Живущий внутри тебя

Живущий внутри тебя. Часть 1.

11 августа, утро. Южный берег Крыма, 13 км западнее Судака.

Полог палатки отодвинулся, впуская напитанный смесью морских и лесных ароматов воздух и кусочек по-утреннему синего неба, проглядывающий сквозь ветви деревьев. Ещё он впустил женскую голову с короткими тёмными волосами, острым носиком, парой озорных карих глаз и улыбающимися губками. Впрочем, Никита этого не видел. А уж сладко посапывающая Татьяна и подавно.

Голова повертелась из стороны в сторону, оценивая диспозицию. Видимо, осталась недовольна, так как улыбка из благодушной превратилась в плотоядную. Вслед за головой появились загорелые плечи и пара худощавых девичьих рук. Пальцы с аккуратно обстриженными ноготками коснулись высунувшейся из-под одеяла пятки. Сначала легонько, а затем настойчивее пощекотали ступню. Нога дёрнулась, пытаясь спрятаться, но пальцы поймали её за лодыжку, потянули.

— Танюша, хватит дрыхнуть! Подъём!

Лежащая на подушке голова нехотя приподнялась. Татьяна с трудом разлепила одни глаз, постаралась сфокусировать взгляд на безобразничающей подруге.

— А сколько натикало?

— Восемь скоро!

— Что?! Элька, ты с ума сошла. Такая рань…

— Рань?! Солнце высоко, водичка в море отличная! Тихо, вчерашнего шторма как не бывало. Вставай, говорю!

Эльвира вновь дёрнула не желающую просыпаться за ногу. Но зелёный глаз подруги успел закрыться, и кудрявая голова упала на подушку.

— Перестань… Оставь мою чудную ножку в покое. Могу спать, сколько захочу. Отпуск — святое дело.

— Мы сюда спать приехали, или ещё для чего?! — возмутилась нарушительница покоя.

— Спать и заниматься любовью. Вчера пол ночи дурачились, значит, сегодня пол дня меня не кантовать.

Эльвира перевела взгляд на лежащего справа парня.

— Ник, ты чего молчишь? Идёшь со мной купаться?

— Угу. Счас, Элечка, счас…

Тем не менее, попыток хотя бы открыть глаза он не делал. Наоборот, предусмотрительно поджал ноги, убирая их подальше от назойливого «будильника».

Эльвира с минуту молчала, подыскивая слова, чтобы высказать всю глубину своего презрения. Возмущённо переводила взгляд с одного на другую, раздувала ноздри. Парочке того и нужно было, засопели слаженно. Поняв, что ничего не добьётся, девушка возмущённо махнула рукой — «Сони несчастные!» — и попятилась вон из палатки.

Утро действительно было восхитительным. Выпрямившись, Эльвира втянула полную грудь пьянящего, чуть прохладного воздуха. Зажмурилась, подставляя лицо солнечным зайчикам, расправила плечи. В такие минуты отчётливо понимаешь, что жизнь вовсе не ограничена опостылевшей круговертью работы с не сходящимся сальдо, нудным главбухом, вечерними бдениями за квартальным отчётом, и дома с постоянно ломающейся сантехникой, перегорающими выключателями, зудящей по каждой мелочи мамой и стервозной сестрицей, готовящейся посадить на шею чёрт знает с кем нагулянного племянничка. Что есть эти три недели лета вдали от обыденной суеты и нервотрёпки. Три недели, позволяющие вспомнить, что ты молодая и симпатичная, любимая и желанная, и тело твоё жаждет наслаждений и готово дарить их взамен. Понимаешь: настоящая жизнь — именно здесь и сейчас. Прочее — лишь её тень.

Всего три недели отпуска плюс редкие субботы и воскресенья, когда удаётся хоть на пол дня, хоть на вечерок сбежать к Тане. Сбежала бы навсегда не раздумывая, и плевать, что будут коситься и тыкать пальцами, обзывать в глаза «розовой», а за глаза куда хлеще. Но… это в их компании Таня была «Таньшей», «Танюшкой», «Нюшей», «Танкеткой». А в той, длинной ненастоящей жизни, — Татьяной Владимировной, уважаемым человеком в огромной корпорации, руководителем важного отдела. Иметь молодого симпатичного любовника холостой тридцативосьмилетней женщине позволили бы. Но «групповуха», тем более бисексуальность — это другое!

К Никите сбежать не тянуло. Эльвира давно поняла, что влечения к мужчинам не испытывает, даже к самым хорошим и красивым. Но если бы и ни это, всё равно «законной» любовницей Никиты ей не стать. В «правильной» жизни тот старался выглядеть примерным семьянином. Да, женился ещё в бытность студентом на сокурснице из-за дурацких «рыцарских» представлений, что женщина, отдавая девственность, получает эксклюзивные права на тебя. Да, от тех чувств давно и следа не осталось. Но дочку-то Никита любит по-настоящему. И прекрасно понимает, что потеряет её, стоит супруге узнать правду о «приятелях» мужа.

Никто в их компании не рискнул бы признаться в экзотическом увлечении, поэтому тайна оберегалась строжайше. И собирались они все впятером один раз в году на берегу уединённой — «секретной» — бухточки, подальше от чужих завистливых глаз. В этот раз двое опаздывали: Дмитрия задержал непредвиденный визит налоговиков, так что они со Светкой должны подъехать только завтра. Тогда и начнётся настоящее веселье, а не сплошной «трах» и «дрых».

Эльвира улыбнулась, вспомнив уверенный, хозяйский голос Бигбосса и, — чего уж там стесняться, — полные Светочкины губы, умеющие сказочно целовать. Ещё раз оглянулась на палатку.

— Ну и дрыхните! Сама пойду купаться!

Расстегнула молнию и решительно сдёрнула шорты. Другой одежды на ней не было, — к чему условности, если так приятно ощущать мир вокруг каждой клеточкой, каждым волоском на теле! Когда собрались здесь впервые, она последней из компании разрешила стянуть с себя трусы. Вот дурочкой была! Стеснялась.

Палатка пристроилась на краю маленькой, размером с фойе в их офисе поляны. Сразу за ней стояла, ткнувшись задницей в заросли боярышника, серая Танюшина «сузука». А ближе к противоположному краю, там, где за кривенькими деревцами поднималась скала, чернело обложенное камнем кострище, стояли мангал, раскладной столик. Оттуда же, огибая скалу, уходила вниз к крошечному пляжу еле заметная тропка. Эльвира слетела по ней и, с разбегу забежав в воду, взвизгнула. Вода показалась холодной, захотелось выскочить назад. Пересилила себя, знала — первое впечатление обманчиво. Постояла, давая ногам привыкнуть. Затем нагнулась, зачерпнула полную горсть и смело брызнула на грудь. Дыханье перехватило, но тут же стало легче, ощущение холода отступило. Широко шагая, она двинулась вглубь.

Дно уходило вниз довольно круто, каких-то пять метров и вода коснулась грудей. Эльвира оттолкнулась и поплыла. Несколько минут энергично поработав руками, — то ли кроль, то ли брасс, в этом она не разбиралась, скорее всего, получалось «по-собачьи», —перевернулась на спину, рассматривая открывающийся со стороны моря пейзаж. Облюбованное ими стойбище было настолько укромным, что даже отсюда, с расстояния в сотню метров, ни палатки, ни машины не видно. Скалы, поднимающиеся то из самой воды, то отступающие от устланных галькой и булыжниками пятачков пляжей, заросший лесом склон, — словом, ничего примечательного. Единственное отличие: сюда можно подъехать на машине от проходящего выше шоссе. Место это когда-то нашёл Бигбосс и три года назад привёз решившую поэкспериментировать компанию. Теперь их «семейный» отдых стал традицией. Эльвира надеялась — надолго. Впрочем, заглядывать далеко в будущее она не любила.

Всё же торчать самой в воде наскучило быстро. Девушка вновь перевернулась на живот, неторопливо поплыла вдоль берега, разглядывая, что изменилось с прошлого лета. Два предыдущих дня купаться не получалось. Прилично штормило, на волнах попрыгать прикольно, но плавать — ничуть.

Изменений было немного. Деревце на утёсе, — вроде акация? — совсем усохло. А там дно обнажилось, где раньше вода по колено стояла, — должно быть прибоем намыло. На мокрой гальке лежал какой-то странный предмет. Не то мешок, не то… Заинтересовавшись, Эльвира сделала несколько гребков, чтобы ближе рассмотреть. И вдруг поняла. Дрожь прошибла до самых пяток, едва воды не хлебнула. Развернулась, истошно замахала руками, спеша выгрести к своему пляжу. Выбравшись, опрометью бросилась наверх к палатке, удерживая рвущийся из груди вопль.

За пять дней до описываемых событий. Воздушный коридор над северным побережьем Турции.

Рената проснулась оттого, что кресло под ней внезапно провалилось. Открыла глаза, непонимающе огляделась. Большинство пассажиров продолжали спокойно спать, за иллюминатором чёрная, непроглядная ночь. Показалось, или их в самом деле тряхнуло?Воздушная яма, наверное.

Девушка проверила время. До Берлина оставалось три часа без малого. И этот кошмар наконец-то закончится! Как же, закончится, — скривилась. До сих пор не могла понять, как умудрилась вляпаться в это дерьмо. А начиналось всё так замечательно! Бангкок, бэкпэкерские вечеринки на Хао-сан, рассказы о Золотом Треугольнике, где травку можно приобрести чуть ли не даром, поездка в Чанг Рай, знакомство с Пьером. Деньки были балдежные, а уж ночки и того круче! Когда рядом с её завязшей в грязи «тойотой» остановился полицейский джип, Рената обрадовалась. Она ведь понятия не имела о тайнике под задним сиденьем! Машина принадлежала Пьеру и весь тот грёбаный героин, несомненно, тоже. Девушка не собиралась выгораживать приятеля, всё рассказала честно. Однако пользы это не принесло. Сволочь Пьер остался по другую сторону границы, в Бирме, а глупая австрийская студентка — вот она, в лапах правосудия! После двух недель в сраной Чанграйской каталажке Рената не сомневалась, что влипла серьёзно.

И тут появился «господин Сатит». Сделал предложение, от которого трудно было отказаться. Невозможно в сложившихся обстоятельствах, хоть и мерзко до тошноты.

Рената с неприязнью покосилась на спящего в соседнем кресле тайца. Козёл, сам бы себе так… Ладно, из двух зол она выбрала меньшее. Паспорт ей вернули, Таиланд остался позади: самолёт — это ведь уже территория ФРГ? Одна неприятная процедура, и её отпустят в родной, милый, любимый Линц.

Самолёт вновь клюнул носом. Спешившая через салон бортпроводница пошатнулась, схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Выпрямилась и, встретившись взглядом с Ренатой, постаралась непринуждённо улыбнуться. Улыбка получилась неубедительной. Но девушка этого не заметила, неожиданно ощутив постороннее движение внутри. Что за дьявол? Спазм желудка от возникшей на миг невесомостью? Нет, это ниже. Там, где…

Рената напряглась, прислушиваясь к собственному телу. Стиснув зубы, принялась беззвучно молиться, чтобы это был всё же спазм, позыв к рвоте, да что угодно, только не…

Самолёт начал делать какой-то манёвр, клонясь на одно крыло. Вокруг просыпались пассажиры, испуганно перешёптывались, что-то спрашивали у остекленело улыбающейся стюардессы. Рената не слушала. Внутри кто-то вполне отчётливо шевелился, будто стараясь раздвинуть стенки кишечника. «Что за дрянь, а?» Чувствуя, как лицо покрывается холодной испариной страха, девушка уставилась на спящего спутника. «Что ты в меня засунул, козёл?! Нет, так мы не договаривались!» Решившись, она вскочила, протиснулась в проход, побежала, то и дело хватаясь за спинки кресел, чтобы не упасть в обрушившейся на самолёт болтанке.

— Девушка, вернитесь на своё место!

— Эй, стой, ты куда?!

Поздно! Рената захлопнула за собой дверь туалета, защёлкнула замок. Поспешно сдёрнула джинсы, опустилась на толчок. «Ну нет, козёл! На такое я не подписывалась!»

Болтанка не прекращалась. В дверь истошно барабанили, кричали. Рената не слушала. Она тужилась так, что мышцы живота заныли, а внутренности, казалось, лопнут от напряжения. Но дрянь вовсе не собиралась покидать кишечник. Наоборот! Что-то уверенно поднималось вверх, в самую глубь её тела. Взвыв от бессильной ярости, девушка сунула руку вниз, стараясь раздвинуть сфинктер пальцами…

Вот теперь самолёт тряхнуло по-настоящему! Жуткая сила выдернула из-под Ренаты сидение унитаза, швырнула девушку на стену, превратившуюся в пол. Дикая боль в хрустнувшем при ударе плече, вопли в салоне, падающая почему-то сверху дверь…

Сколько она оставалась без сознания, Рената не знала. Очнулась от резкого удара, грохота, лязга, стона рвущегося в хлам металла. Затем появилась вода. Секунда — и её стало много, она залила пол, снова ставший полом, поднялась вровень с сидушкой толчка. Солёная, холодная морская вода.

В голове стоял звенящий густой морок, из которого вываливались отдельные образы. «Самолёт упал… в море… сейчас утонет… надо выбираться. Спасать живущего в ней». Желание было странным и бессмысленным. Но не менее сильным, чем инстинкт самосохранения.

11 августа, утро. Южный берег Крыма.

Никита не поверил в то, о чём кричала ворвавшаяся в палатку Эльвира. Не верил, когда натягивал шорты, когда бежал вниз по тропе, когда, оскальзываясь, перебирался через торчащие из воды камни. Не верил, потому что очень не хотел верить. В их чудном маленьком эдеме подобное происшествие было абсолютно неуместным. Но девчонка оказалась права.

В метре от кромки прибоя ничком лежал утопленник. Вернее, утопленница. Светло-русые волосы залепили лицо, но вывернутая рука с тонким запястьем, талия, характерные очертания обтянутых джинсами бёдер, маленькие босые ступни подтверждали — это женщина.

— Она что, мёртвая? — просипела Эля.

Никита только плечом дёрнул. Что он, врач, людям диагнозы ставить? Был бы это компьютер, тогда другое дело. Осторожно подошёл, присел у изголовья. Женщина не шевелилась и, кажется, не дышала. Поколебавшись, ткнул пальцем в плечо. Реакции не последовало. Но это ничего не значит. Никита читал где-то, что труп должен застыть, одеревенеть, а эта вроде мягкая.

Он поднял глаза на Эльвиру, сидящую на камне в трёх метрах. Оказывается, и Таньша следом прибежала, таращится испуганно.

— Или живая?

— Да я откуда знаю! — взвился Никита. — Вроде нет.

— Пульс пощупай, — подсказала Татьяна.

А то он сам не знает! Только где его искать, пульс этот? Покойников разве что в кино видел, да на похоронах бабушки, когда в восьмом классе учился.

Вздохнув, Никита сунул пальцы в спутанные волосы утопленницы, стараясь нащупать шею. Кожа холодная, никаких признаков жизни.

— Может, её перевернуть? — Татьяна подошла ближе, склонилась над телом.

Никита криво улыбнулся. Ещё покойников он не переворачивал! Но возражать не стал. Ухватился за плечи, рывком перевернул незнакомку.

Это была молодая, довольно симпатичная девушка. И однозначно мёртвая: бледно-голубой, будто выцветший глаз бессмысленно таращился куда-то вверх. Вместо второго — мерзкого вида дыра. Вероятно, вытек, напоровшись на что-то острое. Зрелище не для слабонервных. Таньша, сдавленно икнув, отскочила в сторону. Отвернулась, сжалась, закрыв руками рот.

Первой не выдержала Эльвира:

— И что теперь делать?

Её нагота по соседству с изуродованным трупом выглядела настолько кощунственной, что Никита чуть было не ляпнул: «Штаны надеть!». Одёрнул себя, тем более что Татьяна ответила:

— Наверное, нужно полицию вызывать? Мы ведь не знаем, кто она, откуда здесь взялась, что с ней случилось. Если это убийство?

Предложение было логичным. Однако несвоевременным!

— Да, ментов нам только и не хватало.

Никита выпрямился, сунул руки в карманы. Угораздило эту сучку именно здесь и сейчас оказаться! Весь отпуск псу под хвост, пропал год. Тут же окатило протрезвление. Какой отпуск, какой год, какая полиция?! Как они объяснят своё присутствие в данном месте, тем более втроём?! Для жены он вообще в командировке в Симферополе!

Сделалось холодно, несмотря на начавшее припекать солнце. А Элька всё таращится вопросительно.

— Так что, будем звонить? Танюш, мне самой к шоссе сбегать или ты машиной подъедешь? А то у нас же здесь «вне зоны».

— Да, поехали. И одеться надо приличнее!

Никита изумлённо уставился на женщин. Они что, не соображают?

— Э, подождите! Мне здесь быть нельзя ни при каких обстоятельствах. И тебе, Тань, не стоит. Эль, а ты? Останешься сама с трупом? Сможешь объясниться с ментами, зачем приехала сюда? Ты же врать не умеешь, сразу расколешься!

Эльвира поникла, вновь опустилась на камень. Эта спорить не станет. Не умеет спорить, что скажешь, то и сделает, главное, надавить посильнее. Никита победно обернулся к Татьяне. Та уже немного очухалась, только старалась не смотреть на покойницу.

— Что ты предлагаешь? — спросила. — Бросить её и уехать?

— Можно и так. Поищем другое место. Но это не лучшее решение.

— Это отвратительное решение, Ник! Это не по-людски, не по-христиански! Бросить её, словно какую-то… падаль!

Никита энергично закивал. Женщина сама подводила их к решению, которое выкристаллизовалось в его сознании. Продолжил:

— К тому же труп могут найти. Пусть маловероятно, но могут! А рядом — следы свежей стоянки. Хрен знает этих ментов, — что, если нас вычислят? Тогда будет полный звиздец!

— Так ты думаешь, её убили?

— Не знаю, и знать не хочу. Есть факт: мы приехали сюда потрахаться втихаря, — извини за грубость! — и вдруг у нас на руках оказался труп.

Татьяна покривилась, но солоноватое выражение проглотила.

— Ладно, говори, что мы должны сделать?

— Искать девку не будут, умерла она явно не здесь, шторм мог принести тело чёрт знает откуда. Поэтому самый надёжный способ — закопать труп. Похоронить, то есть, вполне по-человечески и по-христиански. — Увидев, как подруга пучит глаза, готовая протестовать, Никита поспешно добавил: — У неё ведь никаких документов при себе нет. Кто её опознает? Полежит в морозильнике, а потом зароют вместе с бомжами. А так — своя могилка. Хочешь, каждый год будем цветочки привозить, поминки по ней устраивать. В церкви свечку поставим, за упокой. Чем плохо? К смерти её мы ни коим боком не причастны. А о теле и душе позаботимся.

Таня упрямо молчала, не спеша соглашаться. Никита оглянулся на Эльку, ища поддержки. Та его взгляд поняла.

— Танюша, Ник прав. Давай её похороним, а?

— А если её родные, близкие ищут? Они ведь никогда не узнают, что она умерла. Будут надеяться… — женщина вздохнула. — Я согласна.

— Элечка, тащи лопату! — обрадовано скомандовал Никита. — И одеться не забудь! Похороны всё-таки.

Место для могилы выбрали неподалёку за скалой, — какая покойнице разница, где лежать? Яма получилась мелковатой, но всё равно, чтобы выдолбить её в слое спрессовавшейся гальки, ушло добрых полчаса. И хоть бы кто помог! Элька сбежала в лагерь, а Таньша — толку, что упрямо сидела рядом? «Я должна убедиться, что мы её похоронили. А то не засну». Ишь ты, впечатлительная! Сам Никита настолько освоился с соседством утопленницы, что даже вид выбитого глаза больше не вызывал брезгливости. Оказывается, к мертвецам привыкнуть не трудно. Особенно если они чистые и не воняют.

Покойница не воняла, хоть и пролежала несколько часов под жарким летним солнцем, а до этого невесть сколько болтыхалась по волнам. Может, как раз оттого и не воняет: просолилась, промариновалась? Кожа оставалась приятной на ощупь, упругой, шелковистой. Одним словом, разлагаться труп пока не собирался. Познания в анатомии и физиологии у Никиты были близки к нулевым, поэтому данному обстоятельству он решил не удивляться. Принять как факт. Отрадный в их ситуации факт.

— Хватит. Дальше рыть — до воды докопаемся, — объявил он наконец. Выбрался из ямы, бросил лопату, присел рядом с Таней. Та согласно кивнула, попросила:

— Давай быстрее закончим. Жутковато, когда она лежит так, с открытым глазом.

— Закрой, — Никита хмыкнул. — Я намахался. Передохнуть нужно.

— Я закопаю, — предложила женщина. — Ты только опусти её в могилу.

Подобный оборот Никиту устраивал. Он не преувеличивал, плечи в самом деле ныли с непривычки, — не так часто системному администратору приходится лопатой работать. Поспешно, пока Татьяна не передумала, пододвинул труп к кромке ямы, приподняв, столкнул вниз. Не очень эстетично получилось, но в подобных делах он тоже не специалист. В конце концов, результат главное! А покойница своё последнее «местожительство» заняла послушно и аккуратно.

Посчитав, что его вклад в неприятную миссию закончен, Никита поднял лопату и вручил подруге.

— Прошу!

Работала Татьяна умело, сноровисто. Не забыла, как в юности помогала родительские шесть соток перепахивать. Мускулы, регулярно подкачиваемые в тренажёрном зале, симпатично перекатывались под загорелой гладкой кожей. А ещё симпатичнее перекатывались под тонкой бежевой майкой груди, упругие и круглые, несмотря на возраст женщины. Никита был доволен. Правильно говорят: «Всё, что ни делается, к лучшему». Секретная могилка станет ещё одной общей тайной, связывающей их компанию. Дружбой с Элькой он особо не дорожил, какой с неё прок? Но Таньша — другое дело. Кем он был четыре года назад, когда пришёл в корпорацию? Недоучившейся студент без опыта работы, без жилья, без связей и знакомств, зато с капризной женой, готовящейся стать мамой. Так бы и бегал сейчас в службе техподдержки, юзерам компы настраивал, картриджи в принтеры заправлял да «сетку» по крысиным норам тягал за триста «уе» «чёрными», под которые даже кредит на жилье не возьмёшь. Если бы руководитель отдела поставок не положила глаз на симпатичного сопляка. Нынешней должностью, зарплатой — всем он был обязан ей. И старался не оплошать, отрабатывал, чем требуется. Честно говоря, это не напрягало. Разница в двенадцать лет — ерунда, и что Таня не первая красавица, тоже. Умным женщинам иметь смазливые личики даже неприлично. К тому же в их компании есть Светик…

Татьяна охнула, отпрянула, чуть не выронила лопату. Испуганно обернулась.

— Она… шевельнулась.

— Что?

Никита сперва не понял. А когда дошло, подскочил, словно ужаленный, шагнул к яме. С минуту вглядывался напряжённо, затем перевёл дыхание. Утопленница лежала навзничь, в той же позе, как он её туда сбросил. Таньша начала с головы, и теперь лицо, плечи, грудь, прикрытая застёгнутой на единственную чудом уцелевшую пуговицу рубашкой, исчезли под слоем щебня. Никто, ясное дело, и не собирался шевелиться.

— Тебе показалось.

— Нет! Я бросила камни ей на живот, и там… что-то шевельнулось.

Никита пожал плечами.

— Это газы в кишечнике скопились. Зарывать нужно, пока её не раздуло.

— А вдруг… — Таня запнулась, помолчала, вглядываясь в покойницу. Прошептала: — Вдруг она беременная? И ребёночек живой, шевелится?

Никита крякнул с досады. Ребёночек, надо же! Подсела на свою больную тему.

— Что ты такое городишь? Если б она беременной была, — так, чтоб ребёнок шевелиться мог, — у неё пузо вот такое было бы! Я знаю, помню, как Алка ходила. А у этой… разве что чуть припухший. Газы собираются, жарко же! Давай закапывать быстрее, завоняется — хуже будет!

Татьяна покорно отдала лопату, но продолжала стоять рядом до самого конца. Следила, как Никита заровнял гальку, притоптал холмик, бросил сверху обкатанную прибоем плиту.

12 августа, после полудня.

Дмитрий позвонил в последнюю минуту по своему обыкновению. Мобильная связь в бухте не ловила, но для «внутрисемейной связи» у них имелись рации. Сообщил, что «танк» на подходе, и «танкеткам» пора готовиться, — «подмываться-подбриваться». Татьяну от подобных шуток коробило, но Эльвира принимала манеру Бигбосса без возражений. Так и должен вести себя настоящий мужчина, самец: грубо, напористо, не оставляя окружающим женщинам выбора. Зато и не требуя, чтобы те сами думали, решали, беспокоились о чём-то значительном. Иначе для чего они сдались, мужики? Разве что как доноры спермы.

Пока подруга пространно высказывалась по поводу мужских комплексов, Эльвира принялась за дело. Нет, вовсе не за то, о котором Бигбосс упомянул. Её работа здесь — мыть овощи, резать салат, накрывать стол, готовить мангал. Последнее входило в обязанности Ника, но тот где-то запропастился. А когда наконец появился, древесный уголь уже весело шипел. Эльвира была слишком занята приготовлениями и обернулась только, когда Татьяна встревожено поинтересовалась у парня, что случилось. На Никите действительно лица не было. Сначала не отвечал, хмуро разглядывая подруг. Затем бахнул:

— Кто из вас ходил к могиле?

Эльвира опешила от такого вопроса, — она честно постаралась забыть вчерашнее происшествие. Таня, побледнев, глупо переспросила:

— Когда?

— Да откуда я знаю?! Вчера вечером, ночью, утром? Кто это сделал?

У него даже веко задёргалось. Эльвира никогда не видела его таким… нервным? Испуганным? Злым?

— Ник, да что там такое?

— Кто из вас рылся в могиле?

Таня продолжала стоять истуканом, а Эльвира не удержалась, — ноги враз ослабели. Тихо ойкнула, опустилась на стульчик. Сглотнув подкативший к горлу комок, выдавила из себя:

— Она ожила?

— Ага, зомби, живые мертвецы! Чушь не городи! Я не сказал, что труп исчез. Но в могиле кто-то рылся, однозначно! И мне интересно — зачем?!

— Никита, не нужно кричать, — неожиданно спокойным голосом попросила Татьяна.

— Я кричу?!.. — дёрнулся парень. И замолчал.

Виляя между деревьями, к поляне подкрадывался «танк» — огромный чёрный «лендровер». Утробно рыча, подполз к враз ставшей маленькой и игрушечной «японке». По-хозяйски поёрзал, остановился. Хлопнула дверь, выпуская длинноногое, голубоглазое, белокурое чудо.

— Здравствуйте люди! Светлый ангел приветствует вас в этом раю!

В лёгких, полупрозрачных белых капри и топе, с пушистой волной волос, падающих на плечи, Светлана, и правда, походила на ангела. Застыла на мгновенье, театрально вскинув руки. И, звонко захохотав, бросилась к подругам.

— Привет, Нюшенька! Дай я тебя обслюнявлю, кисочка моя милая!

Миг — и повисла на шее у почти на голову меньшей её женщины, так что та попятилась, стараясь не потерять равновесия. Притиснулась своими «кингсайзами», впилась губами в губы. Эльвиру кольнула иголочка ревности. Но лишь на секунду, — Светлячка любили все в их компании.

Блондинка чуть отстранилась, давая возможность Татьяне дышать и разговаривать.

— Нюша, а чёй ты такая кислая? Случилась что? Вы тут не перессорились без нас? — Она подозрительно оглядела друзей. — Никиша, Эль, в чём дело? Вы что, Нюшку не поделили? И кто остался обиженным? В качестве компенсации — отдаюсь вне очереди!

Она бабочкой подпорхнула к Эльвире. Обвила за плечи, потянула к себе, заставляя встать.

— Как поживает моя лесичка? Эй, ты не рада мне?

Эльвира постаралась улыбнуться.

— Ну что ты, Светик…

Но та уже смотрела на Никиту. Потом, оттолкнув подругу, поскакала навстречу неторопливо идущему от машины Дмитрию.

— Димыч, беда! У них что-то случилось. Очень плохое! У Нюшки губы деревянные, у Никиши глаз дёргается, а Розовый Эльфик холодная вся от страха.

Дмитрий подошёл к столику, бережно опустил огромные сумки со снедью. Обвёл взглядом компанию. Изрёк:

— Вижу, мангал готов. Это хорошо. Значит, так. Сейчас жарим шашлык. Пьём его с водкой. И как только осилим две поллитровки, — запомнили цифру? — вы мне рассказываете, что здесь произошло.

Помолчал, выдерживая паузу, — ждал, когда его речь инфильтруется в мозги друзей. И, громко щёлкнув пальцами, скомандовал:

— Поехали.

12 августа, ближе к вечеру.

Танк всегда делал то, что говорил. Это было его самым важным положительным качеством в глазах Никиты. Если не единственным. Хозяина сети компьютерных маркетов он недолюбливал с первого дня их знакомства. Недолюбливал, но терпел. В конце концов, без Танка их компашка вообще не состоялась бы.

Шашлыки были съедены едва ли наполовину, но две бутылки «Медоффа» точно опустели, когда Дмитрий властно хлопнул ладонью по столу.

— Время «Ч»! Никиток, излагай по существу.

Первую часть истории он выслушал, благостно кивая головой: «Правильное решение, одобряю». Но когда дошло до таинственных раскопок, недоверчиво хмыкнул.

— Рыли, гришь? И кто ж, интересно? Танкетки, вы что, некрофилией заняться решили?

Мужчина состроил рожу, выпучил глаза. Элька, как всегда первой окосевшая, фыркнула, заржав, упала лицом на ладони. Светка тоже засмеялась. Даже Татьяна криво усмехнулась, поддерживая компанию. Но Никита шутливое настроение разделять не собирался. Могилу пытались разрыть — факт неоспоримый. Вопрос — кто? Если зверьё какое из лесу почуяло — это одно. А если нет…

Танк подобные сомнения привык разрешать быстро:

— Пойдём глянем, что там с трупом, и баста. Заодно познакомимся. Интересно ж взглянуть на соседку. Девахи, кто с нами?

— Я — пас, — тут же замотала головой Татьяна.

— Эльфик? Э, да ты неходячая уже. Светлячок, ты как? Идёшь знакомиться?

— Однозначно. — Девушка, покачиваясь, выбралась из-за стола.

Через торчащие у берега камни её пришлось чуть не на руках переносить. Потом выяснилось, что забыли лопату, и Никита возвращался в лагерь. Пока принёс, Дмитрий и Светка успели найти могилу, сидели прямо на плите, о чём-то перешёптывались в полголоса.

— Значит, здесь вы её и похоронили. Уютное местечко. Помнится, прошлым летом сюда посуху не пройти было.

Танк взял лопату, крякнул и принялся за работу. Копал он энергично, и спустя каких-то пять минут под слоем гравия засинела девичья рубашка. Особо с покойницей он не церемонился: была бы жива, заработала бы уйму синяков и порезов. Наконец отложил лопату, присел. Светка тоже склонилась над могилой.

— А она ничего, симпатичная, — констатировала.

— Угу. Гнить ещё не начала, свежак. Не скажешь, что двое суток лежала. А то и дольше.

— Может, у неё летаргический сон?

Танк посмотрел на подругу, на Никиту. Спросил:

— Ты пульс-то проверил?

Парень задохнулся от возмущения. Они что, с дуба упали?! Намекают, что он вчера девку живьём закопал?

Ответа Дмитрий не ждал. Деловито ощупал шею, запястья утопленницы. Примирительно ощерился в улыбке.

— Ладно, не будем заострять. Теперь-то она точно мёртвая. На все сто.

— Да, остыла уже, — тотчас согласилась Светка.

Никита зло скрипнул зубами. Процедил:

— Она и вчера была мёртвой и холодной.

— Что странно, учитывая склонность мертвечины гнить на солнцепёке.

— Я тебе говорю…

— Всё, всё, не заводись! Говоришь — значит так и было. Спи спокойно, девочка. Больше мы тебя не потревожим.

Танк отодвинул Светлану и стал вновь забрасывать покойницу галькой. А Никита всё пытался унять бушующее внутри раздражение. Вчера девка была такой же, как и сегодня!

Но краешком сознания он понимал — неправда. Тело утопленницы изменилось. Только не мог сообразить, в чём.

13 августа, ночь.

Как обычно, пьянка в день приезда Танка затянулась до полуночи. Пили за свиданье, за отпуск, за «семью», за здоровье каждого по отдельности. И за упокой души лежащей в трёх сотнях метров незнакомки. К тому времени, когда Таньша предложила этот тост, подобное соседство уже не беспокоило никого.

Элька выпала в осадок первой, и Светик утащила её почти бездыханное тело к себе в палатку. Танк и Танкетка ещё долго сидели обнявшись. То обсуждали промискуитет и его спасительную роль для разрушающейся европейско-христианской цивилизации, то мягко перетекали к спорам о преимуществах различных маркетинговых схем. И та, и другая темы для Никиты была чужды и непонятны, остался «за компанию». Когда спрашивали — поддакивал, когда командовали — наливал. Сам он к спиртному был достаточно равнодушен, и в «семье» с этим смирились все, даже Бигбосс. Поэтому «пересидел» обоих.

Кончилась вечеринка тем, что Дмитрий изъявил желание спать на свежем воздухе на берегу моря. Таньша составить компанию отказалась категорически, и была милостиво отпущена. Но Никите поблажки не дали. Так что пришлось тащиться следом по крутой, невидимой в темноте тропинке с матрасами под мышкой.

На берегу было свежо, пахло морем и водорослями. Днём этого не замечалось, а сейчас — очень даже. Танк расстелил матрас и шумно плюхнулся на него. В самом деле «танк»: рост под метр девяносто, плечистый, в последние годы начинающий отращивать пивное брюшко. К цели всегда идёт напролом, подминая препятствия будто гусеницами. Начал с нуля и к тридцати пяти сумел сколотить приличный капиталец. Никита иногда пытался представить его в молодости, школьным учителем истории. Не мог. Тот словно родился таким, в купе с «лендровером» и золотой цепью на шее. Какими методами и способами шло это удивительное перерождение? У Никиты имелось особое мнение об их законности и этичности, но он его предпочитал не озвучивать. В конце концов, Дмитрий — главный спонсор их компашки, а рубить сук, на котором сидишь, — удел идиотов.

— Никит, скажи, что для тебя означает наша семья?

Танка вовсю пробило на лирику. Хуже нет пьяной болтовни «по душам». Никита пожал плечами.

— Думаю, то же, что и для тебя.

— Да? Мы с тобой в разных весовых категориях. У меня всё есть. А чего нет сегодня, будет завтра. Материально, как говорится, обеспечен. Семья — чисто для души.

— А мне что, для денег? Я у тебя, вроде, никогда не просил.

— Не просил. Так попроси! Дам, много. Больше, чем твои боссы платят.

Парень не ответил, предпочитая отмолчаться. Но Танк тему закрывать не хотел:

— Нет, серьёзно, переходи ко мне работать.

— И чем я там заниматься буду? Компы тестить? Или директором магазина поставишь? Это не моё.

— Ишь, переборчивый. За баблом не гоняешься, за то тебя и люблю. Здорово, что ты в нашей семье.

Никита хмыкнул. Покосился на лежащего рядом мужчину. «Муженёк». Дмитрий его хмыканье услышал и расценил верно. Поэтому принялся объяснять:

— Без тебя не семья, а гарем какой-то был бы. Скукота. А так гляжу, как ты моих баб еб… и — кураж. Вроде соревнование получается, кто лучше. Трахбол. Ты прав, по большому счёту мы с тобой здесь в одинаковом положении. Оба по лезвию ходим. Твоя стерва узнает, — без дочки останешься. Моя… О Светике она догадывается, предпочитает глаза закрывать. Закроет ли на остальное? И дети если узнают, как их папаша развлекается… Адреналин, мать его. Всё наша долбанная мораль, ханжество чёртово. Это белое, это чёрное, это хорошее, это плохое. Не выкорчевать.

Он замолчал, вглядываясь в усеянное звёздами небо. И Никита молчал. Что тут скажешь? Правильно излагает, философ хренов. Красиво и доходчиво.

— Никит, не в службу, а в дружбу. Сбегай за сигаретами, — подал наконец голос Бигбосс.

— Ты ж вроде бросил?

— Бросил. А сейчас что-то растравил душу. Закурить нужно. Сбегаешь?

— Сбегаю. — Никита поднялся. — Где они у тебя?

— Нигде. Я даже Светику курить запретил, чтоб не соблазняла. У Танкетки стрельни.

Подниматься по крутому склону в полной темноте было не в кайф. Но ничего не поделаешь, — пообещал, значит, пообещал.

Таньша спала, выводя носом рулады. Никита нащупал сумочку, выудил пачку, зажигалку. Так же на ощупь выбрался из палатки. Уже дойдя до тропинки, понял, что нелишне будет отлить, и свернул в кусты.

Ночь в лесу была тиха до опупения. Лишь доносился снизу плеск волн о прибрежные скалы, да шелестела орошающая траву струйка. Никита закрыл глаза, окунаясь в покой, достижимый только здесь, вдали от городской суеты и сутолоки, в минуты, когда никого нет рядом, и мир вокруг растворяется во мраке. Наверное, это состояние близко к нирване. Струйка иссякла. Никита засмеялся тихонько собственным мыслям, застегнул шорты. И неожиданно понял, что тихое шуршание под ногами не прекратилось.

Расслабленная отрешённость исчезла враз. Чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина, а ноги наливаются предательской тяжестью, он осторожно попятился. Змея? Здесь змеи водятся?! Почему бы и нет, лес ведь. Но ни одной же не видели за три года! Угораздило напороться посреди ночи, когда ни пса не видно. Цапнет, и звиздец, пишите письма.

Пятясь, Никита выбрался на поляну. Сердце в груди колотило так, что в ушах звенело. Какие змеи водятся в Крыму? А хрен их знает! Что теперь, бежать в палатку, за фонариком?

Он бы так и поступил. Но пришлось бы вновь пройти возле того самого места. Либо делать здоровенный крюк, пробираясь сквозь заросшую громадными лопухами каменную россыпь, а за тем по лесу. Ни первый, ни второй путь ему не нравился. Несколько минут Никита стоял неподвижно, вслушиваясь в ночные звуки. ТОТ шорох как будто исчез. Может, его и не было, может, показалось? Или сам какую-нибудь веточку задел? Очень хотелось верить в это. А если не показалось? Куда эта гадость направляется? Что, если к спящим девкам в палатки заползёт?

Так и не придя ни к какому выводу, парень развернулся и стал осторожно спускаться на пляж. Возможно потому, что там, на пустынном пятачке, даже лунный свет был вполне достаточным освещением. Или потому, что там ждал Бигбосс, знающий как поступить в любой ситуации.

Дмитрий сигарет не дождался, заснул. Его похрапывание гармонично вплеталось в шорох накатывающих на берег волн. Никита постоял рядом, разглядывая громадную тушу приятеля. Получается, советоваться не с кем, самому нужно решать… Да что он, сторожем к бабам нанимался?! Нифига с ними не станется!

Он присел на свой матрасик, чиркнул машинально зажигалкой. Нет, не получался в этом году отпуск весёлым и безмятежным. Сначала утопленница, затем змеи. Положим, о девке можно забыть, — похоронили, помянули и ладно. Если бы не дурацкая Светкина реплика о летаргическом сне! Они закопали труп, это же ясно. Самый обычный труп.

Он пытался убедить себя в этом, но приученный к аналитической работе мозг не поддавался. Если результат отличается от стандартного, тому должна быть причина. И выключить задачу поиска этой причины Никита не мог, она крутилась и крутилась в фоновом режиме.

Светлана проснулась, разбуженная заворочавшейся рядом подругой. Эльфик пыталась высвободиться из объятий. Отодвинула лежащую на груди руку, начала отползать осторожно, стараясь не шуметь.

— Ты куда?

— Ой, я тебя разбудила. Извини. Мутит что-то. Пойду, воздухом подышу.

Светлана приоткрыла один глаз. Темень везде, значит, ещё ночь. Пощупала у себя за спиной — пусто, Димыч так и не заявился. К Нюшке отправился? Тем лучше, хоть выспишься. Поинтересовалась для порядка:

— Тебя проводить?

— Неа. Спи.

Зашуршал полог, и в палатке установилась тишина. Девушка сладко зевнула, перевернулась на живот, вновь погружаясь в сон.

Жизнь Светланы складывалась легко и беззаботно. В ранней юности она открыла основной закон существования в этом мире: «Не парься!» В школе ходила в примерных ученицах, потому что учителям не хамила и «в бутылку» не лезла, добиваясь мифической «справедливости». Подружки если и завидовали, то завистью исключительно белой, оттого что не выпендривалась и не задавалась. Пацаны могли влюбляться и обожать, но неизменно знали своё место. Родители души не чаяли в доченьке, считали послушной, скромной и не избалованной. Так и было по большому счету. Если не заморачиваться, не дуть губы до потолка, то и выпрашивать ничего не придётся, сами предложат, купят и обеспечат.

Учёба в институте не напрягала. Светлана безошибочно определяла, как себя с кем из преподавателей вести. Кому улыбнуться достаточно, с кем пококетничать, на кого смотреть не отрываясь, с умным выражением на лице. А кому бумажечку с портретом заокеанского дяденьки в зачётку вложить. Главное, не париться!

Институт остался позади. Вопросом, чем заниматься дальше, девушка не заморачивалась. Работа — это либо хобби, либо каторга. Она предпочитала хобби. Любила рисовать с детства, поэтому пошла учиться на дизайнера, а какой доход сулит профессия — не важно. Комфортную жизнь обеспечат деньги папы. Или Димыча, когда родители решат, что хватит доченьке на шее сидеть. Второе даже лучше, — здесь она не иждивенка, по-честному отрабатывает. Без всяких кавычек, именно эту профессию Светлана собиралась сделать своей основной. Нравилась она ей ничуть не меньше, чем записанная в дипломе. Секс — лучшая из вещей на этом свете. Главное, не заморачиваться, не превращать его в обязалово.

В их с Дмитрием отношениях «обязалова» пока не было. Он и его отвязная компашка Свету устраивали — и удовлетворяли! — на все сто. Главное, чтобы родители не узнали подробностей личной жизни доченьки. Иначе будет скандал. У папы власти хватит неслабо подгадить и Димычу, и Нюшке. Об остальных даже и говорить не стоит.

Особенно нравились Светлане эти их «дикие каникулы», возбуждающие разительной противоположностью комфортной, лицемерно-слащавой городской жизни. Просто море — море солнца, свободы, веселья и секса. Дух первобытного племени, в котором все любят всех, и никто не парится дурацкими комплексами!

Впрочем, этим летом неприятности добрались и сюда. И Никиша, и девчонки всерьёз заморочились несчастной утопленницей. Молодая, симпатичная — скорее всего, смыло с яхты по пьяни. Или обкурилась и бултыхнулась в воду. Жалко, конечно, но от подобного никто не застрахован. Светлана в этом не видела причины для траура. Жизнь штука непредсказуемая, сегодня она есть, завтра уже нет. Поэтому пользоваться нею нужно пока не поздно. И не париться!

Девушка почти заснула, когда полог палатки вновь колыхнулся. Почувствовав прикосновение к голени, пробормотала:

— Брысь, я сплю. Утром приставать будешь.

13 августа, раннее утро.

Женщина жалобно застонала и проснулась. Несколько секунд лежала, стараясь понять, наяву всё происходило или во сне. Серый полумрак, матерчатая крыша палатки над головой. Значит, приснилось.

Татьяна облегчённо вздохнула, перевернулась на бок. И увидела, что рядом никого нет. Странно. Она постаралась припомнить, что было вечером. Эля «отключилась», не рассчитав — как обычно! — свои силы, Света утянула её спать. Кажется, больше и не возвращалась к столу. Дмитрий лез обниматься, они о чём-то разговаривали. Долго. Что было потом, она не помнила.

Наверное, Дмитрий и Никита пошли к девчонкам, а её оставили спать одну. Что ж, логично. Молодое тело всегда приятней ласкать. А слова… это только слова.

Неожиданно сделалось грустно. Одиноко и жалко себя, неумолимо стареющую и никому, по большому счёту, не нужную. В последние годы подобное накатывало с завидной регулярностью, стоило выпить лишнего. Единственное лекарство — ткнуться носом в подушку и тихонько поплакать. Со слезами уйдёт тоска, и можно дальше радоваться мелочам, строить планы на будущее.

Задняя стенка палатки чуть заметно вздрогнула. Женщина затаила дыхание. Показалось? Нет, в самом деле. Будто копошится кто-то маленький, ищет щёлочку, чтобы пробраться внутрь. Как во сне… Стало жутко. Одна, в полумраке, в полнейшей тишине. Что делать, непонятно. Татьяна свернулась калачиком, скукожилась, напряженно прислушиваясь, присматриваясь. Теперь подёргивалась правая стенка. Что-то медленно, но упрямо двигалось ко входу. Вот уже на углу. Сейчас!

Полог вздрогнул, заставив дёрнуться и поспешно отползти в угол. Визг ужаса готов был сорваться с губ… Полог отодвинулся. На сером фоне начинающегося дня темнел человеческий силуэт.

Татьяна с трудом перевела дыхание. Спросила осипшим голосом:

— Никита, это ты?

— Ага. Ты чего не спишь? Рань несусветная.

Парень заполз внутрь, принялся устраиваться.

— А ты где был?

— На берегу. С Танком «про жизнь» разговаривали. Чего ты в угол забилась?

— Испугалась, — честно призналась Татьяна. — Невесть что почудилось.

Она вернулась на место, вытянулась во весь рост. Отодвинув в сторону одеяла, крепко прижалась к любимому. Никита бережно обнял, коснулся губами лица.

— Чего у тебя щеки солёные и мокрые? Плакала от страха?

— Не от страха…

Объяснять не стала. Они считали это её «идеей фикс». Но это никакой не «фикс», единственное спасение от подкрадывающейся одинокой старости — семья. Настоящая семья с детским смехом, с родительскими заботами и обязанностями. Положим, мужа найти не трудно. Не хочет Никита, так на нём свет клином не сошёлся. Но какой в этом смысл? Врачи давно поставили беспощадный диагноз: врождённая дисфункция яичников. Не то, что родить, зачать не сможет. Никогда, ни при каких обстоятельствах.

Но Татьяна ведь не случайно смогла добиться в жизни так многого. Она была твёрдо уверена: любая проблема разрешима, нужно лишь расширить угол, под которым на неё смотришь. Да, она не может родить. Но у неё есть Эля! Молодая, здоровая, сильная девушка, ставшая ближе любой подруги, роднее сестры. У Эли нет противопоказаний, родит, как только захочет. И ребёнок её будет Татьяне дорог не меньше, чем собственный, кровный. А записать в свидетельство, кто из них мамаша младенца, — чистая формальность, легко решаемая при помощи денег. В графе «отец» оставим прочерк, раз Никита так упрямится. «Генетическим материалом» поделится, и ладно. Единственное препятствие на сегодняшний день: Эльвира колеблется, боится дать окончательное согласие. Глупенькая. Вынашивать маленького, чувствовать, как растёт внутри тебя новая жизнь, — это же так сладко, наверное! Ничего, Татьяна её «додавит». Этот отпуск должен стать решающим.

Вполне успокоенная, женщина заснула. Как снова вздрогнула стенка палатки в полуметре от её головы, она не заметила.

16 августа, конец дня.

Спать после обеда Никита не любил, но сегодня так вышло. Уединились с Танюшей и отвели душу по полной, так что потом и встать сил не было. Подруга и не собиралась вставать, задремала прямо в его объятиях. Никита лежал, наслаждался бездумной расслабленностью, приходящей вслед за долгим оргазмом. Как и сам заснул, не заметил.

А проснулся от резкого рывка и жалобного вскрика. Татьяна извивалась, брыкалась, силясь отбросить от себя что-то. Сначала он растерянно наблюдал за этой жутковатой картиной, затем принялся трясти за плечи. Женщина ещё разок взвизгнула, дёрнулась. Открыла глаза.

— Танюш, ты чего?

Довольно долго Татьяна молчала, таращилась тупо. Наконец попыталась улыбнуться.

— Ничего. А что такое?

— Ты так отбрыкивалась! Кошмар снился, да?

Женщина провела рукой по лбу, вытирая пот.

— Да. Чушь всякая.

— Расскажи, тогда больше не приснится.

— В самом деле? Хотелось бы верить. Гадость снилась. Будто я сплю, а в палатку пробрался червяк здоровенный. И пытается внутрь меня залезть… ссади.

Никита фыркнул от неожиданности. Надо же, какой лютый бред людям снится!

— Признавайся, когда последний раз ужастики смотрела?

— Я их вообще не смотрю, ты же знаешь! Не люблю.

— Значит, иммунитета нет, психика не защищена, всякую глупость всерьёз принимаешь. А мне страшилки нравятся, про «Чужих», например…

— Вот тебе они пусть и снятся!

В голове вдруг щёлкнуло. Выполнявшаяся в фоновом режиме задача выдала решение. Абсолютно фантастическое, но логичное.

— Ага, — ответил Никита чисто автоматически. — Ты ещё спать будешь?

— Поваляюсь немного.

— Давай. А я схожу, прогуляюсь.

Для проверки возникшей гипотезы требовались лопата и острый нож. И могила с трупом незнакомки. Идти разрывать её в одиночку не хотелось, но рассказывать кому-нибудь — либо испугаются, либо на смех поднимут. По этой же причине не стоило переться привычной дорогой по берегу. Добраться до укромного пятачка за скалой можно иначе: прогулявшись по лесу на запад от поляны, а затем спустившись по склону. Так короче, лишь бы не сковырнуться, очень уж круто в этом месте шла вниз каменистая осыпь.

Он не сковырнулся, но последние метра три на ногах не удержался и проехал на заднице, подрав шорты и вызвав настоящий маленький оползень. Уже остановившись, понял, что нарушил интимное уединение парочки в самый неподходящий момент.

Впрочем, у них в «семье» комплексовать по этому поводу не принято. Увидев, кого чёрт принёс, Дмитрий расплылся в добродушной улыбке.

— О, Никиток! Пристраивайся, у нас третий не лишний. Только нож тебе зачем? И лопата? Это ты к ней, что ли, на свиданье пришёл?

Он похлопал ладонью по плоской «могильной» плите, лежащей как раз на расстоянии вытянутой руки от него. Светлана подняла голову, разглядывая экипировку пришельца. Лукаво поинтересовалась:

— Никиш, ты что, снова копать хочешь? Некрофилия, да?

Кисло улыбнувшись, Никита подошёл к парочке. Видимо, рассказать о своих наблюдениях и умозаключениях всё же придётся.

За одиннадцать дней до описываемых событий. Северный Таиланд, Чианг Рай.

Ливень барабанил в окно, поливал маленькую гостиницу на окраине города. Но в комнате было уютно и сухо. После месяца, проведённого в промокших насквозь джунглях, в ставших почти недоступными горных ущельях это особенно радовало. Господин Праданг не торопился. Внимательно рассматривал сидящую напротив девушку. Изучал.

Высокая. Крепкие плечи, грудь хорошо развита, широкие бёдра, сильные мускулистые ноги. Отличный молодой и здоровый экземпляр человеческой самки. Вдобавок немка. Забавный нюанс. Обидно будет, если откажется от возложенной на неё миссии.

— Итак, фройляйн… — Сатит заглянул в лежащий перед ним паспорт. У этих фарангов имена и фамилии попадаются совершенно невозможные. — …Рената Даньер, что ожидает тебя в Таиланде, ты поняла, надеюсь. Наши законы беспощадны к наркоторговцам.

Девушка зло сверкнула глазами. Пожалуй, она даже красива, насколько могут быть красивыми европейки.

— Я хотела бы связаться с австрийским посольством!

— Рассчитываешь, что они встанут на защиту соотечественницы-преступницы? В любом случае, я лицо неофициальное, помочь в этом не смогу. Обращайся к тюремному начальству. А я… скажем, бизнесмен.

Немка поджала губы.

— Зачем же меня сюда привезли?

— Мы можем оказать услугу друг другу. Я попрошу капитана Ниллвонгса инсценировать побег и отвезу тебя на родину. Ты взамен прихватишь с собой одну весьма ценную вещь.

— Что за вещь? Всё тот же героин?

— О нет, ни в коем разе! Я законопослушный гражданин своей страны. Но вещь в самом деле уникальная, хотя ценность её пока никому неизвестна. Во всяком случае, в цивилизованном мире. А главное — она очень… хрупкая.

Сатит неторопливо раскрыл стоящую на столе пластиковую коробку, доверху заполненную влажной ветошью. Немка с интересом следила, как он одну за другой вынимает какие-то тряпки, мочалки. И наконец — пепельно-серый маслянисто поблёскивающий предмет, похожий на сильно вытянутое перепелиное яйцо. Достал и осторожно положил на стопку ветоши.

— Это что такое?

— Подробности тебе ни к чему. Довольно того, что оно не ядовито и не взрывоопасно.

— В чём тогда фишка? Если эта вещь так безобидна, а вы — законопослушный гражданин, положите её в чемодан и везите куда вам нужно. В крайнем случае, закажите для неё инкубатор, если она такая капризная.

— Молодец, в самую точку попала, сообразительная. Нужен инкубатор. Так как о существовании этой вещи никто не должен знать до поры, до времени, тебе и предстоит поработать инкубатором. Доставишь его в Берлин. А дальше — свободна.

— Что?! — Немка чуть не подпрыгнула на стуле. — Вы предлагаете мне проглотить эту дрянь?

— Ни в коем случае. В желудке человека агрессивная кислотная среда. Прямая кишка — более подходящий контейнер.

Девушка брезгливо сморщилась, но сразу не запротестовала. И предмет продолжала разглядывать, явно прикидывая размеры. Хороший признак, значит, мысленно уже согласилась. А что ей остаётся? Возвращаться в тюрьму? Если Ниллвонгс узнает, что сделка, обещающая навар в два миллиона бат, сорвалась из-за упрямства девчонки, той не поздоровится. Можно сказать, смертный приговор уже подписан.

— А если оно вывалится по дороге?

— Ты уж постарайся, чтобы не вывалилось.

Сатит улыбнулся. Он не ошибся, выбирая эту дурочку. Немка согласилась. Маленький сюрприз для госпожи Харденберг, — обнаружить, что питательной средой нагу послужила её почти соотечественница. Пусть не будет такой заносчивой!

Таец достал из-под стола медицинский саквояж, положил рядом с коробкой, раскрыл.

— Если согласна, — вот спринцовка. Иди в туалет, приготовься, и начнём.

16 августа, конец дня. Крым.

Рассказывал Никиток неубедительно. Светлячок то и дело фыркала, вставляла весьма недвусмысленные реплики. Но Дмитрий выслушал не перебивая. И когда парень замолчал, кивнул, соглашаясь с решением:

— Раз такое дело, выкапывай. Осмотрим нашу покойницу внимательнее.

Разумеется, он не поверил в этот фантастический бред. Но раз парень насочинял такого, значит, в глубине души боится покойников. Самый верный способ избавиться от этого страха — убедиться, что нет в мёртвом человеческом теле ничего «потустороннего».

Раскапывать могилу Никите было неприятно. Возился долго, осторожничал, словно боялся ненароком девку покалечить. Дмитрий начал терять терпение, и когда засинела рубашка, отобрал лопату. В два счета очистил труп, принюхался. Запашок, хоть и слабый пока, ощущался. Всё в порядке с покойницей.

— Ребята, нафиг вы её разрыли? — «Аромат» достиг и ноздрей Светланы. — Лежит себе и лежит. Никиш, давай зароем скорее!

С одной стороны, Дмитрий был согласен с подругой, тревожить мёртвых — последнее дело. Но с другой — точку во всей этой кутерьме следовало поставить раз и навсегда. Чтобы впредь и тени сомнений не возникало.

Он потыкал лезвием лопаты в живот трупа. Ничего там, конечно, не шевелилось. Тело оставалось неподвижным и безучастным к проделываемым над ним манипуляциям. Танкетка перенервничала, вот и привиделось со страху. Однако… Никита утверждал, что покойница выглядела вполне упитанной, когда они её хоронили. А сейчас брюхо внутрь провалилось, будто на диете посидела.

Дмитрий вопросительно посмотрел на парня. Фантазии и наблюдательности тому хватало. Хватит ли куража? Никита его взгляд понял верно, поднял брошенный рядом с могилой нож, осторожно опустился на колени. Примерился, резко вогнал лезвие.

— Фу… — Светлана поспешно отскочила.

Дмитрий и сам скривился, — тошнотворный запах гниения ударил в нос. Никиток побледнел, отвернулся. Кромсал брюшину чуть не на ощупь. Как только лезвие упёрлось в пояс джинсов, вскочил. Что следует делать дальше, он не придумал.

Дмитрий усмехнулся, отобрал нож, склонился над распоротым трупом.

— Ладно, давай заглянем, что там внутри.

Он быстро и уверенно сделал второй разрез, горизонтальный, отогнул листок брюшины. На подобное зрелище у Никиты духу не хватило. Отступил в сторону, забормотал, сконфуженно воротя нос:

— Всё, всё, вижу, что ерунду насочинял. Давай закапывать.

Но теперь не спешил Дмитрий. Внимательно, больше не обращая внимания на запах, он рассмотрел внутренности. Разумеется, патолого-анатомию ему изучать не приходилось, но кое-какое представление о том, как должен выглядеть человек изнутри, имелись. И чем дольше смотрел, тем меньше увиденное нравилось.

— А ты прав, Никиток. В ней точно сидела какая-то тварь. Выжрала с полметра толстой кишки, а когда труп начал разлагаться, выползла.

— Ни фига себе!

Светлана подскочила к могиле — любопытство пересилило брезгливость. С полминуты таращилась на обнажённые внутренности. Вдруг икнула, согнулась пополам, выплеснула содержимое желудка.

— А, блин… — Дмитрий смахнул упавшие на его волосатую ногу брызги. — Не знал, что ты такая чувствительная.

Светлячка выворачивало минут пять. Глядя на неё, и Никиток позеленел. Дмитрий схватил его за руку, оттащил в сторону. Не блевать надо, а думать. Хорошенько поразмыслить, что приключилось с трупом. Фантастическая галиматья неожиданно обернулась реальностью.

— Получается, когда ты девку хоронил, тварь в ней сидела. А на следующий день, когда мы могилу разрыли, живот у неё тощий был, пустой. Понимаешь, о чём я?

Парень кивнул неуверенно.

— Могилу пытались разрыть, но не разрыли. Потому что…

— Она наткнулась на эту гадость. Испугалась и убежала.

— Кто «она»?

— Не догадываешься?

Конечно, Никиток догадывался. Дмитрий криво ухмыльнулся и принялся натягивать шорты. Кое с кем пора очень серьёзно потолковать.

Долго валяться под одеялом после ухода Ника Татьяна не стала. Выбралась из палатки, умылась. В лагере было на удивление пусто и тихо. На берегу и в море тоже никого. Все уединились по парочкам? Без неё. Чему удивляться? Эля и Света молодые, красивые…

Тему эту она развивать не хотела, иначе настроение на весь вечер испортишь. Сварила кофе, нашла в Светиной сумке начатую коробку эклеров, вытащила из бардачка «Имя розы» и умостилась за столиком, готовясь почитать и перекусить заодно. Умберто Эко всегда действовал успокаивающе.

Однако программа этого вечера спокойствия не предполагала. Она только второй глоток сделала, как на поляну выскочила вся гурьба. Вместо того, чтобы обнять, поцеловать, хоть приятного аппетита пожелать, с ходу:

— Таня, это ты разрывала могилу? — Никита. Смотрит хмуро, укоризненно.

Она попыталась изобразить на лице изумление, но рука предательски задрожала, расплёскивая горячий напиток.

— Танкетка, давай без притворства. Выкладывай всё начистоту. — Дмитрий грузно повалился на соседний стульчик, заставив тот заметно прогнуться.

И Светлана туда же:

— Таня, что ты там увидела? Что выползло из могилы?

Они окружили её со всех сторон. Смотрят, ждут. Как они узнали? Солёный комок подкатил к горлу, заставил всхлипнуть.

— Я… я думала… Когда мы закапывали эту девочку, я увидела… В ней что-то шевельнулось. Что если всё-таки это младенчик, живой? Я не могла его бросить!

— С этим понятно, — принимая объяснение, Дмитрий кивнул. — Продолжай.

— После обеда, когда Эля и Ник заснули, я взяла лопату и пошла туда.

— Ты что, собиралась ей живот разрезать? — недоверчиво уточнила Светлана.

Татьяна пожала плечами. Она и сама не знала, что хотела сделать. В любом случае, вышло по-другому.

— Дальше, — поторапливал Дмитрий.

А дальше началось такое, что и вспоминать не хотелось. Даже сейчас, спустя пять дней, мороз пробежал по коже, едва вспомнила ту картину…

Откуда оно появилось, Татьяна не поняла. Увидела скользящее движение в яме, дёрнулась в сторону, потому что в голове мгновенно вспыхнуло: «Змея!» Но это была не змея. Длинное, бледно-серое, маслянисто поблёскивающее существо больше всего походило на брючный ремень. Ни головы, ни глаз. Тем не менее, оно чувствовало присутствие живого рядом, безошибочно целилось в заледеневшую от ужаса женщину. Не ползло, а словно струилось, расталкивая на пути камешки. Это неумолимое движение завораживало. Татьяна спохватилась, лишь когда существо было уже в десяти сантиметрах от её коленей.

— И что? — Никита смотрел, выпучив глаза.

— Я… вспомнила о лопате в руках и ударила. Оно мягкое оказалось, сразу перерубила. Попыталась засыпать всё назад, но… не смогла, руки тряслись. И я убежала.

На какое-то время все замолчали. Переваривали услышанное. Татьяна обвела взглядом друзей.

— Что это было, как думаете?

— Червяк, — пробормотал Никита. — Здоровенный червяк.

— Плоский морской червь, — уточнил Дмитрий. Подмигнул: — Он из девки выполз, а ты его — лопатой, жестокая. Но справедливая. Единственное замечание: следовало нам обо всём рассказать.

Кажется, он не считал происшествие кошмарным. Так, забавное приключеньице. Может, и правда? Чего она испугалась, не змея ведь в самом деле, не ужалит. Подумаешь, червяк-переросток. Татьяна попыталась улыбнуться… Стоящая за плечом Светлана громко икнула. Зеленея на глазах, зажала руками рот, метнулась к кустам.

— Светлячок, да что с тобой сегодня? — Дмитрий привстал удивлённо. — Ты не залетела случайно? Вот будет сюрприз.

20 августа, ночь.

Танька опять кричала во сне. Брыкалась, куталась в одеяло. Как будто защищалась от твари, которую убила неделю назад. Никита несколько минут смотрел на это, дольше не выдержал. Принялся тормошить:

— Танюша, Танюша, проснись! Проснись, я говорю!

— У-у-у… У-у-у… — женщина мычала, отталкивала его руки, вязкий кошмар не хотел отпускать. В конце концов дёрнулась, резко открыла глаза. Приподнялась на локте. — А?

— У тебя снова был этот сон.

Какое-то время Татьяна бессмысленно таращилась на друга. Затем рухнула на подушку.

— Чёрт…

Теперь они лежали молча. Ночь, тишина, экзотические песни цикад. Недавно это успокаивало, умиротворяло. А сейчас? Татьяна тихонько всхлипнула.

— Когда это кончится? Когда я смогу это забыть? Ник, я не хочу здесь оставаться! Мне больше не нравится это место! Почему все ведут себя, точно ничего не случилось? Неужели они такие толстокожие, а?

Никита лишь плечом дёрнул. Что тут ответить? Татьяна права, их райский уголок утратил безмятежность. Как Танку и девчонкам удаётся не думать о произошедшем, выбросить из головы и покойницу, и всё прочее? Счастливчики! У него не получалось. Возможно, это Таньшины кошмары действуют? Недаром Элька перебралась спать в другую палатку.

Подруга заворочалась, пошарила в углу. Нашла, поползла к выходу.

— Ты куда?

— Покурю немного.

Полог палатки колыхнулся, выпуская женщину, замер. Внутри стало тихо. И спокойно. Никита перевернулся на другой бок. Значит, действительно чужими страхами заразился. Если трезво поразмыслить, то что получается? Девку смыло где-то с яхты или корабля. Не обязательно у крымского берега, — штормом тело могло пригнать откуда угодно. Не исключено, её уже и не ищут. Или вообще не искали. Вон какая дырка в голове.

Нет, о девке можно забыть. С этой стороны причин для беспокойства нет. Остаётся червяк? Эка невидаль! Единственное, что большой. Очевидно, пока тело в воде болталось, какая-то морская тварь в нём поселилась. А как подсыхать начало, попыталась назад в воду умотать. И нарвалась прямо на Таньшину лопату. Всё прекрасно объясняется логикой и здравым смыслом.

