давай сначала!»

Хотел бы Иван сказать правильно, очень хотел бы, но черт его языком ворочает, и уже потухшим голосом, едва не через слезы, он натужено выдавливает: «Петушка и кукух»...

Не верит Анна Ивановна, что он не нарочно, что нечаянно, что язык сам собой выговаривает наоборот — с дурацкой подачи Федьки. Что не думает он срывать урок, издеваться над самой Анной Ивановной...

За ухо выволакивает Анна Ивановна его из класса, по пустому коридору доводит так до директора, заталкивает в кабинет. С красными пятнами на щеках, визгливо и громко объясняет Николаю Семеновичу очередное прегрешение Ваньки Сивохи, закоренелого хулигана и двоечника...

И прилипло к нему треклятое слово намертво. Школу закончил, в армию сходил, а все равно — Ванька Кукух. У других кликухи как кликухи — Генка Окунь, Андрюха Хохол, Санька Домовой, а он — Ванька Кукух... Постепенно пришла и окрепла привычка в бессильной яростной обиде, в бессильной ненависти и злобе пинать ногами что попало — парту, стол, забор, кирпичную стену...

Пнул — и вроде как полегчало, сошло с души. Самих обидчиков и насмешников не тронул ни разу — не умел драться Ванька. Все молча, все в себе да в себе.

Вот и сейчас — так паскудно, так обидно и одиноко... ну, хоть волком вой!

А вот урна перед глазами — далеко, метров пять, на другой стороне аллейки. Пнул ее в бессильной злобе и обиде, от отчаяния и безнадежности пнул. Не ногой, глазами. Полетела она вверх тормашками, приминая снег и ломая ветки кустарника...

Баринов мысленно отпрянул назад, поспешил «отключиться», невольно потряс головой.

Вот сюрприз так сюрприз! А казалось, удивить его больше нечем... Кто же из них телепат — он сам или Иван?

Да-а, «сундучок» -то с двойным, а то и с тройным дном оказался!..

Иван сидел в кресле спокойно, расслабленно, с закрытыми глазами — спал. Рутина!

Баринов тронул руку: пульс нормальный, хорошего наполнения. Но вот правая щека нет-нет да легонько, слегка подернется. По-хорошему, лечить тебя надо, парень. Не исследовать, а лечить. И, пожалуй, психотерапией уже не обойдешься, необходим оч-чень квалифицированный психиатр.

Баринов почувствовал легкое смятение в душе. Лечить-то лечить, а где гарантия, что после всех процедур пациент продолжит гнуть металлические столбы, ворочать тяжеленные урны и давить колпаки из сверхпрочного стекла? И передавать из мозга в мозг полноценные эпизоды своей жизни...

И вот еще один поворот сюжета — чем не сны из арсенала Афанасьевой-Банника-Артюхова и иже с ними?

2

Пожалуй, пора кончать с этой практикой «тайн мадридского двора».

Собирать в кулак все силы: в одном месте и в одно время. Гриф секретности, естественно, снять не позволят, да это и нельзя ни в коем случае — козе ясно. Но расширять круг посвященных сурово необходимо. Устроить конференцию на тему «Практические экстрасенсорика и паранормальные явления». С демонстрацией и предварительными выводами... Впрочем, выводы пусть делают сами. А обсудим вместе.

Теперь состав участников.

Человек пять-шесть нужно привлечь из числа сотрудников НИИ — Акимушкин, Игумнов, Никулин, Суви... Они и так уже частично в игре.

Далее. Выдернуть из Фрунзе Игоря, Серегу Щетинкина, из Новосибирска — Бориса Омельченко, из Ташкента — Илью Моисеева... Вот уже десять человек, считая его самого и Банника... Да, и еще придется рассекретить и предъявить публике Артюхова.

Собрать здесь, на территории, «озадачить», создать все необходимые условия, скоординировать направления и методы при полной свободе мнений и действий — да это ж какая мощная атака получится... Главное, чтобы прониклись важностью задач, что им предстоит решать. Именно здесь и именно сейчас, похоже, зарождается абсолютно новая область науки, даже, пожалуй, отрасль — синтез биологии, физики, философии... Ну и что с того, что у всех свои темы, свои идеи и планы, свои наработки? Едва ли они настолько масштабны и актуальны, насущны и животрепещущи. В конце концов, подождут годик-другой...

Стоп-стоп! Стоп!.. Баринов резко себя одернул.

Уф-ф!.. Аж лицо загорелось, и он похлопал себя по щекам.

Это ж надо так — прорезались вдруг замашки чистопородного диктатора. Вождя, фюрера, отца народов...

То, что он сейчас напланировал — типичная «шарашка» времен культа личности. И именно так рассуждал Банник, склоняя его самого бросить все — лабораторию, планы, перспективу — а заняться тем, чем он занимается сейчас... Значит, прав Николай Осипович с предшественниками?

Уф-ф, аж до горячего пота прошибло.

Слаб ты, парень, оказался. Слаб. И подвержен дурному влиянию...

Ладно, раз осознал сам — тебе плюс. А сейчас успокоиться, подумать трезво, холодно и отвлеченно. Выход есть. Выход должен быть. Раз есть вход — должен быть и выход.

Дверь приоткрылась без стука.

— Разрешите, Павел Филиппович?

— Ба, кого я вижу! Проходи, садись!.. Не рановато ли, а? Небось, сбежал из клиники?

Акимушкин потрогал черную повязку, наискось перечеркивающую лицо.

— Хорошо, что левый глаз. У меня правый ведущий.

— Сбежал, признавайся?

— Ну, сбежал, — нехотя сказал Акимушкин. — Тут такие дела, а я, значит, отлеживайся?

— Дела, конечно, забавные и интересные, но ты мне нужен не только в здравом уме и твердой памяти, но и в отличной физической форме.

— Да я свеж как огурчик, Павел Филиппович!

— Ага. Такой же зеленый и в пупырышках... Ну, а дела наши идут, контора пишет. Я вот тут посидел, покумекал, и объявляю на завтра, на десять часов, совещание в очень узком кругу: ты, Игумнов, Суви, Никулин, Арзыбов. Оповещу их самолично и немедленно. Завтра как раз пятница, должен появиться Банник. Основной доклад мой, содокладчик — Николай Осипович. Тема: «Теория и практика экстрасенсорики и отдельных паранормальных явлений» — с демонстрацией оных и последующим обсуждением. Место — лаборатория на полигоне. Гриф секретности наивысший, поэтому никаких лаборантов, никаких блокнотов и авторучек... Расклад понятен?

Акимушкин задумался, снова машинально поправил повязку.

— А Долгополов? — негромко спросил он. — Все ж директор. У него и так полная пазуха камней.

— Ага, и тут же побежит сексотить. Извини, я, конечно, не должен этого говорить... Ладно, давай и этот момент порешаем — после того, как я полностью введу тебя в курс наших с Банником дел и обстоятельств. И покажу кое-что. Только в лаборатории, не здесь.

Сирена, похоже, была установлена на крыше административного корпуса, а форточки в кабинете открыты. Нарастающий вой ударил по ушам, заставил дернуться в креслах, разом подняться к окнам. И почти мгновенно зазвучал телефон — непривычно высоким, прерывистым зуммером.

Баринов схватил трубку, перекинул тумблер громкой связи.

— Слушаю!

— Здесь Арзыбов. Докладываю, Павел Филиппович: подопечный Иван Сивохо скрылся в неизвестном направлении. Предварительно непонятным образом он нейтрализовал двоих охранников — контужены и травмированы. Коттедж номер двадцать серьезно поврежден. На территории объявлена тревога, начаты мероприятия по розыску. Какие будут указания?

— Люди живы?

— Да, медицинская помощь им оказывается.

— Хорошо. Вы у себя?.. Иду к вам.

— Прошу, осторожней, Павел Филиппович! Сопровождения дать не могу, все в работе, извините.

— Ничего, мы сами!

Баринов положил трубку, оглянулся на Акимушкина.

Молодец, парень! Выдержан и дисциплинирован. Подобран, готов ринуться хоть к черту на рога — только разреши.

— Все слышал? Тогда — вперед. Быстро, но аккуратно: бегущий начальник вызывает у окружающих либо смех, либо панику...

От дверей на площадь Баринов огляделся — в пределах видимости никого, пусто. Ну и правильно, второй час пополудни, рабочий день. А согласно инструкции при тревоге все, кого она впрямую не затрагивает, остаются на местах, готовые к эвакуации, и ждут дальнейших указаний. А кого касается — делают свое дело: согласно той же инструкции.

Сделав знак спутнику, Баринов лишь слегка ускоренным против обычного шагом направился не к третьему корпусу, а в сторону коттеджей. Акимушкин пристроился чуть сзади и сбоку, на ходу крутил головой — при одном глазе обзор, оказывается, существенно снижается.

Сирена смолкла — свою функцию она выполнила. Раз отбой не объявлен, тревожный режим сохраняется, а излишне нервировать людей ни к чему.

После ближних коттеджей, за поворотом, они разом остановились. Акимушкин за рукав потянул Баринова в сторону от аллейки. Поверх живой изгороди открывался вид на двадцатый коттедж, куда только сегодня утром определили Ивана.

— Похоже на гаубицу, сто двадцать миллиметров, не меньше. Снаряд не бронебойный и не кумулятивный, скорее осколочно-фугасный. Разорвался внутри, весь угол вывернуло.

— Ты в этом разбираешься?

— Я Ленинградскую военно-медицинскую оканчивал.

— Понятно. Ладно, Марат, теперь давай к Арзыбову — за плетнями, огородами, по-пластунски...

У входа в третий корпус их встретил смутно знакомый молодой парень в цивильной одежде, но с короткоствольным автоматом за плечом. И повел не в кабинет начальника службы безопасности на первом этаже, а лестницей в подвал. Спустились глубоко — на четыре марша. Провожающий коротко объяснил: «Это бомбоубежище, при нем командный пункт». Баринов здесь не бывал, даже не слышал о его существовании.

Арзыбов сидел за столом, уставленным телефонными аппаратами, перед знакомым планом-схемой НИИ. Давешний Леонид, похоже, его заместитель, расположился у дальней стены, а перед ним, словно на стеллажах магазина «Радиотовары», мерцали экранами с дюжину черно-белых телевизоров. Баринов присмотрелся — сюда транслировались отдельные панорамы территории. Через открытую дверь в соседней комнате виднелся затылок еще одного сотрудника — тот сидел в наушниках перед пультом подковой, на пульте вперемешку горели зеленые и желтые лампочки.

Арзыбов поднялся навстречу. Поздоровались, расселись вокруг стола на неудобных жестких стульях.

— Рассказывайте, Роман Глебович.

...После сеанса гипноза Ивана перевели в двадцатый коттедж, служивший своеобразным «домом приезжих» для недолговременных гостей, потенциально подопытных. Присматривать за ним поселили двое сотрудников охраны — Величко и Скоробогатов.

Перевод Иван воспринял хорошо, даже с радостью — после бокса-изолятора. Тем более, что личные вещички из двадцать третьего разрешили забрать, даже помогли перетащить на новое место жительства. Но только он начал устраиваться, как зашел Долгополов. Конечно, был соответствующий приказ — никого постороннего не пускать, но тут же не кто-нибудь, а директор. Ребята стушевались, возразить не посмели... Пробыл недолго, несколько минут, побеседовал с Иваном о том о сем, подробности неизвестны. А когда уходил, уже в прихожей, предупредил ребят, дословно: «Присматривайте хорошенько, мужики, головой отвечаете. Сегодня пусть отдыхает, а потрошить завтра начнем. Ценнейший экземпляр в нашей кунсткамере!».

Скоробогатов остался в доме, Величко вышел проводить директора и задержался на крыльце перекурить. По его словам, спустя минуты три-четыре, не больше, изнутри донесся шум, звук удара, а следом — словно бы взрыв. С крыльца его снесло, ударило обломками, осколками кирпичей.

Патруль был на месте через несколько минут. Сивохо не обнаружили, из прихожей исчезли и его вещи — теплые ботинки, шапка, зимняя куртка. Скоробогатов плох: черепно-мозговая, множественные переломы, подозрение на повреждения внутренних органов — словно при падении с большой высоты. У напарника состояние много легче. Оба в медпункте, на подходе санитарный вертолет.

— А где Иван? — не выдержал Акимушкин.

Арзыбов словно не слышал, продолжал докладывать ровно, четко, не сбиваясь на детали и подробности.

По предварительным данным в кухне сработало безоболочечное взрывное устройство направленного действия — в сторону внешней стены здания. Мощность — порядка полукилограмма в тротиловом эквиваленте.

Взрыв прозвучал в тринадцать двадцать одну, операция «Поиск-пять» началась в тринадцать тридцать, тревога объявлена в тринадцать тридцать три.

Баринов снял очки, положил на стол, крепко, обеими ладонями потер лицо.

— Господи, ну какой же болван! Дурак редкостный.

Арзыбов, соглашаясь, кивнул.

— Кто? Иван? — не понял Акимушкин.

Арзыбов мельком глянул на него и снова обратился к Баринову.

— Отошел-то он недалеко, прибежал к коттеджу одновременно с моими ребятами. Пытался даже командовать. Пришлось послать... хм-м... в свой кабинет. Чтобы сидел там и оставался на связи.

— Так-так-так!.. Какое сейчас положение?

— Я принял решение об эвакуации научных сотрудников и ИТР, — Арзыбов кивнул в сторону соседней комнаты. — Все оповещены. Эвакуация проходит в порядке очередности, по списку номер два.

— Да-да, конечно! Главное — вывести людей из-под удара... Как вы считаете, Роман Глебович, где может скрываться Сивохо? Я смотрю, — Баринов повел головой в сторону телевизоров, — у вас под наблюдением обширная территория.

— Наблюдение ведется согласно инструкции: по выходным и праздникам — круглосуточно, в другие дни — с семнадцати и до восьми часов утра. Сегодня включили по тревоге. К сожалению, телекамеры охватывают лишь удаленные, наиболее проблемные участки периметра, центральную площадь и главную проходную. — Арзыбов развел руками, в голосе прозвучали нотки досады. — Что поделаешь, ни техники, ни людей не хватает.

— И все же?

От прямого ответа Арзыбов постарался уклониться.

— На открытой местности его нет, за территорию выйти не мог. На настоящий момент отрабатываем по приоритетам — складские помещения, блиндажи полигона, котельную, электроцех и мехмастерскую. Дальше пойдем по остальным объектам — от периметра к центру.

— Вот что, Роман Глебович, — Баринов задумчиво посмотрел на Арзыбова, потом на Акимушкина. — А не прогуляться ли нам с Маратом, не поискать ли нашего беглеца?

Похоже, Арзыбов был готов к подобному предложению.

— Приказывать не могу, Павел Филиппович, удерживать тоже не буду. То, что опасность реальна, сами понимаете не хуже. Может быть, в первую очередь — именно для вас и Марата Алексеевича. Хотя, кто знает... Прошу — будьте осторожны, не лезьте на рожон. К сожалению, никого для сопровождения выделить не имею возможности, задействованы буквально все.

Нормальные отношения сложились у них с Арзыбовым. Не сказать, что доверительные, но все-таки. Уж что-что, а приказать-то он мог бы, в его компетенции!

Что играет роль: личные симпатии или взаимоотношения Баринова с его родственниками — дело не меняло. Сам-то Баринов не имел склонности свои отношения с человеком ставить в зависимость от его взаимоотношений с другими. Арзыбов, похоже, тоже. Значит, чем-то они друг дружке глянулись. В разведку — не в разведку, но в случае чего, положиться можно.

— Кстати, к сведению, — Арзыбов понизил голос, посмотрел на часы. — Минут через сорок-пятьдесят должен прибыть Захаров. Еще через час-полтора — спецподразделение численностью до двадцати человек. Опасаюсь, что последствия для вашего пациента, Павел Филиппович, окажутся вполне предсказуемые.

— Быстро он среагировал! — удивленно поднял брови Баринов, а Акимушкин шумно выдохнул и заерзал на стуле. — Долгополов?

— Так точно. У Захарова в машине радиотелефон, — нехотя ответил Арзыбов.

— Спецподразделение... Но ведь тут своя специфика, Роман Глебович, — Баринов почти с сочувствием посмотрел на Арзыбова. — «Вымпелы» и «Альфы» — квалификация несколько иная.

— Я понимаю. Традиционные способы вряд ли помогут. Но нейтрализовать его необходимо!

— Да, и как можно скорее. Ради его же блага. Но только не силой, тем более — не оружием.

— Он и так уже вывел из строя двоих.

— Вы же понимаете, его спровоцировали.

— Это ясно. Однако, с другой стороны — что он может?

— Всё, — просто сказал Баринов. — Представьте себе, Роман Глебович — всё.

— Что значит — всё?

— Вы же не хотите получить здесь театр военных действий? Расклад явно не в нашу пользу. Способности Ивана объединяют лучшие качества известного мне стрелкового оружия. А также ствольной артиллерии.

— Дальность, прицельность? Мощность поражения?

Баринов подумал, прикидывая.

— Брать надо по максимуму. Мощность... Боюсь, сила удара может исчисляться тоннами, если не десятками тонн. Дальность — в пределах прямой видимости. Скорострельность — пока судить не могу. Прицельность... Как мне кажется, прицельность идеальная, поскольку зависит от остроты зрения. А у Ивана она стопроцентная.

— Боекомплект?

— У него нет боекомплекта в обычном понимании. Ресурс, как я понимаю — неограничен.

— Так что же, — в замешательстве проговорил Арзыбов, оглянулся на своих помощников. — Так что же, может, он еще и неуязвим?.. Так не бывает!

— Разумеется! Извините, Роман Глебович, важно, что вы сами пришли к выводу — ТТХ Ивана, если так можно выразиться, на порядок выше, чем у любого традиционного оружия. Но он — человек, а не бомба, не танк. У него обычное зрение, то есть в темноте не видит. Он нуждается в отдыхе, в пище и воде, во сне, наконец! Его можно ослепить ярким светом, усыпить, скажем, газом, контузить сильным звуком или взрывной волной... Ну, я не знаю, какие еще есть в вашем арсенале специальные средства! Однако, как мне кажется, при вашем привычном, традиционном подходе шансов остаться в живых у него нет. Но тогда и у нас потери неизбежны...

— Одну минуту, Павел Филиппович! — вдруг прервал его Акимушкин. — Вертолет! Вертолет санавиации...

Арзыбов резко поднял голову.

— Так, правильно! Отличная мишень. Не подумали, черт! — Он снова глянул на часы. — Должен быть на подходе. Сажать на территории нельзя... Пожалуй, на шоссе перед проходной — площадка подходящая. Да и ближе, чем на полигоне. — Он повернулся на стуле, сказал, возвысив голос: — Леонид, слышал? Распорядись!

Сидевший перед телевизорами поднялся, не оглядываясь, прошел в соседнюю комнату.

Арзыбов повернулся к Баринову.

— Он свихнулся, Павел Филиппович?

— Нет. Определенно, нет. — Баринов помолчал. — Он унижен, оскорблен и до смерти напуган. И элементарно, как всякое живое существо, борется за свою жизнь. Инстинкт самосохранения, понимаете ли.

Баринов поднялся из-за стола, кивнул Акимушкину.

— Значит, так, Роман Глебович. Мы с Маратом аккуратно прогуляемся по территории. Пока на разведку. Очень вас прошу — убедите Захарова до нашего возвращения ничего активного не предпринимать.

Молча Арзыбов достал из ящика стола небольшой бинокль, приподнявшись, положил на их край столешницы.

— В штате всего пять оперативников, — в голосе Арзыбова только опытное ухо смогло бы уловить нотки обиды. И — в какой-то степени — попытку оправдаться. — Четверо — на периметре, один — в активном поиске, пытается обнаружить объект. Ему в помощь приданы еще трое из охраны. Людей для работы в поле у меня больше нет.

От подъезда было видно, что у здания второго корпуса стоит красный «Икарус», к нему не спеша тянется редкая цепочка сотрудников.

— Какие предложения? — негромко спросил Баринов.

— Он же механизатор, к родному потянется, — тоже вполголоса ответил Акимушкин. — Давайте начнем с гаража. Там два ангара, десяток боксов, мойка, подсобные помещения — затаиться есть где.

— А почему не виварий? К животным, в отличие от людей, он тяготеет больше.

— Там спрятаться труднее. Не в клетки же лезть!

Баринов согласно кивнул.

Небо затянулось, облачность все плотнее. Как бы снег не пошел, а то и дождь... Если Иван где-то на открытом месте, туго ему придется. Тогда наверняка попытается спрятаться под крышу. Или пойдет напролом — через ограждение, наружу. Темноты дождется и рванет. Ему же невдомек, что за хитрости ждут на периметре.

К гаражному комплексу подошли боковыми дорожками. Навстречу из ворот выползли два «ПАЗика», что возили людей из поселка. Значит, очередь дошла и до обслуживающего персонала... Ну, слава богу, чем меньше народа на территории, тем спокойнее.

Завгара нашли тут же во дворе. Объясняться Баринов оставил Акимушкина, сам прошелся вдоль боксов, осматриваясь.

Да, укромных уголков масса. Но и людей в полдень, скорее всего, было немало — водители, механики, слесари... Двор огорожен, чужому украдкой пробраться трудно.

Подтвердил это и подошедший завгар, солидный пожилой мужчина военной выправки. Заявил, что в курсе событий. Начальник режима его сориентировал, и он сразу послал надежных людей обследовать все закутки, а также выставил два поста наблюдения — «таракану не проползти!»

Со стороны проходной послышался характерный шум вертолета. Баринов с Акимушкиным переглянулись — ну вот, и медицина подоспела! Главное, чтобы вовремя.

За воротами Акимушкин глянул на часы.

— Павел Филиппович, с минуту на минуту должен быть Захаров.

— Ничего, подождет! — с досадой отозвался Баринов. — А мы по-быстрому проскочим в виварий, а там и крематорий рядом. Только давай-ка напрямик, по тропинке.

Вошли в ельник, и на ходу Акимушкин спросил в спину:

— Павел Филиппович, а правда, что вы — то ли депутат Верховного Совета, то ли член ЦК?

Баринов даже споткнулся от неожиданности.

— Кто тебе такую глупость сморозил? — ответил, не оборачиваясь.

— Ну, разговоры разные ходят, — уклонился Акимушкин.

Баринов остановился, повернулся к нему.

— Чтобы пресечь в зародыше... Ни депутатом, ни членом ЦК я никогда не был. В бытность в Киргизии являлся членом Фрунзенского горкома. Почему-то числюсь в его составе и сейчас, видимо, по недосмотру. А самому писать заявление, сам понимаешь, некогда... Кстати, здесь я ведь даже на партучете не состою, — Баринов и сам удивился этому обстоятельству. — Слушай, а кто у нас парторг?

Акимушкин тоже был удивлен.

— А мы только что с ним разговаривали. Николай Петрович Шулькин, заведующий гаражом. Подполковник в отставке, между прочим.

Баринов только открыл рот, чтобы что-то сказать, как слева грохнуло — в тишине ельника отрывисто и довольно громко.

— Это он! — Акимушкин дернулся с места и, не дожидаясь напарника, побежал, слегка пригибаясь, в сторону звука — без тропинки, по неглубокому, слежавшемуся и подтаявшему снегу.

На опушке он задержался, прячась за невысокими, в рост, елками. Баринов остановился рядом.

— Как пить, его работа. Но на кой черт это ему сдалось?

Удар был немалой силы, коль не выдержала старинная, еще дореволюционная кладка. У водонапорной башни, самого высокого объекта городка, половина верхушки в виде набалдашника была снесена словно гигантской кувалдой. Или стенобитной бабой, которой рушат дома под снос... До башни полкилометра или чуть меньше, но хорошо видно постепенно оседающее облачко красноватой кирпичной пыли.

Баринов достал из внутреннего кармана куртки бинокль, тычась очками в окуляры, всмотрелся... Точно, из пробитого бака сквозь зияющий провал хлестала вода.

Та-ак, если провесить траекторию, по которой шел удар... ну, вроде как прямой наводкой. Это откуда же можно так ударить?

Акимушкин рядом что-то бормотал. Баринов прислушался — тот тоже размышлял, но вслух:

— «И вострубили трубы, и рухнули стены Иерихонские»... Откуда же он стрелял... вернее, бил. Если удар не по касательной, а прямой... а он должен быть прямым... Значит, откуда-то из центра... почти от администрации... Вот это силища...

Баринов подал ему бинокль, отступил за куст, закурил.

Черт, насколько все осложняется... И шансов у парня остаться в живых все меньше и меньше. Система не допустит... Да, в конечном итоге, Ивану не выжить. И спасти его никто не в силах. Система всегда уничтожает униженных и оскорбленных. Неважно — физически или морально. Тем более, пытающихся хоть как-то ей сопротивляться.

— Павел Филиппович! — негромко позвал Акимушкин.

Баринов оглянулся. Марат смотрел не на водонапорную башню, он водил биноклем по виднеющимся отсюда поверх деревьев многоэтажкам.

— Похоже, спецподразделение прибыло, вояки снайперов на крыши посадили! Административного корпуса и лабораторного номер три. Пока двоих вижу. — Он опустил бинокль, повернулся к Баринову, и вид у него был обескураженный и донельзя удивленный. — Это что ж, стрелять будут? По живому человеку?

— А там? — Баринов указал себе за спину, в сторону башни. — Там, по-твоему, не живые люди? И в коттедже...

— Живые-то живые, — Марат по своей привычке почесал задумчиво бровь. — А вот на кой ляд он по водокачке стрельнул?

Баринов иронически хмыкнул.

— А вспомни, что на ней нарисовано.

— И правда... Ох ты, да он, видно, и впрямь рехнулся!

— Или наоборот, осознал истинное положение вещей.

Еще в первые дни Баринов с удивлением разглядел на самой верхотуре водонапорной башни огромный человеческий глаз, нарисованный прямо по кирпичной кладке. Обрамленный пушистыми черными ресницами, с черным же зрачком, синей с легкой прозеленью радужкой...

Надо сказать, впечатляло.

«Это что ж, прямой намек — мне сверху видно все, ты так и знай? — подумал тогда Баринов. — Для режимного городка — уж как-то очень дубово... Ну, значит, такие у них вкусы».

И тогда же, идя аллейкой в сопровождении Шишкова то ли в виварий, то ли в «свою» лабораторию, он небрежно кивнул в сторону башни:

— Что, Шишок, недремлющее государево око? Ну, понятно, сексотов катастрофически не хватает...

Тогда Баринову еще нравилось зло и не очень подтрунивать над ним.

Шишков обиделся по-настоящему.

— Да за вами, интеллигенцией вшивой, глаз да глаз нужен! Твари неблагодарные! Вас государство вырастило, выучило — а вы только знаете, что ему гадить! Сахаровы всякие, Солженицыны, Даниэли с Буковскими!

— Э-ге-ге, Шишок, да ты, оказывается, еще глупее, чем кажешься... Вырастило... По милости родного государства лично я лишился отца в четыре года, а матери — в восемь. Кстати, руками палачей твоего ведомства. А то, что выучило... Ты напрягись и попытайся представить: исчезли в одночасье все вузы в стране — от МГУ, «Бауманки» и «Плешки» до пединститутов Южно-Сахалинска и Краснодара, политехов Свердловска и Воронежа. И кто тогда будет учить и лечить, писать книги, строить города и железные дороги, искать нефть, уран и золото? А кто будет конструировать ракеты и делать атомные бомбы?.. И на поклон к варягам не пойдешь — «Земля наша велика и обильна, только жрать в ней опять стало нечего!»... Помолчи минутку! И еще раз напрягись, только не лопни с натуги, и попытайся понять простую истину: нормальному государству жизненно необходимо иметь как можно больше образованных граждан, только тогда оно по-настоящему сильно, могуче и непобедимо. И не я должен в ножки государству кланяться, что меня-де выучили, а государство должно меня, высококвалифицированного специалиста, беречь, уважать и холить, и создавать самые благоприятные условия для жизни и работы. Ты же, Шишок, вроде на биолога учился, должен знать, что у человека девяносто процентов кровотока идет на обслуживание мозга, а не рук-ног и желудка с кишечником...

Шишков с десяток шагов шел молча, только сердито сопел, но потом выдал, от переизбытка чувств даже перейдя на «ты»:

— А ты, Баринов, оказывается, и в самом деле диссидент! Оголтелый причем, и поэтому особенно опасный!

— Если хочешь, я тебе еще одну мыслишку подкину, поразмышляй на досуге. — Баринов рассмеялся. — Диссидент — в буквальном переводе «инакомыслящий». Так вот, в свое время такими оголтелыми диссидентами были декабристы, Герцен с Огаревым, Маркс с Энгельсом, а также Ульянов-Ленин со товарищи... Улавливаешь, нет? По твоей логике, тогдашние правители должны были их, не раздумывая, к стенке ставить. Или в тюряге гнобить — без права на переписку. Для своей же собственной безопасности, ради своих жизненных интересов.

3

Из-за елки у входа им махнул давешний охранник с автоматом — быстрее, мол, поторопитесь! А когда они, прибавив шаг, оказались рядом, сказал вполголоса и слегка по-свойски:

— Заждались вас, однако. Тут начальство прибыло, пыль столбом.

В большой комнате пункта управления неожиданно оказалось тесно. Все незнакомые, и вроде бы все при деле. Один у двери, словно постовой. Парочка расположилась рядом с Леонидом перед телевизорами. Еще двое, раздобыв где-то длинный стол, перебирали на нем какие-то бумаги, А за главным столом над картой-схемой сидел Захаров.

Баринов прошел прямо к нему.

— День добрый, Юрий Егорович! Быстро среагировали.

— Здравствуй, Павел Филиппович! Садись, подожди пока. — Он снова уткнулся в карту-схему и вдруг громко спросил, не отрываясь: — Где Арзыбов?

— Здесь, товарищ генерал! — отозвался тот из соседней комнаты и через секунду появился на пороге.

А Баринов про себя присвистнул. Не то, чтобы звание Захарова его удивило, человек при такой должности и чин должен иметь соответственный. Просто нынешняя расстановка всех и каждого по своим местам показала всю серьезность ситуации, и то, какое значение придают ей люди, долженствующие обеспечивать секретность и безопасность объекта... Ну что ж, им виднее. В таких делах они специалисты и профессионалы. Кто на кого учился.

— Через пятнадцать минут оцепление замкнется. Объявляю операцию «Петля-три». Ваши люди, майор, переходят в подчинение подполковника Третьякова, вы остаетесь при мне.

А теперь, пожалуй, самое время вмешаться. Причем очень остро и очень категорично.

— Юрий Егорович, извините, вы, кажется, планируете войсковую операцию, не так ли?

Захаров поморщился.

— Павел Филиппович, поговорим позже! Я полностью в курсе событий, считаю обстоятельства чрезвычайными.

— А мнение специалистов вы не учитываете?

— Вот что, товарищ профессор — мнение ваших специалистов на настоящий момент мне ни к чему, я его и так знаю. Моя задача — исключить утечку информации, во-первых, а во-вторых, надежно изолировать объект экспериментов, ставших чрезвычайно опасными.

— Вашу цель я понимаю. Я не понимаю методов.

— Методы обычные, — пожал плечами Захаров и даже улыбнулся. — Так сказать, адекватные.

— Загнанный в угол заяц ударом задних лап иной собаке может кишки выпустить. — Баринов, усмехнувшись, пояснил вежливо: — Это я о Сивохо, Юрий Егорович.

Захаров прищурившись, вгляделся Баринову в лицо, словно первый раз его увидел, и хотел запомнить на будущее.

— Хорошо. Ваши предложения?

— Никаких силовых воздействий, это первое. Так вы только усугубите ситуацию, спровоцируете его на новые акции. Иван Сивохо на самом деле весьма ценный объект. Предоставьте действовать профессионалам.

— Вот мы и действуем.

— Вы — специалисты в другой области, это раз. И, наконец, не настолько он опасен, как вам представляется.

— Ах, не опасен, говорите? — медленно, полным сдерживаемой ярости голосом, произнес Захаров. — Тяжело ранены два человека, разрушен жилой дом, серьезно повреждена водонапорная башня... А теперь представьте, что ваш Иван Сивохо появится в центре Москвы, допустим, на Красной площади. Вы понимаете последствия?

— А вы понимаете, чем грозит любая травма, а тем более, смерть подопытного? Вот это будут последствия!.. Он — больше, чем феномен. Он — абсолютно уникальная личность. В конце концов, для каких целей вообще создан этот институт?

— Конкретней, пожалуйста. Время идет.

— Юрий Егорович, я вас еще раз прошу — отмените операцию, пожалуйста, — Баринову все еще не верилось, что такое решение уже принято, и начнется выполняться, самое малое, через четверть часа... Нет, уже минут через десять.

— Повторюсь: Иван Сивохо выводится из-под, так сказать, вашей опеки. Он будет разыскан, задержан и изолирован. Дальше им займутся специалисты в месте, более подходящем для таких опасных экспериментов.

— Специалисты в мундирах? Ваши костоломы?

— А вот это уже вас не касается, товарищ Баринов! Специалисты найдутся, не хуже вас! — резко сказал Захаров и снова посмотрел на часы. — Все, разговоры окончены, товарищи.

Баринов медленно покачал головой.

— Он вам ничего полезного не скажет. Вся проблема в том, что он сам не знает, каким образом двигает урны и пробивает станы. Он просто это может — почти на уровне инстинкта. Эта способность у него, похоже, рефлекторная... Уникальная, но — рефлекторная. Вы же не рассчитываете, что обычный человек во всех подробностях расскажет, как его желудок переваривает пищу, как печень очищает кровь от шлаков, как мышца напрягается или расслабляется.

— Хватит лекций, товарищ Баринов! Операция начнется через пять минут.

— Я снова прошу отменить операцию. Мы сами разыщем Ивана и убедим его... ну, скажем так: прекратить отвечать на всевозможные провокации такими вот опасными и разрушительными действиями. Мое слово — больше подобное не повторится.

— А я снова говорю — хватит разговоров!.. И не вынуждайте меня применять к вам превентивные меры.

— Иван Сивохо должен остаться живым и невредимым, Юрий Егорович. За это отвечаю я. Только я и мои сотрудники более-менее представляют, с какими явлениями имеем дело. И еще скажу — к сожалению, вы не понимаете, чем вам, лично вам, грозит любая травма, а тем более, смерть подопытного.

— Вы мне угрожаете? — скорее с удивлением, чем с проявлением каких-либо других эмоций спросил Захаров.

Баринов встал.

— Иван Сивохо должен остаться живым и невредимым, Юрий Егорович. За это отвечаете персонально вы и только вы. И я так полагаю, не должностью, не званием, а головой. Это я вам почти гарантирую. Вы ведь даже не догадываетесь, с какими явлениями имеете дело.

Итак, блефовать, так блефовать. Тем более, что некая часть истины в его словах присутствует. Вот только Захаров в точности знать не может, какая именно. На то и расчет.

— Что, что?! — Захаров медленно поднялся из-за стола. Теперь они стояли друг напротив друга. — Да я вас...

— Вы все правильно понимаете, Юрий Егорович, — Баринов постарался приятно улыбнуться. — Арестовать меня вы всегда успеете. Еще, как говорится, не вечер. Через пятнадцать минут мы с моим помощником выходим на поиски Сивохо. Мы его найдем, обезвредим и изолируем. Ваши люди должны оставаться на местах и не предпринимать ничего. Так сказать, во избежание. Я ясно выражаюсь? Ни-че-го!

4

Привлекать Игумнова с «УАЗиком» Баринов не стал — пригодится при уж совсем форс-мажорных обстоятельствах. Пока дело терпит.

В лаборатории Акимушкина на втором этаже они быстро собрали походную сумку. Было приятно, что Марат понимает с полуслова: это называется — сработались. За нейрошокером пришлось заскочить в кабинет в административном корпусе. Впрочем, по пути.

Еще в ельнике Баринов понял, что «стрелять» прямой наводкой по водонапорной башне можно было только из жилого поселка. И даже догадывался, из какого домика.

На центральной аллее Акимушкин спросил:

— Короткими перебежками или пойдем открыто?

— Прятаться — только хуже, — не раздумывая, ответил Баринов. — Он тогда может нас не узнать. А так — есть шанс.

Они прошли до перекрестка и только секунду помешкали, поворачивая на коттеджную аллею. Еще сотня метров и взгляду открылся полуразрушенный дом. Они остановились, приглядываясь.

— Жил-то он в двадцатом, — негромко сказал Акимушкин.

— Точно. В этот, в двадцать третий, он вряд ли вернется. А из двадцатого соседей ведь не вывезли, так?

— Из коттеджей вообще никого не успели эвакуировать.

Дверь двадцатого номера оказалась незапертой. В первой же комнате увидели двоих — молодого и пожилого. Ну да, вспомнил Баринов, это же Михаил Плотников и Петр Алексеевич Малахов, оба неплохие, перспективные лозоходцы. Они сидели рядышком на кровати и даже не шевельнулись при их появлении. Только Малахов осторожно поднял руку и опасливо указательным пальцем показал в сторону кухни.

Иван сидел на корточках в углу за холодильником и, прикрывая лицо дрожащими руками, тоненько, почти по щенячьи, поскуливал.

Баринов осторожно подошел, с усилием отнял от лица широкие ладони, вгляделся... Позвал тихонько:

— Иван!.. Ива-ан!.. Ваня, ты меня слышишь?

Неторопливо завел руку за спину, и Марат аккуратно вложил в нее шприц-тюбик со снотворным.

Не мешкая, но и без резких движений Баринов вколол снотворное Ивану в предплечье, прямо через свитер и рубашку. Поддержал обмякшее тело, уложил прямо на пол. Акимушкин подошел, встал рядом.

— Не оборачиваться! — вдруг раздался от двери громкий голос. — Всем лицом к стене, руки перед собой!

Баринов неспешно повернулся. В дверном проеме, широко расставив ноги, стоял незнакомо экипированный военный — узнаваем, разве что, бронежилет, каска, автомат... За плечом угадывался второй, похожий на него. Почти персонажи комиксов о «звездных» войнах!

— Господи, — брезгливо сказал Баринов в пространство, — еще один дурак на мою голову. Я же сказал — никаких активных действий!

— Отойти от объекта! Лицом к стене! — Военный стволом автомата повел в сторону Акимушкина, потом снова наставил его на Баринова.

— Вот что, боец! — сказал Баринов, не повышая голоса. — Объект под контролем, опасности не представляет. Свяжитесь с Захаровым, пусть пришлет санитаров с носилками. А сами покиньте, пожалуйста, помещение, подождите на крыльце.

— Отойти от объекта! В случае неповиновения разрешен огонь на поражение!

Баринов почувствовал, что Акимушкин начал медленно передвигаться ближе к нему, заслоняя собой лежащего на полу Ивана. Ствол автомата мгновенно перешел с Баринова на Марата.

А вот этого уж совсем допустить нельзя!

Черная дырка словно гипнотизировала и притягивала взгляд. С оружием Баринов был знаком слабо, непонятно, снят автомат с предохранителя или нет. Впрочем, перевести его в боевое состояние не представит труда — доли секунды.

Он сосредоточился. Не двигаясь, повернул удобнее кисть правой руки. Пожалуй, стоит перестраховаться, пусть шарик будет с лесной орех-фундук. А целиться нужно в кончик ствола, в район мушки, может даже, прямиком в черную дырку. И умненько провесить траекторию, чтобы, не дай бог, ничего и никого больше не задеть.

Баринов резко прижал большой палец к указательному. Куда целился, туда и попал, тренировки даром не прошли.

Автомат, выбитый из рук военного, с грохотом врезался в стену, срикошетил в сервант. Посыпались стекла и посуда. Самого военного отбросило назад, в дверной проем.

Баринов, увлекая за собой Акимушкина, рывком переместился под защиту стены, громко крикнул, повернув голову к двери:

— Всем назад, иначе взорву дом! На связи один человек, без оружия, в кухню не входить!

Одновременно рванул из кармана нейрошокер. Помедлил секунду, не более. Жалко ребят, конечно. Однако, не «черпаки» -«салаги», даже не «дедушки», а отборные, полновесные офицеры-спецназовцы. Небось, кое-кто из их сослуживцев и дворец Амина штурмовал в семьдесят девятом.

По шкале отметка «семь». На первый раз достаточно, в сознании оставит, но отметину сделает.

Он направил раструб на дверь кухни, нажал кнопку, с удовлетворением услышал два сдавленных вскрика. Повел лучом вправо, через стену, чтобы охватить весь коттедж — оттуда отозвались еще двое.

Та-ак, теперь обработать наружное пространство перед кухонным окном — с них станется, закинут газовую или фотоимпульсную гранатку в форточку. Знаем, проходили.

5

Баринов лично препроводил носилки с Иваном до дверей давешнего бокса-изолятора. По пути незаметно сунул Акимушкину в карман нейрошокер, сказал одними губами:

— Только для самообороны, Марат!

Им не препятствовали, даже не пытались помешать. Наоборот, военные расступались, давая дорогу. А кое-кто как-то странно поглядывал на них — вроде как с опаской или недоумением, Баринов не пытался анализировать.

Помогали не сотрудники института, тех, видимо, всех эвакуировали, а люди Арзыбова. Они же остались и при Акимушкине: один в палате, другой за дверью, в коридоре.

Баринов оглянулся на Леонида — от самого коттеджа он неотступно держался рядом. Попросил организовать ребятам в палату обед, а заодно и ужин. Тот кивнул и исчез. А вместо него неслышно из темноты коридора возник сам Арзыбов.

— Павел Филиппович, Захаров ждет в вашем кабинете, — негромко сказал он. — Похоже, собрался уезжать.

Баринов вздохнул, повернулся было, но спохватился и спросил так же вполголоса:

— Слушай, Роман Глебович, а где Долгополов? Он мне сегодня что-то на глаза не попадался.

— Захаров по приезду устроил ему полный разнос, объявил строгача и отстранил от работы, — с едва уловимой усмешкой ответил тот. — И отправил в Москву — с глаз долой.

...Захаров сидел в торце стола для заседаний и лишь поднял голову на звук открываемой двери. Баринов молчком сел рядом, по левую руку.

— За самоуправство, халатность и потерю бдительности ответишь, товарищ Баринов, — первым прервал молчание Захаров. — По всей строгости ответишь. И за остальные художества тоже.

— Значит, так, Юрий Егорович. К Ивану я никого из ваших не подпущу, — не обращая внимания на его слова, сказал Баринов. — Даже не пытайтесь. Захотите забрать силой — мою силу вы теперь знаете. А вздумаете устроить здесь бойню номер пять...

— Что за чушь? Что за бойня? — скорее машинально, чем осознанно, спросил Захаров.

— У Курта Воннегута есть такой роман — «Бойня номер пять», — любезно сообщил Баринов. — А также «Утопия 14». А у Джорджа Оруэлла тоже фантастический роман под названием «1984». Весьма рекомендую. Очень способствует пониманию истинного положения вещей.

— А вам не кажется, товарищ Баринов, что вы слишком много себе позволяете? — Захаров резко возвысил голос.

Баринов поморщился, демонстративно прикрыв руками уши.

— Звук-то убавь, товарищ генерал, чай, не в казарме. Я же сказал, Ивана не получите. Принимаете это условие — будем разговаривать дальше. Нет — значит, нет... Ну что — кофе, чай, коньяк?

«Волга» Захарова выехала за ворота. В сгущавшихся сумерках вспыхнули фары, мощный мотор глухо всхрапнул, набирая обороты. Автобус со спецназавцами ушел полчаса назад, второй стоял пустой на стоянке.

Арзыбов подождал, пока створки сомкнулись, и повернулся к Баринову.

— Не хотелось при высоком начальстве, Павел Филиппович... Час назад мне доложили, что на аллее прямо за коттеджами обнаружен еще один фонарный столб, согнутый пополам.

Глава 14

1

Денек выдался еще тот!

Однако ж кончился и он. Правда, если строго судить, кончился в начале следующих суток. Сгоряча Баринов хотел лечь в служебном кабинете, но передумал: сегодня сурово необходим все же полноценный отдых. И через силу, почти спотыкаясь на каждом шагу, направился к себе в коттедж.

Разбудил не столько дверной зуммер, сколько тяжелые удары по входной двери.

Звонил и барабанил Шишков, за ним в предутренних сумерках виднелась на крыльце массивная фигура Банника.

«Фу-ух, слава богу, — подумалось туманно, со сна. — С Иваном, значит, все в порядке».

Обменялись рукопожатиями. Банник сказал:

— Ты накинь что-нибудь, разговор есть.

Когда Баринов вошел в гостиную, журнальный столик был сервирован на троих. Значит, Шишков — полноправный участник. Поворот, безусловно, интересный. Пожалуй, даже знаковый.

— Подсаживайся, налито. Выпьем, душевно покалякаем — как дошли до жизни такой.

Баринов сел, поднял придвинутую рюмку, махнул долго не думая. И поперхнулся, закашлял.

— Что за дерьмо? Хоть бы предупредили!

Банник сказал посмеиваясь:

— Ай-я-яй, что за пассаж! На благородный напиток, виски «Джим Бим»!

А Шишков с невозмутимым видом произнес:

— Был у меня хороший приятель в студенческие годы. Любил повторять, что, мол, все на свете — дерьмо, окромя мочи. Учился он на строителя по специальности «Водоснабжение и канализация», так что знал, что говорил.

Баринов с интересом глянул на Шишкова. Удивительно не то, что он сказал, удивительно, что вообще вмешался, да еще в тему... Впрочем, ситуация меняется, значит, расклад тоже.

И лишь проворчал в ответ:

— Честное слово, у нас в деревне самогон приличнее.

— Согласен, — кивнул Банник. — А теперь к делу. Представь, Захаров припёрся ко мне в двенадцатом часу, когда я пятый сон досматривал.

— И что? — с оживлением спросил Баринов, даже повернулся к нему, двинув кресло. — Предложил меня четвертовать?

— Спи спокойно, дорогой товарищ! — засмеялся Банник. — Сначала его колесуют — за ошибки в подборе кадров и волюнтаристский подход к делу... Нет, за консультацией. Пришлось авторитетно заверить, что твой Ванька ни межконтинентальную ракету, ни боеголовку, ни тем более спутник сбить не сможет.

— Поверил?

— Принял к сведению.

— Твоего оптимизма не разделяю. Боеголовку, конечно, не собьет, скорость велика, а размеры малые, Ракету на этапе начального разгона — вполне вероятно. Спутник — очень даже может быть. В пределах прямой видимости. — Баринов помолчал, потом спросил, словно нехотя: — Сам-то разве не пробовал что-нибудь в этом духе?

Банник и Шишков переглянулись.

— Да я даже штукатурку от стены не отобью, — с заметным огорчением сказал Банник. — Ладно, это лирика. Ивана спрятал?

— Естественно. Напугал он всех здорово, слов нет. Непонятное всегда пугает, — зачем-то пояснил Баринов. — Твой дружок Захаров не из пугливых, но весьма осторожен, а потому на рожон переть не стал. Отдал мне Ивана почти без сопротивления, потребовал только слово, что я с него глаз не спущу. Ну и, как водится, гарантий. Слово я дал. С гарантиями сложнее.

— Не из пугливых, говоришь, — задумчиво проговорил Банник. — Только ты учти, cher ami, что он также из чертовски недоверчивых, а также дьявольски предусмотрительных... Охрану оставил?

— А как же, mon cher. И на территории его люди, и периметр обложили — разве что красные флажки не развесили.

Баринов поднялся к холодильнику, достал бутылку «Посольской». Проворчал для порядка: «Пусть пьяный ежик лакает ваше пойло!», наполнил рюмки.

— Да, кстати, как там вояки-то?

Ответил Шишков.

— У командира вывих локтевого сустава и три сломанных пальца. И психологический шок. Говорит, автомат будто оглоблей вышибло.

— Остальным из группы захвата тоже реабилитация потребна, после нейрошокера-то, — усмехнулся Банник.

— Ну да, надо полагать, — сказал Баринов. — Ничего такого они явно не ожидали. Тем более, от каких-то штатских лохов.

Они выпили, чокнувшись, закусили. Затем Баринов сказал, обращаясь к Баннику.

— Дурак Долгополов все карты спутал. Я ведь тебя ждал сегодня, на десять часов назначил лекцию и демонстрацию в узком кругу — пять человек. Все свои.

— А вот от этого воздержись, — живо сказал Банник. — Для их же пользы. Меньше знаешь — целее будешь. Что они знают на сегодняшний день, пусть при них и останется.

— Ну, Акимушкин у меня, положим, в курсе почти всех дел.

— Что ж, — подумав, заметил Банник. — Адъютант для особых поручений, доверенное лицо — это не худо. Даже полезно... Я ведь еще зачем приехал в такую рань. Шишкова отдаю в твое распоряжение. Захарову я не верю ни на грош. А Сергей хотя бы прямые силовые акции пресечь сможет. Уж поверь, проверено на себе.

Баринов, прищурив глаз, испытующе посмотрел на Шишкова. Тот сидел невозмутимо, как ни в чем ни бывало.

— Захаров же твой кореш!

— Упаси бог от таких корешей, Павел Филиппович... Прагматизм аква дистиллята: он использует меня, а я — его. Баш на баш.

— Да-а, — протянул Баринов. — Забавные погремушки в вашей избушке... Ну, ладно. Похоже, события идут по нарастающей. Что спрогнозируешь-то?

— Что тут прогнозировать? — удивился Банник. — Сегодня к вечеру, но скорее всего, завтра утром жди бумагу о создании комиссии по данному происшествию, а тебя отстранят от работы до выяснения всех обстоятельств. Понимаешь, какая штука, — он умерил голос. — Человек-то погиб. Ну, охранник, которым твой Иван стену пробил, умер по пути в госпиталь. Это серьезное ЧП, несчастный случай на производстве, повлекший смерть сотрудника. Учреждение закрытое, уголовное дело заводить пока не будут, и вообще посторонних вмешивать не планируется. Назначат внутреннее расследование. Вот так-то, брат.

— Дела тебе передать? Или Акимушкину?

— Я тут причем? — пожал плечами Банник. — Я — на больничном. Оставь дела при себе. Пока время есть, почисти сейфы, шкафы, тумбочки — не тебя учить. Что захочешь сохранить, отдай Сергею, он сбережет.

Баринов поднялся, прошелся, насвистывая, по комнате. Собеседники молча наблюдали за ним, не делая попыток как-то отвлечь от мыслей.

А когда он снова сел за стол, Банник сказал задумчиво:

— Да-а, Павел Филиппович, не завидую... Захаров — сволочь мстительная. Ты его на место поставил, а он счел это за оскорбление.

— Ну, и куда мне таперича бечь прикажите? На Северный полюс, разве что.

— Так и там достанет, — Банник усмехнулся невесело. — Уж тогда на зимовку в Антарктиду или прямо на космическую станцию «Мир»... Ладно, не боись, в этом плане я его нейтрализую. Выходить за пределы допустимого он не посмеет, но нервишки потреплет.

— Что-то ты дюже разговорчивый нынче, — проворчал Баринов. — К снегу, что ли... или к дождю.

Шишков слегка кашлянул, привлекая внимание.

— Извините, Павел Филиппович, это не любопытство, я чисто профессионально, на будущее... Ваши действия, если бы Захаров отдал приказ забрать Ивана?

— Гм-м, вопрос, конечно, интересный, — Баринов изучающее посмотрел на Шишкова, перевел взгляд на Банника. — Но вам могу сказать. Накануне в ночь Игумнов по моей просьбе перемонтировал S-генератор Николая Осиповича, пятую модель, на «УАЗик». И только сигнала ждал. А спящих — бери голыми руками, сами знаете.

— Спасибо, Павел Филиппович, — Шишков слегка склонил голову. Ответом он был заметно удовлетворен. — Признаться, я и ожидал что-то в этом роде.

А Банник пару раз хлопнул в ладоши перед собой и потянулся за «Посольской».

— Вот это правильно, вот это по-нашему! — Он разлил водку по рюмкам, на секунду задумался, не выпуская бутылку. — И вот тебе мой совет, Павел Филиппович: входи в плотный контакт с Арзыбовым и держи этот «УАЗик» всегда наготове и при себе. Но чтоб ни одна собака не знала!

— С генератором — согласен. А это, — Баринов поморщился и отодвинул полную рюмку. — Нет, ребята, увольте. С утра выпил — целый день свободен! Вы, как понимаю, на больничном, а у меня...

— И то верно, — легко согласился Банник. — Ну, а теперь о главном — мысли у тебя какие?

2

— Сергей Сергеевич, проясни ситуацию: Захаров и Банник — кто из них кто? В смысле — главнее... Кто в нашем деле самый большой «главнюк»?

Шишков усмехнулся, но не обидно, не насмешливо или снисходительно, скорее, понимающе: мол, знал бы сам — жил бы в Сочи.

— Все не так однозначно, Павел Филиппович. Скажем, директор завода и директор шахты — кто главнее?

— Ну, если, положим, директор лесопилки, а шахта золоторудная.

— А если шахта урановая, а завод обогатительный?

Баринов помолчал, потом в свою очередь усмехнулся.

— Понятно объяснил, доступно. Система сдерживания и противовесов в действии. Баланс, так сказать.

Солнце неожиданно пригревало не по концу марта, можно было, пожалуй, надеть ветровку, а не куртку. Да ведь ничего странного, весна... Просто, как всегда, очередное время года застало врасплох.

Он несколько раз глубоко втянул ноздрями воздух. Холодный, чистый, свежий, но такой влажный, что сожми в кулаке покрепче — и вода закапает. Торфяникам гореть рано. В прошлом году первым дымком потянуло перед самыми майскими праздниками.

Расстались на центральной площади. Шишков сказал негромко, то ли докладывая, то ли напоминая:

— Значит, я пока ознакомлюсь с обстановкой, — и, не прибавляя шаг, свернул к третьему корпусу.

В служебном кабинете никаких материалов Баринов старался не держать, но для порядка надо было наведаться.

Анна Сергеевна, как он и рассчитывал, была на рабочем месте, и это порадовало. Все перипетии вчерашнего дня происходили у нее на глазах, и она правильно оценила обстановку. Хотелось надеяться, что остальные сотрудники тоже в панику и ажиотаж не ударились — не очень-то приятно работать в накаленной и нервной атмосфере.

В дополнение традиционной чашке кофе последовал и традиционный доклад.

— За прошедшую ночь и сегодняшнее утро, Павел Филиппович, никаких происшествий. В связи со вчерашним ЧП все руководители подразделений на своих местах. Час назад справлялся Арзыбов. В половине девятого звонил из дома Валерий Иванович, сказался больным, предупредил, чтобы на следующей неделе его не ждали. В почте ничего срочного.

— Спасибо, Анна Сергеевна. Я вас попрошу — вот списочек, соберите их к пятнадцати часам в лаборатории на полигоне. Но так — конфиденциально...

Вчера поздним вечером они сидели на табуретках голова к голове в туалетной комнате подальше от входа — дверь так и не навесили на место. Иван спокойно спал, гарантировано — до послезавтра. Охранник устроился в кресле и тоже, видимо, подремывал. Но все равно говорили даже тише, чем вполголоса, так, чтобы слышал только собеседник.

— ...Войско Иисуса Навина семь раз обошло крепость, а потом по команде протрубили в трубы, разом крикнули — и рухнули стены Иерихона... А вдруг, Павел Филиппович, нашелся среди них кто-то сродни нашему Ивану? Трубы же Иерихонские придумали после, надо было как-то более или менее внятно объяснить народу это дело.

— Извини, Марат, при всем уважении, Книга Книг источником служить не может. «Информация к размышлению» — и то с большой натяжкой. В конце концов, тот же Иисус Навин во время битвы с пятью ханаанскими царями остановил Солнце и Луну... Не будем плодить сущностей. Тем более, ты будешь смеяться, но сейчас меня больше интересует не Иван.

Акимушкин подобрался, остро посмотрел Баринову в лицо.

— Что-то еще?

— Ага, — кивнул Баринов. — Иван лежал здесь спеленатый, а на аллейке за коттеджами кто-то снова согнул фонарную опору. Мы с Арзыбовым в темноте с фонарями облазили все вокруг — никаких следов. Утром он еще там все осмотрит. А сейчас составляет полный список тех, кто в тот момент находился на территории. Наберется человек пятьдесят-семьдесят, исключая вояк. Сравним с теми, кто был здесь в предыдущие сутки, когда обнаружили первый столб.

— Интересно... А кроме столба, еще есть что-нибудь?

— На этот раз — только фонарь. Даже урны все на местах. На еловые шишки, — Баринов чуть заметно усмехнулся, — в этот раз тоже не покушались.

— Ну вот! Я же говорил, шишки — или случайность, или для отвода глаз!

Баринов покачал головой.

— У нас две версии, и отрабатывать нужно обе: урны плюс шишки, урны плюс столб. — Он подумал и продолжил: — Пожалуй, вот и третья: урны — отдельно, столб плюс шишки — отдельно.

— А что тут гадать, Павел Филиппович! — Акимушкин невольно повысил голос, но спохватился, продолжил свистящим шепотом: — Про урны Иван же признался, а шишки плюс столб — семейка Пеструхиных! Вот ей-богу! Они же приехали десятого, после праздника! Их работа, землю буду есть!

— Я поручил Арзыбову немедленно взять их под плотное наблюдение. Всех, включая детей, — подчеркнул Баринов. И добавил задумчиво: — Вот ведь как, не было ни гроша — и вдруг алтын! Хорошо бы, если они. А если кто третий?

— Эх-ма! — огорченно сказал Акимушкин. — А я здесь сижу, караулю!

— В обед пришлю на смену Морчиладзе. А тебя жду к трем часам в лаборатории на полигоне. Если, конечно, не случится ничего эдакого, — Баринов пошевелил в воздухе пальцами. — Суперэкстраординарного...

3

И собой, и результатами совещания Баринов остался крайне недоволен. Хотя, честно признаться, какими еще могли быть результаты?

Слушали его, разумеется, со всем возможным вниманием и нескрываемым интересом. Но от комментариев по ходу дружно воздерживались.

Особое оживление вызвала демонстрация «создания» светящихся шаров. С короткими промежутками Баринов «сотворил» три штуки — разного размера и разной яркости. А после стрельбы «шаровыми молниями» по мишени, закрепленной на металлическом листе, даже поднялись ее осмотреть. Никулин не только потрогал, но и понюхал места попадания.

Когда же Баринов уступил место Баннику, все заметно расслабились, ожидая обыкновенной лекции, правда, по необыкновенной тематике. Но когда тот, не говоря ни слова, взглядом сшиб со стола пять деревянных рюх, поставленных Акимушкиным «письмом», причем сшиб поочередно, по всем городошным правилам, зашевелились, заерзали в креслах. И замерли, потому что следом он взглядом же воспламенил на металлическом противне скомканный лист бумаги. Даже, казалось, не дышали, пока бумага не прогорела, пока не развеялся в воздухе бело-сизый дымок...

Первым решился Суви.

— Будем надеяться, коллеги, что все это не иллюзия, не сеанс массового гипноза. Хотя вряд ли, учитывая события вчерашнего дня... Я правильно понимаю, Николай Осипович, что ни физика, ни химия, ни биология этих явлений вам неизвестна?

— Абсолютно верно, Артур Адамович. Но все вопросы, пожалуйста, к Павлу Филипповичу. Сегодня он банкует, а я на больничном, — Банник отошел к своему креслу, стоящему в стороне и на некотором удалении от остальных, где сидел с самого начала между Шишковым и Арзыбовым.

А Никулин проговорил вполголоса, ни к кому персонально не обращаясь:

— Лично я пока совершенно не понимаю, с какой стороны подбираться, допустим, хотя бы к этим светящимся шарам. Несмотря на то, что уже имел с ними дело... Ни датчиков, ни соответствующих приборов... Но любопытно, очень любопытно.

Зашевелился в кресле и Игумнов.

— Павел Филиппович, какова цель нашего совещания? А также демонстрации данных... э-э-э... так сказать, явлений.

— Данные явления, как вы выразились, существуют, — пожал плечами Баринов. — Значит, их требуется понять и объяснить. Другой цели я не вижу. Но если кто предложит — выслушаю со всем вниманием.

— Все это очень неожиданно и требует серьезного осмысления. Не так ли, коллеги? — Игумнов оглянулся на Никулина и Суви.

Никулин о чем-то размышлял, наморщив лоб, а Суви ответил:

— Осмыслить — полдела. Внутренне принять, что они существуют в реальности — вот главная проблема на текущий момент. Поэтому предлагаю пока от обсуждения самих явлений воздержаться. А сосредоточиться на, так сказать, побочных обстоятельствах... Например: с какой стати этот Иван Сивохо ударил по водонапорной башне?

Баринов нехотя сказал:

— Видимо, повелся парень «на слабо». Сожители засомневались, что он взглядом стенку пробил, на смех подняли. А из окна кухни виднеется как раз водонапорная башня. Ну-ка, мол, шарахни по ней, прямо в глаз, тогда поверим! Он и врезал — со всей дури.

— Звучит нелепо, значит — так оно и было... Ну что ж, мотив более или менее ясен. А дальше — надо думать. И думать основательно. Полагаю, всем сейчас был бы полезен тайм-аут, — он поднялся из кресла и оглянулся на Никулина и Игумнова. — Вы как, коллеги?

Игумнов и Николин тоже встали.

— Я провожу? — выступив вперед, Акимушкин вопросительно посмотрел на Баринова.

— Хорошо. Значит, завтра, здесь же. Скажем, в десять часов.

Вышли они гуськом, не торопясь, прощаясь общим полупоклоном у двери. Но каждый напоследок задерживал взгляд на светящихся шарах, продолжавших висеть в воздухе посреди зала.

Следом поднялись и Банник с Шишковым.

— Ну, будь здоров, Павел Филиппович! Сергей отвезет меня в Москву и тотчас вернется. Я сейчас там нужнее... А завтра буду непременно!

От порога Банник вернулся, легонько взял Баринова за локоть, увлек к окну.

— Чувствую, ты, Павел Филиппович, разочарован. Похоже, бунт на корабле, да? А вернее — замаскированный саботаж... Так я предупреждал — не всякий, даже неплохой ученый, способен на широкий и непредвзятый взгляд на мир. Зашореность, упрямство и упертость — в природе человеческой. Привыкай к этой мысли.

Появился запыхавшийся Акимушкин. На вопросительный взгляд Баринова просто кивнул — уехали, мол.

Баринов про себя с облегчением вздохнул, прошел к Арзыбову, жестом пригласил за собой Акимушкина. Развернул кресло, сел сам, подождал, пока усядется и тот.

— Вот что, ребята, — он строго и серьезно посмотрел каждому в лицо. — Во-первых, прошу молчать о втором столбе. Во-вторых, сегодня вечером или завтра утром меня выключат из игры. Нет-нет, на этот раз просто отстранят от работы... Ну и, в-третьих, мне бы очень хотелось, чтобы в дальнейшем вы держались друг друга...

Выпроводив Арзыбова и Акимушкина, он убрал светящиеся шары в металлический шкаф, бесцельно послонялся по залу.

День за окнами кончился... Эх, не подумал, надо было ехать с ребятами, у Арзыбова машина. Теперь придется полтора километра тащиться пешком по темной аллее... Но захотелось побыть одному.

...Во втором лабораторном корпусе светились окна кабинета Игумнова.

Баринов постоял в легком раздумье. Ветровка от вечернего морозца не спасала, да и ноги он промочил, не углядев в темноте лужу. Но заскочить на пять минуток было бы не вредно. Вдруг они там втроем? Очень бы неплохо — в тесном кругу...

Но Игумнов оказался один.

Кабинет делился на две зоны — административно-деловую и лабораторно-производственную, и сейчас он в синем сатиновом халате копался на рабочей половине во внутренностях какого-то электронного прибора.

— Извините, Петр Ипполитович, я буквально на минуточку, — Баринов постарался принять смущенный вид. — Шел мимо, вижу — свет... Хочу вот что попросить. Не в службу, в дружбу — организуйте для меня такое колечко... или браслетик, чтобы я его по рации мог отслеживать. Ну, хотя бы до пятисот-семисот метров.

Игумнов внимательно посмотрел на него, помолчал, покручивая в руке отвертку.

— Подарок Ивану?

— Скрывать не буду — ему.

— Мысль дельная. Только не по адресу, Павел Филиппович. Не стоит изобретать велосипед. Обратитесь к Арзыбову, у них в конторе такие «маячки» давно практикуют. Я даже не понимаю, почему он сразу не догадался вашего парнишку «окольцевать», сколько бы проблем решилось одномоментно.

— А ведь действительно, как я сам не додумал! Спасибо. — Баринов помедлил, и все же решился. — А что скажете по сегодняшним событиям?

Игумнов словно ждал этот вопрос.

— Не буду ни ловчить, ни темнить. Лучше объясниться сейчас, чтобы не было никаких недоразумений в дальнейшем... Итак, работать по предложенным вами направлениям я буду — в полную силу, искренне, однако без энтузиазма и пионерского задора, с сильным внутренним противодействием. Скажу больше: то, что вы продемонстрировали, называется шаманство. Оно противоестественно, следовательно — от лукавого.

Баринов сочувственно посмотрел на Игумнова.

— Понимаю... Извините за нескромный вопрос, Петр Ипполитович. Вы — верующий?

Игумнов усмехнулся.

— В народе бытует мнение, что не бывает нескромных вопросов, бывают нескромные ответы... Я крещен, происхожу из духовного сословия, что видно из фамилии, поэтому считаю себя принадлежащем Русской Православной Церкви. Но — неверующий. В том смысле, в котором полагает общество. Я не посещаю храм, мне нет дела до чьего-то рождения и воскресения, до молитв и постов. Как ученый верю в гармонию мироздания и абсолютную идею, которой оно подчинено. И эту гармонию усматриваю в существовании атомов и молекул, звезд и планет, туманностей и галактик — Вселенной в целом и человеческого разума в частности.

Ну вот, с одним более-менее прояснилось.

С Никулиным, кстати, скорее всего, тоже понятно. О высоких материях рассуждать он не стал, с ходу начал продумывать практическую сторону — как поставить эксперимент, какие приборы необходимы, что требуется в первую очередь выяснить... Технарь, одним словом. Пороха не выдумает, но специалист грамотный, высокого класса. Что ж, мамы всякие нужны, мамы всякие важны.

А вот с Артуром Адамовичем, пожалуй, каши не сварим. Ортодокс, однако!.. Биокомпьютеры из крысиных мозгов собирает виртуозно и, тем не менее — ортодокс!

...Он не удивился, застав Арзыбова в рабочем кабинете. Тот что-то писал, но при виде Баринова спрятал листы в ящик стола и поднялся навстречу.

— Пока все спокойно, Павел Филиппович.

— Я, собственно, по какому делу... Нельзя ли как-нибудь «пометить» Ивана? Ну, чтобы отслеживать его передвижения... в случае чего...

— Павел Филиппович, разрешите вопрос. Сами придумали, или подсказал кто?

— И то, и другое, — не стал вдаваться в подробности Баринов.

— Уже сделано. Правда, каюсь, с опозданием. Моя вина. Сегодня утром снабжены наши подопечные специальными браслетиками, причем с подстраховкой. И местонахождение каждого мы можем определять с точностью до пяти метров в радиусе километра-полутора.

Баринов недоуменно посмотрел на него.

— Не понял. Какие подопечные?

— Иван Сивохо и семья Пеструхиных. На совещании в присутствии непосвященных я не стал докладывать, дело-то деликатное, специфическое...

— В смысле — противозаконное?

Арзыбов пожал плечами.