Но кое-какие нестыковки в этой версии оставались, и не думать о них Никита не мог. Первая: слишком уж свеженьким выглядел труп, проболтавшийся столько дней в воде. Танк даже усомнился, не живьём ли они девку похоронили. И второе: никаких остатков червяка в могиле не было. Чайки склевали? А что, если он не сдох? Никита где-то слышал, что из разрубленного дождевого червя получаются два. Вдруг это правда? Из их пятёрки никто биологией не увлекался, поэтому подтвердить или опровергнуть такое предположение не сможет. И если оно справедливо, тогда кусочки вполне могли уползти в море. Или...

Вспомнился ночной шорох в траве. А ведь змей вокруг стоянки так никто и не видел ни до, ни после той ночи. Что если Таньшины сны не такой уж и бред? Если этот долбанный червяк способен забраться не только в труп, но и в живого? Именно таким путём, через задницу. Учитывая, что спят все преимущественно голышом.

В животе сделалось нехорошо от несвоевременной фантазии. Никита принялся искать опровержение яркой картинке, возникшей в мозгу. Не успел.

— Ник, Ник! — сдавленно зашептала женщина, сидящая у входа в палатку. — Там что-то есть! Что-то шуршит.

Холодом обдало кожу, мгновенно взмокли подмышки, а во рту наоборот пересохло. Поборов инстинктивное желание забиться под одеяло, Никита высунул голову наружу.

— Вон там, за кустами, — указала Татьяна.

Ночь выдалась безоблачной, но тонкому серпику молодой луны было не под силу осветить что-нибудь. Всматриваться в темноту бесполезно, оставалось прислушиваться. Несколько минут Никита не слышал ничего кроме прерывистого сопения подруги да шороха волн вдали. А потом… Да, направление Татьяна показала верно. Звук долетел откуда-то из-за кустов, отделяющих их поляну от спускающихся к берегу скал. Но шуршанием его назвать вряд ли было бы правильно. Скорее, кряхтение, глухое постанывание. Чувствуя, как противная дрожь начинает трясти тело, Никита попятился назад в палатку.

— Ник!

— Да счас я! Фонарь же взять нужно.

«И одеться», — добавил мысленно. Лезть в кусты нагишом не хотелось.

Татьяна сунулась следом, чиркнула зажигалкой. Толку от маленького, дрожащего пламени было немного. Но хоть какой-то свет! Он помог успокоиться, унять дрожь. Никита натянул плавки, шорты. Щёлкнул включателем фонарика.

Яркий белый круг заплясал на стене палатки, выхватил из темноты лицо зажмурившейся женщины. Никита выполз наружу, выпрямился. Световая дорожка пробежала по траве, упёрлась в стволы окружающих поляну деревьев. Первые шагов десять он сделал почти спокойно. Но дальше… Палатки, машины, люди остались позади и растворились во мраке. Разрезанный ярким белым лучом, тот ещё больше сгустился. Разглядеть теперь уж точно можно было лишь то, что попадало в световой конус: ствол дерева, ветви, торчащий из травы валун. Никита медленно двинулся вокруг кустов. Остановился, прислушиваясь. Ни звука. Может, выключить фонарик на время? Он понимал, что не сделает это ни за какие коврижки! Очень уж стойким было ощущение следящего из темноты Неведомого.

Стоять на месте смысла не имело. Следовало либо идти к скалам, либо возвращаться. Хотелось вернуться. Но тогда вновь неопределённость, идиотские фантазии? Никита осторожно двинулся вперёд. И сразу был «вознаграждён»: уши уловили кряхтенье. В этот раз оно звучало значительно ближе, чуть ли не под ногами.

Сердце заколотило так, что в ушах звенеть начало. Никита обогнул валун, перебрался через следующий. Он спускался вниз двумя десятками метров левее тропинки. До самой воды здесь было не добраться: склон обрывался отвесной стеной. Отсюда даже не прыгнешь — разобьёшься о камни у подножья.

Никита остановился. Обвёл фонариком вокруг — пусто. Никакого движения. И тишина. Хотел возвращаться, когда рядом, буквально за плечом, послышался шорох. Резко развернулся, выкинул вперёд руку, будто пытаясь прикрыться лучом света.

На фоне тёмного камня тело сидящей на корточках у самого обрыва женщины казалось ослепительно белым. Откуда она взялась? Никита готов был поклясться, что минуту назад никого поблизости не было!

Увиденное застигло врасплох. Он остолбенел, уперев луч света в зажмурившееся лицо. Лишь когда Эльвира зарычала зло: «Ты что, идиот?!» — очнулся, поспешно погасил свет. Тут же, не давая времени на вопросы и объяснения, девушка обрушилась на него:

— Козел! Какого хрена ты здесь делаешь? Развлечение себе нашёл? Извращенец долбанный! Посрать спокойно нельзя!

Подскочила и совсем уж неожиданно и незаслуженно с размаху влепила пощёчину. От души, вкладывая всю силу. Никита язык прикусил, попятился испуганно.

— Эль, ты чего… Ты стонала громко, мы в палатке услышали. У тебя что, живот болит?

— Ничего у меня не болит! Козел вонючий! Ещё раз попробуешь следить за мной…

Что именно произойдёт в этом случае, Эльвира не уточнила. Зло рыкнув, покарабкалась вверх. Никите ничего не оставалось, как последовать её примеру.

Татьяна сидела возле палатки, только вдобавок к куртке натянула штаны. Когда приятель плюхнулся рядом, прошептала с недоумением:

— Что ты ей сделал?

— Ты слышала?

— Трудно было не услышать. Так за что она на тебя ругалась?

— Дура. Психопатка. Блин, сама извращенка. Боится, что её какашки увидят?

Он сплюнул в сердцах. Недавний страх улетучился, уступил место раздражению, злости. От чистой, светлой радости первых дней отпуска не осталось и следа. Да что там, некоторых из компании и видеть не хотелось. «Семья», мать их! Шёпот Таньши попал в резонанс собственного настроения:

— Ник, давай уедем отсюда. Ну его, этот отпуск. Не отдых, а сплошная нервотрёпка.

Она вынула из пачки очередную сигарету. Смотрела вопросительно, ожидала ответа. Никита дёрнул плечом.

— Я — за. Завтра поговорим с Танком. То есть, уже сегодня.

20 августа, первая половина дня.

Светлану мутило четвёртый день подряд. Это было непривычно и неправильно. Разумеется, бывало и прежде: голова идёт кругом, к горлу подкатывает тошнота. Лучшее средство в подобном случае — не мучиться, не терпеть, пытаясь удержать содержимое желудка, а шмыгнуть в клозет. Нет клозета поблизости — не заморачиваясь соображениями, что о тебе подумают, отойти в сторону и сунуть два пальца в рот, поглубже. Противно, но эффективно.

Однако на этот раз не помогало. Обиднее всего, что тошнило без всякой видимой причины с того самого дня, когда Никиша вздумал в очередной раз устроить свидание с утопленницей. Сначала Светлана решила, что вырвало её от вида распотрошённых внутренностей. Картинка, конечно, не аппетитная, но, во-первых, брезгливости за собой она никогда не замечала. А во-вторых, сколько раз потом пробовала вызвать из памяти этот образ в красках и деталях, блевать не тянуло. Тогда отчего? Отравилась? Но ела она то же, что и все.

Оставалось ещё одно объяснение, Димыч его выдвинул сразу же. Но в такое верить не хотелось. Не должно было случиться залёта! Спираль, хорошая, фирменная, столько времени надёжно защищала от посягательств наглых хвостатых живчиков. И последние месячные прошли точно в срок. Нет, случайная беременность исключалась.

Оставалось терпеть и ждать, когда пройдёт само. Обычно тошнота накатывала неожиданно и непредсказуемо. Вот и сейчас Светлана лежала, слушая не столько утробное похрапывание мужчины, сколько собственные ощущения. Нет, пока всё нормально.

Снаружи, за стенкой палатки, зашлёпали, приближаясь, чьи-то босые пятки. Миг — и полог отодвинулся, впуская солнечный свет.

— Не спишь? — Эльфик улыбнулась и поманила подругу.

— Зачем?

Вместо ответа девушка прижала палец к губам. Вздохнув, Светлана подчинилась, выкарабкалась, стараясь не задеть спящего мужчину.

Судя по всему, утро пока не окончательно перешло в день. Во всяком случае, солнце продолжало прятаться за кронами деревьев, трава хранила влагу росы, воздух окатил тело не прохладой, но приятной свежестью. Светлана потянулась, разминая плечи, вдохнула глубоко, сколько смогла. Хорошо!

— Что случилось? — спросила.

— Ничего. — Эльфик хихикнула и быстро чмокнула в губы. — Надоело одной сидеть, пока вы дрыхните.

Понятно! Подружка была неисправимым «жаворонком». Вечером отключалась в самый разгар веселья, зато утром и сама вскакивала ни свет, ни заря, и остальным спать не давала.

— И что делать будем?

Эльфик заговорщицки подмигнула. Подступив вплотную, опустила руки на плечи подруги, потянулась, готовясь снова поцеловать, глубоко, по-настоящему… Помешал Никиша, вылезший из соседней палатки. Зевнул во всю пасть, уставился на девчонок. Как-то подозрительно уставился.

— Превед! — Светлана улыбнулась парню. — Выспался? Тогда…

Она хотела сказать: «присоединяйся к нам», но Эльфик внезапно дёрнула, увлекая прочь. Кажется, она была не на шутку раздосадована появлением нежданного свидетеля. А ведь Никишка никогда не был «третьим лишним». Никто не лишний, они же одна семья!

«Какая кошка между ними пробежала?» — удивилась Светлана. Но решила этим не заморачиваться. Хочется Эльфику вдвоём любовью заняться, пусть так и будет. Молодая бухгалтерша её забавляла, пожалуй, больше всех в компании. Тем, что одевалась в хрен знает какую лабудень, парилась по всякому поводу, глядела на Нюшу, и особенно на Димыча выжидательно-преданно, ни дать, ни взять дрессированная собачонка. Как она смущалась своей наготы три года назад, очутившись здесь впервые! Смущалась… тем не менее, сама решилась поцеловать прекрасную белокурую нимфу ТАМ. До этого подобного опыта у Светланы не было. Оказывается, лесбиянки — это не всегда суровые мужеподобные тётки, затянутые в чёрную кожу и увешанные жуткого вида побрякушками. А женские ласки могут возбуждать не хуже мужских.

Подругами с Эльвирой они, разумеется, не стали. Разный круг общения, разный взгляд на мир. Однажды Светлана встретила девушку в городе. Обрадовалась искренне, подскочила, готовая обнять и расцеловать:

— Превед!

Та попятилась, нервно оглядываясь по сторонам. И быстро обойдя обалдевшую подругу, убежала. Что ж, у каждого своя жизнь.

Светлана была уверена, что Эльфик ведёт её на пляж. Однако едва они обогнули густые заросли боярышника, та остановилась. Быстро оглянувшись, потянула за руку в сторону. Забавная! Что за тайны в их компашке? Не спросила, тем более что вести её далеко не собирались. Шагов десять за лежащие вдоль тропинки валуны, и… жаркие губы коснулись груди. Эльфик шептала нежные девчоночьи глупости, прижималась, ласкала. Возбуждение не заставило себя долго ждать. За прошедшие три года они были близки считанное число раз. Но девчонка сумела изучить её тело, пожалуй, лучше, чем Димыч. Ноги слабели, подкашивались. Не противясь, Светлана позволила опустить себя на траву. Да, да… Хотелось стонать и кричать от накатывающего восторга. Но нельзя же только получать! Эгоисткой в сексе она никогда не была.

Вывернувшись, будто ящерица, дотянулась до ног подруги. Голени, бёдра — губы поднимались всё выше, почти не отрываясь от шелковистой кожи. Круглая упругая попка. Эльфику нравится, когда целуют сюда, в самую серединку. Даже повизгивает от удовольствия.

Вкус липкой солоноватой влаги на языке был хорошо знаком. Но сейчас, здесь он явно не уместен. Светлана открыла глаза. И в ту же секунду раздался окрик:

— Света, Эля, вы где?! Возвращайтесь скорее, мы уезжаем!

Минуту назад Светлана зов Нюшки проигнорировала бы. Или крикнула бы в ответ предложение присоединиться. Но теперь она была слишком… испугана? — нет, пока что удивлена, чтобы продолжить любовную игру.

Перемазанный свежей, не успевшей засохнуть кровью сфинктер отодвинулся от лица. Оставив подругу лежать распластанной на нагретой солнцем траве, Эльвира вскочила. Развернулась в сторону поляны, закричала в ответ, сжав кулаки:

— Что значит, «уезжаем»?! Кто куда уезжает?

В голосе звучало неподдельное раздражение, даже злость. И это у Эльфика?!

— Все собираемся и уезжаем отсюда!

Вздохнув, Светлана села. Солоноватый привкус во рту сделался ощутимее. Она провела тыльной стороной ладони по губам. На загоревшей коже остался жирный алый след. Что за чертовщина? Откуда кровь, чья? Её или Элина?

Внятных объяснений в голову не приходило. Вдобавок спор на повышенных тонах, долетавший с поляны, переключил внимание на себя.

— Куда это вы собираетесь ехать? — Эльфик уже была где-то там, рядом с остальными.

— Мне без разницы куда. Главное, подальше от этого сраного места! — Это Никиша.

— Вали! А я никуда не поеду! Танюш, Босс, мы остаёмся, правда?

— Элечка, послушай. Ты же видишь, отдохнуть, как прежде, здесь не получится…

— Да уж, соседка попалась неожиданно беспокойная…

— Да не хочу я ничего слушать! Этот…

Дальше шли настолько грязные ругательства, что Светлане и верилось с трудом, что выкрикивает их звонкий голос Эльфика. Слышать от подруги подобное прежде не доводилось. На поляне назревала серьёзная ссора. Пора вмешаться.

Светлана поднялась на ноги. Наверное, чересчур резко — в голове зазвенело, перед глазами поплыли темнеющие круги. Ах ты ж, как не вовремя! Готовясь ощутить знакомый спазм, она согнулась, придерживая рукой груди. На этот раз тошнота не накатывала приступами, выплёскивая содержимое желудка. Она сидела внутри, заставляя деревья, кусты, выступы скал проворачиваться, уплывать куда-то в сторону. Светлана попробовала дышать глубже, выпрямилась, запрокинула голову.

— Не трогай меня! Не трогай, я сказала! — Эльвира верещала как резанная.

Дерутся они там, что ли? Светлана шла почти «на автопилоте». Такое испытывала, когда заливала в себя алкоголя больше, чем организм мог переработать. Но сегодня она ни в одном глазу! Легче от осознания этого не становилось.

Кажется, это была сухая, обломленная ветка? Больно уколола в босую ступню, заставила дёрнуться в сторону. Светлана сообразила вдруг, что падает, инстинктивно выбросила руки, ища опору… Резкая, жгучая боль в боку и удар в плечо — одновременно. Девушка с размаху врезалась в ствол молоденького, согнувшегося от навалившейся тяжести, завибрировавшего дерева. Коротко ругнувшись, попыталась выпрямиться, разогнуть колени, перенести вес тела на ноги. Засипела от новой вспышки боли. Понадобилось время, чтобы набраться смелости и посмотреть вниз.

Это оказалось именно то дерево, за обломанную ветвь которого она и споткнулась. Сучок торчал хищным клыком. Острый и длинный, Светлана хорошо это помнила, — Димыч обломал его дней пять назад, когда, дурачась, прикидывался Кинг-Конгом. Но сейчас он был не длиннее указательного пальца. Светло-серая гладкая древесина, обрамлённая измочаленными лохмотьями коры, упиралась в живот на ладонь правее пупка. Вернее, такую часть сучка она видела. Светлана прекрасно понимала, — короче тот не стал. Остальное пряталось внутри… внутри неё!

Подумалось: самое время хлопнуться в обморок. Но, как ни странно, особого страха не было. Скорее, растерянность и удивление. И боль, прожигающая внутренности насквозь. Насквозь?! Девушка осторожно провела рукой по спине. Нет, длины сука не хватило, чтобы проткнуть её насквозь, острие застряло где-то в кишках. Вокруг входного отверстия набухала огромная алая капля. Набухла, провисла вниз, потекла медленной струйкой. Стоило шевельнуться, и капля набухла вновь.

Полусогнутые ноги начинали затекать в неудобном положении. Что же теперь делать?! Звать на помощь? Светлана сообразила с удивлением, что головокружение исчезло, тёмные круги перед глазами растаяли. Сквозь листву она чётко и ясно видела происходящее на поляне. Никита, полностью одетый, пытался убирать палатку. Голая Эля кричала, порывалась кинуться на него, лишь крепкие объятия Димыча её удерживали. Татьяна стояла спиной, тоже пыталась что-то доказывать. Светлана слышала голоса друзей, но как-то обрывисто, будто половина звуков выпадала, поэтому сосредоточиться на смысле фраз не удавалось. Ясно было только, что все слишком поглощены скандалом, чтобы заметить отсутствие пятого члена семьи.

Она попыталась крикнуть. Собственного голоса не услышала, вряд ли получилось что-либо громче сдавленного стона. Судорога сковала мышцы горла стальным обручем, даже дышать удавалось с трудом.

Левая нога невольно подогнулась, и сук тотчас потянул вверх край раны. Внутри болезненно шевельнулось. Светлана зашипела, прокусила губу — этой боли даже не почувствовала. Нужно что-то предпринять немедленно, иначе… Додумывать, что произойдёт, не хотелось, зато образное мышление услужливо подсунуло картинку трупа с растерзанным животом. В этот раз труп будет её собственным.

Прижав пальцами одной руки края раны, второй она упёрлась в ствол дерева. Начала осторожно приподыматься, одновременно пятясь. Боль ожила мгновенно. И тут же хлюпнуло из отверстия. Нет, терпеть! Сук внутри зацепился, потянул… терпеть!

Последние два сантиметра она выдернула из себя рывком. Зажав рану, тупо смотрела на густые темно-алые бусины, висящие на торчащем во всю свою длину клыке. Затем, втянув в лёгкие воздух, — обруч наконец разжался, — осторожно побрела к палаткам.

Первой её заметила Эльвира. Застыла, выпучилаглаза.

— Света, что случилось?

— Так, ничего, ерунда.

Тут и другие обернулись, бросились навстречу. Сил идти дальше не оставалось. Она опустилась на траву. Попросила:

— Бинт принесите, а?

— Да что случилось, в конце-то концов? — Татьяна испуганно присела рядом, заглянула в лицо.

— Поцарапалась немного.

Никита присвистнул.

— Нифига себе, «поцарапалась». Ты же вся в кровищи перемазана. Дай, гляну, что там.

Он хотел убрать её руки от живота, но Светлана не позволила. Зажимала рану, пока Димыч не плюхнулся рядом, отщёлкивая замки на аптечке. Кровь будто ждала, когда она пальцы уберёт, выплеснулась темным сгустком.

— О боже…

— Мать твою… Ладно, не паниковать.

Дмитрий поднёс было пузырёк йода, но передумал. Зажав пальцами края раны, оглянулся, скомандовал Никите: «Водку тащи». Едва бутылка оказалась у него в руках, уже с предусмотрительно свинченной крышкой, ткнул горлышко прямо в губы девушке.

— Глотай. Универсальное средство. И обезболивание, и дезинфекция.

Светлана не спорила. Страх улетучился, да и боль притупилась. Оставалась слабость. Вот она с каждой минутой усиливалась. На самом краешке сознания жило понимание, что предвещают эта слабость и холод, поднимающийся от пальцев, по щиколоткам, всё выше… Мириться с подобным исходом не хотелось. Даже думать не хотелось о таком! Поэтому глотнула она с удовольствие. И ещё. И ещё…

— Э-э-э! Достаточно. — Димыч отобрал бутылку, осторожно плеснул на живот. Не обожгло. Так, защипало.

Бинтовал он хорошо, быстро и крепко. Умело. Водка тоже своё дело сделала: голова вновь чуть кружилась, но теперь приятно. И слабость стала приятной. И онемевшие до самых колен ноги не беспокоили. Светлана наблюдала, как марля слой за слоем обматывает живот. Алое пятно, начавшее было расползаться на белой материи, замерло и вскоре исчезло окончательно. Димыч завязал концы, полюбовался делом рук своих. Подытожил:

— Значит, спор сам собой разрешился. Светика нужно срочно в больницу везти. Какая здесь ближайшая, а, Никиток?

— Судак. Тринадцать километров по шоссе.

— Отлично.

— Но…

Эльфик хотела было что-то сказать, но только губу закусила. Она так и не набросила на себя ничего. Сидела в стороне на корточках поникшая, жалкая, а в карих глазах блестели слезы. Повинуясь неожиданному порыву, Светлана выпалила:

— Не надо в больницу.

Димыч хмыкнул.

— Угу. Ещё как надо. Элька, тащи её одежду. Быстро!

— Не поеду я ни в какую больницу. Само пройдёт. Подумаешь, царапина. — Светлана вызывающе вздёрнула подбородок.

— В самом деле, Босс, зачем больница? — тут же ухватилась за идею Эльвира. —Это же лишние проблемы. Начнут допытываться: кто, где, как. Светочка молодая, здоровая — заживёт как на собаке!

— Хватит пургу гнать, да? — вскинулся Никита. — Какая царапина?! Там рана глубокая! Что если проникающая, в брюшную полость? В любом случае заражение крови заработаешь. Сепсис.

— Ник, не пугай, — пробормотала, зябко передёрнув плечами, Татьяна.

Светлана улыбнулась, поддержала:

— Никиш, не преувеличивай. Всё заживёт, вот увидишь.

Старалась, чтобы улыбка выглядела естественной и голос не подвёл. Рана была та самая, «проникающая», и чёрт знает что долбанный сучок во внутренностях порвал. Ехать в больницу было самым верным решением. Немедленно сделать рентгеновский снимок и, если худшие опасения подтвердятся, ложиться на операционный стол. Иначе…

Она вновь не позволила себе додумать. Потому что ехать не хотелось. И вовсе не из-за непонятных Элькиных психов. Ехать было страшно. Фантазия в который раз услужливо подсунула всё ту же картинку: женское тело с распоротым брюхом. И опять это тело очень смахивало на неё.

Димыч колебался. Ох, не часто с ним такое случается! Его можно понять — кому интересны лишние неприятности на голову?

— Светлячок, ты уверена в своём решении? — спросил наконец.

— Уверена. Уже почти не болит. Полежу немножко, и всё. Отнесите меня в палатку, а?

Никита возмущённо фыркнул, никак не хотел верить, что отъезд отменяется. Когда Дмитрий подхватил раненую на руки, осторожно понёс к палатке, выкрикнул:

— Сумасшедшая! Ты не понимаешь, что загнуться можешь в два счета?

Девушка не ответила. Кто-то внутри неё жалобно скулил, просил немедленно везти в больницу, спасать. Наверное, это и была Светлана? Прежняя. Но пробиться наружу она не могла. Другая умиротворённо закрыла глаза, опустила голову на широкое мускулистое плечо. Она не боялась ни сепсиса, ни кровоизлияния — почему-то это перестало иметь значение. Главное, сейчас её положат на мягкую подстилку в полумраке палатки. И оставят в покое.

Живущий внутри тебя. Часть 2

За восемь месяцев до описываемых событий. Европа, предместья Берлина.

За окном шёл снег. Пушистые белые хлопья густо сыпались с низкого свинцово-серого неба, ложились на голые верви деревьев, на непривычно острые, покрытые черепицей крыши домов, на асфальт, на тротуарную плитку. Больше всего эта штука походила на холодную, мокрую вату.

Сатит невольно поёжился. В кафе было тепло, но картина за окном вызывала озноб. Хотелось забрать сданную в гардероб пуховую куртку, закутаться, опустить капюшон…

Движение плеч не осталось незамеченным его собеседницей. Она чуть заметно скривила губы. Разумеется, фрау Харденберг не мёрзла. Она была подчёркнуто вежлива даже в общении с каким-то азиатом. Просто спешила и на большие настенные часы, висящие за спиной собеседника, поглядывала весьма красноречиво.

— Забавная тайская легенда, господин Праданг. — Немка сделала глоток кофе, поставила чашечку на стол. — Хотя и не аппетитная. Однако я не этнограф и не историк. Я биохимик, поэтому перейдём к делу. Из вашего письма я заключила, что вы хотите продать нам результаты неких своих исследований? Вам следует быть конкретней, если рассчитываете заинтересовать правление и лично господина Байера. Извините, но ваше имя неизвестно в научном мире. Вы ведь фармацевт, правильно? Что именно вы открыли, и как это связано с гельминтами? Где находится ваша лаборатория? В Таиланде? Какая-то частная клиника?

Сатит позволил себе посмотреть прямо в глаза собеседницы. Блекло-серые, невыразительные. И лицо такое же блеклое, как у всех немок. Наверное, это снег охлаждает кровь в их жилах, заставляя здешних мужчин искать объятий настоящих женщин, ярких и горячих.

— Извините, если я неверно сформулировал своё сообщение. Моя работа действительно была связана с фармацией, но открытие я сделал вне стен лаборатории. Эта легенда не тайская. И не бирманская. Она принадлежит крошечному народу, живущему тысячи лет в труднодоступных горных районах на северо-западе моей страны. Они почти не контактируют с внешним миром, их уклад остаётся неизменным веками. Об их существовании вообще мало кто знает.

Немка теперь смотрела на часы, не отрываясь. И Сатит решился.

— Несколько лет назад… в силу определенных обстоятельств мне довелось побывать в тех по-настоящему жутких местах. Эти дикари должны были давно вымереть от голода и болезней. Ничуть не бывало! Они сильны, выносливы и здоровы. Абсолютно здоровы, — понимаете, что это значит? Их лекари умеют залечивать самые страшные раны за считанные дни. Их женщины выглядят молодыми, даже когда нянчат внуков. А их старейшины, возможно, бессмертны. Наг существует, я уверен. То, что я вам рассказал, — это не легенда, это единственное объяснение подобного феномена. Три года я пытался найти другое. Перерыл горы литературы, опрашивал жителей близлежащих провинций по обе стороны границы. Никто ничего не знает!

Женщина снисходительно хмыкнула.

— Вы хотите сказать, что речь идёт о редком виде паразита-эндемика, инвазия которым благоприятно влияет на организмхозяина? Весьма спорное утверждение. Да, нами проводились определенные исследования в этом направлении. В частности, лечение болезни Крона живыми гельминтами. Но это пока что лабораторные эксперименты и…

— Нет, здесь иное!

Фрау Харденберг возмущённо вскинула брови. Азиат посмел перебить её?! Неслыханно! Ничего, стерпит.

— Да, наг живёт в организме человека. Не исключаю, что он становится его частью. Но это не совсем заражение. Скорее, сознательный симбиоз червя и одной из женщин племени. Вещество, получаемое из яиц, — это и есть панацея! Основа для всех их лекарств.

— Так что вы хотите от нас? — Немке надоело смотреть на часы. Она готова была звать официантку, просить счёт. — Чтобы корпорация организовала экспедицию? Извините, «Берлин Фарма АГ» подобными авантюрами не занимается. Господин Байер не станет обсуждать с вами это. Более того, я не стану устраивать вам встречу с ним. Мы здесь, в Европе, не очень-то верим в восточные сказки.

Не дождавшись официантку, фрау Харденберг встала, сунула радужную купюру под чашечку. Сатит почувствовал, как кровь начинает гулко стучать в ушах. Они не верят ему! Не хотят рисковать несколькими евро ради того, чтобы получить всё.

Он вскочил следом.

— А если я представлю вам вещественное доказательство?

Немка оглянулась, высокомерно смерила взглядом. Она была почти на голову выше, эта блеклая европейская сучка.

— Какое доказательство?

— Живое яйцо нага. Вы сможете исследовать его в своей лаборатории и убедиться, что я прав. На таких условиях господин Байер согласится заключить договор?

Женщина улыбнулась.

— Думаю, такие условия нас заинтересуют. Но в любом случае, деньги вы получите, лишь передав нам своё «доказательство».

20 августа, поздний вечер. Крым.

Когда он потерял контроль над ситуацией? Дмитрий старался вычленить этот момент из непрерывного потока времени и не мог. Все события были объяснимы, поступки — логически обоснованы. Штормом выбросило труп безымянной утопленницы, — закопали и забыли. У Танкетки начались психозы, Никиток придумал версию, — следовало её опровергнуть или подтвердить. Подтвердили. Ан нет. Танька всё так же кричит во сне, Светка блюёт по три раза на день. А сегодня с утра вообще абзац.

Сначала внезапное желание Танкетки и Никитка уехать. Затем устроенный Элькой, обычно тихой и незаметной, скандал. Да что там скандал — драка! Не схватил бы, так и глаза парню выцарапала бы. И в довершении Светка умудрилась живот пропороть.

Даже не то самое паршивое, что пропорола, — от несчастного случая никто не застрахован. Паршиво, что в больницу её не повезли. Паршиво и непонятно. Какого чёрта он так легко поддался на уговоры? У бабы шок, она могла что угодно лепетать. Сунуть в машину и вести быстренько в Судак. Хрен с ним, с «инкогнито», девку спасать нужно. «Царапина», мать её.

Дмитрий в сердцах сплюнул, вынул из кармана пачку сигарет, зажигалку. Язычок пламени на миг выхватил из темноты ладони больших, сильных рук и погас. Вновь вокруг была только ночь. Луна пряталась за склоном горы, а звезды на роль светильников явно не годились.

Крепкий никотиновый дым заполнил лёгкие, но не успокоил. Дмитрий давно не чувствовал себя так отвратно. Татьяна права, не задался отпуск в этом году. Да что там, — племя разваливается. Разбегутся, и вместе уже не собрать. «Всё хорошее имеет тенденцию к завершению», — так, кажется, сказал Гарик Хандрига, его давний приятель, когда дефолт убил их первый бизнес? Да, именно так. А на следующий день выпрыгнул из окна квартиры, оставив Дмитрия один на один с кредиторами. Тогда выкрутился. Если со Светкой что-то случится, и её папаша узнает, с кем она в это время была и чем развлекалась… Мать твою…

Ниже по склону зашуршало. Цепляясь за выступы скал, к нему кто-то шёл.

— Кого там черти носят?

— Меня носят.

— Кости переломать захотела?

Эльвира наконец вскарабкалась. Распрямилась, томно выгибая спину. Вот шалашовка, и по ночам голяком разгуливает! Дмитрию деваха особо не нравилась, ни фигурой, ни умишкою не задалась. Разве что в качестве довеска к Светляку или Танкетке, «третьей не лишней». Заниматься «трахом» с ней вдвоём желания не возникало.

— Босс, ты чего сидишь один, скучаешь?

— Не скучаю, а думаю.

— О чём?

— Светляка надо завтра утром в больницу вести. Видала, какая дырка в пузе? Как бы нам с этой дыркой проблем не отгрести по самые «дальше некуда».

Девушка засмеялась непривычно тихим, грудным смехом. Дмитрий покосился на неё удивлённо. Никогда не слышал прежде, чтобы та так смеялась. И в голосе появился незнакомый тембр:

— Какие проблемы, Босс? Кто-то знает, что Светка с тобой поехала? Кто-то её искать здесь будет?

— Никто.

— Вот видишь. Откинется — закопаем, и все дела. Какая разница, об одном трупе молчать, или о двух? Сама виновата, никто её на сук не насаживал.

Дмитрий сигарету уронил от неожиданности. А девка шагнула ближе, присела, упёрлась коленями в его колени.

— Кто она такая? Что для тебя значит? Неужели я не смогу её заменить?

— Т-ты… ты что такое городишь?!

Маленькие твёрдые пальцы прижались к губам.

— Тс-сы… Не кричи. Я пошутила. Ничего со Светкой не станется, живучая. Поваляется пару дней и будет здоровее прежнего. А пока — я вместо неё. Во всех отношениях.

Не только тембр голоса был чужим. Запах. Острый, чуть приторный аромат экзотических специй. Женское тело пахло иначе. И вкус у него другой. Дмитрий вдруг понял, что его лицо прижато к гладко выбритому лобку. Удивился: Эльвира в подобном баловстве замечена не была. Но противиться не стал, подчинился, окунаясь в волнительную прелюдию.

22 августа, почти полдень.

В пещере сумрачно, тепло и влажно. Воздух здесь настолько густой и насыщенный, что одного вдоха хватает на целый день. И что такое «день»? Время, за которое солнце пробегает свой короткий путь по небосклону, — там, снаружи? Внутри нет солнца, неба, нет никаких дней. Внутри можно жить вечно, мерно покачиваясь на упругих нитях застывшей слизи, наслаждаясь покоем и завораживающе-сладостным осознанием собственной значимости.

Пещера была целым миром. Внешняя оболочка: каменные своды, стены, дно. Средняя: густое переплетение мягких шелковистых нитей. Слизи, когда-то вышедшей из отверстий её тела и застывшей. Намертво склеившей внешнюю оболочку и внутреннюю: мягкую, тёплую плоть.

А в самом сердце мира живёт ОН: маленький Бог, повелитель Вечности, Создатель и Владыка…

Нити дёрнулись, задрожали, нарушая ритм, вырывая из ласковой неги. Вслед за движением пришёл свет. И звук. Внешний мир бесцеремонно вторгался в её пещеру.

Понадобилось минуты три, чтобы Светлана окончательно проснулась. Синий сумрак, тепло, густой аромат… Но это не пещера, всего лишь палатка. Где её грубо трясут за плечо.

— Никиш, ты чего? — удивилась.

— Мне показалось, что ты не дышишь. Испугался. Подумал, ты это… умерла.

— Типун тебе на язык.

— Ты спишь почти сутки.

Светлана потянулась, разминая мускулы. Спина затекла от долгого лежания на слишком уж тонком матрасике. Перевернуться? Нет, не нужно.

— Зато силы восстановила. А ты чего пришёл?

Парень помолчал. Смотрел вроде бы в сторону, но нет-нет, да и стрельнёт взглядом по забинтованному животу.

— Ох и провонялось тут у вас всё. Лекарства, что ли? Элька могла и проветрить. Света, я хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Болит?

— Неа. Чему там болеть? Царапина, уже заживает.

— Света, я нашёл сук, о который ты поранилась. Он длиннющий и весь в крови. Ты брюшную полость себе пробила. До самых кишок, понимаешь?

Светлана улыбнулась. Подумала: переживает, бедолага, парится из-за такой мелочи. Протянула руку, нежно погладила парня по предплечью.

— Никиша, со мной всё в порядке.

— Я могу посмотреть твою рану?

— Смотри, если невтерпёж.

Она позволила разбинтовать себя. На миг сделалось страшно, когда последние слои марли упали на пол. Кровь остановилась ещё вчера, когда Эльфик меняла повязку, но… чёрт его знает, что под ней?

Под бинтом оказалось розовое пятнышко молодой кожи на месте ранения. Светлана осторожно потрогала шрам пальцем. Не больно. Надавила сильней. И замерла, ощутив движение глубоко внутри себя. Испуганно глянула на парня. В палатке полумрак, и трепыхание было слабым и быстрым. Кажется, не заметил.

— Видишь, зажило как на собаке. Отлежусь пару деньков и присоединюсь к нашей весёлой семейке.

Она вновь закрыла глаза, готовясь погрузиться в блаженные грёзы. Никита какое-то время посидел рядом, потом зашуршал, пятясь к выходу. Спросил:

— Так что, обратно забинтовывать не будем?

— Неа.

Танка Никита нашёл на «секретном» пятачке, почти как в тот день, когда откапывали утопленницу. Только в этот раз мужчина простёрся навзничь на горячей гальке пляжа, а женщина устроилась сверху. И это была не Светка. Понадобилось время, чтобы свыкнуться с увиденным: на Танке лежала Эльвира. Где там лежала! «Работала» так энергично, что спина аж блестела от пота. Громко, не таясь, повизгивала от удовольствия. Тот самый «розовый Эльфик», позволявший мужикам трогать себя разве что «под наркозом»?!

Парочка была близка к вершине, на выбредшего из моря зрителя внимания не обратила. Лишь когда, судорожно подёргавшись, Элька кончила и скатилась на прогретую солнцем гальку, Танк заметил постороннее присутствие.

— Никиток, ты чего там стоишь? Иди к нам. Если Эльчонок не все силы на меня истратила, то и с тобой порезвится. Она сегодня в ударе!

— Не нужно. — Никита вышел на сухое. Рядом с парочкой в костюмах Адама и Евы его плавки выглядели вызывающе. Но ходить, тем более купаться нагишом в последние дни что-то не тянуло. — Между прочим, вы прямо на могиле трахались.

— Правда?

Танк огляделся. После эксгумации вернуть плиту на место они не удосужились, а холмик из мелких гладеньких камешков прекрасно подходил в роли подушки. Мужчина дурашливо осклабился.

— От меня до покойницы не меньше полуметра щебня. Думаю, не дотянется.

— Угу. Я поговорить пришёл.

— Так говори.

«Наедине», — хотел добавить Никита. Не добавил, зыркнул подозрительно на растянувшуюся рядом девушку. Фиг её знает, эту ненормальную, вдруг опять психовать начнёт, кидаться со своими когтями? Пусть слушает и на ус мотает.

— Дмитрий, я…

— Ух, как официально! Ладно, не буду перебивать.

— Я всё время думаю о той твари, что из утопленницы выползла.

— Что, Танкетке кошмары ещё мерещатся?

— При чем тут Танкетка… Мы ведь их не видели, когда могилу раскапывали?

— Правильно. Тварь морская, на суше жить не может. Либо сдохла и чайки склевали, либо назад в море ушла.

— А если не в море, а в…

Он замолчал, не зная, как закончить фразу. С минуту Танк таращился на него. Затем резво перевернулся на живот, приподнялся на локтях.

— Чиво? Ты хочешь сказать, тварь кому-то из нас в задницу заползла, как в Танкеткиных кошмарах?

Губы его задрожали, следом и всё лицо. Танк захохотал басовито, во всё горло.

— Ну ты выдал! Эльчонок, слышала? Голова не бо-бо, на солнышке не перегрелся?

Девушка тоже перевернулась. Теперь они смеялись вдвоём. Никита стоял перед ними и чувствовал себя последним идиотом.

— Чего ржёте, как лошади?! Мы же тут сколько раз надирались до бесчувствия, а потом валялись, где ни попадя. Да эта гадость и в палатку пробраться могла!

— Ага, ага, точно! — закивала, захлёбываясь смехом Элька. — В Танюху как раз и залезла. Не сон ей снился, всё наяву.

— Не смешно!

Танк справился с приступом веселья. Сел, поджав по-турецки ноги. Прищурившись, оглядел парня.

— А если серьёзно… Никиток, что та тварь у девки в брюхе наделала, помнишь, или снова разрывать будем? Если она с живым такое вытворять начнёт, он по земле будет кататься и орать на весь Крым. Как считаешь?

Танк не подтрунивал, говорил серьёзно. В словах его была железная, непробиваемая логика. Морской твари на суше делать нечего. И живой не мертвец, терпеть, когда потроха выгрызают, не станет. Мог бы и сам до этого додуматься. Никита почувствовал, что краснеет. Дмитрий это заметил, махнул рукой добродушно.

— Не забивай голову ерундой. До конца отпуска пять дней, надо отгудеть их на всю катушку. Вроде, всё устаканилось. Танкетка шарахаться перестала от всякой тени, Светляк на поправку пошла. Вы с Эльчонком помирились вроде… Помирились ведь?

— Да. Осталось закрепить.

Эту фразу девушка почти пропела. Медленно поднялась, пошла, грациозно покачивая бёдрами. Куда и подевалась прежняя угловатость? Брюнетка выглядела если и не сногсшибательно красивой, то сногсшибательно сексуальной.

Никита попятился, сообразив, что его могут банально изнасиловать.

— Лады. Отдыхайте, а я пошёл. — Развернулся и с разбегу сиганул в воду.

— Ник, ты куда? Ты что, боишься меня?

В голосе не было издёвки или насмешки. Голос вибрировал, играл, вынуждая либо немедленно вернуться и позволить делать с собой всё, что угодно. Либо бежать без оглядки.

24 августа, конец дня.

До конца отпуска осталось три дня. Но уже завтра ожидалось ухудшение погоды, дождь, похолодание. Правда, это если верить синоптикам. Дмитрий и Эльвира не верили, Светлане было безразлично. Зато Татьяна прогнозам доверяла.

— Никита, ты как думаешь, завтра в самом деле дождь пойдёт?

Она вглядывалась в подозрительную дымку, затягивающую горизонт. Солнце едва опустилось за гребень горной гряды, но на пляже становилось неуютно. Дмитрий и Эля этого не замечали, шумно барахтались на мелководье. Татьяне залазить в воду не хотелось. И Никите, кажется, тоже.

— Хоть бы пошёл, — буркнул парень.

— Почему так? — повернулась удивлённо.

— Может, уедем отсюда наконец. Эх, сматывать нужно было, когда собирались. Танк же согласился!

— Но ведь Светочка поранилась…

— Тем более! Светку в больницу, самим — подальше от этого места.

Парень досадливо махнул рукой, — упущенную возможность не вернёшь. Татьяна попробовала обнять его за плечи.

— Чего ты? Ведь снова всё хорошо...

— Подозрительно хорошо. Ты видела Светкину рану? От такой дырки окочуриться в самый раз, а у неё за два дня затянулась без лекарств, без ничего. Чудо! — Он помолчал, нервно подбрасывая обточенный морем камешек. — Одно похожее чудо я здесь уже видел. Помнишь, утопленница разлагаться не хотела, пока червяк из неё не вылез?

На пляже стало не то, что неуютно — холодно. Татьяна зябко поёжилась, накинула на плечи полотенце. Пожалела, что пришла без купальника.

— Ты думаешь…

— Ничего я не думаю! Танк всё по полочкам разложил, объяснил, какой я идиот. Только одна нестыковочка имеется. Один принятый на веру постулат, как в математике говорят. Почему все решили, что тварь в девке поселилась, когда та мёртвая в воде плавала? А если она в ней и до того жила? Если это не морской гад, а паразит, глист?

Дрожь теперь била по-настоящему. Татьяна подтянула под себя ноги. Попыталась возразить:

— Таких больших глистов не бывает…

— Да, не бывает! Ты что, биолог? Знать бы, откуда эту девку штормом принесло.

Знать бы… Татьяна вновь взглянула на море, подбросившее им такой страшный «подарок». Дымка ещё больше сгустилась, вдоль горизонта тянулась тёмно-сизая полоса. С юга, от берегов Турции, приближался циклон.

И тут вспомнилось. Три недели назад, ещё до отъезда, она тоже искала прогноз погоды на ближайшие дни. Включила новости, а там как раз передавали сообщение о пропавшем самолёте…

Никита рот приоткрыл, слушая. Облизнул пересохшие губы, принялся нервно тереть кулаком лоб.

— Постой-постой… Если он в Чёрное море упал, и девка на нём летела… Тогда всё сходится! В тропиках какую угодно гадость подцепить легче лёгкого.

— Хочешь сказать, Светлана могла заразиться?

— Уверен, что заразилась!

— Ник, так мы же все друг с другом… Мы могли все…

— Это ж не сифилис, — попытался отшутиться парень.

Шутка удачной не казалась. О том, что подхватить глистов куда проще, чем что-либо венерическое, Татьяна знала не понаслышке.

Парочке в воде надоело барахтаться. С шумом и гиканьем он рванули на берег.

— Никиток, чего вы там сидите? Водичка отменная!

Танк с разбега всей своей массой плюхнулся на подстилку, аж голыши жалобно заскрипели. Эля попыталась шутливо брызнуть на подругу водой… Татьяну будто пружиной подбросило. Отскочив метра на три, загородилась руками. Поймав на себе удивлённые взгляды, поспешила объясниться:

— Не хочу купаться, зябко… Я наверх пойду!

Слава богу, следом увязался один Никита. До самой поляны они шли молча. Не шли, бежали почти. Озноб не прекращался. Лишь когда забралась в палатку, натянула на себя всё, что можно, стало чуть теплее.

— Тань, а давай уедем? Вдвоём. Пусть сами со своими проблемами разбираются, — предложил Никита, тоже натянувший футболку и шорты.

— Сейчас?

— Да. Оставим палатку, вещи, пусть думают — покататься поехали. Или за продуктами. Да пусть что угодно думают!

Татьяне понадобилось минут пять на то, чтобы принять решение, взвесить все «за» и «против». Дмитрий обидится? Плевать! Семья распадётся, с Эльвирой ничего не получится? Чёрт, нехорошо… но сейчас собственное здоровье спасать нужно!

Она быстро нашла сумочку с документами и деньгами и выбралась из палатки.

Уехать не получилось. Сначала самым банальным образом не завёлся двигатель. Таньша дёргала ключи, стартер натужно визжал, но толку от этого не было никакого. Достаточно помучившись, вылезла из машины, подняла капот, поковыряла там что-то пальцем, — скорее для порядка, чем надеясь отыскать поломку. Никита помощь не предлагал. Собственными «колёсами» он пока не обзавёлся и разбираться в этой технике не хотел. Поэтому из машины не вылез и Светлану, идущую от палаток, заметил первым. Сжался невольно. Почему-то решил: произойдёт нечто ужасное.

Девушка подошла, удивлённо посмотрела на него, затем на изучающую внутренности своей таратайки Татьяну. Поинтересовалась:

— Ребята, вы куда-то едете?

Таньша аж подпрыгнула от неожиданности. Выставив перед собой кулаки, заблеяла несуразно:

— Н-нет, никуда… Покататься хотели…

Светлана глаза вытаращила.

— Нюша, что случилось?

Шагнула ближе, протянула руки, намереваясь обнять, успокоить. Она всегда так поступала, общая любимица их «семьи». Но в этот раз получилось иначе. Татьяна попятилась, зашипела, то и дело озираясь на сидящего в машине Никиту. Как будто искала помощи.

— Не трогай меня… Не прикасайся! Ник, убери её, пожалуйста!

Девушка остановилась.

— Нюша, ты что? Это же я, ваш Светик!

С распущенными, спутавшимися со сна волосами, в коротенькой майке ярко-канареечного цвета она выглядела такой же нелепой и смешной, как Татьяна. Никита даже пожалел её немного. Но вылезать из машины ему не хотелось. Хотелось сбежать.

Таня вдруг рванула вперёд. Оттолкнула локтем блондинку так, что та едва не опрокинулась в кусты, оббежала машину, плюхнулась на водительское сидение. Стартер опять взвыл. На этот раз сработало! Двигатель тихонько заурчал, Татьяна выжала сцепление…

Светка стояла прямо перед радиатором, не объедешь. И назад сдавать некуда, — там «лендровер».

— Отойди! Отойди в сторону, ты…

Никита не удивился бы услышать с Таньшиных уст грязное словечко, хоть раньше та подобными вещами не злоупотребляла. Однако девушка поняла без слов. Прижав кулачок к задрожавшим от обиды губам, попятилась.

— Что я вам плохого сделала? Я же не виновата… Я не специально на тот сучок напоролась! И выздоровела так быстро не специально! Что, сдохнуть надо было, да?

Большие голубые глаза заблестели от слез. Светлана резко развернулась и, захлёбываясь плачем, побежала к палатке.

С минуту они сидели молча, слушая ритмичное гудение двигателя. Затем Татьяна заглушила машину. Повернулась, и Никита увидел, что её глаза тоже полны слез.

— Так нельзя, понимаешь?! Мы же семья! Мы не можем её бросить и сбежать. Если Света в самом деле заболела, ей нужно помочь, везти в больницу, к специалистам, обследовать. Я поговорю с ней, а завтра все и уедем. Хорошо?

Не дождавшись ответа, она выбралась из машины и побежала вслед за девушкой. А Никита сидел и таращился на брелок ключа, торчащего в замке зажигания. Брелок покачивался, скалился забавной рожей не то африканского, не то индейского божка. Он будто подзуживал протянуть к себе руку. Возможно, это наилучшее решение: угнать машину, сбежать, а там — будь, что будет.

Но Никита не умел водить. На ровном месте может и справился бы, — видел не раз, как Танька это делает. Но в горах, по бездорожью — дохлый номер.

25 августа, на рассвете.

Всё складывалось замечательно. До того замечательно, что хотелось петь и смеяться, и броситься на шею первому встречному, поделиться переполняющей радостью. Настоящая жизнь теперь захватывала её всю без остатка, сметала глупые ограничения трёхнедельного отпуска, растягивалась до бесконечности. А та, обрыдлая, казавшаяся неимоверно длинной, скукожилась, отодвинулась, готовясь и вовсе провалиться за горизонт. «Сальдо»? «Квартальный отчёт»? «Сантехника» и «электропроводка»? Слова эти Эльвира помнила, но значение их ускользало, становилось несущественным. Слов было много, и большинство — лишние. Скоро они все станут лишними, уступив место ощущениям. Таким сладким и уже ничуть не пугающим.

Ночь цеплялась за свои права. Тьма только-только начала блекнуть, выпуская из цепких объятий очертания скал, деревьев, кустарника. Ещё трудно было различить что-либо находящееся далее пяти метров. Но этот путь Эльвира могла проделать и с закрытыми глазами. Она знала его наизусть. Единственный путь, связывающий умирающий старый и нарождающийся новый, её собственный мир.

Эльвира выпорхнула на поляну, пересекла её в несколько широких, летящих шагов, секунду помедлив, юркнула в тёмную нору палатки.

Света лежала на обычном месте у стенки, вытянувшаяся во весь свой немаленький рост. Бигбосс отсутствовал. Опять перебрался ночевать к Татьяне? Эльвира раскатала матрасик, поправила подушку, принялась умащиваться, выбирая позу…

— Эля, мне нужно у тебя спросить кое-что.

Оп-па… Не спит? Это ещё почему? Она повернулась к подруге.

— О чём?

— Со мной сегодня разговаривала Таня…

Историю об упавшем в море самолёте и гигантском глисте Эльвира выслушала равнодушно. История относилось к внешнему миру. Даже смешно думать, что кто-то всерьёз озабочен этим. Пододвинулась ближе, приобняла подругу за плечи.

— Света, Ник фантазёр. Возможно, девушка впрямь с того самолёта. Но остальное — глупые выдумки. Какая связь между твоим выздоровлением и какими-то червяками, пусть и таиландскими? Выбрось из головы и спи.

Подруга ответила не сразу, словно колебалась, говорить или нет. Решилась:

— Нет, Эль, не глупости. Никита правильно догадался: та штука в меня забралась.

Эльвира фыркнула возмущённо.

— Светка, прекрати! Ты сама поняла, что ляпнула?

— Я его чувствую. Попробуй.

Девушка передвинула её руку ниже, себе на живот, сильно притиснула ладонь. В глубине её тела под слоем кожи и мышц что-то недовольно шевельнулось. Эльвира поспешно высвободила пальцы. Оказывается, это зашло дальше, чем она надеялась…

— Подумаешь! Кишечник работает, — заявила.

— Ещё мне сны странные снятся. Как будто я — это не я, не человек, а чья-то нора, жилище. Татьяна уговаривает ехать завтра в больницу на обследование. А я не хочу обследоваться! Мне страшно. Страшнее, чем когда поранилась. Врачи… что они найдут внутри меня, а? Та девушка, утопленница… Когда ребята ей живот разрезали… Тебе рассказывали, а я видела своими глазами, понимаешь? Всё видела. И со мной такое будет?

Внезапно Эльвире сделалось страшно. Мороз пробежал по коже, заставив передёрнуть плечами. Постаралась успокоиться подругу:

— При чём тут та девчонка? Она погибла, когда самолёт упал. Что с ней потом случилось, — какая нам разница? Постарайся о ней вообще не думать. А что в больницу ехать не хочешь — правильно. Нечего тебе там делать, ты же здоровая! Рана почти зажила.

— Они могут меня насильно отвезти.

Неосознанный страх вытесняла злость, тоже пока неосознанная. Злость на подругу, посмевшую, пусть ненароком, капнуть тяжёлую тёмную каплю заботы в заполнившее душу море безмятежной радости. Отодвинулась, приподнялась на локтях.

— Светка, хватит бред нести! Кто тебя насильно в больницу повезёт? Танька с Ником, что ли? Ты взрослая девушка, сама решаешь, что делать.

— А если они Димыча уговорят? Он запросто способен руки-ноги скрутить, в машину засунуть и повезти. И толку, что взрослая? С ним же драться не станешь.

— Бигбосс? Пусть только попробует тронуть!

— И что ты сделаешь?

Вопрос прозвучал слишком уж презрительно, — злость теперь не лежала где-то на дне сознания, она клекотала, пенилась, подымаясь всё выше, стремясь заполнить его полностью, без остатка. Злость хотела диктовать слова, такие же презрительные и резкие. Слова, которые покажут этой смазливой потаскухе, кто есть кто на самом деле.

— Да уж смогу, в отличие от тебя! — Мысли лихорадочно скакали в голове, пытаясь оформиться в фразу. Есть: — Напомню, что мы тут все повязаны кой-какой тайной, зарытой на пляже. Если Ник хочет быть крутым, то и я язык за зубами держать не стану. Вдруг он ту девчонку, и правда, живьём закопал? Я не присматривалась, пульс не щупала, ему на слово поверила. Не удивлюсь, если этот подонок так поступил. А Татьяна знала, что девчонка жива, поэтому раскапывать пыталась. И сейчас любовничка своего покрывает.

Выговорилась и сразу успокоилась. Вспышка злости прошла, будто и не было. Эльвира опустила голову на подушку, снисходительно погладила подругу по щеке.

— Спи, всё будет хорошо. Никто тебя насильно отсюда не увезёт.

Светлана молчала, таращилась своими глазищами. Удивлённо? Настороженно? Испуганно? В темноте не разобрать. И какая разница? Эльвира повернулась на другой бок. Тихая, светлая радость заполнила её. Спать, не думать об этой ерунде!

Она действительно заснула, когда Светлана снова заговорила:

— Эля, что со мной будет?

Вот, блин, неугомонная! Эльвира раздражённо дёрнула плечом, пробормотала нечто невразумительное. Найдётся ещё время поговорить. И завтра, и послезавтра, и послепослезавтра… возможно. А нет, так нет. Тогда это уже не будет иметь значения.

Однако подруга отставать не хотела. Продолжала бормотать за спиной:

— Я не хочу на обследование, не хочу, чтобы все узнали… Но что, если это не я не хочу? Если это ОН не хочет? Тот, кто показывает мне сны? Кто живёт внутри меня?

Эльвира зубами скрипнула. Только таких рассуждений и не хватало! Подавить их в зародыше!

— У тебя что, крыша поехала? Никто внутри тебя не живёт, кроме твоей собственной дури. Спи!

Светлана словно не слышала:

— Мне страшно. Пока он был занят, залечивал мою рану. А дальше? Что он станет делать со мной? Эля, расскажи.

Злость вновь встрепенулась. Стараясь контролировать её, не дать выплеснуться, Эльвира зашипела через плечо:

— Заткнись, поняла? Я не хочу слышать твой бред! Я понятия не имею, что тебе снится, что ты себе фантазируешь. Не знаю, и знать не хочу!

Сзади зашуршало. Эльвира решила, что подруга тоже поворачивается к ней спиной. Обиделась? Слава богу, наконец-то заткнётся. Того, что произойдёт в следующий миг, она никак не ожидала. Рывок — и её опрокинули на спину. Светлана навалилась сверху, прижала своим весом, не давая высвободить левую руку, а правую, перехватив за запястье, впечатала в подстилку. Эльвира попыталась вывернуться, дёрнулась вверх… и больно ударилась подбородком о что-то твёрдое в руке подруги. Скосила глаза, силясь разобрать, что ей тычут чуть ли не в рот. Светка громко шептала, обдавая горячим дыханием:

— Мои сны — это ведь не сны, да? Это то, во что я превращусь?

— Откуда я знаю?! Отпусти! Что это?

— Это пистолет Димыча, везде его за собой таскает. Думает, я не видела, где он его прячет. Не сомневайся, стрелять я умею. И выстрелю. Почему бы нет? Нам с тобой терять всё равно нечего. Так что не трепыхайся. Рассказывай всё, что знаешь.

Эльвира чувствовала запах металла и смазки, нехороший запах, тяжёлый. Запах смерти. Эта чокнутая в самом деле выстрелит. Тело мгновенно налилось свинцом, сделалось непослушным, чужим. Даже язык во рту не хотел двигаться.

— Света, не нужно… Пожалуйста, убери его! С чего ты взяла, что я знаю?

— Я выследила тебя, нашла твоё логово. Ты его уже подготовила, да? В точности, как в моих снах. Когда я увидела это, когда почуяла запах… Мне стоило большого труда вернуться, не занять твоё место.

Светлана хихикнула, ослабляя хватку, но Эльвира продолжала лежать, не шевелясь. Теперь ею владел не страх — ужас. Нечеловеческий, невыразимый словами, лишь чувственными образами. Но от того ещё более яркий, осязаемый. Мир, ради которого она жила, частью которого становилась, обнаружен. Двуногая, двурукая тварь, навалившаяся сверху всем своим мясом, хочет украсть его…

Ужас накатил волной и отхлынул. И чувственные образы создателя мира отступили, выпуская на поверхность человека с его холодной, беспощадной логикой и расчётливостью.

Противница не заметила преображения. Продолжала шептать, брызгая в лицо слюной:

— Ты ведь прошла этой дорогой дальше, чем я. Расскажешь, что там?

— Расскажу, не сомневайся.

За три с половиной года до описываемых событий. Северо-западная граница Таиланда.

То, что преследователи давно отстали, человек не заметил. Оглушённый болью, он не видел и не слышал ничего вокруг. Тупо карабкался, падал, соскальзывал и снова карабкался, цепляясь за камни сбитыми в кровь пальцами. Когда силы закончились полностью, упал ничком, ткнувшись в эти самые камни лицом. Лежал и ждал, когда ударят смертельно-тяжёлые свинцовые капли. Разом покончат с тем, кого совсем недавно звали Сатит Праданг.

Смерть не торопилась. Звон в ушах медленно утихал, и в мозг начали пробиваться звуки окружающего мира. Вернее, тишина. Ни выстрелов, ни голосов, ни шагов. Беглец решился перевернуться на бок, оглядеться.

Он лежал в устье седловины, рассекающей горный хребет. Дальше седловина сужалась, превращалась в ущелье, заросшее хилыми деревцами, изгибающееся, прячущееся за отвесными скалами. Позади остались многие сотни метров горного склона, изрезанного глубокими морщинами, словно лицо старика. Склон был почти гол, долог и крут, даже представить трудно, как удалось вскарабкаться на такую высоту. Ковёр джунглей зеленел далеко внизу. Отсюда они выглядели именно ковром — толстым, пушистым, с зияющими проплешинами деревенек и полей, засаженных маком.

Опиумный мак, основная сельскохозяйственная культура «Золотого треугольника», с которой правительство Таиланда ведёт бесконечную и беспощадно-жестокую войну. Сегодня эта война догнала Сатита. Не нужно долго гадать, что означает столб дыма, поднимающийся над джунглями: солдаты жгут их лабораторию, казалось бы, надёжно спрятанную от посторонних глаз. Значит, не очень надёжно. Или ненадёжными оказались люди, знавшие о её существовании. В любом случае, для беглеца это значения не имело.

Сатит был у себя в кабинете, когда снаружи затрещали выстрелы. Солдаты появились внезапно, так что охрана не успела оказать сопротивления. Большинство побросали оружие, упали на землю, скрестив на затылке руки. Те, кто бросить оружие не успел, тоже попадали, — разбрызгивая вокруг кровь и мозги. У Сатита была «беретта», лежала в нижнем ящике стола, но смысла хвататься за неё, присоединяться к заведомо обречённой перестрелке он не видел. Но и сдаваться глупо, слишком хорошо он знаком с законодательством собственного государства. Единственно разумным показалось сбежать в горы, в джунгли, затеряться, как-то добраться до границы.

Первая пуля догнала сразу: выпрыгнул в окно, сделал десяток шагов, и ударило под ключицу, заставив завертеться волчком. Рука онемела, но он не остановился, — остановиться значило умереть. Продолжал бежать, петляя между деревьями. Слышал ругательства за спиной, треск ломаемых сучьев, выстрелы, свист пуль.

Вторая ударила в спину. Продырявила кожу, мышцы, разорвала желудок, больно толкнула в рёбра, ища выхода. Сатит испугало зыркнул на грудь, ожидая увидеть расплывающееся красное пятно. Нет, пуля не прошла на вылет, потеряв часть своей силы. Может, рикошет? Зато внутренности скрутило, и рот мгновенно наполнился кровью. Но на ногах он удержался. Снова бежал, бежал, уходя всё дальше и выше.

Прибежал… Внутри горело огнём, рубашка, насквозь пропитавшаяся кровью, прилипла к спине. Сатит хотел было расстегнуть её, снять — не получилось. Левая рука онемела, висела плетью. Попробовал перевернуться на спину. Боль ударила, едва камни коснулись раны. Желудок дёрнулся, заставив выблевать густой ком крови и слизи.

Сатит больше не удивлялся, почему ему позволили убежать. Здесь, в джунглях он не жилец. С такой раной нужно в больницу, на операционный стол.

Он закрыл глаза, перевалился на живот. Так лежать тоже больно. Но терпимо. И лицо спрятано. Чтобы падальщики не выклевали глаза раньше, чем придёт смерть.

Глупо было бежать. Умереть можно было и внизу, в лаборатории. Либо через несколько дней во дворе чианграйской тюрьмы. Или его отвезли бы судить в Бангкок?

Бангкок… Сатит улыбнулся. Последние часы жизни надо заполнить приятными воспоминаниями, а не жалеть о несбывшемся. Молодой дипломированный химик, прошедший стажировку в Германии, мог бы сделать карьеру в столице. Но без денег и связей это затянулось бы на долгие годы. Ждать Праданг не любил.

Здесь, на Севере, деньги росли прямо на полях. Вначале они выглядели ничем не примечательной травкой, затем — красивыми алыми цветами. Позже, когда крестьянский нож надсекал круглые тугие головки, — густой, темнеющей на воздухе массой. И уже в руках Сатита, — волшебным белым порошком, универсальной валютой всех времён и народов. Более устойчивой и надёжной, чем доллары и евро, даже чем золото. Самой желанной для тех, кто хоть раз вкусил его сладость. Праданг не собирался посвящать героину всю свою жизнь, — несколько лет, пока сколотит состояние, достаточное чтобы начать карьеру респектабельного фармацевта. Но героин посчитал иначе…

Люди пришли, когда сгустились сумерки. Или потемнело в глазах Сатита? Странно, но они не поднялись по склону, а вышли из ущелья. Во всяком случае, это были не солдаты. Даже для крестьян их одежда выглядела рваньём: какие-то тряпки, обёрнутые вокруг бёдер и наброшенные на плечи. В руках они сжимали длинные палки. Нет, не палки — копья.

Один из незнакомцев присел у его головы. Коснулся пальцами ран на плече и спине, — Сатит скрипнул зубами, — зачем-то понюхал кровь. Потом они заговорили, не по-тайски, он не понял ни слова. Разговаривали, то и дело поворачивая головы на запад, туда, откуда он пришёл. И вдруг, — Праданг не ожидал такого, — дружно подхватили его под руки, рывком подняли. То ли зарычав, то ли застонав от неслыханной боли, он провалился в черноту.

Сколько оставался без сознания? Достаточно долго, чтобы дикари, — мысленно он назвал их дикарями, потому что другого слова придумать не мог, — принесли его в селенье. Теперь Сатит лежал на плетённой из грубых, колючих волокон подстилке абсолютно голый. Рядом потрескивал костерок, обложенный перемазанными сажей булыжниками. Первобытный очаг, на котором возвышался то ли медный, то ли бронзовый котёл. Дальше за костром поднимались стены построек, но он был слишком слаб и измучен, чтобы разглядеть. Завеса серого тумана, колышась, висела перед глазами, наползала, становилась всё тяжелее. Он мотнул головой, пытаясь отогнать её, но пелена стала ещё плотней. Лишь свет костерка прорывался сквозь неё.

Аборигена, колдовавшего у очага, Сатит заметил, когда тот зачерпнул длинной ложкой варево, плеснул в глиняную миску, присел у изголовья раненого. Размотал влажную тряпицу, осторожно вынул из неё какой-то предмет. Серая, округлая, матово-блестящая, — больше всего эта штука походила на яйцо. Вначале Сатит и принял её за яйцо. Но предмет был не твёрдым и хрупким, а мягкоупругим. Дикарь резко сдавил его пальцами, кожистая поверхность лопнула, сморщилась, выпустив из себя густую маслянистую каплю. Капля упала в миску, опустилась на дно, медленно расплылась, поднимаясь на поверхность радужными пятнышками.

«Пей!» — абориген сказал это на своём варварском языке, но команда была понятна по жесту. Да и миска, поднесённая к губам, не оставляла сомнения. Сатит покорно пригубил. Нёбо, язык онемели мгновенно, но отстраниться ему не дали, приподняв за затылок, влили содержимое в глотку. Волна онемения прокатилась по пищеводу, останавливая дыхание, заполнила изуродованный, продырявленный желудок, опустилась ниже. Перед ней отступала не только боль — все ощущения. Праданг подумал, что это и есть смерть. Но испугаться не успел.