— В условиях проведения спецоперации допустимое. А плотное наблюдение за ними ведется по вашему, Павел Филиппович, прямому приказу. Значит, санкция на применение спецсредств у меня имеется.

— Понятно, понятно... Ну что ж, Роман Глебович, появится что-нибудь новенькое, звоните без промедления. Спокойной ночи!

Ну вот, почти все на сегодня.

Проведать еще Ивана, хотя проснуться тот не должен. «Химия» надежная, да еще подкрепленная «S-излучением». Стационарный генератор стоял на третьем этаже, прямо над боксом-изолятором, его действие, помнится, Баринов в свое время, но не по своей воле, испытал на себе... В данной ситуации, помимо прочего, такой комбинированный длительный сон послужит средством лучшим, нежели горсть транквилизаторов.

А потом, наконец, «домой». Шишков, видимо, уже заждался.

4

Поднялся Баринов чуть свет.

Вечером они с Шишковым допоздна «чистили» сейф, ящики стола и стеллажи в коттедже. Все материалы поместились в два кейса, и Шишков сразу же повез их в Москву.

Ночью никто не беспокоил, значит, с Иваном пока все в порядке. Ну, и не будем дергать ребят, пусть выспятся. А уж днем задействуем и Акимушкина, и Морчиладзе на всю катушку. И Арзыбова с его ребятами тоже.

Впрочем, Марата надо параллельно перенацеливать на разработку саратовской семейки. Пока соберет группу, разработает план-график, подготовит аппаратуру... Время и ему выходить на собственную тропинку...

По аллейке в свете фонарей неторопливо прошел патруль. Да-а, для научного городка выглядят ребята весьма инородно, хоть и внушительно — форменная камуфлированная одежда, высокие шнурованные ботинки, шлемы, бронежилеты... Конечно же, оружие наготове.

От их вида невольно закрадывается беспокойство, если не тревога.

Он сварил кофе, но успел сделать лишь пару глотков.

Звонил охранник с центральной проходной.

— Разрешите доложить, товарищ замдиректора! Только что в расположение НИИ прибыл товарищ Захаров. Начальник караула повел его в ваш кабинет. Просят вас тоже подойти. Какие будут указания?

По случаю субботы Анны Сергеевны на рабочем месте не было, а в кабинете кроме Захарова оказались еще двое молодых людей. Захаров сидел за приставным столом, молодые люди, словно часовые, стояли по бокам дверей.

— Утро доброе! — Баринов снял куртку и шапку, аккуратно повесил в гардеробный шкаф. Прошел мимо всех, сел на рабочее место. Захаров, слегка приподнявшись, молча положил перед ним тонкую пластиковую папку.

Вчитываться Баринов не стал, проглядел бумаги так, наскоро.

— Это не мне, Юрий Егорович. У нас директор есть. Он, кстати, в курсе?

— В курсе, в курсе. Он тоже временно отстранен.

— Вот как? А срок?

— Такой же, с сегодняшнего дня и до окончания работы комиссии.

— Поскольку в ваших играх я абсолютный ноль, переведите на человеческий язык. Скажем, каков отныне мой статус? С вещами на выход и искать новое место работы?

— Насчет места рановато, просто на время воздержитесь от профессиональной деятельности на территории НИИ. Личные вещи разрешается забрать, — сухо ответил Захаров. — Денежного довольствия вы тоже не лишены. Скажем, очередной трудовой отпуск при единственном ограничении — считайте себя под подпиской о невыезде.

Баринов с легкой улыбкой огляделся по сторонам.

— Ну, голому собраться — только подпоясаться.

Он поднялся из-за стола, склонил голову в полупоклоне.

— Счастливо оставаться, Юрий Егорович.

— Не торопитесь, Павел Филиппович... Пожалуйста. — Последнее Захаров произнес, словно через силу. — Официальную часть, можно сказать, проехали... Но хотелось бы поговорить вот так, просто-запросто, не формально, по-людски.

— По-людски, вы сказали?.. Ну что ж, попробуем.

— Что это было, Павел Филиппович?

Баринов стоял за столом, сунув руки в карманы брюк, с нескрываемой усмешкой смотрел на Захарова.

— «Где начало того конца, которым заканчивается начало?»... Козьму Пруткова читали, Юрий Егорович?.. Так вот, это — самое начало новых начал, Юрий Егорович. Других, совершенно иных возможностей homo sapiens. Родовые муки, так сказать. Иван и Платон Сивохо, Николай Банник, астраханский городской дурачек Ивашка, Нина Афанасьева, Мария Запевалова... впрочем, последние имена вам ничего не скажут... Так уж получается, что они — предтеча нового человечества.

— А также — Павел Баринов, — медленно, выделяя каждое слово, произнес Захаров.

— Да, пожалуй, похоже на то, — не возражая, без раздумий, согласился Баринов. И широко улыбнулся. — А также и Павел Баринов.

Он обошел свой стол, сел против Захарова.

— Мы тут собираемся говорить по-людски, значит, эти двое лишние, — Баринов кивнул в сторону охранников, так и продолжавших стоять в одинаковых позах у дверей.

— Не понял, — насторожился Захаров. — Они при деле.

— Да, понимаю — служба, — согласился Баринов. — Но телохранители в этом кабинете вам не нужны, гарантирую. А они парни молодые, только жить да жить. — И пояснил: — Дело в том, что некоторые знания слишком часто убивают их носителей. Особенно нечаянных и случайных.

— Та-ак... Значит, они — лишние. Но, согласно вашей логике — я тоже носитель?

Баринов пожал плечами.

— Вы — тем паче. Только не нечаянный, и тем более не случайный. Уж вы-то априори находитесь в эпицентре зоны риска. И на вас этот принцип тоже распространяется — если вы это хотели узнать.

— Не надо меня пугать, Павел Филиппович, — с некоторым пренебрежением сказал Захаров. — Смерти я не боюсь. Пуганный.

— Ну, есть вещи для вас куда как страшнее. Например, отставка — без мундира и с пенсией сто тридцать два рублика.

Захаров думал не меньше минуты, пару раз за это время мельком глянув на охранников. На Баринова он словно и не обращал внимание.

— Ну что ж, весьма досадно, что этот наш разговор не получился. Отнесем его на будущее. В более удобное время и более удобное место. — Он откинулся на спинку стула и только теперь посмотрел Баринову прямо в глаза. — Значит, Павел Филиппович, я вас больше не задерживаю. Лишь напоминаю — обойдитесь пока без поездок за пределы Москвы.

Баринов вышел в приемную и чуть не присвистнул — дверь-то в соседний кабинет опечатана! Как он раньше не заметил?.. Получается, не соврал Юрий Егорович, действительно Долгополов отстранен и, значит, тоже попадает под расследование. Так-так-так!.. Тем более важно выяснить, кто еще влип в «дознание». Если и Акимушкин с Арзыбовым — будет весьма печально.

Спускаясь по лестнице, Баринов заметил, что за ним неспешно следует один из тех парнишек, что состояли при Захарове... Понятное дело, очередной элемент психологического давления.

По дороге к третьему корпусу снова попался на глаза патруль из двух бойцов «особого назначения». Внимания на него они не обратили, но опять внутренне стало не по себе.

Вход оказался на запоре. Странно, зачем Акимушкину закрываться... Да и для вивария, что в подвале, суббота — обычный рабочий день.

На продолжительные звонки никто внутри не реагировал.

Стоя на крыльце, Баринов покосился через плечо. «Хвост» со скучающим видом прохаживался по аллейке метрах в пятнадцати.

Та-ак, все интересней и интересней... Главное, не суетиться. Пока в коттедж, к телефону. Дальше — будет видно.

Путь Баринов выбрал кружной, надо бы обозреть окрестности. Утренний тонкий ледок мелких лужиц похрустывал под ногами. На аллейках никого, что, впрочем, в порядке вещей.

Во втором и первом корпусах не светилось ни одно окно, не открыта ни одна форточка. Ну и правильно, выходной. В машинном зале одноэтажного вычислительного центра свет горел, это нормально — обе ЭВМ загружены круглосуточно. Труба котельной дымила. Загончик за металлической сеткой, где оставляли машины те, кто приезжал на работу своим ходом, пустовал. Лишь дежурный автобус, да две незнакомые легковушки... Стоп! А где автобус позавчерашних вояк? Вчера вечером он еще здесь стоял...

Баринов круто повернул и прибавил шаг. Еще издалека он увидел перед своим коттеджем «Волгу» Банника.

Дверь перед ним распахнулась — похоже, Шишков специально поджидал, увидел в окно.

— Привет, Сергей Сергеевич! Николай здесь?

— Утро доброе! Нет, к сожалению. В ночь Николаю Осиповичу стало плохо, отвезли в Барвиху. Просил вас к себе — как освободитесь.

— Вот это да! Что-то серьезное?

— Перенервничал. Он вчера и на Старой площади был, и на Лубянке...

— Так это из-за меня! — догадался Баринов.

Шишков промолчал. Он не стал ждать, пока Баринов сбросит куртку и шапку, прошел в гостиную, прямиком к окну. Сказал, не оборачиваясь:

— Павел Филиппович, на вашем месте я бы здесь не задерживался.

Баринов стал за его спиной. «Хвост» занял позицию прямо напротив входа, привалившись спиной к толстому стволу березы по ту сторону аллейки.

— Сейчас, Сергей Сергеевич. Позвоню Акимушкину, узнаю, как там Иван.

— Не стоит, Павел Филиппович, телефон отключен. А Ивана увезли еще ночью.

Глава 15

1

К Баннику их не пустили.

Вернее, не пустили Баринова, а Шишков, сделав знак подождать, по-свойски, даже не скинув куртки, поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Вернулся минут через двадцать.

— Николай Осипович спит, — сказал он вполголоса. — Меня заверили, что страшного ничего: переутомился, перенервничал — бывает... Вас куда отвезти, домой?

— Да, пожалуй, — подумав, ответил Баринов. — А ты как?

— Такое дело, Павел Филиппович... Я тут прикинул, обстановка складывается не слишком острая, а при Николае Осиповиче я сейчас нужнее. — Он вопросительно посмотрел на Баринова, дождался ответного кивка и с облегчением выдохнул. — А вы, если что, постоять за себя сможете. И очень даже успешно... А я тогда заскочу на минутку до дома, до хаты — и назад.

Потом, уже в машине, он сочувственно покосился на Баринова:

— Отдохните, Павел Филиппович, хорошенько. Не хватает, чтобы и вы в больничку загремели. А завтра в обед я за вами снова заеду.

Несмотря на предписанный постельный режим, Банник сидел в холле, примыкающим к палате, под развесистым олеандром — при очках, авторучке и куче каких-то бумаг, разбросанных по журнальному столику.

— Э-ге-ге, битому-то неймется! — Баринов пожал руку, ощутил почти такой же крепости ответ, и от сердца несколько отлегло. Действительно, серьезного, видимо ничего нет.

— Ну, садись, коль пришел! — Банник собрал бумаги в аккуратную стопку, сунул в кейс у ножки стола. — Извини, угостить нечем, порядки нынче ввели драконовские.

— Обойдусь. Ты-то сам как? Жив-здоров?

— Да, в общем, слегка жив, чуть здоров. Почти в норме, — отмахнулся Банник. — По крайней мере, лучше, чем твой Иван. Все же забрали его у тебя, так?

— Ты мне вот что объясни, зачем он так спешно им понадобился? Он же сам ничего объяснить не в состоянии — ноль, пешка! Все равно, что расспрашивать арифмометр, как тому удается два умножать на два!

В холле появился Шишков. Он подошел, сел в кресло рядом. Банник мельком глянул на него и снова повернулся к Баринову.

— Тут многие завязаны, и у каждого свой интерес. Захаров, например, хочет показать товар лицом, подтвердить те огромные денежки, которые на него тратятся, и под шумок урвать еще... Думаю, поначалу выяснит для себя, на что способен Иван, потом устроит шоу для заинтересованных лиц.

— Думаешь, или знаешь?

— Думаю, что знаю.

— Но он бы мог поговорить со мной, с тобой, объяснить ситуацию...

— И ты бы согласился? — Банник насмешливо прищурился. — А вот вторая, сопутствующая цель — указать надлежащее место зарвавшимся «яйцеголовым», уж больно много стали мнить о себе последнее время.

— Ну, хорошо. Положим, сломает он Ивана, подчинит целиком и полностью. Что, кстати, нетрудно. А потом? Он же неглупый человек, должен понимать, что нельзя строить политику, опираясь на единичный случай. Иван уникален, второго такого нет!

— А что мешает отловить по Союзу еще десяток таких Иванов? — вступил в разговор Шишков. — Возможностей у Захарова гораздо больше, чем у вас, Павел Филиппович. Кого-то заберет себе, кого-то отдаст вам — для детальных исследований. Поддержать, так сказать, фундаментальную науку.

Да-а, и ведь крыть-то нечем... Логично и непротиворечиво.

— Что ж, нечто в этом роде я и ожидал с самого начала. — Баринов посмотрел на собеседников. Разговор серьезный и принципиальный — не только для него, но и, пожалуй, для них. — Так что получается, ребята, сливаем воду? Переквалифицируемся в управдомы?

Банник пытливо посмотрел на него.

— Один раз ты уже отказался войти в обойму. И — очутился в Киргизии.

— Хочешь сказать, что теперь зашлют на Колыму?

— Возможности у Захарова действительно большие. — Банник задумчиво простучал пальцами по столешнице какой-то бравурный марш и решительно поднялся из кресла. — Давай-ка, мил друг, пройдем в палату.

Он пропустил вперед Баринова, плотно прикрыл дверь. Баринов огляделся и присвистнул.

— Да у тебя в футбол играть можно.

Огромная комната, даже, пожалуй, зал, высокой сводчатой аркой делилась на две части — жилую и спортивную. Два панорамных окна в глубине, обширный эркер при входе. По ту сторону арки располагался альков с двуспальной кроватью, шкаф, письменный стол. А здесь, сразу за порогом — шведская стенка, велотренажер, беговая дорожка...

— А Шишков?

— Он там «на атасе» побудет, — отмахнулся Банник. — Ты думал, почему левитировали обязательно используя какой-либо предмет в качестве опоры — ковер, ступу, метлу?.. А я теперь знаю. Иначе пятки поджаришь, или просто-напросто что-нибудь себе отхватишь. Или ползадницы, или чего серьезнее.

Стоя посреди палаты, Баринов демонстративно оглядел далекий потолок.

— Приспичит левитировать — привяжи себя за ногу к кровати. А то, как бы башку не разбить.

Не обращая внимания на выпад, Банник прошел в угол за велотренажер, отодвинул ширму, поманил Баринова.

— Смотри. Обыкновенные электронные медицинские весы, так? Теперь гляди сюда, — он ткнул пальцем в серый экранчик и стал на площадку, прикрытую выступающим куском фанеры. — Сколько?

— Ну, восемьдесят шесть шестьдесят три... И что?

Банник, глядя прямо перед собой, заметно напрягся, даже пальцы свел в кулаки. А цифры на экранчике побежали — восемьдесят... семьдесят... пятьдесят... И замерли — тридцать три двадцать пять...

Банник шумно выдохнул, расслабился, повернул голову к Баринову, улыбнулся:

— Ну, как?.. Прогрессирую, однако, утром догнал только до сорока пяти килограммов.

Н-да-а, времени в санатории Николай Осипович не терял... А Ваньку валял — «я-де на больничном»! Может, с дальним прицелом... А какой у него может быть прицел — тоже интересный вопрос.

— Ладно, все понятно. Слазь.

— Сейчас, нагрузку сниму. А то фанерка улетит к чертовой матери, она у меня вместо ковра-самолета. — Цифры побежали назад — сорок... пятьдесят... семьдесят... восемьдесят шесть шестьдесят три...

Банник сошел с площадки весов, победно хлопнул Баринова по плечу.

— Вот так-то, коллега!

Баринов вспомнил, как недавно демонстрировал Баннику свое умение метать «шаровые молнии», усмехнулся про себя.

— Отвечу твоими же словами — лихо, очень лихо. Впечатляет. Значит, ты уже освоил... ну-у... скажем, захват предметов и их перемещение. На фанерку снизу давишь?

— Ага. Весь фокус — как можно четче представить сам предмет и направление воздействия на него. Ну и, конечно, регулировать силу воздействия.

— Что-то мы с тобой, Николай Осипович, стали смахивать на фокусников в отставке. Собираются пенсионеры и начинают друг перед дружкой выпендриваться.

— Ну и, кто — кого? — заинтересованно спросил Банник, проигнорировав достаточно прозрачный намек. — У тебя, что ли, еще что-то в запасе, а? Показывай, не менжуйся!

Он с нескрываемым любопытством посмотрел на Баринова.

— Нет у меня ничего, — устало сказал Баринов и покачал головой. — И такое чувство: было бы — ни за что не показал, и себе приказал бы забыть!

Банник взял его под локоть, провел в эркер, к креслу около панорамного окна. Сам сел рядом.

— Ладно. Нет — так нет... У меня к тебе деловое предложение. Раз путь на территорию института нам с тобой заказан, продолжим сеансы прямо здесь.

— Ты забыл, чем последний закончился?

Банник хитро прищурился.

— А как же любимое римское право? «После этого — не значит вследствие этого»!

— Ты бы угомонился, Николай Осипович. Остепенись. Пора. Иначе доведешь себя до Ваганьковского, а меня — до цугундера.

— Ну, прямо-таки — Ваганьковское, — поморщился Банник.

— А ты что, намылился на Новодевичье?.. Опамятуйся, Николай! — Баринов оттопырил нижнюю губу. — Куда суешься? Ты ж двумя ногами уже там был, за хвост ухватили, еле вытащили.

— Эх, Павел, Павел! Все-то ты понимаешь, жаль — не до конца. Лежа здесь я много чего передумал: и от начала в конец, и из конца в начало. Утверждать, что кое-что переоценил, не стану, однако на многое стал смотреть по-другому. Например, раньше не боялся, а сейчас боюсь — вдруг чего-то не успею? Вот и тороплюсь.

— Ага! Лучше, мол, горячей крови раз в жизни напиться, чем сто лет питаться мертвечиной, — Баринов усмехнулся. — Старая философия. Но право на существование имеет... Другое скажи — не кажется ли тебе, что мы слишком увлеклись сопутствующими эффектами — телекинез, пирокинез... теперь вот левитация. А основное забыли!

— Имеешь в виду эффект Афанасьевой-Банника?

— Именно. Ведь с этих странных снов все и началось.

Банник покивал, соглашаясь. Но сказал неожиданно другое.

— Ты не сильно переживай, что пока тебе в лабораторию хода нет. Может, оно и к лучшему. Отдохни, наберись сил... И ко мне почаще приезжай. Погуляем, пообщаемся, а потеплеет — на рыбалку сходим. Места здесь отменные.

Банник вышел за ворота проводить до машины, даже махнул вслед рукой... Да так и остался стоять, задумчиво глядя на пустое шоссе.

Если по большому счету — прав ведь Павел, черт дери. Всю жизнь он относился к своему здоровью если не наплевательски, то просто не придавал ему слишком большое значение. А зачем специально заботиться о нем, если здоровье, слава богу, ни разу не подводило!.. Именно так бывает в молодости. И силенок хватает, чтобы отработать в лаборатории сутки плюс еще день, на ходу перехватив пару-тройку бутербродов, но зато выпивая по банке растворимого кофе, а потом еще умудриться провести разнообразно вечерок с очередной пассией... И наутро, едва продрав глаза, снова нестись в лабораторию, беременным новой идеей, которая зародилась в голове неожиданно, в кратких перерывах бурного вечерочка...

Всю жизнь он относился к своему здоровью как к некоему инструменту для достижения главной цели.

А главная цель... А какая у него главная цель?.. Приходится признать: менялись времена — менялись цели. И наравне со здоровьем, инструментом служили сначала кандидатская диссертация, потом завлабство, потом докторская, потом директорство... Цели менялись, и главное в жизни постоянно переформатировалось...

Но вот прозвучал звоночек.

Надо признать — стало страшно, когда осознал себя в реанимационной палате.

Не страшно было, когда пуля из АКС-47 подбросила в воздух и шмякнула о толстый ствол пальмы, когда Шишков, сам раненый в руку, тащил его на закорках пять километров до лагеря. Не страшно было, когда на шестой день пурга закончилась, а с ней закончились и продукты, и питание для рации, а до стойбища, где оставили вертолет, полтораста верст тундрой. Не страшно было, когда старый шаман Данила Гаврилович Дугин с Нижней Тунгуски показывал свои фокусы по перевоплощению в медведя и обратно. Не страшно было испытывать на себе режимы что биогенератора, что нейрошокера... Да и другие моменты выпадали, когда могло стать, как говорят в народе, чревато. Жутковато бывало на душе, это так, однако — не страшно.

А вот сегодня, сидя в тепле и благости, принялись в разговоре жонглировать Ваганьковским да Новодевичьим — и стало как-то явно не по себе. Как-то сразу представился тот тусклый серый полдень, когда опускали в яму Кирилла Витольдовича.

2

Оказывается, в пятницу вечером Лиза укатила в Ленинград. Она взяла за правило раз в месяц проведывать дочерей. А вернулась утром в понедельник с известием, которое форменным образом ошарашило — Татьяна и Галина собрались замуж!.. Обе! Сразу!.. Да еще тоже за близнецов, выпускников высшего военно-морского инженерного училища!

Безусловно, девочки взрослые, без пяти минут военные медики, но замуж...

— Милый, — с нежными интонациями сказала-пропела Лиза. — А скажи-ка мне, пожалуйста, в каком возрасте женился некий Павлик Баринов? А некая Лиза Терентьева, во сколько выскочила замуж?

— Ну-у, это совсем другое дело, — неуверенно проговорил Баринов.

— То самое, милый, то самое! — Лиза засмеялась, потрепала его по голове. — Так что, готовься, отец, свадьба в мае!

— Так быстро? — удивился Баринов. — Гм-м, веселое дело... А что, подождать нельзя? Вот закончат академию...

Лиза покачала головой.

— Им еще год, а у ребят скоро выпуск. Хорошо, если направят в Северодвинск, а если в Комсомольск-на-Амуре? А так, скорее всего, попадут на Балтийский завод, они же инженеры-корабелы. Хорошие ребята, мне понравились.

— Так ты и с ними познакомилась?

— Естественно! Еще в прошлые приезды. Подожди, сейчас фотографии принесу.

Лиза выглядела так оживленно-приподнято, так неподдельно заинтересованно, почти с вдохновением рассуждала о близком замужестве дочерей, что Баринов решил на время умолчать о своих перипетиях. Скажем, до вечера... Изменить она ничего не в силах, так пусть хотя бы день побудет в радужном настроении. Событие-то, действительно, выдающееся, неординарное.

К его новостям Лиза отнеслась с пониманием, но неожиданно спокойно. Во всяком случае, выслушала внешне без каких-либо крайностей. Подумав, спросила: «Что планируешь предпринять?». А когда он, пожав плечами, ответил: «Ничего. Буду ждать, когда хоть что-то прояснится», помолчав, согласилась: «Видимо, единственный вариант. Слишком все неопределенно... и непредсказуемо».

От Банника известий не было, а он обещал сообщить, если узнает что-либо новенькое.

Из НИИ — тоже глухо. Собственно, какой-либо весточки можно было ожидать только от Марата, в крайнем случае — от Игумнова или Никулина. Или Арзыбова. Значит, скорее всего, такой возможности у них нет... Блокада?..

За эти дни несколько раз Баринов набирал номер приемной, но в трубке звучали только длинные гудки. А когда он попытался через коммутатор позвонить в «свой» коттедж, после нескольких гудков что-то щелкнуло, и наступило полное молчание. И больше коммутатор не отзывался вообще.

С намека Лизы сделал Баринов попытку вернуться к незаконченной монографии, там и оставалось-то три-четыре главы. Тем более, что наметки, черновые варианты сохранились, все под рукой... Но — работа не пошла с первых минут. Неинтересно. Не затягивало. Вчерашний день, отработанный пар. И после трехдневных усилий — отчетливое ощущение бессмысленности любых попыток ее реанимировать.

На вечер среды Лиза принесла билеты в Малый театр, давали «Царя Федора Иоанновича». В воскресенье запланировали поход в Третьяковку.

К удивлению, чтение далось без труда.

Правда, ни Лондон, ни Стивенсон, ни даже Чехов с Буниным не завлекли. А вот «Ярмарка тщеславия» Теккерея перечитывалась с удовольствием. Получилось даже на какое-то время забыться, отвлечься от сиюминутности.

Слоняясь по квартире, обнаружил на столе у Лизы новенькую, призывно пахнувшую типографией книгу Василия Белова, роман «Всё впереди». Писателей «деревенщиков» Баринов не понимал, а тут неожиданно заинтересовался. Не из-за художественных достоинств, привлек сюжет. Талантливый ученый-физик, но — измена жены, конфликты на работе, явные и неявные предательства вчерашних друзей... как результат — ломается, спивается, превращаясь чуть ли не в бомжа. Волей судьбы становится деревенским жителем, возвращаясь к своим истокам, и через это очищается, находит новые идеалы и возрождается другим человеком... Современная сказка.

А может, и ему рвануть в Сосновку?

Браслета, как на Иване, слава богу, нет. И гусей не должен раздразнить: Сосновка — почти Москва, по крайней мере, ближнее Подмосковье. Как стало сейчас модно говорить — его «малая Родина»... А истоки... А что истоки — он их носит в себе, никогда от них не отрывался и не отрекался.

В принципе, можно было бы взять Николая, да прогуляться по глубинке, развеяться. Обоим полезно подышать свежим воздухом. Правда, по весне дороги там — черта лысого проедешь. Трактор нужен, или БТР.

Дозвониться до Шишкова труда не составило, похоже, тот дневал и ночевал в санатории. Лучшей сиделки — или телохранителя? — Баннику вовек не найти.

Встретил его Банник ворчливо — дескать, новостей все равно никаких нет, от работы отвлекаешь по пустякам. Еле удалось вытянуть на легкую прогулку по парку, даром, что день выдался солнечный, теплый, почти безветренный.

Потом уютно устроились в беседке. Шишков заботливо принес трехлитровый термос с крепким горячим чаем, гору солидных бутербродов...

Не сговариваясь, профессиональных тем не касались, даже намеком. Шишков лишь изредка вступал в разговор, сидел шагах в трех почти незримо и неслышно.

Начали прощаться, когда солнце скрылось за верхушками елей и заметно посвежело.

Банник неожиданно сказал:

— Попробую сделать Юрке Захарову небольшой укорот. Завтра у меня аудиенция на Старой площади.

— Так погоди, Николай, суббота же завтра.

— О серьезных делах с серьезными людьми можно говорить только по субботам, — усмехнулся Банник. — В остальные дни у них времени не хватает. Так что послезавтра жду.

Дома обнаружился приятный сюрприз.

В прихожей стоял впечатляющий дух печеного, а на кухне Баринов застал Лизу и Коровникова.

— Вовремя ты, очень вовремя! — Лиза поднялась из-за стола. — Мы чаи гоняем, а тебя сейчас кормить начнем. Василий Петрович учит меня кулебяки печь, одна уже готова — с мясом и грибами, а вторая с рыбой, яйцом и картошкой!

Коровников поначалу смущался, отвечал на расспросы односложно, уклончиво, но к середине ужина разговорился.

Днями стало ему почему-то смутно и муторно, беспокойно, одним словом... Прикинул, проанализировал — вроде бы ни с какой стороны ничего такого эдакого не грозило. У детей все в порядке, у внука норма. И самому, слава Богу, грех жаловаться... Но вот гнетет что-то, на душе тяжко.

А в ночь на субботу приснился Павел Филиппович. Как-то нехорошо приснился: ругался сильно на кого-то, а сам худой, бледный — ну, как после той аварии. И почему-то в лохмотьях — чистый, извините, бич! Ну, или бомж — по здешнему.

Пусть уж простит Павел Филиппович старика, но раненько утром поехал он к той самой, небезызвестной Вите Ионовне в Молдавановку. Встретила она, конечно, не сильно приветливо, но когда узнала, об ком речь, помягчала. Ничего не обещала, но сказала — жди!

А через два дня объявилась у него во дворе — на черной «Волге», да с эскортом чуть не целого табора. На этаж не поднималась, пригласила к себе в машину. Без обиняков сказала, что нужна, мол, Павлу Филипповичу помощь. Телом-то он здоров и разумом тверд, но на душе серьезные раны. В большом он волнении, в смятении и тревоге, мысли его, путаные и расстроенные, мечутся и скачут... и вообще.

Ну вот, не мешкая, созвонился с Лизаветой Ильиничной, нашел у нее понимание, одобрение и согласие... Значит, права оказалась старая цыганка... Правда, он все больше специалист по исцелению телесному, но отмечал неоднократно: если вовремя поддержать человека в физическом плане, то и душа у того постепенно исцеляется. Не так быстро, но все же, ибо сказано: «В здоровом теле — здоровый дух!»

— Нда-а, дела-а... Значит, ты, Василий Петрович, на самолет и в первопрестольную...

— Ну а что тут такого, Павел Филиппович? — Коровников в поисках поддержки повернулся к Лизе. — Москва — не Анадырь, всего-то четыре часа лету.

— Так-то оно так, — Баринов повертел в руках вилку, отложил в сторону. — Знатная у вас, ребята, кулебяка получилась, мастера... Кстати, Петрович, про дух и тело на самом деле звучит следующим образом: «Mens sana in corpore sano — avis rara». Что дословно означает: «В здоровом теле здоровый дух — редкая удача»... Но это так, к слову.

— Вы же знаете, Павел Филиппович, с латынью у меня нелады, — засмущался Коровников, но Баринов его словно не слышал.

— У нас принято цитаты вырубать топором — в своих интересах, разумеется. Любят, например, приговаривать: «Пьяному море по колено», и стыдливо отбрасывают вторую половину: «А лужа — по уши!»... Однако не о том речь.

Баринов внимательно посмотрел на Коровникова.

— Огромное тебе спасибо, Василий Петрович, за беспокойство и заботу. Твою помощь я с благодарностью принимаю. Но не обессудь, буду просить попользовать еще одного товарища. Он год назад инфаркт перенес... Как ты, не против?

— Отчего ж, раз надо. Но начнем с вас. Можно прямо сей секунд, если не возражаете, — Коровников перевел взгляд на Лизу, та одобрительно кивнула.

3

Первый сеанс растянулся часа на полтора.

Минут тридцать Коровников потратил «на ознакомление с пациентом», после чего мягко выговорил Баринову:

— Некачественно к организму относитесь, Павел Филиппович. А он ведь у человека один-единственный, другой-то взять неоткуда!.. Ну да ладно, передохну чуток — и начнем, помолясь, ему целостность восстанавливать.

В нужности и полезности его действий Баринов не сомневался. Были прецеденты, на собственной шкуре — Коровников «правил» ему коленный сустав, поврежденный некогда в горах, потом выхаживал после автомобильной аварии, той самой, в которой погибла Афанасьева...

Условились о двух ежедневных сеансах — утром и вечером, перед сном. Ну а сколько процесс займет календарно, сказать пока трудно. Там видно будет!

— Только вот что, Павел Филиппович... Если ваш товарищ такой же серьезный пациент, на три сеанса в день меня не хватит. — И Коровников смущенно пояснил: — Мне после каждого еще ж восстановиться требуется.

В эту субботу Лиза работала, и они вдвоем отправились смотреть Москву — оказалось, что Коровников в столице никогда не бывал. В воскресенье роль гида взяла Лиза. Шишков заехал за Бариновым ближе к обеду.

Они снова гуляли по безлюдным дорожкам старого парка, который словно располагал к доверительным беседам.

— Укорот, пожалуй, получили мы все, — задумчиво сказал Банник, завершая краткий рассказ о вчерашнем визите. — Пока финансовый. На будущий год сняли двадцать процентов, на восемьдесят девятый — тридцать три. А когда финансы поют романсы — начинают трещать чубы и лететь головы. Истина непреложная. Вот Захаров и форсирует события.

— И насколько серьезно сокращение ассигнований скажется на нашей с тобой работе?

— Боюсь, это только начало куда как большего... Понимаешь, спутник, что для меня новосибирцы под БГБ-8 проектировали, задвинули. Собственно, проектные работы практически закончены, в Красноярске начали монтаж двух экземпляров уже в железе. В девяностом планировался запуск. А на прошлой неделе приехал Балабанов, говорит, со стапелей оттащили в угол, накрыли какой-то холстиной... Если уж на оборонку, на космос денег не стало хватать, на науку...

— Значит, надо играть на опережение. Необходим прорыв, Николай Осипович. Теория и практика мелких шажков, как и маленьких дел отныне не для нас. Разделим сферы: ты остаешься на теории, я беру на себя практику. Точнее — прикладное применение тех явлений, которые пока мы не только не можем объяснить, но даже понять. В конце концов, используют люди силу тяготения, не представляя, что такое гравитация!

— И снова боюсь, не получится заняться практикой. Во-первых, дефицит объектов.

— А Иван? А семейка Пеструхиных из Саратова?

— Пеструхины пока вещь в себе. А Иван... Помнится, Шахрезада очередной рассказ частенько заканчивала словами: «И это всё о том человеке». Думаю, в нашем случае, к сожалению, можно сказать то же самое. Дурака Долгополова он понял слишком буквально, испугался всерьез. А в состоянии аффекта и коттедж снесешь, и вышку повалишь, и человека по стенке размажешь. Потом, когда понял, что натворил, испугался еще больше. И нынче сидит парень на корточках сутками в уголке палаты, развесив сопли, никого близко не подпускает — верещит как заяц. Под себя ходит.

— Сам видел или от Захарова узнал?

— От него.

Нда-а, жалко парня. Очень жалко. И помочь-то нечем. Еще одна жертва.

Что-то слишком много несчастных случаев вокруг. И смертей... Случайность? Закономерность? Следствие?.. Очень не хотелось бы думать, что — последнее.

А работать-то надо.

Лыко-мочало, начинай сначала... Методы только менять придется. В этот заход, похоже, собрали пену, потому как кто из серьезных людей откликнется на газетную публикацию с отчетливым желтым привкусом? Например, Афанасьева написала бы в «Труд» письмо с просьбой о помощи? А Олег? Не говоря уже о Баннике...

«Дорогая редакция! У меня на чердаке который год раздается внутренний стук пополам с треском, а также протяжный свист с переливами. Сообщите, как ученые объясняют такое явление?»... Вот и вытянули опять пустышку.

Но Мария Запевалова-Семенихина, скорее всего, написала бы. А Платон Сивохо написал определенно.

— Хорошо, давай тогда говорить по-простому, ну, вроде как мычать или квакать. Что во-вторых?

— Во-вторых, прямо по древней частушке из нашего детства: «Наш товарищ Берия вышел из доверия, и товарищ Маленков надавал ему пинков»... Но тут начинают работать нюансы — Баринов из доверия вышел, Долгополов доверия не оправдал, а Банник доверием злоупотребил. Посему и оргвыводы последуют разные. К тебе, например, приставят комиссара, будешь работать под плотным контролем.

— А ты?

— Так ведь я лишь злоупотребил, а ты — вышел. Улавливаешь разницу?

— А не соглашусь?

— А оно тебе надо?.. Ты тут про теорию и практику распространялся, эффект Афанасьевой-Банника вспомнил... Ладно, отступлю от правил: скажу не то, что знаю, а то, что нутром чую. Нам с тобой надо время выиграть, ибо грядут большие перемены.

— «Запирайте етажи, нынче будут грабежи»?

— Что-то вроде.

— Это тебе вчера сказали?

— Намекнули. Да и вообще, в воздухе носится... Словом, так: работай в институте по утвержденной тематике, а на стороне примемся партизанить — ты да я. Пока я на больничном, но скоро переведут в инвалиды. Официальную должность уже вряд ли получу, разве что синекуру — советника по науке в каком-нибудь занюханном НИИ. Может даже, в своем родном... И не будем тянуть кота за хвост. Как говорится, раньше сядешь — раньше выйдешь.

— Ага. Но справедливо и обратное: раньше выйдешь — раньше сядешь.

Банник ничего не ответил, остановился посреди аллейки, отдыхая, переводя дух. Эмоциональный разговор, да на ходу требовал слишком много сил.

Баринов выждал с полминуты, тактично поглядывая по сторонам. Ну что ж, подходящий момент, лыко будет в строку.

— Кстати, тут в Москве объявился мой старинный знакомый, травник-целитель. Экстрасенс в некотором роде. Пока подштопывает меня, а в конце недели готовься и ты.

— Что за блажь? Только знахарей мне не хватало!

— Ваше мнение, уважаемый Николай Осипович, никто не спрашивает. Так что, извини — подвинься. Сам признал, твое дело нынче такое: прочирикал — и в стойло... Я же сказал — готовься!

4

Коровников ткнул пальцем в круглый шрам под правым соском.

— Пчелка укусила? — Не дожидаясь ответа, развернул Банника спиной. — Ага, а здесь, значит, она вышла, это хорошо... Так и запишем: иных особых примет не имеет.

Он отступил на шаг, прищурясь, внимательно оглядел Банника с головы до ног.

— Теперь, Николай Осипович, ложитесь. Будем анализировать вас по частям.

Баринов и Шишков расположились в эркере, там, где указал Коровников, и мало что видели из-за спины знахаря, колдуна-целителя-травника.

Коровников склонился над пациентом. Его руки, казалось, хаотично, без видимой системы, но явно подчиняясь какому-то неведомому порядку, без суеты и спешки бродили по телу лежащего, то ненадолго задерживались на какой-либо области, то снова начинали двигаться дальше, то возвращались назад... Вот он отрывисто приказал пациенту поднять правую, потом левую руку, согнуть, потом выпрямить ноги в коленях. Затем заставил повернуться на правый, на левый бок, лечь на живот...

Все происходило точь-в-точь, как насколько дней назад, когда он таким же манером обследовал самого Баринова... И снова Баринов отметил, что Коровников ни разу не коснулся пациента, неизменно сохраняя небольшой, порой еле заметный просвет между ладонями и телом.

А вот Шишкову такая картина была, видимо, в диковинку. Он смотрел напряженно, во все глаза, временами даже дыхание задерживал...

Коровников укрыл Банника простыней, сел на стул рядом с кроватью.

— Так что, Николай Осипович, будем, значит, вас целить. — Говорил он негромко, но так, чтобы слышали все. — Про сердечнососудистую умалчиваю, сами знаете. Кроме того — рубцы в правом легком после огнестрела, печень увеличена на треть, проблемы с поджелудочной, камешек в правой почке. Далее всякая мелочь: хронический бронхит курильщика, не слишком удачно сросшееся правое предплечье и ключица, сдвиг пятого позвонка, порванная связка под левым коленом... Ну, язвочка в передней части желудка неплохо зарубцевалась, надеюсь, не беспокоит. Аппендикс вам резал, извините, коновал. Это дело тоже поправимое...

Он встал, подошел к зрителям.

— Сергей Сергеевич, не в службу — в дружбу. У меня там, в сумке, термос, плесни нам с Николаем Осиповичем по кружечке, а?

Садиться не стал и, принимая из рук Шишкова чашку с парящим отваром, продолжил негромко:

— Вы, граждане, не обижайтесь, но придется часок-полтора погулять. Дело-то деликатное, а ассистенты мне не требуются.

После сеанса, затянувшегося почти на два часа, Коровников наотрез отказался от ужина, который Шишков организовал в одном из залов санаторской столовой.

Тот не настаивал. Вид Банника, словно заторможенный, полусонный, заметно его обеспокоил. Да и сам Банник, похоже, не очень стремился к общению.

В итоге Шишков даже не повез их в Москву. Извинился и проводил к санаторной же, дежурной «Волге».

Коровников молчал дорогой, даже задремал на заднем сиденье. Щадя его, Баринов разговор тоже не заводил. Похоже, сил Василий Петрович на нового пациента потратил немало. Во всяком случае, выглядел он более утомленным, чем после сеанса над самим Бариновым, или, скажем, после подобных с другими пациентами — в свое время Баринов присутствовал на многих его приемах. Клиентура-то обширная, ехали к нему за исцелением не только с севера и юга Киргизии, но и из Казахстана, из Курганской, Оренбургской, Новосибирской области, даже с Урала и Алтая.

Дома Коровников тоже распространяться не спешил.

На вопрос Лизы ответил расплывчато и многословно, что, мол, рано пока о чем-то судить, тем более давать прогнозы, что пути господни неисповедимы, что человек полагает, а бог располагает... И подумав, добавил туманное:

— Вы же знаете, Лизавета Ильинична, мне только телесные недуги удается иногда исцелять. А глубинная психика, процессы всякие мозговые, а также душевные... или, скорее, духовные мне не под силу. Для такого дела иные специалисты нужны... Тут, как мне видится, скорее, простите, Павел Филиппович потребуется.

Довольно вяло он держался и за столом и, едва дождавшись конца ужина, извинился, ушел в отведенную комнату. Сказал, что постарается выспаться «на всю катушку».

Завтрак он проспал. Баринов даже начал подумывать, не случилось ли чего, слишком замученным выглядел Коровников накануне. Но ничего, вышел он из своей комнаты в десятом часу бодрый, посвежевший, с хорошим аппетитом.

А за чаем — от кофе, как всегда, отказался — сам обратился к вчерашнему.

— Задали вы мне задачку, Павел Филиппович. Уж сколько больных и немощных через мои руки прошло, а такого не встречал.

— Трудный пациент?

— Не то слово, Павел Филиппович. Другой он какой-то. Как бы сам навстречу идет. Сначала не понимал, сопротивлялся, упирался даже, а потом словно дошло до него, как будто проникся — и чуть ли не впереди побежал... Сам все делает, да еще и подгоняет: быстрее, мол, давай, быстрее!.. А того не ведает, что быстрее-то в нашем деле нельзя, быстро только, извините, кошки родятся. В нашем деле поспешать надо медленно — «не навреди»! Даже страшно становилось порой... Я сердечную мышцу оглаживаю, уговариваю укрепиться, стеночку нарастить, а она мигом отзывается, прямо под руками начинает живей сокращаться, трепещет, силой да энергией наливается. Внутренней силой да внутренней энергией. Из своего организма берет, а не я от себя подкачиваю... Вот и с печенью так же: я к ней — а она ко мне! «Дай, дай, дай, подскажи, покажи, научи!» — кричит. А подсказал, показал — и она сама начинает себя исцелять-исправлять!.. Честно признаюсь — на что я поначалу пять-шесть сеансов положил, в один прием сделалось!.. А не бывает так, Павел Филиппович! Не должно так быть. Я полночи не спал, думал, думал, анализировал. И ничего не придумал, откровенно говоря...

Баринов слушал внимательно, не перебивая, не задавая уточняющих вопросов. Пусть человек выговорится. Сумбурно, невнятно и непонятно, с пятого на десятое... Пусть. Уточнить, переспросить можно и потом.

И комментировать откровения Коровникова Баринов не взялся. Так и сказал: я-де, Василий Петрович, в твоих делах не настолько сведущ, а уж в нюансы вдаваться — вообще, упаси господь! Мастер — ты, специалист — ты, а я, мол, в лучшем случае — подмастерье. Тебе и карты в руки, как знаешь, так и делай.

Но подумал, что для успеха задуманного Коровникова необходимо прямо сейчас вводить в курс. Что ж, в круге посвященных появится новый персонаж... Конечно, исходя из обстановки, не очень-то порядочно обременять этими тайнами и секретами ни в чем неповинного человека. Однако делать нечего. Как ни крути, с какой стороны ни верти...

И Баринов решился.

— Ладно, Василий Петрович. Хочу перед тобой повиниться — втянул я тебя в авантюру, которая неизвестно чем кончится. Если кончится. Правда, мужик ты тертый, за плечами Крым, рым и медные трубы... Значит, так. Личность твоего нынешнего пациента весьма непростая и очень любопытная. Познакомился я с ним в шестьдесят пятом тоже в непростом месте...

В рассказе Баринов старался следовать хронологии, по возможности не растекаться мыслью по древу, но что делать — говоря о фрунзенском периоде, требовалось вспомнить и Нину Афанасьеву, и Марию Семенихину, и самого Коровникова. Об Артюхове он благоразумно умолчал. Про обстоятельства своего появления в Москве сказал скороговоркой, но Коровников понял, покивал головой — какие-то слухи до него доходили, кое-что знал из первых рук.

Трудновато было приступать к описанию способностей Банника. Для любого человека все это выглядело бы весьма и весьма невероятным, диким и неправдоподобным — да попросту чушью, дичью, откровенным враньем. Но оказывается, не для Коровникова. Он лишь утроил интерес, окончательно забыв обо всем на свете, давно отставив в сторону кружку с остывшим чаем, даже, потирая руки, ерзал на стуле в ожидании продолжения... Впрочем, если разобраться — эка, удивил экстрасенса паранормальными явлениями!

Рассказал Баринов и про то, как нашли отца и сына Сивохо, семейку Пеструхиных, но ничего не стал говорить о последних событиях. Успеется, поскольку они ключевые для понимания сложившейся ситуации.

— Начали мы, Петрович, очередной сеанс. — Баринов сделал паузу и ринулся вперед, словно нырнул в холодную воду. — Сотворил он светящийся шар, а у меня ладони зазудели — сил нет! Вытянул вперед руки — и разродился таким же. Вот, смотри.

Опыт приходит со временем и практикой, шар образовался быстро, легко, того размера и той яркости, которыми задумывался.

Коровников привстал, разглядывая шар в упор, но руки невольно спрятал за спину... Градус удивления, похоже, зашкалил давно, поскольку ни в его виде, ни в поведении ничего не изменилось. Он сел на место, одним глотком осушил кружку и посмотрел на Баринова.

— Ну, вашу неординарность и потенцию, Павел Филиппович, я, положим, почуял в самом начале нашего знакомства, — задумчиво проговорил Коровников. — Просто никогда не говорил, не навязывал своего мнения. Созреть вы должны были. А вот, значит, сейчас прорезалось...

В московской квартире Баринов никогда шары не творил, поэтому заколебался, куда бы его спрятать. Убрать надо было — отвлекал. Подумал, открыл духовку газовой плиты, завел шар туда. А что, тоже вроде металлического шкафа.

Коровников пристально наблюдал за ним, не упуская ни одного движения.

— Так вот, в тот же день Банника хватил инфаркт. — Баринов снова занял свое место, напротив, за кухонным столом. — А мы продолжили экспериментировать с телекинезом. Но что-то пошло наперекосяк. Ивану, я о нем говорил, как вожжа под хвост попала. Втемяшилось в башку всякая чушь, да еще его и подогрели некоторые наши долбодятлы, и принялся он взглядом крушить направо и налево. Коттедж развалил, водонапорную башню разрушил. А самое страшное — человек при этом погиб.

Коровников шумно вздохнул. Баринов строго посмотрел на него.

— Да, погиб. А второй тяжело ранен... Пусть несчастный случай, но такого больше допустить никак нельзя.

— А где он сейчас?

— Да, понимаешь, Василий Петрович... Параллельно другая игра идет. Специальные службы этим делом очень интересуются, — нехотя ответил Баринов. — Забрали Ивана у нас. Если верить слухам, он совсем с катушек слетел. Если так, то потерян Иван — для всех и навсегда.

Они помолчали.

— Так говорите, Николай Осипович во сне наткнулся на способность создавать шары? — задумчиво спросил Коровников.

— Не просто во сне, — поправил Баринов. — А во сне особом, из чужой жизни. Кстати, он их называет эффектом Афанасьевой-Банника.

— И какая между ними связь?

— В том-то и дело, Василий Петрович! Никакой связи между лозоходством, телекинезом, пирокинезом с одной стороны, и эффектом Афанасьевой с другой не просматривается!

— Н-да-а, дела-а... — протянул Коровников. — А в мозги нашего пациента я лазить не стал. Тут, Павел Филиппович, скорее ваша прерогатива.

— Вот-вот-вот! — оживился Баринов. — Я ждал, когда ты об этом заговоришь... Теперь, когда ты всю подноготную знаешь, попробуй все же заглянуть. Выжди удобный случай и загляни. Я провел с ним больше тридцати сеансов, было бы любопытно сравнить наши с тобой выводы...

Они проговорили до обеда, когда раздался телефонный звонок.

Шишков просил сегодня не приезжать. Нет-нет, все в порядке, и чувствует себя Николай Осипович превосходно. Ну, вчера утомился немного. Он предлагает сделать перерыв — денька на два, на три: появились срочные дела. И еще, он очень хочет разобраться в себе после вашего лекаря, Павел Филиппович. Только, пожалуйста, никуда этого ценного старика не отпускайте, Николай Осипович непременно хочет с ним еще встретиться. Так и выразился — «беречь надо этого целителя пуще глаза»!..

Баринов положил трубку, воодушевленно подмигнул Коровникову:

— Слыхал, Василий Петрович? Оценили тебя весьма высоко! Смотри, не загордись.

Глава 16

1

Во вторник никуда не пошли, с утра засели в кабинете. Баринов перебирал черновики, пытаясь все же воодушевиться работой над монографией, Коровников расположился в кресле c третьим томом «Опытов» Монтеня. Еще во Фрунзе, увидев библиотеку Баринова, он пришел в восторг, и заявил, что с превеликим удовольствием провел бы рядом с ней остаток жизни.

Шишков объявился без предварительного звонка. Но по тому, с какой предупредительностью он держался с Коровниковым, стало ясно — у Банника все более чем неплохо. В прихожей даже подал пальто, потом заботливо распахнул дверцу машины, а по дороге несколько раз справлялся, не задувает ли Василию Петровичу из форточки.

Однако в холле второго этажа придержал его за локоть.

— Пусть пока Павел Филиппович один пройдет, они там поговорят по-свойски с глазу на глаз. А мы с вами, Василий Петрович, за чайком время скоротаем. С ежевичным вареньем!.. Хорошо?

Банник поднялся из кресла навстречу и вместо приветствия высоко задрал на груди олимпийку и майку.

— Гляди! — Повернулся, так же оголил спину. — Ну, что скажешь, ученый эскулап?

Баринов ошеломленно уставился на ровную, гладкую кожу под лопаткой, где еще четвертого дня рваной бугристой розочкой красовался шрам зажившего выходного отверстия пули калибра 7,62 миллиметра...

— Фе-но-ме-нально-о...

— А теперь глянь сюда. — Банник подошел к шведской стенке, на одних руках, не коснувшись ногами перекладин, поднялся к самому потолку, легко и мягко, с гимнастическим прогибом, спрыгнул на маты. — А на этом агрегате, — он ткнул пальцем в сторону велотренажера, — я вчера сорок километров отмахал... Что скажешь?

Всего ожидал Баринов, но такого... Он взял Банника за запястье. Пульс четкий, ясный, прекрасного наполнения, классических шестидесяти четырех ударов в минуту.

И не нашел ничего лучшего, как повторить снова:

— Фено-менально...

Банник увлек его к креслу, усадил... А ведь он и внешне изменился, как будто похудел. Вернее, подтянулся, стал стройнее, и плечи как бы раздались, и морщинки разгладились, лицом посвежел.

— Я тут в Фили съездил, проверился. Рентген, томография, УЗИ, то да сё... Сердце, говорят, как у двадцатилетнего. Печенка в норме. Вместо камушка — легкий песочек. И все остальное в том же роде. — Он сел рядом, перешел на обычный тон. — Павел, где ты раздобыл такого лекаря-кудесника? Колдун, честное слово!

— Извини, Николай Осипович, — Баринов взял себя в руки. — Он не знахарь и не колдун, предпочитает называть себя целителем — от слова «целый». Его кредо: я-де, не лечу и не врачую, я помогаю организму восстановить свою изначальную целостность.

Банник задумался, по обыкновению поглаживая аккуратную эспаньолку.

— Ну-у, в логике и здравом смысле ему не откажешь... Но ты ждешь подробностей. Изволь. Субъективно — я никогда в жизни не чувствовал себя так здорово. Физически, имеется в виду. Объективно — в клинике все стоят на ушах, они же меня знают как облупленного, да и в истории болезни все прописано. По три раза перепроверяли — абсолютно здоров! Хоть в подводники, хоть в космонавты.

— Та-ак... Но инфаркт-то был?

Банник торжествующе рассмеялся.

— Был! Но — никаких следов! — Он снова задрал куртку. — Вот, как и здесь! И связка снова целехонька! И костная мозоль на месте переломов рассосалась.

Перехватив взгляд Баринова, он придвинулся, положил ладонь на рукав его пиджака и сказал свистящим шепотом:

— Не поверишь, мне больше не нужны очки — три с половиной диоптрии. А вчера вечером пришлось ехать к дантисту, снимать оба моста — новые зубки режутся, как бы не молочные...

Баринов сильно, до боли провел обеими ладонями по лицу. Да-а-а, такого он действительно не ожидал.

— То есть полная регенерация.

— Ага. Прямо яки тритон либо ящерица. Только скорость — ой-ей-ей!

Баринов настроился на долгое ожидание, однако сегодняшний сеанс закончился неожиданно быстро, целитель и пациент вышли из палаты буквально через полчаса.

Но если у Банника вид был довольный, приподнятый, и шел он, потирая руки, то Коровников выглядел несколько смущенно, даже, можно сказать, отстраненно и слегка растерянно.

— Итак, — громогласно заявил Банник, усадив Коровникова в кресло и заняв место рядом, — наш глубокоуважаемый целитель объявил свой вердикт — здоровей человека быть не может!

Он строго оглядел собеседников и продолжил:

— Тем не менее, вопрос, который я адресовал Василию Петровичу и задаю теперь всем присутствующим, остается без ответа — как сие возможно?

Время подумать у Баринова было. Немного, но было.

— Поскольку последние два года у нас образовалась пора сумасшедших гипотез, могу предъявить уважаемой публике еще одну... Итак, каждый орган живого существа изначально имеет программу своего формирования, развития и функционирования, знает и помнит, каким должен быть. На начальном этапе жизнедеятельности он успешно саморегулируется, поддерживает себя в надлежащей форме. Со временем этот механизм разлаживается, ошибки и поломки суммируются, необратимо накапливаются, что и приводит к печальному исходу. Василию же Петровичу удается, воздействуя на механизмы саморегуляции поврежденных органов, запускать их снова, тем самым включая процесс регенерации.

— Так-то оно так, — Коровников поскреб бородку, посмотрел на Баринова. — Регенерация — это правильно... Да только тут-то случай, как мне видится, другой.

— Но пациентов ты своих исцелял? Меня, например.

— Да то все как-то не так было, — засмущался Коровников и искоса глянул на Банника. — Почему-то раньше мне ни с кем такие дела не удавались. Вы же знаете, Павел Филиппович, я многим пациентам помочь никак не мог. Как ни старался.

— Другой случай, значит... А в чем разница?

— Да то все как-то не так было, — повторил Коровников. — Каждый орган исцелялся по отдельности, в индивидуальном порядке. А чтобы вот так, все разом... Да я и не знаю никаких этих механизмов регенерации...

— А их и знать не обязательно, — вдруг сказал Шишков. — Вот вы, Павел Филиппович, знаете механизм образования светящихся шаров? А вы, Николай Осипович?

Вступление Шишкова в обсуждение этих вопросов Банника ничуть не удивило. Он только кивнул в ответ и спросил:

— То есть ты полагаешь, что процесс исцеления сродни нашим паранормальным штучкам?

— Я полагаю, что исключать это нельзя. Вы обладаете одним набором паранормальных свойств, Василий Петрович — другим. Не так ли, Василий Петрович?

Коровников покачал головой.

— Я — кто? Я простой фельдшер, наделенный кое-какими способностями. Что я понимаю в колбасных обрезках? А вы люди ученые, доктора и академики, вам и карты в руки.

— Н-да, подход интересный, — задумчиво сказал Банник. — Иными словами, Василий Петрович один из нас... Вот только мысль о наличии у каждого органа своего центра саморегуляции мне как-то... не совсем комфортна. То есть у желудка свой, у толстого кишечника свой, у правой ключицы и пятого позвонка — тоже по центру... А может, поведем речь о едином, главном регулирующем механизме? Василий Петрович, допускаю, сам того не подозревая, своими манипуляциями включил центральный регулятор, вот он-то и подправил периферию... Может быть, на уровне органов, а скорее всего, на уровне отдельных клеток.

— А как же тогда ДНК, Николай Осипович? Ведь принято считать, что вся информация об организме в ней записана.

— Абсолютно верно, Василий Петрович! — Банник даже повернулся к нему. — Именно так! ДНК — это рабочие чертежи, это банк данных, хранилище информации. Но откуда-то должна поступить команда на изготовление или ремонт того или иного, так сказать, изделия!

— Кстати, Василий Петрович, — вступил в разговор Баринов. — А ведь это примерно то, о чем мы беседовали три дня назад. Ты утверждал, что организм пациента сам подпитывает себя энергией, сам исцеляет больной орган, а ты лишь настраиваешь, подсказываешь ему — что да как.

Коровников сидел, углубившись в себя, и опустив голову, о чем-то сосредоточенно думал.

— Вот что, — вдруг сказал он. — Я ведь давно подозревал что-то в этом духе. Иногда, не всегда, конечно, возникало вдруг ощущение, что не я людей исцеляю, это они сами свой организм ремонтируют, приводят в целостное состояние. Я только разъясняю, на нужную дорожку вывожу... Значит, по вашему выходит, что у них включается тот самый механизм саморегуляции, и желудок или, скажем, сердечная мышца настраивается на нормальный вид и нормальную работу. — Коровников обвел глазами собеседников. — Вот только объяснить, как я это делаю, не могу. И сам себе пробовал, и Павел Филиппович меня пытал...

— Объяснить? — фыркнул Банник. И продолжил — громко, азартно: — А ты его самого попытай, каким таким макаром он огненные шары творит и шаровые молнии мечет! Или меня с Ванькой, как мы спичечные коробки взглядом двигаем! Объяснить... Работать надо — будет объяснение. А мы вместо того, чтобы засучить рукава, какого-то ляда сидим, обсуждаем то, чего не можем ни понять, ни объяснить... Крамолу скажу, но — бог простит. Пользоваться этим явлением нам никто запретить не может. Ни царь, ни герой. Из этого и будем исходить... Способен ручей вращать мельничное колесо? Способен! Ну, так пусть вращает, какая разница, почему вода течет сверху вниз, а не наоборот.

— Извините, позвольте обратить ваше внимание еще на такое обстоятельство. — Это сказал Шишков. — Василий Петрович особо отметил, что на этот раз столкнулся с очень необычным пациентом. Раньше-то он ничего похожего не замечал... Так может, проявилась еще одна способность Николая Осиповича — включать заново тот самый регулирующий центр? Пусть с подсказки, с подачи... Нужен был первичный толчок.

Банник и Баринов переглянулись. А ведь верно, как они не заметили этой очевидности?.. Вот тебе и Шишков, даром, что числится в роли телохранителя и сиделки. А ведь, помнится, закончил в свое время биофак МГУ.

Банник кашлянул, прерывая паузу. Потом оглядел собеседников, широко улыбнулся.

— Эх, мужики! Похоже, чем дальше в лес, тем толще партизаны... Эдак мы сейчас ввяжемся еще и в дискуссию о происхождении наших ненормальных способностей... Да может, вообще, вот ты, — он указал на Баринова, — от меня заразился, а Ванька ваш — от своего папашки.

— А ты сам? — Баринов иронически прищурился.

— Да от кого угодно! Не от матери, так от отца, а может, от проезжего молодца! Такой вариант устраивает?

— Нда-а, темна вода во облацех, — задумчиво проговорил Коровников. — Сдается мне, человеческие мозги еще многим нас смогут удивить.

Банник решительно поднялся.

— Баста! Хорош дискутировать, сегодня гуляем! Сергей, заводи мотор, едем ко мне! Регину я предупредил, ждет нас праздничный обед — с шампанским, ананасами и рябчиками!

Привез их Шишков в самый центр, на Большую Бронную.

Да-а, место непростое, и люди живут в большинстве не рядовые. Хоть на внешней стороне Бульварного кольца — но престижно. И кафе «Лира», что на первом этаже, тоже не ординарное. Они с Лизой пару раз бывали здесь в свое время, выстаивали очередь...

Банник перехватил его заинтересованный взгляд, взял под руку, пропуская вперед Шишкова с Коровниковым.

— Я ведь, Павел Филиппович, коренной москвич. В четвертом поколении как минимум, — сказал он негромко. — Жили в Хамовниках, потом отцу дали квартиру на Котельнической набережной. А здесь я обитаю лет десять. Дочь замужем, хозяйство ведет Регина, старшая сестра покойной жены.

...Стол уже ждал.

Сели вчетвером. Пожилая женщина с невыразительным лицом обошла вокруг, озабоченно проверяя, все ли в порядке, кивнула хозяину, и неслышно вышла. Банник проводил ее взглядом, повернулся к собравшимся.

— Минутку, ребята, всего лишь минутку. Дело прежде всего.

Вернулся он действительно быстро, поставил на стол перед собой резную, размером с толстый книжный том шкатулку красного дерева.

— Был бы я царем или генсеком, сказал бы — просите, чего душе угодно! Однако так не получится, потому не обессудьте — что могу.

Он открыл шкатулку замысловатым ключиком, достал туго набитый замшевый мешочек-кисет, развязал шнурок... Камни посыпались на блюдо с отчетливым стуком, мерцая и поблескивая в ярком свете люстры.

Баринову не приходилось раньше видеть необработанные алмазы, но то, что перед ним действительно они, сомнений не возникло ни на секунду.

— Это что, те самые? — вполголоса спросил он.

Банник встряхнул блюдо, равномерно распределяя по нему камни.

— Они самые, африканские.

— Так ты их себе оставил?

— Ну, не все, конечно. Как честный человек с государством поделился. Хотя по справедливости я — естественный и единственный наследник того колдуна.

Он принялся перебирать камни, выкладывая две кучки на скатерти — покрупнее и поокруглее, проверяя иные на свет. Выложил по семь штук, но количество на блюде, казалось, не изменилось. Ссыпал оставшиеся снова в кисет, уложил в шкатулку, а ее небрежно отставил на сервант.

Шишков подал две круглые коробочки из-под монпансье. Банник аккуратно перенес каждую кучку в свою коробочку, бережно переложил камни ватой, уже бывшей внутри. Плотно закрыл, положил одну перед Коровниковым, другую перед Бариновым.

— Прошу, примите, пожалуйста — искренне и от всего сердца. Это самое малое, чем в данный момент я могу вас отблагодарить, друзья... А сейчас, Сережа, налей полней! За подаренную мне вторую попытку...

Баринов бережно поднял рюмку. Шишков в самом деле постарался, наполнил коньяком «с мениском».

— Все это, конечно, хорошо и очень здорово, однако ж, — он бросил короткий взгляд на Шишкова, сидевшего напротив. — Однако ж, Николай Осипович, как мне кажется, не совсем справедливо...

Банник понял правильно, улыбнулся и похлопал его по руке. А Шишков поднял свою рюмку и сказал невозмутимо:

— Не беспокойтесь, Павел Филиппович, я тоже не обижен. Все, что причитается, уже давно имею.

Выпили, закусили. Коньяк был действительно отменный. Даже Коровников отдал ему должное. Потом осторожно сказал:

— Спасибо большое, Николай Осипович. Я, конечно, в каменьях не сильно разбираюсь, только, по-моему, то, что здесь, — он указал пальцем на лежащую перед ним коробочку с пестрой бабочкой на всю крышку. — То, что здесь — это очень большая ценность.

Отнекиваться Банник не стал.

— В общем-то, да. Алмазы не самые крупные, однако, карат по пятнадцать-двадцать. Правда, не обработанные, а при огранке теряется до пятидесяти процентов, а то и больше... Ну и, тогда уж, сразу хочу вас, ребята, остеречь — будьте с камушками поаккуратнее. В принципе, пара-тройка таких цацек — это двухэтажный особнячок в Гаграх, с гаражом, бассейном и теннисным кортом. Но и пятнадцать лет с конфискацией имущества. Операции с драгметаллами и каменьями — монополия государства.

Желательно было до конца отследить ситуацию, и Баринов спросил, указав глазами на шкатулку:

— Ну, а ты как их используешь? Не контрабандой же гонишь за границу.

Банник пожал плечами.

— На черном рынке тоже не торгую. В миллионах я на сегодняшний день не нуждаюсь, при моих потребностях не успеваю тратить то, что зарабатываю. Ведро шампанского за раз не выпьешь и бадью паюсной икры не съешь. И десять пыжиковых шапок на себя не напялишь... Четыре штуки только и употребил — дочери на двадцатипятилетие. Надежный человечек сработал гарнитур: серьги, кулон и колечко.

— Значит, только для личных нужд.

— Можно сказать и так. А вообще, пусть лежат, сердце греют. Достанешь, посмотришь — приятно глазу... Да и по наследству будет что передать.

...Засиделись допоздна.

Обещания Банника оказались не фигурой речи. Кроме традиционных деликатесов в виде икры, крабов и индейки на столе впрямь обнаружились рябчики, ананасы, заливное из медвежатины, и совсем уж экзотические устрицы и омары.

Баринов не выдержал, спросил:

— Николай, а жульен из соловьиных пупочков у тебя часом не подадут?

Слегка захмелевший Банник приобнял его за плечи, встряхнул и сказал, не притушив голос:

— Дорогой мой Павел Филиппович! Уважаемый Василий Петрович! Друзья! Простите мою слабость, но мне очень и очень хочется, чтобы мы все навсегда запомнили этот вечер!

Тут же, заговорщески подмигнув, мягко, но настойчиво увлек Баринова по ярко освещенному коридору в кабинет.

С любопытством оглядываясь по сторонам, Баринов напряженно вспоминал — где он уже видел такое?.. Не сразу, но вспомнил, и удивился в очередной раз: это же почти точная копия того давнишнего кабинета Кирилла Витольдовича Иванова-Барковского в его доме у Никитских ворот!

Ну да, вот футбольных размеров письменный стол с ножками, стилизованных под львиные лапы, а рядом царственно раскинулись два кожаных кресла ему под стать, вот мрачными утесами выстроились вдоль стены шкафы мореного дуба и мерцают сквозь стекла золочеными переплетами книг, вот люстра уральского горного хрусталя, упругий ворс старинного ковра под ногами...

Дав оглядеться, Банник легонько развернул его на входную стену с современным сплошным стеллажом от пола до потолка, щелкнул выключателем скрытого софита, и Баринов вздрогнул. Из глубины полки в упор смотрел человек. Вернее, голова пожилого негра — с редкой курчавой бородкой, такими же усами, широким коротким носом, большими надбровными дугами. Скульптор придал ему легкую полуулыбку толстых губ, иронический прищур, но главное — взгляд: прямой, пронзительный, всепроникающий, всё понимающий и всё знающий...

Несмотря на настойчивые уговоры Банника, ночевать они не остались. Вызвали такси, пустынными полуночными улицами быстро добрались до «Сокола».

Когда створки лифта за ними закрылись, Коровников придержал руку Баринова на кнопке этажа.

— Павел Филиппович, не мое, конечно, дело, только сдается, об этих презентах никому знать не надо, — смущенно, но твердо сказал он. — Ни к чему. Даже, — он секунду поколебался, потом выпалил: — Даже Лизавете Ильиничне.

Баринов сдержанно кивнул. Что тут скажешь, слова не всегда полезны. Все и так понятно, без долгих и глубокомысленных рассуждений. На сегодня так. Ну, а дальше... а дальше «будем посмотреть». Обстоятельства меняются, и мы вместе с ними.

— А еще вот что, — Коровников достал жестяную коробочку. — Пусть эта штука у вас побудет. Во избежание, так сказать.