Это не было смертью. Он выныривал из небытия, ухватывал несколько глотков влажного, незнакомо пахнущего воздуха, несколько звуков, несколько образов. И вновь проваливался в чёрный, лишённый видений сон. Должно быть, это повторилось много раз, прежде чем он смог осознавать происходящее вокруг него. Жёсткую, скомканную, пропахшую потом и мочой подстилку под собой, глиняный край миски с водой или жиденьким рисовым варевом, требовательно ударяющий о зубы, голос мужчины, ухаживающего за ним. Иногда он вываливался из бездны в ночь, тогда где-то неподалёку мерцал тусклый огонёк масляного светильника. Иногда — в день, тогда в стенах хижины серели проёмы двери и окна. Прошло время, и Сатит научился видеть лицо человека, который был рядом. Одно и то же лицо каждый раз, один и тот же голос. Человек говорил с ним по-тайски не очень умело и разборчиво. Но и слов много не требовалось: «кушать», «пить», «спать».

— Кто ты? — попытался спросить Сатит, когда мышцы горла начали повиноваться. — Где я?

— Кан, — мужчина понял, ткнул себя пальцем в грудь. — Люди Нага.

Люди Нага? Праданг постарался вспомнить. Крестьяне близлежащих деревень рассказывали о живущем высоко в горах затерянном племени. Какие-то сказки, легенды. Никто всерьёз в это не верил.

— Вы можете помочь мне? Отнести меня вниз в деревню, тайком, чтобы никто не увидел. Я скажу имя. Мне нужен врач, срочно. Я тяжело ранен… Если я останусь здесь, я умру…

— Не умрёшь. Скоро будешь здоров.

Затем Сатит проснулся окончательно. В этот раз был день. Или утро. Или вечер? Разобрать он не мог, в глубоком ущелье всегда царит сумрак. Несколько минут он лежал и таращился на маленький серый квадрат окошка. Пока не понял, что в теле нет боли. Испуганно пошевелил пальцами правой руки, согнул её в локте. Нет, его не парализовало, мышцы послушно подчинялись командам. Также послушно ноги согнулись в коленях. Набравшись смелости, Сатит попробовал сделать движение левой рукой. Он приготовился к взрыву боли в простреленном надплечье. Напрасно. Тогда он завёл правую руку назад, ощупал спину. Сначала осторожно, опасаясь задеть открытую рану. Потом смелее, увереннее.

Он не нашёл рану. Разве что в одном месте кожа показалась чересчур гладкой и нежной. Может, это продолжается сон? Сатит, не зная, верить ли ощущениям, перевернулся на бок, стал разглядывать собственное тело. О дыре под ключицей напоминало лишь круглое розовое пятнышко размером с монетку. Попробовал нащупать пулю, застрявшую под ребром. Твёрдая болезненная выпуклость исчезла, но и шрама в этом месте не появилось. Как её вытащили? Где, когда и как его оперировали? Праданг не мог вспомнить ничего, кроме глотка той жидкости.

Он оглядел свою «больничную палату». Глиняный пол, деревянные стены, проёмы окон, — скорее конура, чем дом. Метра три в длину, по ширине и того меньше. Если встать, выпрямиться во весь рост, голова упрётся в жерди крыши. Всей «мебели»: грязная подстилка, да чан в углу. Рядом с чаном две миски, из которых его поили и кормили. И ворох какого-то тряпья. Он попробовал сесть. Поднялся на ноги. Голова слегка кружилась, но не от слабости, а оттого, что слишком долго лежал.

Сатит осторожно шагнул к стене, заглянул в чан. Вода. А тряпьё — то, что когда-то было его одеждой. Изорванная, пропитанная кровью рубаха, воняющие мочой и калом трусы, грязные, измятые брюки, сбитые о камни кроссовки. Повертел в руках, брезгливо морщась. Натянуть на себя решился брюки и кроссовки, остальное швырнул обратно. Подошёл к двери. Требовалось ещё сильнее согнуться, чтобы не задеть макушкой косяк. Постоял, прислушиваясь к доносившимся снаружи голосам, тихому поскрипыванию, шороху, глухим ударам. Набравшись решимости, отворил дверь.

Его конура располагалась на самом краю деревни, приткнувшись задней стеной к крутой, почти отвесной скале. Другие домишки были немногим лучше. Селеньице тянулось вдоль стены ущелья, карабкаясь по выступам нешироких террас, порог его жилища был вровень с крышей соседнего. Там, внизу, в небольшом дворике, ничем не огороженном, угадывающемся по разбросанной утвари, сидели три женщины, перемалывали рис ручными мельницами. Одна из них оказалась с гостем лицом к лицу и теперь разглядывала его. Впрочем, без особого любопытства.

— Добрый день!

Женщина ответила на своём странном языке. Оглянувшись, окликнула возившегося неподалёку мальчугана. Несколько коротких фраз, и тот шмыгнул куда-то между домишками. Женщина отвернулась к подругам, больше не обращая на Сатита внимания. Зато он продолжал глазеть на неё. Не то, чтобы женщина привлекла своей красотой. Смуглая кожа, широко поставленные жёлто-зелёные глаза, пухлые губы. Она не походила на тайку, вообще на азиатку. На фаранга тем более. Возможно, у неё есть примесь африканской крови? Праданга привлекло не это. Что-то в женщине было неправильным. Понадобилось минут пять, чтобы облечь ощущения в слова.

Гладкая, нетронутая морщинами и болячками кожа, густые, длинные, иссиня-чёрные волосы, сильные руки и плечи, высокая, крепкая грудь с чуть припухшими тёмно-коричневыми ореолами сосков и ровные, белые, будто свежий снег, зубы, поблёскивающие между сочными, не потрескавшимися губами. Это до ужаса контрастировало с убогими жилищами, примитивной утварью, одеждой, состоящей из куска материи, обёрнутой вокруг бёдер. Здесь, на севере, Сатиту не раз доводилось видеть жителей деревень. Измождённые, покрытые язвами и рубцами старых шрамов, с потухшими, подёрнутыми опиумной поволокой глазами, — жалкое зрелище. А эти дикари выглядели абсолютно здоровыми.

Он стоял, растерянно таращась на женщин. Он пытался найти объяснение, но не мог. И когда его окликнул приведённый убежавшим пацаном мужчина, вздрогнул от неожиданности.

— Вижу, ты здоров.

Мужчина тоже был смугл и черноволос, тоже смотрел на него широко посаженными, жёлтыми как у змеи глазами. Как и у женщин, одежда его ограничивалась куском грубой материи. Но вдобавок на кожаном ремешке болтался широкий охотничий нож.

Сатит постарался улыбнуться со всей доброжелательностью, на какую был способен.

— Да, благодарю. Я узнал тебя, ты ухаживал за мной. Тебя звать Кан?

— Вождь сказал мне делать это, — согласился мужчина. — Я жил среди нижних людей, знаю ваш язык и обычаи.

Он подошёл вплотную, окинул Праданга взглядом с головы до ног.

— Ты смог сам встать и выйти. Ты здоров, гаруда.

— Моё имя Сатит.

— Это слово ничего не значит для меня. Ты здоров и должен уйти к своему народу. Негоже мужчине-гаруде смотреть на женщину-нага.

В голосе его не было угрозы или неодобрения, но Сатит сообразил, что мог невольно нарушить какое-то местное табу. Поспешно отвёл глаза.

— Извини, я не хотел оскорбить девушек.

— Моя мама не обижена. Но когда мужчина ТАК смотрит на женщину, он может захотеть войти в её лоно. Это — нельзя.

— Твоя мама?

Сатит поражённо уставился на собеседника. Сколько тому лет? Двадцать пять? Тридцать? А женщине внизу? Выглядит ровесницей, сестрой. Наверное, туземец ошибся? Он ведь коверкает тайские слова, видно, что знает их не слишком хорошо.

Праданга так поглотили эти мысли, что он автоматически сделал несколько шагов, увлекаемый Каном. Лишь затем встрепенулся.

— Куда ты меня ведёшь?

— Туда, где мы нашли тебя. Возвращайся к своим людям, гаруда. Здесь тебе больше делать нечего.

Сатит остановился как вкопанный. Понял: его выпроваживают. Придётся спускаться вниз к джунглям, к пепелищу лаборатории. Идти по открытому склону средь бела дня. А он ведь понятия не имеет, что там сейчас творится. Что, если правительственные войска не ушли? Можно запросто попасть в лапы солдатам.

Он просительно взглянул на аборигена.

— Послушай, мне нельзя возвращаться днём, в меня могут вновь начать стрелять. Позволь подождать до вечера. В темноте я смогу пройти незамеченным.

Кан задумался. Откажет? Пойдёт спрашивать у вождя? Нет, принял решение самостоятельно.

— Оставайся. Но ты не должен ходить среди людей Нага. Сиди в доме. Вода есть, я скоро принесу тебе пищу.

Сатит не возразил, хоть интересно было бы внимательнее разглядеть странную деревеньку и её ещё более странных жителей. Но нельзя, так нельзя. Он вернулся в конуру. Ложиться на грязную, вонючую тряпку не хотелось, пристроился у стены. Какое-то время пытался наблюдать за происходящим вокруг из окошка. Но стоять, полусогнувшись, было неудобно, затекала спина, да и выходили окна либо на горы, либо на чахлый лесок, тянущийся по дну ущелья. Потоптавшись так минут десять, Сатит сел.

Через полчаса пришёл Кан. Устроившись рядом, развернул и постелил на соломенной подстилке тряпицу, зачерпнул миской воду из чана.

— Кушай.

Всё кушанье заключалось в воде и принесённой туземцем рисовой лепёшке, завёрнутой в широкий лист. Сатит куснул, разжевал. Лепёшку готовили на молоке, и лист был сочным, слегка сладковатым. Но еда эта закончилась быстрее, чем он распробовал её вкус. Облизнувшись, посмотрел на опустевший «стол».

— Это всё? Боишься, что я переем?

— У людей Гаруды много лишней пищи, их кишки забиты дерьмом. У людей Нага не так. Того, что ты скушал, достаточно. Я, мои братья и сёстры кушаем столько же.

Сатит недоверчиво ухмыльнулся. Кто-кто, но он-то знает минимальную потребность человеческого организма в калориях, белках и жирах. Однако ни собеседник, ни виденные сегодня женщины и ребёнок голодающими не выглядели. Сухощавые, мускулистые, но отнюдь не тощие. Или Кан врёт, или… очередное странное несоответствие?

Спорить, выпрашивать добавки, Праданг не стал. Неторопливо выпил воду. Спросил, внимательно следя за туземцем:

— Мои раны зажили, будто их и не было, даже шрамов не осталось. Человек, сделавший это, — великий лекарь. Передай, что я благодарен ему. Могу ли как-то отплатить?

— Тебя вылечил Наг, Ной лишь помогал. Сделал он это вовсе не ради твоей платы. Что ты можешь дать ему, старшему из людей Нага?

— Тогда ради чего?

— Ной решил так. Ты пришёл той же тропой, которой он привёл сюда наш народ. И люди Гаруды хотели убить тебя так же, как хотели убить его.

Сатит помолчал, обдумывая услышанное.

— Всё равно передай Ною, что я благодарен ему. Как давно вы нашли меня?

— Жёлтая птица Гаруда восемь раз пролетела по небу с востока на запад.

Праданг наморщил лоб, пытаясь перевести метафору в привычный отрезок времени. Уточнил нерешительно:

— Ты называешь «гарудой» солнце?

Кан прикрыл глаза, соглашаясь. Значит, он здесь восемь дней? Восемь ДНЕЙ?!

— Но это невозможно! Такая рана не заживёт за такой короткий срок! Даже лучшие врачи в современной клинике не смогут сделать это. А уж тем более какой-то колдун без лекарств, без инструментов, без оборудования. Это не-воз-мож-но! Ты понимаешь?

Туземец продолжал невозмутимо смотреть на него.

— Много громких, непонятных мне слов. Наг знает, как вылечить любую болезнь. В его яйце — капли волшебной амриты. Ты был почти мёртв. Теперь ты жив и здоров. Ты не хочешь верить в это?

Сатит молчал. Дикарь положил его на обе лопатки этим простеньким аргументом. Да, он был почти мёртв, когда, растратив последние силы, упал на камни у входа в седловину. Он понимал это тогда, понимает и сейчас, живой и здоровый. Абсолютно здоровый, как все люди вокруг. Кричать, доказывать обратное глупо. Нужно принять факт и постараться найти ему объяснение.

— Кто же такой этот Наг?

— Твой Бог — Гаруда, жёлтая горячая птица, летающая под небесной твердью. Он высоко, ему нет дела до своих детей, расплодившихся сверх меры и пожирающих друг друга. Он криклив и бахвалист, как и его племя. Он думает, что владеет всем миром. Он забыл о своём брате, Наге. Забыл, как предал его. Но Наг помнит. Он ждёт, сидя в тёплой и влажной норе. Он будет ждать столько, сколько потребуется. И люди его будут ждать. Им нет нужды спешить. Гаруда не в силах отмерять сроки их жизни взмахами своих красных, измазанных кровью крыльев.

Кан говорил тихо, заунывно и монотонно. Но Сатит невольно поёжился, вслушиваясь в его фразы. Веяло от них чем-то жутким.

— Наг никогда не забывает о своих детях. Он наш Бог и родич, — закончил туземец. И неожиданно оскалив в усмешке зубы, добавил: — Одна из моих тёток — жена Бога.

Туземец ушёл, забрав свою тряпицу, а Сатит всё сидел, обхватив колени руками, размышлял. В силу случайного стечения обстоятельств ему довелось соприкоснуться с тайной. Древней, тщательно охраняемой тайной, обладание которой способно принести богатство куда большее, чем перегонка опия в героин. Он был достаточно знаком с индийской мифологией, чтобы сопоставлять, искать аналогии.

Это племя, видимо, поклонялось змеям, живущим в ущелье. Какие-то очень редкие змеи, уцелевшие только здесь. Может, их яд целебен? Или та штука, которую знахарь выдавил в чашку с лекарством, была всё же яйцом? Змеиным яйцом. Абориген ведь говорил об амрите, заключённой в яйцах. По форме и размеру похоже, по содержимому — нет. И при чем здесь упоминание о жене Бога?

Рассуждать можно было сколько угодно, но всё это оставалось домыслами. Чтобы раскрыть тайну, домыслов мало. Сатит понимал, что выпытать её у аборигенов угрозами, насилием, подкупом не удастся. Оставалось надеяться на хитрость.

Кан пришёл за ним, когда ущелье потонуло в сумерках. В окнах домов мигали редкие огоньки светильников, но отогнать сгущающуюся тьму они были бессильны. Тяжёлые тучи опустились по склонам седловины, укрыли, будто придавив, ущелье. Полчаса, и деревенька погрузится во мрак, не говоря уж об окрестностях.

— Хорошо, что ты выздоровел сегодня. Сезон дождей начинается. Камни на склоне станут скользкими, дороги не будет.

Сатит кивнул, соглашаясь. Тьма сгущалась быстрее, чем он думал. Пока дошли до устья седловины, началась настоящая ночь. Черная, без луны, без звёзд.

— Возьми. — Кан протянул светильник. — Издали незаметно, а под ноги светить удобно. Тропа местами крутая, можешь упасть.

— Спасибо.

Праданг улыбнулся. Светильник — это кстати. Без фонаря выполнить то, что он затевал, было бы весьма непросто.

— Дальше я не пойду. Пора возвращаться.

— Да. Постой, Кан! — Сатит перевёл дыхание, набираясь решимости. — Ваш бог Наг любит своих детей? Залечивает их раны?

— Конечно…

— Тогда передавай привет и ему!

Сатит резко выдернул висящий у левого бедра туземца нож и всадил его Кану в живот. Глубоко, от души, вдобавок и провернул. Затем быстро выдернул, отпрыгнул от пошатнувшегося туземца. Отпрыгнул снова, споткнулся, упал, съехал вниз по склону. Поднялся, ещё отбежал и только после этого остановился, прислушиваясь.

Фигура туземца почти не различалась в темноте. Было видно лишь, что тот продолжает стоять, согнувшись. «Иди же, иди скорей к своему нагу!» — мысленно поторопил Сатит. Рана была серьёзная, очень болезненная, но не смертельная. А туземец выглядел достаточно сильным и выносливым, чтобы доковылять, доползти, если понадобиться, до сородичей. «Ничего, не загнётся. Они там здоровяки все», — постарался оправдаться Праданг.

Кан, казалось, вглядывался в темноту, выискивал чужеземца, так подло отблагодарившего за спасение. Увидел? Вряд ли. Но, тем не менее, крикнул:

— Гаруда, ты думаешь, что хитёр? Ты даже не можешь представить себе хитрость Нага!

Угрозы в голосе не было. И ненависти — одно презрение. От этого мороз прошёл по обнажённой спине. «Не поддавайся эмоциям». Сатит постарался ухмыльнуться.

Покачнувшись, туземец поковылял назад. Два десятка шагов, и растаял в темноте. Праданг выждал какое-то время, отправился следом.

К деревне он добрался раньше, чем раненный. Прячась в камнях на склоне, обошёл её по кругу, пытаясь узнать место, где его лечил Ной. Оно находилось на дальней окраине: бамбуковый навес, очаг из закопчённых камней. Сатит надеялся, что ритуал исцеления проходит по строгим правилам, и Кана приведут именно сюда. Что удастся разглядеть, откуда появится «волшебное» яйцо, или чем бы там оно ни было. Если нет… тогда придётся импровизировать. Как именно, не имея под рукой даже пистолета, он пока не представлял.

Какое-то время в деревне было тихо, Праданг даже начал беспокоиться, не помер ли Кан по дороге вопреки ожиданиям. Но тут внизу засуетились, между домами замелькали фигуры жителей. Он притаился в двух десятках метров от очага, так что мог наблюдать происходящее. Видел, как мужчины привели сородича, уложили под навесом. Как осматривали рану, переговариваясь, раздували огонь под медным котлом. Слишком темно, чтобы узнать среди них Ноя, да Сатит и не уверен был, что запомнил его лицо. Он старался следить за всеми, попадавшими в поле зрения. И потому вовремя заметил слабый отблеск, удаляющийся вглубь ущелья. Кто-то отправился за волшебным снадобьем? Отлично!

Пробираться в кромешной тьме за аборигеном, знающим здесь каждый камень, и при этом не выдать себя ни единым звуком, — уже через сотню шагов Сатиту подобная задача стала казаться нереальной. Несколько раз он терял тусклый свет маячка, пугался, что и сам заблудился, что проблуждает всю ночь, а на рассвете дикари встретят его копьями и стрелами. В конце концов свет впереди сгинул окончательно.

Праданг уже запаниковал, когда огонёк вспыхнул снова, в нескольких шагах от него, так что едва успел присесть за валун. Вождь возвращался. Сатит сжал рукоять ножа. Как поступить? Напасть, отобрать лекарство? Или подождать, пока туземец уйдёт, и попробовать отыскать тайник? Ведь он где-то рядом. Оба варианта имели свои изъяны. Главными из них были крепкая, мускулистая фигура Ноя, хмурый, цепкий взгляд его глаз, сильная ладонь, привычно лежащая на рукояти ножа.

Сатит позволил вождю пройти мимо. Когда огонёк затерялся между камней, зажёг собственный светильник. Принялся методично, заглядывая под каждый камень, в каждую расщелину, прочёсывать пятачок вокруг того места, где исчез и вновь появился туземец. Нашёл.

Это была нора, уходящая вглубь скалы. Что он ожидал там увидеть? Праданг был уверен, что готов к любой неожиданности. Но такое…

25 августа, на рассвете. Крым.

Никита проснулся от громкого сухого щелчка. Щёлкнуло буквально в трёх метрах за стенкой палатки. Он удивлённо прислушался. Что это может быть? Приснилось? Или стоит ткнуть локтем в бок похрапывающего рядом Танка?

Отчаянный девчоночий визг решил всё за него. Никита дёрнулся, и ещё сильнее дёрнулась Таня. Села, глупо таращась по сторонам.

— А? Что? Кто?

Танк не дёргался. Перестал храпеть, молниеносно перевернувшись, — Никита чувствительно получил его увесистой пяткой под колено, — выкатился из палатки. Танька, опомнившись, поспешила следом. А Никита всё лежал, прислушивался. Лишь когда снаружи донеслось злое Танково ругательство и вслед за ним — сдавленный женский ойк, натянул шорты и вылез.

Синоптики не обманули, утро начиналось холодным и пасмурным. Серые, явно дождевые тучи висели над головой тяжёлым покрывалом, порыв ветра сердито ударил в лицо. После согретой телами трёх человек палатки сразу прошиб озноб. Захотелось быстрее вернуться, натянуть на себя футболку.

О погоде и температуре думалось первые несколько секунд, пока, зябко ёжась, обхватив плечи руками, Никита шёл к соседней палатке. Потом стало не до того.

Испуганный вопль принадлежал Эльвире. Наверное, любой заорал бы на её месте.

— Света застрелилась…

Никита тупо уставился на оглянувшуюся Татьяну. Женщина стояла, зажав руками рот, мелко дрожала. Сходу осмыслить услышанное не получалось. Как это — «застрелилась»? Что значит «застрелилась»? Переспрашивать не понадобилось, Эля залопотала, глотая от волнения слова:

— Я проснулась от выстрела… Рядом, над самым ухом… Сперва не поняла, к ней… а она… Кровь кругом…

Эльвира не дрожала, только кулачками трясла в такт каждому слову. И Никита медленно-медленно начал принимать реальность стоящей перед глазами картины. Женщины, застывшие по обе стороны от синей двухместки, закинутый наверх полог, голая задница копошащегося внутри Танка… и подминающая пяткой траву неподвижная женская нога.

Вновь с моря дунуло холодом. Татьяна придвинулась ближе, заглянула в глаза, как бы прося разрешения, прижалась спиной к груди. Подумалось, что нужно обнять, — и самому теплее станет. Не обнял.

Танк выполз, таща в одной руке свою сумку, в другой сжимая чёрный с коричневыми пластиковыми накладками на рукоятке пистолет. Настоящее боевое оружие. Так близко, дотронуться можно. Раньше Никите его лишь в кино видеть доводилось. И в кобурах у ментов, но там не присматривался.

Дмитрий положил пистолет на траву, расстегнул сумку, вытряхнул ворох одежды. Попрыгав на одной ноге, натянул плавки. Затем спортивные штаны, мастерку. В полной тишине, — остальные стояли вокруг и глазели. Боялись заговорить.

Кажется, не один Никита был заворожен воронёным блеском. Эля вдруг нагнулась, протянула руку.

— Не лапай! Долапались, мать вашу… — Танк попытку пресёк грубо, не церемонясь — шлёпнул по руке, заставив девушку поспешно отпрянуть. Сам поднял оружие, сунул в карман.

— Дим, что ж теперь будет? — робко поинтересовалась Татьяна.

— Что будет? А ничего хорошего. — Танк опустился на траву рядом с сумкой. — Садитесь, решать надо.

Эльвира тотчас подчинилась. Никиту передёрнуло: ненормальная, голой задницей на холодную землю. И Татьяна поёжилась.

— Мы оденемся, хорошо?

Будто разрешения попросила. Будто Танк действительно здесь самый главный, «бигбосс». Сильнее всего Никиту возмутило, что тот кивнул снисходительно. Ещё и поторопил:

— Валяйте. По-быстрому.

Как же, разогнался! Никите захотелось сказать какую-нибудь грубость. Сдержался. Просто футболку натягивал нарочито неторопливо, лелеял разгорающуюся в душе злость. На всех!

— Интересно, откуда у неё оружие?

— Пистолет мой, — Дмитрий перехватил ехидно-вызывающий взгляд приятеля.

Удивился: смотри-ка какой ершистый! Плюнь в лицо — драться полезет. Ничего, это от страха, психологическая компенсация. Посидят, перетрут языками, — успокоится. За Никиту он боялся меньше всего. Каким бы тот иногда горячим ни был, логика и рассудок всегда брали верх над эмоциями. Сейчас больше беспокоили «жёнушки». Татьяна старается выглядеть спокойной, а сама белая как мел. И руки в карманы спрятала, чтобы не видно было, как дрожат. На пределе баба, одно неловкое слово, и сорвётся в истерику. А Эльвира? Скукожилась, голову в плечи втянула, глаза опустила. Только зыркает на всех исподтишка. О чём думает? Хрен разберёшь. Но ни о чём хорошем, это точно.

Троица выглядела испуганно, растерянно, подавленно. Однако никто из них не произнёс самый интересный вопрос: «Почему?» Дмитрий обвёл взглядом всех по очереди. Хмыкнул.

— Та-а-ак… Вижу, происшествие никого особо не удивило. Наверное, я не знаю чего-то, что знают остальные?

Татьяна отвела взгляд. Никиток покосился, кривя губы, буркнул:

— Да всё ты знаешь…

А Эльвира внезапно взвизгнула. Затараторила, спеша выговориться:

— Это из-за них! Они ей вчера наговорили чуши всякой, будто червяк из утопленницы в неё заполз. Угрожали в больницу отвезти. Она испугалась и… вот.

Замолчала, быстро облизнула губы. Но заглянуть в свои карие глазёнки не позволила, мгновенно снова потупилась. Симптоматично. Психологией Дмитрий начал интересоваться в университете. Очень помогало в последствии. Не столько в тот короткий период, когда пытался приобщать чьих-то недоделанных оболтусов к «сокровищнице знаний», как позже, когда понял, что не учить жизни нужно, а жить самому.

Дмитрий мысленно улыбнулся, готовясь стать зрителем небольшой интермедии. И продолжение не заставило себя долго ждать. У Никиты дыхание перехватило от слов темноволосой стервы. Быстро оглянулся на Татьяну, ожидая поддержки. Понял, что напрасно, — у той слезы текли по щекам, губы закусила, готовая принять на себя вину. Выпалил, брызгая слюной от злости:

— Слушай, ты! Во-первых, червяк — никакая не чушь! У неё дырка в животе за два дня заросла, — по волшебству, что ли?! А во-вторых: не надо волну гнать, мы здесь все повязаны! Или все выкарабкаемся, или… и ты чистенькой не останешься, не надейся!

— А мне чего бояться? — Эльвира презрительно скривилась. — Что я потерять могу? У меня жён-мужей нет, деток разлюбимых нет, денег, должностей. Подумаешь, уйду из вашей долбаной конторы!

Такой наглости Никита не ожидал. Застыл, не в силах подобрать контраргументы. Собственно, Дмитрий тоже был удивлён. И позицией брюнетки, и тем, как она себя вела в свалившейся на них ситуации. Но, с другой стороны, это кое-что объясняло.

Реального ответа на вопрос «почему?» так и не прозвучало. То, что лопотала девчонка, годилось в качестве сюжетца бульварной книжонки, не более. На самом деле приставить дуло к груди и нажать на курок, зная, что в следующий миг твоё сердце будет продырявлено, и ты в этом мире закончишься навсегда, было ох как не просто. Решиться на такое мог далеко не каждый, и причина для этого должна существовать веская. Придуманную Никитком историю Дмитрий таковой не считал. Во всяком случае, для Светланы. Три года знакомства — достаточный срок, чтобы понять, как легко, иногда легкомысленно смотрела блондинка на происходящие вокруг вещи. Поверить россказням двух неврастеников, что в тебе поселился червяк и выжирает твои внутренности? Испугаться этого настолько, чтобы застрелиться? Чушь! Светлана никогда бы такого не сделала. Дмитрий не мог придумать причину, способную заставить девчонку добровольно уйти из жизни.

Если бы на её месте лежала Танкетка, тогда другой разговор. Крепкими нервами женщина не отличалась, всегда была излишне чувствительной и восприимчивой. Вдобавок, она единственная якобы видела эту тварь. И так впечатлилась встречей, что несколько ночей кошмарами мучилась. Да, если бы застрелилась Татьяна, он бы поверил в болтовню о внушении.

Та будто почувствовала, что думают о ней. Заскулила, всхлипнула:

— Я… я не знала, что она так. Я не хотела…

Дмитрий бегло взглянул на женщину. Засмеялся, сначала беззвучно, затем всё громче и громче, заставив Татьяну умолкнуть.

— Да, Эльчонок, уела ты всех, уела. И впрямь, прошла по дерьму, аки посуху. Святая, должно быть.

Он оборвал смех так же внезапно. Совсем другим, холодным, безжалостным голосом продолжил, глядя на девушку:

— Так за что ты Светлану грохнула? Глаза не выпучивай! Вы с ней вдвоём ночь провели. О чём говорили, что не поделили? Где она тебе дорогу перешла?

— Я… Я… — Эльвира растерянно завертела головой. Поддержки искала у товарищей? Поздно, раньше думать надо было! Сама поспешила ото всех отгородиться. — Я даже о твоём пистолете не знала!

— Это Никита не знал, факт. Таня не знала. А тебе я его вчера показывал.

Дмитрий хитро прищурился. Здесь он соврал. Не показывал девчонке «Спрингфилд», с чего бы? Такими вещами разве что полные кретины хвастаются. И Светке не показал бы, та сама случайно наткнулась. Тоже привычка была, — совала нос везде, где не нужно. За это и поплатилась?

— Ты мне… показывал?!

Теперь глазки не прячет, смотрит возмущённо. Умишка хватило понять, что алиби никакого?

Дмитрий вынул пистолет из кармана, повертел в руках, разглядывая. Хорошая штука, приятная на ощупь, удобная. Сразу чувствуешь себя увереннее. Пятнадцать девятимиллиметровых аргументов иногда очень помогают разрешить конфликт. Даже если знаешь, что не предъявишь их оппоненту ни при каких обстоятельствах. Для этого машинка и покупалась, собственно. А подишь ты, как сработала.

— Не верю я в самоубийство. Поверит ли следствие? Не знаю! И предпочитаю никогда не узнать. А вы?

Обвёл взглядом друзей. Кто первый решится уточнить? Ага, Никиток:

— Что ты этим хочешь сказать?

— Думаю, сообщать о происшедшем в полицию никто из присутствующих не заинтересован.

Он вновь взглянул на пистолет, готовясь спрятать. На стволе висела капля воды. И на рукаве мастерки мокрое пятнышко. Ап! Ещё одно. Поспешно сунул оружие в карман, задрал голову. Почти тотчас дождинка упала на щёку, следующая на лоб. Не ко времени!

— Значит так. Никита, беги за лопатой. Светку закопаем внизу, рядом с утопленницей. Вещи её, документы сожжём. Девки, пока мы копать будем, быстро всё пособирайте, палатки снимите. Мою тоже сожжём, она вся в кровище. И уматываем отсюда. О том, что случилось — молчок. Вообще забыть. Понятно?

Долго ждать ответа не стал, — дождь начинал сеять всё настойчивее. Не вставая, подполз к палатке, ухватив за ноги, потянул тело.

— Дима, тебе Свету не жалко? — Татьяна.

Что ей ответить? Жалко, девочка хорошая была. Не смазливая, а именно хорошая. Но сейчас не до сантиментов. Жизнь жестокая штука, чуть распустишь нюни — раздавит. Требовалось уничтожить улики. Сама застрелилась или застрелили — оружие в любом случае его. И завалили не бомжиху какую-то безродную, никому не известную. Его любовницу, приходящуюся ни много, ни мало дочерью прокурору города. Если учесть «специфику» их компашки, — совсем тухло получается. Не только бизнес раздавят, но и сесть можно запросто. Нет, не до сантиментов пока. Закопать, сжечь, рвать когти. Потом, дома будет время и погрустить, и помянуть. Кто виновен в смерти девушки, его не касается. Если в самом деле Эльвира застрелила, — пусть на её совести останется. Главное, чтобы покойницу не нашли. Никогда. Ещё одна без вести пропавшая.

Он выволок тело из палатки. При дневном освещении Светлана казалась не мёртвой, а заснувшей. Даже не заснувшей — задумавшейся о чём-то. Лицо сосредоточенное, губы приоткрыты, под веками видны белки закатившихся глаз. Пуля вошла как раз под левую грудь, прямёхонько в сердце. Маленькая дырочка, вокруг ореол порохового ожога и потёки не успевшей засохнуть крови. Выходное отверстие на спине побольше. И крови там натекло о-го-го сколько.

Татьяна сдавленно икнула, простонала: «Боже… За что ж так…» Снова истерика? Дмитрий обернулся, крикнул, поторапливая:

— Никита, долго лопату ждать?

— Несу, несу…

— Я пойду с вами, — неожиданно заявила женщина. — Помогу её хоронить. Я должна.

Дмитрий хотел было возразить. Передумал, кивнул. С сомнением посмотрел на перемазанные кровью длинные светлые волосы, на тянущийся из палатки след. На траве-то всё смоет, но пока донесёшь — выделаешься. Нашёл одеяло, — не вспомнить, чьё, — бросил рядом. Аккуратно перекатил труп. Поднатужившись, поднял, выпрямился. Светлана была девушкой рослой и не худенькой. Когда живую носил на руках, не замечал, насколько она увесистая. Точно говорят, что мёртвые тяжелеют.

Живущий внутри тебя. Часть 3

25 августа, утро.

Решение идти на пляж вместе с мужчинами возникло спонтанно. Секунду назад Татьяна не думала об этом. Ни о чём не думала. С той самой минуты, когда увидела Светочку мёртвой, внутри всё будто окоченело. Да, Эля права, сто раз права, трагедия случилась именно из-за неё! Вчерашний разговор, — Татьяна была уверена, что всё делала правильно, что Светочка восприняла новость о своей болезни мужественно. Оказывается, нет. Не сумела поддержать — наоборот, запугала. Подтолкнула к необратимому поступку. Чёрт бы побрал Дмитрия с его пистолетом! Хотя… не было бы пистолета, нашёлся бы другой способ. Может, ещё страшней. Так девочка ушла быстро, без лишних мучений.

Дмитрий прав, нужно думать о живых. Он сам, Эля, Ник — они ведь не виноваты в случившемся. Им зачем страдать? А Светочку всё равно не вернёшь. Но как же её родители? Они ведь будут искать… Пусть. Будут искать живую и надеяться. Дочь потеряли, пусть хоть надежда останется.

С такими мыслями Татьяна шла вслед за друзьями, не замечая вовсю поливающего склон горы дождя. Дмитрий понёс Свету вокруг скал, чтобы попасть на маленький пляж сверху. Хорошо, что размокнуть склон не успел. Спускать тело им пришлось вдвоём с Никитой, Татьяна не могла заставить себя прикоснуться к трупу, чтобы помочь, придержать. Не могла смириться, что их Светик, всегда такая весёлая, жизнерадостная, нежная превратилась в мёртвую, холодную вещь.

В лесу деревья хоть как-то защищали от дождя, а на открытом небу пляже все трое промокли раньше, чем ямка в земле начала походить на могилу. Лопата была одна, копали ребята по очереди. Татьяна не претендовала, ждала понуро в стороне, обхватив плечи руками. Струйки воды стекали по лбу, по щекам, закатывались за воротник. Кудряшки намокли, прилипли к вискам. Стояла и смотрела на мёртвое тело, лежащее в двух шагах.

Всё повторяется. Две недели назад здесь также рыли могилу, и лежала мёртвая девушка, о которой следовало быстрее забыть. Отличие в том, что ту незнакомку забыть было легко… Во всяком случае, все на это надеялись. Думали, что это всего лишь неприятное происшествие, не способное всерьёз омрачить их райский отдых. Теперь они хоронили Свету, Светика, Светочку. Разве удастся забыть её? Татьяна в это не верила. Как забыть ту, с кем делила любовь мужчин? Кто была рядом в самые сокровенные мгновения? Они не были близкими подругами. Честно сказать, и неблизкими не были. Но в чём-то Светлана стала роднее сестры.

Нет, эта смерть не походила на предыдущую. Оборвался, рассыпался в прах не только их секретный мирок вседозволенности. Рассыпался огромный кусок жизни. И из дыры этой веяло холодом и пустотой.

Мужчины копали, отплёвываясь, стряхивая воду, заливающую лица, а Татьяна не отводила глаз от мёртвой. Дождь смыл кровь, маленькое отверстие выглядело ненастоящим. Казалось, всмотрись внимательнее и заметишь, как дрогнут губы, как дыханье шевельнёт опавшую, размякшую, но всё ещё красивую грудь…

Она увидела. Не губы, не грудь — чуть заметно шевельнулись мышцы на животе, правее пупка. Будто маленький шарик прокатился под кожей, замер и ушёл вглубь. Совсем как у той, первой. Они с Никитой не ошиблись! Вовсе не пуля погубила жизнь Светочки, а гадкая, скользкая тварь, приплывшая, прилетевшая бог знает откуда! Татьяна перевела взгляд на мужчин. Те ничего не заметили. Сказать сейчас? Или когда могила будет готова?

Решение она так и не приняла, не успела. Никита, разгибаясь в очередной раз, встретился с ней взглядом.

— Что-то случилось?

Оставалось кивнуть, соглашаясь. Ткнуть пальцем в труп. Тем более, уже и Дмитрий обернулся.

— Что с ней не так? — Танк недоуменно переводил взгляд с мёртвой женщины на живую. Никита догадался сразу:

— Шевелится, да?

— Кто шевелится?

— Червяк. У Светки в животе.

Дмитрий сплюнул сердито, готовясь взяться за лопату.

— Ты опять за своё… — и замолчал.

Внутри мёртвой девушки действительно что-то шевельнулось, словно переползло с места на место. Выглядело жутко, но Никита нашёл в себе силы победно улыбнуться, посмотрев на товарища.

— Теперь сам видишь?

— Что я вижу? Газы у неё.

Впрочем, спорил Танк скорее для проформы. И лопату сжал в кулаке, как будто защищаться собрался. Никита это отметил. Отступив на всякий случай от трупа, поинтересовался:

— Делать-то что будем? С этими «газами?»

— Что-что… — рыкнул Танк. — Нож тащи. Проверим и эту.

Татьяна пискнула испуганно:

— Дима, ты что?! Собираешься Светочку резать?! Это же… это…

Ждать, когда она подберёт эпитет, Никита не стал, принялся взбираться по размокающему с каждой минутой склону. Что бы Таньша не лепетала, — это всё ерунда, глупые женские сантименты. Светлана мертва, с целым животом её похоронят или разрезанным — ей без разницы. Можно считать это медицинским вскрытием, в конце концов! Но на червяка посмотреть стоит, хоть и жутковато. Вдруг это неизвестный науке вид паразита? Сенсационное открытие. Тогда на него не смотреть нужно, а ловить!

Пока вскарабкался на склон, пробежался по лесу, с мыслью изловить таинственного червя Никита свыкся накрепко. Поэтому искал не только нож, но и сосуд, куда поместить паразита. Ага, вот подходящее! Двухлитровая банка огурцов, почти пустая. И вакуумная крышка рядом лежит.

Он наклонился, чтобы забрать посуду, стоящую у входа в их с Таньшей палатку, и вздрогнул от окрика:

— Э, поставь на место!

Разозлился на себя за мимолётный испуг. Из палатки высунулась Элькина голова. Нос задиристо задран, губы бантиком. Отсиживается здесь, пока они под дождём вкалывают!

— Тебе что было сказано? Палатки собрать! — гаркнул.

— Ты чё развыступался? Собираю, не видишь? — девчонка дерзко махнула головой в сторону своего недавнего жилища.

Да уж, собирает! Всего и сделала, что подпорки убрала, концы отвязала, да колышки выдернула. Синяя палатка лежала бесформенной грудой, постепенно мокла, уже и лужицы собрались между складками.

— А эту?

— Сейчас и эту. Не убежит.

Никита заметил, что челюсти девушки весьма характерно движутся.

— Ты что там перетираешь?

— Поесть нельзя, что ли?

Поесть? Парень опустился на корточки, заглянул в палатку. Картина пиршества предстала во всей красе. Эльвира восседала, сжимая в одной руке покусанную половину батона, в другой — ложку. Полукилограммовую банку тушёнки она зажала между коленей, вторая такая же, но уже опустевшая, валялась рядом. Никита присвистнул.

— Вот тебя пробило на жор! Не треснешь?

— Если и тресну, тебе не пофиг? Сам-то что, огурчиков захотел?

— На кой они мне? Банка нужна. Счас червяка поймаем, что в Светке сидит.

Девушка поперхнулась от такой новости, закашлялась. Но когда Никита, схватив банку, хотел было вывалить содержимое под куст, отрицательно замахала руками.

— Огурцы оставь!

— Тоже жрать будешь? На, может, в самом деле треснешь. Прорва.

Высыпал содержимое в опустевшую банку из-под тушёнки и заспешил прочь.

Татьяна не верила, что ребята решатся на такое, даже когда Никита нож приволок. Это ведь не незнакомка какая-то — Светочка! Как Дима сможет распороть живот, который столько раз целовал?!

Но тот взял нож не колеблясь. Присел справа от тела, примерился. Никита подошёл с другой стороны, поставил на камни банку. Зачем она ему понадобилась? Дмитрия такое приготовление тоже удивило. Выслушав длинную тираду парня о сенсации, о научном открытии, крякнул недоверчиво, почесал пятерней затылок.

— И что ты с этим открытием делать собираешься? В Академию Наук понесёшь?

— Почему бы и нет?

— Расскажешь, где, когда, при каких обстоятельствах познакомился с этой животинкой? Расскажешь, как вырезал её из брюха своей подружки? Свежезастреленной?

Дмитрий говорил снисходительно, мягко, как с ребёнком неразумным. И смотрел на парня так же. Татьяна даже улыбнулась, заметив, как пунцовеют у того уши. Хоть для веселья было не время и не место.

— Ладно, проехали. — Дмитрий махнул рукой, отметая идеи приятеля. — Всё равно там ничего нет.

Коротко взмахнув ножом, всадил лезвие в блестящую от дождя девичью плоть. Татьяна поспешно зажмурилась. Не смотреть на эту жуть! Подобные зрелища не для неё. Пусть делают, что хотят.

Теперь она не видела, что происходит в трёх метрах от неё. И не слышала. Шорох накатывающего прибоя и шелест дождя, полощущего по гальке, по скалам, по листве деревьев вверху, заглушал звуки. Наверное, всё закончилось? Ребята опускают Светочку в могилу?

Татьяна осторожно приоткрыла глаза. Тело девушки лежало на прежнем месте, однако Никита был не рядом с ним, и даже Дима отпрянул в сторону. Впрочем, это она отметила вскользь. Прямо перед ней из распоротого живота трупа приподымался серый, влажно блестящий отросток. И он двигался, рос! Сплющенный, заострённый на конце, смахивающий на брючный ремень, — Татьяна узнала его мгновенно. Кошмарный сон обернулся явью.

Дмитрий делал вскрытие не спеша, методично. Сначала вертикальный разрез от рёбер до лобковой кости. Затем небольшие горизонтальные, сверху и снизу. Нож Никиток принёс тот самый, каким две недели назад утопленницу распарывали, но с тех пор лезвие успело притупиться. Приходилось силёнку прикладывать, местами не резать, а рвать. Хорошо, опыт стругать мясцо на шашлыки, жаркое, кулеш к тридцати четырём годам насобирал. И баранину резал, и телятину, и свинину, и птицу. Кто б мог подумать, что и человечину придётся! Оказывается, разницы особой нет.

Подцепив кончиком лезвия лист брюшины, он потянул его в сторону, открывая дневному свету и струям дождя внутренности. И отпрянул.

Оно было там! Быстро скользило, выползая из перегрызенной толстой кишки. Приподняло заострённый кончик, высунулось сантиметров на десять, замерло, будто изучая окружающий мир невидимыми органами чувств. Конвульсивно изогнувшись, юркнуло в глубь своей «норы».

За спиной охнули. Мигом развернувшись, Дмитрий увидел, как Танкетка, закатив глаза, валится наземь. А парень стоит в каком-то шаге от неё, и только глазами лупает. Заорал:

— Держи её!

Какое там! Женщина грузно опрокинулась на бок, ударившись щекой о гальку. Повезло, что не о лежащие вокруг валуны. Дмитрий подскочил, перевернул на спину, приподнял веко, поймал запястье, нащупывая пульс. Обморок. Повернулся к мнущемуся рядом парню.

— Ты что лупаешь?! Она из-за тебя голову разбить могла! Бегом за аптечкой! Нашатырь тащи, или что там есть.

Никита шмыгнул носом, насупился. Но выполнять распоряжение не спешил. Вместо этого выпалил:

— Сам тащи! Что я у тебя, на побегушках?

Дмитрий оторопел от такой наглости. Несвоевременной и ничем не спровоцированной.

— Ты что, заборзел, придурок?

— Это кто ещё придурок! Веришь теперь в червяка, да? А я тебе о нём две недели говорил! Если бы сразу поверил, если бы смотались отсюда, Светка жива бы осталась!

Каждое слово парня было справедливо, Дмитрий понимал это. Он просчитался, лоханулся, жизненный опыт и здравый смысл дали осечку, а дурацкая фантазия обернулась жуткой реальностью. Но тем более не мог признать свою ошибку вслух! Вспышку неповиновения следовало погасить решительно и жестоко. Иначе контроль над ситуацией полетит к такой-то матери, каждый начнёт делать, что в голову втемяшится. И Светку можно не хоронить, а везти прямиком в полицию. Или к папаше-прокурору. А затем — на нары.

Опустив голову женщины на мокрые голыши, он медленно, неторопливо поднялся. Он был выше парнишки на полголовы и массивнее почти вдвое. Хорохорившийся Никиток походил на молоденького, глупого петушка, явно переоценивающего свои возможности. Бац! Дмитрий ударил несильно, расчётливо, стараясь не покалечить. Короткий апперкот в левую скулу. Парнишка отшатнулся, взмахнул руками, чтобы не потерять равновесие… Бац! Во второй раз кулак настиг его справа, заставил согнуться, попытаться закрыть лицо.

Бац! Бац! Удары достали и сквозь растопыренные ладони. Дмитрий ухмыльнулся снисходительно:

— Всё? Или ещё вопросы есть?

— Ты…

Развивать мысль Никиток не посмел. Стоял, осторожно щупал заплывающую физиономию. Ничего, недельку с синяками походит, полезно для профилактики.

— Бегом за аптечкой!

Дмитрий был уверен, что парень подчинится. Но тот остался стоять на месте. Не спорил, не огрызался, но будто не слышал распоряжения. И смотрел мимо, куда-то за спину.

— Чё, в ушах заложило?!

— Она ожила. Светка ожила…

Дмитрий нахмурился. Подумалось вдруг, что нож, которым делал вскрытие, не лежит рядом с трупом, что пацан спрятал его под одежду. Стоит отвернуться, и всадит в печень. Так было однажды, семь лет назад. Поздним вечеров в тёмном переулке заступился за незнакомую девчонку, к которой прицепился какой-то подонок. Врезал тому пару раз. И больше бы врезал, да молокосос ныть начал, прощения просить. Отпустил. А едва отвернулся… С тех пор зарёкся поворачиваться спиной к тем, кого бил. И в прямом, и в переносном смысле.

Но парень всё смотрел и смотрел на что-то, даже о боли забыл. И Дмитрий, отступив на пару шагов, быстро оглянулся.

Нож лежал там же, где он его бросил, — на голышах, сантиметрах в десяти от правой ладони трупа. Трупа?! Нет уж, фиг там! Ладонь сжимала и разжимала пальцы, словно старалась уцепиться за что-нибудь. Пятки елозили по гальке, грудь трепетала, пытаясь вздохнуть, губы и веки мелко дрожали. И дрожали, постепенно выползая наружу, кровоточащие внутренности.

Дмитрий сглотнул подкативший к горлу ком. В первую секунду показалось: ошибся, живой девке брюхо вспорол! Тут же отогнал от себя глупую мысль. Светлана была мертва, — пульс он искал очень тщательно. И вон же она, дырка под левой грудкой! Сердце насквозь, кровищи литра два вытекло!

Была мёртвая, а теперь оживает на глазах. Рука замерла, сжав в ладони обкатанный волнами щебень, губы наконец раскрылись. С хрипом и клёкотом грудь втянула воздух. Дмитрию стало жарко несмотря на то, что успел промокнуть до нитки. Когда видел оживающих покойников в кино, смешно становилось. А сейчас не смешно. Совсем не смешно. Железобетонный, непоколебимый фундамент здравого смысла треснул, рассыпался, превращаясь в песок. То, чего не могло случиться по всем законам природы, случилось.

Он оглянулся на Никиту. Искал поддержки, хоть сам ни за что в этом не признался бы.

— Это что за хреновина творится?

— Червяк, я же говорил! — Парень нервно хихикнул. — Один раз он её уже вылечил и опять оживляет.

— Хочешь сказать, у неё дырка в сердце затянется? А если внутренности вправить, брюхо зашить, — тоже зарастёт?

— Ага. А может, ему и пофиг, что кишки наружу. Хотя нет, не пофиг, он же там живёт.

Верить в подобное не хотелось, всё естество протестовало против такого бреда. Но как не поверить?! Девушка, несколько минут назад безнадёжно мёртвая, начинающая остывать под холодными струями дождя, дышала! Ещё немного, и очнётся, откроет глаза.

Дмитрий не знал, что произойдёт, даже предположить не мог. Но любой поворот событий делал ситуацию только хуже. Лучше бы она умерла!

— Блин, она же сейчас глаза откроет. Жуть какая… Прямо зомби, зловещие мертвецы. Танк, слушай, нужно что-то делать, а? Нельзя же так!

Слова Никиты подтолкнули к действию. Криво усмехнувшись, Дмитрий сунул руку в карман мастерки, вынул пистолет.

— Точно, нельзя. Мёртвые должны оставаться мёртвыми.

Парень понял. Но всё же переспросил недоверчиво:

— Ты что, собираешься её...

— А ты хочешь, чтобы она очнулась?

— Нет, но… это же Светка.

— Света умерла. Что та тварь с её телом сделала после? Может, это зомби какое-то, а не человек.

— Мы же не знаем…

Дмитрий зло фыркнул. Чистоплюи хреновы! Каждому разжуй и в рот сунь, чтобы понял, в каком дерьме сидит.

— Ладно, пусть это Светлана! Так что, извинимся за то, что брюхо вспороли, зашьём? Заживёт, будто и не было! А дальше что с ней будет? Ты понимаешь, что история с глистом на этом не закончится? Не рассосётся сама собой! Светка рано или поздно, — думаю, рано! — окажется в морге. И пойдёт-покатится распутываться клубок. Не-ет! Умерла так умерла.

Он решительно сдёрнул предохранитель, поднял ствол. Куда стрелять-то? Мозги вышибить, как в кино? Должно быть так, — «утопленница» с пробитой головой приплыла. Прицелился… и осознал внезапно: а ведь это убийство. При свидетеле. Нажми курок и станешь навечно заложником благоразумия Никитки. А можно на него надеяться, на это благоразумие? Большой вопрос!

Дмитрий повернулся к приятелю и протянул оружие:

— На.

— Зачем?

— Мы в одинаковом положении. Поэтому каждый — по выстрелу. Ты первый, я добью, если что.

До парня дошло. Резво спрятал руки за спину, закрутил головой.

— Не, я не буду. Ты как хочешь, а я такими штуками не занимаюсь.

— Что значит: «не буду»? По-твоему, я говно последнее, мне любовницу шлёпнуть, что под забором поссать? А ты у нас хороший весь, белый и пушистый? Нет, так не пойдёт. Пора, пацан, мужиком становиться, платить за удовольствия.

— Да нафик мне твои удовольствия за такую «плату»! Ты её притащил сюда, ты и… «шлёпай».

Упрямство парня злило. Врезать бы ему по-настоящему, изуродовать смазливую рожу. Дмитрий одёрнул себя, постарался взять в руки. Не время на парне злость срывать.

Он всё ещё протягивал пистолет, когда веки девушки разомкнулись. Голубые, яркие глаза Светланы смотрели на них. Смотрели вполне осмысленно. Дмитрий понял: несколько секунд и кураж пройдёт, он размякнет, как и Никита.

Тёмный колодец был невообразимо глубок. Не колодец, а тоннель, пробитый к центру Земли. Она падала в него целую бесконечность, с того самого мгновения, когда жгучая свинцовая боль ударила в сердце, опрокинула её сюда. Она не успела испугаться, лишь удивилась: «Зачем?». В колодце не было ничего, кроме тоски и безысходности. Уж скорее бы долететь! Но крошечный, тускло-фиолетовый отблеск оставался неподвижно далёким. Ни времени, ни скорости, ни расстояния…

И вдруг что-то изменилось. Тонкие, невидимые нити паутины, сочащиеся изо всех пор, достигли предела своего растяжения, мгновенно затвердели, резко дёрнули тело, остановили падение. Стали сокращаться. Сначала медленно, затем быстрее, быстрее. Она возвращалась!

Боль, вкус, запах, звук, свет… Ощущения стремительно обрушились одно за другим. Тело, набравшее скорость, вылетело из чёрного колодца и грузно плюхнулось на холодные, поливаемые дождём голыши. Вертящаяся волчком пелена, пришедшая на смену тьме, замедлила движение, распалась низким одеялом серых туч. Серые деревья клонили намокшие, отяжелевшие ветви. Двое крупных двуногих существ стояли неподалёку и смотрели на неё. Люди. Их лица тоже были серыми. Она удивилась: знала, что когда-то существовали и другие цвета. Но вспомнить их не смогла. Вспомнила имя — Светлана. Так звали человека, женщину, в теле которой она жила. Зрачки продолжали движение, и она увидела это тело. Его испортили. Живот был разрезан, зиял сизым переплетением внутренностей. Дождевая вода успела набраться туда и стекала из угла разреза розовой струйкой.

Она шевельнула рукой. Пальцы подчиняться не хотели, но она была настойчива. Ладонь добралась до отогнутого края брюшины, подтолкнула…

Один из людей шевельнулся. Она узнала и его: большой сильный мужчина. Телу всегда было приятно ощущать в себе его половой орган. Однако сейчас мужчина направлял в её сторону не член, а чёрный металлический предмет. Тот самый, что толкнул её в бездну. Опять?!

Она хотела попросить не делать этого, но губы разучились выговаривать слова. Она не успела. Предмет в руке человека полыхнул огнём. Боль, близкий гром и визгливый женский крик пришли одновременно. Кричала не она, Светлана лишь покорно вздохнула и упала назад в колодец. В этот раз ниточки не растягивались — рвались. В этот раз ей не вернуться.

Дождевая капелька сбежала по щеке, повисев на крылышке носа, затекла внутрь, защекотала. Татьяна сморщилась, чихнула. Почувствовав щекой холодные мокрые камешки, приоткрыла глаза. Почему она лежит? Тут же вспомнилась бледно-серая лента, высунувшаяся из разрезанного живота Светочки. Сделалось мерзко и жутко. Но голова больше не кружилась, только разноцветные светляки мельтешили, и звенело в ушах. Татьяна приподнялась, опираясь на локти.

Дмитрий и Никита стояли рядом, вполоборота к ней. О чём-то зло спорили, но о чём, она не поняла, не могла сосредоточиться, звон мешал. Смотрели они при этом не друг на друга, а… Татьяна знала, куда они смотрят, но заставить и себя взглянуть туда не могла. Лишь когда Дмитрий резко выбросил руку, сжимающую пистолет, невольно повернула голову следом.

Света была жива! Несмотря на сквозную рану в груди, на вскрытый живот, она жила! Шевелила руками, ногами, вздрагивала, дышала. Она смотрела на них!

В следующий миг оглушительно бахнул выстрел. Голова девушки дёрнулась, всплеснула алым фонтанчиком, и там, где был правый глаз, возникло бесформенное кровавое месиво.

Не в силах поверить в увиденное, Татьяна заорала. Крик вылетел из груди сам собой, независимо от воли и желания. Противный, визгливый, истошный крик ужаса и паники. Мужчины оглянулись. Никита таращился, приоткрыв рот, такой же испуганный, ошеломлённый. Глаза Дмитрия смотрели холодно, отстранённо. Несколько секунд он будто не узнавал её. Затем процедил сквозь зубы:

— Очухалась, хорошо.

Отвернулся, уставился на тело убитой девушки. И Никита отвернулся. Светлана ещё шевелилась. Руки двигались, пытаясь приладить на место полуотрезанную плоть, но всё медленнее, неувереннее. И уцелевший левый глаз не смотрел, зрачок уплывал под верхнее веко. Дмитрий подошёл, стал у изголовья, не замечая, что наступил на прилипшие к гальке белокурые волосы. Осторожно пошевелил босой ступней голову девушки. И — бах! Снова выстрелил. Пуля вошла в лоб точно над переносицей. Светлана даже не вздрогнула, только руки прекратили движение. Зато Татьяна подпрыгнула, будто пуля попала в неё. Второй выстрел её доконал. Как он мог?! Это же… это…

— Дима, ты что наделал?! Ты же убил её! Ты Свету убил!

То, что она видела, было чудовищно, невозможно! Мозг отказывался принимать эту реальность. Всё происходило словно в дрянном кровавом фильме. Татьяна сидела на мокрых голышах пляжа, сама такая же мокрая, оглушённая и раздавленная, и орала. Пыталась криком прорвать пелену кошмара, заставить себя проснуться.

Дмитрий тоже заорал. Неожиданно, вынудив мгновенно замолкнуть. Никогда он на неё не кричал, даже голос не повышал.

— А ну заткнись! Она мёртвая была, понятно?! Покойники не оживают, понятно?! — Запнулся. Рукой, сжимающей пистолет, смахнул капли с лица. Закричал ещё громче, перемежая слова грязным матом: — Пиз... отсюда! Наверх, к машинам, вещи собирать! Чистоплюи ху… Сам тут всё сделаю!

В его голосе было столько злости, ненависти, стремящейся вытеснить страх и растерянность! И это Дмитрий, их «Танк», «Бигбосс»? Человек, умеющий найти выход из любой ситуации? Человек, в надёжности которого Татьяна ни разу не усомнилась?

Она смотрела на него, не в силах ответить, пока Никита не подхватил, заставляя подняться, не потащил к склону.

Теперь, когда глинистый грунт размок, карабкаться было трудно. Татьяна упала почти сразу и до самого верха не вставала с четверенек. Не замечала, что перемазалась с головы до ног, что посбивала ладони, колени, пальцы. Не замечала, не видела, не слышала, занятая одной мыслью: «Как же так? Как такое могло произойти?» Дмитрий убил своего любимого Светлячка. Хладнокровно расстрелял в упор, размозжил голову. Убил вместо того, чтобы попытаться спасти. Как же так?

Она думала об этом, когда карабкалась вверх по склону, оскальзываясь и спотыкаясь, когда бежала к лагерю. Лишь у палатки остановилась, обернулась к подбежавшему следом Никите и крикнула этот вопрос ему:

— Как он мог убить её?!

Парень выпалил не задумываясь:

— Да он вообще отморозок! Меня ни за что ударил! Вот сволочь, а? Хотел заставить стрелять. Но я ж не убийца, не киллер какой!

Никита стоял наклонившись, уперев руки в колени, старался перевести дух. Если бы он попытался объяснить ужас, случившийся на пляже, Татьяна стала бы спорить, доказывая, что объяснить и оправдать подобное нельзя. Но так… Каждое новое обвинение, брошенное в сторону Дмитрия, почему-то натыкалось на стену неприятия. Подсознательно ей хотелось найти эти самые оправдания. Втиснуть ситуацию в рамки чего-то разумного, пусть страшного, но необходимого.

Наверное, Дмитрий по-своему прав? Света была обречена, спасать её оказалось слишком поздно. Хотя бы прекратить страдания…

— Танечка, а давай уедем? — вдруг предложил Никита.

Она недоуменно посмотрела на парня. Конечно, они уедут. Сейчас соберутся, погрузятся и уедут. Быстрее убраться из зловещего места, — боже, как ей этого хотелось! Скорей бы домой, запереться в родной квартире, забраться в горячую ванну, смыть с себя грязь. Смыть воспоминания. Хотя бы самые страшные.

Но Никита говорил о другом:

— Бросим всё и сбежим, пока его нет! Он же и нас шлёпнет! Чтобы без свидетелей, концы в воду!

У Татьяны глаза округлились изумлённо. Кто, Дмитрий?! В подобное она поверить не могла, хорошо знала этого человека. Сколько лет назад они познакомились? Шесть? Да, почти шесть. Тогда у него был только один магазин, не успел набраться солидности, не заматерел. И она была моложе. Ни к чему не обязывающий романчик двух отдыхающих в санатории людей. У Дмитрия возникли проблемы со здоровьем — подрезали в драке подонки, печень задели. Проходил курс реабилитации, пил водичку из целебных карпатских источников. В меру скучал. Сблизились они на том, что оказались земляками во-первых, общие темы для разговора нашли — во-вторых. А если мужчина и женщина приятны друг другу, не закомплексованы и располагают возможностями, то в постели они рано или поздно окажутся.

После Трускавца их романчик завял через месяц, — у Дмитрия в наличии выявились и жена, и перманентно меняющаяся молодая любовница. К тому же энергия его уходила большей частью в налаживание бизнеса. У Татьяны тоже началась эпоха карьерного роста, личная жизнь отошла на второй план. Но приятельские отношения они кое-как поддерживали. А затем пересеклись и в отношениях деловых и за следующий год-полтора от любовников и приятелей доросли до друзей. Татьяна знала, что может доверять Дмитрию в любом вопросе. Что сказанное ему слово, даже неосторожное, спровоцированное лишней дозой алкоголя, дальше не пойдёт, не достигнет посторонних ушей. Ему не страшно было поведать такое, в чём не призналась бы ни одной из подруг. О своих эротических фантазиях она ему тоже рассказала. Дмитрий не посмеялся, не удивился. Воспринял, как нечто обыденное. Поинтересовался только: «Почему не попробовала, если хочется?» Татьяна растерялась, не зная, как ответить. А он тут же предложил свои услуги, по старой дружбе. Причём не когда-нибудь в будущем, а немедленно. Если б была в тот вечер трезвая, отказалась бы несомненно, и ничего дальнейшего не состоялось бы. Но трезвой она не была. Послушно позвонила Никите, упросила зайти, соврать жене об очередном сбое на сервере. Послушно позволила Дмитрию проводить себя, послушно ждала, пока тот знакомится с её ошарашенным неожиданным поворотом любовником. А потом её фантазия сбылась: ночь в постели с двумя мужчинами. Чего-то запредельно сложного для её осуществления не потребовалось.

Спустя два месяца она реализовала и другую фантазию — с Элей, уже без посторонней помощи. Она осмелела, больше не боялась экспериментировать. И когда Дмитрий предложил «поиграть в свингеров» во время отпуска, согласилась.

Татьяна надеялась, что её мужчины станут друзьями. Не получилось. Они были не просто разными — противоположными почти во всём. Дмитрий относился к Никите снисходительно, будто к чуть блаженному. Того это злило, хоть и старался сдерживаться, не выказывать чувств. Возможно, это были ревность или зависть? Если так, то глупо. Причин ревновать не существовало. Для Дмитрия она не делала ничего, — тот ни в чём не нуждался! Для Никиты — всё, что могла. А завидовать чужому умению принимать решения, добиваться поставленной цели, интуитивно чувствовать ситуацию, управлять людьми — глупо, если тебе самому не дано это от природы.

Татьяна надеялась, что со временем неприязнь Никиты пройдёт. Ошиблась. Сегодня это вырвалось наружу:

— Он Светку застрелил, ему терять нечего! Грохнет нас и не поморщится, сволочь!

— Перестань, Ник! Дима тебя не тронет. А Света… Что он ещё мог сделать, после того как… — не договорила. Вяло махнула рукой, отвернулась. — Давай лучше палатку собирать. Уехать отсюда хочется побыстрее.

Парень не дал ей сделать и трёх шагов. Догнал, схватил за плечи.

— Никуда не уедем, если с палатками возиться начнём! Положит он нас здесь и закопает рядом со Светкой! Нужно уматывать и сообщить, пока не поздно!

— Сообщить?

— Ну да! В полицию сообщить об убийстве. Почему мы должны его покрывать? Он это сделал, пусть ответит!

— Нет, Никита, так нельзя! Нельзя рассказывать, мы же себя погубим! Сам подумай, как же твоя семья, жена?

— К чёрту жену! Танечка, сейчас выжить главное, неужели ты не понимаешь?! — Внезапно он упал на колени, обнял её ноги. — Я прошу! Давай уедем, немедленно! С остальным разобраться успеем. Хочешь, я с тобой теперь всегда буду? Брошу всё и буду с тобой? Только увези меня!

Он прижался лицом к её бриджам, держал, не давая ни отойти, ни пошевелиться. Татьяна растеряно смотрела на его макушку, не зная, как отнестись к предложению. Хочет ли она, чтобы Никита ВСЕГДА был рядом? Легче ли будет перенести предстоящие невзгоды вдвоём?

Осторожно погладила его по голове. Будто ребёнка, которого у неё никогда не было. И, видимо, уже не будет.

— Хорошо, хорошо, успокойся.

— Мы уедем? — Он поднял глаза. В них читалась откровенная мольба.

— Да.

Палатку они не собирали. Похватали вещи, — что-то и забыли в спешке, — забросили в машину. Когда мотор с первого раза не завёлся, у Никиты внутри всё оборвалось. Начал упрашивать, уговаривать, умолять мысленно эту тупую железяку. Вспомнилась их предыдущая попытка уехать. Вот так же упустили время, а потом пришла эта… и Таньша раскисла. Она и сейчас сомневается в правильности своих действий. Приходится подталкивать.

Верил ли Никита, что Танк способен убить их? Почему бы и нет! Скулы ныли от его выверенных, безжалостно точных ударов, а перед глазами стояли видения пуль, проламывающих Светкино лицо. Честно говоря, он всегда побаивался этого человека, — ещё с того вечера, когда познакомились на квартире у Татьяны. Подсознательная уверенность, что человек, делающий деньги «из воздуха», способен на что угодно.

Словно услышав молитвы, двигатель взвизгнул последний раз и затарахтел. Никита выдохнул облегчённо, поторопил:

— Танечка, давай быстрее!

Та согласно кивнула. Перебросив рукоять коробки передач, сдала назад. Нужно объехать громаду «лендровера», чтобы вырулить на едва заметную колею, петляющую между деревьями. Они почти справились, когда машина, резко подпрыгнув, вдруг просела задним левым. Татьяна попробовала газануть вперёд, но «сузука» лишь обиженно взвыла, не в силах вырваться из ловушки.

— Что случилось?! — Никита чуть не взбесился от новой напасти.

— Сели куда-то. Не видела, что там яма. И руль вывернуть некуда, «ровер» мешает.

Она беспомощно посмотрела на друга. Мол, сделала, что могла, но не получилось. Никита застонал сквозь зубы. Что ж это за день такой, невезучий!

— Подтолкнуть?

— Попробуй.

Это была последняя надежда убраться отсюда. Никита выскочил наружу, оббежал машину. Рытвина оказалась неглубокой, но земля раскисла от дождя, и колесо буксовало, вгрызаясь в грязь.

— Давай, газуй!

Упершись в багажник, попробовал подтолкнуть снизу вверх. Двигатель натужно взвыл, колесо закрутилось, швыряя на ноги желтовато-бурую грязь. Ну давай, давай… Он напрягся, стараясь припрячь всю свою силу к лошадям, спрятанным под капотом. Колесо, продолжая проскальзывать, пошло наверх. Есть! Подпрыгнув, машина выскользнула из ловушки, заложила вираж вокруг «ровера» и притормозила, ожидая пассажира.

— Куда это вы собрались?

Танк возник прямо на их пути. Смотрел на беглецов исподлобья, ждал объяснений. В левой руке его поблёскивал нож. Тот самый, «патолого-анатомический».

У Никиты холодом обдало живот, будто его самого «вскрыли». Стоял, не в силах протолкнуть ставший поперёк горла комок. Подумал, что зря отказался стрелять в Светку. Стал бы не свидетелем нежелательным — соучастником. Не было бы у Танка причины и его на тот свет спроваживать. Подумаешь, преступление, девке пулю всадить! Ей и так, и эдак каюк. И какое значение имеет чужая жизнь по сравнению со своей собственной?!

— Я сказал вещи собрать, а не улепётывать! Я что, один должен за всеми дерьмо подчищать?! — Танк теперь кричал на сжавшуюся за рулём женщину. — Элька где?

— Не знаю…

Татьяна жалобно обернулась к другу. И Танк обернулся. Никита наконец справился с душившим горло спазмом:

— Она… здесь где-то. Наверное.

— Когда ты последний раз её видел?

— Последний? — Он задумался. И верно ведь, так спешили, что об Эльвире не вспомнили. — Когда за ножом приходил. Она тушёнку хряпала. Вон банки пустые валяются!

— Та-а-ак… — протянул Танк. Упершись кулаками в пояс, оглядел лагерь, поляну, лес вокруг. Заорал во весь свой бас: — Эльвира! Эльвира, ты где?!

Никто не отозвался, только гул волн, накатывающих на камни, и шорох полоскаемой дождём листвы. Дмитрий постоял несколько минут, вслушиваясь. Усмехнулся криво.

— Я так и знал. Сбежала, стерва! К шоссе попёрла, думает, попутками отсюда слинять. Я ей сейчас покажу попутку!

Развернулся, двинул к своей машине. На полпути внезапно передумал. Подошёл к «сузуке», стукнул ладонью по капоту, скомандовал требовательно:

— Заглуши мотор и открой!

Татьяна подчинилась безропотно. Танк приподнял крышку, поковырялся во внутренностях машины. Выпрямился, покрутил в руке, демонстрируя, белые цилиндрики свечей.

— Это чтоб у вас мысли дурные в голове не квакали. Делом лучше займитесь! Пока я эту дуру верну, наши вещи упакуйте, а Светкины и палатку — всё, что в крови! — сожгите.

Больше он не оборачивался. Запрыгнул в кабину своего зверя, захлопнул дверцу, взревел мотором и укатил вверх по склону. Никита постоял, провожая взглядом мелькающее среди деревьев чёрное пятно, затем и сам забрался в машину.

Какое-то время они сидели молча. Никто не решался заговорить, страшась натолкнуться на главный вопрос: «Что будет дальше?» Выбираться наружу, выполнять распоряжение Танка, они тоже не решались. Дождь барабанил по крыше, заливал лобовое стекло, отсекал их от обыденной, такой уютной жизни. Дождь или страх?

Первой нарушила молчание Татьяна:

— Как думаешь, он с Элей ничего не сделает? Он её не побьёт? Никогда не видела Диму таким… страшным.

— Я всегда знал, какой он зверюга! А дура эта сама напросилась, кинуть нас всех захотела. Помнишь, как она гнала на нас? Мол, мы с тобой виноваты в Светкиной смерти! Слушай, может это она её мочканула? И к шоссе побежала, где связь ловится. Позвонит ментам, и накроют нас тут всех тёпленькими. Ничего, Танк ей мозги вправит! Я б и сам врезал пару раз этой твари!

Никита кричал, и страх проходил. Представлял, как влепит по ненавистной Элькиной роже. И под дых! По почкам! А слаще всего — с носака между ног этой твари, не способной даже решить, бабой ей хочется быть или мужиком. Осознание, что сделать такое вполне реально, наполняло мускулы силой, а душу — уверенностью.

Татьяна вынула из бардачка пачку сигарет, приспустила стекло, закурила. Сначала молчала, выпуская из губ колечки сизого едкого дыма. Потом заговорила:

— Никита, я не понимаю, что происходит. Мы же не чужие люди, мы… почти семья! Нам хорошо было вместе столько лет. И в один миг всё рухнуло. Мы готовы возненавидеть, предать, бросаемся друг на друга с обвинениями, с кулаками… Убиваем! И всё из-за какого-то дурацкого червяка? Я не понимаю!

Никиту тирада удивила. Неужели в самом деле не понимает? Под сорок, а такая наивная? Или притворяется?

— При чём тут червяк? Эта тварь просто заставила нас быть искренними, выдать настоящие чувства.

— Что ты хочешь сказать? Да, мы не идеальны, но мы же любили друг друга!

— Любили? — Он скривился, будто кислое в рот попало. — О чём ты говоришь?! Мы и в кучу сбились потому, что ни один из нас на это чувство не способен. «Любить» всех скопом куда легче, чем кого-то конкретного.

Татьяна смотрела растерянно, даже чуть испуганно. Сигарета тлела в пальцах, она о ней забыла. Никиту же «понесло», и хотел бы замолчать, но не мог. Требовалось выговориться, выплеснуть всю желчь, накопившуюся за последние дни. Особенно, за сегодня.

— Любили… Каждый в нашей «семье» свои желания удовлетворяет, и свои цели преследует! Танку хочется чувствовать себя вожаком, старшим самцом в обезьяньей стае. И чтобы каждая самка могла тут же сравнить и оценить его неоспоримое превосходство над… Развлечение у него такое, мы для него — игрушки. Он нас и за людей полноценных-то не держит. Светка — нимфоманка, ей потрахаться мёдом не корми. Плюс — нравится всех очаровывать, вертеть людьми, словно марионетками. К Танку присосалась из-за его денег, а мы с Элькой для неё так, дешёвки-статисты. И Элька не лучше! Она ж меня ненавидела исподтишка, ревновала. И на Танка злилась, что приходится ему давать в обмен на Светкины ласки. На всех мужиков — за то, что они существуют, что женщины с ними трахаться предпочитают. Она никогда в жизни не решилась бы признаться в своих наклонностях, а ты ей такой шанс предоставила. Вот и терпела нас с Танком. А ты сама? Кого ты любишь, а? Меня? Танка? Эльвиру? Хрен! Себя единственную! Поэтому и замуж не вышла, а теперь страшишься старости, спешишь фантазии воплотить, пока не поздно. Вдобавок мечтаешь, что Элька из благодарности согласится ребёнка родить тайком и тебе подарит. Думаешь, я не знал? Она мне ещё в прошлом году рассказала. Она и готова была — если от меня. Мол, я ей не так противен, как остальные мужики, мол, привыкла уже. А я послал! Нахрен мне отцовство такое? Лишний раз подставляться? Тебе она не призналась, время тянула, делала вид, что колеблется. Боялась, что ты бросишь её, когда поймёшь, что план не выгорает.

Татьяна вспомнила о сигарете, затянулась жадно, глубоко. Когда заговорила, голос у неё был холодный, бесстрастный:

— Как ты всё разложил по полочкам. Молодец. А сам? Какие цели преследуешь?

— Я? А то ты не догадывалась!

— Догадывалась. Но спасибо, что честно признался.

Она сделала ещё несколько затяжек, затем послала окурок щелчком за окно. И деланно обыденным голосом скомандовала:

— Ладно, хватит сидеть. Дождь заканчивается, пошли вещи собирать. А то Дмитрий вернётся, сердиться будет.

Больше всего Татьяне хотелось переодеться в сухое и чистое. Ощущение грязи было почти физическим. Не той, в которой вывалялась, карабкаясь по склону, а что опрокинул на голову Никита. К сожалению, переодеться не во что. Ехали на юг, дикарями, нарядов брали минимум, по прошлым годам знали, что ходить будут преимущественно нагишом. Оставалось надеяться, что в дороге сможет включить печку, высушиться и согреться.

Она сортировала и распихивала по сумкам вещи, пока Никита возился с мокрыми палатками. Их, зелёную, запихал, не упаковывая, в багажник, — всё равно сушить! — вторую скомкал, вывалил туда же Светкины вещи из сумки и теперь смотрел на эту кучу растерянно.

— Тань, палатка не будет гореть, она же мокрая.

— Бензин есть. Полей хорошенько, всё сгорит.

— Ага… — Пошёл к машине. — Канистра пустая!

Боже, какой он беспомощный! Умный, красивый и совершенно никчёмный. Не мужик, а вечный мальчик. И его она хотела видеть отцом своего ребёнка? Дура! С Дмитрием этот вопрос нужно было решать. Наверное, и сейчас не поздно? Заплатить Эльвире побольше, сколько пожелает. Припугнуть вдобавок, — Дима найдёт чем. Жизнь ведь не закончилась! Пройдёт несколько месяцев, и всё начнёт забываться. Светлана умерла? Кто она ей? Подруга? Родственница? Так, случайная знакомая, одна из Диминых любовниц, ставшая участницей их игры. Пусть Дима о ней и думает.

— В багажнике шланг лежит, из бака нацеди, — объяснила.

— Как? Я не умею!

А что ты умеешь? Недоразумение ходячее… Татьяна вздохнула, направилась помогать.

— Я сделаю, ты пока сумки в машину сложи. Проверь поляну, ничего не забыли?

Он и с этим не справился. Едва отсосала воздух из шланга и ткнула его конец в канистру, как закричал:

— Таня, а Элькину сумку в нашу машину класть или Танку оставить?

Хотела ответить сердито: «Да какая разница! Забирай всё, потом разберёмся!» И осеклась. Сумка Эльвиры? Она не взяла её с собой? Решила сбежать налегке? Или…

Никита тоже сообразил, что присутствие этих вещей выглядит странно.

— Может, она не сбежала? Притаилась где-нибудь, ждёт, когда мы уедем?

Татьяна подошла, присела, разглядывая чёрную с алым кантом спортивную сумку. Расстегнула молнию. Элины топики, кофта, шорты — она их сама сюда положила несколько минут назад. Чисто автоматически сунула, когда разбирала и упаковывала одежду. Не задумалась даже, что это могло значить.

Нахмурившись, повернулась к приятелю:

— Она одетая была, когда ты её последний раз видел?

— Угу. В этих шортах и кофте. И, кажись, в той майке.

Ситуация выглядела абсурдной. Голяком сбежать девушка не могла. Но и прятаться где-то в мокрых зарослях, сбросив с себя одежду… смысл?

Татьяна, предчувствуя нехорошее, вытряхнула содержимое сумки на траву. Паспорт, косметичка с тощей пачкой купюр, мобильник, ключи от квартиры. Нет, Эля не убежала к шоссе и вряд ли дожидается, затаившись, отъезда бывших друзей. Она вообще не собиралась никуда уезжать. Никуда и… никогда?

Татьяна тревожно посмотрела на убегающую вниз тропу, на серое, покрытое барашками пены до самого горизонта, море.

— Ник, а что если она… утопилась? Ты ничего странного в её поведении не заметил, когда в лагерь прибегал? Она была чем-то угнетена?

— Угнетена? — Никита презрительно фыркнул. — Жрала она как свинья. Смотри вон, полтора килограмма тушёнки в себя запихнула. Не считая батонов. Куда и вошло? Не, когда топиться собираются, столько не жрут.

— Это от нервов. Так бывает, в состоянии аффекта…

Никита неожиданно поднялся. Смотрел он теперь на скалы, подступавшие к поляне.

— Ты, когда могилу разрывала, одного червяка видела?

Татьяна уставилась на него, огорошенная внезапным поворотом разговора.

— Одного.

— Хмм… Но ты его пополам разрубила, правильно? Ты это точно запомнила?

— Да! Разрубила пополам. Или на три части! Мне не до того было, чтобы считать. Никита, почему ты об этом спрашиваешь? Объясни немедленно!

— Потому, что одна половина живой осталась и в Светку заползла, — это факт, мы её видели. А если и вторая не сдохла? Куда тогда она делась?

До Татьяны дошло. Поднялась, недоверчиво покачала головой.

— Эля?! Нет, ерунда! У неё же никаких симптомов…

Парень отмахнулся пренебрежительно.

— Откуда мы знаем, какие симптомы должны быть? Элька в последнее время изменилась. То психи нападут ни с того ни с сего, то жор. И ориентацию она, кажется, сменила. Ты не заметила? Вдобавок шлялась одна где-то по ночам. — Он решительно зашагал через поляну. Махнул рукой, приглашая следовать за собой. — Пошли-ка одно местечко проверим.

25 августа, всё ещё утро.

Первый приступ начался, когда Дмитрий вытащил Светку из палатки. Татьяна заойкала, запричитала, Ник суетился, искал лопату, а Эльвира стояла и не могла оторвать взгляд от лежащего на траве тела. Молодого, красивого женского тела. Губы помнили бархат загорелой кожи, упругость спрятанных под ней мышц. Оно было таким тёплым, желанным, а капли дождя заставляли тело блестеть, делали ещё аппетитнее… Не в переносном смысле, в прямом! Внезапно нахлынувшее желание было не жаждой секса. Это был непомерный, чудовищный, животный голод, не просто сводящий судорогой желудок, наполняющий слюной рот, — он туманил сознание, подминал волю. Эльвира смотрела на девушку, а видела сочное парное мясо.

Хорошо, что Дмитрий быстро завернул тело в одеяло, унёс. Голод был так силен, что она едва дождалась, когда приятели уйдут. Бросилась к джипу, выволокла рюкзак с банками. Села бы уминать прямо под дождём, но консервный нож остался в палатке! Ничтожная задержка чуть не свела с ума. Но — о чудо! — джипе нашёлся вывалившийся из пакета батон. Как здорово, что позавчера, когда разгружали продукты, привезённые из посёлка, он затерялся! Эльвира запихала в рот добрую половину, проглотила, почти не жуя. Полегчало. Смогла по-человечески, а не на четвереньках дойти до палатки, вывернуть консервы из рюкзака, достать нож, вскрыть большую банку тушёнки.

Первую она выгребла пальцами, даже не заметила. Сразу же взялась за вторую. Только после этого приступ ослабел, выпустил сознание из тисков. Эльвира нашла ложку, остальные батоны, даже банку с огурцами откупорила. Дальше можно было не жрать, кушать вполне благопристойно, смаковать. Оказывается, процесс насыщения пищей способен доставить наслаждение не сравнимое даже с сексом! Она ела, а перед мысленным взором двигались нескончаемые вереницы шашлыков, бифштексов, колбас, мясных рулетов, жареных курочек, — всей той вкусности, которую повидала за свои четверть века. Повидала и оставила не съеденной, идиотка!

Откуда нарисовался Никита, Эльвира не видела. Обнаружила присутствие парня, когда тот попробовал отобрать еду. Её еду! Парню повезло, что не пришёл на двадцать минут раньше. Тогда убила бы, не задумываясь. А так, собрав в кулак волю, сдержалась, даже сумела поговорить с ним. Отстояла еду мирным способом.

За второй банкой последовала третья. Она ела бы ещё, но с непривычки не могла вместить такое количество пищи. Желудок наполнился до отказа, раздулся, давил вниз своей тяжестью. Приятной, успокаивающей. Теперь всё получится.

Эльвира обессилено повалилась на спину, сыто икнула. Голод отступил, и мутная пелена в мозгах растаяла. Она осознала себя… человеком. Тем, кем была совсем недавно. Кем, вроде бы, и осталась? Вернулась способность размышлять, анализировать. Вместе с ней пришёл страх. События последних двух недель вырисовались с беспощадной чёткостью. Неужели это не фантазии, не бред, не страшный сон? Неужели это было на самом деле? И продолжается.

Вспомнилась пещера, которую она превращала… превратила почти… во что? В логово? В гнездо? Как этот каменный склеп вдруг стал центром вселенной, сделался смыслом жизни, ради которого можно совершить что угодно? Она и совершила какой-то час назад…

Света сидела ошеломлённая её рассказом, продолжала держать пистолет, но, кажется, забыла о нем. Зато Эльвира помнила. Вывернула кисть подруги, заставила упереть ствол в собственную грудь. Нажала спусковой крючок, ничуть не колеблясь. Грохнуло тише, чем она ожидала, — должно быть, тело заглушило звук, подобно подушке. Светлана не вскрикнула, лишь вздрогнул и посмотрела — удивлённо? возмущённо? обиженно? — в полумраке палатки не разобрать. Но фразу, которую сама прошептала, злорадно ухмыляясь, Эльвира отлично запомнила: «Не переживай, с тобой этого не случится, дрянь!» Какое-то время они продолжали сидеть рядом, будто собирались возобновить разговор. Не возобновили, естественно. Глаза у Светы закатились, она повалилась навзничь. Эльвира отпустила её руку, отползла в сторону. Закричала.

…Эльвира всхлипнула. Бесповоротная реальность содеянного давила сердце. Зачем она обозвала Свету «дрянью», та ведь ей ничего плохого не делала? Обозвала, подумаешь… Она её убила! У-би-ла! Хладнокровно застрелила девчонку, с которой занималась любовью, которую обожала… не всегда, положим, но в минуты близости — безусловно! «Ох, мамочка, как же это, а? Как я могла?» Значит, могла.

Светлана умерла, не успев превратиться в… неизвестно что. «Не лучше ли было повернуть пистолет в другую сторону?» — внезапно подумалось. И тут же — о том, что ещё не поздно. Прыгнуть вниз головой со скалы. Всего одно мгновение страха…

Мысль промелькнула быстро, как тень птицы. Эльвира не успела додумать её, испугаться спонтанному желанию. Потому что начался второй приступ. В этот раз обрушился не голод — жар. Кожа вспыхнула, любое прикосновение сделалось нестерпимым. Рыча, она содрала с себя одежду, голая выбралась наружу. Здесь по-прежнему шёл дождь, и это было приятно для пылающей кожи. А ещё лучше — холодный сырой полумрак пещеры. Внешняя оболочка нарождающегося мира, для которого ей предстояло быть оболочкой внутренней.

Полуослепшее, оглохшее, потерявшее разум существо заковыляло по мокрой траве, ведомое чужим инстинктом.

Почему Никита решил, что искать нужно именно здесь, он и сам не знал. Интуиция подсказала или действующая на подсознательном уровне логика? Если это не одно и то же. В подобных абстрактных материях он не разбирался, просто вспомнилась сцена пятидневной давности. Если бы Эльвира не психанула тогда, не стала обзывать и угрожать, — забыл бы в два счета. Живот схватило, пронесло человека, с кем не бывает! И то, что девушка решала свои проблемы подальше от посторонних глаз и ушей, — тоже логично, он поступил бы так же. Но реакция на невольного свидетеля, — какого там свидетеля, он же ничего не видел! — оказалась, мягко говоря, неадекватной. Тогда Никита обиделся на беспричинную агрессию. А если причина всё же была?

При дневном освещении дорога выглядела куда более жуткой, чем ночью. Едва продрался сквозь заросли боярышника, щедро угостившие холодным душем, как склон круто пошёл вниз. Между скользкими зубьями скал и отколовшимися плитами торчали жиденькие прутики, да распластали «уши» пробившие слой щебня лопухи. Неподходящее место для того, кому срочно требуется «по-большому». Куда логичнее мотнуться в противоположную сторону, в глубь леса.

Осторожно, стараясь не поскользнуться, Никита начал спускаться. Метров пять получалось идти, дальше спуск переходил в обрыв. Спрятаться здесь негде. Чтобы увериться на все сто, он опустился на четвереньки и сполз туда, где выступ скалы образовывал карниз. Осторожно наклонился. Метрах в двадцати под ним волны хлестали в лежащие у подножья валуны, разбрасывая клочья пены. Воображение тут же дорисовало себя, летящего вниз головой прямо в этот каменно-водяной ад. Невольно вздрогнул, крепче уцепился за камни.

Но зрение успело ухватить одну деталь. Карниз был двойным. Под первой плитой торчала вторая, кромки их шли почти на одном уровне, но не параллельно. Между плитами оставался зазор, возможно — вход в пещеру, невидимый ни снизу, ни сверху. Идеальное место, чтобы спрятаться.

— Никита! Что ты там застрял?

Татьяна сидела на корточках метрах в трёх выше по склону. Зябко скукожилась, обхватила себя руками за плечи, платиновые пряди спутались, прилипли ко лбу, к щекам. Мокрая, без косметики она выглядела старой и некрасивой. Никита даже удивился, как мог получать удовольствие, ложась с ней в постель.

— Поднимайся! Видишь же, здесь нет никого! А то вниз свалишься.

Голос раздражённый, сердитый. Ишь ты, раскомандовалась! Все только и знают, что командовать. Можно подумать, он им мальчик на побегушках!

Разозлившись на женщину, Никита отвернулся. Спускаться на второй карниз было страшно, особенно сейчас, когда камни мокрые и скользкие. Но злость подталкивала поступать наперекор. Он лёг на выступ, медленно пополз ногами вперёд. Ступни повисли в пустоте, следом и колени лишились опоры. О том, что кто-то может схватить за ногу, дёрнуть вниз, Никита старался не думать. Спускался, осторожно раскачиваясь в поисках опоры. Он уже лежал грудью на верхнем карнизе, когда кроссовки стали на нижний. Потоптался, проверяя прочность, продолжил сползать. Страшнее всего оказалось разжать пальцы, перенести тяжесть на подошвы ног. Чуть пошатнёшься — и трындец, сковырнёшься к такой-то маме.

Не сковырнулся. А когда огляделся, понял, что проделанное упражнение было не так уж опасно. Просто слазить следовало левее, где нижний карниз был достаточно широким, а зазор между плитами узким.

Разобравшись с путями отступления, Никита изучил место, в котором оказался. Перед ним действительно зиял лаз, уходящий в глубь скалы. Большей частью расщелина была узкой, едва кошке проскользнуть. Но в одном месте пол и потолок расходились на полметра. Никита опустился на четвереньки, затем лёг, вытянувшись на карнизе, заглянул в отверстие.

Лаз вёл в пещеру. В первый миг показалось: там так темно, что и разглядеть ничего не удастся, нужно возвращаться за фонариком. Если бы стоял солнечный день, глаза в самом деле не смогли бы приспособиться к подобному контрасту. Но рассеянный свет пасмурного утра имеет свои преимущества. Из мрака проявились очертания свода, выступы стен. Пещера оказалась миниатюрной, взрослому человеку не втиснуться.

Спустя минуту Никита понял, что ошибся. То, что он принял за камни, загромождающие большую часть пещеры, — совсем не камни. Опустившийся на колени и прижавшийся грудью и локтями к дальней стене человек. Плечи упираются в свод, будто держат на себе тяжесть скалы. Или приклеены к своду клочьями паутины? Она же удерживает руки и голову, свисает с боков, бёдер, толстым слоем покрывает ноги. Запах в пещере стоял странный, дурманящий, пугающий и завораживающий одновременно.

Мороз прошёл по коже. Чем дольше Никита вглядывался, тем больше подробностей различал. Голова человека вывернута вправо, упирается подбородком в плечо. Никита видел один глаз — открытый, неподвижно уставившийся куда-то. Темнота и клочья паутины позволяли определить лишь пол человека, но и так ясно, кто это.

— Эля? Эля, ты меня слышишь?

Вместо ответа девушка захрипела нечленораздельное. Во всяком случае, живая. Решившись, Никита сунул в лаз руку. Дотянулся до щиколотки, покрытой липкой, отвратительно скользкой паутиной.

— Эля! — Попробовал потянуть.

Ступня приподнялась, но сдвинуть тело не получалось, паутина приклеила ногу к каменному полу намертво. Никита упёрся другой рукой в скалу, напрягся. Тело девушки вздрогнуло, изогнулось в конвульсии. Эльвира испустила утробный рык, и вдруг ягодицы её раздвинулись, выпуская тёмный скользкий комок. Никита брезгливо сморщился, решив было что подруга обделалась. Но нет. Подвешенный на нити тягучей слизи, залепившей промежность, медленно опускался округлый предмет, смахивающий на яйцо.

Это и есть яйцо! Оно достигло ложбинки между ногами девушки, коснулось паутинной подстилки и застыло, приклеившись. Рядом с двумя такими же, на которые Никита вначале не обратил внимания. Яйца были маленькие, высотой меньше куриных и раза в два тоньше, но воображение мгновенно заставило их увеличиться. В памяти всплыл виденный столько раз фильм о «чужих», раскрывающиеся навстречу излишне любопытным путешественникам кожаные «цветки». И всё это — в пятнадцати сантиметрах от его пальцев!

Медленно, затаив дыхание, Никита подался назад. Убрал руку, отодвинулся от лаза. Обоссаться не обоссался, но трясло так, что взобраться на верхний уступ нечего было и мечтать. Он сидел и дрожал, пока сверху не свесилась голова Татьяны, потерявшей терпение.

— Никита, ты что-то нашёл?

— Нашёл…

— Элю? Что с ней?

— Дерьмо.

Женщину ответ не удовлетворил, но рассказывать подробности он не собирался. Мозг лихорадочно искал адекватное действие в обстоятельствах, ставших не просто ирреальными — фантастически ирреальными! И действие должно стать таким же.

— Сама посмотри, если очень хочется!

В мышцы наконец вернулась сила. Никита вскарабкался наверх и побежал к лагерю, оставив подругу решать: последовать за ним или нет.

«Чужие» боятся огня. Этот огонь стоял рядом с кучей приготовленных к сожжению тряпок. Татьяна не поскупилась, нацедила из бака литров пять, не меньше. Страх заставлял действовать быстро, требовал уничтожить свою причину немедленно.

Спускаться по крутому склону с канистрой в руках было трудно. Вдобавок Татьяна решилась-таки, сползла на нижний карниз. Двоим там не разминуться, Никита зашипел зло:

— А ну, уходи оттуда!

На лице женщины явственно читались отчаяние и растерянность. Но ему в эту минуту было глубоко наплевать на чьи бы то ни было чувства.

— Вылезай, быстро!

Раньше Никита не пробовал командовать этой женщиной, которая и по возрасту, и по положению превосходила его. Сейчас получилось. Татьяна безропотно вскарабкалась на карниз, освобождая место у входа в пещеру.

Во второй раз он соскользнул туда ловко и быстро. Присел, затолкал в лаз канистру. Чтобы дотянуться до горловины, пришлось вновь ложиться, просовывать руку. Делать это было жутковато, но в полумраке пещеры никакого движения не наблюдалось, никто не помешал двигать канистру, пока та не упёрлась в пятки Эльвиры. Плита уходила вглубь горы под уклон, так что приподнимать не требовалось, бензин и так вытек.

Едва бульканье стихло, Никита выдернул канистру, забросил наверх. Чертыхнулся, сообразив, что бензин ещё поджечь нужно! Мозги, впрочем, сработали быстро. Требовательно протянул руку к сидящей над карнизом женщине.

— Зажигалку дай!

Татьяна оставалась в ступоре — покорно отдала. Только когда ладонь поймала серебристый цилиндрик, опомнилась:

— Зачем тебе?

— Надо.

— Никита, стой! Что ты сделал с бензином?!

А то не догадалась! Он криво усмехнулся.

— Ты ж заглядывала внутрь, сама видела. Сейчас я этим червячкам устрою! Одна копоть останется!

— Нет! Не смей!

Татьяна неожиданно проворно подалась вперёд, дотянулась, уцепилась в его футболку. Никита взмахнул руками, чудом удержал равновесие, не опрокинулся вниз.

— Ты чё, сдурела?!

— Это ты с ума сошёл! Ты что, Элю сжечь хочешь?!

— Я хочу сжечь ту дрянь, пока она из яиц не вылупилась, не расползлась повсюду! А то будет как в кино!

— Это не кино, Никита! Там живой человек, там Эльвира!

— Кой чёрт «живой»! Они её в кокон превратили, в матку или не знаю, во что. Я же не ради себя, я всех спасти хочу! Тебя в том числе.

Он попытался высвободиться, но женщина держала крепко. Не хотела слушать его аргументы.

— Не смей этого делать! Тебе что, Светы мало?! Мы же ничего не знаем! Нужно людей вызывать, специалистов!

— Да пошла ты!

Он больше не хотел уговаривать. Резко вывернул женщине кисть, заставив взвизгнуть, разжать пальцы. Тут же присел, высвобождая плечо из захвата второй руки. Татьяна завизжала громче, но он, не оглядываясь шмыгнул к норе, чиркнул кремнём. Язычок пламени на миг выхватил из темноты картину, достойную фильма ужасов. Но рассматривать всё в подробностях Никита не стал, бросил цилиндрик с горящим фитилём прямо в кладку, успевшую увеличиться ещё на два яйца. Паутина, обильно пропитанная бензином, занялась мгновенно.

Он еле успел отпрянуть, когда из расщелины полыхнуло. По ушам ударил дикий, нечеловеческий вопль. Будто смертельно раненное животное визжало, корчась в агонии. Никита отполз в самый угол карниза. Там человек едва умещался, зато и щель между плитами сходила на нет. Вжался в скалу, затаил дыхание. Визг рвался и рвался из глубины пещеры, но только визг и чёрные клубы дыма. Попыток выбраться, спастись, тварь не предприняла.

Сколько времени это длилось? Никите казалось — бесконечно долго. В конце концов визг сменился невнятным хрипом, затем и вовсе стих. Дымить продолжало, но уже не так густо. Никита прижался лицом к карнизу, попытался заглянуть в пещеру, не подползая к широкой части расщелины. Огня внутри не было, — это единственное, что удалось разглядеть в таком ракурсе. Пришлось всё же ползти к лазу, просовывать туда голову. Дым тотчас обдал тошнотворным запахом палёного мяса. Сдерживая позывы к рвоте, Никита попытался вглядеться в темноту, ставшую гуще из-за осевшей везде копоти. В первую минуту показалось — ничего не изменилось. Эльвира всё также стояла на четвереньках, подпирая плечами свод. Черты почерневшего лица разглядеть не получалось, и Никита, понимая, как глупо это звучит теперь, окликнул:

— Эля? Ты меня слышишь?

Ни звука, ни движения. Но к этому времени он и сам разглядел. Яйцекладка выгорела дотла. Как и голени, бёдра, таз девушки, превратившиеся в покрытый золой скелет. Живот тоже прогорел насквозь, там свисали чёрные, прилипшие к позвоночнику лохмотья. Зрелище было ужасным. И в то же время успокаивало. У него получилось победить собственный страх!

Закашлявшись от наполняющего пещеру смрада, Никита отвернулся. Втянул полной грудью свежий, пахнущий морем и недавним дождём воздух. Рассмеялся, расслабившись.

— Танюша, я их сделал! Я сделал всех этих червяков!

Женщина не отвечала. Ещё злится? Дура, он же для всех старался, можно сказать, спасал человечество. Фантазия, окончательно оторвавшаяся от обыденной реальности, рисовала сцены, одна фантастичнее другой. Летающая тарелка, столкнувшаяся с немецким авиалайнером, расползающиеся из лопнувших лабораторных контейнеров червяки, пучеглазые инопланетяне подсовывают яйца обездвиженной незнакомке-«утопленнице».

— Тань, перестань дуться! Эльвире всё равно каюк. Не повезло, что поделаешь! Мы-то живы, это самое главное!

Он выпрямился, заглянул за гребень. Женщины нигде видно не было. Ушла? Убежала в лагерь, подальше от жутких воплей? Вздохнув, он начал карабкаться наверх. Уже выбравшись, краем глаза чиркнул по уходящей вниз к морю отвесной стене.

Дальний уголок сознания сразу всё понял, но признавать такое не хотелось. Никита даже отполз на два метра от обрыва, пытаясь убедить себя, что ничего не видел. Потом вернулся. Посмотрел.

Тело Татьяны колыхалось, зажатое между двумя валунами. Волны перекатывались через него, подбрасывали, заставляя взмахивать руками, прятали во вспухающих пятнах пены. Серо-синяя джинсовка, серые бриджи, платиновая шевелюра сливались со свинцовой поверхностью моря. Лишь жёлтая водолазка, торчащая из-под сбившейся на спине куртки, выделялась ярким пятном. За неё и зацепился взгляд.

Вскарабкаться по склону, обогнуть утёс, сбежать по тропинке на пляж и затем добрести по колено в воде вдоль подножия этого самого утёса заняло минут пять. Татьяна оставалась на месте, волны только перевернули её на бок. То, что она мертва, Никита увидел прежде, чем смог дотянуться до неё. Потухшие серые глаза укоризненно смотрели сквозь толщу покрывшей лицо воды. Кровь море смыло, рану он увидел, лишь когда приподнял тело на руках. Должно быть, падая, ударилась головой об один из этих валунов. Правая теменная кость треснула, осколки вонзились в мозг, корёжа его, превращая в месиво. Каша эта, разбавленная морской водой, сочилась из-под порванной, удерживаемой спутанными волосами кожи черепа.

Он выволок труп на пляж. Не положил — уронил. Женщина всё смотрела, не желая отвести взгляд. Никита не выдержал, топнул в сердцах ногой, заорал:

— Чего вылупилась?! Не убивал я тебя, понятно?! Не убивал!

Кричал, доказывал ей, мёртвой, и себе, живому. Но в ушах стоял испуганный визг Тани, когда вывернул ей руку, оттолкнул и не оглянулся. Именно тогда она и соскользнула, не сумев зацепиться за мокрые камни.

— Кто тебя просил туда лезть?! Сама меня чуть не спихнула! Слышишь?! Сама во всём виновата! Вы все сами виноваты! Из-за этого и сдохли! И хрен с вами! Мне на вас наплевать!

Распалившись, пнул носком кроссовка в бок лежащей навзничь женщины. Ужаснувшись поступка, развернулся, побежал вверх, не переставая бубнить под нос: «Хрен с вами! Наплевать!»

Остановился он возле машины. Тупо уставился на багажник, куда недавно — недавно?! — бросил свою сумку. В ней кроме одежды и малоценного барахла — деньги, документы. Как достать? Куда эта сука ключи дела?

Он вдруг всхлипнул. Кто тут «сука», если разобраться… Ведь это он её убил. Пусть нечаянно, пусть не хотел, но убил! И Эльвиру, хоть та наверняка обречена была, не спасти… Но ведь он и не пытался! Спешил. Чем же он лучше Танка? Ничем, однозначно. Ублюдок. Убийца. Сволочь последняя.

От таких мыслей стало вовсе тошно. Презрение к себе выжигало, растаптывало. Мозг не хотел мириться с этим, лихорадочно пытался построить хоть какую-то систему защиты, переключиться на другие эмоции. Например, на жалость.

Никита всхлипнул громче, опустился рядом с машиной на землю, привалился спиной к колесу. Теперь он ясно понимал, что жизнь, доселе правильная и безмятежная, кончилась. А как хорошо всё было! Необременительная работа с достойным вознаграждением, уютная квартира, дочь. Даже жена, если разобраться, не хуже, чем у других. Нестарая, в меру симпатичная, в меру домовитая, в меру умная. И не такая уж стерва, просто не любит, когда своё мнение навязываешь. А кто любит? Нет, с Алкой можно было ужиться, а не искать приключений на задницу! Где, когда он сделал неверный шаг? Может, не следовало сюда приезжать? Не этим летом, а в самый первый раз, три года назад. Но как бы он объяснил свой отказ Татьяне? Значит, ещё раньше, тем вечером, когда Танк припёрся и предложил «тройник». Он согласился. И потому, что никогда не пробовал подобного извращения, а попробовать хотелось. Но в основном — потому, что карьеру с помощью влиятельной любовницы и её богатенького дружка сделать решил. Такой шанс…

Сделал. Вон она лежит на камушках, «карьера», остыла уже. Четыре трупа это не один, наверняка рано или поздно всё откроется. Всё! Нет, жизнь закончилась, однозначно.

Подкативший к поляне «лендровер» Никита не заметил. Очнулся, когда Дмитрий загрохотал басом над самым ухом:

— Какого дьявола шмотьё до сих пор не сожгли? Я же сказал!

Никита поднял голову, встретился взглядом с хмурившим брови здоровяком. Он больше не боялся этой горы мускулов. «Я такой же убийца, как и он».

— Мы Эльвиру нашли, — произнёс тихо.

— Ага, так эта стерва где-то здесь пряталась! А я полчаса по шоссе колесил, думал, проскользнула, сбежала. Ну, сейчас я с ней поговорю.

— Не поговоришь. Она того… окуклилась. Яйца откладывать начала.

— Чево?

Танк опешил. Он выглядел не то, что не страшным — смешным. Никита, не торопясь, обстоятельно поведал обо всём, что видел в тайной пещере. И как поступил. Дмитрий сначала слушал недоверчиво, затем растерянно. Когда рассказ закончился, почесал макушку. Крякнул, хлопнул парня по плечу.

— Ладно, Никиток, не горюй. Я тебя не осуждаю. Хоть жесток ты брат, жесток, — собственную девку на аутодафе отправить. Но, может, это и правильное решение. В любом случае, сваливать отсюда надо как можно быстрее. Танкетка где шляется? Блевать убежала?

— На пляже она.

— На пляже? Нашла время прохлаждаться!

Последняя фраза прозвучала почти каламбуром, только Танк этого не знал. Зато Никита оценил и прыснул, не удержавшись. Недавнее отчаяние сменилось бесшабашным весельем.

— Ага! Уже совсем «прохладилась»!

— Ты чего ржёшь? Повода для смеха не вижу.

— Так «танкетка» твоя, она тоже — того! Со скалы навернулась вниз головой. Если и были мозги, то все выплеснулись.

Дмитрий застыл, уставившись на захлёбывающегося смехом парня.

— Что ты сказал?!

— Что-что! На пляже, говорю, лежит. Холодная уже.

Танк попятился. С трудом оторвав взгляд от парня, развернулся, быстро зашагал через поляну. А Никита всё смеялся, не в силах остановиться.

Вернулся Дмитрий, бережно прижимая к груди труп женщины. Уложил рядом с машиной. Голова Татьяны как нарочно повернулась вправо, и глаза опять укоризненно смотрели на Никиту. Захотелось поддеть ногой, отвернуть её в другую сторону. Не посмел.

— Зачем ты её притащил?

— Что, внизу бросить нужно было? Всё равно с машиной что-то делать придётся. Да, Никиток, в жопе мы с тобой. В глубокой вонючей заднице.

Танк помолчал, разглядывая приятеля. И неожиданно улыбнулся.

— Но это если с одной стороны посмотреть. А если с другой? В нашей ситуации, чем больше трупов, тем меньше живых. Чем меньше живых, тем меньше опасность, что кто-то проболтается. Понял мысль?

Никита понял. И то, что из этой мысли следует. На миг пожалел, что нет под рукой Танкового «браунинга» или как он там называется? Но лишь на миг и как-то вяло. Прошедшего за это утро перед его глазами хватало, чтобы свалить с ног любого. Свалить смертельной усталостью.

Дмитрий потряс за плечо.

— Вставай, хватит рассиживаться. Пошли искать, где Танину машину можно в море столкнуть.

Подходящее место он нашёл быстро. Откатил туда «японку», аккуратно примостил мёртвую женщину на водительское сидение, захлопнул дверцу. Обернулся к стоящему в стороне парню.

— Помоги толкануть.

Никита не спорил. Подошёл, упёрся плечом в багажник. Он не сомневался, что сейчас будет. Ждал этого, даже хотел. Ведь тогда бесконечное утро наконец-то закончится!

Затылок взорвался оглушающей болью, в глазах полыхнуло. И погасло.

За три тысячи лет до описываемых событий. Где-то в Юго-Восточной Азии.

Чужеземцы пришли незадолго до начала сезона дождей. Они говорили на языке, который не понимал никто среди народа Ноя, а на их блестящих, сделанных из металла и кож одеждах красовалась золотые птицы с красными крыльями. Чужеземцы пришли издалека, из тех мест, куда реки несут свои воды, оттуда, где кончается мир. Чужеземцев было много как деревьев в лесу, и мечи их были твёрже мечей народа Ноя. Они забрали всё: ухоженные рисовые поля, богатые дичью джунгли. Забрали жизни мужчин, женщин и детей народа Ноя, а жалкой горстке уцелевших оставили бесплодные холодные камни гор. Оставили возможность умереть от голода и болезней.

Их больше не преследовали. Ной, отныне старший мужчина племени, остановил людей у входа в ущелье. Тупик, дальше — отвесные скалы и утопающие в низких серых тучах вершины. Сегодня дождь лил весь день. И вчера. И два, и три дня назад. Дети уже не плакали, женщины не жаловались и не причитали, мужчины… их почти не осталось, лишь несколько юнцов, едва научившихся пользоваться копьём и луком.

— Отец! Детям нужна пища, они не ели три дня. Они умрут. Мы все умрём здесь. Зачем ты увёл нас? Мы могли умереть и там, внизу, вместе со всеми.

Старшая, любимая дочь стояла перед Ноем. Недавно первая красавица племени сейчас походила на старуху. Возможно, она права, не следовало убегать? Помочь умереть дочери, всем женщинам и детям и самому шагнуть под острые клинки чужеземцев?

Ной поднял тяжёлый бронзовый меч. Не достаточно длинный и прочный, чтобы защитить от врагов. Но другого у него нет.

— Мой народ не умрёт. Я добуду пищу.

Что найдёшь в глубоком тёмном ущелье? Здесь даже настоящие деревья не растут, так, чахлые карлики, больше смахивающие на кустарник, и колючая, стелящаяся по камням трава. Здесь мог найти себе пристанище только священный предок их племени. Раньше Ною и в голову не могло прийти поднять руку на предка. Но выбора нет.

Они встретились, когда дно ущелья погрузилось в сумерки. Тёмно-серое тело змеи казалось странно приплюснутым, голову её Ной не мог различить.

— Прости, Великий Отец Наг! Я должен забрать твоё мясо, иначе мои дети и женщины умрут от голода.

Он поднял меч.

— Не много будет пользы и чести твоему народу, если попытаешься убить меня. Мы оба изгнанники, Ной. Мой сводный брат Гаруда предал меня, вынуждая прятаться от гнева богов на дне ущелья. Теперь его люди пришли, чтобы уничтожить твой народ. Боги и люди объединились, чтобы погубить нас.

— Да, Великий Отец Наг, сила на их стороне.

— Зато хитрость — на нашей. Мы можем спасти друг друга. Отдай мне в жёны свою дочь, я спрячусь в её теле, и боги не найдут меня. Взамен я поделюсь с тобой амритой. Капли её хватит, чтобы твой народ смог выжить в этих горах.

Ной опустил меч. Великий Отец Наг хитёр, ни одному смертному не под силу разгадать его истинный замысел. Отдать любимую красавицу-дочь? Что если такое замужество обернётся для неё страданиями, в сто крат худшими смерти? Но если это спасёт племя…

— Я согласен. Когда свадьба?

— Немедленно.

Ной мог гордиться: дочь приняла его решение достойно. Он видел, как дрожат её губы, но ни всхлипом, ни вскриком девушка не выдала страх. Молча шла вслед за отцом по ночному ущелью, молча забралась в глубокую сырую пещеру, молча простёрлась на каменном брачном ложе. И когда муж начал ласкать, прильнув скользким холодным телом, тоже терпеливо молчала.

— Великий Отец Наг, я свою часть договора выполнил!

— Да. Я доволен, Ной. Твоя дочь молода и здорова, долгие-долгие ночи я смогу наслаждаться её телом. Приходи завтра утром, — я оплодотворю её, и она подарит тебе яйцо, полное живительной амриты. А сейчас уходи.

Ной медлил, сидя на корточках у входа в пещеру.

— Великий Отец Наг! Когда моя дочь сможет навестить своих родных?

— Никогда! Я не терплю дневной свет, шум и сутолоку. Когда тебе понадобится амрита, приноси своей дочери жирную мясную пищу. Она отложит столько яиц, сколько пожелаешь. В остальное время не беспокой нас! Уходи!

Ной подчинился. Медленно брёл он по тёмному ущелью. А вслед ему летело шипенье Нага:

— Не забывай, Ной, это наша с тобой тайна! Люди Гаруды не умеют ничего отдавать, только берут, поэтому они никогда не получат божественную амриту. Мои дети лучше умрут, но не допустят этого!

25 августа, после полудня. Крым

Забавный климат в Крыму! Пока «лендровер» ехал вдоль побережья, небо было затянуто унылой серостью до самого горизонта. Да и не разглядеть этот горизонт! Тонул он за завесой мелкого противного дождя, размывался, не разберёшь, где заканчиваются свинцово-серые тучи и начинается такое же серое море. Казалось, не вырваться никогда из этого морока. Однако едва остался позади Ангарский перевал, как всё изменилось. Над головой по-прежнему висела пелена туч, но чем дальше к северу, тем она становилась жиже. А где-то за Симферополем прорывалась, радовала глаз синева. Где-то там ждала привычная — нормальная! — жизнь, там можно будет расслабиться, вычеркнуть эти две недели из памяти. Дмитрий улыбнулся и невольно добавил газу, спеша быстрее убраться из «райского уголка», неожиданно обернувшегося преисподней.

Пока что вычёркивать злосчастный отпуск рано. Стоит ещё раз мысленно перелопатить сегодняшний день, убедиться, что не допустил промашки и скрупулёзно обдумать последующие действия. От этого зависит многое. Возможно, вся дальнейшая жизнь.

Дорога сделала очередной поворот, открывая волшебные картины девственного леса, спускающегося со склонов яйлы. На какой-то миг машина будто зависла над кронами, обрела способность парить. Облака белой ватой свисали до самой земли, цеплялись за прорезавшие зелёное покрывало рыжеватые скалы. А дальше стволы сосен вновь бросились навстречу, обступили с обеих сторон, нависли над головой тёмной хвоей, мгновенно отсекая перспективу.

Дмитрий не замечал этого, следил за серой, мокрой лентой шоссе почти автоматически. Был сосредоточен на другом. В лагере пришлось повозиться несколько часов, зато никаких следов его пребывания там не осталось. Пусть даже сегодня заглянут туда случайные туристы, что они обнаружат? Место, где стояли палатки их предшественников, золу от большого костра. Кому придёт в голову вести на этом месте раскопки? Кто заподозрит, что под кострищем скрыта чья-то могила?

Долбить каменистую, сцементированную корнями травы и кустарника землю было нелегко. Но куда трудней оказалось выколупать из пещеры то, что уцелело от Эльвиры. И противней! Смола, приклеившая тело девчонки к камням, держала лучше эпоксидки. Пришлось буквально по кусочкам вырубать где-то обуглившуюся, где-то изжарившуюся плоть. Но другого выхода не было. Достаточно какому-нибудь любителю скалолазания найти пещеру, и начнётся! Анализ ДНК, расследование…

Светлану он тоже перезахоронил под кострищем, очень уж ненадёжной выглядела могила на пляже. Зимние штормы могут размыть слой гальки, поднять трупы на поверхность. До останков незнакомки Дмитрию дела не было, но Светлана обязана пропасть без вести навсегда.

Теперь за девок он был спокоен. Будут лежать не потревоженные, медленно, но верно превращаясь в гумус. С Татьяной и Никитком не так однозначно. Дно в том месте, куда «сузука» увезла их в последний путь, не слишком глубокое, есть вероятность, что обнаружат. С машинами всегда так: исчезнуть им труднее, чем людям. Искать другой способ избавиться от автомобиля — рисковать «засветиться». Если найдут машину, то обязательно начнут поиски её хозяйки. Следует освободить органы от этой заботы, чтобы не нашли лишнего. Версий, что привело бизнес-леди и её молодого любовника на дно морское, можно строить множество. Но ни одна из них никак не пересекается с Дмитрием Карнашовым!

Итак, он всё сделал правильно. Нужно отвлечься от прошлого, сосредоточиться на будущем. Мёртвые пусть останутся мёртвыми, они не должны вмешиваться в дела живых. А эмоции… Татьяну было жаль по-настоящему. Хорошая, умная женщина, надёжный партнёр, интересный собеседник. Как она умудрилась погибнуть так по-дурацки? Был бы рядом, не допустил. Но судьба есть судьба, с ней не поспоришь. Эльвиру жаль не было. Если и теплились какие-то чувства, то после двух часов ковыряния в том, что осталось от девки, они выветрились начисто. Никита вызывал лёгкое чувство вины. Дмитрий не хотел такого исхода, мысли не возникало убивать, пока не понял, что у парня крышу снесло. О четвёртой, Светлане, он пока думал не как о трагически погибшей, а как о проблеме. Пропажа дочери прокурора грозила стать происшествием резонансным, а «пересекался» он с ней гораздо теснее, чем с тремя другими. Следы отношений с девушкой ещё предстояло ликвидировать.

А ещё Светка оставила «в наследство» кой-какой «подарок». Он лежал в сумке под водительским сиденьем, упакованный в банку из-под маринованных огурцов. Идею подкинул Никита, когда приволок эту самую банку вместе с ножом для разделки мяса. Тогда Дмитрий её высмеял как идиотскую. Но позже, пока колесил в поисках пропавшей Эльвиры, задумался: не «ментальным» же способом червяк реанимировал покойницу с продырявленным сердцем, а до этого в два дня «заштопал» ей дырку в пузе? «Зомби», «духи», «призраки», чёрная и белая магия — это фуфло для детей. Тот, кто живёт в реальном мире, должен сообразить: суперспособности червяка наверняка объясняются какой-то хитрой биохимией. Настоящий ящик Пандоры для медиков! На этом можно обогатиться куда конкретней, чем перепродавая «серые» компьютеры, — если с умом подойти. Без спешки, продуманно, осторожно проверить «тяги», понять, куда находку пристроить. Светкину могилу Дмитрий разрывал с целью не только перезахоронить труп, но и в надежде заполучить червяка. Вовремя! Тот как раз пытался «навострить лыжи». Проворная бестия, едва удержал, пока в банку засовывал.

Сейчас Дмитрия беспокоило, чтобы его «зверёк» не сдох преждевременно. Если это глист, то ему паразитировать внутри кого-нибудь требуется. Поспешил Никиток с «пиротехникой», яйца меньше бы хлопот доставили! Но сожалеть о том, что не исправишь, глупо, ориентироваться нужно на имеющуюся ситуацию. И потому первоочередная задача: обеспечить «зверю» хозяина-носителя. Не исключено, что паразита устроят и внутренности какой-нибудь скотины, но рисковать Дмитрий не хотел. Он уже обдумывал, не подцепить ли на трассе «плечевую», подпоить, усыпить, а там…

Додумать перспективную мысль он не успел. В животе вдруг скрутило. Не больно, но не хорошо как-то. Мелькнуло в голове: «Дизентерии мне не хватало!» И опять что-то сдвинулось. Чувствуя, как волосы на теле становятся дыбом, Дмитрий прислушался к ощущениям. Нет, диареей тут и не пахнет. Это не позыв срочно опорожнить кишечник, не рвущиеся на свободу газы. Глубоко внутри кто-то настойчиво протискивался, прокладывал себе путь. Кто-то маленький, но чертовский важный готовился зажить своей собственной жизнью.

Мысли в голове поскакали галопом: «Не может быть! Когда? Каким образом?» Одна версия сменяла другую и тут же отбрасывалась, как совершенно невероятная. Заразился? От Светланы? От Эльки? Глупости, это же не острицы какие-нибудь! Эти яйца с бутербродом вприкуску не схряпаешь, да и появились они лишь сегодня… Как же тогда?!

Мозг был слишком занят, чтобы реагировать на очередной крутой поворот. А за ним неожиданно открылась АЗС и выруливающий на трассу бензовоз. «Ровер» летел чересчур быстро, асфальт был мокрым и скользким, оставалось всего несколько секунд, чтобы принять правильное решение.

Дмитрий успел: оглушительно пукнуть и облегчённо вздохнуть. Он ошибся! Во внутренностях никто не сидел, единственный уцелевший червяк надёжно запечатан в стеклянную тюрьму.

На этом отпущенные человеку секунды исчерпались.

Подружка из Беспространства. Часть 1

Все описанные в повести события и персонажи являются вымышленными. За случайную созвучность имён, названий и терминов автор ответственности не несёт.

1. Встреча

Артём Бабанкин задумчиво смотрел на прозрачную жидкость в стакане. «Квинтэссенция смысла жизни. Простая и доступная каждому». Формулировка понравилась. Привычно выдохнув, он опрокинул «квинтэссенцию» в рот. Жидкость прокатилась по пищеводу огненной лавой, и Артём поспешно ткнул вилкой в банку с грибами. С грибом, в единственном числе. Да и тот покочевряжился, прежде чем смириться и разделить участь собратьев. Зажевав дополнительно корочкой ржаного, Бабанкин отодвинул в сторону опорожнённую тару.

Водка приятным теплом расходилась по телу. Артём прищурился, измерил остаток в бутылке. Чуть больше половины. Может, ещё стопочку, чтобы подровнять? Нет, достаточно на сегодня. Квинтэссенция свою работу выполнила, жизнь более не выглядела такой паскудной, как два часа назад. Хотя бы на время позволяла забыть, что тебе тридцать три, а ни фига нет — ни машины, ни поездок на Канары, ни красивых девочек. Ничего, кроме убогой квартирки в хрущёбах, доставшейся в наследство от бабушки, «преставившейся» незадолго до обещанного на двухтысячный год «конца света». Свет так и не закончился, хоть и двухтысячный прошёл, и две тысячи первый. Вот уже и второй год нового тысячелетия заканчивается, а изменений нет, и не предвидится. Зато предвидится, что через три дня закончится отпуск и нужно будет опять тащиться в опостылевшую контору, где Артём четвёртый год работает «компьютерщиком», то бишь, сисадмином, программистом, веб-дизайнером и чёрт знает кем ещё в одной персоне и за одну зарплату. Лицезреть лоснящуюся от переизбытка калорий рожу босса, отвечать на тупые вопросы тёток-бухгалтерш, особенно толстозадой Макухиной. Доброжелатели сообщали, как она возмущается каждый раз, заполняя платёжную ведомость: «Почему это компьютерщику платят столько же, сколько мне? Чем он так загружен?» Дура набитая, не понимает, что работа «компьютерщика» потому и не заметна, что правильно организована. Ни разу ничего не посыпалось за всё время существования их дрянной конторы. Но кто это оценит? Кому он вообще нужен? Сидит один в четырёх стенах, словно лузер последний.

Ну и пошли все в задницу, где хочет, там и сидит! Да и куда, собственно, идти поздним октябрьским вечером? Пожалуй, уже ночью, — двенадцать скоро. На улице холодно и сыро, а тут — всё, что требуется для счастья: комп, «Хортица»… ещё бы бабёнку, чтобы с фигурой подходящей, на физиономию смазливая и не капризная. Но где её найдёшь, такую?

Две недели назад была бы и бабёнка, пусть не модельной внешности, зато покладистая, — в прямом, так сказать, смысле. Стоило набрать номер, Алка мигом прибежала бы, довольная по уши. Но нынче с ней завязано. Потому что хотелось Алке не просто мужика в постель, но и хозяина в дом, и папашу для своего прыщавого недоросля. А на кой ляд сдалось такое «счастье» Артёму? Принципиальным противником семейной жизни он не был, но если жениться, то лишь на той, ради кого и частью свободы пожертвовать не обидно. Алка же, как и её предшественницы, годилась исключительно для физиологической потребности, а едва попустит, Артём дождаться не мог, когда пассия свалит восвояси. Что плохого в таких отношениях? Взаимное удовлетворение и никаких последующих обязательств. Однако долго выдерживать подобный статус не удавалось. Рано или поздно каждая из подруг начинала что-нибудь себе фантазировать. Тогда оставалось либо врать, либо «раззнакомливаться». Врать женщинам Артём не любил.

Пальцы сами собой схватили бутылку, поднесли к стакану, хлюпнули.

— Блин…

Артём с сомнением посмотрел на водку. Думал же, что на сегодня достаточно? А, ладно! Проглотил, отщипнул корочку хлеба, бросил в рот. Хорошо! И без баб обойдёмся. Тоже мне, проблема.

Он подвинул ближе клавиатуру, щёлкнул мышкой в «Закладки», разворачивая длинный список сайтов. Ага, это подходящее: «Сумасшедший девичник». Следующий щелчок открыл подборку фотографий, на которых шесть четырнадцати-пятнадцатилетних «тёлок» отмечали день рождения. На первых картинках они чинно сидели за столиком, поднимали стаканы с «Кока-колой». Но дальше шорты и топы куда-то испарились, и началось такое… Артём нетерпеливо уставился на мигающие глазки «зукселя», усердно закачивающего килобайты.

За спиной тихо зашуршало. Упало что-то? Или мыши завелись? Оглядываться времени не было, так как «зуксель» наконец справился с работой и с экрана маняще забелела голыми телесами замысловатая конструкция, отдалённо напоминающая число «69».

Хрустнуло громче, заставив Бабанкина вынырнуть из виртуальной оргии и покоситься через плечо. По стене слева пробежала судорога. Обои отклеились? Только ремонта и не доставало для всеобщего счастья…

Он успел уцепиться за стол, поэтому усидел, но мышка, жалобно звякнув, полетела на пол. С громким треском две обоины разошлись по стыку до самого плинтуса. Пальцы с синими ногтями потянули края, загибая их внутрь — в стену?! — и в образовавшееся отверстие высунулась курносая рожа с синими губами и чёрными, лишёнными белков глазами.

«Приехали… «белочку» поймал», — Бабанкин что было силы зажмурился. Не жалея, ущипнул себя за предплечье. Не помогло. В комнате отчётливо шуршало, словно некто достаточно большой продирался сквозь рулоны бумаги. Ущипнув себя ещё раз, теперь за ногу, Артём осторожно приоткрыл правый глаз.

Перед ним стоял чёрт. Самый настоящий бесёнок, метра полтора или чуть выше ростом, покрытый колечками рыжей шерсти, с рожками и хвостиком до лодыжек. Заметив открытый глаз, бесёнок застенчиво улыбнулся.

— Здравствуй, сеньор.

Голос у гостя был тонкий, почти писклявый. Но вполне человеческий. Бабанкин сглотнул сухой колючий комок, глупо улыбнулся в ответ.

— Привет.

Это не могло быть от водки — сколько он там выпил, пустяк! Значит, аут, господин Бабанкин. Будете до конца дней в дурке чертей ловить.

Артём открыл второй глаз. Одна вещь в бесёнке была неправильной — маленькие девичьи грудки с острыми тёмно-синими пуговками сосков. Нет, это как раз понятно. Это вписывается в общий диагноз, учитывая, чем голова забита. Первый приступ страха и отчаяния прошёл. Артём мотнул головой, прогоняя его остатки. Шизанулся, значит, шизанулся. Зато можно наплевать на всех и делать, что хочешь. Жизнь всё равно закончилась.

— Ты меня не узнал, сеньор? — Гость — или гостья? — пытливо всматривался в его лицо. — Конечно нет, тебе же блокировали информационный канал. Глупая я, зачем спрашиваю!

— А ты кто? — неуверенно поинтересовался Бабанкин. — Чёрт, да?

— Лучше говорить — бес, чёрт слишком грубо, по-аватарски. Но я не совсем бес, я лишь наг. Полубес, д`Иш-наг-Уйбли.

— Чёрт, бес — одна хрень, — Бабанкин критично оглядел собеседницу с головы до ног. Странно всё же, копыт нет, а сиськи есть. Уточнил: — Ты ж…жесского пола, да?

Гостья удивлённо приподняла брови, но, глянув на экран, понимающе кивнула.

— Все наги так выглядят. Этих, на картинке, по нашему подобию вылепили, Жёлтый развлекался.

— Какой-такой «жёлтый»?

Бесёнок явно смутился.

— Прости меня, сеньор. Я не должна позволять себе подобное кощунство в адрес Высшего.

— Ладно, прощаю. — Артём снисходительно махнул рукой, не силясь понять, что именно прощал. Собственный бред начинал ему нравиться. — Так как, говоришь, твоё имя? Диш-наху… Длинно! Я буду называть тебя Диша. А почему ты зовёшь меня сеньором?

— Ты и есть мой сеньор. г`Орк-фаг-Абатон-Сагун.

— Чего-чего? Я что, тоже чёрт… бес?

— Разумеется. Самый настоящий.

Бабанкин сдавленно хрюкнул и, не сумев сдержаться, захохотал.

— Класс!.. Фак… Орк…

Он смеялся так заливисто и долго, что Диша начала неуверенно подхихикивать. Наконец Артём смог остановиться, стряхнул рукой выступившие слезы.

— Здорово. Выходит, я бес? Это дело нужно обмыть. Присаживайся… эээ… Счас, притащу с кухни табуретку и стакан.

— Я принесу, сеньор!

Гостья предвосхитила его попытку подняться и рыжей молнией метнулась из комнаты. В темноте кухни что-то загрохотало, со звоном посыпалось на пол. Видно, бесовка была неуклюжей. Впрочем, табуретку она приволокла. И чайную кружку вместо стакана. Артём подвинулся, освобождая доступ к угощенью, щедро наполнил чашку. И себе в стакан плеснул, не обидел.

— За встречу! До дна пей.

Диша выцедила водку маленькими глоточками. Что с девки взять, даже если она бес? Бабанкин с интересом проследил за процессом. Проберёт или нет?

— И как? Славно пошла? — поинтересовался.

Гостья поставила опустевшую кружку. Несколько секунд посидела неподвижно, прислушиваясь к ощущениям.

— По-моему, эта жидкость не очень полезна для биологической оболочки.

— Глупости. Ты закусывай, закусывай.

— А чем надо закусывать?

Выбор и впрямь был невелик — крошки от плавленого сырка, общипанный мякиш и три кусочка варёнки не первой свежести. Последний ломтик солёного огурчика «сеньор» сам хрупал в данную минуту.

— Ну… выбирай.

Диша выбрала колбасу, сунула в рот. И тут же нахмурилась.

— Сеньор, это есть нельзя. Здесь яд.

— Спирт всё обезвреживает, — успокоил Артём. — Лучше расскажи, откуда ты в стене появилась?

Гостья оглянулась на разодранную обоину.

— Не в стене, а между ней и этой бумагой. Не рассчитала, когда прыгнула из Беспространства.

Бабанкин глубокомысленно кивнул.

— Угу, значит, ты из Беспространства. И как там дела, в Беспространстве? Как там этот… Люцифер поживает?

— Ты говоришь о с`Атан-дуг-Фер-Иблисе, Смотрящем за пространством Земли? Хорошо, наверное, поживает. Что с ним станется?

— В самом-то деле! — согласился Артём, разливая остатки водки. — Давай за него!