И пока Баринов прятал ее во внутренний карман пиджака, сам нажал кнопку третьего этажа.

2

В конце того вечера Банник сдержанно сказал:

— В санатории, конечно, неплохо, однако завтра забираю свои куколки-тряпочки и покину к чертовой матери те благословенные стены!.. А дня через три собирайся, Павел Филиппович, поедем в институт, накрутим там кому надо хвоста!

— Ты ж на больничном. Даже вроде инвалидностью грозился, — съехидничал Баринов.

— Я им покажу — «инвалидность»! — Он не выдержал, погрозил кулаком куда-то в пространство. — Они у меня сами инвалидами станут!.. Поедем вместе, нагрянем без предупреждения.

Закрытый городок, что деревня — через полчаса об их появлении знали все. Так что Анне Сергеевне для общего сбора даже не пришлось специально оповещать руководителей подразделений — звонили сами, проверяя достоверность слуха.

...Не раз и не два приходилось Баринову удивляться, насколько виртуозно владел Банник искусством вести всякого рода собрания и заседания. Впрочем, похоже, и подчиненные были приучены к четкости и лаконичности докладов и выступлений: ничего лишнего, минимум эмоций — максимум информации... А народа собралось прилично: пятнадцать человек за большим столом, считая самого Банника, еще десяток на стульях у стены. Баринов занял привычное место за приставным столиком. Место Долгополова напротив пустовало.

— Итак, приступим, товарищи. Довожу до вашего сведения, что с сегодняшнего дня я возвращаюсь к обязанностям генерального директора НПО и директора НИИ. Об изменениях штатного расписания ознакомитесь дополнительно. Далее. Поскольку сегодня у нас некий гибрид партхозактива, ученого совета и еженедельной планерки, предлагаю сначала сосредоточиться на общих вопросах. Никаких итогов, только текущий момент. Регламент — три минуты... Прошу, Ангелина Ивановна, — обратился он к главному бухгалтеру, — начинайте. Приготовиться Николаю Петровичу.

Ага, отклонение от заведенного порядка нарочито и показательно, вторым обычно слушали коменданта, он же начальник режима, но никак не заведующего гаражом... Баринов обвел глазами собравшихся. Похоже, все окончательно усвоили, что собрание необычное, что сюрпризы сегодня будут еще.

Так и случилось. Доложились по очереди завгар, начальники производственных цехов, заведующие виварием, пищеблоком, хозяйственно-бытовым отделом... И — следующая ожидаемая неожиданность.

— Теперь так, товарищи. У кого есть вопросы по текущей тематике? Подчеркиваю — по текущей... Понятно. Прошу остаться Суви, Никулина, Игумнова, Арзыбова... да, и вас тоже, — он указал на Акимушкина. — Остальные могут быть свободны.

Баринов пересел на освободившееся место по левую руку от Банника, к ним на этот край начали подтягиваться и другие. Из приемной появился Шишков. Баринов уловил, как они обменялись взглядами с Арзыбовым. Шишков еле заметно кивнул, сел за общий стол на некотором удалении.

— Ну вот, теперь к делу. — Банник повернул голову к начальнику режима. — Слушаем, Роман Глебович.

— Как вы и предполагали, Николай Осипович, комиссия работала на редкость формально, — начал тот. — Ограничились осмотром места происшествия, опросили непосредственных участников, а также некоторых сотрудников, в частности Артура Адамовича и Марата Алексеевича. На дому опрошен и товарищ Долгополов. Роль Сивохо в данном ЧП деликатно обойдена, сам он в соответствующих документах назван «объектом эксперимента». Резюме — налицо несчастный случай в результате сложившихся обстоятельств, которые было невозможно предвидеть, следовательно, предотвратить.

— То есть, — прервал его Банник, — никто не виноват?

— Так точно. Виновных нет, служебное разбирательство прекращено вчерашним днем без каких-либо оргвыводов. Соответствующий акт и протокол у нас имеется.

— В таком случае, где Долгополов?

В глазах Арзыбова мелькнули веселые искорки, но ответил он серьезно и обстоятельно.

— Валерий Иванович изволит быть на больничном — сердце, давление, нервы. Домашний режим, амбулаторное лечение.

— На больничном, значит, — проговорил Банник, и лицо его приобрело жесткое выражение. — Ладно, что не на инвалидности... Итак, я принял решение: ваши три лаборатории, — он последовательно оглядел Суви, Игумнова и Никулина, — подключаются непосредственно к работе по известным вам эффектам. Куратор — Баринов. Объект исследования — Банник. Сегодня пятница. Даю неделю на обдумывание, обсуждение, взаимные консультации. А в следующий понедельник на планерке жду ваши предложения. Вопросы есть?.. Тогда никого не задерживаю.

3

Утром ехали в НИИ под моросящим дождем, но подул ветер и он перестал. Потеплело. На небе появились прогалины, по-весеннему ярко-синие, веселые. Асфальтовые дорожки подсыхали на глазах, и Банник неожиданно предложил прогуляться до дальней лаборатории.

Шли не торопясь, легко, почти без разговоров. Банник даже расстегнул пальто, с удовольствием посматривая по сторонам.

— Как считаешь, что-нибудь дельное предложат? — спросил он небрежно, словно мимоходом.

— Едва ли, — не задумываясь, ответил Баринов. — Ты сам-то в это веришь?

— Ну и ладно, — легко согласился Банник. — Да, кстати, не планируй ничего на этот понедельник. В НПО назначено совещание с участием высшего руководства. — И добавил многозначительно: — Захаров тоже будет.

Баринов оживился.

— Ага, наконец-то! Славно, славно! Долго он от меня бегал, теперь не скроется. Значит, физию я ему там же и начищу.

— Это что, у вас у Бариновых фамильное — тяга к рукосуйству? — иронически сказал Банник. — Шишкову ты челюсть сломал, мне через Долгополова грозился морду набить. А твой родственничек некогда все же натурально врезал — оч-чень профессиональный хук справа, — он потрогал левую скулу.

— Так ведь, Николай Осипович, признай — за дело! — не смутился Баринов. — Не на дуэль же, право слово, вызывать... Долгополову, между прочим, тоже причитается.

— А вот Долгополова не трожь, он мой! — строго сказал Банник и даже погрозил пальцем. — В понедельник подпишу приказ о его увольнении — по собственному желанию. — И добавил в ответ на удивленный взгляд Баринова: — Это, парень, я тебя не могу уволить самолично, ты у нас номенклатура Президиума Академии и Совмина. А замдиректора по общим вопросам... — Он пренебрежительно махнул рукой. — На базаре таких — пучок на пятачок.

Когда Банник достал из кармана спички, Баринов удивился — после коровниковского вмешательства легкие-то очистились, курить он бросил, даже подарил тому свою «фирмовую» зажигалку. Но Банник положил коробок на стол перед собой и Баринов насторожился.

В следующий миг спичечный коробок дернулся, поднялся над столом и шустро поплыл по воздуху к входной двери. Там задержался на секунду, взмыл под самый потолок и принялся на приличной скорости нарезать круги вокруг большой панели люминесцентного светильника. Снова остановился, да так и остался висеть — неподвижно и противоестественно.

Баринов мельком глянул на Банника. Тот сидел, вальяжно развалившись в кресле, и вроде бы рассеяно смотрел туда, под потолок. Только сжатые кулаки на подлокотниках выдавали напряжение. Да лицо слегка побледнело.

Коробок снова тронулся, по широкому полукругу спланировал по залу и опустился на то же место на столе, откуда взлетел.

Банник взял его, демонстративно медленно открыл, высыпал спички на стол перед Бариновым. Обе части коробочка бросил тут же.

— Как видишь, без подвоха. Никакого антигравитатора, пропеллера или моторчика. Конвейерный продукт, город Балабаново, Калужская область.

— Нда-а... Значит, несмотря ни на что продолжаешь упражняться. — Баринов постарался, чтобы голос звучал ровно и нейтрально. Хотя события, похоже, переходили в иную стадию. То, что продемонстрировал Банник, вполне подпадало под рубрику принципиально нового. — Советов не слушаешь, что здоровью не способствует.

— Брось, Павел Филиппович. Ты же знаешь, отныне меня хоть об асфальт бей, дай бог уважаемому Василию Петровичу всего, чего хочется... Но идем дальше. Я уже говорил, фокус в том, чтобы как можно четче представить сам предмет, точку приложения силы и направление воздействия. А вместо спичек может быть что угодно — хоть стол, хоть стул.

Кресло вместе с Банником медленно, неторопливо поднялось на двухметровую высоту и, повторяя траекторию спичечного коробка, поплыло сначала к двери, развернулось, сделало три круга вокруг светильника, остановилось примерно в той же точке... Лицом Банник был обращен к Баринову, от головы до потолка оставалось не более полутора метров. Позу он не переменил, только руки теперь крепко сжимали подлокотники... Вот он медленно, сохраняя равновесие, оторвал правую руку, осторожно помахал Баринову, и снова вцепился в кресло. Дышал он натужено, слышно, с заметным усилием.

А вот Баринов старался не только не дышать, старался не сделать ни малейшего движения, даже мышцами лица, даже глазными яблоками. Успеется, только бы этому мерзавцу приземлиться благополучно — уж тут он получит свое, мало не покажется!..

Банник примерился. Кресло плавно пошло вперед и, развернувшись, аккуратно встало на прежнее место.

Не помня себя от ярости, Баринов все же если повысил голос, то ненамного — прямо в бледное, торжествующее лицо Банника.

— Ты — полудурок! Ты — идиота кусок! Строишь из себя гоголевскую панночку, ну и кончишь тем же!

Банник улыбнулся и покачал головой.

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ. И еще — «Плавать по морям необходимо, жить нет необходимости». Или что-то не так? У нас ты знаток афоризмов.

— Да. «Navigare necesse est, vivere non necesse», — нехотя сказал Баринов. — Помпей Младший, первый век до нашей эры. Ну и что?

— А ничего. Просто я согласен с данным римским полководцем. «Познавать новое необходимо, жить нет необходимости».

— Странный способ суицида ты выбрал.

— Да ладно тебе, — проговорил Банник примирительно. — Я, конечно, поторопился, надо было бы выждать, еще подработать. Но очень хотелось. Признайся, вроде ничего получилось, а?

— Как ты это делаешь? — не выдержал Баринов.

Банник покачал головой.

— А никак. Да ты, Павел, и сам знаешь. Хочу, чтобы возник огненный шар — и шар появляется. Хочу, чтобы спичечный коробок поднялся в воздух — и он взлетает. Вот и все. Никаких масонских секретов и кремлевских тайн. А конкретно... С жидкостью у меня не получается. Могу воздействовать только на твердые тела, причем с большой аккуратностью и осмотрительностью. Скажем, на фанерку или кресло. Когда, стоя на полу, попытался поднять непосредственно себя, получил травму ступней. Незначительную, в виде ссадин на подошве, но все же... И еще — в носках дырки образовались.

— Н-да-а, с тобой не соскучишься.

— Ты сколько блоков у меня нашел? Девять?

— Давно это было, — уклончиво ответил Баринов.

— Девять, я помню. Значит, начинаем все сначала. Материалы где, у Шишкова? Сегодня к вечеру будут у тебя. Завтра первый сеанс.

— Не рвись поперед батьки, — проворчал Баринов. — И запомни, парадом командую я. Первый сеанс — здесь и сейчас. Мои условия ты тоже помнишь. Во-первых, никакой самодеятельности. Во-вторых, моя полная автономность и единоначалие. К дельным советам, кстати, прислушиваюсь и их учитываю.

Сеанс случился спонтанным, неожиданным, без предварительной подготовки, да, собственно, и без какого либо особого плана. Подразумевали как обзорный, можно сказать, рекогносцировочный — о почти годичном перерыве следовало помнить. Оконтурить доступные области, оценить прикидочно их активность, прощупать блоки и барьеры, постаравшись спровоцировать их реакцию на попытку внешнего воздействия, и так далее... Словом, как выразился сам Банник, «сползать на разведку», не более того.

Решившись на него, все же с полчаса просидели за наметками, набросали тезисно что-то вроде конспекта. Баринов особо подчеркнул, чтобы перципиент ни под каким видом индуктору не помогал, никаких попыток вмешаться в ход сеанса он не потерпит категорически.

Карту зон, блоков и барьеров в мозгу Банника Баринов знал наизусть, благо составлял ее сам. Рапорт он начал устанавливать легким, слабым касанием, с опаской, с готовностью в любой миг его прервать. Первым подходом просто сконцентрировал внимание Банника на самом себе, вторым — заглушил сигналы от внешних раздражителей, третьим — отключил его сознание от периферии... Пока все получалось штатно, в конце концов они в свое время «притерлись» друг к другу вполне плотно.

Не торопясь, «на цыпочках» обшарил, прощупал первые, легкодоступные области. Стандартные вопросы, стандартные ответы — Баринов почти не обращался к листку с подготовленным «вопросником»... Но на подходе к третьему блоку — по классификации ДВ-12/01С, ориентировочно: «детские воспоминания, 12 лет, сны» — задержался. Что-то показалось не так. Не так, как было, как помнилось.

— А теперь, Коля, снова поиграем. Я говорю слово, ты отвечаешь первое, что приходит на ум. Итак — «странные сны».

— Нельзя никому говорить...

О-го-го! С первого раза — в точку!

Что-то изменилось, что-то произошло в сознании Банника. Раньше он всегда уклонялся от самого признания «странных снов». Возникало стороннее возбуждение, беспокойство, волнение, а если сильнее нажать — в этой области появлялась зона торможения: сначала небольшая, но быстро распространяющаяся вширь и вглубь... И сеанс гипноза приходилось прерывать из-за дальнейшей его бесперспективности, а значит и бессмысленности.

— Спокойно, Коля, спокойно. Ты совершенно прав, никому о них рассказывать нельзя. Но я врач, ты у меня на приеме, мне — можно. Ты же слышал о врачебной тайне?

— Все равно нельзя.

— Мне — можно, Коля. Ведь ты пришел на консультацию. Я знаю, сны тебя пугают, беспокоят.

— Да, да!

Баринов взял Банника за запястье. Пульс учащенный, но в пределах. Продолжать, или идти дальше по плану?.. Черт, опять импровизация! И решать надо быстро, на ходу. Тем более, что разговор-то о «странных снах»... Ладно, не впервой! Конечно, известный риск для перципиента, но куда больший риск потерять нащупанный центр активности и в следующие сеансы к нему уже не вернуться. А так бывало, и достаточно часто. Значит, рискнем! Применим самое простое, что зачастую оборачивается самым эффективным.

— Хорошо, Коля, очень хорошо! Ты молодец. Сейчас ты уснешь глубже, глубже... Ты засыпаешь. Ты сосредоточишься, соберешься с мыслями. На счет «три» ты проснешься, ты откроешь глаза и расскажешь, что ты видел в последнем сне. Итак: раз... два... три!

И по какому-то наитию, давно отбросив «вопросник», просто забыв о его существовании, Баринов быстро спросил:

— Ты летал во сне?

Баринова опять, уже знакомо со времен памятного сеанса с Иваном Сивохо ударило откуда-то изнутри в затылок. Затуманилось в глазах, закружилась голова... Он закрыл глаза, но дымка не исчезла, сквозь нее проступила картинка — тусклая, черно-белая, нерезкая.

Он поспешил открыть глаза, однако тогда картинка накладывалась на панораму лабораторного зала, на сидящего перед ним через стол Банника.

Он снова плотно сжал веки, даже прикрыл для верности глаза руками, изолируясь от окружающей обстановки... Картинка быстро обретала цветность, яркость, контрастность — словно на экране настраиваемого телевизора. Только в отличие от телевизионной была стереоскопически объемна. Хотя по телевизионному нереальна и захватывающа.

Словно съемка велась с какого-то летательного аппарата.

...Он сидел, чуть наклоняясь, облокотившись на деревянный край кабины, а внизу проплывал лес. Хвойные и лиственные деревья покачивали вершинами, то сходились плотно, то расступались полянами. То там, то здесь виднелись небольшие каменистые отроги, а вот прямо под ним проплыло небольшое озерцо, а вдалеке у горизонта, если приглядеться, угадывалась излучина большой реки... И он с удивлением понял, эту картинку он «слышит», «видит» и «ощущает» целиком и полностью — синеву неба, прохладу и свежесть воздуха, бьющего в лицо, запах травы, хвои и листвы, солнечное тепло на лице и руках... и звуки — лесные, вольные, природные...

Опыта в воздухоплавании Баринов не имел никакого, но чувствовал, что высота полета сравнительно невелика, не то, что через иллюминатор Ил-18 или Як-40. Может быть, вертолет? Или спортивный самолет? Однако, ни шума двигателей, ни крутящихся винтов... И скорость небольшая, ну, скажем, как на мотоцикле...

Что ж это за аппарат такой?

Непонятно, совсем непонятно. Хотя, хотя... помнится, в восемьдесят втором или восемьдесят третьем молодежь из его института и некоторых других академических вдруг и сразу заболела дельтапланеризмом. В предгорье на базе воронцовского дома отдыха соорудили несколько сараев-ангаров, оборудовали на ближнем склоне стартовую площадку. Сами конструировали дельтапланы, сами их делали, сами испытывали и летали. Помнится, он с большим удивлением и даже восхищением наблюдал за полетами этих огромных птиц с человеком под крылом, но каждый раз тактично отклонял все приглашения попробовать подняться в воздух самому... Может, зря отказывался? Сейчас бы эти ощущения пригодились. И не исключено, что что-нибудь стало бы яснее и понятнее...

Вдруг аппарат словно споткнулся, дернулся и, наклонившись, резко развернулся вправо. Баринов услышал негромкий, сухой смешок — «Хе-хе-хе!» — и понял, что смеется он сам. А потом увидел большую поляну невдалеке, а на поляне пасущихся оленей. Стадо голов в пятнадцать-двадцать из самок с детишками возглавлял олень-красавец с рощей рогов на голове. Его рост с непривычного ракурса оценить трудно, однако, судя по рогам, широкой спине, раздутым бокам это был гигант. Хозяин здешних мест. Таких, наверное, даже медведь обходит стороной.

Аппарат снизился почти до верхушек деревьев, обогнул поляну и осторожно приближался к стаду, словно подкрадывался. А ведь действительно подкрадывался, понял Баринов, ведь заходит он грамотно, от солнца... Рука Баринова нырнула вниз, на уровень колена, нащупала то ли в корзине, то ли на полке большой камень-голыш, килограмма на полтора. И в тот момент, когда до оленя-вожака оставалось не более пятнадцати-двадцати метров, тот, в теле которого находился Баринов, изо всех сил швырнул голыш в ничего не подозревающее животное. Попал. Камень с глухим отчетливым звуком ударил по холке. Олень присел, дернулся и прыгнул — нелепо, некрасиво — вверх и вперед, в кусты, под деревья. Стадо замерло, потом заметалось в панике, запрыгало, бросилось врассыпную кто куда: кто за вожаком, кто назад, кто по сторонам... А тот, кем был Баринов, захохотал во всю мочь, захлебываясь гоготом, от восторга колотя внушительными кулаками по борту кабины перед собой — вот как понравилась ему эта немудрящая шутка...

Картинка начала мерцать, прыгать, сосредоточиться выборочно на какой-либо детали уже не получалось, и это раздражало больше, чем осознание полного непонимания увиденного.

Спокойно, спокойно... Это Баринов скомандовал уже себе. Не суетиться, не паниковать, ничему не удивляться. Получается, телепатические способности проявились все же у него, а не у Ивана, и не у Банника. Не могут они оба — и Иван, и Банник! — сразу и одновременно оказаться телепатами. Или же могут? Или все же это он, Баринов, «снимает» с их мозга картинки, образы, целые сюжеты... Уф-ф, бедная моя голова...

Баринов внутренне вздрогнул, дернулся, едва не потеряв контроль и над собой, и над перципиентом, и его словно выбросило из поднебесного солнечного простора в лабораторный зал, в кресло.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, снова вдохнул и выдохнул... Потом аккуратно принялся выводить Банника обратно, одну за другой отменяя данные ранее установки, пока не позволил ему выйти из гипнотического транса полностью и окончательно.

А дальше они словно поменялись ролями — пациент и гипнотизер, перципиент и индуктор.

Баринов сидел опустошенный, переводил дух, приходя в себя. Банник же, напротив, был бодр, энергичен, в прекрасном расположении духа. Очнувшись от транса, он только и спросил: «Ну, как?», не дожидаясь ответа, прошел в заднюю комнату. Появился с двумя стаканами, «Нарзаном» и на четверть наполненной бутылкой коньяка. Подходя, заявил громогласно:

— Ну, дожили ляхи, в холодильнике мышь повесилась! Ладно, я за вас возьмусь!

Тут же разлил коньяк по стаканам, пустую бутылку поставил у ножки стола.

— Давай, Павел Филиппович, за почин!.. Эге, Павел, да на тебе лица нет! — и спросил торопливо: — Что-то не так? Что случилось?

Отмалчиваться смысла не было никакого.

— Николай, на каком аппарате ты летаешь во сне?

Банник резко поставил стакан, едва не расплескав коньяк.

— С чего ты взял? Откуда знаешь? — Он буквально впился взглядом в лицо Баринова. — Ага, в сеансе, так?.. Достал-таки?

Баринов поднял стакан, сделал пару мелких глотков, потянул из кармана сигареты.

Не особо торопясь он прикурил, вырвал из блокнота чистый лист, свернул его фунтиком вместо пепельницы, стряхнул туда пепел... Банник стойко выдерживал паузу, даже не притронулся к своему стакану.

— Так что, колись, парень, — медленно сказал Баринов. — Теперь-то ты уж точно не отвертишься, выложишь все как на духу. И прежде всего — кто ты есть на самом деле?

Глава 17

1

— Надеюсь, теперь понимаешь, почему я никогда и никому не рассказывал полностью сюжеты своих снов — ни родителям, ни врачам, ни Кириллу Витольдовичу. Ни тебе. Скажешь «а» — неизбежно придется говорить «б», а этого, разумеется, я позволить себе не мог. Ограничивался десятком сцен, самых безобидных.

Собственно, все более или менее осмысленные сновидения вертятся вокруг трех сюжетов. Один тебе известен — африканский колдун. Героя второго я для себя называю Робинзоном Крузо. Как тот мужик очутился на необитаемом острове, не знаю, не видел. Островок маленький, километра полтора на три-четыре, наполовину скалистый, наполовину порос лесом. Болотце посредине, ручеек... С ним ничего интересного — труд, труд... бесконечный труд. Трудяга, каких мало. По времени, похоже, он жил гораздо ближе к нам, пожалуй, в начале-середине девятнадцатого века. На первых порах ходил в одежде из ткани, простой и незамысловатой, скорей всего матросской — рубаха с костяными пуговицами, штаны на пряжках и помочах, кожаные башмаки. Когда поизносился, начал плести из стеблей, лиан, пальмовых волокон. Нож у него был хороший — большой, складной, из отличной стали. А питался, стыдно сказать, черт знает чем — какими-то плодами, корешками, моллюсками, жучками, гусеницами. Крысы еще там водились, но ими он брезговал... В общем, типичный Робинзон! Кстати, выбраться с того острова он почему-то не пытался, наверное, все его там устраивало. И особо распространяться о нем не стоит.

Я уже говорил, что сюжеты собирал по крохам, по обрывистым клочкам многих и многих снов, так что на связности рассказа внимание не акцентируй.

Сюжет третий. Похоже, жил я тогда где-то в верховьях Дона, похоже, еще далеко до нашествия татар, до христианства, и звался Соловьем-разбойником... Нет, это я опять же для себя его так назвал. Почему? Да потому как умел летать и промышлял грабежом и разбоем. А может, называться мне нужно пушкинским Карлой из «Руслана и Людмилы», скорей всего, та же сволочь... Но этот сюжет складывается туго, слишком мало информации — все обрывочно, фрагментарно, нечетко. Могу с уверенностью утверждать: жилище его было на высоком утесе — просторная рубленая изба из бревен, пристроена к большому гроту. Жил один. Не пахал, не сеял, не охотился... Ну и главное. Летал он, то есть я — только не смейся! — в ступе.

Баринов сдержанно хмыкнул.

— Ты не спутал? Может, Баба Яга?

— Ну вот, так и знал!.. Не-ет, Павел Филиппович, не баба, самый настоящий мужик. Кстати, девок не воровал, по крайней мере, на моей памяти. Да и вообще, грабеж — сильно сказано. Понимаешь, ему и так все, что необходимо, отдавали сами. Словно дань платили. Или в жертву приносили — как посмотреть. В округе, ну, в пределах досягаемости, было пять-шесть селений, и около каждого существовало специальное место, вроде бы капище. Вот туда местные жители и сносили то, что считали нужным — одежду, продукты, напитки разные... даже оружие. А я прилетал, выбирал и увозил к себе. Ну, ступа — это к слову. Скорее, бочка, собранная из дубовых клепок, стянутая, кстати, металлическими обручами. Довольно прочная, объемистая, много чего в ней помещалось.

— Чудны дела твои, господи! — покрутил головой Баринов.

— Вот-вот, чудны и замысловаты... Бочка эта, в частности, и натолкнула на мысль, что поднять себя в воздух проще всего на какой-нибудь твердой основе.

— Только сдается мне, Николай, это все же не левитация в чистом виде.

— Безусловно! Если она, конечно, в чистом виде существует. Потому-то мои прежние попытки и оказывались безуспешными. А когда дошло, что в качестве, так сказать, «ракетоносителя» требуется ковер-самолет, ступа, сапоги-скороходы, кресло или простая фанера — вот тогда я полетел.

— Так. В первом приближении более или менее ясно... Кстати, почему именно Дон? А почему не верховья Дуная, или, скажем, Сены?

— Да ты что, в самом деле! — Банник, похоже, обиделся. — По-твоему, я, русский, не отличу русских от других? Основы антропологии еще, слава богу, помню... Пусть полторы-две тысячи лет назад, пусть даже три. Внешний вид, обычаи, одежда, манера держаться... язык, наконец! Да и дома, жилища, другие постройки... Что, я, по-твоему, в Суздале, Новгороде, Ярославле с Рязанью не бывал?

— Ладно, ладно, тебе виднее. Однако, — Баринов не удержался, чтобы не подпустить шпильку. — Однако, насколько было бы все проще, если бы ты не секретился с этими снами. Даже при беглом знакомстве можно наметить кое-какие дополнительные опорные точки.

— В каком-то смысле ты прав, — Банник не был склонен к спорам. — Но согласись, пришлось бы тогда афишировать и огненные шары, и способность летать. Причем, абсолютно бездоказательно. А ты бы поверил в эти штучки-дрючки, скажем, пять лет назад? Не счел бы мистификацией или, не дай бог, шизофренией?

— Н-да, пожалуй, — вынужден был согласиться Баринов. — Но едем дальше. Я усматриваю существенное различие твоих снов и снов Афанасьевой. У тебя они большей частью бытовые, жанровые, обиходные. У нее — как правило, стрессовые, экстремальные. Мы подсчитали, почти восемьдесят процентов ее снов заканчиваются гибелью либо «героя», либо «напарника» при непосредственном участии этого «героя».

— Да, — кивнул Банник. — Я тоже обращал на это внимание. Еще одно обстоятельство — у меня лишь три сюжета, у нее, насколько знаю, приближается к сотне.

Баринов пристально посмотрел на него.

— Но я вижу еще одно, причем оч-чень существенное различие...

Банник вздохнул, взял со стола стакан, задумчиво повертел его в руках и ничего не ответил.

— Нда-а, — задумчиво протянул Баринов, глядя на него с сочувствием. — А ведь я, кажется, понемногу начинаю понимать, как непросто тебе пришлось с твоими снами... Но давай все же сосредоточимся на текущем моменте. У тебя три главных сюжета, так? В двух из них герой обладает весьма сильными паранормальными способностями, причем, разными, и ты реальный, не во сне, а наяву, их наследуешь. Вывернем вопрос наизнанку: почему в третьем сюжете твой Робинзон — нормальный? Не пропустил ли ты чего?

— Не исключаю, — Банник ответил легко, без раздумий, видно, сам не раз задавал себе похожий вопрос. — Сны с его участием, повторюсь, были для меня малоинтересными. Ну, бродит мужик по мелководью, собирая ракушки и ловя мелкую рыбешку. Или ползает по поляне, выкапывая корешки и отлавливая разных жучков. Или сосредоточенно плетет из подручного материала что-то вроде армяка или долгополой рубахи...

— Слушай, а как он огонь добывал?

— Нет-нет, не то, что ты думаешь. Ножом высекал искры из какого-то камня. Да огонь ему не очень-то был нужен. Во-первых, круглый год тепло, а во-вторых, жрал он свой подножный корм исключительно в сыром виде.

Дежурные и риторические вопросы к Баннику кончились, для специальных принципиально не годились ни время, ни место.

И Баринов ворчливо сказал:

— Тебе, Банник, как диверсанту-разведчику цены нет. Преград для тебя не существует. Пути подхода к объекту, пути отхода можешь выбирать любые, и все «не ловленные» как в преферансе.

Банник невесело усмехнулся.

— А еще могу пригодиться в народном хозяйстве как вечный двигатель первого рода — взглядом генератор крутить, электричество вырабатывать. Энергию-то я, получается, из «ниоткуда» беру. Ты не прикидывал, сколько ее надо, чтобы элементарный спичечный коробок поднять в воздух, нет? А я и сам считал, и у специалистов консультировался.

— Н-да-а... Получается, опять я чуть было не попал впросак, — задумчиво проговорил Баринов и мельком взглянул на собеседника. — Ведь почти поверил, что, мол, главное для тебя — разгадать природу странных снов, эффект Афанасьевой-Банника.

— Ладно, Павел Филиппович, — устало проговорил Банник. — Давай по домам. Закончим этот высокоинтеллектуальный трёп, разбежимся, сядем порознь да подумаем — а что дальше-то делать? Дальше-то что? Может, ну их на фиг — все эти паранормальные штучки: пирокинез с полтергейстом, левитацию долбанную, шары светящиеся... Добьем, наконец, нейрошокер, заложим новую серию по биоизлучению, регистратор доработаем, доведем до ума... Да и у тебя наверняка пара-тройка идеек есть.

Баринов подозрительно посмотрел на Банника.

— Нет, ты совсем с ума спрыгнул, парень. Похоже, зря тебя Петрович подштопал — с такими настроениями сидеть бы тебе в беседке, сопеть в две дырочки и тихонько радоваться жизни.

— Спасибо на добром слове! Да только от тебя я совета жду.

— А вот тут — извините-подвиньтесь! Живем мы, конечно, в стране советов, только я советов не даю, ты же знаешь. Просто высказываю свое мнение, не более того... Да, кстати, нашим-то ученым ребятишкам продемонстрируешь свой новый фокус с левитацией? — как бы невзначай спросил Баринов.

Банник подумал, отрицательно мотнул головой.

— Слишком хорошо — тоже нехорошо. Как бы у них от изумления крышу совсем не сорвало. Как, по-твоему?

— Вот именно. И перейдет количество совсем в нежелательное качество. Хотя, с другой стороны...

— С другой стороны, я на наших ученых ребяток как-то не очень полагаюсь. Что-то стал сомневаться в их способности и возможности осмыслить новое. Молодых надо привлекать, у них в мозгах степеней свободы больше... Слушай, а может, задействуем твоего знахаря, а?

— Целителя, — строго поправил Баринов. — Коровников — целитель. По поводу «привлечь» надо подумать, только, ей богу, понятия не имею, каким образом его можно задействовать. Гипнозом он не владеет. Определенные способности есть, но и их понять и объяснить мы толком не можем. А использовать вслепую... Ты же знаешь, в математике одно-единственное уравнение с несколькими неизвестными в принципе не решается, нужна их система.

Баринов не стал говорить, что уже намекал Коровникову о желательной совместной работе. В ответ же получил вполне ожидаемое. «Спасибо за доверие и лестное предложение, Павел Филиппович, только не мое это дело. На осинке не растут апельсинки, и у свиньи не родятся бобры, а те же поросята. Мое дело — людей исцелять, а ваше, ученое — науку вперед двигать».

— Значит, остаешься только ты один, без помощников. Ты и твой верный оруженосец. Акимушкин, кажется?

— Помощников-то у меня пруд пруди, — отмахнулся Баринов. — Объектов нет. Ты у меня один «кролик» остался.

— Да-а, — помрачнел Банник. — Извечная беда — дефицит уникальности.

Еще утром, перед совещанием Акимушкин доложил, что больше половины обследуемых за это время пришлось отправить по домам. Обстановка сложилась слишком неопределенная. А так — кто-то не смог подтвердить заявленные способности, у кого-то они оказались слишком слабыми, на пределе погрешности, кто-то эти способности проявил в полной мере, но они оказались не те, не вписывались в русло исследований... Об Иване говорить нечего, и так понятно.

И семейку Пеструхиных, на которую очень рассчитывал Баринов, тоже отправили к себе в Саратовскую губернию. Конкретного носителя полтергейста определить не удалось, но не держать же их взаперти до морковкина заговенья! Опять же, неизвестно было, когда, чем и как закончится эта заварушка вокруг Ивана... Отвез их лично Марат, строго-настрого наказал участковому проследить, чуть что — немедленно дать знать в институт.

2

Домой он вернулся раньше обычного, но Лизы уже не было.

Последние две недели, как обозначился вопрос о замужестве, мыслями, можно сказать, она целиком и полностью пребывала в Ленинграде. Стала рассеяна в домашних делах, только разговоров, что о предстоящих свадьбах.

Она и прежде при каждом удобном случае ездила проведать дочерей, а сейчас тем более. Умчалась, значит, хлопотать. Дел полно, выше крыши — от пошива свадебных платьев и составления списка гостей до выбора зала для торжества и составления меню. И что немаловажно, поиски съемной квартиры, обязательно двухкомнатной — сестры и после замужества не хотели расставаться.

Хлопоты, заботы, суета... Да-а, времена меняются. А какая свадьба была у них?