Диша послушно осушила чашку. Быстрее, чем в первый раз, хоть управиться одним глотком у неё не получилось. Выхватила из-под пальцев хозяина остатки колбасной отравы, пришлось тому зажевать ржаным мякишем. Сходить с ума под рюмочку «Хортицы» в компании с собственным симпатичным бесёнком было приятно. Бабанкин убрал пустую бутылку, блаженно откинулся на спинку стула.

— Расскажи ещё что-нибудь забавное. Что ты там о бабах говорила? Что «жёлтый» их по твоему образу и подобию делал?

— По образу нагов…

— Да какая разница! Я так и думал, что бабы все — порождение Сатаны.

Диша захихикала, закрыв лицо ладошками.

— Чего заливаешься?

— Ты так смешно говоришь, сеньор. Жёлтый — это не с`Атан-дуг, а`Мон-бог-Вишнал-Ахве, Высший бес, Светлая Сущность, творец здешнего пространства. Ты сам его прозвал «жёлтым» за то, что он любит в этот цвет побрякушки раскрашивать: солнце, золото…

— Нет, постой, — перебил Бабанкин. — Не путай меня. Бесы есть бесы, у них Сатана самый старший. А Бог — это Бог, святая троица. Бог-отец, бог-сын, бог-дуг… Тьфу, дух святой.

Бесовка веселилась почём зря:

— Нет, сеньор. Отец-создатель этого мира — а`Мон-бог, с`Атан-дуг — смотрящий за миром. Кстати, сказку о троице он и придумал. Аватаром же палестинского паренька пользовался и’Сус-маг-Омед-Зёд.

Бабанкин почесал затылок. Бесовская интерпретация Библии не хотела укладываться в голове, требовалась смазка. Он протянул руку и застыл в недоумении. Бутылка исчезла, мать твою!

Понадобилась по крайней мере минута, чтобы вспомнить — водка никуда не исчезала, они её выпили. Не беда! Заговорщицки подмигнув бесовке, Артём нагнулся, открыл дверцу стола. Там, в нижнем ящике, лежала заветная бутылочка «Георгиевского». Коньяк был презентован ещё весной директором по фигзнаеткакимвопросам в благодарность за установленную на домашнем компьютере «винду». Артём её на день рождения берёг. Теперь смысла нет откладывать.

Он быстро разлил ароматную жидкость в посуду, поднял стакан.

— Ну давай за… — и запнулся. Тост куда-то исчез. Но не спроста же он бутылку откупорил, была очень веская причина!

— За наш грок, — пискнула Диша.

— За грок! — радостно согласился Артём и опрокинул в себя стакан.

Коньяк пошёл восхитительно и закуси не потребовал. Бабанкин откинулся на спинку, наслаждаясь умиротворением, охватывающим тело.

— Послушай, а за что мы пили?

— За грок. Всё получилось, как ты задумывал, сеньор. Они не смогли всех вычислить. Во мне достаточно грока, чтобы Чебешабак провёл тебя в Нирвану.

— Нирвана… Здорово. Отправляемся в Нирвану. В тебе точно грока хватит, чтобы меня туда до конца дней упекли.

Шутка была до того остроумной, что за неё обязательно требовалось пропустить ещё по одной. Артём поставил стакан и хитро подмигнул медноволосой тинэйджерке на экране. Попка у той была молоденькая и аппетитная. Почувствовав непреодолимое желание увидеть развитие сюжета, он выудил из-под стола мышь и после нескольких неудачных попыток ткнул кнопочку «далее». Передохнувший «зуксель» припустил на всех парах. Артём хрюкнул от удовольствия — на следующей фотке начиналась групповуха. Малолетки покатом лежали на диване, тиская друг дружку. Вот это «нирвана»! К ним бы сейчас. Потом можно и в дурку.

— Слушай, бес, а ты чудеса делать умеешь? — Бабанкин повернулся к гостье. — О! Да тебе баиньки пора.

Диша тихонько раскачивалась на табурете, уставившись на обёртку от плавленого сырка, и глупо улыбалась. Развезло. Девка, хоть и чёрт, что с неё взять? Поднатужившись, Артём встал, осторожно взял гостью на руки. Бесовка была худенькая и лёгкая. А шёрстка мягкая, приятная, как у котёнка. И личико симпатичное, курносое, совсем девчоночье. И грудки…

Диша заснула сразу же, будто только и ждала тепла его объятий. Пристроила рогатую головку на плече и тихо размеренно засопела. Артём уложил бесовку на диван, выпрямился, не в силах отвести взгляд от мохнатого тела. Почему бы и нет? Если руки, ноги, груди похожи, то, может, и остальное — тоже?

Смешно причмокнув, Диша перевернулась на бок, выпростав розовый хвост с кисточкой на конце. Бабанкин перевёл дух. Нет, не покатит. Это всё равно, что с обезьяной. Зверофилия получается или как там её? Зооложество.

А с другой стороны, он же сумасшедший, что с него взять? Что хочет, то и делает.

Идея была достойна стопочки коньяка. Артём проковылял к столу, налил, погрозил девкам, бессовестно подглядывавшим с экрана, выключил их, выпил.

Доза оказалась критической. Пол тихо колыхнулся под ногами, стены тронулись с мест. Балансируя, словно канатоходец, Артём двинулся к уплывающему дивану.

— Стой, блин, ты куда?

Шторм в квартире разыгрывался нешуточный. Чтобы не упасть, пришлось опуститься на четвереньки и передвигаться так. Он дотянулся, уцепился за диван. На это ушли остатки сил, требовалось передохнуть. Артём положил голову на край, рядом с розовыми пятками бесовки…

И тут же отключился.

2. Расхитители грока

Во рту было сухо и противно, в висках ломило. Артём разлепил веки, щурясь от светившего в окно солнца, посмотрел на ополовиненную бутылку коньяка на столе и тихонько застонал. Ночной бред возвращался в сознание болезненными толчками. Ещё бы, полторы бутылки сам высосал!

Он огляделся по сторонам. Это же надо, не помнит, как убирал посуду, стелил простынь. Зато «чертяку» хорошо запомнил. Покосился на плотно прилегающие к стене обои и хмыкнул. Завязывать пора с водкой и порнухой. Или хотя бы не совмещать. А то, и правда, в дурку загремишь.

Стоящий на тумбочке будильник показывал без пяти минут одиннадцать. Артём приподнялся на локте, поправил скомканную подушку, готовясь возобновить целебный сон. Отметил краем сознания тихий монотонный шум, доносящийся откуда-то из-за двери. Вода течёт. Должно быть ночью кран не закрутил. Остаётся надеяться, что соседей внизу не затопило. Вставать и идти проверять было лень.

Плеск неожиданно прекратился. Что-то звякнуло, знакомо скрипнула дверца кухонного шкафчика. По телу побежали мурашки, быстро перебирая холодными колючими лапками. Артём напрягся. Что за дрянь? Домушник в квартиру забрался? На кухне ничего ценного нет, сейчас сюда явится. А тут хозяин с бодуна, как дитя беспомощное.

Осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, Бабанкин поднялся с дивана. Оглядел комнату в поисках оружия. Да какое тут, блин, оружие найдёшь, нужно было хоть гантели купить! Взял бутылку со стола, завинтил пробку. Недопитый коньяк было жалко, но пустую водочную тоже, наверное, на кухню ночью спровадил. Уборщик, мать твою…

Он на цыпочках подошёл к двери, прислушался. На кухне явно кто-то был. Артём резко распахнул дверь, шагнул, набирая в лёгкие побольше воздуха и смелости для грозного рыка… и остолбенел. Рыжее, мохнатое, хвостатое, рогатое, и, тем не менее, двуногое существо деловито возилось у плиты, пытаясь соскоблить многомесячную грязь. Это был не сон. Он действительно сошёл с ума.

Бутылка с тихим стуком ударилась об линолеум. Бесовка быстро оглянулась, курносое личико расплылось в радостной улыбке:

— Доброе утро, сеньор!

Бабанкин медленно съехал вниз по косяку, пытаясь поймать ртом ускользающий кислород.

— Тебе плохо? Требуется какое-то лекарство?

В конце концов нечленораздельное бульканье удалось сложить в подобие фразы:

— Кофе… крепкого.

Бесовка метнулась к шкафчику, проворно, по-хозяйски выдернула жестянку, сорвала крышечку. Замешкалась, рассматривая содержимое.

— Растворимое, — сиплым шёпотом подсказал Артём.

Незваная гостья понимающе кивнула. Быстро наполнив стакан водой из-под крана, вывернула в него добрых полбанки «Нескафе».

Это подействовало сильнее, чем принять напиток внутрь. Бабанкин моргнул, потряс головой.

— Ты что делаешь?

— Растворяю. — Бесовка оглянулась. Сообразив, что в чём-то ошиблась, вопросительно уставилась на стакан. — Или это не в воде растворять нужно? В алкоголе? Прости, сеньор, я непозволительно мало узнала о правилах этого пространства, прежде чем явиться за тобой.

Она подскочила к Бабанкину, наклонилась, намереваясь поднять бутылку. Артём слабо улыбнулся: «Если это и бред, то не мой. Растворять кофе в коньяке, надо же!»

— Стой. Можно до тебя дотронуться?

— Разумеется.

Бесовка послушно шагнула ближе. Рука её мало отличалась от руки девчонки-подростка, кроме того, что была покрыта густой, вьющейся мелкими колечками шерстью, и на ладони отсутствовали папиллярные линии.

— Если ты — не бред, выходит, ты на самом деле существуешь?

— Конечно. И я, и ты, сеньор. Мы — сущности.

Бабанкин поднялся с пола, сел на табурет. Кивнул на второй, приглашая.

— Тогда рассказывай заново. Кто ты, откуда взялась, зачем пришла ко мне. Послушаем на трезвую голову.

Если отбросить бредовые имена и термины, рассказ Диши был вполне банален. Таинственный грок являлся стержнем, вокруг которого вертелась вся жизнь не менее таинственного Беспространства. Младшие бесы в поте лица добывали его, утилизируя отслужившие свой срок аватары, а распоряжались, как водится, старшие, прикрываясь «просветлённостью», дарованной Высшими, Светлыми Сущностями. Последние отдыхали в Нирване, восстанавливали силы между актами творения и в дела Беспространства нос не совали. Жёсткая иерархическая структура без возможности карьерного роста. Никаких намёков на демократию.

Одного из младших бесов, г`Орк-фаг-Абатон-Сагуна, такое положение не устраивало. Поэтому начал он наработанный грок потихоньку тибрить, утаивать от оприходования. Благо, подручная д`Иш-наг-Уйбли, в обязанности которой это оприходование и входило, была его верной сторонницей. Грок парочке требовался, чтобы забить на всех большой болт и слинять в ту самую Нирвану. Официально пройти в неё могли лишь Просветлённые, но хитрый Чебешабак, заведовавший Мембраной, тоже был большим любителем грока. На Светлых, тем более Просветлённых, этот бес-расстрига чихал с высокой колокольни и мог втихаря проделать неучтённую дырочку.

Сколько верёвочке не виться, а конец будет. Расхитителя вычислили и взяли за жабры. То бишь, за хвост. В качестве наказания закинули в мирок подряннее, копить грок как простой аватар. Но украденное и хитро спрятанное дуги найти не смогли и сообщницу не поймали. Собственно говоря, план г`Орка в этом и состоял — украсть побольше и попасться. В Беспространстве все фаги под неусыпным оком, а жалкий аватар никому не интересен. Теперь путь в Нирвану был открыт.

Артём почесал макушку. Бред, если это бред, становился всё забавнее. Получалось, он никакой не Бабанкин, а бес-фаг Орк-Абатон. Дуги заставили его забыть об этом, чтобы удержать здесь, в пространстве. И это всё объясняло! Понятно, почему он ощущал себя чужим в этом мире, не таким, как окружающие. Он ведь был настоящим, сущностью, как подсказала Диша. А не жалким быдлом!

— Я отправилась за тобой, сеньор, сразу, как только тебя выбросили сюда, — закончила рассказ бесовка.

— Сразу?! Тридцать три года ты называешь «сразу»? Я чуть не загнулся на этой помойке!

— Не сердись, сеньор! Это время пространства, оно ничего не значит для тебя — ты ведь бессмертный.

Бессмертный?! Бабанкин фыркнул недоверчиво. Но торжество внутри уже расправляло крылья. Может быть, он и всемогущ вдобавок? Запросто, только откроет этот чёртов канал!

Однако решение задачи с каналом оказывалось нетривиальным. Требовалось пробраться назад в Беспространство, где их поджидал г`Орк-фаг-Марух-Занит, парень из одного гнезда с Абатоном. Нарушить законы того подталкивали вовсе не родственные чувства, а желание поживиться краденым гроком, — нравы в Беспространстве ничем не отличались от человеческих. То бишь, аватарских. Свободно путешествовать по Беспространству изгнаннику никто не позволит. Следовало найти кратчайшую тропу, ведущую на кухню Марух-Занита.

— Откроем канал и — фьють! Будешь в Нирване раньше, чем дуги успеют тебя почуять, — пообещала бесовка.

— Понятно. А перед Нирваной сюда наведаемся, поквитаемся кой с какими аватарами. — Губы Артёма сами собой растянулись в предвкушении мести. Но увидев, как Диша раскрыла рот от изумления, он спохватился. Наверное, когда ощутит себя бесом по-настоящему, о здешних и пачкаться не захочет? Ладно, не к спеху. Он поинтересовался: — А в Нирване не сцапают? Сама говоришь, что там боги и дуги тусуются.

— Это же Нирвана, сеньор! Пространство, самосоздавшееся из первичного грока. Там все одинаково могущественны.

— Даже аватары?

Бесовка залилась смехом, но заметив, что Бабанкин обиженно насупился, тут же поспешно объяснила:

— Там нет ни аватаров, ни лимбы, ни косной материи. Только то, что ты сам пожелаешь создать.

— Всё, что пожелаю?

— Да.

Артём улыбнулся. Кажется, Нирвана эта — стоящее местечко. Вот где можно даль волю фантазии! И ограничивать себя он не собирается.

— Значит, повеселимся вволю. Мы этого заслужили, верно, Диша?

Глазки бесовки широко распахнулись.

— Сеньор… ты возьмёшь меня с собой?

— Конечно. Разве тебе не хочется туда?

— Меня, ничтожного нага-полубеса, — в Нирвану?!

— Сама говоришь — там все равны.

— О, сеньор… о, сеньор…

Диша неожиданно наклонилась, припала губами к его ладони. Руки Артёму целовали первый раз в жизни. Было немного неловко, но приятно.

— Ну, будет, будет! — Снисходительно улыбаясь, он освободил кисть. — Разве я тебе не обещал взять с собой? Ради чего же ты тогда рисковала, грок прятала?

— Помогать сеньору — это уже награда.

На такое объяснение разве что хмыкнуть оставалось. Да, Жёлтый явно оставил женщин недоделанными. Будь они в самом деле похожи на нагов — не внешностью, разумеется, — глядишь, и жизнь была бы не такой паршивой.

— Сеньор, эту идею нужно обмыть, правильно? — будто прочитав мысли Артёма, спросила бесовка.

Быстро она учится правильному пониманию жизни. Но с выпивкой стоило повременить, пока не все вопросы разрешены. Требовалось выяснить, где начиналась тропа, ведущая к «братцу».

Информация, выданная Дишей, оказалась малополезной. Тропа открывалась в полнолуние в лесу близ Клей-Балы. Вполне достойно какого-нибудь ужастика, но сейчас Артём предпочёл бы что-то менее экзотичное. Слово «клей-бала» ему ничего не говорило.

— А проще нельзя в Беспространство попасть? Прямо из квартиры?

— Можно. Но я не знаю, куда мы выскочим. Вдруг прямо под нос дугам?

— А как ты сюда дорогу нашла? Ориентиры что, не запомнила?

— Запомнила. Пятнадцать раз кувыркнуться через голову, подпрыгнуть на левой пятке и три раза укусить себя за кончик хвоста.

— Издеваешься?! — вспылил Артём. Тут же успокоился, увидев, как испуганно сжалась бесовка. Кажется, она говорила вполне серьёзно. — Понятно. Хвоста у меня нет, кусать не за что, придётся искать Клей-Балу. Вся надежда на аватарскую технологию.

«Зуксель» сегодня работал на удивление прилежно. Но и Яндекс, и Гугль знали единственную «клей-балу»:

— «Кассиус Клей бала чагында Майк Тайсон, Рой Джонс сыяктуу турмуш азабын тартпады», — с трудом прочитал Бабанкин. — Нда… Насколько я знаю тарабарский, речь здесь идёт о боксёрах. Возможно, Кассиус Клей и «бала», но сильно сомневаюсь, что наша. Эти врата или как сказать… Что они из себя представляют? Это человек? Аватар?

— Нет, это место. Поселение.

— Значит, не то. — Артём с сомнением поглядел на списки страниц, где «клей» и «бала» встречались по отдельности. — А ты ничего не перепутала? Это на каком языке?

— На аватарском.

— «На аватарском»! У них языков — уйма. Русский, английский, китайский... и так далее.

— Нет, язык один, аватарский. Просто они не понимают друг друга. Так Смотрящие придумали, чтобы грока больше получалось.

— Да? Ну, хрен редьки не слаще.

Он пробежал взглядом по строкам, найденным Гуглом: «Думаю нет, я им вместо вазелина клей подсунул! …цветы, Звезду с небес, круженье бала И переходим с ней на ты…» Тьфу, чушь!

— А может, местами нужно поменять? — неуверенно предположила Диша. — Я ведь глупая, могла перепутать.

— Кого поменять? — Артём покосился на неё, и тут же сам сообразил: — А, понял, попробуем наоборот. Бала-Клей… Стоп!

Пальцы замерли над клавиатурой. Балаклея! Точно!

— Ты знаешь это поселение? — Бесовка подалась к нему.

— Угу. Правда, недалеко. Говоришь, в полнолуние… — Он быстро нашёл лунный календарь. — Тогда у нас четыре дня в запасе, считая сегодняшний. И чем мы займёмся в первую очередь?

— Чем?

— Превратим тебя в человека. — Бесовка испуганно шарахнулась в сторону от такого предложения, и Артём поспешил объяснить: — Я хотел сказать — оденем тебя по-человечески. А то в таком виде тебя на улицу выпускать стрёмно. Или ты умеешь становиться невидимой?

— Невидимой не умею, я же не маг.

— Значит, придётся маскировать.

3. Диша

Покупать наряд для девчонки Бабанкину довелось впервые. Минут сорок он бродил по секциям торгового центра «Белый Лебедь», мучительно стараясь вспомнить, что обычно носит Алка. Но равнять Дишу на широкобёдрую, с грудью четвёртого размера женщину было не корректно. Наконец он сдался, решил купить джинсовый костюм и не париться. Уже и выбрал подходящего размера, неброский — как у всех. Но тут взгляд невольно задержался на попке молоденькой продавщицы.

Попка была кругленькая, аппетитная. Туго обтягивающие джинсы это эффектно подчёркивали. То, что хвоста у девушки нет, было понятно сразу. А у Диши — есть. Следовательно, для бесовки джинсы не годились. Нужны широкие брюки, длинный пиджак, чтобы прикрыть задницу от нескромных взглядов, рубаха или блузка с воротником под горло и длинными рукавами. Плюс перчатки. Кроссовки и носки. Платок. И тёмные очки обязательно.

Домой Артём возвращался, нагруженный пакетами и сумками, словно ишак. Кроме одежды прихватил и хавчик, благо, тащиться из «Лебедя» никуда не пришлось, спустился в «Бум» и отоварился. Затем — на такси. Теперь он мог себе эту роскошь позволить. Остаток отпускных требовалось потратить за четыре дня вчистую, в Нирване деньги ни к чему.

…Какая «нирвана»? Парень, это же бред.

Он уже выгрузился возле родного подъезда, расплатился, белая «Волга» первого таксопарка уже сдавала назад, чтобы вырулить со двора, когда свежий октябрьский воздух выветрил остатки вчерашнего хмеля из головы, и Артём отчётливо понял, что квартира на втором этаже пуста и его никто не ждёт. Рыжая чёртоподобная девочка с нецензурным именем существует лишь в его воспалённом воображении, а сегодняшняя беготня по торговому центру — последний рецидив временного помешательства. Предупредительный визит белой горячки закончился. Пора делать выводы.

Артём тяжело опустился на скамейку рядом со стопкой пакетов. Неожиданно захотелось выкурить сигарету, хоть не баловался этим лет десять с хвостиком.

— Тёмка? Привет, ты чего не на работе? — Тамила, соседка с четвёртого этажа, замедлила шаг у скамейки.

— Привет. В отпуске я.

— Отпуск — это хорошо. — Женщина кивнула на пакеты: — По магазинам бегал? Шопинг? Нужное дело.

Она отвернулась, готовясь уйти. Артём решился:

— Мила, у тебя закурить есть?

— Ты же вроде некурящий?

— Захотелось чего-то.

— Бывает.

Женщина усмехнулась. Протянула пачку «LM», зажигалку. Подождала, пока Бабанкин закурит, потом и сама вытащила сигарету, присела рядом.

— Настроение хреновое, да? Это от одиночества. Жениться пора, Тёма. Тебе сколько лет? Тридцатник?

— Тридцать три.

— О-ё! Мой Толик в тридцать три дважды папашей стать успел.

Артём небрежно махнул рукой — типично женские рассуждения. У всех у них одна цель в жизни — потомство оставить. Размножиться. Отпочковаться. Амёбы, блин. Инфузории туфельки.

— Дурное дело не хитрое. Успею.

— Ну-ну. — Тамила перекинула ногу за ногу. Нечаянно задетый пакет соскользнул на землю. — Ох, извини.

Она наклонилась, подняла вывалившийся кроссовок, удивлённо взглянула на мужчину.

— А это кому? Явно не для той мадам, что к тебе раньше ходила.

— Нужно, значит.

Непонятно почему смутившись, Бабанкин отобрал пакет и кроссовок.

— А… ладно, я не любопытная. — Женщина поднялась с лавки. — Удачи.

Бабанкин болезненно скривился, провожая взглядом скрывшуюся в подъезде соседку. Никотиновый дым оказался горьким и едким, не доставлял никакого удовольствия. Артём выбросил недокуренную сигарету, встал. Пора было возвращаться домой, к реальности. На секунду возникло желание оставить пакеты с одеждой на лавочке — хозяева быстро найдутся. Но жаба задавила — деньги же плачены, и немалые.

Квартира встретила тишиной, чего и следовало ожидать. Осторожно, чувствуя, как замирает сердце, Артём заглянул на кухню. Пусто. На столе — ополовиненная бутылка коньяка и стакан. ОДИН стакан. Естественно! Невесело усмехнувшись, он стащил с ног кроссовки, закинул в холодильник купленный хавчик, подхватил пакеты с одеждой и поплёлся в комнату.

Диша сидела за компьютером, небрежно откинувшись на спинку кресла, — любимая поза Артёма. Одной рукой щёлкала мышку, в другой — стакан с коньяком.

У Бабанкина дыхание на миг перехватило от неожиданной радости. Кто бы мог подумать, что снова увидеть рыжую бесовку, убедиться, что она не плод фантазии, будет так приятно? Стараясь согнать с лица счастливую улыбку, он тихонько прокашлялся.

Бесовка тут же обернулась, курносое личико воссияло от удовольствия. Но навстречу не бросилась. Вместо этого кивнула на выуженную «зукселем» из сети картинку, спросила:

— Сеньор, а совокупляться приятнее с аватарами женского пола или мужского? Или разницы нет?

Артём даже крякнул от неожиданного вопроса. Стараясь скрыть внезапное смущение, сердито отмахнулся.

— Хватит на гадость всякую пялиться. Я одежду принёс, иди, мерить будем.

Вдвоём они быстренько вытрясли содержимое пакетов на диван. Диша переворошила кучу, растеряно оглянулась:

— Сеньор, здесь трусов и бюстгальтера не хватает. Все аватары-женщины их носят.

— Тебе не нужно, у тебя шерсть вместо этого, — безапелляционно отрезал Артём. Взял из кучи рубашку: — Надевай.

Рубашка оказалась длинновата, рукава пришлось закатать. Не беда, главное, не коротко. Немного повозились с пуговицами, — Дишины пальцы не справлялись с застёгиванием без тренировки, — но, в общем, примерка этой части гардероба прошла успешно. А вот брюки преподнесли сюрприз. Бесовка проворно скользнула в штанины, потянула их вверх… и остановилась.

— Натягивай до бёдер. А рубашку внутрь заправляй, — скомандовал Бабанкин.

— Не получается.

— Почему не получается? Тяни, они не узкие.

Артём шагнул ближе, ухватился за пояс, помогая.

— Ой, — пискнула бесовка. — Больно. Хвост не пускает.

Бабанкин удивлённо развернул Дишу спиной к себе. В самом деле, между брюками и подолом рубашки торчал розовый хвост.

— Блин. Засунь его в штанину.

— Как? Я смотрела, как аватары штаны надевают, — бесовка кивнула в сторону компьютера, — но о хвосте там ничего нет.

— Ещё бы. — Артём почесал макушку. — Ладно, разберёмся. Спускай штаны. А теперь суй туда хвост.

Диша послушно прижала кончик к лодыжке. Но стоило наклониться за брюками — ап! — хвостик непокорно выскользнул и совсем по-собачьи вильнул.

— Ну?! — Бабанкин досадливо уставился на подругу.

Та виновато пожала плечами.

— Я не могу его так держать.

— Стой прямо, я сам надену.

Он опустился на колени и ловко поймал хвостик штанами будто сачком. Хвосту это явно не понравилось. Он обиженно дёрнулся, изогнулся... Диша ухватила свою непослушную часть тела недалеко от основания, но это не помогло. Хвост взлетел верх, задев пушистым кончиком Бабанкина по носу.

— Прости сеньор!

— Блин… Попробуем иначе. Натягивай брюки, только медленно.

Он бесцеремонно поймал виляющую перед лицом кисточку. Бесовка дёрнулась, нервно хихикнула.

— Ты чего? — Артём подозрительно взглянул на неё.

— Если аватар поймает беса за хвост… Ничего сеньор, ты же не аватар. Просто щекотно.

— Терпи.

Вдвоём у них получилось. Хвост пытался сопротивляться, но Артём держал его крепко, не выпускал из штанины. Заправил рубашку, помог застегнуть молнию на ширинке. Критически оглядел дело рук своих. Брюки были великоваты. Тоже не беда — главное, не узкие. А чтобы не падали, он презентовал один из собственных ремней.

Следующими предметами туалета были носки и кроссовки. Здесь подвоха не ожидалось. Ножка у Диши была вполне девчоночья, и с размером Бабанкин угадал. Натянул, завязал шнурки.

— Пройдись!

Бесовка встала, сделала шаг.

— Жмут сильно.

— Жмут? — Артём пощупал кроссовок. В самый раз, по ноге. — Не выдумывай.

— Жмут. Больно.

— Разносишь. Это ты не привыкла в обуви ходить.

— Бедные аватары, сколько для них правил придумали!

— И не говори.

К вечеру Диша полностью освоилась в квартире Бабанкина. Досконально изучила все обнаруженные аватарские изобретения от консервного ножа до унитаза. Но больше всего ей понравился компьютер. Кажется, она твёрдо решила просидеть в интернете оставшееся до возвращения в Беспространство время. Всё бы ничего, но каждые три минуты у неё возникал вопрос касательно вновь выявленного аспекта аватарского житья-бытья. Сидеть рядом и объяснять поначалу было забавно, но к часу ночи Артём не выдержал. Скомандовал не терпящим возражений голосом:

— На сегодня достаточно. Пора спать.

Лишь разложив диван и глядя, как Диша заботливо стелет простыни, внезапно подумал: а где и как, собственно, они спать собираются? За день он успел так привыкнуть к гостье, что начал воспринимать её обычной девчонкой. Но девчонкой-то Диша не была! Ложиться в постель с лохматым, хвостатым, рогатым существом — брр!

Но не на пол же её укладывать? Тем более что ковриками он так и не обзавёлся. Хорошо, хоть вторые подушку и одеяло Алка купить заставила.

— Ты где ляжешь, с краю или у стенки? — спросил он неуверенно.

— С краю, сеньор.

— Тогда ты свет гасишь!

Он быстро сбросил майку и брюки, нырнул под одеяло, затаился. В комнате щёлкнул выключатель. Скрипнул диван рядом. Диша повозилась с полминуты, устраиваясь, и затихла. Артём высунул голову из-под одеяла, приготовился спать.

— Сеньор, ты так и не ответил на вопрос, — донеслось из-за спины.

— Какой вопрос?

— С кем приятнее совокупляться? С мужскими аватарами или женскими?

Бабанкин мысленно чертыхнулся — не хватало ликбез по гендерной ориентации проводить. Будь на месте Диши обыкновенная девчонка, он бы не отказался потрепаться на подобную тему. Но перед бесовкой боялся выставить себя идиотом.

— Кому как нравится, — буркнул.

— А тебе?

— Издеваешься?! — взвился. Тут же одёрнул себя. Откуда ей знать? Просто вопрос, ничего обидного. — Я предпочитаю женщин.

Диша помолчала, вздохнула едва слышно:

— Жаль, сеньор, что у тебя информационный канал закрыт. Не можешь сравнить аватаров и нагов.

— Да, жаль, — согласился Артём.

И тут до него дошёл смысл последней Дишиной фразы: — Что значит «сравнить»? Хочешь сказать, что мы с тобой… — Он запнулся, стараясь подобрать слово, более обтекаемое, чем то, которое употребляла гостья: — Занимались любовью?

— Чем?

Вопроса бесовка явно не поняла. И правда, какая любовь между чертями? Это люди придумали — смешивать божий дар с яичницей. Не хотят называть вещи своими именами. Надо же — «заниматься любовью»! А потом утверждают, что это чувство, а не процесс.

— Ну это… совокуплялись?

— Конечно, как иначе фаг может передать грок нагу?

— В самом деле! Ещё бы объяснила вдобавок, что такое этот грок. Как он выглядит?

— Грок есть грок, он никак не выглядит.

— Отличное объяснение.

— Я всего лишь глупый наг…

— Ладно, ладно, это я знаю. Слушай, «глупый наг», ты же вчера из обоины выскочила. Расскажи, как ты её на место вернула?

— Приклеила. У тебя в тумбочке клей нашла и приклеила.

— А я думал — чудо. Шва совсем не заметно.

— Я аккуратная. Потому и грок сумела сберечь.

4. Бегство

Сон, как обычно, не запомнился, только ощущение чего-то приятного осталось. Артём открыл глаза, потянулся. Покосился на вторую подушку. Пусто. Уже у компа?

Диша сидела на подоконнике, поджав коленки к подбородку, таращилась на происходящее за стеклом.

— Доброе утро!

— Доброе утро, сеньор!

— Что ты там делаешь?

— Смотрю на аватаров. Интернет сегодня не работает.

Артём хмыкнул понимающе. Вон оно в чём дело! Вчера, небось, весь лимит выгребли, подчистую. Дело поправимое — новую карточку купить. Заодно и прогуляется.

Он вскочил с дивана, пару раз взмахнул руками — к чему теперь зарядка? — и направился в ванную. Уже в дверях пришла в голову дельная мысль:

— Диша, ты тоже собирайся. Будешь учиться вести себя среди аватаров.

За ночь погода изменилась радикально. Золотая листва на деревьях будто посерела, небо заволокли тучи, предвещая холодный октябрьский дождь. Бабье лето закончилось. Артём покосился на лёгкий Дишин пиджачок. Подумал, что кожаную куртку покупать нужно было. Оставалось надеяться, что холодать будет не слишком резко.

Интернет-карточки продавали в киоске на соседней улице. Будничным утром жилые кварталы малолюдны: кто на работе, кто в школе, кто в детсаде. Можно спокойно, не торопясь прогуляться, дать возможность бесовке освоиться в личине аватара. Диша вертела головой по сторонам, провожала взглядами каждый пролетающий мимо автомобиль, каждого встречного пешехода. А заметив в скверике на противоположной стороне молодую мамашу, выгуливающую младенца в колясочке, и вообще ринулась туда, прямо под колёса «опеля». Так что пришлось взять её за руку, от греха подальше.

Киоск работал. Это было удачно — переться за карточкой в центр вдвоём с Дишей Бабанкин не решился бы. Оставив бесовку разглядывать выставленный в киоске товар, он подошёл к окошку. И не успел вынуть кошелёк из кармана, как услышал голоса за спиной:

— Девушка, вот у меня сигареты. Какие вам нужны? — Три бабульки-одуванчика устроили миниатюрную торговую точку возле киоска. Одна из них, увидев в бесовке потенциальную покупательницу, мгновенно взяла ту в оборот: — «Элем», «Винстон», «Некст»? Какие вы курите?

Диша затравленно попятилась под защиту Бабанкина.

— Никакие мы не курим, — отмахнулся он от бабульки.

— Тогда семечки или орешки? — вступил в переговоры одуванчик номер два.

— Орешки будешь? — Артём оглянулся на подругу. И опомнился — откуда той знать об орешках?

— Вкусные орешки, свеженькие! — Предприимчивая бабуля протягивала стаканчик. — Девушка, подходите, я вам насыплю. Пока ваш кавалер там расплачивается.

Растеряно поглядывая на Бабанкина, Диша шагнула к торговке… Артём чуть кошелёк не выронил от дикого вопля третьей бабули:

— А!!! Змея!

— Где?! Где змея? — испуганно взвились товарки.

— В штанах! В штанах у неё змея!

Упрятанный в брючину хвост гарцевал, изгибался, стремясь вырваться на свободу. Со стороны это очень походило на змею. Диша испуганно завертелась на месте, стараясь спрятать спину от бабулек, но те как-то разом окружили её. И продавщица в киоске, привлечённая переполохом, высунулась из окошка. Быстро сунув купленную карточку в карман, Бабанкин ринулся на подмогу:

— Что вы ерунду городите?! Сослепу мерещится!

— Не слепая я! Вон, вон штаны шевелятся!

— Не сослепу, значит спьяну! Пить надо меньше!

Артём подхватил бесовку под руку, и, прикрывая ей тыл, потащил за киоск, во дворы.

— Ох, грамотный! Сами понапиваются, наколятся, а потом змей тягают с собой. Чтоб она вас покусала! Чтоб она ей в … — бабули метнули им в спины несколько весьма красочных пожеланий, но преследовать, ясное дело, не решились.

Миновав, один за другим, два двора, Бабанкин остановился, огляделся подозрительно. Нежелательных свидетелей поблизости не было, и он сердито тряхнул спутницу за плечо.

— Ты зачем хвостом виляла?

— Я не специально, он сам. — Бесовка виновато потупилась. — Я растерялась.

— «Растерялась!» — передразнил Артём. Впрочем, злиться по-настоящему не хотелось. История получилась скорее комичная, чем опасная. Пригрозил для порядка: — Если не можешь с хвостом обращаться, то придётся его купировать.

— Нет! — Диша внезапно повалилась на колени. — Сеньор, пощади…

Артём опешил на миг, затем схватил бесовку за плечи, дёрнул вверх.

— Ты что, шуток не понимаешь?

— Разве этим шутят?

Диша всхлипнула, несмело ткнулась мордочкой ему в плечо. Растерявшись ещё больше, Артём крякнул, поскрёб затылок.

— Ладно, пошли домой. Нагулялись. Впредь будем хвост к ноге прибинтовывать.

День пролетел незаметно. Они заканчивали ужинать, когда скрипнул, проворачиваясь, ключ в замке. Диша не поняла, что происходит, да и Бабанкин не сразу сообразил. Лишь когда входная дверь хлопнула, закрываясь, дошло. Вскочил, опрокинув табурет, ринулся в коридор…

Алла уже стягивала туфли. Увидев Артёма, расплылась в улыбке.

— Сюр-при-из! Тёмушка, я тебя хочу.

Артём застыл, не в силах вымолвить что-либо членораздельное. В голове прыгала единственная мысль: «Идиот! Зачем ключ было давать?!» А женщина мигом обвила руками его шею, прижала к большой мягкой груди, впилась поцелуем в губы.

— Тёмушка, ты хоть чуть-чуть рад меня видеть? Я так соскучилась…

— Эээ… — Он попытался отстраниться. — Алл, я тоже рад тебя видеть. Но сейчас не время…

— Ты занят? Я ненадолго, честное слово. Один разочек и всё. Я очень тебя хочу, Тёмушка. Не пожалеешь, правда-правда! — Отстраняться женщина не желала, настойчиво прижимала к своим выпуклостям.

— Не сегодня, Алла! Говорю — не сегодня! — Артём едва успел перехватить настырную руку, лезущую под одежду.

— Тебе что, совсем не хочется? Ни капельки? — Вторая рука легла ему на ширинку: — Не правда! Он меня ждёт…

На кухне отчётливо звякнула ложка. Алла мгновенно отодвинулась. Несколько секунд они стояли, как два истукана.

— Ты не один? У тебя женщина, да? Новую бабу завёл? Так бы и сказал! — голос из воркующего превратился в визгливый и злой. Гостья попятилась, схватила туфли, принялась поспешно обувать. — Хорошо, я уйду! Алла больше не нужна, да? Попользовался и хватит? А я, дура набитая, поверила! Мало меня обманывали в жизни! Правильно говорят — все мужики козлы!

Она распалила себя не на шутку. Стараясь успокоить и скорее выпроводить незваную гостью, Артём начал исподволь оттеснять её к двери.

— Зачем ты так драматизируешь? Мы оба приятно провели время. Никто никому ничего не обещал.

Но успокоить Аллу было не так-то легко. Добавив голосу децибел в явном расчёте, что будет услышана не только прячущейся в квартире соперницей, но и соседями за стеной, та продолжала изливать душу:

— Да, ты приятно провёл время! Ещё бы! Я же тебе ни в чём не отказывала! Всегда пожалуйста, по первому желанию! Эй, подруга, ты меня слышишь?! Думаешь, с тобой по-другому будет? Думаешь, он в самом деле ангелочек, каким прикидывается? Не надейся! Поимеет и за дверь выставит!

Женщина замолчала, должно быть, выдохлась. Стояла, испепеляя Артёма взглядом, полным праведного презрения. Тот криво усмехнулся, протянул руку:

— Высказалась? Отлично, закончим на этом. Ключ!

— Ключ? — Алла злобно фыркнула. Расстегнула сумочку, порылась в её недрах. Выудила: — На, забери свой поганый ключ от своей поганой квартиры!

Размахнулась, намереваясь швырнуть в ненавистную рожу. И передумала.

— Отдам твоей новой…

Она ринулась вперёд так быстро, что Бабанкин не успел сориентироваться.

— Стой! Туда нельзя!

Он уцепился в пытающуюся прошмыгнуть мимо женщину, но импульс силы был явно недостаточным, чтобы погасить движение семидесятивосьмикилограммовой торпеды. Роста Алла была почти такого же, а массой превосходила однозначно.

— Что, стриптизом занимаетесь? — зло спросила гостья, неумолимо продвигаясь к кухне. — Вот и посмотрю, насколько она лучше, чем я!

— Стой, хуже будет!

Артём повис на плечах бывшей любовницы. Но продавщицу мебельного салона силёнкой не обидели. Стиснув зубы, она рванулась вперёд… и застыла в проёме кухонной двери.

За столом сидела Диша, одетая в одни кроссовки, потягивала чай из кружки и с интересом рассматривала незваную гостью. Кисточка хвоста, лежащая на полу, подпрыгивала в ритме мелодии, льющейся из радиоприёмника.

— Ой…

Алла пошатнулась, попятилась. Испугавшись, что она грохнется в обморок, Бабанкин подхватил женщину за плечи. Но та на ногах устояла. Только лицо перекосила судорога. Пытаясь выдавить что-то из непослушного рта, Алла ткнула пальцем в направлении бесовки:

— Эээ… Ааа?..

— Алла, я всё объясню!

А что тут объяснять? Чёрт, он и есть чёрт.

Внезапно женщина развернулась и рванула вон из квартиры.

— Ключ отдай! — только и успел крикнуть ей вслед Бабанкин.

Но Алла уже кубарем неслась по лестнице. Артём и предположить не мог, что тридцатисемилетняя далеко не худенькая женщина способна так скакать. Плюнув с досады, он защёлкнул замок и вернулся на кухню. Плюхнулся на стул

— Это называется — влипли, — резюмировал. — Даже предположить не могу, кому и что она станет рассказывать. Блин, угораздило! Что теперь делать?

— Не нужно было её отпускать.

— Ага, «не отпускать»! Ты же её видела — настоящий носорог в ярости. Как такую остановишь?

— Аватара остановить легко, он не может передвигаться без оболочки. Без тела. Можно оглушить или лучше умертвить. Девять дней никто бы за ней не приходил — так положено, — а нам двух хватит. — Диша взяла лежащий на столе нож. — Если бы ты дал знак, сеньор, я бы сделала.

— Умертвить? — ошарашено уточнил Бабанкин. — Ты могла бы её зарезать?

— Конечно, это же аватар.

— Н…нет, так нельзя. Я ведь спал с ней. И вообще, аватар, не аватар — она живая!

Бесовка удивлённо хихикнула.

— Сеньор, аватаров мы делаем, чтобы собирать грок. А живое — их тело, оболочка. Так же, как тело этой свиньи, которую мы ели. — Она ткнула пальцем в ломтики колбасы на тарелке. — Раз это тело можно было умертвить, почему то — нельзя? В чём между ними разница?

Артём нахмурился, ожесточённо почесал макушку. Вот тебе и философия!

— Ну… аватары делают людей разумными. Мыслящими существами.

Диша рот открыла от изумления, услышав такую ересь. Звонко икнула.

— Сеньор, прости, я не сдержалась. Но ты такое сказал! Даже мы, наги, не наделены собственным разумом, получаем крупицы его от фагов вместе с гроком. А в аватарах и подавно разума не больше, чем в твоём компьютере.

Артём выпучился на неё.

— Люди — не разумны?!

— Разумна созданная богом лимба. Аватары же способны к Познанию, только пока подключены к ней.

Новые откровения о структуре мироздания требовали немедленной подпитки «квинтэссенцией». Но сейчас было не до этого. Мало ли кто решит проверить, что за чертей завёл в своей квартире компьютерщик Бабанкин? Надо было сваливать. Немедленно.

Артём поднялся.

— Может, ты и права, спорить поздно. Собираемся и уматываем. Пошли хвост тебе бинтовать.

5. Бесы в городе!

Самым простым решением была гостиница. Но для этого требовался паспорт, а его, ясное дело, у бесовки не было. Зато были рожки и хвост. Поэтому вариант с гостиницей Бабанкин отмёл сразу же. Безопаснее снять на пару дней квартиру. Взять газету с объявлениями и звонить по всем адресам, пока найдётся подходящий. А если газеты под рукой нет — воспользоваться объявлениями, расклеенными на заборах.

Ближайшее скопление белых квадратиков обнаружилось неподалёку от дома, на троллейбусной остановке. С седьмой попытки им повезло, квартира сдавалась посуточно, цена вполне приемлема, и въезжать можно хоть сию минуту. Единственное неудобство — «счастье» это располагалось далеко от центра города. Однако выбирать было не из чего, и Артём решил ехать.

Час пик давно закончился, городской транспорт поредел. Пока ждали троллейбус, пока тарахтели до конечной, а оттуда — ещё двенадцать остановок автобусом, часовая стрелка доползла до начала одиннадцатого. Здесь, на окраине, народ в такое время предпочитал сидеть по домам, таращиться в экран телевизора, а не совершать вечерние моционы. Артём обвёл взглядом безлюдные окрестности, вспоминая продиктованный хозяйкой квартиры маршрут: «От остановки — налево, через сквер, прямо к девятиэтажкам». Пресловутые девятиэтажки светились вдали квадратиками окон, а сквер на пути выглядел чёрной дырой. Ладно, прорвёмся.

Наверное, когда-то это и правда было сквером. Но за годы перестройки и первичного накопления капитала оно успело превратиться во что-то совершенно дикое. Корни деревьев, упивающихся предоставленной свободой, растерзали остатки асфальта в клочья, так что аллеи превратились в звериные тропы. Некогда декоративные кустики поднялись неприступными стенами лабиринта. Хуже всего — ни один фонарь не пережил смутное время. Дише темнота не мешала, даже в очках она видела не хуже кошки. Но Бабанкин споткнулся на первой же колдобине и поспешил схватить бесовку под руку. Так и шёл всю дорогу, чертыхаясь на городские власти, правительство и человечество в целом. Площадка с давно высохшим и обвалившимся бассейном посередине показалась долгожданным оазисом. Девятиэтажки теперь были гораздо ближе, оставшаяся треть пути не выглядела такой мрачной и жуткой, как джунгли за спиной…

— О, ляля, ты чего в очках? Ночь на дворе!

Из кустов справа вывалились двое парней. Не парни даже, так, подростки-сопляки. Один, изрядно поддатый, остановился, покачиваясь, вперил взгляд в бесовку.

— Да она слепая. Пошли отсюда. — Приятель потянул его за руку.

— Слепая? Ты слепая, а?

— Не отвечай, я сам с ними разберусь, — тихо шепнул бесовке Бабанкин. Он попробовал обойти парней, но поддатый шагнул наперерез.

— Ты шо не отвечаешь? Или ты ещё и глухая?

— Ребята, шли бы вы своей дорогой, — как можно более дружелюбным тоном посоветовал Артём.

Пацан покосился на него.

— Дядя, а ты шо грубишь? Девочка, может, со мной гулять захочет? А, ляля? Пошли…

Он сделал недвусмысленный жест руками и бёдрами. Бабанкин нахмурился — не хватало с пьяными молокососами разбираться. Стоящий рядом с ним парень был довольно плечист, но на ногах держался неуверенно. Его приятель выглядел более трезвым, но и более хлипким. К тому же он не спешил втягиваться в конфликт. Стоял, ковырял в носу и наблюдал за происходящим. Нужно было действовать решительно.

— Пошёл отсюда, недоносок!

Артём шагнул к парню, высвобождая правую руку, на случай, если придётся всё же врезать.

Кусты за спиной затрещали, выпуская ещё троих, достаточно трезвых и накачанных. Расстановка сил резко изменилась. Бабанкин почувствовал, как внутри екнуло и ноги начали наливаться свинцом.

— Хорь, кто тут тебя обижает?

— Ляля со мной идти хочет, а папик не пускает. Наезжает. — Поддатый осклабился.

Троица не спеша направилась к Бабанкину, окружила. Самый рослый из парней, несомненно главарь, смерил его взглядом, презрительно плюнул под ноги.

— Нехорошо, дядя, малолеток снимать. Давай бабло, мобилу и вали отсюда. Нам с девочкой поговорить надо.

— Что?

Артём оглянулся. Путь к отступлению был отрезан — напарник Хоря стоял за спиной Диши.

— Ты не расслышал, бля?

Парень не торопясь вынул из кармана руку. Тихий щелчок, и блеснуло лезвие зажатого в кулаке ножа. Артём облизнул вмиг пересохшие губы. Дело принимало оборот нешуточный. Отдавать кошелёк — все его сбережения! — было никак нельзя. Но мобильник… пусть подавятся! Он кивнул, вынул из кармана телефон, протянул главарю. Один из подручных выхватил, осмотрел. Констатировал:

— Трубка — фуфло.

— Денег у меня нет.

К этому заявлению главарь отнёсся скептически. Но настаивать не стал, повернулся к Дише:

— А у девки? Есть мобила? Цацки какие?

— Она глухонемая. И слепая, — поспешил с объяснениями мелкий.

— Тогда сами проверьте.

Хорь, или как там его, с готовностью подскочил к Дише. Сунул руки под пиджак, облапил грудь. Хохотнул довольно:

— Она без лифчика. Сиськи клеевые, хоть и маленькие. Пуговки торчком.

— Убери от неё руки!

Артём дёрнулся в их сторону… Голова треснула под рухнувшей небесной твердью. Ослепнув на миг от брызнувших из глаз искр, он присел. Вылетевшая из роя брызг нога врезалась в пах, затопив тело новой немыслимой болью. Асфальт ударил по коленям, ринулся в лицо. Он успел уцепиться в него руками, и тут удары обрушились на рёбра.

— Видит она всё, глянь, как трепыхается! — донеслось сквозь звон в ушах. — Не боись, мы твоего папика до смерти убивать не станем.

Удары прекратились. Чья-то рука обшарила карманы.

— А вот и бабло. Набрехал, пидар!

Ещё один удар, довершающий, заставил-таки ткнуться носом в асфальт. Больше Бабанкин гопников не интересовал. Внимание их переключилось на Дишу.

— Не боись, ляля, тебя не тронем — если возьмёшь у всех по-хорошему. Хорь, тащи её.

Затрещали кусты. Артём, оторвав лицо от асфальта, просипел:

— Не трогайте её! Диша…

— Заткнись, падаль! — пригрозили ему… и тут Хорь завизжал:

— А, сука, пусти! А! Отцепите её! Она мне харю порвёт!

Возня в кустах была короткой и, судя по воплям, отчаянной. Затем кто-то заорал:

— Пацаны, это не девка! У неё рога на башке и хвост! Тикаем!

Кусты затрещали, сметённые стадом испуганных павианов. Затопотало по асфальту несколько пар ног, убегающих в сторону девятиэтажек. Всё стихло.

Артём наконец смог перевернуться на бок, сел, кривясь от боли в паху и рёбрах. Диша подошла, присела рядом на корточки. Кажется, особого ущерба она не понесла, только очки отсутствовали, и сорванный с головы платок болтался на шее. Да ещё перчатки на пальцах были прорваны острыми твёрдыми коготками.

— Они убежали. — Бесовка положила перед Бабанкиным выкидной нож, отобранный у главаря. — Сеньор, зачем ты разрешил себя бить?

— Они как-то не спрашивали, знаешь ли. Если ты такая крутая, что ж сразу не вмешалась?

— Ты велел не отвечать. Сказал, что сам разберёшься.

Артём облизнул прикушенную губу. Диша была права, крыть нечем. Недооценил бесовские возможности. Он раздражённо кивнул на лежащий перед ними нож.

— Это на кой? Лучше бы кошелёк вернула. Что теперь делать будем без денег?

Диша виновато поникла. В довесок ко всем неприятностям начал накрапывать собиравшийся с утра дождь. Сперва редкими каплями, затем пуще и пуще принялся поливать кусты, деревья, грязный асфальт. Артём смачно выругался, встал. Постанывая, выпрямился, прислушался к болевым ощущениям. Кости вроде бы уцелели, остальное — мелочи.

— Ладно, нечего мокнуть. Пошли искать, где можно от дождя укрыться, — скомандовал.

В стороне от центральной аллеи парка они нашли полуразрушенное сооружение. Кто-то начинал строить то ли магазинчик, то ли кафе, но дальше кирпичной коробки дело не пошло. Возможно, владелец не пережил «бурные девяностые», возможно, «сел» слишком рано, или не очень удачливым бизнесменом оказался. Нового хозяина долгострой не приобрёл и постепенно рассыпался под ударами воды, ветра и загребущих рук аборигенов. Пахло в развалинах соответствующе: мочой, блевотиной и протухшими фекалиями. Однако выбирать было не из чего. Стараясь не наступить в темноте на продукты чужой жизнедеятельности, Артём выбрал угол почище, осторожно сел на пол, прислонился спиной к стене, вытянул ноги. Бесовка опустилась рядом на корточки, вопросительно заглянула в лицо.

— Переночуем здесь, хватит с нас приключений. А завтра решим, что делать, — распорядился Бабанкин. Похлопал себя по бедру: — Ложись, спи. Клади сюда голову и спи.

Повторять приглашение не требовалось, Диша мигом легла, свернулась клубочком. Артём осторожно коснулся рукой курчавой шерсти на затылке, провёл пальцами по поросшей мягким пухом щеке.

— Спи, утро вечера мудренее.

Спала ли Диша или притворялась, Бабанкин не понял. Во всяком случае, не ворочалась, и дыхание было ровным. Сам же он долго не мог уснуть. Мешало всё — боль, неудобная поза, твёрдый камень под задницей, шуршащий над головой дождь. Потом и нога, на которой лежала голова бесовки, затекла. Несколько раз Артём проваливался в тяжёлую чёрную дрёму, но тут же просыпался. Драка была слишком свежа в памяти, собственная беспомощность злила до изнеможения. Не смог справиться с горсткой молокососов, позволил себя избить! Стыд, горечь и уязвлённое самолюбие клокотали внутри, не желая успокаиваться. Единственное утешало — недолго осталось терпеть. Скоро всё изменится, вот тогда он со многими поквитается!

По-настоящему заснуть удалось лишь под утром. Он понял, что спал, только когда глаза открыл. Снаружи было светло, дождь прекратился, оставив сырую осеннюю серость. Голова Диши ночью сползла с его ноги. Артём несколько минут разглядывал бесовку, потом осторожно встал. Затихшая было боль ударила по рёбрам, выстрелила в затылок, заставив тихонько охнуть. Давненько его так не били. С армии, пожалуй.

Он выбрался наружу, расстегнул рубашку, оглядел себя. Громадные кровоподтёки синели на боках. Осторожно потрогал пальцами рёбра, — целые? Стопроцентной уверенности не было, но не в больницу же идти, в самом деле? С головой дела обстояли лучше — череп удар выдержал, отделавшись здоровенной гулей. Тронешь — болит, резко шевельнёшься — болит. Но ни тошноты, ни головокружения нет. Значит, и сотрясения мозга нет. Артём невесело усмехнулся — сотрясать нечего. Ну-ну, это мы ещё посмотрим.

Мочевой пузырь подал стандартный утренний сигнал. Привычный процесс после вчерашнего удара в пах тоже оказался болезненным. Морщась, чуть не плача, Артём бережно придерживал распухшее «хозяйство», ожидая, когда исчерпается струйка. В ближайшие дни думать об использовании «инструмента» для каких-либо иных целей не приходилось.

Струйка оборвалась последними капельками, брызнувшими, как водится, на штанину. Бабанкин поднял глаза и обмер — прямо перед ним стояла Диша, внимательно наблюдающая за процессом. Смутившись, он затолкал «хозяйство» в трусы, застегнул молнию. Спросил, насупившись:

— Ты чего?

— Я вышла за тобой, сеньор. Доброе утро. Оно мудренее?

— Кто?

— Утро.

— Мудренее, мудренее. Ничего страшного вчера не случилось. Просто теперь придётся искать деньги, чтобы добраться до Балаклеи.

Он сосредоточенно пошарил в карманах, надеясь обнаружить завалившуюся купюру. Не повезло, лишь горстка мелочи, брошенная когда-то в карман куртки. Этого мало.

Поняв по выражению лица «сеньора», что сумма того не устраивает, бесовка с готовностью предложила:

— Я больше принесу!

— И где ты их возьмёшь?

— Отберу у аватаров.

— Так они тебе и отдали! Крик начнётся, милицию вызовут. Мало нам неприятностей?

— Я тихонько. Подстерегу одного, пока другие не видят, быстренько задушу, а деньги заберу. Никто не узнает, что это я была, они ведь всё время друг друга убивают.

Бабанкин остолбенел на несколько секунд от такого заявления. Потом отрицательно покачал головой.

— Нет уж, деньгами займусь я. Убивать из-за них — последним отморозком нужно быть. Да нам и требуется всего-ничего! Займу у Свинтицкого. Сегодня какой день недели? — Он постарался сосредоточиться, мысленно перебирая числа на календаре: — Среда, отлично! У него вторая смена, значит, сейчас дома, отсыпается. Поехали, на автобус мелочи как раз хватит.

Они уже двинулись сквозь мокрые кусты к аллее, когда Артём внезапно сообразил, как вчерашняя потасовка сказалась на облике спутницы. Он-то привык к угольно-чёрным глазам бесовки, но другие… Остановился резко.

— Вот чёрт! Нельзя тебе в таком виде на люди показываться. Очки где твои?

— Не знаю. Аватар их забрал, а потом, кажется, бросил. Может, там и лежат?

— Пошли искать. Надеюсь, их не растоптали.

Искать долго не пришлось. Кусты «волчьей ягоды» справа от дорожки были изрядно помяты — ночные «бетмены» уносили ноги, не разбирая пути. Артём сунулся туда и досадливо скрипнул зубами. С одной стороны, им повезло — Дишины очки видимых повреждений не получили. С другой — не очень. Собиратель опустевшей тары уже нашёл их и теперь вертел в руке, с интересом разглядывая. Запухшая, давно не бритая рожа, неопределённого цвета пиджак и штаны не оставляли сомнений о социальном статусе бутылочного сталкера. Связываться с таким дерьмом не хотелось, но выбора опять-таки нет.

Бабанкин протиснулся сквозь кусты, хрустя ветками. Кивнул повернувшемуся на шум мужику.

— Привет. — Ответа не последовало, да не очень-то и хотелось. Артём перешёл к делу: — Моя подруга очки обронила. Вот эти.

В мутных глазах отпечатался дамп работы полуперегоревшего процессора в голове бомжа. На оценку введённой информации ушло секунд тридцать, не меньше. Наконец последовал результат:

— Пятёрка.

Очки Артём купил в «Белом Лебеде» за двадцатник, цену бомж не накручивал. Но сейчас и пятёрки в кармане не было.

— Ага, как же, разбежался. Давай сюда!

Насупившись, мужик сунул очки в карман и попятился.

— Я нашёл.

— Ты что, не понял? Отдай, я говорю!

Бомж явно не намеревался расставаться с добычей. Ответ его был коротким, нелитературным и вполне однозначным.

— Что ты сказал?!

Артём двинулся на противника, но тот быстро выдернул из сумки устрашающего вида «розочку», выставил руку навстречу:

— Не подходи, сука!

Артём нерешительно переступил с ноги на ногу. Что делать, он не знал. Навыки рукопашного боя, которые ротный пытался привить подчинённым, вылетели из головы много лет назад. И бомжара скумекал, что противник у него вовсе не опасный и безоружный. Довольно оскалился, демонстрируя гнилые пеньки.

Он начал было высказываться по поводу Артёма и всех его родственниц, когда кусты вновь затрещали, пропуская Дишу. Бесовка встала по правую руку от «сеньора», смерила неприятеля взглядом. Предложила:

— Сеньор, я заберу очки?

— У него «розочка», — предупредил об очевидном Бабанкин.

— Ну и что?

Бомж быстро переводил взгляд с одного противника на другого. То, что их теперь двое, ему не нравилось. К тому же в облике девушки было что-то странное. «Процессор» не успевал обработать поток информации, и его обладатель счёл за лучшее ретироваться. Он едва дёрнулся в сторону…

Это было неразумное решение. Только что Диша стояла рядом с Артёмом, а уже повисла, обхватив ногами противника, уцепившись когтями в руку и шею. Люди так прыгать не умеют, лишь кошки и бесы. Бомж сдавленно вскрикнул, опрокинулся на спину, в грязь и пожухлую траву. Жалобно звякнули бьющиеся бутылки в выроненной сумке. Артём подоспел вовремя, ещё чуть, и «розочка» в вывернутой руке проткнула бы глаз незадачливого сталкера. Бабанкин выдернул оружие из грязных пальцев, зашвырнул подальше, выудил из кармана пиджака очки. Брезгливо поморщился, глядя, как начинают лезть из орбит глаза на опухшей багровой роже.

— Отпусти его. Нефиг о всякую мразь пачкаться.

В автобус заходили не на конечной, поэтому сидячих мест им не досталось. Сначала Бабанкин не придал значение подобной мелочи. А потом пожалеть, что не прогулялся две остановки в обратном направлении. Было утро рабочего дня, маршрут пролегал по спальным районам города. Через пять минут автобус был набит битком, но продолжал останавливаться, пополняясь желающими ехать. Хоть над кабиной водителя и красовалась табличка, пытавшаяся убедить, что «общее число пассажиров в салоне равно тридцати шести», Бабанкин ей не верил. Пришлось намертво вцепиться в поручень и стиснуть зубы, чтобы не орать всякий раз, когда задевали локтем по рёбрам. Растерявшуюся от такого наплыва аватаров Дишу и вовсе унесло куда-то вглубь салона.

На счастье, ехать через весь город им не требовалось, Свинтицкий жил в этом же районе. За одну остановку до цели Артём начал обеспокоено озираться по сторонам. Его оттеснить от двери не сумели, но бесовке предстояло как следует потолкаться. Он приподнялся на цыпочки, ища взглядом спутницу. И забеспокоился ещё сильней. Диша висела, цепляясь руками за поручень вверху, и на синих губах её играла томная улыбка. Глаза скрывали очки, но Бабанкин готов был поклясться, что они сейчас зажмурены от блаженства. Такое выражение он сотни раз видел на фотках порносайтов и иногда — у своих бывших подружек. И объяснение было тут же — за спиной бесовки пристроился мужичек в кепке, с отрешённым видом глядящий в сторону.

— Диша! — Артём позвал, стараясь перекричать натужный рёв двигателя. — К двери пробирайся! На следующей выходим.

Бесовка встрепенулась. Повернула голову к Бабанкину, поспешно закивала. Мужик в кепке тоже невольно оглянулся. И тут с его лицом начали твориться метаморфозы. Отрешённое выражение сменилось недоумением, затем — удивлением, подозрением, пониманием. И в завершение взорвалось ужасом. Он отпрянул, выпучив глаза:

— Хвост! У неё хвост!

Гомонящий автобус мгновенно замолк, все лица как по команде повернулись к орущему. А тот рванулся к двери.

Диша ошеломлённо завертела головой, натыкаясь на такие же ошеломлённые взгляды. Артёму казалось, что вокруг неё должно возникнуть пустое пространство. Но это было физически невозможно. Толпа лишь колыхнулась раз, другой, будто волны пошли от брошенного в воду камня. Пытаясь воспользоваться заминкой, Диша устремилась к выходу, в живой коридор, проложенный мужиком в кепке. Неправильно истолковав её намерения, тот заорал громче:

— Держите её! Не подпускайте ко мне!

Несколько рук метнулось к Дише. То ли случайно, то ли преднамеренно, косынка и очки оказались сдёрнутыми. И тут рокот автобусного двигателя перекрыл оглушительный женский визг:

— Ой, мамочки, да шо ж это?! Это ж сатана рогатый!

— Она в шерсти вся! — подхватила дуэтом вторая. — И рога на голове!

Случившееся дальше Артём мог описать только приблизительно. Вопль послужил детонатором. Полсотни человек, набившиеся в салон, завизжали одновременно. Автобус резко вильнул к обочине, затормозил, заставляя стоячих валиться на сидячих. Люди посыпались из распахнувшихся дверей, давя друг друга, падая на четвереньки, теряя сумки и пуговицы.

Артёма вынесло одним из первых. Корчась от боли в рёбрах, он отскочил в сторону, дожидаясь, когда Дише удастся выбраться наружу. А люди сыпали и сыпали как горох, разбегались в разные стороны, не переставая орать. Пассажиры проезжающих мимо автомобилей изумлённо таращились из окон.

Процесс эвакуации занял меньше минуты. Автобус опустел, а Диша всё не показывалась. Бабанкин обеспокоено посмотрел на дорогу — в любой миг могли нагрянуть менты, выяснять, что случилось, — заскочил в салон. Бесовка ползала под сидениями у ног грохнувшейся то ли в обморок, то ли в инфаркт дамочки.

— Ты что там ищешь?!

Бесовка оглянулась, обескуражено показала треснувшие, потерявшие одну из дужек очки. Артём нетерпеливо махнул рукой — растоптали, так растоптали, деньги будут, новые купим. А пока что нужно сматываться не мешкая.

6. Гон

Они улизнули вовремя — сзади притормаживал следующий автобус этого рейса. Бабанкин схватил Дишу за руку, побежал, не разбирая дороги мимо закрытого магазина, через какую-то свалку, вдоль тыльной стены гаражей. Лишь когда они свернули на ведущую к ставку тропинку, перевёл дух. Кажется, пока что никто их преследовать не собирался. Да и весь инцидент теперь выглядел забавным.

Он насмешливо посмотрел на спутницу:

— Так что там было, в автобусе? Тот мужик, он что, лапал тебя? За задницу?

Диша смущённо закусила губу.

— Он прислонился ко мне сзади.

— Угу. И потёрся. Извращенец!

— Почему извращенец? Мне он ничего плохого не сделал.

Артём вспомнил лицо бесовки в автобусе и неожиданно для самого себя разозлился:

— Тебе даже приятно было! Скажешь, нет?

Ответить Диша не успела. Из-за поворота выскочил здоровенный ротвейлер, следом за ним и хозяйка шла, посасывая сигаретку и беззаботно махая поводком, — молоденькая девчонка в голубом спортивном костюме и канареечно-жёлтой косынке на шее. Она и Бабанкин остановились в пяти шагах друг напротив друга. Артём уставился на пса, отнюдь не выглядевшего дружелюбным, а «спортсменка» — на Дишу. На чёрные, лишённые белков глаза, на рыжую шерсть, закрывающую виски. На острые рожки. Губы девчонки задрожали, выронили сигарету.

— Эй, мы тебя не трогаем! — поспешил заверить Бабанкин.

Непонятно, услышала ли его «спортсменка». Действовать в сомнительной ситуации она умела единственным способом. Хватив пару раз ртом воздуха, чтобы наполнить лёгкие, резко скомандовала:

— Фас! Дорк, фас! Взять их!

Ноги Артёма стали ватными. Зубы у псины о-го-го какие, и убежать не успеешь. Вчерашняя трёпка лёгким развлечением покажется. Окаменев, как кролик перед удавом, он смотрел на животное.

Зато Диша не испугалась ни капли. Стояла, удивлённо разглядывала девочку, склонив на бок голову. На собаку она и внимания не обратила. Пёс на команду отреагировал странно: поджал хвост, попятился к ногам хозяйки.

— Фас! Я сказала, фас! — не унималась та.

Громадный чёрно-жёлтый ротвейлер задрожал всем телом, заскулил и, внезапно шарахнувшись в сторону, исчез в кустах.

Бабанкин перевёл дух, мстительно усмехнулся.

— Убежал твой защитник. Что теперь делать будешь? — Оглядевшись по сторонам, велел: — Давай косынку и топай своей дорогой.

Глаза у девчонки были круглыми от ужаса. Дрожащие губы выдавили едва слышное:

— У меня нет с собой денег…

— Я у тебя не деньги спрашиваю! Косынку давай, поняла?

Поняла, послушно ухватилась за узел. Пальцы тряслись так сильно, что процесс развязывания обещал затянуться надолго. Диша тоже рассудила, что требуется помощь, шагнула к малолетке, протянула руку. Девчонка странно икнула и окаменела, даже дышать не осмеливалась, пока бесовка не сдёрнула косынку и не отступила назад. Уже умерла мысленно? Во всяком случае, на спортивных штанах явственно расплывалось мокрое пятно. Бабанкин брезгливо поморщился: неэстетичное зрелище. Скомандовал:

— Быстро домой, и никому о встрече с нами ни слова. Поняла? Топай, топай быстрее. Бегом!

Девочка помедлила, затем осторожно, бочком, обошла адскую парочку и припустила вдоль гаражей, только пятки засверкали. Проводив её взглядом, Артём потянул спутницу в противоположную сторону.

Вдоль заброшенного ставка места были глухие, безлюдные. Густая, давно не чищеная посадка подступала вплотную к бетонным плитам берега. Ясеневая поросль, поднимающаяся местами сплошной стеной, пока не сбросила грязно-жёлтую листву, спрятаться есть где. И до дома Свинтицкого — минут двадцать ходьбы.

Бабанкин выбрал приметное местечко, усадил Дишу на упавший ствол. Помог завязать косынку и кое-как приладил на нос очки-инвалиды. Со стороны — ничего подозрительного. Захотелось девушке посидеть в одиночестве — кому какое дело? Разумеется, он понимал, что к одинокой девушке в безлюдном месте очень даже может возникнуть «дело». Оставлять бесовку одну было рискованно. Но и тащить за собой, пока маскировка не восстановлена, опасно вдвойне. Оставалось успокаивать себя, что лазить по мокрым кустам дураков не найдётся.

— Жди меня, я быстро.

Как и предполагалось, запрошенная в долг сумма проблемой не стала. Куда сложнее оказалось найти магазин, торгующий неходовым в октябре товаром — солнцезащитными очками. Артём хотел купить заодно и косынку, но передумал. Вряд ли девчонка-собачница станет разыскивать какую-то тряпку, а деньги следовало экономить. К ставку он вернулся спустя два часа.

Диши на бревне не было. Зато метрах в двадцати на едва заметной в зарослях колее стоял чёрный джип с тонированными стёклами, весьма смахивающий на небольшой танк. Оглядев издали нежданных соседей, Бабанкин начал прочёсывать посадку. Раз, другой. Когда он высунулся из кустов в третье, переднее боковое стекло «танка» приспустилось, и в амбразуру выглянула весёлая, розовощёкая харя, смахивающая на поросячью задницу.

— Мужик, тебе чё надо? Ты чё тут бродишь?

— Здрасьте… — Артём растерянно улыбнулся. Улыбка получилась униженной, просящей. — Извините, вы здесь девушку не видели? Невысокая, в чёрных брюках и сером пиджаке. В полосочку.

Из салона джипа долетели обрывки слов, смех, явно девичий. Или детский. Затем жопомордый ласково посоветовал:

— Биксу твою мы не видели. И ты топай отсюда ножками. Быстро-быстро!

Бабанкин послушно развернулся и поспешил сквозь заросли подальше от опасного места. С людьми, разъезжающими в подобных машинах, он предпочитал не связываться. Вредно для здоровья.

Он добрёл до угла гаражей и повернул назад. Дальше идти бессмысленно. Диша могла прятаться только где-то поблизости, в посадке, окружающей став. Звать, орать на всю округу, привлекая всеобщее внимание, не хотелось. Оставалось ждать. Крадучись, Артём вернулся к бревну, сел, напряжённо вглядываясь в кусты бузины слева. Джипа за ними видно не было, значит, и пассажиры автомобиля не заметят, что он ослушался их приказа.

Минут десять было тихо, лишь чирикали воробьи на ветвях да издали долетали обрывки городского шума. А потом хлопнула дверца, захрустели ветки и опавшая листва. Мужчина в чёрном элегантном костюме с желто-синим значком на лацкане, с небольшим брюшком и умным, благообразным, отчего-то знакомым лицом не спеша подошёл к бетонным плитам, спускающимся к воде. Сунул в рот сигарету, закурил. Выпустив сизое колечко, задумчиво посмотрел сквозь него на серую пелену облаков. Так же неторопливо выудил «хозяйство» из расстёгнутой ширинки, пустил струю.

Артём замер, стараясь не выдать присутствие шумом или движением. У него почти получилось. Если бы не эта треклятая ворона, каркнувшая прямо над макушкой!

Мужчина медленно повернул голову… и встретился взглядом с Бабанкиным. Какое-то время он продолжал облегчаться, затем брови его укоризненно приподнялись. Не проронив ни слова, он взглянул на джип, и через секунду дверь хлопнула вновь. От души хлопнула, и тут же жалобно хрустнули, расступаясь, ветви бузины.

Телосложением жопомордый походил то ли на раскормленного борова, то ли на спортсмена-тяжелоатлета. Скорее второе, так как каждый его кулак был размером с голову Бабанкина.

— Мужик, я ж тебя просил свалить отсюда. По-хорошему просил.

У Артёма засосало под ложечкой от мерзкого предчувствия. Сейчас его опять начнут бить. Сильно, гораздо сильнее, чем вчера. Нужно хоть что-то предпринять.

Он вскочил, готовясь дать деру. И почувствовал, как от резкого движенья трепыхнулась тяжесть в кармане куртки. Нож-выкидон, отобранный Дишей у вожака орангутангов. Пользоваться холодным оружием Артём не умел, но злость, клокотавшая внутри, заставила выхватить нож, надавить кнопку.

Лезвие раскрылось с сухим, приятным щелчком. Жопомордый остановился.

— Ты чё, мужик, совсем взбеленился? Драться хочешь?

Он мельком взглянул на оружие и уставился в глаза Бабанкину. Медленно, крадучись, начал обходить, постепенно приближаясь. Артём сглотнул твёрдый комок, перегородивший горло. Он представил своё тело, опускающееся на дно ставка. Тут тебе и вся Нирвана…

Жопомордого окликнули. Он с сожалением смерил Бабанкина взглядом.

— Ладно, живи. Некогда нам сегодня. Но в следующий раз лучше не попадайся.

Артём так и стоял с ножом в вытянутой руке, когда зашумел двигатель джипа, и прошуршала листва под двадцатидюймовыми колёсами. А минуту спустя ветви бузины раздвинулись, и показалась озабоченная мордочка бесовки. Бабанкин перевёл дыхание, сложил нож, сунул в карман.

— Ты где была?

— Пряталась.

— Пряталась! — передразнил сердито. Злость на собственный страх и беспомощность не успела выветриться. — Я по всей посадке тебя искал!

— Я видела.

— Видела?! Почему же не объявилась?

— Боялась. Думала, вдруг в чёрной машине туги приехали. Выследили меня и хотят узнать, за кем я сюда пришла.

— Какие-такие «туги»?

Тугами звалась ещё одна разновидность младших бесов. Они обитали в пространствах и внешний вид имели неотличимый от аватарского. В чёрном джипе тугов не оказалось, но они могли встать на пути беглецов в любой миг.

Новая вводная Бабанкину не понравилась. План путешествия в Балаклею, такой простой и ясный два дня назад, обрастал непонятными сложностями. Неприятности сыпались одна за другой, будто Диша обладала даром притягивать их к себе. А теперь вдобавок — туги! С отъездом следовало поторопиться.

До железнодорожного вокзала они добрались без происшествий — час пик закончился. Зато сам вокзал встретил привычной суетой. Крепко держа бесовку за руку — чтобы не потерялась, — Артём направился к пригородным кассам. Они прошли уже полпути, когда Диша внезапно остановилась, заставив спутника споткнуться от неожиданности.

— В чём дело?

Ничего подозрительного вокруг не наблюдалось, так, повседневная жизнь привокзальной площади. Бесовка смотрела и вовсе непонятно куда — на ряд цветочников за автобусной остановкой.

— Ты что, цветы никогда не видела? — удивился Артём. — А, в самом деле, откуда!

Он ослабил хватку, и Диша тотчас потянула его к ведру с белыми мохнатыми хризантемами.

— Молодые люди, купите цветочки, — завела рекламную компанию тщедушная тётенька в плащике и клетчатом платочке. — Недорого прошу.

— Как похожи… — чуть слышно пробормотала Диша. Присела у ведра, склонилась к белым шарам, осторожно провела по ним кончиками пальцев.

— Свеженькие, только что срезанные, долго стоять будут. Молодой человек, покупайте девушке хризантемки.

Диша принялась стаскивать с ладошки перчатку.

— Э, э, э! — Артём едва успел перехватить её. Рывком поднял, оттащил в сторону. — Ты что удумала? Разве можно?

Бесовка стояла, виновато потупившись. Не оправдывалась, не пыталась объяснить свой неожиданный порыв. Лишь поглядывала украдкой на цветы. Словно ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. У Артёма кольнуло внутри. Девушка-бесёнок, запрыгнувшая в его жизнь, была… Он пока не мог подобрать название для своего отношения к ней. Во всяком случае, ни одна женщина, побывавшая в его жизни, не вызывала таких чувств. Хотя, чему удивляться? В той, другой жизни они ведь с Дишей были очень близки, судя по рассказу бесовки. Чем чёрт не шутит, может, это информационный канал начинает восстанавливаться?

Денег у Свинтицкого Артём занял в обрез — отдать ведь вряд ли получится. А впереди дорога, и два дня как-то перебиваться нужно. Тратиться на бесполезные цветы в его планы не входило… Ни слова не говоря, он развернулся и шагнул к цветочнице.

— Сколько будет стоить одна? Вот эта, — ткнул наугад.

Диша даже спасибо не сказала, — полубес, что с неё взять! Уткнулась лицом в цветок и молча посеменила следом.

Подружка из Беспространства. Часть 2

7. Дорога

К месту назначения Артём решил добираться кружным путём — через Дебальцево. Времени пока что было достаточно, а после вчерашних и сегодняшних приключений рисковать, выбирая незнакомый маршрут, ему не хотелось. Как говорится, самая короткая дорога не всегда самая быстрая.

Электричка отправилась точно по расписанию. Артём усадил Дишу на лавку, устроился рядом. За окном проплывали унылые пейзажи пригорода: серое небо, деревья, теряющие грязно-жёлтую и багряную листву, кружащие над полем стаи чёрных птиц… Лето миновало безвозвратно. Неожиданно подумалось, что и жизнь его человеческая осталась в прошлом. И никогда больше не увидит он эти деревья, этих птиц. Это небо, наверное, тоже не увидит. И город свой, и людей, знакомых и родных. Потому как впереди ждёт его неизвестное. Но, чёрт возьми, что он получил от этой жизни? Ровным счётом ничего. Поэтому и сожалеть о ней не стоило.

Боль в боках отступила, постепенно начало клонить в сон. Двойной хот-дог и пиво, которыми отобедали на вокзале, этому способствовали. Не заметил, как задремал. А когда вынырнул из дрёмы, обнаружил, что у них появилась соседка. Бабушка с двумя увесистыми котомками расположилась напротив и оживлённо беседовала с Дишей:

— Что, глаза болят, да, детка? У внучка соседки моей то же самое. От компютера это. Цельными ночами сидит за ним, электрику жгет, вот и болят. А ты чаем глаза лечи, пакетики разовые прикладывай. Заварила чай, вынула, чуть остудила — и прикладывай. Или такой рецепт…

Бабанкин изучал рассказчицу из-под полуопущенных век. Кажется, бабуля была неопасной, лишь бы Дишу не занесло куда не надо. Нет, вроде не собирается спорить, кивает с умным видом. Артём снова задремал, убаюкиваемый мерным перестуком колёс…

Второй раз он проснулся от резкого возгласа над ухом:

— Рыбка, рыбка! Какую вам? Выбирайте любую, все хорошие, с Цимлы. Чухоньку берите. А вот воблочка, икряная.

Возле их скамейки стояла тугогрудая, разбитная молодка с вязанкой вяленой рыбы и тяжёлой, позвякивающей стеклом, сумкой. Бабуля задумчиво перебирала товар, не решаясь сделать выбор.

— Не нужно брать рыбу, — вдруг подала голос Диша. — Плохая она.

Торговка опешила.

— Как это «плохая»? Что ты такое говоришь, милочка? Хорошая у меня рыба.

— Плохая. Заболеть можно.

Женщина сверкнула глазами так, словно удавить готова была девчонку. Сдержалась. Поджала ярко-алые губы и повернулась к бабуле.

— Хорошая рыба, не сомневайтесь. Сами же видите. И разрезать могу, чтобы без обмана. Какую берёте?

— Нет, не возьму. Что, как и в самом деле плохая? Столько заразы всякой развелось. — Бабушка опасливо отстранилась, вынула мятый носовой платочек из котомки, принялась тщательно тереть пальцы.

— Кого вы слушаете?! — зашипела торговка. — Я рыбой больше занимаюсь, чем этому ребёнку лет. Откуда она знать может?

— Откуда-то знает. — Несостоявшаяся покупательница пожала плечами. — Не буду рыбу брать.

Молодка ещё раз одарила Дишу огненным взглядом и шагнула дальше по вагону. Но конфликт только разгорался. В дальнем конце, у самой двери, поднялся долговязый мужик в синей спецовке.

— Эй, постой! Так ты что, гнилую рыбу нам продала?!

Восстановить предысторию событий Артёму труда не составило. Компания из пяти мужиков-работяг, возвращающихся с вахты, сделала выручку молодке, затарившись пивом и закусью. Но начавшееся празднество неожиданно омрачилось долетевшим до мужиков спором между торговкой и Дишей. Теперь потребители жаждали защитить свои попранные права.

— Что вы такое говорите?! Хорошая у меня рыба!

Женщина опасливо закрутила головой. Дверь из вагона — вот она, рядом. Но дальше что? В электричке не спрячешься, на ходу не выпрыгнешь.

— А ну иди сюда, разбираться будем! — Второй мужик поднялся, готовый догнать, вернуть силой.

Торговка зло обернулась к Дише.

— Врёт эта девка! Скажи, что соврала! Рыба у меня хорошая, качественная!

— Плохая! Мёртвая она. Я запах слышу, меня не обманешь.

— Ясно, тухлятину подсунула! — утвердительно подытожил долговязый. — Давай деньги назад.

Торговка возмущённо фыркнула. Но спорить не решилась, медленно поплыла назад по вагону.

— Если всяким мокрохвосткам верите, то как хотите. Нате ваши деньги, давайте назад мою рыбу, и разойдёмся.

— То есть как это «разойдёмся»? — подал голос хмурый толстяк, сидящий у окна. — Мы полчухони сожрали. Если нас завтра в реанимацию повезут, кто отвечать будет? Тебя же, сука, днём с огнём потом не найдёшь.

Четверо приятелей задумчиво посмотрели на него, затем повернули головы к подошедшей неосмотрительно близко торговке. Назревало что-то совсем скверное. Сообразив это, Артём следить за дальнейшим развитием конфликта не стал. Быстро вскочил, подхватил Дишу под руку и поспешно выдернул в тамбур. Прижал к стене, сердито сопя в лицо.

— Ты зачем с этой рыботорговкой связалась? Кто тебя за язык тянул?

Бесовка растеряно шмыгнула носом.

— Рыба правда плохая была. Я унюхала.

— И что из того?

— Старуха могла заболеть, если бы съела. А туги не позволят ей тратить грок на выздоровление.

— И что из того, я повторяю?!

— Ничего. — Бесовка покорно опустила глаза. — Прости меня сеньор. Я виновата.

— Ты можешь молчать? Просто молчать? Сопеть в две дырочки и помалкивать?! Разговаривать, только когда я скажу? Отвечать только на мои вопросы?!

— Да, сеньор.

— Вот и отлично. Так и поступай, пока не доберёмся до Беспространства.

В Дебальцево они приехали ближе к вечеру. Серый пасмурный день казался ещё короче, чем был на самом деле, а резкий ветер мигом загнал в помещение вокзала. Бабанкин не бывал здесь лет «надцать», чуть ли не со времён студенческой молодости. За прошедшие годы изменилось многое и кардинально. Главный корпус взялись реконструировать, поэтому зал ожидания переместили в соседнее здание. И сократили на две трети, так что все лавочки были заняты. Единственное свободное сиденье Артём обнаружил в предпоследнем ряду, между стадом вечно кочующих пенсионерок и спящим дедком бомжеватого вида. Опередив конкурентов, быстро усадил спутницу, в зародыше подавив начавшиеся было возражения.

— Жди меня здесь, никуда не уходи. Я билеты куплю и вернусь.

— Я с тобой, сень…

— Сиди! А то место займут. Нам здесь до полуночи ошиваться.

Очередь к кассе двигалась медленно, словно обожравшийся питон. Постоять пришлось минут двадцать. Потом у Артёма возникла неотложная потребность навестить местный сортир, и лишь после этого он вернулся в зал ожидания.

Почему-то не удивился, обнаружив, что Диши на месте нет. Вместо неё восседала дородная дама, с аппетитом хрупающая жареный куриный окорок. Артём обвёл взглядом ряды лавок. Затем обошёл зал по периметру, вглядываясь в лица и спины. Бесовка исчезла. Мысленно выматерился, вышел на улицу. Понятное дело, на перроне её тоже не наблюдалась. Кляня на чём свет стоит непоседливую спутницу, Артём принялся прочёсывать территорию. Обошёл каждый киоск, заглянул в привокзальный ресторанчик, поднялся к комнатам отдыха, прогулялся подземным переходом, ведущим в город, — всё напрасно. Он уже подумывал, не прикинуться ли пьяным и не ввалиться ли в женскую уборную. И тут засёк жмущуюся в тени забора фигуру. Нахмурившись, подошёл, поманил пальцем.

— Как это понимать? Я сказал — сидеть, ждать меня. Ты что, русского языка не понимаешь?

Бесовка виновато шмыгнула носом.

— Сеньор, прости меня. Я испугалась. Аватар на сиденье справа от меня — он мёртвый. Его недавно отключили, значит, туг где-то близко. Поэтому я и спряталась.

Артём недоверчиво улыбнулся.

Тот дедок, что ли? Он спит.

— Он мёртвый.

Бабанкин вспомнил толстуху, жующую окорок, оживлённую трескотню пенсионерок, целующуюся парочку по другую сторону от «покойника».

— Да ну, ерунда. Чтобы человек умер посреди толпы, и никто этого не заметил? Невозможно! Спит он. Пошли, убедишься.

Бесовка попыталась артачиться, но Артём подхватил её за локоть и выволок из укрытия.

Они уже подходили к зданию, когда из-за угла вырулил микроавтобус с красными крестами. Задние двери распахнулись, выпрыгнули двое парней-санитаров, подхватили носилки, побежали в зал ожидания. Бабанкин попятился, толкнул бесовку за угол, прикрыл спиной от любопытных глаз.

Скорая и подоспевшая следом за ней милиция уехали быстро, а они ещё часа полтора прятались за углом, не решаясь вернуться в помещение. Зашли внутрь, только продрогнув окончательно. Тут очень кстати подали электричку до Ясиноватой, и та мигом всосала котомочно-бабулечный ком. Зал ожидания опустел наполовину. Бабанкин выбрал место в дальнем углу, расположился, морально готовясь к следующим четырём часам ожидания.

Постепенно вечер сменила ночь, за окнами тускло засветились фонари на перроне. Артём мусолил брошенную кем-то на стуле газету, время от времени невольно поглядывал на лавку, с которой не так давно унесли жмурика. Там успела присесть беременная мамаша с сынишкой лет четырёх-пяти, что наводило на философские размышления о круговороте жизни и смерти. Затем мамаша начала пичкать отпрыска то ли йогуртом, то ли творогом. Пацан проглотил три ложки и свалил мельтешить под ногами ожидающих. Мамаша не возражала, и остаток пищи достался будущему братишке или сестрёнке.

Бабанкин почувствовал, как рот наполняется слюной. Хот-дог давно нашёл выход из желудка, самое время было подкрепиться. Однако цены и ассортимент вокзального буфета выглядели так неаппетитно, что Артём решил потерпеть и ужин совместить с завтраком. Диша тоже есть не просила. Но кое-что другое…

— Сеньор… Мне нужно освободить мочевой пузырь.

Артём фыркнул от эдакой формулировки.

— Так сходи, «освободи». Туалет напротив того места, где ты пряталась. Тебе в дырку с буквой «Ж», правую. Зайдёшь, сядешь… ну и всё прочее.

Диша кивнула, поднялась… и тут Бабанкин опомнился. В брюках, пиджаке, косынке бесовка выглядела самой заурядной девчонкой. Но стоило что-то снять… А отхожее место сохранилось без реконструкции с советских времён. То бишь двери на кабинках отсутствовали — строителям коммунизма не полагалось утаивать друг от друга такой ответственный процесс.

— Постой! — Артём схватил бесовку за руку. — Тебе срочно? До поезда не потерпишь?

— Не смогу, мускулы предельно напряжены.

— Приспичило… Зачем же терпела так долго?

Диша опустила голову.

— Прости, сеньор, я не знала. Я не пользовалась раньше физической оболочкой.

Артём понимал, что она права. Если и винить кого-то в валящихся на голову неприятностях, то именно себя. Не предусмотрел, не учёл, не подумал. Ведь это он прожил тридцать три года на Земле, а не бесовка. Он должен уметь справляться с меняющимися обстоятельствами, он должен отвечать за последствия каждого поступка. Не только своего, но и той, что оказалась рядом. Вот это и было непривычно. Артём всегда старался отвечать лишь за себя, а другие пусть сами решают свои проблемы. Оказывается, иногда эта стратегия не срабатывает.

Он вздохнул, отложил газету, поднялся с сиденья.

— Пошли, найдём тебе укромное местечко.

Территория станции распласталась под мертвенным светом башенных прожекторов. Здание вокзала, перрон, платформы, подъездные пути, служебные постройки, депо. Чем дальше, тем освещение слабело, а за семафорами и вовсе начинались владения ночи. Насколько Артём помнил, там шла полоса отчуждения, заросшая едва угадывающимися в темноте деревьями.

Они дошли до конца платформы, спустились по насыпи на тропинку. Та бежала вдоль рельсов, мимо стрелки, мимо семафора, огибала выступившие из темноты кусты и терялась в направлении светящегося огоньками городишка. Уходить далеко от станции Бабанкин не хотел. Заметив прогалину в кустах, свернул туда, подтолкнул вперёд Дишу:

— Сюда. Да под ноги смотри, здесь и до нас могли навалять.

Судя по запаху, в кустиках точно кто-то успел отметиться, и не так давно. Брезгливо морщась и поглядывая на поблёскивающее сквозь поредевшую листву пятно станции, Артём слушал, как бесовка борется с застёжками на брюках, шелестит в траве. Не удержавшись, поинтересовался ехидно: «Хвост не мешает?» И тут заметил три фигуры, появившиеся из темноты.

В первый миг он подумал, что незнакомцы пройдут мимо зарослей к станции. Но те неожиданно остановились. Приглушённый женский голос предложил: «Можно тут». Бабанкин встревожено оглянулся на выпрямившуюся Дишу, приложил палец к губам. На счастье, троица не заметила просвета, ломанула напрямик, сквозь кусты. Лица не разглядеть, тёмные силуэты между деревьями. Зато каждый звук долетал отчётливо.

Одна из фигур опустилась на колени. Артём невольно ухмыльнулся — понятно, зачем этим понадобилось уединение. Фантазия дорисовало картинку происходящего, окружающие ароматы добавили колорит. Сделалось противно до тошноты. Но выбраться сейчас из кустов, улизнуть, значило выдать своё присутствие. Со всеми вытекающими — разборки, выяснение отношений, новые непредвиденные проблемы.

— Так плямкает смачно, что аж невмоготу терпеть, — донёсся хрипловатый мужской голос.

— Шо такое? — отозвался второй. Этот простужено гундосил. — Договаривались, шо у меня первого …

— А я её сзади.

— Ты что удумал, казел?! — пьяно взвизгнула женщина. — Договор был только орально, по одному разу. С аналом я вообще не работаю.

— А я хочу! Знаешь, что клиент всегда прав? Поднимай задницу!

— Пошёл ты …

Ответ женщины оборвался звонкой, увесистой затрещиной.

— Сильнее врезать? Сделаешь, что сказал, шалашовка вонючая.

Женщина испуганно захныкала, но возражать не посмела. Троица закопошилась в темноте, примеряясь друг к другу. Минуты три с их стороны доносилось ритмичное шуршание и громкое хоровое сопение. Потом сопение перешло в фырчание и рычание. И разом шум стих.

— Ниш-штяк, — довольно протянул гундосый.

— Ничё так, облегчились, — согласился его приятель. — Ладна, пошли на станцию.

— А доплатить? — робко спросила женщина.

— А очко порвать? — ответил вопросом на вопрос хриплый.

Женщина замолчала, обиженно хлюпнула носом. Все трое выбрались из кустов и разошлись в разные стороны: мужчины неторопливо направились к свету вокзала, а их спутница, болезненно ковыляя, скрылась во тьме на убегающей к городу тропке.

Дождавшись, пока фигуры удалятся на достаточное расстояние, Бабанкин вывел бесовку из зарослей. Какое-то время та шла молча. Затем поинтересовалась:

— Сеньор, та женщина не хотела совокупляться. Зачем же она это делала?

— Деньги зарабатывала. Может, водка нужна или наркота.

— Мужчины платили ей за совокупление? Но ведь она не хотела, и они это знали.

— Ха! Потому и платили.

— Непонятно. Количество женщин и мужчин, желающих совокупится, везде и всегда примерно одинаково. Почему они не совокупляются между собой? Это доставит удовольствие и тем, и другим. — Диша замолчала, размышляя. И выпалила, радостная, что сама нашла объяснение: — Но получится меньше грока! Поэтому надо искать тех, кто не хочет, и заставлять. Очень хитрое правило.

Больше она не проронила ни слова до самой станции. И Артём молчал. Стыдно было за людей. Всех, вместе взятых. Раньше феномен «продажной любви» его интересовал постольку поскольку. Привык к штампу «спрос рождает предложение». А теперь слова бесовки заставили задуматься — откуда же берётся этот спрос? Ведь правда, уйма женщин не спит по ночам, плачет от раздирающего тело желания. Вот оно, настоящее предложение, бесплатное и ненаказуемое. Почему мужчины идут «другим путём», насилуют, покупают проституток? Ответ очевиден — чтобы получить женщину, готовую ублажать тебя бесплатно, нужно видеть в ней человека, такого же, как ты. Считаться с её желаниями и ограничивать свои. Ещё чего не хватало — ограничивать себя, любимого! То ли дело — заплатил, напугал, ударил, и твори, что пожелаешь.

Аватары есть аватары, мать их!

8. Гон продолжается

Места их в зале ожидания никто не занял. По крайней мере треть сидений пустовала, и от этого помещение казалось просторнее, чем было на самом деле. Повинуясь внезапному порыву, Артём обнял бесовскую девушку за плечи. Та сразу же прижалась к нему, расслабилась и через несколько минут заснула. И сам Артём, согретый её теплом, начал дремать…

— Тётя, подайте, сколько можете, ребёночку на молоко.

Бабанкин чуть-чуть приподнял веко. Возле сидевшей напротив дамы остановилась невысокая женщина грязновато-цыганской наружности с замусоленным младенчиком в руках. Терпеливо дождалась, пока выроют из пузатой сумочки мелочь, взяла, поблагодарила, не забыв упомянуть бога и его помощь, обернулась.

Артём поспешно зажмурился, притворяясь спящим. Попрошайкам он не подавал принципиально, цыганам — тем более. С их нагловато-вороватым племенем он предпочитал не связываться со студенческих времён, когда шутливое уличное гадание непонятным образом обошлось ему в полновесный советский червонец.

Голоса нищенки слышно не было. Убралась восвояси? Выждав минуту, Бабанкин осторожно приоткрыл глаз.

Цыганка стояла прямо перед ними. Совсем молодая девчонка, ей бы в школе учиться, в классе восьмом-девятом, а не на вокзале побираться. Артём досадливо поморщился от допущенной оплошности — не стоило глаза открывать так быстро! — приготовился мужественно отмалчиваться на слезливые причитания. И тут увидел, что женщина смотрит не на него, а на спящую рядом Дишу. Не просто смотрит — изумлённо таращится, даже рот приоткрыла. И младенчик, которому и головку то держать не положено, выпростался из одеяльца и уставился на бесовку своими угольно-чёрными глазками.

Бабанкину сделалось не по себе. Но вокруг никто, кажется, не заметил странное поведение попрошайки. А та, опомнившись, развернулась, покрепче перехватила малыша и заспешила прочь, к ведущей на перрон двери…

— Предъявите документы, пожалуйста!

Артём вздрогнул от неожиданности. Откуда они и взялись, эти два дюжих молодца в милицейской форме? Стоят и смотрят требовательно, подозрительно. Подозрительно — в особенности.

— Что? Сейчас, минутку.

Артём поспешно выудил из кармана паспорт. Потревоженная Диша вздрогнула, выпрямилась. Старший сержант придирчиво полистал документ. Закрыл, но возвращать не торопился.

— А документы девушки?

Артём, виновато улыбаясь, принялся шарить в одежде. Как будто не знал, что нет у бесовки никаких документов! Нужно что-то придумать, сию секунду. Лишь бы девчонка не ляпнула невпопад.

— Диша, мы что, твои документы забыли? — Повернулся к спутнице, стараясь при этом глядеть особенно выразительно: «Молчи!» — Вот беда… Как же теперь? Придётся домой возвращаться. А автобусы уже не ходят…

— Так что, у девушки нет документов? — сочувственно уточнил сержант.

— Понимаете, спешили, когда собирались. Дома забыли, придётся возвращаться. Мы здесь недалеко живём. В… Чернухино.

— Понятно. Пройдёмте.

— Куда? — промямлил Бабанкин, чувствуя, как внутри начинает холодеть.

— В линейное отделение, там разберутся. Вещей у вас с собой нет?

Идти в отделение нельзя было ни в коем случае. Там неминуемо ждали допрос, личный досмотр при понятых… Со всеми вытекающими последствиями.

— Сержант, понимаете, сестра очень тяжело больна. Я сопровождаю её в лепрозорий.

— Куда? — с недоумением переспросил милиционер.

— В лепрозорий. У неё проказа.

Название болезни Артём произнёс шёпотом. Но при том достаточно громко, чтобы окружающие могли расслышать. Сидевшая рядом с Дишей девушка вздрогнула, опасливо отодвинулась. Потом и вовсе вскочила, схватила рюкзачок и поспешила вон из зала ожидания. Увидев это, второй милиционер невольно отступил назад, прячась за спину товарища. Щека у сержанта нервно дёрнулась.

— Что-что у неё?

— Проказа, лепра. Диша, покажи руки. Ладони.

Бесовка непонимающе взглянула на Бабанкина, затем послушно стянула перчатки, выставив напоказ маленькие девчоночьи ладошки. Абсолютно гладкие и блестящие.

Лицо милиционера заметно побледнело. Судорожно сглотнув, он спросил осипшим голосом:

— Как же она… люди же вокруг?

— Начальная стадия. И это же не грипп, по воздуху не передаётся. Только при прямом контакте.

— Ага… Ну да. Ну ладно.

Сержант кивнул неуверенно, поспешно отодвинулся. Бабанкин просительно протянул руку:

— Документы можно?

— А? Да, возьмите.

Милиционер протянул было паспорт, но глянув снова на Дишу, не выдержал. Бросил документы и, развернувшись, устремился к выходу.

Артём огляделся. Большинство народа пока не поняли, что происходит, спокойно дремлют на своих лавках, но вокруг уже образовывалось пустое пространство. Не дожидаясь продолжения, он поднялся и потащил Дишу на улицу. Не вся милиция такая пугливая, как пацаны из патруля. Сказка о лепре проблему не решала, а лишь откладывала на время. Следовало этим временем воспользоваться.

На третьем пути стоял поезд «Адлер — Санкт-Петербург». Готовился к отправлению — проводницы загоняли выходивших покурить на свежем воздухе пассажиров и сами поднимались в вагоны, закрывали двери. Артём ухватил Дишу под локоть и побежал, перепрыгивая рельсы к ближайшему плацкарту.

— Не закрывайте! — закричал на бегу.

Кругленькая белокурая проводница удивлённо оглянулась, смерила взглядом спешащую парочку.

— Вы через Харьков ехать будете? Возьмите нас, пожалуйста!

— Билеты — в кассе.

— Мы не успеем! Поезд сейчас отправляется, а нам срочно! У моей сводной сестры отец умер, а телеграмму только сегодня принесли, — сочинял Бабанкин, ощущая накатывающее вдохновение. — Пока сюда добрались, и там ещё полдня до села ехать. Возьмите!

Женщина с сомнением посмотрела на тихонько стоящую у ступенек вагона Дишу.

— А почему она ночью в очках чёрных? Она что, слепая?

— Хуже! Пигментозный экзодермит, очень редкое заболевание. — В памяти всплыл недавно читаный роман Кунца: — Непереносимость ультрафиолета.

— Это как у вампиров?

— Нам не смешно, знаете ли! Сестре всё время глаза и кожу от солнца прятать приходится.

Проводница смутилась. Вздохнула сочувственно, вновь подняла площадку.

— Да я не хотела обидеть. Ладно, заходите. — И поспешила уточнить: — А деньги у вас есть? Бесплатно не повезу.

— Есть, есть, — заверил Артём. — Гривны подойдут?

Против местной валюты проводница не возражала. Наверняка курс слегка «округлила», но точной стоимости билетов Артём всё равно не знал. Да и выбирать было не из чего.

Плацкартный вагон готовился ко сну. Кто-то стелился, кто-то ворочался, выбирая позу поудобнее, кто-то перешёптывался, кто-то уже и сопел сладко. Попутные пассажиры ни у кого интереса не вызвали. Бабанкин отыскал две свободные верхние полки, помог Дише забраться. Пока укладывался сам, вокзал медленно поплыл назад. Удовлетворённо проследив, как ватага милиционеров, человек пять, спешила к дверям зала ожидания, Артём закрыл глаза…

— Эй, парень! — Проводница легонько потрясла за ногу. — А этот экзодермит не заразный?

— Нет, это генетическое заболевание. Наследственное…

— Эй парень, вставай! Харьков, к вокзалу подъезжаем.

Бабанкин поднял голову, растеряно огляделся. За окнами вагона по-прежнему была ночь. Нет, так лишь казалось из-за плотной шторы. Надо же, заснул и не заметил.

— Вставай, вставай. И сестру буди, — настойчиво трясла проводница. — Стоянка пять минут всего.

Артём спрыгнул вниз, приподнял шторку. За окном проплывали коробки многоэтажек.

— Так это что, Харьков?!

— Харьков, Харьков.

— Так нам в Балаклее сойти нужно было!

— Ты ж сказал — до Харькова? — Женщина насупилась. — У нас скорый поезд, ни в какой Балаклее мы не останавливаемся. Ждали бы электричку!

Артём почесал макушку, стараясь прогнать остатки сна.

— Ну, всё равно спасибо. Здесь уж как-нибудь доберёмся.

Харьков встретил их неприветливо. Промозглый северо-западный ветер ударил в лицо, едва выбрались из тёплого, настоянного запахами человеческих тел вагона. Зябко ёжась, они поспешили нырнуть в ведущий к зданию вокзалу тоннель. Последний раз Артёму доводилось бывать в этом городе лет десять назад. С тех пор многое стёрлось в памяти, многое изменилось на самом деле. Сравнить не получалось — очень уж привычными стали бигборды, торгующие всякой мелочью ларьки и лоточки. Кажется, что всегда были. К тому же в голове другие мысли крутились, к ностальгии не располагающие.

Побродив внутри здания, они вышли к пригородным кассам и висящему рядом расписанию. В восемь-тридцать отправлялся электропоезд на Балаклею. Артём расслабился. Они в двух шагах от цели и территориально, и во времени. Нужно просто не высовываться, не лезть на рожон, не привлекать внимания. Смотаться быстрее за город, подальше с людских глаз, затаиться где-нибудь в лесу и ждать полуночи. А для начала — плотно позавтракать.

Ещё было слишком рано, многочисленные буфеты и кафешки на привокзальной площади только готовились кормить ранних пташек, отъезжающих и приезжающих. Сидеть в зале ожидания, учитывая вчерашний инцидент с милицией, Артём не решился. Вместо этого с деловым видом прогуливался по вокзалу, читал объявления на информационных стендах, рассматривал витрины ларьков. Остановился даже у банкомата, но спохватившись, быстренько отошёл от греха подальше. Диша бродила следом, боязливо втягивая голову в плечи — в просторных помещениях вокзала каждый был словно на ладони.

Обнаружив местный «М/Ж», предусмотрительно, чтобы избежать казусов впоследствии, посетили его по очереди. Сортир был вполне современный, с кабинками, позволяющими удовлетворить физиологические потребности без риска вызвать панику демонстрацией хвоста и покрытой шерстью задницы. Ожидая спутницу, Бабанкин краем уха слушал работающее где-то радио. В конце утреннего выпуска новостей дикторша весело рассказала о курьёзном случае в Донецке. Пассажиры автобуса в панике разбежались, обнаружив, что вместе с ними едет двуногое существо с хвостом и рогами. Кто это был, чёрт или инопланетянин, выяснить не удалось.

Артём весело подмигнул бесовке:

— Слышала? Это о нас.

Диша веселья не разделила.

— Плохо, сеньор. Значит, туги знают, что я в пространстве, ищут.

— Пусть ищут, мы теперь далеко.

— Они быстро выследят.

Артём раздражённо нахмурился. Думать о бесовских способностях не хотелось. С земными проблемами удавалось кое-как справляться, но что делать с потусторонними неприятностями, он понятия не имел. Понимал, что принимать позу страуса глупо. Но иначе — сорвёшься от непомерного напряжения. Поэтому он натянуто улыбнулся, постарался придать голосу уверенности:

— Не преувеличивай!

9. В осаде

В семь тридцать открылся первый «фастфуд». Против ожидания, здесь можно было перекусить не только пиццей или хот-догом. Бабанкин взял пельмени со сметаной, себе — двойную порцию. То ли фарш и правда был качественным, из натурального мяса, то ли истосковавшиеся по работе вкусовые рецепторы не привередничали, но пельмени Артёму показались восхитительными. Давно таких не ел, прямо домашние. Он неторопливо наслаждался горячей, калорийной пищей, рассматривал девчонку-барменшу — или как там она называется? Это стало привычкой, взгляд сам собой цеплялся за женские фигуры. Грудь, задница, затем лицо. Именно в таком порядке, по степени значимости. Попка барменши пряталась за стойкой, лицом — ничем не примечательная девуля лет двадцати-двадцати двух. Поэтому он вернул взгляд на груди, аппетитно оттопыривающие белый фартук… и краем глаза заметил, что Диша, до того сосредоточенно пережёвывающая пельмени, внезапно замерла. Вымазанная сметаной нижняя губа бесовки дрожала.

— Туг…

Спина мгновенно покрылась холодной испариной, пельмень застрял в горле. Артём осторожно повернул голову. В дверях забегаловки стоял смуглый темноволосый мужчина в кожаной куртке на молнии и с интересом их разглядывал.

— Это цыган, — тихо возразил Бабанкин.

— Это туг.

Половина сознания хотела орать, спорить до пены на губах, истерически доказывать, что слова Диши — полная чушь, ересь, галиматья на постном масле. Что бесовка вообще ничего не знает и не понимает! Но другая вспомнила странный взгляд попрошайки с младенцем и сразу поверила.

— Уходим, — скомандовал Артём.

— Я не смогу. Если он меня схватит, я должна буду подчиниться. Я всего лишь полубес.

— Понятно. Ладно, я его отвлеку, а ты выйдешь и бегом дуй к метро. Помнишь, я показывал? Купи жетонов и жди меня у турникета.

— Я…

Артём не слушал. Слыша, как гулко застучала кровь в висках, отодвинул недоеденный завтрак, сунул Дише купюру, поднялся. Неторопливо, вразвалочку, подошёл к цыгану.

— Сигареты не найдётся?

Сказал первое, что в голову пришло. Та была какая-то пустая и странно гулкая. Цыган оторвал взгляд от Диши, равнодушно смерил им Бабанкина. Переспросил, растягивая слоги:

— Си-ига-аре-ету?

— Да, закурить.

— Ты не куришь.

— Почему это? Когда хочу — курю.

Вдвоём они полностью перегораживали вход — цыган с нагловатой ухмылкой на губах и агрессивно настроенный небритый мужик. Не очень-то привлекательная реклама для заведения! Девушка-барменша это заметила. Но так как Бабанкин свой завтрак оплатил, замечание сделала вновь прибывшему:

— Эй, вы! Вы что-то хотели? Не стойте в дверях, проход загораживаете.

Цыган обернулся на голос, подошёл к стойке. Краем глаза наблюдая за поднявшейся Дишей, Бабанкин шагнул следом.

— Так что там с сигаретой? Угостишь? — Он даже на цыпочки приподнялся, стараясь загородить спешащую к выходу подругу.

Цыган стоял, едва слышно барабанил пальцами по стойке, о чём-то размышлял. Потом насмешливо улыбнулся.

— Угощаю. — Вперив взгляд в барменшу, потребовал: — Пачку «Винстона».

Секунду помешкав, девушка подчинилась. Как-то деревянно, будто кукла, наклонилась к полкам, взяла сигареты, выпрямилась, положила их перед цыганом. Её лицо превратилось в омертвевшую маску. И глаза сделались пустыми.

Цыган толкнул пачку к Бабанкину.

— Бери. — Тут же строго нахмурился: — Э, красивая, а сдачу?

Барменша покорно отсчитала сдачу с сотни, хоть Артём готов был поклясться, что цыган ничего ей не давал. Это выглядело жутко. Незнакомец, сунув деньги в карман, небрежно кивнул на столик, где стояли тарелки с недоеденными пельменями и чашечки из-под кофе.

— Сейчас с тобой девушка сидела. Знаешь её?

С деланным удивлением Артём уставился на опустевший стул.

— Она что, ушла? Чёрт, а я собирался с ней познакомиться. Интересная девка.

— Не надо чёрта вспоминать, если не хочешь его встретить. А девка — глупая. Увидишь — передай, пусть домой возвращается. И ты с ней лучше не связывайся.

— Угу. — Бабанкин покосился на стоящую, как манекен, барменшу. — Ну, я пошёл?

— Сигареты свои возьми.

Первые пять шагов Артём смог сделать неторопливо, вразвалочку. Затем воровато оглянулся и припустил бегом к спуску в метрополитен. Только бы Диша не заблудилась!

Бесовка не заблудилась. Стояла у турникетов, сжимая горсть зелёных жетонов, и испуганно смотрела на несущегося во весь опор Бабанкина. Артём сходу выпалил, не для неё, для окружающих: «Фух, чуть не опоздал!», но Диша продолжала напряжённо вглядываться куда-то за его спину. Догадываясь и не желая смириться с догадкой, он быстро оглянулся.

Цыган не бежал, шёл уверенным шагом делового человека, но каким-то образом ухитрился оказаться всего в двадцати шагах. Перехватил взгляд Бабанкина, укоризненно покачал головой. Артём мысленно выругался, выхватил у Диши жетоны, сунул два в прорези соседних турникетов, подтолкнул спутницу, поторапливая. Он готов был бежать дальше к эскалатору, когда дежурная внезапно вскрикнула, протестуя:

— Стой! Ты что в турникет бросил?!

Артём удивлённо показал оставшиеся кругляши.

— В чём проблема? Всё сработало.

— Турникет сломали! Девушка прошла, а он не закрылся.

Бабанкин снова глянул на приближающегося цыгана. Разбираться с недоразумением времени не оставалось. Кто знает, может фотоэлементы и правда не замечали бесовку? Он сунул контролёрше жетоны.

— Так возьмите и эти.

— Зачем мне жетоны? Ты турникет сломал!

— Да ни хрена не сломал! — Не давая опомниться, Артём проскользнул назад мимо «сломанного» турникета. Зелёный огонёк покорно сменился красным. — Работает!

Зло взглянув на подошедшего цыгана, он скользнул через служебный проход и, схватив Дишу, ринулся вниз, где грохотал приближающийся электропоезд.

Они успели в последнюю секунду. Фигура цыгана, остановившегося на краю платформы, проплыла мимо и исчезла за краем тёмного жерла туннеля. Бабанкин перевёл дух, посмотрел на схему метрополитена. И вновь досадливо поморщился. Поезд уносил их от центра города, следующая станция была конечной. Они сами загоняли себя в мышеловку, а до отправления электрички оставалось меньше получаса.

Мозги зажужжали, защёлкали, работая со скоростью многопроцессорной системы. Артём один за другим отбрасывал варианты возможных действий, своих и противника. Известно ли тугам, куда направляются беглецы? Вряд ли, иначе не стали бы преследовать, устроили бы засаду. Зато они теперь знают, где искать — в метро. Следовало выбираться, пока дверца мышеловки не захлопнулась. Если не захлопнулась. Возможно, у выхода следующей станции их поджидают? И у всех прочих. Значит, нужно понять, где ждут меньше всего. Там, где они зашли!

Электропоезд остановился. Не выпуская руку бесовки, Артём кинулся через перрон к готовящимся захлопнуться дверям встречного состава. Им опять повезло, опять успели.

Выходить на вокзале было боязно. Но топтаться на месте, озираться — значило привлекать внимание. Артём уверенно направился к эскалатору. Их никто не останавливал. Лишь у выхода из метро под ногами вдруг возник курчавый пацанёнок, проблеял, знакомо растягивая слоги:

— Дя-я, дай ко-опеечку.

Бабанкин едва не споткнулся. Криво улыбнулся, вынул из кармана так и не распечатанную пачку «Винстона», уронил в подставленную грязную ладошку. И быстро увлёк Дишу на привокзальную площадь, в противоположную от платформы с поданной на посадку электричкой сторону.

Диша молчала, послушно шагала рядом, — лучшее, чем она могла помочь. Туги не аватары, здесь её умишка полубесовского недостаточно. И логика не годилась, даже самая изощрённая. Логика — всего лишь один из законов пространства, поэтому для существ, следящих за их соблюдением, она была так, тьфу, вроде семечек. Требовалось действовать непредсказуемо, нелогично. Но как, если логика пропитала мозги насквозь?! Скажем, если люди ошиваются на вокзале, то вполне вероятно, что они собираются куда-то ехать. Но выбраться из города можно не только по железной дороге. Логично? Да.

Они вышли к ряду стоявших такси. Артём постучал костяшками пальцев по стеклу машины, будя дремавшего шофёра.

— На автовокзал. Желательно — побыстрее.

Следил ли кто-то за ними? Если да, то каким образом? Погоню Артёму обнаружить не удалось, однако от своего плана он отказываться не собирался.

— Остановите здесь! — скомандовал, заметив вывеску «Открыто» на двери магазинчика с мёрзнущими, полуголыми манекенами в витринах и выцветшими буквами «Скидки. Полная распродажа летней коллекции» на стекле. — Нам нужно заскочить на минутку.

— Простой: рупь — минута, — равнодушно проинформировал водитель, тормозя и выворачивая к обочине. — Предоплата.

— Договорились. — Бабанкин сунул в протянутую пятерню ещё двадцатку.

Покупателей в третьеразрядном «бутике» пока не было. Молоденькая остроносая продавщица оторвала взгляд от толстенного каталога, заученно улыбнулась.

— Доброе утро. Что бы вы хотели…

— Служебный выход есть? — не дал закончить дежурную фразу Артём.

Продавщица замерла с открытым ртом, пытаясь переварить услышанное. Любезная улыбка начала сменяться гримасой удивления, растерянности, испуга. Бабанкин поспешил направить мыслительный процесс в верное русло. Вынул из кармана купюру, подмигнул.

— Понимаешь, у моей подруги папаша — жлоб. Подозреваю, нанял частного детектива выслеживать, с кем дочка встречается. А зачем оно мне надо?

Испуг на лице девушки растаял — ситуация возвращалась в привычную сферу купли-продажи. Продавщица мельком взглянула на Дишу, оценивая теперь не как клиента — как товар.

— Вообще-то не положено...

— У них там нравы жёсткие, а я всего лишь бедный художник. Даже без миллиона алых роз. — Бабанкин добавил ещё одну купюру.

Продавщица позволила себе снисходительно улыбнуться. Тряхнула медно-красной чёлкой.

— Ладно уж, Ромео и Джульетта, пойдёмте.

Тыльной стороной магазинчик выходил во двор, окружённый старыми двухэтажными домами. Опрятный двор с лавочками, детской площадкой, верёвками для сушки белья. Но в утренний час здесь было пусто, на парочку беглецов внимания никто не обратил. За первым двором следовал второй. А дальше — улица, не из центральных, но достаточно оживлённая. Не прошло и пяти минут, как Бабанкин тормознул такси.

До станции Основа они добрались одновременно с электричкой. Взбежали на платформу, когда двери вагонов открылись. Вернее, это Артём взбежал, а Диша умудрилась зацепиться о ступеньки и с размаху грохнулась на колени. Хорошо, что в перчатках была — ладони не свезла о шероховатые бетонные плиты. Пришлось подхватить её, чуть ли не на руках занести внутрь.

Народа в вагоне было не много, человек двадцать, и ни один не походил на туга. Артём немного успокоился. Харьков медленно уплывал, оставаясь позади. Они сделали ещё шаг к цели.

10. Закон Мироздания

После следующей остановки в вагон зашла проводница.

— Кто подсаживался? Приобретаем билетики, контроль на линии.

Вопрос был чисто риторическим, так как смотрела она исключительно на Артёма и Дишу. И уверенно к ним приближалась. Бабанкин вынул из кармана деньги, которых осталось удивительно мало.

— Дайте два.

— Куда?

— До Балаклеи.

Проводница внимательно пересчитала мелочь, недовольно нахмурилась.

— До Балаклеи не хватит. Здесь только до Змиева ты дал.

— Тогда до Змиева, — покорно согласился Артём. Сумма, субсидированная Свинтицким, исчерпалась как-то слишком быстро.

Вздохнув, проводница пробила билетики, отдала. Предупредила на всякий случай:

— До Змиева. Там и выйдете, контроль на линии.

— Разумеется выйдем.

Разумеется, в Змиеве они не вышли. Карту Харьковской области Бабанкин помнил смутно, но по времени получалось, что до Балаклеи ещё долго. Солнце так и не пробилось сквозь пелену облаков. Наоборот, они сгустились, потемнели, начал накрапывать дождь. Диша, притихшая и незаметная словно мышь, уткнулась носом в стекло, следила, как сбегает вода по окну медленными грязными струйками. О чём думала, готовясь вернуться в своё Беспространство? Непонятно. Артём думал, что последний его день на Земле выдался таким же серым и унылым, как и вся жизнь. Было чуть грустно расставаться с прошлым, и мандраж бил в ожидании неизвестного. И хотелось, чтобы быстрее свершилось, скорее уж вернуть отнятое могущество. Не только знать, что ты сверхсущество, а быть им.

До Балаклеи они не доехали всего-ничего. Проводница не обманула — на линии и впрямь работал контроль. Две строгие дамочки в форменных тужурках зашли в вагон и принялись проверять билеты. Они работали не спеша, методично, Артём смотрел на них и думал, что доплатить ему нечем, поэтому на следующей станции высадят. Так лучше упредить, не привлекать внимания. Когда за окнами сбавляющей скорость электрички проплыла вывеска «о.п.Янковский», он встал и повёл Дишу к выходу.

«О.п.» представляла собой несколько бетонных плит и навес с лавочкой. Вниз, к земле, вели ступеньки, от них начиналась петляющая по полю тропинка, порядком раскисшая под осенними дождями. Дальше, километрах в пяти, в серой мгле угадывались какие-то строения, оттуда тянулась мокрая асфальтовая полоса, пересекающая рельсы и тянущаяся далее вдоль железнодорожного полотна. По другую сторону, за насыпью и шоссе, поднимался тёмный сосновый лес.

Минут пять они стояли под навесом, смотрели, как удаляется хвост электрички. В какой-то миг Артём подумал, что стоило попытаться незаметно сесть в проверенный вагон. Кто знает, может следующая станция — Балаклея? Отмахнулся от этой мысли. Пошли они, все эти аватары! Сколько лет приходилось юлить, выкручиваться, унижаться. И перед кем, оказывается? Тьфу! Наконец-то он от них избавится. А дойти и пешком можно — целый день впереди. Разве что дождь всё портил.

Дождь был затяжной, без конца и края. Хорошо хоть мелкий. Артём выставил руку из-под навеса, наблюдая, как расплываются на манжете рубахи капли.

— Диша, а это место, где переход в Беспространство, как мы найдём?

— Я его чую.

— Да ну? Отлично! И далеко дотуда? Пешком доберёмся?

— Наверное… Доберёмся.

— Тогда пошли.

Дишин «компас» указывал в лес, и это было кстати. С одной стороны, идти по асфальту приятней, и какой-нибудь сердобольный водила мог подвезти промокших путников. С другой — на дороге они заметны издалека, а за рулём попутки мог оказаться кто угодно. К тому же и от дождя лес хоть немного, но укрывал.

Идти оказалось легко и по лесу. Внизу упругий ковёр из старой хвои, прямые, словно столбы, тёмно-рыжие стволы не теснятся, не мешают, а только высоко над головой переплетаются тихо шуршащими под дождём ветвями. Лишь изредка попадались прогалины, заросшие молодняком и берёзами. Артём больше не сомневался в успехе — такими темпами они будут на месте задолго до полуночи. Лес не город, здесь никто не станет путаться под ногами, всё от тебя самого зависит. А в собственных силах он становился увереннее с каждым шагом.

Диша неожиданно споткнулась, тяжело привалилась к стволу сосны. Бабанкин удивлённо оглянулся.

— Что случилось? Опять мочевой пузырь переполнился?

Бесовка отрицательно покачала головой. Грузно съехала по стволу.

— Прости сеньор…

— Что случилось, я спрашиваю?

— Нога болит. Здесь. — Она осторожно показала пальцем на колено.

— Нога?

Артём подошёл, присел рядом. Попробовал прикоснуться к коленке — бесовка взвизгнула. Он осторожно помог стащить брюки. Колено у Диши распухло, налилось отвратительным сине-багровым цветом. Сразу вспомнилось, как она растянулась на платформе. Познания в медицине у Артёма были небогатые, но здесь и пьяный фельдшер со «скорой» правильный диагноз поставил бы.

— Та-ак… Кость хоть цела?

— Нет, не цела.

— Как же ты вообще шла?! И молчала от самого Харькова! Ерунда какая-то… Я думал, бесы неуязвимые.

— Не здесь. Оболочка создаётся для взаимодействия с пространством и подчиняется его законам. Дома, в Беспространстве, всё пройдёт. Только как…

Бесовка шмыгнула носом и вдруг громко всхлипнула. Артём растерялся.

— Эй, подожди, не плачь.

Он снял с неё очки. По щекам Диши катились слёзки-бусинки. Она вытащила откуда-то из-за пазухи пригоршню непонятных лохмотьев, прижала к лицу, зарыдала в полный голос. Артём не сразу понял, что в руках у неё остатки подаренной вчера хризантемы.

— Сеньор, зачем он так сделал? Я понимаю, это всего лишь пространство, всего лишь аватары, но зачем здесь всё такое похожее на настоящее? Разве это правильно? Вишнал-Ахве ничего не придумывал, как другие боги. Он скопировал сюда Беспространство, но вывернул его наизнанку. Здесь цветы превращаются в вонючий гной, вкусная пища приносит болезни, совокупляются из-за страха. И в любой миг здесь могут причинить боль — просто так, без всякой надобности. Я понимаю — такие правила нужны, чтобы получить больше грока. Аватары не знают, что вся их жизнь — извращение. Но мы-то знаем!

Она опять хлюпнула носом. Продолжила:

— Теперь я понимаю, почему ты не желаешь подчиняться Иерархии, сеньор. Почему хотел обмануть Светлых и убежать в Нирвану. А я тебя подвела. Радовалась, что именно мне удалось уцелеть. Думала, что самая умная и аккуратная из твоих нагов, сумела сберечь для тебя грок. А сама… даже оболочкой пользоваться не научилась. Посчитала, что это мелочи.

Бабанкин осторожно взял её за руку.

— Ладно, не переживай ты так. Доберёмся мы до Беспространства. А что ты сказала об остальных? Были и другие, такие как ты?

— В том же и заключалась хитрость, сеньор! У каждого фага есть двенадцать нагов, больше для круговорота грока не требуется. А у тебя нас было тринадцать, и грок ты распределил поровну. Когда обман открылся, лишнего нага Старшие не искали, поэтому я и уцелела.

Артём нахмурился. Открывались новые подробности связанных с ним событий.

— А что с другими нашими? Их тоже выбросили аватарами в пространство? Они где-то здесь?

— Нет, что ты! Они ведь не виноваты в воровстве грока, за что их наказывать? Мы полуразумные, мы не можем судить о поступках настоящих бесов, таких как ты, сеньор. Мы делали то, что ты велел.

— Это верно, невиновные страдать не должны. Будут служить другому фагу, «правильному».

Диша удивлённо взглянула на него, покачала головой.

— Сеньор, наги не служат фагам, они его неотъемлемая часть. Без нагов нет фага и наоборот.

— Что же тогда случилось с моими нагами?

— Их опустили в Иерархии, превратили в зигов.

— И как они выглядят, зиги эти? В этом мире есть что-то похожее?

— Есть. — Диша тронула увядший цветок. — Она.

Артём вытер мокрое от дождя лицо. И подумал — почему он прежде даже не пытался размышлять, что из себя представляет это пресловутое Беспространство? Поверив, что Диша не бред, не галлюцинация, ухватился за её предложение, как утопающий за соломинку. За признание собственной исключительности он ухватился, вот за что! Как там у Достоевского о «тварях» и «право имеющих»? А если доказательства налицо? Если к тебе явился посланец Ада и Рая вместе взятых и назвал «право имеющим», станешь размышлять, что это означает?

— Послушай, может это глупо, и через несколько часов я всё вспомню самостоятельно. Но я хочу знать — сейчас! — то, что знаешь ты. О Беспространстве, богах, фагах, тугах и всех прочих. О себе.

Среди нагов ходит поверье, что вечен лишь грок. Он всегда был и всегда будет, он предвечная сущность, непознаваемая и благословенная, мерило всего. Грок не терпит постоянства, он — движение и видоизменение. Там, где его плотность увеличивается, зарождаются другие сущности — сначала зиги, затем наги, фаги и далее, по лестнице Иерархии. Возникает Беспространство.

Настоящие бесы смеются над глупыми нагами. Грок не поднимается по лестнице, а нисходит. Беспространство и есть эта лестница, вечная, как он сам. Беспространство существует всегда и везде, нигде и никогда. А бесы — его ступени.

Высшая ступень — Светлые сущности, боги. Они управляют нисходящим движением грока. Из их грёз возникают миры, заполненные пространством и временем, материей и лимбой — эманацией разума. Материя принимает различные формы, костные, мёртвые, или гибкие, живые, способные к самовоспроизведению. В лимбе содержатся правила, позволяющие видеть неделимую Целесообразность как две противоположности: Добро и Зло. Пространство и время каждого мира ограниченно, но число миров бесконечно.

А ещё боги придумывают аватара для каждого мира, механизм познания Добра и Зла. Сам по себе аватар не имеет ни разума, ни воли, ни чувств, но соединённый с лимбой, становится осознающей себя личностью. Осознающей искажённо и превратно, так, как предписывают законы его мира. Аватар не знает о единой Целесообразности, он видит несовместимые противоположности и вынужден постоянно делать выбор. Не важно, какую сторону он предпочтёт, важен сам процесс. Чем труднее выбрать, тем больше грока в себе конденсирует аватар. В этом истинное его предназначение.

Личности аватаров ограничены крошечным промежутком времени и пространства, и тем не менее, им удаётся постепенно стирать границу Добра и Зла. Выбор оказывается проще, грока — меньше. Поэтому нельзя, придумав мир, оставить его без присмотра. Вторая ступень Иерархии — дуги, Просветлённые. Они в ответе за поступающий в Беспространство грок. Их задача — следить за мирами, менять и усложнять законы познания. Но ресурсы лимбы не безграничны. Когда предел усложнения достигнут, мир приходится разрушать.

Продлить существование мира можно изнутри — контролируя аватаров. Это занятие для магов — также Просветлённой ступени Иерархии. Чтобы взаимодействовать с вещественным миром, маги соединяются с личностями, проводят их к необходимому уровню власти, могущества, силы и знания. Они обнажают для своих подопечных одни законы познания и скрывают другие, меняют местами Добро и Зло, создают купола-эгрегоры, накрывающие миллионы и миллиарды аватаров и лишающие тех личной воли, заставляющие делать один общий выбор. Они заполняют мир идеями и религиями, войнами и революциями. Чем больше приверженцев и противников — тем лучше. Чем больше экстаза и отвращения — тем лучше. Чем больше радости и горя — тем лучше. Чем больше любви и ненависти — тем лучше. Аватар всегда поступит либо хорошо, либо плохо, иного пути в законах лимбы нет. А если какая-то личность случайно обнаружит подвох — не важно, она ведь смертна. В следующем воплощении аватар ничего не будет знать об открытии.

Внизу лестницы стоят малые бесы — туги и фаги. В отличие от высших и старших они не вездесущи. Обиталище фагов — Беспространство, обиталище тугов — пространства. Они всегда рядом с аватаром, обеспечивают цикл его воплощений, пока существует мир. Фаги и туги обладают собственным разумом, но им не сравниться даже с лимбой. Ведь их задачи просты. Фаги очищают аватара от умершей личности и забирают усвоенный им грок. Туги воплощают его в новозачатую оболочку и соединяют с лимбой. А когда придёт время — переправляют обратно в Беспространство.

У фагов есть наги, полуразумные автономные частицы. Единственное их назначение — заботиться обо всём, что есть в Беспространстве. Они приводят заполненных гроком аватаров к своим сеньорам и уносят очищенных обратно. Получают от фагов грок и распространяют его, отдавая, в конце концов, зигам. Разумны они ровно настолько, насколько позволит их сеньор.

Основание Иерархии — зиги, неосознающие себя сущности. Грок — их сок, нектар. Им питаются Светлые, опускающиеся из Нирваны. Круговорот замыкается.

— Значит, механизм. — Артём криво усмехнулся. — Типа, электроскоп. Трутся друг о дружку и подзаряжаются потихоньку. Или конденсатор: Добро-Зло, плюс-минус, разность потенциалов. А всё вокруг — кожух, коробка. Хитро придумано! А сколько из-за этой дряни кровушки пролили! Умереть со смеху. Самые идейные из идейных, самые фанатики — лучшие сборщики грока и есть. Самые святые и праведные — тоже. Маньяки из маньяков, человеконенавистники — в ту же кучу! Реинкарнация, выходит, не сказки. В одной жизни — Калигула, в другой — мать Тереза. Разницы никакой. Теперь я понимаю, отчего решил натырить «благодати» и сбежать подальше. Это какая же уйма дерьма через мои руки прошла! Или как там процесс «очистки» выглядит?

Он посмотрел на Дишу, отмахнулся:

— Не рассказывай, сам вспомню. И так впечатлений достаточно. Знаешь, мне моё решение нравится всё сильнее.

Он помолчал, потом улыбнулся уже по-настоящему, весело, подмигнул:

— Нечего рассиживаться. Ногу я тебе всё равно не вылечу, я не «маг». Так что пошли, будем воплощать нашу задумку.

— Но как? — жалобно промямлила Диша. — Я не могу ходить.

— Очень просто. Мои-то ноги здоровы, и этого достаточно.

Он стащил куртку, одел на спутницу вместо успевшего промокнуть пиджака. Подумав, снял и рубашку, отбросил в сторону. Холодные капли, тут же упавшие на спину, заставили передёрнуть плечами.