Тогда, в шестьдесят третьем, они, держась за руки, нашли свои фамилии в списках зачисленных в студенты, и он просто и буднично сказал: «Ну что, Лиза, мы теперь абсолютно взрослые самостоятельные люди. Давай поженимся».

Они вышли в Сосновке из электрички, заглянули в сельсовет и домой вернулись уже со штампиками в паспортах... Вот и все заботы, хлопоты и суета.

Сначала зашли к Лизе. Здесь он уже года три считался своим, без пяти минут зятем. Старший брат Лизы был в армии, второй работал и жил в Москве. Бабушка кинулась снимать икону, а мама Вера, как звал ее Баринов, нашла силы, встала с постели и благословила. Лишь сказала, будто выдохнула: «Ну, теперь и умирать будет спокойно. Павлуша тебя, Лизонька, в обиду никому не даст».

Дома же тетка Галя охнула, всплеснув руками, и всплакнула, дядька Антон крякнул и покрутил головой, но в целом новость приняли благожелательно. В ближайшую субботу спешно собрали многочисленную родню. Разгар лета, работы по горло, но, однако, во дворе под навесом накрыли столы для полусотни человек с лишком.

Да-а, нынче времена другие. Лучше, хуже — такая постановка бессмысленна. Просто — другие.

Значит, субботу-воскресенье придется коротать в одиночестве — Коровников еще вчера утром улетел домой во Фрунзе... Ну и ладно. Можно отоспаться, а потом сесть да подумать-поразмышлять, да привести мозги хотя бы в относительный порядок.

Подумать серьезно, в том числе, и над последними словами Коровникова. Баринов отвез его в Домодедово, проводил до стойки регистрации. И пока ожидали посадки, Коровников сказал:

— Не серчайте, Павел Филиппович! Хорошо у вас, только меня люди там ждут, на месяц очередь расписана. А здесь я сделал все, что мог. — Но неожиданно вздохнул и признался: — Вот только как я Вите Ионовне в глаза посмотрю, не исполнил я ее приказ-то.

— То есть, как? — не понял Баринов. — Ты план даже перевыполнил. Не только меня подштопал, но и Николая, без преувеличения, на ноги поставил!

— Не то это, — досадливо поморщился Коровников. — Вернее, не только то. Не хотел говорить, да ладно... Не нашел я среди вашего окружения никакого темного и чужого, как она наказывала.

— Так может, его и нет вовсе?

— Может, и нет, — Коровников не стал возражать. — Но вы все же, Павел Филиппович, поберегитесь. Береженого бог бережет. Ну, а если что, только позовите, я мигом — живой ногой...

Вечером неожиданно раздался телефонный звонок. Густой красивый баритон поздоровался, выслушал ответное и сказал:

— Вас беспокоит помощник товарища Арзыбовой-Магницкой. Разрешите соединить?

Баринов едва не присвистнул. Эге! Прямо таки приемная Президента Академии наук!.. Молодец, девочка, далеко пойдет.

— Да-да, разумеется!

— Соединяю. Говорите, пожалуйста!

И через секунду в трубке раздался смех, перемежаемый словами:

— Привет, Паша! Ну, и как тебе?

— Хохмочка недурственна, — сдержано ответил Баринов. — Вполне в твоем стиле. Как поживаешь?

— Да нет, Паша, это не хохма. Это работа у меня такая. Я что звоню. Уговор помню, нарыла тут кое-что для тебя в наших закромах. Завтра суббота, с утреца подъехать сможешь?

Посреди ночи Баринов проснулся от сильного удара и лишь через несколько секунд осознал, что лежит на полу, рядом с прикроватной тумбочкой. Смутно вспомнилось, что снились какие-то ужасные рожи, чем-то напоминающие то ли страшилищ Босха, то ли помесь кикимор с драконами. Окружили со всех сторон, махали крыльями, тянулись когтистыми лапами-конечностями, тоненько верещали вразнобой и хором... Изо всех сил он пытался отбиваться, а тело ватное, руки-ноги тоже не гнутся, но вырвался, дернулся вбок... и проснулся — уже на полу.

Он поднялся, сел на диван, нащупал выключатель бра. Однако, сильно ударился, левая рука побаливает и лоб. Это называется — приплыли, уже кошмары по ночам... А что? Дела-то забавные, продвигаемся мы, значит, в освоении и усвоении паранормальных явлений семимильными шагами. Пойдет так дальше, заткнем за пояс самого Банника. Пустяк остался — надо всего лишь сподобиться странные сны начать видеть. Как тот же Банник, как покойная Афанасьева, как здравствующий Артюхов.

3

Встреча и беседа с Марианной разочаровала, даже раздосадовала. Это субботнее утро он мог бы употребить более продуктивно у себя в кабинете за письменным столом.

Встретила она его великолепным кофе со свежайшими сливками, тортом «Птичье молоко», россыпью невиданных конфет, а разговор завела нудный, мало профессиональный, какой-то ущербный.

Принялась читать вроде лекции с экскурсами в классическую философию, зороастризм, учение Каббалы, колдовские обряды Вуду, астрологию, эзотерику Пифагора... жуткий, убийственный коктейль! А в итоге пришла к шаманству, и тут Баринов немного воспрянул. Эту тему он когда-то разрабатывал, пусть давно, еще в студенчестве, вопросом, что называется, владел.

В одну из последних «гребенок» занесло их группу аж на Телецкое озеро. Михайлов ему доверял безусловно, относился уже не как к лаборанту, а как к полноценному сотруднику, коллеге. Тиранил, конечно, почти помыкал, разве что за пивом не гонял — лаборант, студент, салага! — но в трудных или проблемных случаях, кои случались не так уж редко, призывал наравне со своим заместителем Фроловым.

Вот и тогда дал самостоятельное дело. Нужно было «прощупать» местного шамана, по совместительству инженера по технике безопасности леспромхоза. Ну, инженером-то он был только зимой, а по весне переселялся в юрту на дальнем конце озера и там шаманил. Принимал больных и страждущих, желающим предсказывал будущее, одаривал амулетами и талисманами... Валентин Семенович Борискин авторитетный был шаман, клиентуру имел обширную — Алтай, Урал, Казахстан. Поговаривали, что даже из Москвы и Ленинграда наведывались большие люди, высокие начальники. Может, поэтому местные власти его не тревожили, смотрели сквозь пальцы на это мракобесие, подрывную деятельность. А может, просто боялись трогать — шаман все-таки, как бы чего не вышло. Правда, периодически проверки учиняли, и периодически же признавали, что никакой прибыли от своей деятельности Борискин не имеет, бесплатно принимает желающих. А если кто-то оставит в юрте охотничий карабин, пяток пачек патронов, ящик консервов или рыболовную сеть — так то ж подарок, не гонорар.

Баринов явился к нему с двумя рекомендательными письмами: одно от заместителя председателя горисполкома, другое от заведующего краеведческим музеем в Барнауле. Оба на официальных бланках, за подписями и печатями — с просьбой посодействовать, помочь науке.

— На каком языке будем разговаривать? — деловито осведомился шаман.

— Как, на каком? — удивился Баринов. — На русском, естественно.

Шаман усмехнулся.

— Изъясняться нам придется, конечно, по-русски. Но если на моем, шаманском, меня не поймешь ты. Если на вашем, научном, не пойму я. Если на общем, бытовом — не поймем оба... Вот ты хочешь знать, кто такой шаман. И почему бросаю раз в году свою работу в конторе и ухожу в тайгу, в горы. А потому, что так надо. Шаман — не профессия и не призвание, шаман — это долг и обязанность. Шаман — тот, кто помогает людям, попавшим в беду... А еще шаман должен хранить традиции и обычаи народа, родовые предания и легенды, передавать духовные знания тем, кто приходит после нас. Задача эта непростая, потому что сейчас остались только осколки древних знаний...

В общем, не получилось тогда ничего у Баринова.

Пробыл он у Борискина три дня, ночевал в своей палатке, которую поставил рядом с юртой. Днем не отходил от шамана ни на шаг. Вроде бы и не скрывал тот ничего от гостя, и на все вопросы отвечал охотно. Но — даже внешним антуражем Баринов проникнуться не мог. Воспринимал все его действа как спектакль одного актера, причем поставленного довольно-таки бездарным режиссером по пьесе автора-графомана. Как что-то нарочитое. Не более... Впрочем, актер был достаточно талантлив и потому убедителен.

К себе в мозги Борискин его тоже впустил, после недолгих раздумий, и такой открытостью слегка удивил Баринова, даже несколько озадачил. Но сеанс гипноза практически ничего интересного не дал. Те зоны и области, которые Баринов смог просмотреть, ничем не отличались в сравнении, скажем, с обыкновенными нормальными людьми. Все как у всех — с небольшими вариациями, как положено разным личностям... Так и доложил Михайлову по возвращении.

...Его настроение Марианна уловила через полчаса своей лекции-рассказа.

Прервалась, помолчала. Потом сказала, растягивая фразы.

— В общем, Паша, с тобой все понятно, на веру ты ничего не берешь. Тебе надо пощупать, понюхать, лизнуть... Ну да, настоящий ученый именно таким и должен быть, согласна. — Она внимательно посмотрела на Баринова, слегка прищурилась. — А давай-ка сделаем вот что: сведи-ка ты меня с этим своим Банником.

— Это как я сделаю? — не понял Баринов.

— По моим агентурным сведениям по субботам он нередко ужинает в «Национале». Ну и мы с тобой там покажемся, а? Пригласит за столик, дальше дело техники.

— А как замотивируем?

— Паша, ну ты прямо только что родился. Или солидный, преуспевающий мужчина не может появиться в ресторане с молодой и красивой женщиной?

— Он бестия хитрая и умная, вполне может нас раскусить, — с сомнением сказал Баринов.

— Тогда выложи все начистоту. По Марку Твену — «Говори всегда правду и тебе не придется ничего запоминать».

— А если его сегодня не окажется?

Марианна насмешливо посмотрела на него.

— Или тебе неприятно мое общество?

Баринов смешался, что-то попытался ответить, но получилось неуклюже и косноязычно. Марианна рассмеялась, посмотрела на часы.

— Ладно, решено. Встречаемся ровно в шесть у Центрального телеграфа. Сейчас дуй домой, мне тоже надо подготовиться... Да, и не забудь перстень, что гадалка подарила. А обручальное кольцо сними, оно другую ауру у носителя выявляет.

Информация Марианны не заинтересовала, показалась малозначимой и не относящейся к делу. Но ее предложение во время ужина «просканировать» Банника заслуживало рассмотрения. Потому как взгляд постороннего мог кое-что и прояснить. Или — еще больше запутать.

Перед залом Марианна взяла Баринова под руку, слегка сжала локоть и сказала вполголоса:

— Паша, не нервничай! Я знаю, что делаю, все будет тип-топ.

Завсегдатаем ресторанов Баринов не был, в «Национале» случилось как-то давно побывать на чьем-то банкете, в памяти ничего не сохранилось. Метрдотель вел к заказанному Марианной столику, но Баринов больше смотрел на посетителей, выискивая одиночных, чем на обстановку.

И вот — ай да коленкор! — за столиком в глубине он узнал Банника, но тот был не один! Напротив него, спиной к входу, сидела женщина.

C поздним раскаянием Баринов подумал о себе, почему-то в третьем лице:

«Эх, Паша, Паша! Совсем ты, брат, в этой катавасии нюх потерял! Уже мышей не ловишь. Он же здоровый, нормальный мужик, к тому же вдовец, ну почему не пойти в ресторан с женщиной! И вообще, что ты знаешь о его личной жизни?»

Они подошли почти вплотную, когда Банник их заметил и поспешил подняться, призывно махнув рукой.

— Привет, Павел Филиппович! Вот уж не ожидал! — Он бросил короткий взгляд на его спутницу, крепко пожал Баринову руку и, не отпуская, увлек к своему столику. — Галочка, прошу любить и жаловать — Павел Филиппович Баринов собственной персоной!

Молодая, довольно симпатичная женщина с интересом посмотрела на него снизу вверх и протянула руку.

— Здравствуйте! Вот вы, значит, какой, тот самый Баринов! — И интерес, и удивление ее казались неподдельными.

Баринов аккуратно пожал протянутую руку и только и нашелся в ответ:

— Ну, не знаю, тот самый или не тот, однако ж — Баринов.

— Тот, именно тот! — рассмеялся Банник. — Знакомься, Павел, это Галина, моя дочь. Последнее время видимся мы с ней редко, разве что вот так — поужинаем вместе. И вас приглашаю — составьте компанию! — Он сделал легкий поклон в сторону Марианны.

Баринов спохватился, повел рукой.

— Банник Николай Осипович, мой коллега и начальник. Марианна Арзыбова-Магницкая, астролог, прорицательница и ясновидящая.

— Ну-ну, Павел, зачем так официально! Просто — коллега, друг и единомышленник!

Сели за столик. Банник коротко бросил стоящему тут же метрдотелю: «Виктор Львович, распорядитесь, пожалуйста, чтобы заказ удвоили, плюс бутылочку «Абрау-Дюрсо», и обратился к Марианне:

— Редкая фамилия у вас. Да и профессия тоже.

Та обворожительно улыбнулась.

— Да-да, Николай Осипович, всё именно так, как вы думаете. Роман мой племянник, по мужу я Магницкая. А профессия... не лучше, но и не хуже других. Каждый на свой манер зарабатывает свой хлеб.

Удивительно быстро два официанта подкатили тележку, начали сноровисто накрывать стол.

— Однако! — на правах «друга» и «коллеги» Баринов не преминул подколоть Банника. — Со всем этим изобилием нам не справиться и до полуночи!

— Ничего, ничего, — добродушно сказал Банник, придирчиво оглядывая стол. — Вы же ужинать пришли? В хорошем ресторане торопиться не принято. А таких пожарских котлет больше нигде не подадут, уверяю вас! Ну что, начнем с шампанского? За знакомство, так?

Надо отдать должное, кухня в «Национале» на высоте, отметил про себя Баринов.

К котлетам мужчины выбрали водку, Галина предпочла «Мукузани», а Марианна снова едва притронулась губами к шампанскому в своем бокале.

— Мне все кажется, что мы с вами уже встречались, — обратилась Галина к Марианне. — Причем, совсем недавно. Не в польском ли посольстве на приеме?

— А ведь и верно! — Марианна с интересом посмотрела на нее. — Перед самым Новым годом.

— Да, на католическое рождество. — И Галина сочла нужным пояснить: — Я работаю во Внешторге, наш сектор курирует в том числе польское направление.

— А я дружна с Иреной Тромпчинской, женой помощника посла. Еще с учебы в МГУ.

— Я тоже ее прекрасно знаю!

Женщины разом заметно оживились, словно, обнаружив общих знакомых, стали друг для друга уже не посторонними.

Банник и Баринов помалкивали, прислушиваясь к их беседе. Налили себе еще по рюмке, Баринов закурил.

Видимо, вспомнив об истинной цели их визита в ресторан, Марианна сказала:

— Очень, очень рада знакомству с вами, Галина. Думаю, нам еще предстоит встречаться и встречаться!

И она повернулась к Баннику.

— А вы, Николай Осипович, удивительным образом похожи на одного моего знакомого, — Марианна снова обворожительно, в своем стиле, улыбнулась и потянулась к сумочке. — Я буквально как несколько дней с Байкала, там на Ольхоне побывала в гостях у Никиты Денисовича Мызникова — знаменитый на весь Союз шаман! Такая же бородка, усы, такой же пристальный взгляд... Да, особенно глаза похожи. Сфотографировались мы на память, я как раз хотела Паше показать, прихватила с собой.

Она достала сделанную «Полароидом» фотографию, но протянула не Баринову, а через стол Баннику. Тот мельком взглянул, хмыкнул неопределенно, передал Баринову.

Крупным планом на ней была улыбающаяся, оживленная Марианна, а рядом пожилой мужчина неопределенного возраста — бурят или якут, а может, тувинец или алтаец: так, на глаз, Баринов мог определять национальность только уроженцев Средней Азии. На голове мохнатый малахай, в руках большой бубен. Тоже улыбается, глядя в камеру.

Банник сухо усмехнулся, сделал знак вернуть фото назад. На этот раз вгляделся пристальней, снова усмехнулся.

— Н-да-а, — протянул он неопределенно, потом сказал, обращаясь к Марианне: — Постарел Никита, заматерел. А ведь мы с ним ровесники, даже родились в один месяц. — Прислонил фотографию к фужеру, откинулся на спинку стула. — Помнится, бороденка у него была жиденькая, так, три волосинки. А нынче вполне даже ничего. Ну да, он же по матери наполовину русский.

— Оп-паньки! — Баринов озадаченно посмотрел на него. — Ты что, Николай, его знаешь?

— Мне б да не знать! — живо откликнулся Банник. — Я с ним три сезона в тайге отходил — по Каменной Тунгуске, по Вилюю, ну и по Ангаре. Он мне свои премудрости показывал, с коллегами знакомил, а я за него по истории партии и научному коммунизму контрольные писал — Никита учился заочно в Иркутском лесотехническом... На Ольхоне, говорите, — он глянул на Марианну и в голосе промелькнули какие-то новые нотки, похожие на ностальгические. — Да-а, очень, очень даже любопытно было бы там сегодня побывать...

Времена те, самое начало шестидесятых, казались нынче светлыми, веселыми и до жути интересными. А может, они и действительно таковыми были — для него, во всяком случае. Энергия бьет ключом, голова полна идей, научный руководитель гений, невеста само совершенство и украшение мира, часов в сутках катастрофически не хватает — что еще надобно человеку для полного и безоглядного счастья?..

Отгуляли банкет по случаю защиты, а следом и свадьбу. Медовый месяц они с Кристиной единодушно решили провести в тайге — Прибалтика и Кавказ приелись с детства. Выбрали Байкал. И ни разу не пожалели.

В Иркутске удалось купить с рук «Казанку» в приличном состоянии с мощным мотором. Поднялись по Ангаре до озера, к истоку, прикоснулись собственными руками к знаменитому Шаман-камню...

Да, конечно, пешие и водные походы по Подмосковью и в окрестностях здесь казались воскресным пикником на даче. Но Кристина проявила себя настоящей «дочерью рыбака» — как частенько любила говорить о себе. На самом-то деле была она дочерью капитана рыболовного сейнера в Лиепае, но это детали. Не хуже Банника орудовала веслами и сидела у мотора, ловко управлялась на берегу с бивуачным бытом, даже двустволкой владела на приличном уровне.

Пару дней отдохнули в Листвянке. И не особо торопясь направились, снова водой, к Ольхону, самому большому острову на Байкале.

Как-то под вечер открылась бухта, в которую впадала небольшая речушка. Пора было устраиваться на ночлег, и Кристина повернула руль к берегу. На удалении, высоко на пологом берегу стояла юрта, курился небольшой костерок. Кристина осталась в лодке, а Банник направился туда — поприветствовать жителей, попросить разрешения расположиться рядом.

Думали — на ночь, а задержались до конца отпуска.

Хозяином юрты оказался шаман. Правда, выяснилось это лишь утром следующего дня, когда к тому «на прием» из селения неподалеку приехали верхами трое — мужчина с женщиной и молодой парень, их сын, у которого возникли какие-то проблемы со здоровьем. Банника в подробности не посвятили, да он особо тогда и не любопытствовал.

...Они сидели у костра, изредка подбрасывая, когда огонь совсем уж слабел, пару-тройку небольших полешек. Никита потягивал трубку, Банник дымил «Явой», запасливо прихваченной из Москвы — по опыту знал, что в провинции путного курева не найдешь. Сидели — и в большей степени молчали, чем говорили. Никита, похоже, размышлял о чем-то своем, Банник же просто наслаждался окружающим миром. Тишиной, нежарким солнцем, лесистыми скалами, синим небом...

Но вдруг Никита подобрался, медленно отложил трубку и предупредительно поднял руку, вглядываясь в сторону озера, к которому сидел лицом.

Потом сказал негромко:

— А ну-ка, Николай, тихонечко, только не резко, повернись-ка, посмотри назад... Да не туда, на сосну смотри!

На полпути от юрты к берегу стояла одиноко громадная вековая сосна. Наверное, лес когда-то подходил к самой воде, но потом поредел, отступил в горы. А она осталась — как память тех времен: могучая, с густой кроной, темно-медным, словно покрытым патиной, толстым стволом. И на самой ее верхушке сейчас сидела огромная, даже отсюда это было понятно, птица.

— Ого! — вполголоса сказал Банник. — Вот это орел! Никогда таких не видел, прямо гриф какой-то,

— Это не гриф, Коля. И не орел. Это, Коля, судьба.

Никита произнес эти слова нейтральным, почти будничным тоном, а у Банника словно мурашки пробежали по спине.

— Я ведь, Коля, сильный шаман. Ты давеча только к юрте поднимался, а я тебя уже почувствовал, и потому следить стал. Ты к костру сел — огонь словно заново вспыхнул, занялся. Ты в юрту вошел — мой бубен, что на стене висел, сорвался, упал тебе под ноги. Тут понятно стало, что не ошибся я, да только третьего знака стал ждать. И вот, дождался. Этот белохвостый орел по-научному зовется орлом-могильником. Птица редкая, живет на опушках, там, где степи начинаются, к озеру редко прилетает. А прилетает он посмотреть на нового шамана, который здесь объявился. Или родился, или просто из других краев пришел... Это судьба, Коля.

— Папа, ты никогда об этом не рассказывал!

— Ах, Галочка, милая! Много чего есть на свете, о чем я не рассказывал. — Банник вздохнул и потянулся за шампанским. — Вот так, ребята, и определили меня в шаманы.

«Да. Вот так и объясняется в тебе темное и чужое. Права старая цыганка... Но за каким же барьером оно прячется, что я не могу вытащить это наружу?»

Баринов не сказал ни слова, только внимательно и сосредоточенно следил, как под рукой Банника наполняются бокалы. Молчала и Марианна.

— А я всегда считала, что бубен у тебя как экспонат коллекции или просто украшение. Ну, как те африканские маски или деревянные божки из Мексики.

— Да нет, Галочка, не украшение, а необходимый инвентарь, — усмехнулся Банник. — Только я шаман не практикующий. За редким исключением.

Галина проговорила задумчиво:

— Помню, в детстве, когда болела, ты вечерами садился у кровати, начинал негромко отбивать на нем какой-то ритм. Становилось так хорошо и покойно, и я легко засыпала... А маме это почему-то очень не нравилось...

Банник кивнул на ее слова и обратился к Марианне.

— Никита довел мое обучение до четвертой-пятой ступени, но никогда не требовал, чтобы я свои знания и умения применял на практике.

Да, такой поворот Марианна явно не планировала.

Баринов внутренне усмехался, искоса наблюдая за ней. Хоть и достигла определенных успехов и вершин, однако ж оперативно реагировать на резко изменившуюся обстановку не научилась. Опыта маловато. И то сказать, в школах и университетах таких предметов не преподают. А жизнь, похоже, обходилась с ней более чем снисходительно. Теплично. Не научила, не подсказала.

Но все же она не смутилась, отреагировала достойно.

— Вы очень интересный человек, Николай Осипович. И как сейчас вижу, похожи на того шамана не только внешне. У вас, извините, энергетика очень схожа. Ну, или аура, как принято сейчас выражаться.

Подошел метрдотель.

— Извините, Николай Осипович. Там супруг Галины Николаевны, — он повернулся к Галине. — Константин Константинович просит передать, что ждет вас в машине.

А через несколько минут засобиралась и Марианна.

Баринов поднялся вслед за ней.

— Я провожу...

— Не стоит, Паша. Такси швейцар вызовет, доеду. Ты же знаешь, я женщина московская, самостоятельная... Позвони мне завтра, хорошо? — И повернулась к Баннику. — Всего хорошего, Николай Осипович! Спасибо за вечер. Было очень приятно с вами познакомиться.

Но Баринов все же пошел проводить ее хотя бы до машины.

— Ну и — как тебе результат? — спросил он негромко на выходе из зала.

— Все мы люди, все мы человеки — со слабостями, пристрастиями и прочими недостатками. Но — в то же время — и со своими достоинствами, — туманно ответила она.

— Ладно, ладно, — Баринов решил не церемониться. — Со мной ты эти астрологические штучки брось. Что с Банником-то?

Марианна вздохнула.

— Не могу я вот так, с ходу. Подумать надо, осмыслить. А если предварительно — удивила меня, если можно так выразиться, конфигурация его подсознания. Какое-то оно... мозаичное, что ли. Как будто составное...

— Понятно. Ну, хорошо, определишься — звони!

Когда Баринов занял свое место за столиком, Банник сказал:

— Ну что ж, будем считать, интересный вечерок получился.

— Вот-вот, — отозвался Баринов и посмотрел на Банника насмешливо. — Чем больше с тобой общаюсь, тем больше узнаю всякого разного... любопытного. Иметь в друзьях шамана — это престижно. Только честно — ты шаман светлый или темный?

— Цветной, — усмехнулся Банник. — Или, скорее, разноцветный. А что?

— Понимаешь, когда-то, давным-давно, общались мы по душам с одним тоже шаманом. Пытался он донести до меня идеи традиционного, как он выразился, шаманизма. Говорил о том, что изначально наши мысли напитаны темнотой и невежеством, что всю жизнь мы копим в себе недуги, которые отражаются на уме, душе и теле. Путь темного шаманства — поощрять эти процессы, направлять человека по пути вреда и причинения боли. Задача же светлого шамана научить человека любить, относиться к себе подобным с сочувствием и уважением, мыслить позитивно и созидательно.

— Как все просто у него получается — светлый шаман, темный шаман. Кто-то только помогает людям, кто-то только вредит им... Я не тот и не другой, Павел Филиппович, я — сам по себе. Я не практикующий... Кстати, эта твоя приятельница весь вечер активно пыталась копаться в моих мозгах. Понимаю, с благородной целью — выяснить мою окраску. Пришлось довольно-таки сильно и грубо ответить на ее изыскания, надеюсь, что поняла и усвоила.

Баринов смутился.

«Н-да-а, выдержка у Банника железная. И тактичность с вежливостью на уровне, раз ответил Марианне не вслух, а так же ментально. Вслух высказал мне. Получается, понял, что мы с ней в сговоре, догадался, почему и зачем оказались в ресторане».

— Ладно, закончим на этой ноте, — Банник слегка поморщился. — Шаманство, Вуду, знахарство, ведьмы, оборотни... все это издержки молодости. Сейчас у нас с тобой дела поважнее.

— Слушай, Николай, тебя, случайно, не в тайге подстрелили?

Банник внимательно и серьезно посмотрел на Баринова.

— Нет, не в тайге. Если тебе так интересно — в латиноамериканской сельве. Точнее, в Перу. Я там пытался подобраться к колдунам, исповедующим Вуду, есть такая то ли религия, то ли секта. Ну и провести по возможности сравнительный анализ учения Вуду и нашего сибирского шаманства. Да на свою беду вызвал подозрения у тамошних повстанцев, или у наркобаронов. А может, у самих этих колдунов... Если хочешь, как-нибудь расскажу. А можешь Шишкова расспросить. Сам раненый, он до лагеря меня на горбу километров пять тащил.

Вопреки утреннему настроению суббота оказалась результативной.

Но если ужин оставил место для размышлений, то эпизод после «Националя» Баринову решительно не понравился и заставлял насторожиться.

Они направились пешком к Пушкинской площади. Благо, погода выдалась неплохая, апрельская. Как там, у барда — «стали звезды и крупнее, и добрее»... Хотя, конечно, какие звезды на улице Горького, пусть даже вечерней.

Миновали Моссовет. Разговор вели пустяковый, но занимательный. Он даже не запомнился толком, то ли об альпинистских вылазках, то ли о пеших походах, то ли о плюсах и минусах городской и сельской жизни... Банник что-то рассказывал увлеченно, не заметил как дорогу заступил некий, похоже, под легким шофе гражданин — кургузое пальтишко, зимние ботинки, велюровая шляпа, пузатый портфель... Ну, классический образчик бедолаги-командированного, волей судьбы и начальства избавленного на время от домашнего присмотра, да еще в самой столице! Что он хотел — справиться ли, как пройти на Красную площадь, к ГУМу, или к ближайшей распивочной — бог весть. А к Баннику он обратился, видимо, потому что они с Бариновым были, пожалуй, единственными, кто в этот час шел по центральной улице вальяжно и неторопливо, не вприпрыжку, не на третьей-четвертой передаче. Встречным и попутным торопыгам они не мешали, те привычно лавировали в людском потоке, потому как даже приезжие быстро обучались этой нехитрой практике держать в толпе дистанцию — что на улицах, что в метро, что в магазинах. Что в Москве, что в Ленинграде, что в Киеве, Риге или Минске... А у аборигенов, как известно, эта привычка закреплена на уровне, пожалуй, безусловных рефлексов.

Словом, бедолага попытался обратить на себя внимание, открыл было рот, но Банник, не вынимая рук из карманов пальто, не прерывая рассказа, слегка отклонился, нахмурился, мельком глянул на мужика — и в следующий миг прохожего как пнули в живот. Он согнулся, резко подался назад, семеня ногами, выронил портфель и с размаха сел на тротуар... Банник ничего этого не заметил, продолжил путь, повернув голову к Баринову, продолжая разговор. Ну, вроде бы на ходу слегка отстранил заступившего нечаянно дорогу чуть подвыпившего прохожего — мимоходом, не акцентируя внимания ни на нем, ни на обстоятельствах. Спроси прямо сейчас, кто попался на пути, он искренне стал бы утверждать, что никого не было, шли они, мол, и шли, их никто не задевал, они никого не трогали...

Через несколько шагов Баринов оглянулся. Мужчина так и сидел на тротуаре, спешащие люди обтекали его справа-слева, чуть не перешагивая через него, через шляпу и портфель, валяющиеся по соседству.

Это что же, Банник потерял над собой контроль?.. А вообще, контролировал ли он себя с самого начала?.. Или, может, вполне сознательно использовал ментальный удар?.. Мужичонка-то действительно вида затрапезного, пусть не бомж, не попрошайка, но вид его явно оскорбителен для куртуазной и снобистской натуры.

Вот и задумаешься: что, если и тех, кто станет не нужен, или просто не вовремя возникнет на пути, уважаемый Николай Осипович с такой же легкостью сметет, и даже не заметит этого... Так? Скорее всего, именно так.

Глава 18

1

Машину Банник пообещал прислать к девяти. Предупредил: «Потом заберете меня. Сам не езжай, поедем вместе».

За рулем оказался не Шишков, а незнакомый пожилой водитель. И машина была незнакомая, не институтская.

По дороге в НПО почти не разговаривали, но когда поднимались по широкой мраморной лестнице, Банник сказал негромко:

— Я тебя прошу, Павел Филиппович, ничему не удивляйся. Веди себя естественно, однако — минимум эмоций. По возможности.

Баринов усмехнулся про себя. Вводная изложена грамотно, так, чтобы ни возразить, ни уточнить времени не оставалось... Ну, ладно. Вполне можно расценить таким образом, что ему дается карт-бланш. И он ощутил легкий азарт — ну, Юрий Егорович, сейчас ты у меня за все ответишь!

Их ждали.

В приемной из-за стола секретаря поднялся Шишков.

— Все на местах, Николай Осипович. Добрый день, Павел Филиппович.

В кабинете за приставным столом чинно попарно сидели четверо завлабов. Тоже поднялись, вразнобой поздоровались.

Неведомый сценарий, похоже, соблюдался четко — два места у начальственного стола оставались пустыми, их-то и заняли Банник и Баринов: друг напротив друга.

Не таясь, Баринов оглянулся на часы над дверью — девять пятьдесят пять. Что ж, все правильно, точность — вежливость королей и высшего комсостава. Значит, сейчас пожалуют.

Дверь распахнулась без минуты десять, но первыми появились два молодых человека со знакомой до тошноты спортивной безликостью и заняли места по ее обе стороны. Только потом шагнул через порог сам Захаров, следом степенно зашли незнакомцы: пожилой, сухощавый, невысокий и второй — среднего возраста, амбалистого вида, с кожаной папкой в руке.

Поднявшись вместе со всеми, Баринов с интересом наблюдал. После короткого сухого приветствия Захаров своих спутников представлять не стал. Подождал, пока они не торопясь усядутся в кресла у стены за спиной Банника, Суви и Игумнова, прошел в торец кабинета, занял место его хозяина. Баринов покосился на Никулина и Акимушкина, сидевших с ним рядом, приготовился слушать.

— Итак, товарищи, мы собрали вас для того, чтобы подвести итоги определенного этапа работ по обнаружению и изучению отдельных явлений парапсихологического характера, а также наметить направления наших дальнейших действий.

Так-так... Без экивоков и рассусоливаний, сразу быка за рога. Ценят ребята свое и чужое время. Значит, надо так же — без преамбул, а также без ложной вежливости и тактичности.

— Одну минуту, Юрий Егорович. Прежде, чем обсуждать итоги, а тем более направления нашей работы, хотелось бы определиться со степенью вмешательства в нее сторонних организаций.

Если честно, ответа Баринов не ожидал, но, тем не менее, он последовал — жесткий и категорический.

— «Сторонние организации», как вы выразились, курируют работу института. Вмешиваться в вашу деятельность их право и прямая обязанность.

— Однако степень компетентности ваших «сторонних» позволяет им быть, в лучшем случае, исключительно «на подхвате».

У Захарова нервно дернулись пальцы правой руки, но ответил он так же спокойно и размеренно.

— Я не собираюсь ввязываться в бесполезные дискуссии на отвлеченные темы, Павел Филиппович. Продолжим, товарищи.

— Тогда вопрос по существу, — перебил его Баринов, слегка повысив голос. — Где Иван Сивохо?

Захаров поморщился, даже слегка вздохнул.

— Отвечать вам я не обязан, но вся же скажу: Иван жив, физически здоров.

— То есть, он в психушке, а не в крематории, и над ним орудуют ваши костоломы. И они перестарались. Вы это называете «физическим здоровьем»?