— Сеньор… — попробовала запротестовать Диша, но Артём отмахнулся.

— Мне сейчас жарко станет. — Повернулся к ней спиной, опустился на корточки. Похлопал себя по загривку, скомандовал: — Забирайся сюда.

— Сеньор, ты не должен!..

— Быстро!

Бесовка покорно замолчала, упёрлась ладошками в плечи. Встала, повизгивая, перекинула сломанную ногу, следом вторую, здоровую. Артём осторожно взял её за бёдра и, крякнув, рывком выпрямился.

Идти с живой ношей на плечах было не так и тяжело. Если бы под ногами лежал ровный асфальт или сухая накатанная грунтовка. Да, что там, Артём согласен был и на утрамбованную хвойную подстилку оставшегося позади старого леса. Но теперь они продирались сквозь густой частокол посаженных рядами молодых сосенок. Сквозь обломанные сухие сучья, острые, словно шипы, сквозь мокрые космы паутины и колючую поросль. А ноги то и дело путались в упавших на землю ветках, проваливались в песок, спотыкались о едва заметные пни. Он не ошибся, о холодном дожде, поливающем лес, думать было некогда.

Первое время Бабанкин пытался выбирать дорогу. Потом сдался — думать и идти одновременно не получалось. Уж лучше ломиться напрямик, стиснув зубы и повинуясь указкам «наездницы». Не обращать внимания на новые и новые царапины и порезы на боках и плечах. Сколько времени так брели — два часа, три, или все четыре, — Артём не знал. Дважды устраивали короткий привал, и он начал подумывать о третьем, когда чаща впереди посветлела.

Ещё два десятка шагов, и они вывалились на узкую лесную дорогу. Не дорогу даже, колею, пробитую в рыхлом песчаном грунте. Зарулить сюда на легковушке — погибель, не всяким трактором вытащишь. Артём остановился, переводя дыхание. И услышал натужный вой двигателя.

Кто бы там ни сидел за рулём, встреча была совсем некстати. Бабанкин покрутил головой, определяя, откуда доносился шум, быстро перебежал дорогу. Почти сразу за колеёй поднимались заросли малинника. Кое-как продравшись вглубь его, он ссадил Дишу и опустился на землю.

Вскоре на дороге появился уазик, усердно месивший колёсами песок. Самый обычный, видавший виды уазик. Возможно, лесник или егерь объезжал свои угодья, или кто-то из жителей близлежащих сел решил воспользоваться короткой дорогой. Артём вздохнул облегчённо, уже готовый подняться… Но тут машина, проехав было мимо их укрытия, остановилась.

С минуту ничего не происходило. Затем пассажирская дверца распахнулась, оттуда выпрыгнул плечистый, стриженный под ноль парень. Кожаная куртка на нём была покруче той, в которую куталась Диша. А глаза скрывали неуместные в пасмурный осенний день солнцезащитные очки. Тоже крутые.

Притаившаяся рядом бесовка вздрогнула, напряглась. И Артёму сделалось очень неуютно лежать полуголым под дождём. Холодный озноб прошёлся по телу неудержимой судорогой, заставил клацнуть зубами.

Несколько секунд незнакомец смотрел в их сторону. Затем медленно повёл головой, будто просвечивал придорожные кусты скрытыми за тёмными стёклами глазами. Повернулся к машине, что-то тихо сказал невидимому спутнику. Забрался в салон, хлопнула дверь, и уазик, натужно взвыв, продолжил свой путь.

Машина скрылась, но беглецы ещё долго жались к земле, страшась приподнять головы. Наконец Диша еле слышно прошептала:

— Это туги.

— Не похож, — неуверенно возразил Бабанкин. Спросил, облизнув пересохшие губы на мокром лице: — Далеко нам идти?

— Мы пришли. Дверь где-то здесь, рядом.

— Угу, здорово. Будем ждать полночь.

— Зачем?

— Как зачем? Ты же сама сказала — откроется в полнолуние.

— Уже полнолуние. Дверь открыта.

— Но…

Он хотел было возмутиться. Опомнился. И правда, какая связь между полночью и фазами луны? Разве что мистическая. Насмотрелся фильмов о вампирах и оборотнях.

— Я чувствую, что дверь открыта, — продолжала Диша. — И туги чувствуют. Они теперь знают, куда мы идём, сеньор. Только не знают, зачем.

— Значит, постараются перехватить. Или выследить. Нет, выследить не смогут, им же нет доступа в Беспространство, я правильно понял?

— Да. Но если не смогут перехватить здесь, то сообщат магу.

— Угу. И тогда нас будет ждать засада.

Он осторожно поднялся, оглядел пустую дорогу. Вой уазика всё ещё был отчётливо слышен — может, опять остановились или разворачиваются? Медлить не стоило. Артём присел, подставляя загривок.

— Залезай. Идём искать твою «дверь».

То, что Диша назвала дверью, выглядело чёрным мёртвым болотом посреди леса. Ни ряски, ни прибрежной осоки, ни вездесущей лягушни. Большая лужа чёрной непрозрачной воды и торчащие из неё гнилыми зубами остовы погибших деревьев.

Бабанкин опасливо подошёл к берегу. Ни топи, ни чавканья под ногами, такая же хвойная подстилка, как везде. А в полуметре — граница чёрной воды. Он невольно поёжился. Задрав подбородок, посмотрел на «всадницу».

— И дальше куда?

— Туда, — бесовка указала на самую середину лужи.

Ступать в мёртвую воду Артёму не хотелось, уж очень жутко всё выглядело. Диша догадалась, нетерпеливо заёрзала на плечах, требуя опустить на землю. И едва оказалась на ногах, ухватила его за руку, потянула за собой в жуткий омут.

— Сеньор, не забывай, там — Беспространство. Пока информационный канал закрыт, ты будешь видеть лишь образы, понятные аватару этого мира. Не пугайся и держи меня за руку. Всё время держи!

— Угу.

Бабанкин, оцепенев, смотрел, как спутница ступила больной ногой в воду. Дно уходило вниз полого — нога погрузилась до середины голени. Не останавливаясь, Диша двинуться дальше, вынуждая и его шагнуть в болото. Ничего сверхъестественного. Обычная вода, холодная, как и положено в октябре. Дно — не раскисшая вязкая тина, как он ожидал, что-то мягкое, упругое. Следующий шаг Артём сделал смелее.

Уклон увеличился так резко, что он и понять этого не успел. Только что вода приближалась Дише к поясу, и бац — сомкнулась над рыжей макушкой с забавно торчащими рожками. Даже кругов нет. Бабанкин испуганно отшатнулся было, но ушедшая под воду рука бесовки дёрнула неожиданно сильно. Судорожно хватив ртом воздух, он провалился в бездну.

11. Беспространство

Ощущение холодной воды исчезло, не успев достигнуть лица. За руку осторожно, но настойчиво потрясли. Артём приоткрыл один глаз, второй. Выдохнул.

Они стояли на склоне у самого его подножья. Склон это был холма или оврага — не понять, в обе стороны он убегал до самого горизонта. Нет, не до горизонта — в бесконечность! Внизу раскинулась поляна, сплошь поросшая большими белыми цветами. Противоположный край её разглядеть не удавалось, а сверху над всем этим сиял яркий лазоревый свет.

За руку опять настойчиво потрясли. Бабанкин с трудом оторвал взгляд от открывшейся перед ним картины, повернул голову… и замер, разинув рот.

Диша исчезла. И следа не осталось от хвостатого рогатого бесёнка. Его пальцы сжимала среднего роста, почти вровень с ним, рыжеволосая девушка. Чуть-чуть курносая, зеленоглазая, с маленькими острыми ушками. Вместо шерсти — белая полупрозрачная туника, перекинутая через плечо и оставляющая обнажённой левую грудь.

Пару секунд девушка с недоумением смотрела на остолбеневшего спутника. Затем поняла причину замешательства, улыбнулась.

— Сеньор, не пугайся. Это я, Диша.

— Что… что с тобой?

— Ничего. Мы в Беспространстве. Это образ, доступный твоему аватару.

Одеревенение прошло. Артём улыбнулся, опять взглянул на долину внизу. Там всё неуловимо изменилось. Безграничность исчезла, поляна выглядела маленькой и уютной. Противоположный край её упирался в невысокую скалу, обвитую плющом. Со скалы несколькими струями сбегал ручей, заканчиваясь внизу водопадом и озером. На берегу среди белых цветов играла стайка молоденьких девушек, чем-то похожих на Дишу. Девчонки были разномастными — тёмненькие, светленькие, одна, вроде, даже зелёноволосая. И все, как на подбор, красавицы. Куда там порнушечным дивам!

Сверху, со скалы медленно спланировала белая птица, похожая на голубя, но куда больше, опустилась на подставленные руки сбежавшихся девушек. До Артёма донёсся их звонкий счастливый смех. И он улыбнулся, вдохнул слегка пьянящий аромат цветов. Занёс было ногу, чтобы ступить в этот Рай, но Диша резко одёрнула:

— Сеньор, нам туда нельзя!

Она потянула его в сторону, на еле заметную тропинку. Бабанкин вздохнул огорчённо, повернулся… поляна исчезла, точно выключили. Справа от них поднималась стена из дикого камня. И слева такая же. Они шли узким и высоким бесконечным тоннелем. В самом деле бесконечным — каждый новый метр его появлялся, стоило идущей впереди девушке сделать шаг. И исчезал за их спинами, как убедился Артём, воровато оглянувшись.

Сколько они шли, непонятно — ни время, ни расстояние определить не получалось. Закончился тоннель так же внезапно, как начался. Вновь перед ними раскинулась поросшая цветами поляна, кажется, та самая. Но теперь они смотрели на неё с противоположного края, от водопада. Впрочем, водопада не было, как и озера, и белой птицы. А стайка разномастных девушек встречала людей, спускающихся по склону. Молодые мужчины и женщины, многие — весьма упитанные, хоть и не безобразно толстые. Людей было много, все примерно одного возраста: лет двадцати — двадцати пяти. Голые. Бабанкин украдкой оглядел себя. От его башмаков, брюк и трусов ничего не уцелело, стоит, в чём мама родила. Смущённо покосился на спутницу, прикрытую хоть полупрозрачной, но одёжкой. Диша, однако, на него не смотрела, внимательно наблюдала за происходящим на поляне. Когда люди разделились на группы и потянулись в разные стороны, дёрнула его за руку, заставив выйти из укрытия.

Против ожидания, на Артёма никто не взглянул. Никто! Некоторые наги приветливо улыбнулись Дише, его же равнодушно проигнорировали. А «гости» Беспространства так и вообще не смотрели по сторонам. Послушно топали, как стадо баранов, ведомое на бойню.

Сравнение Бабанкину не понравилось. Очень оно не вязалось с «райскими кущами», окружающими их. Но и мрачный коридор без конца и начала не вязался. А он здесь был, и Артём с нетерпением ждал, что ещё шаг, и его стены вновь заслонят поляну.

Диша повела его вслед за одной из групп. Напрямик, сквозь огромную благоухающую клумбу. Цветы были странными, слишком живыми и подвижными для растений. Они поспешно отклонялись в стороны, пропуская Артёма, а к девушке, наоборот, льнули, ластились, тёрлись белыми лепестками о голые бёдра. Непонятно от чего порозовев, Диша шёпотом объяснила:

— Это они чувствуют переизбыток грока во мне. Просят поделиться.

Долина казалась не такой и большой, но скалы, обступающие её, не приближались. Артём усомнился, возможно ли в принципе достигнуть противоположного края? Но этого и не требовалось. Как ни готовился он к появлению подземелья, возникло оно всё равно неожиданно. В этот раз коридор не утопал в туманной мгле, а чётко и ясно заканчивался каменной аркой в двух сотнях метров впереди. Дальше виднелась уходящая вниз широкая лестница, освещённая огненно-багровыми сполохами. Сполохи выглядели зловеще, ещё более мрачной была надпись, высеченная над аркой. Каждую букву в отдельности Бабанкин узнать не мог, зато смысл фразы разобрал: «Оставь надежду, сюда входящий». И едва прочёл, обнаружил, что вместо ангелоподобных девушек рядом с процессией прыгает и кривляется парочка бесов. Догадываясь, что увидит, он оглянулся на спутницу. Так и есть, Диша тоже вернула первоначальный облик.

Идущий впереди бесёнок исчез за аркой, вереница аватаров покорно потянулась следом. Но в планы Диши сопровождать их туда не входило. Она остановила Бабанкина, подтолкнула к стене. Только что та была совершенно ровной, а вот и ниша объявилась, достаточно просторная, чтобы вместить двоих. Стоило ступить в неё, как стена вернулась на место, отгораживая коридор. Артём невольно поёжился, оказавшись в каменном мешке, но девушка продолжала тянуть его вперёд, и в темноте блеснула искорка. Ровно на высоте глаз Бабанкина в стене прорезалась щель, позволяющая разглядеть, что происходит по ту сторону.

Там был зал, просторный и высокий, они смотрели на него будто с балкона. Почти прямо под ними зиял проем двери, смахивающий на нору. Оттуда сейчас выползали аватары. Поднимались на ноги, сбивались в кучу, жались к стене. Рассмотреть помещение целиком у Артёма не получалось то ли из-за неровно мерцающего багрового света, то ли из-за стелющегося клубами сизого дыма, то ли почему-то ещё. Но главное он увидел — огромную фигуру, стоящую перед аватарами. Чем-то это существо походило на нагов, снующих вокруг, но было гораздо крупнее. Трёхметрового роста, коренастый, заросший тёмной шерстью, с огромным животом, свешивающимся до колен. Бабанкин догадался, кто это. Диша подтвердила, шепнув на ухо:

— Марух-Занит.

Артём рассматривал своего «родственника», может быть, братца-близнеца, со смесью восхищения и отвращения. А тот рассматривал аватаров и, кажется, считал.

Внезапно с сухим треском вспыхнула часть противоположной стены зала. Едкий запах серы ударил в ноздри, и тут же из яркого пламени выступил человек. Благообразный старец в белых одеждах, с белой бородой до пояса и белым посохом в руке — точная копия Сарумана из «Властелина Колец». Бесы почтительно замерли, не сводя глаз с пришельца, а «саруман» неторопливо подошёл к горстке аватаров, придирчиво оглядел и ткнул посохом в длинноногую блондинку. В ту же секунду одна из бесовок выволокла девушку вперёд и, размахнувшись, вонзила когти в живот, под рёбра. Блондинка дёрнулась, и Артём дёрнулся, увидев, как брызнула кровь на белую кожу. Бесовка деловито засунула руку по локоть, принялась шарить во внутренностях, словно была это не живая плоть, а прореха в перине. Найдя необходимое, потянула, оторвала, заставив жертву жалобно вскрикнуть… и вынула живое, трепещущее сердце. «Саруман» одобрительно кивнул, развернулся и, так и не проронив ни слова, направился к огненному выходу. Бесовка, несущая невесть откуда взявшийся поднос с жутковатой «добычей», поспешила следом.

Бабанкин быстро перевёл взгляд на жертву, ожидая, что та грохнулась замертво. Ничуть не бывало, блондинка стояла в толпе других аватаров, только кривилась болезненно и растирала ладонью сочащуюся из дыры в животе кровь. Выходит, сердце не такой уж жизненно важный орган? Не зря некоторых называют «бессердечными».

Старец удалился тем же путём, что пришёл, и едва белый огонь на стене погас, оживился хозяин пещеры. Зычно рявкнул, так, что в ушах заложило, и наги засуетились, забегали, поволокли аватаров в разные стороны. Бабанкин теперь не сомневался — внизу была громадная кухня, где собирались начать стряпню. Фаг — шеф-повар, наги — поварята. Аватары — сырье для будущих блюд. Охватить взглядом всё происходящее он по-прежнему не мог, но стоило сосредоточиться на какой-то детали, и она приближалась, становилась чёткой. Вон — огромный котёл с кипящей, булькающей жижей. Мгновение — и трое аватаров друг за другом булькнули в него. Горбоносый скуластый парень вынырнул, уцепился за край, подтянулся, пытаясь выбраться. Но сидящая над котлом наг стукнула его огромным черпаком по макушке. Парень подался назад, опускаясь в варево. Артём увидел, как полезли из орбит переполненные изумлением и болью карие глаза, быстро отвёл взгляд. И уткнулся им в другую сцену. Длинная цепь с крюком на конце опускалась вниз. Бесёнок подпрыгнул, поймал, потянул к безропотно истекающей кровью блондинке. Ухватил девушку за затылок и, примерившись, ловко насадил подбородком на крюк. Цепь пошла обратно вверх, унося дёргающую ногами и руками жертву в медленно поднимающиеся клубы дыма. Наверное, где-то там была коптильня, Артём не стал проверять, вновь отвёл взгляд. И увидел громадную мясорубку. Белобрысая наг усердно крутила ручку, а её тёмношерстая товарка, уцепившись за плечи, заталкивала внутрь низенького толстячка. Возможно, тот был не такой уж и низенький — до того, как ноги его исчезли в недрах машинки. На фарш Бабанкину смотреть не хотелось. Он опять отвёл взгляд. Фаг, плотоядно улыбаясь, выбирал из связки длинный металлический стержень, очень напоминающий шампур. Вот тебе и «бабушкины сказки» о чертях и пекле! Эта жуть действительно происходит или это игра образов, заполняющих мозги?

Артём беспомощно оглянулся на спутницу. Ту картинки внизу не смущали, наоборот, бесовка чуть ли не облизывалась. Лишь заметив взгляд Бабанкина, постаралась прогнать улыбку с лица.

— Всё, сеньор, опасность миновала. Маг свою долю получил, больше не заглянет до следующей порции аватаров. Жди меня здесь, я сообщу Марух-Заниту, что ты пришёл.

Артём глазом моргнуть не успел, как бесовка шагнула в стену и растворилась в ней. Он остался один в кромешной темноте, голый и беспомощный, как те аватары внизу.

Сколько времени он провёл в одиночестве, неизвестно. Да и какое время в Беспространстве? Устав стоять без дела, Бабанкин ощупал шероховатые каменные стены. Стены и стены, что в них особенного? Обступают со всех сторон, сдавливают. Удивительно, как они здесь вдвоём помещались, если одному развернуться негде.

Стена спереди будто услышала его опасения, тут же упёрлась в грудь. Артём попытался отстраниться — не получилось, лопатки вжимались в камень. Ещё секунду, и… Он сердито остановил игру воображения. Это Беспространство, а не Земля! На Земле ты видишь то, что есть в реальности. А здесь, наоборот, есть то, что ты видишь. И стена не давит на грудь, до неё метр, по меньшей мере.

Камень послушно отступил в темноту. Обрадовавшись, Артём попытался представить свою спальню, обоину, оторванную Дишей. Протянул руку, пощупал, ногтем ковырнул. Так и есть, обои. Затем он подумал, что в стене должно быть окошко, совсем маленькое. И осторожно выглянул в него.

В первый миг ему показалось, что внизу логово Марух-Занита. Помещение, и правда, ничем не отличалось от прежнего. Но хозяин был иной, огненно-рыжий и значительно более толстый. Здесь стряпня завершилась, фаг трапезничал. Развалившись, сидел на огромных пёстрых подушках, по-турецки поджав ноги, довольно поглаживал пузо. А парочка нагов волокла вертел с насаженным поросёночком. Поросёнок был сочный, с подрумяненной, блестящей от вытопленного жирка корочкой.

…Это был не поросёнок. Полненькая русоволосая девушка висела, поджав руки и ноги. Один конец вертела торчал из аппетитно подрумяненного зада, другой высовывался между приоткрытых губ. Артём поспешил успокоить себя, что видит опять-таки игру образов. Если бы девушку жарили на самом деле, от причёски ничего бы не уцелело. Словно подтверждая его правоту, веко «шашлыка» дрогнуло, слегка приподнялось.

Лучше бы он думал об этой аватарке, как о жареном поросёнке! Потому что фаг уцепился в её ляжку своей ручищей, потянул, выворачивая из сустава. Мягкая подрумяненная кожица лопнула, обнажая сочащееся жиром мясо. Когти разорвали белые податливые волокна.

Бабанкин поспешил представить поросёнка. Не тут-то было! Русая чёлка мешала, и быстро замигавший, а затем уставившийся прямо на него голубой глаз.

Нога с хрустом оторвалась «по шву», обнажая дымящиеся внутренности. Артём зажмурился, чувствуя, как наваливается дурнота. Не видеть дальнейшее у него получилось, но хруст костей на зубах и смачное чавканье слышны были так отчётливо, словно он сидел на подушках рядом с фагом. «Поросёнок! Это жареный поросёнок!»

Чавканье стихло. Бабанкин осторожно открыл глаза. Девушка исчезла, пустой вертел валялся в стороне, наги возились на полу, что-то деловито собирая и отправляя в рот. Что — Артём не присматривался. Фаг зычно рыгнул, поднялся, переступил через подручных, направился к середине зала. Живот его чуть ли не волочился по полу. Вот он выбрал место, помедлил, оглаживая свисающие складки. И опустился на корточки.

Артём догадался, что сейчас произойдёт, и попробовал отогнать от себя догадку: «Что видишь, то и происходит». Но образы, сидящие в голове, были слишком привычны. Фаг оглушительно пукнул, закряхтел и начал испражняться. Это было уж слишком! Бабанкин поспешно зажмурился. И сообразил, что не жмуриться нужно, а убрать окошко, сделать стену сплошной.

Он открыл глаза, желая убедиться, что получилось. Окошко исчезло не сразу, почему—то затягивалось медленно-медленно. Так что Артём вполне успел разглядеть навалянную фагом кучу.

Это было не дерьмо. Вернее, дерьмо, но необычное. «Колбаски» походили на личинок. Или зародышей, со сморщенными розовыми личиками. А главное, они шевелились! Две бесовки, хихикая, собирали их и запихивали в большой белый мешок.

Окошко закрылось, Бабанкин перевёл дух. Только что он увидел все этапы освобождения аватаров от грока. И от личности заодно. Личности, личинки… Реинкарнация, мать твою… Человек — это звучит гордо!

Артём развернулся. Кажется, именно в этой стене была расщелина, открывающаяся в жилище Марух-Занита. Завершение круговорота аватара в природе он видел. Хотелось узнать, что дальше?

Расщелина послушно открылась. Но за ней была не пещера фага. Или она неузнаваемо преобразилась? Глазам Артёма предстала круглая пустая комната. Вместо стен — уходящие ввысь мраморные колонны и алые бархатные занавеси между ними. Вместо потолка — густой, почти осязаемый свет, льющийся мягким дождём. А пол — одно сплошное ложе из тёмно-синего атласа.

Одна из занавесей приподнялась на миг, пропуская в комнату человека. Высокий плечистый мужчина, тёмные кудри ложатся на спину, аккуратная бородка подчёркивает красивое, как у античного бога, лицо. Пружинящей походкой незнакомец прошёл в середину комнаты, опустился на ложе. И тут же занавесь вновь колыхнулась. Теперь вошла женщина. Светло-золотистые локоны струились вокруг высокой груди, прикрывали бедра, укутывали до колен. Улыбнувшись, незнакомка устремилась к мужчине, прильнула к могучему торсу. Их губы соединились. Затем мужчина откинулся на спину, предоставляя подруге возможность устроиться сверху. Золотые локоны накрыли их обоих. Артём ощутил, как тело непроизвольно наливается желанием. Нет, это место не было Адом, как не было оно и Раем.

Стена рядом дрогнула, будто тоже превратившись в занавесь. Диша вошла, встала рядом с Артёмом, заглянула в щёлку, пояснила:

— Передаёт ей грок.

— Передаёт грок? — Бабанкин покосился на неё. — Раньше этот процесс выглядел иначе.

— На каждой ступени грок движется по-своему. Но везде — естественно, целесообразно.

— Ах да! Добра и Зла не существует, одна извечная Целесообразность.

— Разумеется. — Девушка оторвала взгляд от сладко стонущей, извивающейся в конвульсиях пары. — Нам пора идти, сеньор. Марух-Занит готов поработать с тобой.

— Поработать? — переспросил внезапно осипшим голосом Бабанкин. Воображение уже начало создавать непрошенную ассоциацию.

— Да. Открыть тебе канал.

Как этот чёртов канал открывают, Артём понятия не имел. И не мог заставить себя не думать об этом. Мысли толклись в голове, мешая управлять окружающей реальностью. Поэтому и Марух-Занит, и его жилище предстали в том виде, как он их наблюдал во время подготовки к трапезе. Аватары исчезли, лишь стоял густой пряный аромат копчённого и жареного мяса. Наги копошились по углам, занятые жутковато-обыденной работой, — соскабливали пятна крови и жира с пола, выгребали угли и обгоревшие кости из очагов, натирали до блеска посуду. А сам хозяин встречал гостя у входа.

Вблизи фаг выглядел ещё более громадным. Обрюзгшая волосатая туша с маленькими поросячьими глазками и носом-пятаком на роже.

— Приветствую тебя, Абатон, — прогромыхал великан, оглядев гостя с головы до ног.

— Добрый день, — сипло прошептал Бабанкин.

— Рад, что ты благополучно вернулся. Что ж, пошли, поможем с твоей неприятностью. Во мне грок так и кипит. Терплю, ни одну девочку к себе не подпускаю. Так что твой канал прочищу одним махом.

Бабанкин нервно сглотнул. Он больше не контролировал ассоциации, обречённо смотрел, как Марух-Занит теребит свой подпирающий пузо «жезл». Размеры у агрегата были внушительные — длиной с предплечье дюжего мужика. И толщиной не меньше.

Фаг отступил в сторону, пропуская гостя, но ноги Артёма сделались ватными от навалившегося ужаса. Диша нетерпеливо потянула за руку:

— Что же ты, сеньор? Идём быстрее, скоро новых аватаров приведут. А мне ещё Марух-Заниту его долю грока отдать надо.

Бабанкин шагнул вперёд точно во сне. Его подвели к большому столу, смахивающему на разделочный. На Земле разделочных столов Артёму видеть не доводилось, но представлял он их именно такими. Значит, такими они и были здесь. Столешница, сбитая из двух толстых широких досок, недавно помытая, влажная. С тёмными пятнами въевшейся в древесину крови.

— Наклонись, сеньор, — подсказала Диша.

Артём сглотнул очередной ком, подкатившийся к горлу. Осторожно положил руки на стол.

— Эй, Абатон, расслабься, — прогудел над головой рык фага. — Неприятная процедура, согласен. Но как по-другому?

Легко говорить «расслабься»! Сколько раз видел на картинках, но и в мыслях не было, что самому предстоит пройти через это. Бабанкин зажмурился, стиснул зубы, наклонился. Кожей груди ощутил влажную шероховатость стола.

— Нда, неважно ты выглядишь, брателла, — угрюмо протянул фаг. — Ладно, сделаем так…

Что собрался сделать Занит, Бабанкин понять не успел. В следующее мгновение на голову обрушился потолок, раскрошив череп на миллион осколков.

12. Право имеющие

Он плавал в рое солнечных искр, лёгкий, почти невесомый. Он ощущал себя пустой скорлупой, ждущей, когда её наполнят благословенным гроком. Он был на пороге Нирваны.

Артём потянулся, расправляя плечи. Солнечный рой тут же смешался, метнулся в разные стороны, расступился. Из него вынырнули скалы, водопад. И девушка в белой тунике. Он плавал в озере, том самом, на заросшей цветами-зигами поляне. На прибрежном камне сидела Диша, вновь в своём ангельском обличье. Сейчас она показалась Бабанкину ещё красивее, чем в первый раз. Рыжая прядка, упавшая на щеку, зелёные глаза за пушистыми ресницами, маленький рот и носик, тоже маленький и чуть курносый. Его наг, частичка его плоти, самое близкое и родное существо во Вселенной. Чем бы эта Вселенная ни была.

Артём засмеялся, перевернулся на грудь и в два гребка оказался у берега. Девушка наклонилась навстречу, протянула руку, помогая выбраться. Маленькая тугая грудка с розовым упрямым соском затрепетала. Что может быть прекраснее на свете, чем грудь любимой? Одним рывком он выдернул своё тело из воды, сел, обнял Дишу, притянул, намереваясь немедленно поцеловать. Но девушка неожиданно отстранилась, вскочила.

— Пошли, нам нужно спешить.

Не дожидаясь ответа, вскочила, побежала, отталкивая головки льнущих к ней зигов. Всё ещё улыбаясь, Бабанкин поспешил следом.

— Диша, постой! Не знаю, как там Занит открывал канал, но в голове больше пустоты, чем прежде. Куда мы идём, в Нирвану? К Беша… как там его?

В этот раз цветочную поляну они пересекли удивительно быстро. Не успел Артём опомниться, как под ногами оказался знакомый склон. Диша не останавливалась, бежала вперёд. Бабанкин попытался ухватить её за руку.

— Да постой же! О гроке забыла? Помнится, ты мне задолжала его немало. Самое время поделиться. И вообще, куда ты меня ведёшь?! Это же…

Чёрная вода с глухим чмоканьем расступилась, выпуская их наружу. Диша продолжала идти, как будто не заметила внезапного перехода. Бабанкину ничего не оставалось, как последовать за ней.

Вода в болоте была густой, маслянистой. Абсолютно лишённой способности смачивать погруженные в неё предметы. Они выбрались на берег, к наклонившимся стволам деревьев. Несомненно, это было то самое место, где они вошли в Беспространство. То же болото с гнилыми пнями-зубами, тот же лес. Отличие лишь в том, что сейчас стояла глубокая ночь, и тучи расступились, позволяя луне заливать картину тусклым мертвенным светом. На Артёме снова были перемазанные в песок и хвою башмаки, влажные после вчерашнего дождя брюки. И на спутнице та самая одёжка, что накануне. Но ангельский облик не сменился бесовским. Рядом с Бабанкиным стояла девушка с сияющей в лунном свете копной рыжих волос.

Он зябко поёжился — октябрьский холод сразу же напомнил о себе, — обхватил руками голый торс.

— Диша, что случилось? Зачем мы вернулись?

Девушка процедила сквозь зубы, старательно отводя взгляд:

— Иди вперёд.

— Куда идти-то?

— Вперёд, я сказала!

Артём недоуменно пожал плечами, двинулся в темнеющую гущу леса. Что-то пошло не так, Занит не сумел разблокировать информационный канал? Он успел прошагать метров двадцать. Удар в ночной тишине прозвучал оглушительным выстрелом. Толстенная дровеняка врезалась в ствол старой берёзы прямо над его макушкой, с треском переломилась. Бабанкин присел от неожиданности, испуганно оглянулся. Диша сжимала в руках сучковатый обломок.

С минуту понадобилось Артёму, чтобы вернуть дар речи.

— Эт… ты чего?

Девушка не ответила. Стояла, покачиваясь на пятках, растерянно хлопала ресницами. А затем уронила обломок, шагнула к берёзе, и уткнувшись лицом в ствол, зарыдала.

Ватная слабость в ногах отпустила. Бабанкин боязливо подошёл к спутнице, протянул было руку, чтобы обнять, но не решился.

— Диша, что происходит? Зачем ты это сделала? И почему я ничего не вспомнил?

— Ты не мог ничего вспомнить! Я глупый, глупый наг! Я промахнулась! Попала не в ту точку пространства и даже не смогла отличить аватара от своего сеньора!

Несколько мгновений Артём переваривал услышанное.

— Постой, ты хочешь сказать, что я — не Абатон-Сагун? Что я…

— Ты обычный аватар! Такой, как все.

Ноги подкосились. Не в силах устоять, Бабанкин опустился на влажную траву. Голова гудела, как огромный пустой котёл. Всё, сказка закончилась.

— И что дальше? — прошептал он с трудом.

— Я подвела своего сеньора, сорвала его план. Марух-Занит сказал, что остаётся одно. Туги знают, что в пространство пробрался наг, но не знают кто и зачем. И узнать могут только от тебя.

— Я не скажу.

— Конечно скажешь, куда ты денешься. Нужно уничтожить твою личность, тогда и память исчезнет.

Происходящее казалось сном. Лишь одна мысль была ясной и чёткой: никакой он не право имеющий. Тварь дрожащая. Нет, хуже! Его даже иллюзий лишили.

— Что же не уничтожили прямо там, у Занита? Поджарили бы, сожрали, и всех делов!

Всхлипывания стали реже и тише. Но девушка по-прежнему не желала повернуть голову.

— Так нельзя, ты соединён с лимбой. Чтобы отключить, нужно сильно повредить твою оболочку. А она существует только в этом пространстве.

— Угу. Так ты притащила меня назад, чтобы убить?

Вопрос был риторическим, обломки дубины говорили сами за себя. Если бы удар пришёлся по голове, а не по берёзе, череп точно бы треснул.

Диша молчала, уткнувшись в кору дерева. Криво усмехнувшись, Бабанкин продолжил:

— И что, промахнулась? Так повтори. Силёнки тебе не занимать. Куда уж мне, аватару, с тобой тягаться.

Девушка шмыгнула носом, робко оглянулась. Постояв неподвижно, присела рядом с Артёмом. Спрятала лицо в поджатые колени, прошептала:

— Я не смогла. Потому что мы… ты… ты был добр ко мне, и я…

Злость, начинавшая шевелиться где-то внутри, ударила через край. Злость на эту дрянь, явившуюся незвано, на никчемный мир вокруг, на его обитателей и создателей. Злость на себя, поверившего во что-то впервые в жизни.

— Ах, какие мы жалостливые! А мне что делать прикажешь? Как жить, зная, что я — всего лишь чьё-то дерьмо?! Что всё вокруг — кукольный домик, и ничего не имеет смысла? Как после того, что я видел, продолжать ходить на работу, трахать баб, жрать водку? Пожалуй, только водку жрать и останется. До одури, чтобы забыться. Чтобы не ждать каждую минуту, когда придут эти твои …

В памяти неожиданно ярко всплыло видение девчонки на вертеле, рвущаяся плоть и часто мигающий голубой глаз. Сдавленно застонав, Артём вскочил, начал судорожно вытаскивать ремень. Диша смотрела на него, не понимая. Лишь когда увидела петлю, догадалась, что он задумал.

— Артём, не надо. Это ничего не решит для тебя.

Кажется, она впервые назвала его по имени. Но Бабанкин уже не обращал ни на что внимания. Злость и отчаянная бесшабашность затягивали в водоворот.

— Зато для тебя всё будет ништяк! Меня — на завтрак Заниту или кому-то из его «брателл», а сама пойдёшь дальше искать своего сеньора. Милое дело!

Берёза с подходящими ветвями подвернулась быстро, но приладить удавку оказалось сложнее. Мечущаяся в груди злость торопила, и оттого узел не получался, развязывался, раздирая ладони металлической пряжкой, ноги норовили соскользнуть с мокрой ветки.

— Артём, я не стану искать Абатон-Сагуна. Теперь ты мой сеньор…

— Отвяжись! Не хочу ничего знать! Тебя не существует, поняла?! Ни тебя, ни твоего Беспространства! Бред это, белая горячка! А в психушку я не поеду!

Внезапно злость прошла, уступив место отстранённости. Ремень будто почувствовал это, послушно затянулся в узел. Артём дёрнул, пробуя прочность, сунул голову в петлю и, выдохнув воздух, шагнул.

Шею обдало огнём и болью. В голове громко звякнуло, завертелось… И остановилось. Странно яркий свет залил всё вокруг, будто чёрно-белую фотографию резко заменили негативом. Лес, берёза, несуразная, похожая на тряпичную куклу фигура, болтающаяся на ремне, девчонка, упавшая на колени. А в какой-то сотне метров, на лесной дороге за густым малинником — притаившийся уазик с погашенными фарами. И две хищно вслушивающиеся в тишину тени.

Нет, не так всё должно закончиться!

…Девушка шмыгнула носом, робко оглянулась. Постояв неподвижно, присела рядом с Артёмом. Спрятала лицо в поджатые колени, прошептала:

— Я не смогла. Потому что мы… ты… ты был добр ко мне, и я…

В мужской куртке, висевшей на плечах, словно на вешалке, она выглядела маленькой и жалкой, как девочка, заблудившаяся в дремучем лесу. Злость, начинавшая шевелиться где-то внутри, не желала с этим мириться, требовала выхода.

— Ах, какие мы жалостливые! А мне что делать прикажешь? Как жить, зная, что я — всего лишь чьё-то дерьмо?! Что всё вокруг — кукольный домик, и ничего не имеет смысла? Как после того, что я видел, продолжать ходить на работу, трахать баб, жрать водку? Пожалуй, только водку жрать и останется. До одури, чтобы забыться. Чтобы не ждать каждую минуту, когда придут эти твои …

Он замолчал. Понимал, что злится не на девчонку — на себя. За то, что поверил, погнался за очередной иллюзией. И лишился их всех.

Криво усмехнувшись, Артём поднялся.

— Жаль, что не смогла. Придётся самому.

Диша удивлённо следила, как он вытаскивает ремень. Лишь когда увидела петлю, догадалась, что задумал.

— Артём, не надо. Это ничего не решит для тебя, — кажется, она впервые назвала его по имени.

— А по-другому — как?! Нет выбора, понимаешь? И никогда не было, ни у кого. Так хоть тебе помогу. Отправишься дальше искать своего Абатон-Сагуна.

Девушка вскочила.

— Артём, я не стану искать Абатон-Сагуна. Теперь ты… мой сеньор.

Он отрицательно покачал головой.

— Не выйдет. Я не хочу, чтобы тебя превратили в цветок, даже самый красивый. А защитить не смогу.

Диша осторожно взяла его за руки.

— Ты опять пытаешься выбирать, хочешь спасти меня, сделать добро. Но ведь никакого Добра не существует, ты же видел! Значение имеет лишь грок. — Она помолчала и тихо добавила: — Во мне очень много грока. Я хочу поделиться с тобой.

Артём позволил отобрать ремень с завязанной петлёй.

— И что мне с ним делать?

— Я не знаю. Ни одному аватару не позволяют накопить грока так много. Даже я начала меняться, оттого что удерживала его долго. Может быть, я уже и не наг?

От злости внутри остались лишь удивление и недоумение. Из-за чего он распалился? Из-за того, что реальность не такова, как хотелось бы?

Артём неуверенно дёрнул плечом.

— Ну… давай попробуем. Как ты делиться собираешься?

— Мне доступен единственный способ.

Даже при свете луны было заметно, как порозовели щёки Диши. Она уронила ремень, приподнялась на цыпочки, чтобы их губы оказались на одном уровне. Артём не отстранился. Тепло её тела было так близко, что заставляло отступить зябкий холод ночи.

Вкус поцелуя был необычным. Пряным, пьянящим, слегка горьковатым.

Тучи растаяли окончательно, полная яркая луна сияла в окружении мерцающих звёзд. Казалось, она не только светила, но и грела. Октябрьский холод исчез, растопленный её жаром.

Артём беззвучно засмеялся. Никогда ему не было так хорошо. Ощущение свободы и силы. Впервые за всю его жизнь — настоящей свободы и настоящей силы, заполнившей до краёв, готовой выплеснуться наружу.

Он встал, взглянул на лежащую на куртке девушку. В лунном свете обнажённое тело выглядело серебряно-белым. И ещё более прекрасным. Диша томно жмурилась, добирая последние капли пережитого блаженства. Как долго продолжался их волшебный экстаз? Артём не знал и не хотел знать. Время отсчитывало свои последние секунды.

Он повернулся к зарослям малинника. Тотчас колючие ветви зашевелились, расступились, пропуская угрюмую фигуру. Туг увидел его сразу же. Насмешливо оскалился… и вдруг дёрнулся, скривился, будто уловил в облике человека неожиданную и пугающую перемену. Артём любовался отточенными движениями его руки, выхватившей из-под полы антрацитово-блестящий пистолет с длинным набалдашником глушителя, любовался пальцем, плавно шевельнувшимся на спусковом крючке, ярко-огненным цветком, распустившимся из чёрного зрачка ствола, пулей, пронзающей звуковой барьер.

Хлипкое тело не могло дальше удерживать вскипающую гроком личность. Наткнувшись на каплю свинца в стальной оболочке, оно оглушительно лопнуло. Треснуло, словно зрелый арбуз, неосторожно выроненный из рук. И вслед за ним треснула Вселенная, частью которой это тело являлось. Раскололась по каждой своей молекуле, по каждому атому и мезону, каждому кварку. В одной половинке её по-прежнему мириады аватаров копили грок под присмотром магов и тугов, новые и новые личности рождались, страдали, радовались, пытались сделать правильный выбор, искали смысл существования, спешили насладиться каждым мигом бытия или сбежать от него, отгородиться иллюзией. А затем исчезали в бездонных утробах обитателей Беспространства.

Что будет в другой, пока не знал никто.

Фольклорная экспедиция

Поклонницам тёмного фэнтези посвящается

…И ещё одно слово заклятья произнесено. Теперь Диана ощутила запах. Неприятный, едкий — сера? Запершило в горле, глаза начали слезиться.

Следующее слово. Начертанная на деревянных досках пола пентаграмма из чёрной становится тёмно-багряной, как остывающие угли. Нет, не остывающие — набирающие жар, готовые воспламениться! Захотелось немедля выскочить из круга, прервать ритуал, — и будь, что будет!

Следующее. Сколько их осталось? Три? Над головой зашуршало. Нечто огромное, невидимое во мраке, царящем под сводами зала, двинулось вниз. Не останавливаться!

Слово! Громко хлопнули крылья. И будто повинуясь этому звуку, факелы погасли. Все одновременно. Кто-то из девчонок сдавленно ойкнул, шарахнулся в сторону. Нет, бежать поздно. Некуда бежать. Непроглядный мрак зажал их со всех сторон, и только огненная пентаграмма…

— Лебедева, так мы на дискотеку идём или как?

Лена досадливо обернулась к сидящей на подоконнике подруге.

— Анжела, ну подожди минутку. Тут такое!

— Никуда твоя книжка не денется. Завтра дочитаешь, — Костикова выпустила колечко дыма к открытой форточке.

Вообще-то курить в комнате не полагалось. Не из-за дурацкого распоряжения коменданта общежития, просто так совпало, что обе жительницы тридцать шестой оказались некурящими. Лишь для Анжелы Костиковой делалось исключение, как для давней школьной подруги. Единственной настоящей подруги Лены в Ростове, куда девчонки приехали поступать год назад из родного Новошахтинска. Куда их привезли Анжелкины родители, если быть до конца точной. Дочь «поступили» в институт кооперации, Лебедева стала студенткой ФП ЮФУ — факультета психологии Южного федерального университета.

— А, ничего ты не понимаешь! — Лена с сожалением захлопнула книжку, запоминая номер страницы и абзац, — закладок, тем более загнутых уголков, она не признавала. — Я же на самом интересном месте! Если Диана сумеет провести риту…

Она запнулась на полуслове — дверь комнаты приоткрылась. Татьяна Варламова, соседка и одногруппница, вернулась из душа. Полудетский халатик в синий горошек, на голове — тюрбан из полотенца, в руках — пакет со стиранным бельём. Сморщилась, уловив запах табачного дыма, но не возмутилась. Она всегда и со всеми старалась быть доброжелательной, дружелюбной. Или казаться таковой. Лену это раздражало — не могла понять, что собой представляет Варламова в действительности. Почти год прожили в одной комнате, а ни о чём, кроме институтских дел, не разговаривали.

— Добрый вечер, Анжелика.

— Превед, медвед. С лёгким паром.

— Спасибо.

Варламова двинулась было к своему углу, но Костикова остановила:

— Танюха, вот ты деревенская, знать должна. Скажи: колдовство и правда бывает?

Варламова напряглась.

— Ты почему спрашиваешь?

— Да Ленка всё книжки про магию да колдовство читает. А мне интересно — выдумки это или нет?

Татьяна улыбнулась, села на койку, принялась перебирать содержимое пакета.

— Конечно выдумки. Что в тех книжках написано — чушь полнейшая. На самом деле всё не так.

Лена едва не задохнулась от возмущения. Выпалила, обращаясь к Костиковой:

— Ну ты нашла у кого спросить! Она в своей деревне и слова такого не слышала — «фэнтези»! — И уже Варламовой: — Что ты в этом понимаешь, чтобы судить — «так-не-так»? Наверное, бабушкиных сказок в детстве наслушалась?

В тёмно-карих глазах Варламовой блеснул недобрый огонёк.

— Угадала. Только не сказок, а быличек. Знаешь разницу? Моя бабушка — исконная ведунья, к твоему сведению.

Лена презрительно фыркнула:

— Кто бы сомневался! А дедушка, случаем, не леший? Фамильное сходство за километр видно.

Последняя фраза произнесена была исключительно из злости. Скуластая темноволосая Татьяна хоть и не числилась писаной красавицей, но обзывать её уродкой было, по крайней мере, несправедливо.

Укол достиг цели. Варламова набычилась, поджала тонкие губы. Но достойного ответа не нашла. Лена усмехнулась, праздную маленькую победу… но тут лучшая подруга всё испортила.

— Танюха, так у тебя бабка — ведьма?! Что же ты молчала! А ты сама колдовать умеешь? Хоть немножко?

— Нет, — буркнула Варламова. — В роду только одна ведунья бывает.

— Ну хоть что-то? Гадать, например? — Костикова бросила окурок в стакан, служивший импровизированной пепельницей, соскочила с подоконника, бесцеремонно плюхнулась на койку рядом с Варламовой. Та отодвинулась, нехотя кивнула:

— Судьбу читать нетрудно, но... ты уверена, что оно тебе надо?

— Ещё бы! — Анжела сунула ей руку ладонью вверх. — Читай!

Лена плюнула мысленно. И смотреть на этих двоих не хотелось, до того противно. И не слушала бы, будь такая возможность. Она включила громче радиоприёмник, отгородилась дверцей шкафа и начала переодеваться.

— …как зовут парня, с которым я встречаюсь?— пробивались сквозь музыку слова из противоположного угла комнаты. — … ух ты, правильно. А как приворот сделать, знаешь? А бабка твоя? А болезни она лечит? А если «закажут» кого? Ну, в смысле…

— …на себе не показывай, сбудется…

Лена захлопнула дверцу шкафа, разгладила майку на животе, стараясь, чтобы тот выглядел плоским. В очередной раз позавидовала Костиковой, высокой, стройной, вдобавок блондинке.

— Хватит ерундой заниматься! — она подошла к «гадальщицам». Пора было брать инициативу в свои руки. — Анжела, ты что, не понимаешь, она тебе лапшу на уши вешает. Варламова, кто это видел? Кто подтвердит «чудеса» твоей бабули?

— Вся деревня. К бабушке даже из других областей приезжают.

Говорила Татьяна вполголоса, но в глазах её явно светился вызов. Что ж, придётся сбить спесь с деревенщины. Игра становилась забавной.

Ехидно улыбнувшись, Лебедева поинтересовалась:

— Значит, и мы можем какие-нибудь чудеса заказать? Сколько стоит? Прайс у твоей бабули имеется?

Такого поворота Варламова не ожидала. Помолчала, кивнула неуверенно.

— В принципе, можете. А цена — смотря что закажете. Напишите на бумажке, я на каникулы поеду, отвезу бабушке, узнаю.

— Нет, так не годится. Я сама посмотреть хочу, как твоя бабуля «колдует». Ты послезавтра ехать собираешься? Вот и мы с тобой прокатаемся.

Она уверена была, что Варламова пойдёт на попятный. Но та согласилась:

— Как хотите.

Анжела недоверчиво уставилась на подругу.

— Ленка, ты чё, серьёзно? Она ж хрен знает в какой глуши живёт!

— Ничего, мы туда и обратно. Хочу «исконно-чухонское колдовство» посмотреть. Так сказать, фольклорная экспедиция. Записываешься?

Покупка билетов на поезд «Адлер-Воркута» затруднений не вызвала. Лето только начиналось, потому основной человекопоток двигался с севера на юг, но никак не в обратном направлении. Варламова планировала ехать в плацкартном вагоне, но Анжела объявила такой способ путешествия неприемлемым. Потому предварительно купленный билетик сдали, а взамен приобрели три купейных. Ехать предстояло долго, и против того, чтобы сделать дорогу комфортной, никто не возражал. Тем более что поездку оплачивала Костикова. Даже с Татьяны денег не взяла, лишь подмигнула: «скажешь бабке, чтобы скидку сделала».

Лена надеялась, что четвёртое место останется свободным. Но ближе к вечеру, в Россоши, в купе заглянул дебелый краснолицый парень в бежевой джинсовой рубахе и вельветовых брюках. Вернее, дядька лет за тридцать пять.

— О, цветник! Как мне повезло. Добрый день, девоньки!

Володя, — так потребовал называть себя новый знакомец, хотя был почти вдвое старше каждой из попутчиц, — шумно радовался всему подряд. Что в вагоне работает кондиционер, что поезд идёт без опоздания, что повезло со спутницами, — хотя в чём именно проявилось везение, Лена не поняла. Однако радуется человек, и пусть радуется. К тому же хорошее настроение Володи проявлялось вполне материально: едва устроившись, попутчик предложил поужинать в ресторане.

Ходить в рестораны с людьми, которых полчаса назад увидела впервые в жизни, и знакомство с которыми дольше суток не продлится, в привычки Лены не входило. Но сейчас был случай особый. Во-первых, приглашали не в «настоящий», а в вагон-ресторан, во-вторых, мужчина был один, а их трое. Поэтому отнекивалась она не очень активно. Вечер в ресторане, а затем в купе, куда Володя захватил вторую бутылку коньяка, шоколад и фрукты, прошёл быстро и весело. Попутчик оказался человеком чрезвычайно общительным. То ли действительно поколесил по свету, то ли привирал, но рассказывал интересно и захватывающе. Вторая бутылка опустела незаметно. Володя сбегал за третьей, хотя Лена и предупреждала, что это излишне.

Вагон спал, мирно посапывая, похрапывая, похрюкивая, и только в четвёртом купе продолжался праздник невесть по какому поводу. Но рано или поздно всё заканчивается, и даже Володин запас историй иссяк. Теперь он надолго замолкал, таращась на выпуклости попутчиц. В конце концов Костикова это заметила. И попыталась оживить разговор:

— Володя, а ты когда-нибудь настоящих ведьм видел?

— Ну… было дело. В Хакасию однажды ездил, к товарищу. Так у них в деревне ведьма жила. Настоящая баба-яга. Страшная, ужас. Если ночью встретишь…

Варламова громко фыркнула, заставив рассказчика умолкнуть.

— Враньё! К вашему сведению, Владимир, уродливых ведуний не бывает. Разве что тяжело больная. Но тогда вы её и не увидели бы. Посторонних в дом к больной ведунье не пустят.

Разговор как-то сразу перестал быть шутейным, слишком серьёзный голос был у Варламовой. Володя к такому переходу оказался не готов. Минуту назад девчонки внимали его рассказам, открыв рты, и вдруг — обломали, что называется. Спросил, кривя губы в усмешке:

— Разве ведьмы болеют? Они же заговорами любую болячку лечат. Или сапожник без сапог? Хе-хе… Себя саму слабо вылечить?

— Да, лекарство от любой болезни найдётся. Но не всякая ведунья не всякое лекарство принять согласится, — Варламова посмотрела попутчику прямо в глаза.

Володя стушевался. Взглянул на циферблат часов, принялся шарить по карманам в поисках сигарет.

— Нда. Засиделись мы, третий час натикало. Схожу перекурю, и будем спать укладываться. Кажется, Ленуся была права, — третью бутылку нам не добить.

— Меня подожди! — встрепенулась Костикова — А то чё-то поезд дёргает сильно, упасть можно.

Володя услужливо подхватил её, помогая встать, повёл к дальнему тамбуру.

— Могли бы и мусор взять… — буркнула Варламова, когда дверь купе захлопнулась. — Лена, стелиться давай. Ты на какой полке спать будешь? Внизу, вверху?

— Без разницы, — не открывая глаз, прошептала Лебедева. Происходящее обтекало её, не задевая.

— Понятно. Давай я тебе постелю.

Утро для Лены началось поздно. Могло бы и совсем не начаться, незаметно обернувшись вечером, если бы не Володя:

— Ну всё, девчонки, пора прощаться. Подвигал я, через пять минут Саранск будет, моя станция. Счастливо доехать! Спасибо за приятную компанию!

Лена разлепила глаза. Как раз вовремя, чтобы вяло помахать рукой выходящему из купе попутчику.

— Я провожу! — Костикова кинулась следом.

Поезд дёрнулся, замедляя ход. И в висках дёрнулось. Больно. Лена не удержала стон. Тотчас с верхней полки свесилась голова Варламовой:

— Очень плохо? Голова болит?

Лена кивнула, признавая очевидное. С коньяком явный перебор получился.

Варламова соскочила вниз, присела рядом. Правой рукой несильно сжала ладонь одногруппницы, левую опустила ей на макушку. Скомандовала:

— Закрой глаза и расслабься.

Возражать силы не было, Лена подчинилась. И удивительно — в самом деле полегчало! А когда поезд вновь тронулся, и Костикова вернулась в купе, от боли одни воспоминания остались.

— Вы тут что, заговорами лечитесь? — Анжела плюхнулась на скомканную постель.

— Нет. Наложением рук.

— А, понятно, — она вытянулась во весь свой немалый рост, забросила руки под голову. И неожиданно заявила: — Володя этот классный мужичок. Весёлый и не жадный. Мне такие нравятся. Умеют зарабатывать, умеют тратить. Я бы за такого замуж вышла.

— Он женат, — напомнила Варламова.

— Жена — не стена. Эх, будь он ростовчанином, можно бы знакомство и продолжить. А то всего один разочек успели, не распробовала.

Лена удивлённо взглянула на неё:

— Это когда же — «успели»?!

— Ночью в тамбуре, пока вы дрыхли.

— Фу!

— Не «фу», а прикольно. Ловить момент надо, пока молодая. Это ты у нас одна ненормальная. Девятнадцать лет скоро стукнет, а до сих пор в девочках ходишь. Принца, что ли, ждёшь?

Больше в их купе никто не подсаживался. Потому второй вечер прошёл тихо, за чтением журналов, болтовнёй, игрой в «дурака». И спать улеглись пораньше.

Но заснуть Лена не успела. В окошко забарабанили громко и настойчиво.

— А? Что такое? — подскочила на своём диванчике Анжела.

Лебедева тоже приподняла голову, отдёрнула занавеску, стараясь разглядеть в темноте безымянного полустанка, что случилось. Кто-то стоял вплотную к вагону, стучал по стеклу вытянутой вверх, сжатой в сухой кулачок рукой.

А в следующую минуту Варламова сиганула с верхней полки, опрометью выскочила из купе, даже дверь за собой захлопнуть не потрудилась. Стук прекратился. Ещё минута, и поезд тронулся. Проплыли мимо тусклые фонари на столбах, и состав окунулся в кромешную тьму ночи.

Лена подождала, окликнула Костикову:

— Анжела! Варламова не возвращается. Что если она от поезда отстала?

— Ой, Ленка, спи. На горшке твоя Варламова сидит.

Недовольно бормоча, Костикова перевернулась на другой бок, готовая снова уснуть. Но Лена последовать примеру подруги не могла. Отсутствие Варламовой затягивалось, объяснять его физиологическими потребностями становилось всё трудней.

Не выдержав, она вышла из купе. Решила — нужно сказать проводнице. Пусть вызывает начальника поезда, телефонируют на станцию... А, чёрт, это же не станция была, платформа какая-то. И чего только останавливались на ней?

Тревожить проводницу не понадобилось. Варламова стояла в тамбуре, уткнувшись носом в стекло двери. Босиком на холодном железном полу.

— Таня, что случилось?

Девушка резко обернулась. На секунду Лене показалось, что в тёмно-карих глазах вспыхнул ужас. Но лишь на секунду.

Татьяна облизнула сухие губы.

— Планы меняются, нельзя вам со мной ехать. Скоро Вятка, Киров то есть, там выйдете, дождётесь утра, возьмёте билеты на обратный…

— Подожди, подожди! Ты толком расскажи, что случилось? Кто это стучал?

— Это… так, ко мне. Бабушка заболела.

Она опустила глаза, разглядывая пальцы на босых ступнях. Лена нахмурилась.

— Серьёзно заболела? Что с ней?

Вместо ответа Варламова опять уставилась в окно. Лена разозлилась.

— Не хочешь, чтобы мы к тебе в деревню ехали? Бабушке в глаза будет стыдно смотреть, да? Признайся, что наврала про колдовство! Если признаешься, так и быть, сойдём в Кирове.

Татьяна резко обернулась.

— Кто сказал, что я не хочу? Надеялась — может, ты передумала. Но если настаиваешь — так тому и быть! И в деревню попадёшь, и бабушку увидишь. И «колдовство», — она улыбнулась. Оторвавшись, наконец, от двери, шагнула к спутнице: — Спать пошли, завтра трудный день предстоит. Для всех.

Заснула Лена быстро. Как проехали Киров, не видела.

— Вставайте, вставайте! Быстрее, подъезжаем!

Варламова металась по купе, тормошила спутниц. Лена нехотя открыла глаза, задрала голову, вглядываясь в серый сумрак.

— А сколько время?

— Без десяти шесть! Через десять-двенадцать минут будем в Болотном.

— Вот чёрт!

Лебедева рывком села, отдёрнула занавеску на окне. Оказывается, давно рассвело, а сумрак стоит из-за стены тёмного густого леса, подступившего к полотну железной дороги. Да из-за непроглядно-густого тумана.

— А проводница где? — Анжела выбралась из-под одеяла, — Почему не разбудила?

— Спит, забыла о нас. В Болотном люди нечасто выходят.

— Сучка, — Костикова добавила и другой эпитет, нелитературный. Сунула ноги в кроссовки, поднялась, намереваясь идти. — Поссать хоть надо. И умыться.

— Потерпи до станции.

Переодеться, собрать сумки и выскочить в тамбур они еле успели. Лес расступился, открывая домишки посёлка, и поезд начал тормозить.

— Ой, а дверь кто откроет? — опомнилась Лена.

Варламова метнулась в глубь вагона, притащила проводницу. Точно, проспала — кажется, та и глаза не открывала, высаживая пассажиров.

Вокзал, невзрачный одноэтажный домишко, притулился на краю покрытой древним, разбитым вдрызг асфальтом площади. Рядом — магазинчик с двумя вывесками: голубой «Продукты» и грязно-розовой «Промтовары-Культтовары». Здесь же поссовет, клуб и школа — все местные достопримечательности. От площади разбегались улицы, застроенные одноэтажными кирпичными и деревянными домиками. А по другую сторону от вокзала, за рельсами, начинался лес. И дальше, за домами, стоял лес. Лес был везде, постепенно выступал из поднимающегося тумана, делался темнее, гуще. Полновластный хозяин здесь, заставляющий человека вспомнить, как тот мал и ничтожен…

— Где тут сортир? — вопрос Костиковой выдернул Лену из мрачноватой сказки. Ёжась от утренней свежести, она огляделась по сторонам, заставила себя улыбнуться.

— Зачем он тебя? Кустиков полно.

— Заехали, блин…

— Анжелика, потерпи ещё немного! — взмолилась Варламова. — Нас ждут уже!

За углом поссовета их в самом деле поджидал видавший виды «уазик». Из распахнувшейся дверцы высунулся водитель — плечистый парень в клетчатой рубахе с закатанными рукавами. Широкое, скуластое лицо расплылось в улыбке.

— Привет честной компании!

— Доброе утро! — Варламова принялась знакомить: — Это Лена и Анжелика. А это Кузьма, мой двоюродный дядя.

— Дядя? — недоверчиво переспросила Костикова, разглядывая парня. Он был старше племянницы лет на шесть-семь, не больше. — Дядя Кузя, что ли?

— Ага, — кивнул парень и протянул свою громадную ладонь. — Будем знакомы.

— Превед, дядя Кузя. А я — Ангел.

Костикова бесцеремонно забралась на сиденье рядом с водителем, предоставив спутницам размещаться сзади. Татьяна не возражала, а Лена и подавно.

Двигатель завёлся с первого раза, будто не допотопному «уазику» принадлежал, а новенькой иномарке. Кузьма на площадь выруливать не стал, развернулся и по накатанной колее, тянущейся вокруг школьного дворика, выехал из посёлка. Несколько раз пассажиркам пришлось подпрыгнуть на кочках, а затем колея слилась с убегающей в лес грунтовкой.

Места и правда были дремучие. Первый же поворот — и об оставшемся позади посёлке уже ничего не напоминало. Деревья теснились вдоль дороги, переплетались кронами, нависали зелёным сводом. Лена вдруг представила, что так же выглядело всё и сто лет назад, и тысячу. Разве что «уазиков» тогда не было.

По требованию Костиковой они остановились у высоких густых зарослей лещины. Видеть, как растёт это лакомство, Лебедевой раньше не приходилось, потому не удержалась, подошла поближе, потрогала маленькие зелёные горошины. Беседу оставшихся у машины Кузьмы и Татьяны она слушала вполуха.

— Ты вовремя приехала.

— Так плохо?

— А то сама не знаешь. Она же тебя звала. Что решила?

— Я ей лекарство привезла.

— Угу, я так и догадался. Не жалко?

— А что, отговаривать будешь?..

— Ва-а-а-а!!!

Бешеный визг Костиковой заставил Лену дёрнуться. А секунду спустя и сама Анжела вылетела на дорогу, сминая орешник.

— Там… там… змея, здоровенная!

Растопыренных рук, чтобы показать длину, ей явно не хватало, потому старалась компенсировать выпученными глазами. Но аборигены встретили известие равнодушно. Варламова кивнула на полуспущенные бриджи:

— Никак за причинное место укусила?

— Не, не укусила… Я убежать успела. Она…

— Хорошо. Тогда застёгивай штаны, и поехали дальше.

Костикова растерялась от такой реакции. Но и успокоилась мгновенно. Хмыкнула, подтянула бриджи, полезла в кабину. И Лена, поспешно отскочившая с травы на дорогу, забралась на своё сиденье. Когда Кузьма тронул машину с места, поинтересовалась:

— Так у вас змеи водятся?

— А как же. И змеи, и птицы, и зверьё всякое. Зайцы, лисы, волки. Медведи, опять же. Малины урожай богатый намечается, ох, расплодится их. Как в тот год, когда учителку из Песков медведь задрал. Помнишь, Таньша? — парень оглянулся, и скуластое лицо его неожиданно расплылось в улыбке.

Лена недоверчиво уставилась на него.

— Учительницу медведь разорвал? Что же в этом смешного?

— Да медведи, они озорники такие. Задерёт скотину и нет, чтобы целиком сожрать, вымя выест и бросит. Вымя у учителки знатное было, да… Зазря она перед женатыми мужиками его заголяла.

— Городская, законов наших не знала, — хмуро ответила Варламова. — Позволили бы ей дольше пожить, глядишь, пообвыкла бы.

— Не выпала ей судьба долго жить.

Шутят они так, что ли? Уточнят Лена не посмела. И Костикова лишь хмыкнула неопределённо, полезла в рюкзак, нашла сигареты и зажигалку. Щёлкнула, выпустила сизую струйку дыма в окно. Кузьма покосился неодобрительно на соседку, качнул головой:

— Нехорошо ты делаешь. Ни к чему табаком травить.

— О, заботливый выискался. Что это тебя моё здоровье волнует?

— Меня своё волнует. Убери папироску.

— Анжелика, в самом деле, — поддержала и Варламова. — Не нужно курить. У нас в деревне это не принято.

— Да я не выдержу без сигарет!

Но Кузя продолжал гнуть своё:

— А говорила — Ангел. Я и вправду поверил. Такая чистенькая, светленькая, красивая, пахнет, как цветок.

Анжела смерила его взглядом, оценивая бугрящиеся под рубашкой мускулы, широкие плечи. Осталась довольна осмотром, усмехнулась.

— Я не только на вид и на запах вкусная. На вкус тоже ничего. Хочешь попробовать?

— Да ты, верно, от табачища прогоркла насквозь?

Лицо у парня было такое простецки-деревенское, что заподозрить его в намеренном оскорблении не получалось. Костикова поморщилась, сделала ещё две затяжки. Вздохнула:

— Уговорили, не буду курить! Настоящим ангелом заделаюсь. Только, дядя Кузя, за тобой теперь должок. Ловлю на слове.

Лена скривилась брезгливо, услышав такой вульгарный намёк. Понял ли его Кузьма, неизвестно, но Татьяна поняла наверняка, улыбнулась многозначительно:

— О, Кузьма своё слово держит, будь уверена!

Более не раздумывая, Анжела щелчком отправила сигарету за опущенное стекло дверцы. И тут же сама чуть не ткнулась носом в лобовое. Машина затормозила так резко, что даже сидевшие сзади Лебедева и Варламова вынуждены были уцепиться за спинки кресел.

— Ты что, офигел?!

Не отвечая, Кузьма передёрнул рычаг скоростей, сдал назад. Выскочил из машины, пошарил в траве на обочине. Выпрямился, победно сжимая в пальцах тлеющий окурок. Затушил, сунул в карман рубахи. И умостившись вновь за руль, назидательно объяснил Костиковой:

— Тут не город, Ангел. Лес портить негоже.