— Что вы себе позволяете, Павел Филиппович! — Захаров, наконец, не выдержал принятого нейтрального тона. — Успокойтесь! Иначе я попрошу вас выйти из кабинета. И вообще, пора поставить вопрос о дальнейшем вашем участии в проекте «Цвета радуги».

— Способы и методы ваши в высшей степени подлые и безнравственные, и вы провоцируете противодействовать вам похожим образом.

— Вы, кажется, меня пытаетесь оскорбить, и даже угрожаете?

Баринов смерил Захарова взглядом, сказал негромко, почти сквозь зубы, но так, чтобы слышали все:

— Нет, просто констатирую факты. Другое обращение вы считаете за слабость, поскольку его не понимаете. В детстве мы таких из рогатки стреляли, а сейчас я вам с превеликим удовольствием дам в морду, — Он демонстративно оглядел присутствующих и усмехнулся. — При свидетелях даже лучше, чтобы не создавать ненужных разночтений.

Он неспешно, даже как-то лениво отодвинул стул и поднялся. Но не успел сделать и полшага, как справа и слева вдруг оказались те спортивного вида парни, что все это время оставались у двери. Баринов даже удивился — как незаметно и бесшумно им удалось продвинуться, считай, через весь огромный кабинет. Краем глаза он уловил, что Захаров слегка кивнул, и в следующий миг на запястьях щелкнул холодный металл, на голове очутился плотный светонепроницаемый мешок, а кисти рук оказались обмотанными чем-то вроде ткани.

— Ввиду ваших неординарных способностей, Павел Филиппович, я вынужден принять и неординарные меры, — прозвучал голос Захарова. — Вы задержаны при попытке покушения на жизнь представителя силовых структур и дальше разбираться с вами будут другие инстанции.

Видимо, он сделал своим людям какой-то знак, потому что Баринова тут же крепко взяли под локти, развернули и повели, как он понял, к выходу. Но сделать пришлось лишь пять-шесть шагов, в полной тишине за спиной раздалось негромкое: «Отставить!»

Хватка ослабла и исчезла, Баринов остановился.

Мешок с головы потянули вверх, и он увидел перед собой Арзыбова. Кусок ткани и блестящие никелированные наручники аккуратно снял Леонид, его заместитель. Давешние двое с растерянными лицами стояли по обе стороны чуть поодаль.

— Павел Филиппович! — окликнул его тот же голос. — Будьте добры, займите свое место.

Пока шел назад, на Захарова, да и на остальных, Баринов старался не смотреть. Однако, усаживаясь, невольно поднял глаза на Банника. Тот невозмутимо сидел, уложив руки на стол, но, поймав его взгляд, вдруг слегка дернул левым веком, словно подмигнул. И в глазах промелькнуло что-то вроде веселой искорки.

Как и полагал Баринов, в ситуацию вмешался тот пожилой сухощавый незнакомец.

— Итак, на этом первую часть нашего совещания считаю закрытой. — Он говорил спокойно, негромко, даже как бы скучающе. — Юрий Егорович может быть свободен, а мы перейдем к следующим вопросам.

Баринов упорно смотрел в стол, лишь боковым зрением уловил, как Захаров рывком поднялся из-за стола и быстрым шагом направился к выходу. И на слух воспринял, как он и его два сотрудника вышли из кабинета, как Арзыбов и Леонид снова скрылись за дверью комнаты отдыха.

Незнакомец поднялся, пересел в начальственное кресло во главе. Сухо откашлялся в кулак.

— Итак, продолжим. Прежде всего, я уважаю вашу гражданскую позицию, Павел Филиппович, однако призываю вас быть сдержаннее... Теперь к делу. Значит, так. Пока не определился новый куратор, Николай Осипович, пожалуйста, контактируйте с моим помощником. Завтра он с вами свяжется. Работайте спокойно, без нервотрепки, все условия для этого у вас есть. Ждем результат, остальное неважно.

— Демонстрацию проведем через две-три недели, Михаил Максимович, как договаривались. Подготовку начнем сегодня же.

— Только, пожалуйста, без спешки. У нас иногда водится — подгадать к определенной дате. Поспешать, как известно, нужно медленно. Однако и не затягивайте. — Он выдержал паузу, обвел всех внимательным взглядом. — Ну вот, пожалуй, все. Продолжайте, Николай Осипович. А нам пора. — Встал и, слегка возвысив голос, сказал, обращаясь теперь уже ко всем присутствующим: — До свидания, товарищи, всем — удачи и успехов!

Но, проходя к выходу, он остановился за спиной Баринова, негромко спросил в затылок:

— Вы что-то хотели сказать, Павел Филиппович?

Иметь собеседника за спиной не только неприлично, но и неудобно. Баринов встал, отодвинув стул, повернулся.

Начальник, а он был наверняка из больших начальников, стоял спокойно, смотрел рассеяно, расслабленно, почти дружелюбно.

Нисколько не обеспокоившись неуместностью затягивающейся паузы, Баринов постарался собраться для одного короткого, резкого, для стороннего неподготовленного наблюдателя практически невидимого, ментального посыла — типа «Кто такой? Чего от тебя ждать?»

Собрался и — выплеснул, вложив на всякий случай всю доступную для экспромта, собранную наспех энергию.

И — осекся, внутренне смешался.

Потому что наткнулся на такой же силы ответный, парирующий посыл. Действие равно противодействию. Как клинком на клинок, гардой на гарду. Даже удивительно, что в тишине кабинета не прозвучал характерный тупой холодный звук закаленной стали. В фехтовании бывает иногда, сделаешь вроде бы неожиданный выпад, который по задумке должен поставить точку, а его легко и коротко парируют. И дай бог, чтобы не последовал укол навстречу! Потому что от него ты чаще всего уклониться не сможешь.

В следующий момент они заглянули друг другу в глаза, и Баринов явственно различил в направленном взгляде снисходительное сочувствие: эх, парень, с кем собрался меряться?..

Скорее всего, инцидент прошел для присутствующих незаметно. Ну, пожалуй, кроме Банника. Значит, слава богу, лица не потерял. Хоть и отступил.

Как ни в чем не бывало, Баринов сказал спокойно, без вызова, словно продолжая разговор:

— Мне нужен Иван Сивохо.

Собеседник согласно кивнул, бросил через плечо сопровождавшему амбалу:

— Распорядитесь, Семен Аркадьевич, — и неспешной походкой направился из кабинета.

Ну что ж, все идет по классической схеме. Просто наступил следующий этап, когда поводок — покороче, миска — подальше. Все остальное — без изменений.

2

— Кто это был?

— А ты не понял? Не узнал? — усмехнулся Банник. — Зампредсовмина, наш царь, бог и высшее начальство. Выше еще не придумали.

— А-а, вот оно что! — иронически протянул Баринов. — Да и как узнать: у тебя своя компания, у меня своя. С его портретом на Первое мая мы не ходим. Тогда следующий вопрос — что это было?

— Ситуация назрела, требовался только повод, — пожал плечами Банник. — Небольшой внутриведомственный переворот, так сказать, революция сверху. Готовился давно и тщательно. Наш Мишаня не чужд броских эффектов, как полагаешь?

Баринов брезгливо поморщился.

— Цирк, клоунада. Спровоцировали меня, чтобы я спровоцировал Захарова, а дальше — как привыкли. Методы не меняются.

— Ну, ну! — примиряюще проговорил Банник. — Не судите строго, да не судимы будете. Зато все акценты расставлены... Кстати, Ивана доставят завтра к вечеру. Но я бы на него надежд не возлагал.

— Что, так безнадежно?

Банник кивнул.

— К сожалению. Эти дуболомы решили, что он симулирует, ну и применили не слишком слабые средства. Его место теперь в психлечебнице — пожизненно. Сам увидишь.

— А что с Захаровым? Уволят?

Банник чуть ли не замахал руками.

— Что ты, что ты! Кто ж разбрасывается такими кадрами? Ну, прокололся, не потянул — и что? Перебросят на другой участок работы, он же в «обойме».

— Понятно. Словом, «хозяин» сменился. — Он усмехнулся и озвучил то, о чем подумал полчаса назад: — Значит, цепочка — покрепче и покороче, миска — поменьше и подальше.

— Да ладно тебе! — скривился Банник. — Чепуху какую-то городишь — «миска», «хозяин»...

— В детстве мы на это отвечали — «три раза ха-ха»! Ты и сам все прекрасно понимаешь!.. Ладно, проехали. Что делать-то будем?

— Работать, как и прежде. И готовить демонстрацию промежуточных результатов.

— Предложение дельное. Подытожить наработанное пора, самое время... Но сначала один небольшой вопрос: тебе, Николай, никогда не хотелось проверить своего высокопоставленного приятеля «на вшивость»? В смысле, на пара-ненормальные способности.

Банник словно споткнулся, даже остановился посредине лестницы — он пошел проводить Баринова до машины.

— Ты это — серьезно? — Он пытливо всмотрелся в лицо Баринова, пытаясь понять, не шутит ли тот.

— Присмотрись, хорошо? — Такой резкой реакции Баринов, откровенно говоря, не ожидал. Получается, Банник не заметил их скоротечного ментального поединка. — Может, просто показалось, я его первый раз вижу.

Банник остался в НПО, его внимания требовали и другие подразделения, а Баринов поехал в институт.

Не хотелось снова отрывать людей от работы, но пришлось. Можно, разумеется, понять их недовольство — второе совещание за день!

— Ну, понятно, — взял слово Суви, после того, как Баринов кратко пояснил, что обстоятельства в корне поменялись. — Только, извините, по теме паранормальных явлений мне демонстрировать нечего.

— Демонстрировать будем мы с Банником, — усмехнулся Баринов. — А наша общая задача сейчас — это дело продумать, а затем подготовить.

— В каких масштабах? — деловито осведомился Никулин.

— В максимально эффектных.

— Значит, на пленэре. Придется расконсервировать полигон. Все эти блиндажи, мишени... Стрелять на какую дистанцию полагаете?

Баринов поднял руки, шутливо сделал отмашку «по строительному».

— Нет, нет, нет! Не считайте это экзаменом на аттестат зрелости. В крайнем случае, после очередного семестра, сессионный — для получения стипендии. В нашем случае — финансирования в прежнем объеме.

— Еще немаловажная деталь: кому демонстрировать? — вступил в разговор Игумнов.

— Круг очень узкий, но высокий: вторые-третьи лица Совмина, Академии, Минобороны, возможно, Госплана.

Никулин присвистнул и выразительно оглянулся на коллег.

— Ну, мужики, попали мы в ощип!.. Та-ак, — он повернулся к Баринову. — А где же Комитет?

— А Комитет госбезопасности обеспечит охрану и секретность данного мероприятия, — сухо сказал Баринов. — Нам-то какая разница? Давайте решать, кто какой участок возьмет на себя?

— Разрешите еще вопрос, Павел Филиппович! — Молчавший до тех пор Акимушкин по школярски поднял руку. — Какие конкретно явления вы предполагаете к демонстрации? И второй — кого можно привлечь к подготовке?

Ну вот, настал момент, когда необходимо публично, хотя и в строго ограниченном обществе, расставить, наконец, нужные значки над соответствующими буквами.

— Привлекать разрешаю на ваше усмотрение, но только после согласования. Со мной и с Арзыбовым... Теперь о явлениях. Первое — пирокинез. Включает в себя воспламенение взглядом горючих материалов, сотворение светящихся шаров, а также получение шаровых молний — плазмоидов. Второе — полтергейст. Включает в себя физическое воздействие взглядом на реальные тела — их перемещение, деформация, разрушение. — Баринов сделал небольшую паузу, обвел глазами присутствующих и закончил невыразительно, почти скороговоркой: — И, наконец, явление левитации — полет человека без каких бы то ни было аппаратов и приспособлений, исключительно усилием воли.

Просидели до конца рабочего дня, но, кажется, обговорили всё — кроме мелких деталей. Ну и, как говорится, «неизбежных на море случайностей».

Акимушкин вызвался проводить Баринова до машины.

На свежем воздухе почему-то разболелась голова, и щеки как-то по-особому начали гореть. Температура вроде нормальная, значит, не грипп и не простуда. Может, не дай бог, давление вдруг подскочило?

Во Фрунзе вопрос с недомоганием решался просто. Роль «домашнего врача» взяла на себя соседка по лестничной площадке и добрая подруга Лизы Евгения Сергеевна, заведующая терапевтическим отделением республиканской клиники.

«А здесь неужели придется идти к участковому, в местную поликлинику? — вяло подумал Баринов. — Или уж лучше в институтский медпункт, к Надежде Сергеевне?»

— Я смотрю, Марат, ты совершенно спокойно отнесся к левитации.

Акимушкин помолчал, подумал. Потом открыто и прямо посмотрел на Баринова.

— Знаете, Павел Филиппович, я уже, наверное, ничему не удивлюсь. Даже, если, допустим, вы с Николаем Осиповичем научитесь проходить сквозь стены.

Баринов коротко хохотнул, поморщился — боль резко отозвалась в затылке. «Ах, как некстати! Как некстати...»

— Ну и отлично... Тогда вот что, Марат. Параллельно давай-ка начнем готовить следующий этап. Запланируем его с первого июня. Пацана и девочку Пеструхиных под видом пионерлагеря вывези сюда. Приглядимся к ним поближе. Я же пока разыщу еще одного человека, старого знакомого... Итого нас, объектов исследования, будет уже четверо. Быть может, к тому времени найдется еще кто-нибудь, хотя надежда слабая. Поисковики-то работают?

Подошли к машине. Акимушкин спросил вполголоса, видно, эта мысль не давала ему покоя:

— Павел Филиппович, к чему эта демонстрация? Прямо-таки шоу голливудского розлива и масштаба.

— Это называется «большая политика», Марат, — вздохнул Баринов. — Она же «тактика сдерживания и противовесов», она же «против кого на этот раз будем дружить».

3

Смотреть готовое приспособление отправились втроем, прихватив Акимушкина.

Начальник мехмастерских самолично провел их к отдельному боксу, открыл висячий «амбарный» замок и деликатно оставил, плотно закрыв за собой дверь. Внутри на невысоком постаменте посредине возвышалось нечто.

Баринов только хмыкнул, когда Банник сдернул брезент.

— Это и есть твой летательный аппарат?

— А чем тебе не нравится? — Банник обошел вокруг сооружение, напоминающее приземистую бочку. — Фанера прочная, восьмислойная, через вот эту дверцу попадаешь внутрь, там сиденье... И по весу приемлема — всего восемь килограмм. — Он взялся за верх бочки, наклонил, приподняв один край. — Что скажете?

— Аппарат, может, и неплох, да только, извини, ассоциации вызывает. Или хочешь, чтобы тебя «Дедом Ягой» прозвали? Не заржавеет, ты наших хохмачей знаешь.

Банник остро посмотрел на Баринова, на Акимушкина, задумался, похлопывая рукой по бочке. Потом открыл дверцу сбоку.

— Ну-ка, Марат Алексеевич, примерься, пожалуйста. А мы издалека полюбуемся.

Баринов заглянул внутрь. Аппарат делали хотя и в спешке, но основательно и прочно. Сиденье удобное, держаться есть за что, даже привязным ремнем снабдили, словно в настоящем летательном аппарате.

Банник, отступя метров на пять, критически оглядел бочку, Акимушкина, сидящего внутри, потом сказал с досадой:

— И в самом деле, только метлы для антуража не хватает! — Махнул рукой. — Хватит, вылезай! — И добавил ворчливо, вполголоса, словно для себя: — И впрямь прилепят что-нибудь типа «Банник-Яга»...

Баринов помог Акимушкину выбраться, сам остался на помосте.

— Кстати, ты этот агрегат уже опробовал?

Банник молча отстранил его, занял место в бочке. Пристегнулся, сделал знак отойти подальше.

Бокс по меркам мастерской был невелик, но несколько «Икарусов» разместились бы свободно. «Ступа» с Банником медленно поднялась над постаментом, плавно развернулась. Держась у стен, Банник облетел по периметру весь бокс, потом сделал «змейку» от одного торца до другого.

Баринов придирчиво наблюдал за всем процессом. То ли аппарат тому причиной, то ли сам Банник обретал соответствующий опыт, но получалось гораздо лучше, чем при помощи кресла, тем более, фанерки. Впечатление настоящего летательного аппарата полное. Любой дал бы голову на отсечение, что внутри бочки спрятан неведомый, абсолютно бесшумный двигатель. Скажем, антигравитационный. Или какой там еще есть в романах о будущем.

Аппарат приземлился на помосте, и Баринов, не говоря ни слова, показал Баннику поднятый большой палец.

— Я тебя не спросил — Сытин-то знает, что это за агрегат?

— Знает, знает, — рассеяно ответил Банник, опрокинув бочку на бок и озабоченно осматривая днище. — Я давеча перед ним на стуле полетал, для пущей убедительности. Чтобы проникся, значит. Как думаете, достаточно крепко? — Он постучал костяшками пальцев по срединному брусу.

Баринов молча пожал плечами, а Акимушкин поспешил ответить.

— Алексей Петрович — мужик ответственный. Но только если агрегат переделывать, думается, за основу надо взять не ступу... в смысле, не бочку, а, скажем, раму мотороллера. Или велотренажера. Без колес и других внутренностей. Поставить на прочную платформу, снабдить защитным каркасом, можно не сплошным. Из сетки или решетки. Главное же, Николай Осипович, чтобы была опора под ногами, я правильно понимаю?

Банник подумал, еще раз обошел постамент.

— Ну, идея понятна. Сделаем так: позовем Петровича, ты ему объяснишь на пальцах. А конструктивно он и сам сообразит.

— Погодите, давайте еще прикинем, — вступил в разговор Баринов. — Николай, ты вроде байдарками в свое время увлекался. А если взять за основу одноместную байдарку, обрубить нос и корму. Тут и обтекаемая форма, и каркас, и центр тяжести будет ниже. И вид более традиционный. И вес небольшой.

4

После обеда они вышли вместе из столовой, не сговариваясь, направились к лавочке на противоположном краю центральной площади.

— После этого спектакля с демонстрацией подам рапорт, чтобы меня отстранили от дальнейшей работы по этим темам, — сказал Суви, подставляя лицо выглянувшему солнцу, и прищуриваясь.

— Что так? — небрежно спросил Игумнов, достал из кармана пиджака трубку и кисет. Сигареты и папиросы он не признавал, да и курил, собственно, почти символически — трубку после обеда, трубку после ужина.

— Не мое это дело, Петр Ипполитович. С любой стороны не мое.

— Боишься, Артур Адамович?

— Скорее, осторожничаю.

— И выйдешь из игры? А игра, на мой взгляд, начинается серьезная. И с последствиями.

— Вот этих-то последствий я и опасаюсь. Мне нет никакого интереса участвовать в авантюрах любого рода.

— Тогда в чем твой интерес?

— У меня на сегодняшний день, Петр Ипполитович, реальный журавль в руках — биологический компьютер. А они зовут гоняться за жар-птицей в небе. Ты обратил внимание, у Баринова растерянность в глазах, когда он свои молнии мечет. Словно каждый раз удивляется — ой, и на этот раз получилось!

— Ну, положим, особой какой-то растерянности я не замечал... Тема-то перспективная, Артур Адамович, лично я другой такой не знаю. Трудно отказаться. Представь — мы и у истоков!

— Вот-вот, «у истоков»! А берегов нет! Как работать, если ничего не понятно? Сегодня — так, завтра — иначе! Сплошной туман... Вот скажи, откуда берется энергия для их фокусов?

Игумнов пыхнул трубкой, полюбовался облачком дыма.

— Откуда энергия — не вопрос. Исходя из учения о пространственно-временном континууме ее, строго говоря, вокруг море разливанное, океан необъятный и неисчерпаемый. Вопрос — как ее взять. Но, похоже, наши кудесники знают, как это делается.

— Знают! — фыркнул Суви. — Ни хрена они не знают! Копошились детишки в песочке, наткнулись на гранату и давай ей орехи колоть, А ну как полюбопытствуют — зачем к этой железяке колечко приделано?

— И так может быть, — меланхолически заметил Игумнов. — Александр Александрович Богданов в стремлении найти средство абсолютной молодости проделал над собой одиннадцать переливаний крови и благополучно скончался после двенадцатого. А исследователь атмосферного электричества Георг Вильгельм Рихман во время очередного эксперимента был убит шаровой молнией — прямо в лоб... Назвать тебе еще Марию Складовскую-Кюри, сэра Хемфри Дейви, Майкла Фарадея...

— Что ты этим хочешь сказать? — нервно спросил Суви.

— Кто хочет узнать неведомое, неизбежно рискует. Кто-то больше, кто-то меньше. Кто-то репутацией, кто-то жизнью и здоровьем.

— Ага, ага, ты еще про риск и про шампанское!.. Я собираю новые мозги из клеток старых, и намерен и впредь заниматься только этим. Нет, я, конечно, очень благодарен Николаю Осиповичу за то, что в свое время выдернул меня из Тарту, где после университета пришлось считать хромосомы у дрозофил в тамошней лаборатории. Я же генетик по специальности... Да-да, я ему, можно сказать, всем обязан, однако второй раз менять квалификацию не хочу. В своем деле я достиг определенных результатов и что же — начинать все сначала?

— Что ж, резонно, — подумав, согласился Игумнов. — Мотив достаточно серьезный и убедительный. Я бы еще вот что добавил... Тебе сколько, сорок пять? И мне под пятьдесят. Мы с тобой в науке уже старые перечницы: целину не поднимем, хотя по вспаханному борозду проведем. Новые идеи — удел молодых, ну, вроде Акимушкина. В науке они, как правило, нахалы. Фундаментальными знаниями и заблуждениями еще не отягчены, не знают, что что-то невозможно в принципе — берут и делают.

— А Банник с Бариновым? Тоже перечницы?

— В семье не без урода. Признаться, лично мне этот их щенячий энтузазим очень даже импонирует. Кроме того, как мне кажется, они оба изначально под парапсихологию были заточены.

Игумнов встал, выбил трубку в ближайшую урну. А когда снова занял место рядом с Суви, тот сдержанно спросил:

— Я так понимаю, Петр Ипполитович, ты в этом деле твердо решил участвовать?

— Ну, у меня свои соображения по поводу данной, как ты выражаешься, авантюры... А кроме того, меня она затрагивает самым непосредственным образом. Откровенно говоря, руки чешутся опробовать регистратор биополя и на Баннике, и на Баринове — в момент, когда они кубики двигают или молнии швыряют... Да и вообще, оч-чень, оч-чень любопытно, что из всего этого получится.

Глава 19

1

Банник появился после обеда — утомленный, озабоченный. На дежурный вопрос «Как дела?» безразлично махнул рукой.

— Дела идут, контора пишет. У вас-то тут как?

— «Спектакль» готовим полным ходом, к двадцать седьмому успеваем спокойно.

— И что вы там напланировали?

— Подробный сценарий у Марата, под вечер занесу. Время подкорректировать еще есть... Если коротко, так: стрелять плазмоидами буду по неподвижным мишеням — по пластиковым канистрам с водой. Пробовал, достаточно эффектно, особенно если вода подкрашена. Дистанция — пять, десять, пятнадцать и двадцать пять метров.

— Не слишком ли примитивно, как думаешь? Генштабист, небось, сразу спросит, а какой толщины броню ты сможешь пробить?

— Может, рельсы в качестве мишеней взять? — саркастически спросил Баринов.

— Может, и рельсы, — ответил Банник серьезно. — Ты учти, каждый из них профессионал, обо всем будет судить со своей «кочки зрения».

Баринов подумал.

— Хорошо, обсудим. «На бис» могу пробить им лист двадцатимиллиметровой котловой стали, видел куски в мехмастерской... Ступу твою привезем в кузове грузовика, оттуда и стартуешь. Пятьдесят метров по прямой, подъем на десять метров, «змейкой» назад, снижаешься, затем «круг почета» вокруг комиссии. Ну и финиш. Приземлишься назад, в кузов. Думаю, достаточно. Не фигуры же высшего пилотажа выписывать!.. Да, сбивать взглядом будешь полые кубики с ребром пятьдесят сантиметров — фанерный, пластиковый и стальной. Дистанция та же, что и с плазмоидами.

— А жечь что предлагаете?

Баринов хмыкнул.

— А ты бы что хотел?

— Соломенное чучело Юрки Захарова в натуральную величину!.. Кстати, он тоже будет присутствовать.

— Положим, эту возможность мы тебе сможем предоставить — кулуарно. А для комиссии предлагаем три корзины из металлической сетки: с газетной бумагой, древесным углем, сосновыми шишками. Дистанция — десять метров. Годится?

Банник снова махнул рукой.

— Абсолютно правильно, не к чему занаучивать, не та компания. Чем проще, тем доступнее.

— Вот и славно. Вечерком глянешь своим глазом, может, что-то предложишь еще... Ну а пока, мил человек, давай-ка вернемся к нашим баранам. Плановых-то сеансов не проводили ровно год, а за это время многое изменилось.

— Это верно, — вздохнул Банник. — Я так понимаю, у тебя все подготовлено?

— Так точно. — Баринов достал из стола папку. — Я тут спланировал серию из пяти сеансов, возьми, может, что дополнишь. Кстати, новшество — кроме твоих биотоков будем писать мои. Если снова выйдем на телепатический контакт, возможна корреляция. Ну, а на словах... Буду прорываться к тебе во второй сюжет с Робинзоном. Сдается мне, не простой то мужичок, не зря он тебе снится. Вполне вероятно, что выйдем еще на какое-нибудь паранормальное качество. А если нет, просто подтвердим его нейтральность. Тоже результат, информация к размышлению. И уже потом в полный рост возьмемся за твои пирогенез, левитацию и полтергейст, а также за мою телепатию.

— Логично, — согласился Банник, просматривая машинописные листы. — Кого хочешь задействовать?

— По твоим свойствам буду работать я, по моим — Акимушкин. Тут все сказано и расписано, — Баринов кивком головы указал на папку. — Контролировать аппаратно и пытаться разобраться с физикой-химией этих явлений будет Никулин, с биологией — Игумнов. «Варягов» пока привлекать не намерен.

— По поводу «варягов» — кто ж тебе позволит, — коротко хмыкнул Банник. — С остальным согласен. Когда начинаем?

— Так ты санкционируешь?

— Естественно! Иначе, зачем мы тогда работаем, огород городим?

— Ой, смотри, парень! Мозги-то твои, чай, не дядины и не тетины. Свои собственные.

Банник демонстративно сделал отмашку обеими руками — ладно, мол, не первый раз. В ответ Баринов тоже демонстративно пожал плечами — я, мол, предупредил.

— C Робинзоном хоть сию минуту, но полагаю завтра, — деловито продолжил Баринов. — Раз уж входим в рабочий ритм, обставим все, как требуется. Ассистировать ставлю Марата с его бригадой. А новую серию — не раньше середины мая. Во-первых, нужна серьезная подготовка. И Никулину, и Игумнову необходимо собрать установки, отладить оборудование. Во-вторых, нам с тобой понадобится очень четко проработать и расписать ход каждого сеанса. Ну и есть еще одно обстоятельство, — Баринов на секунду замялся. — Первую декаду хочу употребить для личных дел. Понимаешь, девочки мои замуж собрались, регистрация третьего мая, в воскресенье.

2

Договорились на пятнадцать часов, однако Банник опаздывал. Машина его выехала из НПО еще полтора часа назад, но на территории института не появлялась.

— Оставь, Марат, — сказал Баринов, когда Акимушкин снова взялся за телефон, чтобы позвонить на КПП. — Не суетись и не нервничай, береги здоровье смолоду. Лучше проверь еще раз аппаратуру.

— Да что ее проверять, работает как часы! — Акимушкин окинул взглядом телекамеры, самописцы с заправленными лентами, серый ящик биорегистратора, бесцельно передвинул на лабораторном столике два шлема с церебральными контактами. — Схожу, успокою Надежду Сергеевну. Она очень просила закончить до конца рабочего дня, ей сегодня срочно нужно домой.

Но тут раздался звонок. Вахтер доложил, что машина Банника прошла КПП и направилась прямо к лаборатории. Акимушкин оживился, по-мальчишески свистнул в два пальца, призывая свою команду из дежурки.

Банник на ходу сбросил куртку, поздоровался со всеми за руку.

— Заждались, мужики? Ей богу, не виноват. Зима кончилась, «подснежники» повылазили, и какой-то олух на повороте с МКАДа въехал нам прямиком в бочину!

— Жертвы есть? — Баринов налил полстакана минералки, протянул ему. — На, отдышись!

— Повезло, только «железо». А ведь у этого придурка в салоне жена и двое детишек! — Он сел в кресло, залпом выпил воду. — Но задержаться пришлось... Ладно, это все дела житейские. Ну что, приступим?

3

Не успел отзвучать зуммер начала рабочего дня, как зазвенел телефон.

— Марат Алексеевич? — Ранний звонок Анны Сергеевны не предвещал ничего хорошего и Акимушкин напрягся. — Давай-ка, Марат, ноги в руки и бегом в кабинет Павла Филипповича! Тебя ждут.

И. о. директора НИИ-403 НПО «Перспектива»

тов. Долгополову В. И.

от зав. лабораторией №4/15

Акимушкина М. А.

Докладная записка

В день 23 апреля на 15 часов был запланирован очередной эксперимент — сеанс ретроспективного гипноза с целью дальнейшего исследования некоторых паранормальных явлений. Перципиентом являлся генеральный директор НПО Банник Н. О., индуктором — заместитель директора НИИ-403 Баринов П. Ф. (см. утвержденный план эксперимента, подготовительные материалы к нему, протокол, лабораторный журнал). Ход эксперимента обеспечивали завлаб Акимушкин, с.н. с. Морчиладзе М. А., ст. лаборант Богомолов В. Л., медицинское сопровождение осуществляли врач Куприна Н. С. и медсестра Зощенко М. К.

Эксперимент начался в 15 часов 50 минут и проходил штатно, все медицинские показатели перципиента и индуктора находились в норме. Но на 24-й минуте после слов Банника «Это динозавры...» пульс его скачком увеличился, участилось дыхание, другие приборы также показали резко возросшее возбуждение. Банник сказал: «Динозавры... страшно...», а Баринов спросил: «Ты видишь динозавров во сне?». Банник ответил, почти выкрикнул: «Но почему у них четыре руки?». В следующий момент так же резко изменилось состояние Баринова — пульс, дыхание, потоотделение, давление. Он крикнул: «Назад, назад! Коля, назад!», закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Они оба замолчали, создалось впечатление, что находятся в бессознательном состоянии (см. материалы видео- и аудиозаписи, записи показаний приборов, включая самописцы биорегистратора и цереброскопа).

Я экстренно вызвал врача.

В этот момент мой помощник обратил мое внимание на снимаемые с экспериментаторов ЭЭГ — в начале 25-й минуты все регистрируемые электрические потенциалы мозга перципиента и индуктора внезапно стали равны нулю, самописцы начали чертить ровные линии (ошибка или сбой аппаратуры, по моему убеждению, исключены). Менее чем через минуту мозговая активность обоих восстановилась (сначала Баринова, через 6 секунд — Банника).

Далее в лабораторном зале появилась и приступила к работе врач Н. Куприна.

По ее поручению я срочно связался с дежурным спецклиники в Филях, тогда же проинформировал о случившемся замдиректора по режиму Р. Г. Арзыбова. До появления врачебной бригады я и мои люди выполняли указания Н. Куприной, вплоть до подготовки пациентов к эвакуации.

После убытия санитарного вертолета все материалы эксперимента, включая протокол, лабораторный журнал, записи показаний приборов и видеозаписи, были в присутствии Р. Арзыбова собраны, мной лично упакованы и опечатаны.

24 апреля 1987 года М. Акимушкин

Захаров вложил докладную записку в папку, отодвинул в сторону.

— Изложено понятно и лаконично. Марат Алексеевич, прежде чем вы начнете работать с комиссией, нам с Валерием Ивановичем хотелось бы задать вам несколько вопросов. В неофициальной обстановке, без протокола, так сказать.

— Извините, Юрий Егорович, я скажу то же самое, что и комиссии. Мне скрывать нечего.

Захаров слегка поморщился, мельком глянул на Долгополова.

— Речь не о сокрытии. Полагаю, что там в своих показаниях вы будете строго следовать научным положениям, как и полагается ученому. А если отвлечься от устоявшихся канонов, от общепризнанных теорий... Ведь вы в своих исследованиях давно вышли за их рамки. Вы понимаете меня?

— Да, разумеется, — кивнул Акимушкин. — И все же я не берусь интерпретировать факты, я могу их только излагать.

— Факты-то вы уже изложили, — сказал Долгополов. — И в этой записке, и в более подробном резюме. Но у вас лично есть какая-то версия случившегося?

— Есть. На мой взгляд, в процессе сеанса Баринов попытался вскрыть в мозгу Банника некий барьер, преодолеть некий блок, за которым скрывается нечто запретное. Моментально последовала реакция. В результате в коре головного мозга оказалась стерта вся накопленная информация — как у индуктора, так и у перципиента, на что указывают данные электроэнцефалографии. Пациенты находятся в состоянии запредельной комы, то есть комы четвертой степени, когда с ними невозможны никакие контакты. И я серьезно опасаюсь, что их личностей больше попросту не существует.

— Вы уверены?

— Когда исчезает электрическая активность мозга, это, к сожалению, означает смерть. Если не физическую, то личностную.

— Та-ак, — протянул Захаров. — Откровенно и страшно.

— Я видел энцефалограммы, и я знаю, что это такое.

— Но потом, по вашим же словам, активность восстановилась. Это не может означать клиническую смерть?

Акимушкин покачал головой, мельком глянул на Долгополова.

— О клинической речь не идет, ЭКГ «до» и ЭКГ «после» различаются весьма кардинально. Валерий Иванович может подтвердить.

— А что за блок-барьер, и что за ним скрыто?

— Это смогли бы объяснить только они. Третий — лишний. Третьего сеанс гипноза не предусматривает, — вымученно усмехнулся Акимушкин.

— Ясно. А причем здесь динозавры?

— Этот вопрос тоже не ко мне, извините.

— Вы вот говорите — кома, — сказал Долгополов. — Клинически она подтверждается только частично, значит, не совсем обычная кома.

— Я не практикующий медик, — нервно ответил Акимушкин. — Кроме того, в клинике меня на порог не пускают и ничего не говорят о состоянии больных.

— По результатам томографии структурные изменения мозга исключаются. Метаболизм и гормональный состав в норме, токсины или их следы отсутствуют. Правда, отмечаются признаки вялого паралича, полное отсутствие всех рефлексов, зрачки максимально расширены. Но позавчера, то есть на третьи сутки, у Баринова появилась хоть и слабая, но реакция на свет.

— Значит...

— Пока еще ничего не значит. Прогноз — от сомнительного до неблагоприятного. Однако, возможны варианты, поскольку случившееся, как выразился Юрий Егорович, выходит за рамки устоявшихся канонов и общепринятых теорий... Кроме того, нужно не забывать о чудесном и совершенно необъяснимом выздоровлении Николая Осиповича после перенесенного год назад обширного инфаркта.

— Спасибо, Валерий Иванович! Я теперь буду хоть немного в курсе, хотя от этого, конечно, не легче...

— Да, кстати, с сегодняшнего дня вам, Марат Алексеевич, открыт допуск к пациентам.

— Марат Алексеевич, — вступил в разговор Захаров. — Скажите, пожалуйста, вы проводили гипнотические сеансы с Банником и Бариновым? И если да, то было ли в них что-либо необычное?

— С Банником — нет, с ним контактировал только Павел Филиппович. С самим Бариновым — да, не менее двух десятков. Все эксперименты фиксировались, материалы можно поднять. По поводу необычного... Понимаете, я еще довольно слабый медиум, Павел Филиппович взялся обучать меня всего несколько месяцев назад.

— А с Сивохо?

Акимушкин пожал плечами.

— Естественно. И с ним, и еще с доброй сотней подопытных.

— То есть, ситуацией вы владеете?

Акимушкин снова пожал плечами, но на этот раз промолчал — все и без того должно быть понятно.

— У вас хорошие отношения с Игумновым и Суви? — внезапно спросил Захаров.

— Н-ну-у, неплохие, — недоуменно ответил Акимушкин. — Мы, по-моему, сработались, друг друга понимаем...

— Тогда будьте готовы, что они могут стать несколько напряженными, — усмехнулся Захаров. — До выздоровления Баринова с сегодняшнего дня вы, Марат Алексеевич, назначаетесь временно исполняющим обязанности заместителя директора института. Валерий Иванович только что подписал приказ, ознакомьтесь в кадрах. Так что, поздравляю вас, можете с настоящего момента занимать данный кабинет.

Захаров встал, за ним поднялся и Долгополов.

— Будьте здоровы, Марат Алексеевич, успеха и удачи.

Пожимая протянутые руки, ошеломленный Акимушкин что-то невнятно пробормотал, что-то вроде «Спасибо... постараюсь оправдать...», но дверь за начальством закрылась, и он остался один.

«Вот это поворот! — Он новыми глазами оглядел знакомый кабинет, прошел за письменный стол, сел в удобное кресло. — «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе»... М-да-а... Ну что ж, чем выше заносит, тем больнее падать...»

Он пошарил в стаканчике письменного прибора, достал большую металлическую скрепку, опасливо покосился на дверь кабинета. Положил скрепку перед собой на гладкую полированную крышку стола и, удобно разместив руки на подлокотниках, сосредоточил на ней взгляд. Секунда — скрепка дрогнула, цепляясь за невидимые неровности столешницы, рывками поползла прочь, к дальнему краю, пока не уперлась в подставку перекидного календаря.

«Ну что ж, Павел Филиппович, наследство вы мне оставили сказочное. Но и проблемное. Так что не знаю, благодарить или наоборот... Одно знаю — повторять вашу судьбу я не намерен...»

Акимушкин поднял скрепку, бросил назад в стаканчик и достал из кармана пиджака спички. Но, несмотря на все старания, коробок даже не шевельнулся.

«Ладно, не все сразу, — подумал он. — Значит, пока только металл. Интересно, такая избирательность на материал только у меня?»

В кабинете напротив Захаров и Долгополов сели друг против друга за приставной стол. Анна Сергеевна следом принесла по чашке чая и конфеты «Кара-Кум» в хрустальной вазочке.

— Как думаешь, Валерий Иванович, потянет?

— Так больше некого, Юрий Егорович! Будет стараться, землю рыть. Карьера-то завидная: из мэнээса через три года уже старший, спустя год — завлаб, через полгода — врио замдиректора... Больше некого, Юрий Егорович, Банник с Бариновым никого другого к себе не подпускали.

— Ну как можно по-настоящему работать с такой публикой? Если умный, то неуправляем, а если управляем, то... — Захаров безнадежно махнул рукой. — Словом, организуй плотный пошаговый контроль. Сдается мне, он от Баринова с Банником не только научных идей нахватался. Выжми из парня все, что только сможешь, дело исключительно серьезное, сам знаешь. Полномочия у тебя есть, а вот времени маловато. Запускай вашу «гребенку» на полную мощность — по всем городам и весям! И ищи, ищи, ищи! — Захаров пристукнул кулаком по столу. — Перетряси всех колдунов, шизофреников и гадалок Союза, обшарь все психушки, но найди мне хотя бы одного Ивана!

— Кадры, Юрий Иванович, кадры! Всего три полноценные поисковые группы. Легко можно сформировать еще десяток, да где взять высококлассных специалистов по гипнозу?

— Это твоя забота, Валерий Иванович. Дай запрос в Минздрав, в медицинскую академию. Привлекай гипнотизеров хоть из цирка!.. И повторю — строгий постоянный контроль! Чтобы снова не поиметь в результате парочку слюнявых идиотов. Ведь тогда — учти! — придется точно закрывать лавочку. Еще одной промашки нам не простят.

Глава 20

1

Как-то с утра не заладилось.

Во-первых, проспал. Уже давно он не выставлял будильник, привык просыпаться ровно в семь — невзирая, когда лег, каков накануне был день по насыщенности. Но вот — растопырил глазоньки лишь в половине девятого... Не то чтобы маячили срочные дела, но все равно непорядок. Эдак распустишь себя, потом вдесятеро тяжелее возвращаться к нормальному режиму.

Строго говоря, проснулся не сам, разбудил телефон. А во-вторых — звонил Аскар Сарылаев. Долго и нудно справлялся о здоровье, о делах, потом все же разродился — он-де не виноват, однако ж время такое, каждому приходится как-то вертеться. Пусть уважаемый Павел Филиппович извинит, но с первого июля арендную плату за приемный кабинет он вынужден поднять на двадцать процентов... Экая скотина! И не уточнил, куда эти проценты добавлять — в кассу или в конвертик? Скорее всего, фифти-фифти. И в твердой валюте.

Пока варил кофе, загляделся в окно. Во дворе Василий выкатил на смотрины «Москвич». Худой, высокий, суетливый киргиз лет тридцати — в европейском костюме, но на голове ак-колпак — то заглядывал в салон, хлопая дверьми, то лез под капот, то припадал на колено, пытаясь рассмотреть днище, а Василий стоял на пороге гаража, сложив руки на груди, и что-то размеренно ему внушал.

Сосед Василий, механик золотые руки, приглядывал за надлежащим состоянием бариновского автомобиля. А пару месяцев назад подбил на подержанную «Ауди», что его приятели-подельники пригнали «аж из самой Германии». Тогда же Баринов выписал ему генеральную доверенность, попросив «Москвич» продать. Сумму назначил смешную, правда, в долларах. Покупатели ходят, только машина все не продается. Видно, Василий рассчитывает на серьезную маржу... Да и бог с ним! Не горит, а человеку будет приятно.

Отвлекся, а кофе-то сбежал, залил плиту.

Еще вдруг вспомнилось, что третьего дня прямо на стоянке у главпочтамта увели щетки дворников от «Ауди». А ведь отлучился буквально на десять минут отправить Лизе очередной перевод.

Зато день с лихвой все компенсировал.

Потому что раздался звонок в дверь, а на пороге стоял Серега Щетинкин.

— Ба-а, кого я вижу! Гутен морген, партайгеноссе! — Баринов отступил на шаг. — А ты что один? Где Марина?

Щетинкин шагнул в прихожую, неуклюже облапил Баринова, похлопывая по спине.

— Здорово, Паша! Здравствуй, дорогой! — Отстранился, улыбаясь. — Ого! Глянь-ка, бородой обзавелся!

— Могу дать поносить, — хмыкнул Баринов, увлекая друга в комнату. — Проездом из Берлина? Или Парижа? Надолго в наши пенаты?

Щетинкин уселся в кресло, с довольным видом осмотрелся.

— Знакомый вид, приятно глазу!.. Паша, чтоб все точки над «i». Я гражданин России, Маринка тоже. С прошлого лета обосновались в Анапе. В Киргизию прилетел по шкурным делам — нашлись-таки покупатели на квартиру и дачу. Машину-то я сумел загнать перед отъездом, — пояснил он. — А вот чего ты в подполье ушел? На звонки ни разу не ответил...

— Номер сменился. Пока меня не было, мне и телефон отрезали, и квартиру чуть не «прихватизировали», — с досадой сказал Баринов. — Ты не представляешь, какой здесь бардак образовался — по причине независимости. Слышал, небось, про самозахваты, самострой и прочий беспредел.

— Так, краем уха. У меня свои сложности были... Слушай, у тебя пожрать есть? Я ж с самолета прямо к тебе.

Баринов растерянно почесал подбородок.

— Я, вообще-то, дома редко обедаю... Но найдем! Или, может, в ресторан?

— Наелся я ресторанами, давай, что есть!

— Тогда так: яичница, тушенка, быстрая лапша, сыр, колбаса... Годится?

— И пиво.

— Перебьешься коньяком! Идем на кухню.

Вдвоем управились споро, собрали стол по-студенчески неприхотливо и без изысков. Разговор попутно не прерывался.

— Ты когда сбежал-то, в девяностом? — поинтересовался Баринов.

— Летом девяностого, как только начался этот сучий «парад суверенитетов», — ответил Щетинкин нехотя. — И не сбежал, а поехал по гостевой визе.

— И как?

— Паша, скажу тебе как родному — в этой долбанной Германии могут жить только немцы. Тамошние немцы, не русские. В смысле — не российские. Маринка просекла сразу, хоть и фольксдойче, а я еще питал какие-то надежды. Но через год и я созрел. Ты же знаешь, с языком у меня проблемы нет, за баварца запросто канаю. Однако на медика, на врача по их мерке я, оказывается, не тяну, а работать санитаром или таксистом... Приравняли к неграмотному турку, блин!.. Ну, помотались мы как собачий хвост — Карлсруэ, Франкфурт, Штутгарт, Гамбург... Везде одно и то же. Они дадут крюк двадцать километров, чтобы заправиться бензином на две-три пфеннежки дешевле, представляешь?

— А жили-то на что?

— Ну, на первое время кое-что с собой было, плюс разные вспомоществования, гостевые, родственники подмогли... А далее стали думать да гадать. Нет уж, где родился, там и сгодился! Собрались гуртом — мы, сестра Маринкина с детишками, дядька с семьей — и рванули назад, в смысле в Россию. Сестра и дядька к дальним родственникам в Саратовскую губернию, а мы под Москву. Потом решили куда потеплее, привыкли в Киргизии-то к теплу! И подались в Анапу. Море, солнце, воздух, у меня там брат двоюродный...

— Да уж, попутешествовали.

— Не говори! На всю оставшуюся жизнь... Ну да ладно. Ты-то сам, Паша, как? — осторожно спросил Щетинкин. — Оклемался?

Баринов усмехнулся.

— В первом приближении.

— Ну-ну... По внешнему виду — вполне. Ну, а извини... паранормальные дела? Не рассосались?

— Какие конкретно тебя интересуют?

— А что, появились новые?

— Бог миловал. Шарики по-прежнему могу делать, но не злоупотребляю. Как говорится, от греха подальше... Мы когда в последний раз виделись? — Баринов резко сменил тему. — В восемьдесят восьмом?

— Тебя же шарахнуло в восемьдесят седьмом, так?.. Ну да, сразу после Нового года. Ты тогда только-только подниматься стал. С палочкой.

— А-а, ну да, ну да! — Баринов поморщился. — Значит, помнишь, каким я был красавчиком... А тут попутно стали навешивать на меня всех собак. Итог — безработный. Лишен всех постов, должностей и преференций, из обоймы выброшен, списан как инвалид умственного труда — перебиваться с хлеба на квас.

Щетинкин скептически покрутил головой, щелкнул ногтем по только что початой бутылке «Камю».

— Да как-то не сказал бы, что сильно бедствуешь.

— Слава богу, сидеть с кружечкой в подземном переходе не мое амплуа. Доктор наук, гипнозом владею на самом высоком уровне, а психотерапевты нынче в ба-альшой моде! Излечить денежного мешка от застарелого алкоголизма или от злоупотребления табаком — раз плюнуть. ОБХСС нынче нет, и никакой заразе не взбредет в голову спрашивать — «А откуда вы, уважаемый Павел Филиппович, взяли, а также, почему и на что бесконтрольно тратите эти самые немереные «баксы»?» Сегодняшние реалии позволяют.

— Наркоманов, небось, тоже пользуешь? — заинтересованно спросил Щетинкин.

Баринов замотал головой.

— За наркотическую зависимость не берусь, результатов — пшик! — а трудов — о-ё-ёй! Да и смысла нет. Ну, добьешься кратковременной ремиссии, а толку? «Наркоши» неизлечимы в принципе, поверь. Рецепт один: или девять грамм в затылок, или полная изоляция от общества — где-нибудь на Таймыре или Камчатке, в компании себе подобных. В резервации. Пока сам не загнется от передоза. И еще вопрос, что гуманнее.

— Категорично, и весьма, — Щетинкин вздохнул, потянулся за бутылкой, налил по второй. — Ну что — «здравствуйте»!

Баринов поморщился, отрицательно качнул головой.

— Извини, Сережа! Я воздержусь, в четыре у меня прием — один пациент первичный и два повторных. Давай вечерком, хорошо?

— Как скажешь. Ну а пока... Я ведь подробностей не знаю, Паша. Что все же с тобой стряслось? Помню, вышел тогда ко мне чуть ли не на костылях, объяснить ничего не захотел категорически... Ну, я не настаивал, потому как Лизавета тоже темнила.

Баринов вздохнул.

— Эх, Сережа, мне бы кто-нибудь что объяснил! Что тогда, что сейчас... Да все просто, как мычанье, Сережа. К тому времени у нас уже были серьезные подвижки, даже запланировали обширную программу года на полтора-два. Ну а в тот день вели мы с Банником один эксперимент, обыкновенный, можно сказать, рядовой. И вроде бы со всех сторон подстраховались. Но вдруг — словно взрыв, только на ментальном уровне. Контузия, если не хуже. Меня уложило на полгода, Банника — боюсь, что навсегда... Ну и пошли, как водится, оргвыводы. В дело вступили серьезные люди, воспользовались моментом. Долго ждали, ну и дождались! Ближайшим моим сотрудникам устроили такую жизнь, что они все разбежались кто куда, разработки наши фактически свернули. Сунули нам с Николаем по персональной пожизненной пенсии. Хозяйство его раскулачили, раздербанили, растащили по своим закромам... Знаешь, он как в воду глядел — меня готовил на смену. А я, как видишь, — Баринов вздохнул, развел руками, — я, как видишь, сам под раздачу попал.

— На чем же вы погорели, в том сеансе? На что-то новое наткнулись?

Баринов коротко глянул на него и отвернулся.

Попал ты, дружище, не в бровь, а в глаз, хотя о самой работе имеешь самое смутное представление... Только нет уж, брат, шалишь. Ничего из того, что тогда случилось, никто и никогда от меня не услышит. Разве что Николай. Если, конечно, суждено ему хоть когда-нибудь снова стать человеком, а не прозябать овощем на грядке, то бишь, на больничной койке.

Тогда, шесть лет назад, в апреле далекого восемьдесят седьмого, он, не торопясь, как обычно, «лисьим шагом» начал прощупывать легкодоступные области мозга Банника. Стандартные вопросы, привычные ответы... Опять подошел к третьему блоку — ДВ-12/01С, ориентировочно: «детские воспоминания, 12 лет, сны» — только по другой цепочке, используя другие связи. По идее она должна была вывести на Робинзона.

— Итак, Коля, снова поиграем. Я говорю слово, ты произносишь первое, что приходит на ум. Начали — «странные сны».

— Ужас, кошмар!

— «Кошмар».

— Морды... туман...

— «Морды».

— Страшно... динозавры...

— «Туман».

— Плохо видно... динозавры...

— «Динозавры».

— Они вокруг...

— Спокойно, Коля, спокойно! Все нормально, все в порядке. Ты же помнишь, ты на приеме у врача.

Та-ак, пульс учащенный, но вполне в пределах... «Динозавры», «динозавры» — откуда динозавры, если это сюжет сна? Динозавры исчезли пятьдесят миллионов лет назад, пересекаться они при всем желании никак не могли... А где Робинзон? Или, на крайний случай, Соловей-разбойник...

— Хорошо, Коля, хорошо! Ты у нас молодец, я тобой доволен. А теперь ты засыпаешь, ты погружаешься в сон. Но на счет «три» ты проснешься. Ты откроешь глаза, сосредоточишься, соберешься с мыслями и расскажешь, что за динозавра ты видишь... Итак, раз... два... три!.. Ты видишь динозавров во сне?

Банник истерично выкрикнул:

— Почему у них четыре руки?

Баринова уже знакомо ударило изнутри в затылок, знакомо закружилась голова... Он закрыл глаза, сквозь дымку проступила картинка — плоская, тусклая, черно-белая. Он плотнее сжал веки...

Картинка неподвижна, местами затуманена, к тому ж размыта — словно видится глазами человека с очень сильной миопией, где-нибудь в районе десяти диоптрий... С трудом можно различить, во-первых, большое, прямо таки обширное помещение со странной геометрией — где-то угловатое, где-то округлое... насколько можно было воспринять пространство на плоскости. Во-вторых, уставлено чем-то наподобие мебели, но вряд ли можно назвать это мебелью: уж очень проблематично предметы — опять же, то угловатые, то округлые — могли бы служить столами, шкафами, стульями или креслами... Главное же — прямо впереди, на расстоянии пары метров виднеется полускрытая фигура вполоборота, и в ней угадывается явно живое существо. Нижняя часть его заслоняется предметом, который воспринимается элементом мебели, скажем, столом, а верхняя... А верхняя — бочкообразное туловище, круглая голова почти без шеи, вместо лица... морда, если можно так выразиться: покатый лоб, большие провалы глаз, слегка выдающаяся нижняя часть с широко расставленными плоскими ноздрями и маленьким, еле угадываемым ртом... А самое главное — четыре верхние конечности... Да, да, именно четыре! Две — в районе живота — опираются на «стол». Третья — в районе плеч, хотя плеч как таковых не просматривается — висит вдоль туловища, четвертая — вроде как бы подпирает голову...

Хотелось рассмотреть подробнее, но сосредоточиться на какой-либо детали снова не получалось.

Снова пришлось командовать себе — «Спокойно, спокойно! Не суетиться, не паниковать»...

И тут — взрыв. Нет, не бомбы, не гранаты, а словно разом взорвалось все вокруг. Бесшумный и всеохватный взрыв, растянутый по времени в бесконечность. Клубящееся холодное пламя с шести сторон. А он, Баринов, в центре. И потом — чернота. И потом сквозь нее начал пробиваться свет — серенький, жиденький, словно осенний рассвет за окном. Пробивался он долгие-долгие дни, вырисовывая постепенно потолок палаты, незнакомые лица людей в белом. Потом в тишине стали проступать отдельные звуки. Потом удалось пошевелить пальцами...

Баринов вздрогнул, очнувшись — это Щетинкин, перегнувшись через стол, похлопал его по руке.

— Эй, парень, что с тобой? Проснись! Ку-ку!

Баринов резко тряхнул головой. Ну, нельзя, нельзя так распускаться!.. Та-ак, о чем же мы говорили-то?.. Ага!

— Извини, Сережа, задумался, завспоминался... В общем, накрылись наши разработки медным тазом. Я ведь, Сережа, года полтора был как в тумане, в себя приходил. Одномоментно все потерял — мысли, идеи, цели, планы, возможности... Ну и вернулся сюда — доживать. В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов...

— А ты не слишком сгущаешь, Паша? — осторожно спросил Щетинкин. — В смысле — нянькаешь комплексы, самоедством увлекся.

— Я не мазохист, ты же знаешь. И могу судить вполне объективно: кончился я как ученый... Нет, конечно, сумма знаний, опыт, квалификация остались, как говорится, налицо. Кончился интерес. Я уже не хочу удовлетворять свое любопытство, которое, кстати, больше ни к чему не испытываю. Просто живу — и все. Радуюсь солнышку, травке, облачкам. Ну, изредка, если того требуют обстоятельства, надуваю щеки — в разговоре с пациентами или их родственниками... Все! Finite la commedia! Перевод нужен?

Щетинкин сильно и энергично, сверху вниз, провел ладонью по лицу, словно попытался стереть что-то, осевшее на коже от слов Баринова.

— Я понимаю, Паша, — тихо произнес он. — Понимаю... Но ты же медик. Как говоришь, опыт и знания при тебе, должен понимать — это болезнь. А раз так — ее надо лечить.

— Брось, Сережа, — равнодушно махнул рукой Баринов. — Не стоит метать передо мной бисер. То, что посттравматическая депрессия сиречь черная меланхолия не лечится, я знаю с четвертого курса. Не открою большого секрета: Лиза со мной мучилась три с лишним года. Все не хотела понять, что лечить тут нечего. Потом пришлось. Она тоже медик, и очень неплохой.

Щетинкин неохотно сказал:

— Да, я знаю. Она рассказывала.

— А-а, так вы встречались? — слегка оживился Баринов. — В Питере? Давно? И — что?

— Буквально третьего дня. Она в Москву приезжала по каким-то делам, а я сюда через Москву летел. Столкнулись случайно на Пешков-стрит. На Тверской, по-нынешнему. Она торопилась, я спешил — так что, без подробностей.

— Кстати, Сережа, на всякий случай — мы не в разводе.

— То есть? Она определенно сказала, что расстались!

— Фактически — да. Живем порознь. Однако де-юре остаемся в браке.

— К чему такие сложности?

Баринов сказал серьезно:

— Обузой никогда и никому не был и не буду. Я так решил. А по поводу всяких бумажек и прочей бюрократии... Понимаешь, если со мной что случится, то наследует только она. Без всяких заморочек и разночтений. Московскую квартиру удалось сменять на Питер, да и новые родственнички подмогли, в смысле сваты, так что у дочерей, слава богу, свои крыши над головой. Ну и Лиза при них.

— Паша, ты меня знаешь, я человек прямой и грубый. И вот что скажу — заигрался ты, парень, в игру под названием «Детский сад, младшая группа»: «Ты мне больше не подружка, а тебе я не дружок. Забирай свои игрушки и не писай в мой горшок!»

— Дурак ты, Серега, — криво улыбнулся Баринов. — Дурак, и не лечишься. То не каприз, то констатация факта.

Помолчали. Щетинкин сказал примиряющее, остывая:

— Да-а, хреново тебе...

— Куда уж хреновей, — отозвался Баринов и вздохнул. — А тут еще Петрович, который Коровников, помер, сороковины недавно были.

— Это твой колдун и знахарь?

— Он самый. Неоперабельный рак поджелудочной. Как умел, поддерживал его последние дни... Вот ведь как: всю жизнь других исцелял, а пришло время — помочь ему не нашлось никого.

— А Банник?

— Никола наш жив, физически здоров, под стать олимпийскому чемпиону — что по бегу, что по боксу. С мозгами только худо, светил психиатрии в тупик ставит — гибрид какой-то, симбиоз столетнего маразматика и годовалого несмышленыша. Над ним дочь установила опеку. Поначалу держала дома, потом сдала в какую-то «крутую» лечебницу под Москвой... Кстати, Борис Омельченко в Виржинии, преподает в тамошнем университете. Уехал еще в девяностом. Забрал с собой Игорька, меня сватал...

— И что?

— Да на кой ляд сдалась мне ваша заграница сорок три раза! — с досадой сказал Баринов. — Кроме всего прочего меня бы и не пустили, я ж в тайнах и секретах как в дерьме — по уши. Подозреваю, до сих пор под негласным надзором... Что еще, какие еще новости... Ну, лаборатория вместе с институтом тоже гавкнулась — московский же филиал! Кого на пенсию, кто в «челноки» подался, кто в Россию или Израиль... Так что, растерял я всех, Серега. Хорошо, ты нарисовался, большое спасибо за это. Больше не пропадай никуда, хорошо?

— Ладно тебе, Пашка. Лучше скажи, какие у тебя вообще-то мысли на будущее? Не вечно же денежные мешки потрошить.

— Я и сам не вечный, Серега... Знаешь, в Сосновку хочу. Простым земским врачом. Лечить селян «от головы», «от живота», фурункулы вскрывать, роды принимать... Внуков пестовать хочу.

— Как же наука?

Баринов иронически посмотрел на собеседника.

— Я же сказал, с наукой у нас дорожки разные. С некоторых пор мы разошлись, как в море корабли. И взаимно друг о друге не скучаем.

— А парапсихология? А твои способности?

— О науке ты уже слышал. А мои способности так со мной и останутся. Ничего доброго они ни мне, ни кому другому не принесли.

— А как же...

Зазвонил телефон, стоящий тут же, на серванте.

Баринов поднял трубку, бросил коротко:

— Выхожу через пять минут. — Он поднялся. — Извини, Сережа, пора. Устраивайся, отдыхай. А я, кровь из носа, постараюсь быть не позже восьми.

— Это что ж, пациенты тебе домой звонят?

Баринов подозвал его к окну.

— Вон видишь вишневый «Мерседес» подъехал? Это за мной. Повезет в республиканскую клинику, там у меня офис и кабинет.

— Ух, ты! Персональный водитель! Да ты большая шишка, «крутой мэн»!

— Положение обязывает, Сережа. Это восток. Деловой человек должен обладать степенностью и важностью. Но прежде всего — крыша. Откровенно говоря, я на этих «секьюрити», а по нашему «отморозков», трачу львиную долю дохода.

Щетинкин ухмыльнулся.

— Ишь, ты, «секьюрити»! Если уж хочешь по иностранному, так скорее «бодигарды».

В прихожей Баринов достал из шкафчика запасную связку ключей.

— Если куда захочешь выйти, вот. Полюбопытствуй, полюбопытствуй, кое-что за три года тут тоже изменилось.

Вечером продолжили.

Снова сидели на кухне, пили кофе с бутербродами, пакет которых привез Баринов. Начатая днем бутылка коньяка так и стояла неприкаянно посреди стола, на спиртное не тянуло. Слишком неоднозначные темы всплывали в неторопливой беседе.

— Ну, погулял я немного по центру, — Щетинкин брезгливо поморщился. — А потом решил, что нервы требуется беречь и вернулся. Но, Паша, это еще цветочки. Ты бы видел, как Москву загадили, сплошной «базар-вокзал»! Да и Анапа стала не лучше.

— Не будем о грустном, Сережа. Лучше расскажи, как вы там устроились, чем занимаетесь. Глобальные планы, задумки есть? Не поверю, чтобы ты лапки сложил.

Щетинкин остро посмотрел на Баринова.

— Ты что, успел и телепатию освоить? Прямо мысли читаешь, — неуклюже пошутил он. Подумал, бесцельно передвинул чашки на столе. Откашлялся. — Купили мы по приезду задешево малую халупу за городом — три сотки сада, виноградник в шесть кустов, печное отопление, вода во дворе. Марина работает врачом в санатории «Морская волна», я на вольных хлебах, сиречь на эпизодических заработках. Словом, привыкаем, вживаемся... А теперь, Паша, слушай и внимай. Задумали мы с Маринкой горбатиться не на чужого дядю, а на себя, и открыть частную клинику-санаторий для нервнобольных. Природные условия там роскошные, а курортно-санаторный бизнес поставлен до такой степени бездарно и примитивно, словом, а-ля совьетико. Надо пользоваться моментом, пока нет активной конкуренции.

— Любопытно, любопытно! Не иначе как в Дойчланде таких идей нахватались.

— Представь себе, — не стал отнекиваться Щетинкин. — Я в Штутгарте попробовал к гостиничному бизнесу присмотреться, посещал благотворительные курсы для нашего брата. Ничего, понравилось... Так вот, вопрос этот мы проработали плотно и основательно. Юридическую сторону обеспечивает очень грамотный юрист, опальный московский адвокат, но из местных. Разведка показала, что в окрестностях имеется несколько подходящих для наших целей зданий, даже готовых комплексов — бывших санаториев и домов отдыха. Не поверишь, но стоят практически бесхозные! Кое-какие даже сыпаться начали, какая-то шпана ночью и днем гужуется, костры жгут, жрут, пьют, гадят... Парочка уже конкретно выставлена на продажу. Марину-то я оставил сейчас в Москве, зондирует почву под кредиты и вообще...

— Это ж какие бабки нужны, чтобы поднять такое дело! — Баринов скептически покрутил головой.

— Ага! — согласно кивнул Щетинкин. — Я поэтому-то что прилетел — с квартирой и дачей? По грошику собираем. Но согласись, дело реальное и перспективное.

Баринов подозрительно посмотрел на Щетинкина.

— И зачем ты все это мне рассказываешь? Неспроста, ой, неспроста...

Щетинкин крякнул, потянулся за бутылкой, налил себе и ему до краев.

— Тебя не проведешь... Лады, карты на стол. Третьим будешь?

— В каком качестве?

— Полноправного и полновесного соучредителя.

— А кроме?

— Паша, ты же психоаналитик от бога! Захочешь — займешься тем же, чем занимаешься здесь! И вообще, на хрена тебе эта Киргизия двести пятьдесят лет?.. А потом, глядишь, снова вернешься к своим идеям...

Баринов, прищурясь, смотрел на Щетинкина.

А ведь прав Серега, сто раз прав. Какой толк сидеть сиднем на печи, холить и лелеять свои комплексы, киснуть от скуки и безделья... Вот так вот взять, да броситься очертя голову — во что-то новое, неизведанное, рисковое...

Искуситель, черт его дери.

— Это ты сейчас сообразил?

— Нет, конечно. Виды на тебя имели с самого начала. А когда столкнулись с Лизаветой, уверились окончательно — наш человек!

Щетинкин выдержал паузу, потом добавил осторожно:

— Кстати, она очень даже не против, чтобы мы тебя растормошили.

— Так что, она в курсе?

— В самых-самых общих чертах.

— Но учти, я — гражданин Киргизии.

— Не понял, — недоуменно сказал Щетинкин. — Что так?

— А я и без того русский, — резко сказал Баринов. — И русское подданство, чтобы это удостоверить, мне ни к чему.

Щетинкин в упор глянул на него и сказал, после паузы:

— Понятно. Допускаю, обидели тебя сильно, даже весьма. Да только в Советском Союзе, не в России.

Баринов поморщился.

— Ладно, Серега, давай эту тему прикроем, хорошо?

— Ну, как скажешь.

Баринов кивнул, поднялся из-за стола, сделал успокаивающий знак Щетинкину и вышел. В кабинете в дальнем уголке сейфа нащупал круглую коробочку из-под монпансье, завернутую в половинку газеты «Советская Киргизия».

Усмехнулся про себя — «Бойся первых порывов души, они, как правило, благородны!»

На кухне развернул газету, с усилием открыл коробку и положил перед Щетинкиным. При электрическом освещении неграненые алмазы словно налились светом, приглушенно заиграли, наполнились внутренним холодным матовым блеском.

Неторопливо Баринов взял с ватной подложки самый крупный камень, примерился, сильно провел им от горлышка бутылки — сверху вниз, до самой наклейки. Щетинкин зачарованно следил, как с легким скрипом камень оставляет на зеленоватом стекле глубокую, с белесой опушкой борозду.

Баринов протер алмаз носовым платком, вложил в руку Щетинкина.

— Кредиты, говоришь? Можно и кредиты. Но первоначальный капитал нам не помешает, не так ли?

Конец третьей части

Примечания

1

См. роман «Сны во сне и наяву»

2

Банник неточно цитирует «Песню об отпускном солдате» Н. Тихонова.

3

В 1961 году врач-хирург Леонид Рогозов на станции «Новолазаревская» в Антарктиде выполнил себе операцию аппендэктомии — удалил червеобразный отросток — аппендикс. Впоследствии был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

4

Urbi et orbi (лат.) — городу и миру.

5

Atlas и Axis (лат.) — самые верхние позвонки шейного отдела, С1 — Атлант и С2 — Осевой позвонок, соответственно.

6

К. Симонов. «Не сердитесь, — к лучшему...»

7

Ликантропия — психиатрическое заболевание генетического происхождения, когда человек считает себя волком, лисицей, тем же медведем. Ну, и ведет себя, разумеется, соответствующим образом.

Content

Александр Тебеньков
Темна вода во облацех

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

Глава 3

1

2

3

4

Глава 4

1

2

3

Глава 5

1

2

Глава 6

1

2

3

4

Глава 7

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 8

1

2

3

4

5

6

Глава 9

1

2

3

4

5

Глава 10

1

2

3

Глава 11

1

2

3

4

5

Глава 12

1

2

3

4

Глава 13

1

2

3

4

5

Глава 14

1

2

3

4

Глава 15

1

2

3

4

Глава 16

1

2

3

Глава 17

1

2

3

Глава 18

1

2

3

4

Глава 19

1

2

3

Глава 20

1

Примечания