— Да не загорелся бы он, — запротестовала та.

— Может, и не загорелся бы. А портить — негоже.

Накатанная дорога неожиданно вильнула влево, огибая ставшую на пути светленькую берёзовую рощу. Но Кузя поворачивать не стал. Сбросил скорость, осторожно съехал на едва заметную в густой траве колею. Машину тряхнуло, и девчонки, начинающие клевать носами, разом очнулись. А в следующую минуту Татьяна испуганно вскрикнула:

— Стой! Ты что, гатью ехать хочешь?!

— Да там сухо. Я ж по ней за вами ехал.

— При чём тут «сухо»? Гатью я не поеду!

Кузьма остановил машину, обернулся.

— Так что, в объезд? Это ж крюк в сто вёрст. Думаешь, они…

— Кузьма!

В голосе Варламовой так явственно сквозило отчаяние, что спутницы удивлённо переглянулись. И Лена потребовала немедленного объяснения. Парень почесал затылок, заговорил нехотя:

— Гать — это дорога через болота, её лет сто назад к «железке» проложили. Летом, в сушь, проехать можно. Не в том дело…

Варламова перебила его — выскочила из машины, громко хлопнув дверью. Отбежала метров на десять, прижалась лбом к стволику берёзы.

— А в чём дело? — поторопила Кузьму Костикова.

— У Таньши батька с мамкой в этих болотах сгинули. Ей тогда и шести годков не было. Ехали гатью, да и ухнули в трясину. В минуту засосало, одна Таньша уцелела. При бабушке с тех пор живёт. Да вы знаете, наверное, что она сирота.

Лена невольно поёжилась.

— Значит, эта дорога опасная?

— Да не, для нас не опасная. Таньша верит, что родители неспроста сгинули. Мамка её не из наших была, не здешняя. Не хотела она очень, чтобы дочка от бабушки ведовство переняла. Оно ж по женской линии передаётся, через поколение. Задумала увезти Таньшу из Варламовки, спрятать. Батьку уговорила. Да не позволили им видать, машину в трясину толкнули. С тех пор мамка ей каждую годовщину является. С собой зовёт, чтоб от ведовской доли уберечь. Вот Таньша и…

Договорить он опять не успел, Варламова вернулась в машину.

— Всё рассказал?

Кузьма развёл руками.

— А чего там рассказывать…

— И о том, что сегодня как раз тот день?

На минуту в машине повисло молчание. Тяжёлое, нехорошее. Костикова не выдержала первая. Хмыкнула, повернулась к подруге:

— Лебедева, как думаешь, они заранее сговорились нас попугать? Лапши навешать дурам городским.

Лена неуверенно пожала плечами. Таким вроде не шутят, родители всё-таки. Она посмотрела на Варламову. И та будто поняла немой вопрос, улыбнулась виновато.

— Не обижайся, я вас пугать не собиралась. Это у Кузьмы такая манера с девушками знакомится — страшилок о наших местах нарассказывать. А болото… — она закусила губу. — Их же так и не смогли вытащить! Не могу я ехать там, зная, что они прямо под нами лежат. Пожалуйста, давайте через Пески! Там дорога красивее, а что дальше — так на наши места посмотрите.

— Ага, я так и думала, разыграли! — засмеялась Костикова. Ткнула водителя в бок: — Признайся, про медведа тоже насочинял?

Парень отвернулся, кивнул неохотно:

— А то! Знамо дело, попугать вас, городских, хотел.

— Ладно, — подытожила Лена. — Едем через Пески.

Слова Варламовой разом рассеяли мрачноватую атмосферу. Или в эту минуту туман окончательно растаял, позволив солнечным лучам брызнуть на лес? И словно засветились белые стволы берёз, зелень листвы. Радостно засвистели, запищали, затараторили в ветвях пичуги. Глупая сказка сгинула, уступая пригожему летнему дню.

Пески они проскочили, не останавливаясь. А часок спустя сделали привал — на завтрак. Предусмотрительный Кузьма угощал мясными блинами, солёными бочковыми грибочками и самогоном собственного изготовления. Видно, инспекторов ГИБДД, в отличие от медведей, в окрестностях не водилось, потому себе Кузьма наливал вровень с девчонками. Вернее, вровень с Костиковой. Татьяна пила мало, и Лена не намного больше. Она вообще думала лишь пригубить, но напиток, против ожидания, оказался не вонючим, пах мёдом и травами.

Потом были ещё полтора часа езды. Ранний подъём, плотный завтрак, спиртное, однообразное мелькание деревьев за окном, — горожанок вновь начало клонить в сон. Анжела перебралась на заднее сиденье и умудрилась заснуть, упав на плечо подруги. Лена и сама клевала носом. Встрепенулась, только когда поняла, что вместо леса вокруг — деревня.

Машина затормозила, стих двигатель.

— Эй, просыпайтесь! Приехали. Это и есть наша Варламовка.

Татьяна выбралась наружу, и ничего не оставалось, как последовать её примеру. Они стояли у высокого, метра два, забора, сколоченного из грубо обструганных толстых досок. И этот двор исключением не был, все дома прятались за подобными сооружениями.

— Ого! «Мой дом — моя крепость», — Анжела зевнула и сладко потянулась.

— Так в лесу живём, — не спорил Кузьма. Окинув взглядом вещи девушек, вопросительно посмотрел на племянницу: — Проводить?

— Не нужно.

— Куда проводить? — насторожилась Лена.

Деревенька с её крепостными стенами радушной не выглядела. Пусто, тихо. Единственное движение — из приоткрывшейся калитки выглянул загорелый дочерна пацанёнок. Да и тот убрался восвояси, стоило обернуться.

— Это дом Кузьмы, — пояснила Варламова. — А бабушка в лесу живёт. Туда дороги нет, машина не проедет.

Дорога в самом деле заканчивалась у крайнего дома. Дальше бежала узенькая тропка. Она наискосок пересекала огороды, перепрыгивала ручей бревенчатым мостком и сразу же начинала петлять, пробираясь сквозь обступающий Варламовку лес. Бабушкин дом — маленькая невзрачная избушка — стоял на пригорке, в тени высоченных толстостволых дубов. Татьяна взбежала по ступенькам на крыльцо, потянула на себя дверь.

Крошечное окошко почти не пропускало солнечный свет, потому в сенях царил сумрак. И — запахи. Аромат, источаемый травами, развешанными под потолком, баночками, бутылочками, горшочками, сплошь заполняющими стеллажи вдоль стен, корзины и ящики на полу. Аромат забивал другой запах. Он стал различим в коридорчике, куда выходили дверные проёмы комнат. Тошнотворный запах тления.

— Туда, — Варламова подтолкнула подруг к левой двери. Сама же шмыгнула в противоположную.

Комната, куда вошли девушки, могла служить и гостиной, и спальней, и столовой. Под окошком большой обеденный стол, две лавки, у противоположной стены — кровать, рядом большущий сундук с навесным замком, обитый металлическими полосами.

— Экзотика! — Костикова бросила сумку на стол и недолго думая, растянулась на койке. — А ничего, мягко. Вздремнуть можно. Вдвоём поместимся?

— Спи, я не хочу.

Не для того они сюда приехали, чтобы спать! Крадучись, Лена подошла к двери, выглянула из-за косяка. Был виден кусочек противоположной комнаты, угол кровати, табурет, сидящая на нём Татьяна. И долетал шёпот бабушки и внучки:

— …доучиться хочу…

— …согласится?..

— …сама напросилась…

Внутри шевельнулся червячок страха. Нет, неверное слово. Страшно, это когда на экзамене невыученный билет попадается. Здесь было жутко. Пусть медведь-людоед и бродящие по болоту покойники — выдумки. Но лесная глухомань, двухметровые заборы — не выдумки. А на двери избушки замка-то нет — вспомнилось запоздало. Получается, здесь диких зверей не боятся? Почему?

Внезапно Варламова-младшая оглянулась, поманила подглядывающую. Ничего не оставалось, как войти.

Бабушкина спаленка была совсем крохотная. Шкаф, табурет, кровать, тумбочка, на ней — воткнутая в стакан с пшеном толстая жёлтая свеча. Лежащая под стёганым одеялом женщина выглядела не просто старой — древней. Остатки седых волос клочьями разметались по подушке, сморщенное лицо походило на ссохшуюся прошлогоднюю картофелину. Подрагивающие, ввалившиеся губы едва прикрывали беззубое отверстие рта. Руки — обтянутый грубой шероховатой бумагой хворост.

— Здравствуй, Леночка, — чуть слышно прошелестело от подушки. — Подойди ко мне. Присядь.

— Добрый день. Как вы себя чувствуете? — Лебедева покорно опустилась на краёшек кровати, в ногах у старухи.

— Хорошая девочка, — та будто не слышала вопроса. С трудом приподняла руку, коснулась пальцами ладони девушки, — хорошая.

— Вы врача вызывали? — Лена нахмурилась. Бабуля и правда больна, без подвоха. Как бы на похороны не угодить. Зря в Кирове не сошли…

— Поздно. Раньше думать нужно было, — буркнула Татьяна.

— Почему поздно? — не поняла Лена. — В наши дни медицина чудеса творит.

— Это вряд ли. Для бабушки лекарство ты приготовишь, — Варламова не отводила взгляда от подруги. — Я объясню, как.

«Почему я?» — хотела возмутиться Лена. Прикусила язык. Кто же ещё? Ты сюда приехала, чтобы соседку по комнате во вранье уличить? Вот и вари зелье. Не поможет — значит, уличила, ничего Варламова в этих делах не смыслит. А если поможет, вопреки ожиданию… Что ж, тоже хорошо, бабуля выздоровеет.

Она кивнула.

— Давайте попробуем. Если надеетесь, что получится…

— Обязательно получится! Сейчас и начнём, нечего откладывать. Для начала крест сними.

Пришлось подчиняться и этому. Колдовство же, блин! Варламова запихнула крестик в кармашек своей джинсовой юбки, сунула подруге тетрадный лист с какими-то каракулями:

— Читай вслух заклинание. Разборчиво.

— «Не жалею, не боюсь,

чужой силе покорюсь.

Плод Земли, Вода и Пламя,

помогите слиться с вами.

Тело, соком поделись,

подари Хозяйке жизнь…»

Скулы сводило от бредовости «виршей», но Лена прочла до конца. Поинтересовалась ехидно:

— Что, повторить три раза? Или семь?

— Достаточно одного, если запомнила. Теперь сожги.

Листик вспыхнул над свечой неожиданно ярким пламенем. Лена испуганно отдёрнула руку, разжала пальцы. Бумага сгорела, не оставив пепла.

Поспать Костикова не успела. Едва задремала — Варламова примчалась, сдёрнула с кровати:

— Анжелика, вставай, помогать будешь, а то не успеем! — потянула за собой на кухню.

Кухня в избушке была прикольная. По соседству с обычной деревенской печью в ней стоял сложенный из дикого камня очаг с окошком-вытяжкой под потолком. Рядом — здоровенный чан.

— Бери тряпки, щётку, ведро, — распоряжалась Варламова. — Колодец возле тропинки, ты видела. Котёл нужно почистить и поставить на очаг. И дров принести, они в сарае за домом.

— Я вам чё, Геракл? — Костикова с сомнением пошевелила чан носком кроссовка.

— Он не такой тяжёлый, как кажется. В крайнем случае, меня позовёшь — мы с Леной идём зелье готовить. Поспеши, пожалуйста! Лекарство надо до рассвета принять, а то заклятье обратную силу получит.

— Какой «до рассвета»?! Двенадцати дня нет!

Возглас Анжелы пропал втуне, подруги убежали, оставив её с пузатым чудовищем. Ох уж эта «фольклорная экспедиция»! Кто бы поверил — Анжелика Костикова драит котелки, тягает вёдра из колодца, носит дрова!

Тем не менее, сделала она всё, что поручили. Даже горшок водрузила на очаг без посторонней помощи. Потом осмотрела кухню, перебрала большущие и острые, точно бритва, разделочные ножи, поварёшки на длинных ручках, двузубые вилки, стопки примитивных, явно самодельных глиняных тарелок. Повалялась на койке, разглядывая выуженный из-за сундука школьный учебник анатомии. Можно было бы вновь попытаться уснуть, но присутствие в соседней комнате бабки, кряхтящей, постанывающей, скрипящей кроватными пружинами, напрягало. В конце концов Анжела поняла, что проголодалась, и пошла искать подруг.

Девчонки нашлись на чердаке, среди кип пахучего разнотравного сена. Варламова объясняла, а Ленка старательно обрывала листики, стебельки, цветочки, раскладывала в коробочки, связывала снопиками.

— Я свою часть работы выполнила! И хочу есть! Между прочим, третий час, время обедать.

Варламова посмотрела на неё, что-то прикидывая в уме.

— Кормёжку Кузьма обещал организовать. Может, сходишь в деревню, поторопишь?

Перспектива продолжить день в компании «деревенского Геракла», а не умирающей старухи, Анжеле понравилась. Она тут же согласилась, лишь поинтересовалась в шутку:

— Надеюсь, медвед меня не схрупает по дороге?

— Надеюсь, не схрупает, — в тон ей ответила Варламова.

Однако когда пушистые лапы елей, переплетаясь, заслонили от Анжелы избушку, шутка перестала казаться смешной. Сердце противно замирало и ухало от каждого скрипа и хруста. Что ни говори, а лес и болота вокруг. Мало ли кого здесь встретить можно. Змею она уже видела!

Дыхание перевела, только оказавшись за мостиком, на «цивилизованной» стороне. После стоящей среди чащи избушки деревенька в три десятка дворов затерянным миром уже не казалась.

Двор Кузьмы Костикова нашла без труда. Не отыскав кнопку звонка, потянула калитку. Та на удивление поддалась, пропустила во двор.

От забора к дому тянулась дорожка из вросших в землю досок. Кусты крыжовника и смородины, пара кривеньких яблонек, сараюшки, пёстрые куры, разгуливающие с хозяйским видом, — деревня, она и есть деревня. Анжела успела шагов десять пройти, когда краем глаза заметила движение за спиной. Развернулась и застыла. Здоровенный волкодав лениво разлёгся у калитки, перерезав путь к отступлению. Он рассматривал незваную гостью лениво, беззлобно. Но огромные клыки, торчащие из пасти, говорили сами за себя. Собак Анжела не любила с детства, с того самого дня, когда невзрачная шавка без всякого предупреждения вцепилась ей в лодыжку. А это — не шавка. Этот кость перегрызёт, не заметит.

— Не бойся, Барсик на людей не кидается.

Из-за дома вышла молодая женщина в замызганном фартуке, повязанном поверх простенького светло-зелёного платья. Среднего роста, слегка курносая. Основными достопримечательностями её были огненно-рыжие волосы, собранные в тугую гульку, и усеявшие лицо веснушки. Да выпирающий из-под фартука характерный животик.

— Добрый день. Ты Анжелика, правильно? Будем знакомы, меня Аня зовут.

— Превед, — Костикова растерялась. — Я думала, здесь Кузя живёт.

— Живёт-живёт, — кивнула женщина. — Я его жена. Да ты в дом проходи. — И закричала, открывая перед девушкой дверь: — Кузьма, к нам гостья!

Анжела шагнула через порог, неуверенно оглядываясь. Наличие у «деревенского Геракла» рыжеволосой беременной жены было неожиданностью. Как переварить сей факт и что из него следует, она пока не знала. Потому позволила провести себя в гостиную. Обстановочка была стандартно-мещанской, в стиле годов эдак шестидесятых: сервант с посудой и фарфоровыми безделушками, круглый стол, накрытый красной бархатной скатертью, три стула вокруг него, диванчик в углу, гардины на окнах. Единственное, чего недоставало, — телевизор.

Костикова это и спросила, так как другой темы для разговора в голову не пришло:

— А где телевизор?

— У нас в деревне их не держат. Зачем они нужны, ящики эти? Новости почтальон из Песков привозит.

Анжела искренне изумилась. Предположим, можно прожить без микроволновки, без стиральной машины. Даже без холодильника. Но телевизор! Это же культура, это жизненная необходимость каждого мыслящего человека…

— А вот и я! — в гостиную заглянул Кузьма. Одет он был по-домашнему: босой, в майке и трениках. Зато в руках нёс толстенькую бутылку, гранёные стаканчики и миску с вездесущими грибами. — Что это вы на диване, как бедные родственницы? Давайте к столу! Надо же за знакомство.

Он широко улыбался, переводя взгляд с жены на гостью. Анжела тут же попробовала кольнуть:

— А почему ты не сказал, что женат? И кольца не носите?

— Не заведено у нас.

Один ответ на оба вопроса прозвучал двусмысленно. Не заведено кольца обручальные носить? Или рассказывать приезжим о семейном жизни? Переспросить она не успела, — Аня ткнула ей в руки наполненный до краёв стаканчик и вилку с наколотым на него грибом. Костикова не противилась. А когда жидкость мягким теплом разлилась по телу, вспомнила, зачем, собственно, пришла:

— Я по делу к вам. Танька сказала, нас кормить обещали?

— Ох, и то верно, девки же там голодные! А на пустой желудок, какое ведовство? — хозяйка вскочила, засуетилась: — Сейчас-сейчас, бегу на кухню. Мигом сделаю! Печка растоплена, картошка начищена. Кузьма, пошевеливайся, мне мясо нужно!

— Сделаем.

Парень кивнул с важным видом. Но за супругой не поспешил, остался сидеть. Когда входная дверь хлопнула, вновь наполнил стаканы. Чувствуя, как от одной мысли о еде рот наполняется слюной, Костикова уточнила:

— На обед будет жаркое?

— А то. Нюрка мастерица, готовит — пальчики оближешь.

Кузьма ловко опрокинул стопку, причмокнул от удовольствия. Анжела тоже выпила. После второго стаканчика на пустой желудок в голове зазвенело. Приятная расслабленность потекла по мышцам. Девушка откинулась на спинку, вытянула ноги. И заметила, с каким удовольствием парень их рассматривает.

— Ты чего?

— Так это… ты в машине обещалась.

Костикова удивлённо приподняла бровь:

— А жена? Застукает если?

— А мы в сараюшку пойдём, где погреб. Заодно и мясцо выберем.

Анжела представила себя среди подвешенных за ноги окороков. Однако экзотика. В таком антураже ей раньше не доводилось.

Она поднялась:

— Как скажешь. Я всегда готова!

Самогон оказался крепок, так что когда вышли на крыльцо, Анжелу пошатывало. Кузьма заботливо придержал под локоть, повёл по дощечке-«тротуару» вокруг дома, мимо летней кухоньки, из трубы которой валил сизый дым, и где звенела посудой Аня-Нюра, мимо мекающих и похрюкивающих загончиков. Барсик увязался было следом, но хозяин захлопнул дверь сарая прямо перед его носом. Зверюга улёгся на утрамбованную, прогретую солнцем землю и облизнулся, предвкушая сахарную косточку.

Приготовление «ведьмовского лекарства» заняло времени куда больше, чем Лебедева ожидала. Сначала они перебирали сено на жарком, заполненном одуряющими ароматами чердаке. Затем в тёмных сенях переливали в склянки разноцветные маслянистые жидкости, отмеряли какие-то зёрнышки и сушёные корешки. Зёрна пришлось толочь в деревянной ступке, пока они не превратились в порошок, а корешки строгать тупым медным ножом. В довершение — притащили из колодца двенадцать вёдер воды, чтобы наполнить котёл. Когда управились, у Лены и руки ныли, и плечи гудели.

Она обречённо посмотрела на Варламову:

— Что дальше?

— Отдыхай. О, а вон и наш обед!

По тропинке шёл Кузьма, нёс большую корзину, накрытую белой тряпицей. У Лены хватило сил только в окошко посмотреть. Зато Татьяна встретила парня у крыльца. Заглянула под тряпицу, спросила о чём-то — Лена не расслышала, — отобрала корзину, понесла в дом. Кузьма в гости не зашёл, развернулся, отправился восвояси.

— Попробуем, что здесь Нюрка наготовила, — Варламова вернулась на кухню, плюхнула на стол увесистый гостинец, принялась разбирать. На стол легла буханка ржаного хлеба, встали горшочки с завязанными горлышками. — Она стряпуха знатная, каких поискать. У них это в роду, как у нас ведовство.

— Что за Нюрка?

— Да так, ещё одна моя родственница.

Варламова развязала верёвочки на горшках, и кухня наполнилась ошеломляюще вкусным запахом. Достала ложки, нож, нарезала хлеб. Скомандовала:

— Двигайся сюда.

— А бабушка? Ты её кормить не собираешься?

— Сегодня ей нельзя. Ничего, завтра всласть покушает, — и, не дожидаясь гостьи, запустила ложку в горшочек.

На обед им принесли тушёное мясо по-домашнему с картофелем и грибами. Варламова не преувеличивала, вкус у блюда был отменный. Куски белого мяса, не жирного, но сочного и мягкого, так и таяли во рту, а какие-то туземные приправы придавали ему пряный, слегка сладковатый вкус. Лена сама не заметила, как выгребла всё дочиста. Поинтересовалась:

— А из чего это приготовлено? На свинину не похоже.

— Козлятина. Молодая козочка-нетель.

— Никогда не пробовала козлятину. Не думала, что она такая вкусная.

— Как приготовить, — Варламова выбралась из-за стола. Кивнула, приглашая гостью за собой: — Пошли, передохнём, и самым ответственным займёмся. Зелье варить.

Отдыхали в большой комнате. Лежать вдвоём на узкой кровати было неудобно, но утренняя тряска в «уазике», утомительная работа, сытный обед своё дело сделали, Лена и не заметила, как задремала. Снилось что-то светлое и доброе… А проснулась она от тычка в бок.

— Просыпайся, пора!

День заканчивался. В зазор между занавесками заглядывало неяркое, пригашенное кронами деревьев вечернее солнце. Лена сладко зевнула, потянулась. Взгляд упал на розовый рюкзачок в углу.

— Анжела что, до сих пор не приходила?

— Она и не придёт. Её Кузьма уже пристроил.

Кто бы сомневался! Известие, что Костикова останется до утра в деревне, не порадовало. Лена предпочла бы и сама провести ночь поближе к живым людям, а не рядом с умирающей старухой. Хотела позвонить подруге — куда там! В этой тмутаракани покрытие отсутствовало начисто.

— Долго зелье вариться будет? — спросила она с робкой надеждой.

— Где-то до часу или до двух. По готовности. А что?

— Ничего. Думаю, где ты меня спать уложишь. Вдвоём на твоей кровати тесновато.

— Об этом не беспокойся, место найдётся. Вставай, купаться пошли. Перед обрядом тело очистить положено. Здесь рядом озеро, вода прозрачная, как кристалл.

— Купаться? — опешила Лена. — Я купальник не брала.

— Зачем купальник? Там нас никто не увидит.

Смыть с себя пот и пыль было бы недурно, поэтому отнекиваться Лена не стала. Голышом так голышом. В самом деле, кого здесь, в лесу, стесняться? Не медведей же!

А озеро, и правда, было сказочным. Маленькое, не озеро, а лужа-переросток. Оно казалось зеркалом, в котором отражались лес и розовый пух подсвеченных заходящим солнцем облаков. Лишь когда Варламова, сбросив одежду, врезалась в неподвижную гладь воды, подняв фонтан брызг, иллюзия рассеялась.

Лена шагнула следом, готовая взвизгнуть от родникового холода. Но озеро прогрелось почти на всю глубину. Только у противоположного берега, где под ветвями толпящихся у кромки воды елей чернели омуты и били ключи, лодыжки лизнул коварный холодок. Лена дважды оплыла озерцо по кругу, хоть Татьяна и хмурилась укоризненно: «К омутам не лезь! Водяник ногу судорогой сведёт, под коряги утащит!» Утонуть в такой луже? Смешно!

Затем Варламова потянула её в маленькую заводь, откуда выбегал ручеёк-речушка. Выудила из кошёлки мочалу, брусок подозрительно тёмного, — уж не хозяйственного ли?! — мыла и требовательно подступила к гостье:

— Поворачивайся. Я тебя мыть буду!

Лена фыркнула возмущённо. Но уступила. Намыливала и оттирала мочалкой Татьяна тщательно. И вместе с тем прикосновения её пальцев были мягкими, нежными. Всплыли в памяти воспоминания детства, когда мама так же купала в ванне…

Но сейчас в ощущении чужих рук на обнажённом теле было иное. Незнакомое, страшноватое, чуть пьянящее. И когда Варламова, закончив со спиной и руками, добралась до её груди, Лена перехватила пальцы подруги:

— Здесь я и сама справлюсь! — И чтобы окончательно прогнать ненужное напряжение, не думать о жарком румянце, пылающем на щеках, заговорила о постороннем, нейтральном: — Слушай, я думала, у воды комарья полно будет. Заживо съедят.

— Боятся.

— Чего?

— Заклятья.

— Ааа… Вместо забора и замков твоя бабушка тоже заклятья использует?

— Разумеется. Это только человек — животина глупая, суёт нос, сам не понимая куда.

Шутит или серьёзно говорит? На всякий случай Лена засмеялась.

Она уже нацеливалась на большое мохнатое полотенце, но Варламова вновь полезла в кошёлку. И неожиданно извлекла оттуда большую резиновую «грушу» и тюбик вазелина:

— Изнутри тоже помыться нужно.

С минуту девушка удивлённо разглядывала предметы. А когда поняла, чего от неё хотят, резко отстранилась, затрясла головой.

— Такого уговора не было! Не буду я этими глупостями заниматься!

— Какие глупости? Тебе никогда клизму не ставили? Если боишься, давай помогу.

Этого не хватало! Лебедева зашипела от негодования, готовая развернуться и уйти. Хватит с неё!

…Но, с другой стороны, сама эту игру затеяла. И поездку, и на «лечение» согласилась. Глупо останавливаться на полпути. Получится, что она клизмы испугалась? Костикова узнает — умрёт со смеху. Позорище, а не «фольклорная экспедиция». Лена решительно отобрала спринцовку и тюбик, потребовала «Отвернись!»

Одеться Варламова не разрешила: «Оно грязное, потное, замараешься! Кого нам стесняться? Чужие здесь не ходят». Пришлось возвращаться к избушке нагишом. Чем дальше, тем ирреальнее выглядело происходящее.

Затем они разжигали очаг. Опыта у Лебедевой не было никакого, но промасленная бумага вспыхнула от первой же спички. Языки пламени перебежали на сухую щепу, подросли, принялись лизать, причмокивая и потрескивая, разложенные под днищем котла дрова. Пламя в очаге разгорелось, и полумрак, собравшийся по углам кухоньки, сразу сгустился. Исчезла ведущая в сени дверь, посуда на полках утонула в колышущихся тенях. А окошко превратилось в серый прямоугольник, нарисованный на стене. Древний очаг, избушка, сумрак, собственная нагота и нагота Татьяны — Лена словно провалилась в какую-то из любимых книг. Здесь, в этом странном месте недоверие, неприязнь, желание доказать собственное превосходство пропали. Осталось жутковатое возбуждение и предчувствие необычного. Неизвестного. Запретного.

Варламова тронула её за плечо:

— Пора приправы в отвар бросать. Заклинание повторяй!

«Плод Земли, Вода и Пламя, помогите слиться с вами…» — слова больше не казались бредом. Лена повторяла их снова и снова, высыпая в котёл приготовленные днём травы, порошки, коренья. Когда очередь дошла до последней баночки, — с тёмной маслянистой жидкостью, — Татьяна указала на стол:

— Ложись! Смажу и тебя.

Переспрашивать, требовать объяснений не хотелось. Пусть таинственный обряд идёт своим чередом. Лебедева подчинилась. Маслянистая жидкость заполнила благоуханьем кухню. Пальцы Варламовой заскользили по коже, и возбуждение сделалось непереносимым. Лена закрыла глаза, стиснула зубы, чтобы не застонать в накатывающем экстазе… К сожалению, процедура закончилась слишком быстро.

— Готово! Теперь выпей это, — Варламова взгромоздилась рядом, сунула в руки глиняную кружку.

Лена потянула носом, но вычленить новый запах из букета ароматов было совершенно невозможно. Да и какая разница, что там? Она осушила кружку одним долгим глотком. Жидкость вряд ли содержала алкоголь. Мятно-ментоловый вкус обдал холодком гортань, пищевод, пополз по внутренностям. Стало легко-легко. Нагота более не смущала.

— Долго так сидеть будем? — поторопила она подругу.

— Щиплется?

Смазанная кожа в самом деле начала зудеть, стягиваться. Лена послюнила тыльную сторону ладони, потёрла. Не помогло, жидкость впиталась, придав телу медный оттенок.

— Угу.

— Тогда пробуй воду. Тёплая?

Лебедева неловко соскочила со стола, проковыляла к очагу — не только кожу стянуло, но и мускулы стали непослушными. Поглазела на плавающие в котле травинки, осторожно сунула палец.

— Тёплая.

— Залазь, откисай.

— Что? — повернуть голову не получилось, пришлось развернуться, чтобы посмотреть на подругу. — Залезать? Так это ванна такая? Я думала, мы бабушке лекарство варим.

— Варим. Так по рецепту нужно.

Лебедева неуверенно хихикнула. Вот это ритуал! Теперь понятно, почему её тщательно отмывали и снаружи, и внутри.

Стараясь не перевернуть и не расплескать, она забралась в котёл. Присела, прислонилась спиной к стенке. Та была не горячей, лишь приятно тёплой. Как и дно, как жидкость, поднявшаяся до подбородка. А какие ароматы тут стояли! Голова сразу поплыла, унося Лену всё дальше, дальше, в страну снов и сказок…

Очнулась Лебедева, ощутив, что становится слишком горячо. С трудом разлепила веки. Она по-прежнему сидела в чане, а над водой поднимались густые клубы пара. От дна и стенок то и дело отрывались пузырьки воздуха, предвещая скорое закипание. Однако!

Она попыталась подтянуть ноги и встать. Не тут-то было! Мускулы отказывались повиноваться. Лена вдруг поняла, что не чувствует ни ног, ни рук, ни упирающейся в дно задницы. А сердце в груди бухала громко, с надрывом, делая долгие перерывы. Она скосила глаза — единственное, что получилось сделать. Варламова сидела, поджав ноги, на кухонном столе, внимательно рассматривала её.

— Т…аня… п…мо…ги…

Варламова соскользнула на пол, наполнила знакомую кружку, подошла к очагу. Запрокинула голову сидящей в чане подруги, ткнула кружку в непослушные губы:

— Пей. Легче станет.

Ментоловый лёд и правда помог. Тело по-прежнему оставалось непослушным, но жар отступил, как будто вода в котле остыла за считанные секунды. И язык отлип от нёба. Лена попыталась пошутить:

— Фух, чуть не сварилась… Помоги вылезти!

Татьяна засмеялась.

— Ну не «чуть», ещё довольно долго вариться, потерпи. Как тебе там, не тесно? Видишь, а ты переживала!

Она и не думала помогать! Вместо этого сняла с крюка на стене здоровенный черпак, принялась помешивать варево.

— Ты что творишь?! — ошеломлённая, Лебедева следила за этими манипуляциями. — Я же сварюсь заживо, ты что, не понимаешь? Завтра Анжела…

— Я же говорила — козу твою Кузьма пристроил. Вот, полюбуйся, — Варламова вернула черпак на место, выдвинула из угла корзину — ту самую, в которой им приносили обед. Водрузила её на стол, сняла тряпицу. Вынула круглое, светлое, смахивающее на головку капусты. Начала привязывать какой-то паклей к свободному крюку.

Нет, это была не капуста. Совсем не капуста! Лена уже знала, что это, но сознание отказывалась соглашаться с увиденным.

Варламова привязывала за длинные светлые волосы человеческую голову. Широко распахнутые глаза смотрели на Лебедеву, серёжки поблёскивали в ушах, кончик языка высунулся из приоткрытого рта, будто дразнил.

Татьяна, наконец, справилась. Отступила, разглядывая «капусту». Прокомментировала:

— Пусть повисит, может, бабушке для чего сгодится. Век мы ей не сильно укоротили, не жиличка она была, я ещё в общаге, по ладони её прочла. Зарезал бы её ухажёр, и сгинула бы без пользы. А так — и тебя причастили, и Нюрке мясцо будет, ребёночка подкармливать. Нюрка тяжёлая, рожать скоро, а «козлятинка», правильно сготовленная, сил и здоровья добавляет. Кстати, Нюра — это жена Кузьмы, чтобы ты знала.

Лена смотрела в улыбающееся лицо Варламовой и не верила в реальность происходящего.

— Ты… вы… убийцы! Думаешь, никто не узнает? Нас искать будут!

Варламова пожала плечами:

— Где искать-то? Вы в Вятке сошли, когда узнали, что бабушка заболела. Проводница подтвердит — поделано ей. А куда вы потом исчезли… Знаешь, сколько людей бесследно пропадает? Страна огромная, болот не счесть.

В руке её откуда-то появилась двузубая вилка на длинной ручке. Зубцы чиркнули по ложбинке между разбухшими, ставшими ещё больше и круглее грудями, и бурая плёнка отслоилась, открыв чистую, розовую кожу.

— Да, Лена, у ведуньи от каждой болезни лекарство найдётся, — продолжала Варламова, неторопливо отчищая подругу. — И от собственной смерти в том числе. Отвар из девственницы. Причём эта девственница должна его и приготовить добровольно и собственноручно. Трудно такое лекарство заполучить, но, как видишь, можно. Нет, ты не подумай, я не нарочно всё это подстроила. Не хотела я, чтобы вы ехали, но раз увязались, решила в самом деле «фольклорную экспедицию» устроить, напугать немного. Я не знала, что бабушкин срок пришёл. А после поздно стало. Слишком удачно сошлось, чтобы простым совпадением быть.

Вилка упёрлась в складку на животе, надавила. Лена не ощущала ничего, словно не её протыкали. Вокруг зубцов набух прозрачный жёлтый шарик, стал увеличиваться. Оторвался от вилки, всплыл, растёкся по поверхности маслянистым пятном.

— Жира в тебе многовато, — вздохнула Варламова. — От жира отвар вкус теряет. Ладно, как вытопится, соберу лишний.

Это было чересчур! Лена хотела выкрикнуть что-нибудь злое… Но странно, злости она не ощущала. И страха не ощущала. То, что творилось в забытой богом и людьми деревушке, было слишком невероятным. К Елене Лебедевой, студентке ФП ЮФУ, живущей в двадцать первом веке, оно не имело никакого отношения. Это сказка, сон, бред — что угодно! Завтра она проснётся, и окажется, что ничего этого не было.

На дне котла вспух и с шумом рванул наверх пузырь. Второй вырвался из-под бедра, шевельнул тело. Вода закипала, пар повалил так густо, что скрыл и стены избушки, и голову на крючке, и снующую вокруг Варламову. Он оседал каплями на ресницах, лез в нос, забивал лёгкие. Лена закрыла глаза, задержала дыхание. Так оказалось гораздо лучше. А когда тело, потеряв равновесие, завалилось на бок, и голова погрузилась в бульон, сделалось и вовсе хорошо…

— Лена, доброе утро!

Лебедева поняла, что уже не спит, и глаза открыты. Прямо над ней в ярко-синем небе висело белое облачко, где-то рядом выводил трели соловей. Утро было очень раннее — солнечные лучи не добрались до верхушек деревьев, обступавших поляну. Но ночной морок остался в прошлом, и увиденный сон казался не страшным, а забавным. Надо же, дочиталась, называется! Костиковой рассказать, как её на гуляш пустили, — со смеху помрёт.

Лена хотела ответить на приветствие. И заодно спросить, каким это «чудом» она оказалась снаружи, когда ясно помнит, что заснула у Татьяны на кровати. Но язык повиноваться не захотел. И шея не подчинялась. И скосить глаза, чтобы осмотреться по сторонам, не получилось.

А затем она сообразила, что и не дышит.

Лицо Варламовой склонилось к ней, заслонило небо и облако. Радостное лицо.

— Спасибо, Леночка, за лекарство, всё получилось! Видишь, не зря ты себя берегла так долго — бабушке столько лет добавлено, сколько ты прожила. Дождётся она, пока у Кузьмы и Нюры дочь вырастет да в пору войдёт, передаст ей родовую силу. А я теперь свободна! Обещала маме, что ведуньей не стану, уеду навсегда из Варламовки, — теперь исполню. А ты, наоборот, здесь останешься, насовсем. Хотела настоящего ведовства — будет тебе его досыта. Скоро бабушка тебя из тела выпустит, помогать ей станешь. — В глазах её вдруг блеснул хитрый огонёк: — А хочешь взглянуть на себя напоследок?

Ответить Лена не могла при всём желании. Да Варламова и не ждала ответа. Картинка перед глазами повернулась, небо, облако, верхушки деревьев уплыли, вместо них появились избушка, стол, скамьи. Кажется, здесь готовился праздничный обед — вернее завтрак — на три дюжины персон: тарелки расставлены, ножи, гранёные стаканы. А посредине — огромное блюдо с... мясом. «Вилок нет», — отстранённо подумала Лебедева. — «Они что, руками меня есть собираются?»

Дверь избушки распахнулась, на порог вышла статная женщина лет сорока. Красивая, с лёгкой сединой в таких же тёмных, как у Татьяны, волосах. Ничего в ней не напоминало о древней умирающей старухе. Лена не могла вспомнить, говорила ли Варламова, как зовут её бабушку. Не важно! Нужды в том, человеческом имени не было. На пороге стояла Хозяйка. И знание это подтверждало куда весомей, чем картинка перед глазами: всё, что случилось ночью, — не сон.

— Таньша, зачем ты её разбудила до срока? — женщина укоризненно нахмурила брови. — Разве так годится?

Она поставила миску с грибами, вытерла руки о передник. Обошла стол, аккуратно уложила голову Лены на блюдо, поправила упавшие на лицо девушки волосы.

— Хорошая девочка, хорошая. Спи, набирайся сил. У нас с тобой много работы впереди.

Мягкие, добрые пальцы Хозяйки коснулись век. Картинка погасла. Елена Лебедева перестала существовать.

Четвертая рукопись

В прорезях почтового ящика белела бумага. Андрей резко остановился. Что за новость? Газет-журналов он не выписывал, последнее письмо получил лет пять назад, на счёт за коммуналку не похоже. Рекламщики спамят? Он потоптался в нерешительности, затем, обречённо вздохнув, поплёлся обратно на четвёртый этаж за ключом от ящика. Раньше Андрей махнул бы рукой на нежданное послание, но сейчас началась светлая полоса в жизни. Отворачиваться от её подарков не стоило.

В ящике лежал внушительных размеров конверт из хорошей дорогой бумаги. Крупными тёмно-алыми буквами напечатан адрес получателя: «Андрею Солнцеву». Ни марок, ни штемпелей. Андрей хмыкнул. О том, что в тридцать седьмой квартире дома девять квартала «Горняк» проживает писатель, — скромнее будь, скромнее! — Андрей Солнцев, знали лишь трое: Юрик, Травка и Мих. Для остальной части человечества он оставался Грицаевым Андреем Валентиновичем. Лицо невольно расплылось в улыбке. Неа, теперь ещё по крайней мере один человек знает о существовании Андрея Солнцева: некая Светлана Богдановская, главный редактор издательства «Аверс». Однако ей он отправил полный текст рукописи только вчера и поверить в то, что этот конверт доставили нарочным из Москвы, было… мягко говоря, наивно. Розыгрыш, однозначно. Кто шутник? Не Юрик, конечно. Мих? Вряд ли. Значит Травка, от неё всего можно ожидать. Вопрос ещё, стоило ли ей давать роман. Но всё это уже не важно, наконец-то его книгу напечатают! Андрей суеверно сплюнул через плечо: не забегай вперёд, тебе ещё никто ничего не обещал. Ага, а письмо Богдановской тоже ничего не стоит? «Отличный язык, свежие идеи… С нетерпением жду текст…»

Вечерний воздух показался необычно приятным после провонявшей кошками затхлости подъезда. Заранее хихикая, Андрей аккуратно оборвал край конверта: ну, Травка, на что у тебя фантазии хватило? Внутри лежал обычный лист формата А4. Несколько фраз, распечатанных на лазерном принтере. Таймс четырнадцатый.

«Уважаемый Андрей!

Нас очень заинтересовал Ваш новый роман «Выбирающий Силу». Хотелось бы встретиться, обсудить возможности сотрудничества. Если Вас устроит, сегодня в девятнадцать часов в ресторане «Эльбрус».

Леонид».

Это как понимать, Травка приглашает на свидание? Намекает, чтоб он пригласил? Да, в ресторан они с ней ни разу не ходили, разве что в «Бургерную», пивка попить. Вот получит гонорар, можно и в «Эльбрус».

Андрей вертел в руках злополучный конверт. Что если Травка в самом деле на свидание пригласила? И в ресторан поведёт, с неё станется, а это ведь обязывает. Чёрт, они столько лет знакомы и всегда пытались делать вид, что просто друзья.

Он посмотрел на часы. Восемнадцать тридцать, маршруткой как раз успеет доехать. Да ну, ерунда какая, никуда он не поедет! А конверт этот завтра утром «найдёт». Тоже мне, написала — «сегодня»! Он неделю может в ящик не заглядывать. Для срочных дел телефон люди изобрели.

Андрей развернулся, но шагнуть к подъезду не успел. Мобильник в кармане брюк трепыхнулся и запиликал. Вместо номера на экране светилась надпись «частный».

— Андрей? Это Леонид. Вы получили моё письмо? Надеюсь, время и место вас устраивают?

— Э-э-э… — потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с неожиданностью. — В «Эльбрусе»? Я могу не успеть к семи.

— Не страшно, я подожду.

— А как я вас там найду?

— Подойдите к метрдотелю, скажите, что вы Солнцев, и вас проводят к столику.

— Здравствуйте! Очень рад знакомству, — поднявшийся из-за столика мужчина крепко пожал руку.

Грицаев подозрительно оглядел незнакомца. Высокий, плечистый, в дорогом тёмно-синем костюме, белой рубашке, при галстуке. В этом заведении все мужики в подобной «униформе». Как его-то в джинсах пропустили?

— Вы от издательства? Литагент?

— Да, в некотором роде. — Леонид сделал приглашающий жест: — Присаживайтесь. Я позволил себе сделать заказ. Для начала — чахохбили и бутылочка «Телиани». Устроит?

Андрей неопределенно дёрнул плечом, опустился на стул. На шутника собеседник не походил, на литагента тоже. Улыбается, а светло-карие глаза разглядывают, изучают. Профессиональный телохранитель. Или киллер.

— Как к вам попала моя рукопись?

— Вы же сами её отправили в издательство.

— Хотите сказать, что из Москвы примчались ради этого разговора?

— Не допускаете такую возможность? — улыбка Леонида стала шире. Он поднял фужер с тёмно-рубиновым напитком: — О делах поговорить успеем. Давайте за знакомство.

Вкус у вина был приятный, нежный, с едва уловимым ароматом фиалки.

— Значит, «Аверс» решил издать роман?

— Я представляю не «Аверс». Агентство авторских прав «Инферно».

Андрей нахмурился.

— Конкуренты? Типа, промышленный шпионаж?

— Совершенно верно. Но вы от этого ничего не теряете. Наши гонорары выше, чем у «Аверса»

— Никогда о вас не слышал, хоть название и… звучное. Не мешает работе? Ассоциации, знаете ли, возникают.

— Вас название смущает? Вы ведь не суеверный человек? — удивился Леонид. И, заметив, что Грицаев неуверенно ковыряет вилкой содержимое блюда, добавил: — Кушайте, кушайте, это всего лишь курица.

Сам он к еде не притронулся. Вместо этого вынул из лежащего на соседнем стуле кейса стопку бумаг, положил на край стола.

— Вот и договор, ознакомьтесь. Можете не спешить.

«Не спешить»! Как бы не так. Происходящее начинало интриговать.

На первый взгляд ничего необычного в договоре не содержалось. Лишь наткнувшись на сумму гонорара, Андрей остановился и начал читать заново, более внимательно.

— Здесь не указан срок, на который я передаю вам исключительные права.

— Верно. Срок неограничен.

— То есть, навсегда?!

— Но гонорар этого стоит.

— А какой тираж? Здесь не указано.

— Какая разница? Ваш гонорар от тиража не зависит. Видите — вся сумма будет выплачена сразу после заключения договора. Мало? А сколько бы вы хотели?

— Э-э-э… не всё измеряется деньгами.

— Понимаю, вам нужна слава, известность, массовый читатель. Андрей, у вас ещё три романа в портфолио, вполне добротная фантастика. Издательства отказали лишь потому, что вы человек «с улицы», за вами никто не стоял. Теперь будем стоять мы. Поверьте, рычаги воздействия имеются. Многие из ныне знаменитых в своё время начинали путь к вершине, подписывая договор с «Инферно».

Грицаев ещё раз пробежал глазами договор.

— Я не могу ответить сразу. Это слишком неожиданно.

— Подумайте. — Леонид кивнул и сразу же поднялся, положил на столик несколько купюр: — Ужинайте, счёт оплачен. Это — если захотите что-то дозаказать. Завтра вечером я позвоню, надеюсь, ответ у вас появится. Только огромная просьба: не отправляйте больше никому рукопись. Моё руководство очень щепетильно относится к авторским правам.

Домой Андрей вернулся далеко за полночь. Уходить из шикарного ресторана, бросив оплаченный и не съеденный ужин, было глупо. К тому же сногсшибательная новость так и рвалась наружу, требуя немедленно поделиться собой. Потому, поколебавшись минуту, Грицаев пригласил в «Эльбрус» Травку. После ресторана он провожал девушку домой, потом пили кофе, продолжая обсуждать происшествие. Рассказ о предложении «Инферно» Евгению тоже ошеломил, хоть она и пыталась удержать на лице привычную иронично-недоверчивую маску. В конце концов они пришли к единственному разумному решению: не спешить, подождать ответ из «Аверса». Три года Андрея вынуждали униженно стучать в запертые двери, теперь представилась возможность отыграться. Не воспользоваться нею было грешно.

По многолетней привычке не ложиться спать, не заглянув в почтовый ящик, — настоящий, а не жестянку, висевшую в вонючем подъезде, — Андрей включил комп. И не ошибся, письмо было. Из «Аверса», от Богдановской: «Уважаемый Андрей! Вы обещали текст рукописи. Я всё ещё жду». Это уж слишком! Ребята из «Инферно» меры не знали в своей наглости. Буркнув под нос: «Конкуренция должна быть честной!», — Грицаев отправил рукопись повторно.

Да здравствует воскресенье! Андрей потянулся, отбросил в сторону одеяло. Солнце и голубое небо за окном обещали отличный выходной день. Он успел сделать зарядку и умыться, прежде чем вспомнил, что мобильник всё ещё выключен. Тоже давняя привычка — выключать телефон на ночь. Сон — святое.

Едва «нокия» нашла сеть, как истошно затрезвонила. Опять «частный»:

— Доброе утро, Андрей. Я ведь просил рукопись не рассылать.

Грицаев возмущённо скрипнул зубами:

— По какому праву вы за мной следите?! Я пока договор не подписывал, согласия не давал.

— Мне показалось, мы поняли друг друга. Вас сумма не устраивает? Я же сказал, можно обсудить. Предложенное — это начальная планка. Сколько вы хотите?

— Нисколько не хочу! Это мой роман, я сам решаю, что с ним делать. Не ставьте мне условия, понятно?

— Андрей, не горячитесь. Вы не понимаете, от какого предложения пытаетесь отказаться. Давайте встретимся ещё раз…

— Да не хочу я с вами встречаться! Издательств много, а ваш договор мне не нравится. Не всех можно купить, знаете ли.

— Знаю. К сожалению.

В трубке замолчали. Андрей ещё несколько секунд слушал, ждал продолжения, но собеседник его ожидание игнорировал. В конце концов хмыкнув, Грицаев отключился. Не стоило так резко говорить с «работодателем», но он терпеть не мог высоких, плечистых, в дорогих пиджаках с карманами, полными бабла.

Бросив мобильник на стол, Андрей направился в кухню к холодильнику. А что в него заглядывать, и так ясно, что пусто. Вчерашним чахохбили сегодня сыт не будешь. Рассовав в карманы пакеты и кошелёк, он отправился за покупками.

На обратном пути Андрея перехватил Славик, двенадцатилетний «компьютероман» с пятого этажа:

— Дядь Андрей, мона в инет одним глазком глянуть? Срочно нада.

— На интернет-клуб денег нет?

— Та да. Мамка сказала, в этом месяце больше не даст.

— Хорошо, пошли. Но только полчаса, понял?

— Ага.

Едва зашли в квартиру, Славик, не дожидаясь пока хозяин забросит покупки в холодильник и хлебницу, ринулся в комнату. Спустя минуту оттуда донёсся его огорченный возглас:

— Дядь Андрей, не грузится! Системный диск не находит.

Грицаев поспешил на помощь. Надпись на черном экране пацан понял правильно.

— Винда упала, Билл Гейтс маздай, — уверенно заключил Славик.

Отодвинув паренька, Андрей опустился в кресло, зашёл в сетап. Винчестер не определялся, хоть тресни. Может, разъём отошёл?

Андрей выдвинул ящик с инструментом, достал отвёртку. Славик с готовность нырнул под стол, помогая извлечь системник на свет божий. Уселся на пол, с интересом заглядывая под отвинчиваемую боковину.

— Дядь Андрей, а где тут винт?

Хороший вопрос. Андрей растерянно уставился в зияющее нутро компа. Красненький шлейф SATA-коннектора сиротливо болтался на своём месте. Жёсткий диск исчез.

— Знаешь, Славик, не получится сегодня с интернетом, — наконец выдавил Андрей осипшим голосом. — Зайди попозже. Завтра.

— Ага, — мальчишка поднялся, испуганно попятился из комнаты.

Дождавшись, когда входная дверь захлопнется, Грицаев начал лихорадочно проверять квартиру. Деньги, документы — на месте, а вот все компакты как ветром сдуло. И флешку. Всё, на чем можно хранить рукопись.

Ошеломлённый, он присел на диван. В тот же миг зазвенел телефон. «Частный»:

— Вы уже успокоились, готовы продолжить разговор? Или подождёте следующих неприятностей?

— Так это ваша работа?! Вы что, не соображаете, что делаете?! Я вызываю полицию!

— Это вы, Андрей, не соображаете, что делаете. Я ещё раз говорю: нам нужны исключительные права на рукопись, и мы их получим. То, что с вами случилось, это даже не неприятности. Необходимые превентивные меры, чтобы вы ещё каких-то глупостей не натворили.

— Я всё понял! Вы собираетесь издать роман под другим именем! Только попробуйте, у меня есть свидетели!

— Свидетели? Вы уверены? — тон литагента не изменился, но Андрей готов был руку дать на отсечение, что собеседник вот-вот захохочет во весь голос.

— Уверен! И они тоже не продаются, можете не пробовать!

— Что ж, доверяю вашей интуиции. Покупать ваших друзей я не стану, — теперь в голосе Леонида звучала неприкрытая издёвка.

Связь оборвалась. Чертыхнувшись, Андрей швырнул мобильник на диван. Всё верно, всё сходится: это «агентство» охотится за талантливыми вещами неизвестных авторов. Скупает и перепродает исписавшимся метрам. Почему нет? Предложенный гонорар слишком велик? Несколько переизданий, и окупится! Грицаев оскалился: «Прокол у вас вышел, господа! Существуют ещё три экземпляра рукописи!»

Он вскочил. Действовать надо было быстро и осмотрительно. Не исключено, что за квартирой следят и телефон прослушивают. Но в мозги-то им не залезть!

В аптеке за углом работала соседка по лестничной площадке, поэтому к служебному телефону Андрея допустили без лишних расспросов. После третьего гудка ответила Клавдия Ивановна, Юркина мама:

— Здравствуй, Андрюша!

— Юра проснулся?

— Завтракает.

— Позовите, пожалуйста.

— Привет, — спустя минуту раздался в трубке слегка гундосый от вечной простуды голос приятеля.

— Привет. Нужна срочная помощь. Возьми мою рукопись, беги на почтамт и отправь в издательство, сейчас адрес продиктую. Ещё — свежий ящичек на «мэйл-ру» открой. Как сделаешь, мне не звони, я сам часика через три наберу.

Мих был на работе, — нелёгок удел сисадмина:

— …Рукопись? А, да. Ты извини, забегался, ещё не успел глянуть. Но Верка прочла, грит — классика! Переслать в издательство? У тебя комп умер? Мож, забежать помочь? Нет, справишься? Окей, сделаю как скажешь, не проблема. Сейчас заканчиваю тестить сервак и домой. Ладно, давай до встречи, тут дяди ругаются. Работа, понимаешь!

Труднее всего было говорить с Травкой. Она сразу же почуяла неладное и собралась ехать на выручку. Андрей запретил. Надёжный друг рядом — это хорошо, но подставлять девушку, пока ситуация не прояснилась, он не хотел.

Три часа прошли тихо. Большую часть времени он просидел у окна, безуспешно пытаясь выявить слежку. Незаметно сжевал купленный батон, запивая «фантой» прямо из горлышка, и честно вытерпев установленный срок, побежал в аптеку.

Мобильник Травки не отвечал, длинные гудки шли один за другим в пустоту. Забыла она его где, что ли? Зато Юркин домашний отозвался после первого же звонка. Трубку подняла Маринка, младшая сестра друга:

— Андрей, этот ты? — девочка неожиданно всхлипнула: — У нас беда. Юра по машину попал.

— Как?! Что с ним?!

— Прямо перед домом… никто не видел, как его сбили. Скорая забрала, мама тоже поехала, а меня не взяли. У него вся голова в крови… — девочка заскулила.

У Миха домашний телефон не работал, пришлось звонить на мобильный.

— Какая рукопись? А… нет, не до того мне сейчас. Пожар у меня дома был, всё сгорело. Не знаю из-за чего, мне на работу позвонили, вызвали. Алёнка цела, она на улице играла, а Вера… в общем, в реанимации я, жду, что врачи скажут.

Андрей с ужасом смотрел на телефонный аппарат. Что происходит, чёрт возьми?! Совпадение? Не могут же из-за какой-то рукописи… Это же не документальный роман, не журналистское расследование, — самая обычная фантастика! Герои нашли доступный любому способ управлять собственными энергетическими оболочками и получили бессмертие и всемогущество. Сказка, сплошной вымысел… хотя Юрик допытывался, где он эти ритуалы выкопал, даже повторить хотел. Если книга выйдет хорошим тиражом, наверняка найдутся чудаки, пытающиеся воплотить чужую фантазию в жизнь. Сколько лет прошло, как Д.Р.Р. почил в бозе, а «эльфы» до сих пор друг друга текстолитовыми мечами дубасят. Ну и пусть, кому от этого хуже?

Вдруг вспомнилась фраза из перечитанной весною «Хромой судьбы»: «Ничего нельзя придумать. Всё, что ты придумываешь, либо было придумано до тебя, либо происходит на самом деле». Что, если… нет, чушь!

Оживший в кармане мобильник заставил вздрогнуть. Андрей быстро выхватил трубку. Травка!

— Женя, с тобой всё в порядке?!

— Теперь ты правильно понял ситуацию, Андрей. Слишком развитое воображение сыграло с тобой злую шутку. С талантливыми людьми такое иногда случается.

Секунду Грицаев обалдело смотрел на телефон. Это же номер Травки, откуда там взялся чёртов «литагент»?! А затем дошло.

— Сволочь! Где Женя? Что ты с ней сделал?!

— Твоя подруга здесь, у меня. Последний экземпляр рукописи тоже. Хочешь увидеть их — приезжай.

— Я хочу услышать Женю!

— Пожалуйста.

В трубку ворвался истошный вопль Травки:

— Андрюша, не слушай его, не приезж…

Крик резко оборвался, его опять сменил холодно-презрительный голос Леонида:

— Гаражи за «Восточным». Последний ряд, крайний правый бокс. Буду ждать пятнадцать минут. На такси как раз успеешь.

Он успел, ворвался в злосчастный бокс за минуту до назначенного срока. Несколько мгновений глаза привыкали к полумраку помещения, затем Андрей увидел лежащего в дальнем углу человека. Обнаженная девушка со скрученными за спиной руками.

— Женечка!

Он бросился к Травке, рухнул на колени. Пальцы коснулись липкого и тёплого на полу. Лужа свежей крови и глубокая рана через всё горло.

— Конец истории. Подругу увидел. А вот и рукопись.

Леонид стоял в трех шагах, вертя в пальцах флешку. Неторопливо вынул из кармана пиджака зажигалку, чиркнул, поднося пламя к пластмассовому корпусу гаджета.

— Ах ты ж…

Андрей схватил лежащий рядом с убитой нож, вскочил…

— Стой, стрелять буду! Нож на пол, гнида!

Человек в дорогом темно-синем костюме исчез, будто его и не было. В дверях бокса застыли парни в полицейской форме с «макаровыми» в руках. Яркий свет фонаря ударил по глазам. Выполнить команду Андрей не успел.

Чит-код пустоты

Цок, цок, цок — каблуки звонко выстукивали по кафелю коридора. Эльмира Асланова, признанная в офисе красотка и любимица руководства, шла, грациозно покачивая бёдрами, словно яхта на малой волне. Белоснежная яхта — белый приталенный пиджак, белая юбка до колен, белые туфли с высоченными каблуками. Как девушки умудряются ходить в таких и стопу не вывихнуть?

Сравнение с яхтой пришло на ум не только Киму.

— Вот это корма… Я бы к такой пришвартовался, — Бектемир Сахитов, для друзей просто Бек, менеджер из отдела продаж, плотоядно причмокнул.

Ким покосился на приятеля. Круглое, скуластое лицо того расплывалось в мечтательной улыбке.

— Слюни не распускай. Мы в этой очереди — тысяча-последние.

Цок, цок — Асланова остановилась у двери юротдела, взялась за ручку. Быстро взглянула на застывших, будто соляные столбы, парней. Усмехнулась то ли снисходительно, то ли презрительно, — Ким не успел понять, — тряхнула смолисто-чёрными кудрями… И дверь кабинета захлопнулась.

Бек снова причмокнул.

— Хороша Маша, да не наша… Почему так — чем девка красивей, тем дороже?

— Законы рынка ты ж лучше меня знать должен? Выбирай товар по своему кошельку. Вон, Светка парня себе никак не найдёт. Займись, если невтерпёж.

— Это какая Светка, с бухгалтерии? Не, блондинки с нулевым размером не в моём вкусе. Да она и не блондинка даже.

Бек махнул рукой, отвернулся, собираясь уходить.

— А ты чего к нам на этаж поднимался? — окликнул его Ким. Вопрос был не праздным. Продажники сидели на втором этаже, айтишники, юристы, кадровики и прочие «дармоеды» — на шестом.

Сахитов удивлённо оглянулся на Кима. И вдруг хлопнул себя по лбу.

— Блин, из-за этих баб всё из головы вылетело! Я же к тебе приходил! Выручи, займи деньжат до получки.

— До получки?! — Ким едва удержался, чтобы не присвистнуть. — Аванс позавчера давали.

— Да у меня голяк в этом месяце. Это ж вы на твёрдом окладе. А мы — сколько выторгуем.

— Так продавай больше.

— Угу, продашь тут… Так что, выручишь?

— Сколько?

— Тысяч пять. Лучше — десять.

— Не, столько не могу. Чего у родителей не попросишь?

— Да они умотали к брательнику в гости. Дай хоть, сколько сможешь. У меня трубка пустая, позвонить не могу.

Ким вынул из заднего кармана кошелёк, выудил оттуда пятисотку, протянул другу.

— Держи.

— Спасибо, — Бек скорчил кислую гримасу и поплёлся к лифту.

Со Светланой Якоревой они чуть не столкнулись в дверях. Девушка мельком взглянула на Сахитова, но тут же увидела Кима, заулыбалась.

— Ким, привет! А у нас ксерокс поломался.

Ким невольно скользнул взглядом по её блузке. Пожалуй, не нулевой там размер, первый. А насчёт блондинки… Фиг его знает, как этот цвет называется. Бледно-русый? Или блекло-русый.

— Опять скрепками кормили? — спросил строго.

— Не знаю, может быть, — бухгалтерша беспечно дёрнула плечом. — Посмотришь?

— Ты за этим поднималась? Позвонить никак?

— Я звонила, а у вас в кабинете никто трубку не берёт.

— Не берёт, потому что некому. Это вас в бухгалтерии полвзвода. А на айтишниках руководство экономит. Толик с понедельника в отпуске, Артёмка приболел, отпросился. Вот и получается, что я и админю, и по этажам бегаю. — Ким усмехнулся: — Между прочим, для таких случаев электронную почту придумали. Написала бы заявку, официально, как положено: «Системному администратору Вайнеру Киму Альбертовичу бухгалтера Якоревой Светланы…» и так далее. Я бы прочёл, поставил в очередь.

— А если бы не ты прочёл…

— Чего? Как это — «не я»? Обижаешь, других хакеров у нас в компании нет.

— Ой… — девушка стушевалась. — Я не то хотела сказать!

Она стояла в двух шагах от него, и не знала, куда глаза деть. И руки с обломанными, неумело накрашенными ноготками.

— Ладно, — смиловался Ким, — пошли лечить ваш ксерокс.

Говорят, понедельник день тяжёлый. Не правда! В понедельник ты свеж и полон сил. То ли дело среда. Юзеры уже достали своей настырностью и тупизной, а до выходных пахать и пахать. Среду Ким не любил особенно. И ждал с нетерпением, когда она закончится — значит, экватор рабочей недели пройден.

Сухой жар ударил в лицо, едва захлопнулась дверь, отсекая его от кондиционированной прохлады вестибюля. И это в шесть вечера! О том, что творится за окнами офиса в полдень, и думать не хотелось. Июнь только начался, но солнце палило немилосердно. И ни одного, самого завалящего дождика с майских праздников. Асфальт плавился, трава желтела, сохла и даже листики на тополях, недавно зелёные, свежие, болезненно скукоживались. Хорошо, от проходной до автобусной остановки всего полсотни шагов.

А вот Сахитову жара не досаждала. Продажник стоял рядом с остановочным павильоном и сосредоточенно разговаривал по телефону. Увидел друга, ухмыльнулся лукаво. Лукавство на простоватом лице его выглядело забавно. Ким и себе улыбнулся.

— Что, пополнил счёт? — поинтересовался.

— Пополнил, — Бек закончил разговор, спрятал телефон в карман брюк. А из кармашка рубахи вынул сложенную вчетверо пятисотку: — И твоя взаимопомощь не понадобилась. Могу вернуть.

Впрочем, возвращать купюру он не спешил. Лишь улыбка сделалась ещё лукавее.

— Хочешь знать, как я счёт пополнил, ни тенге не заплатив? Рассказать?

Честно говоря, Киму хотелось одного — поскорее дождаться автобуса и умотать домой. Но всё же он кивнул:

— Расскажи.

— Тогда поехали ко мне, я и расскажу и покажу заодно. Но с условием: с тебя — простава.

— К тебе? — удивился Ким. Сахитов жил с родителями, и национальные традиции в их семье блюли довольно строго. Чужие порядки Ким привык уважать, однако… чувствовал себя не в своей тарелке, когда случалось захаживать к приятелю в гости. Потому визитов этих он всячески избегал.

— Ко мне, ко мне! Я же говорил, что родители в Астане у брата гостят. Раньше субботы не вернутся. Затаривайся пивом и поехали. Не пожалеешь.

Кондиционера в трёхкомнатной, сплошь застланной коврами квартире Сахитовых не было. Зато был душ с холодной водой. И пиво Бек догадался сунуть в морозилку.

— Ну пошли, пошли, показывать буду! — он не дал другу вытереться насухо, потащил к себе в комнату. — Я такой сайтик наковырял! Столько полезного!

Ким сдёрнул крышечку с бутылки, повалился на большие, мягкие подушки, заменяющие в этой комнате кресла, готовый не столько смотреть и слушать, сколько расслабляться после рабочего дня.

Впрочем, похвастаться «уловом» у Сахитова не получилось. «Сервер не найден» — сообщил браузер. Бек попробовал изменить пару букв в адресной строке — результат прежний.

— Что такое? — парень растерянно посмотрел на друга. — Я же точно адрес помню. А, сейчас!

Он схватил телефон, принялся листать входящие сообщения.

— Ты что там ищешь? — не понял Ким.

— Смс-ку. Мне адрес сайта смс-кой прислали.

— Кто?

— Оператор, кажется. Да какая разница!

— Ты осторожнее с такими адресами, — посоветовал Ким, отхлёбывая пивко прямо из горлышка. Бутылка была такая холодная, что пальцам больно. Больно, но приятно. — Нарвёшься на вредительский сайт, потом плакать будешь. Ты хоть «каспера», что я тебе ставил, не отключаешь?

— Не отключаю… Вот же блин, нет смс-ки!

— Не парься. Ты на работе сайт смотрел? Значит, по журналу завтра найдём.

— Да… — согласился Сахитов. Вздохнул. Тоже приложился к бутылке. От души, не боится, что горло застудит. — Ну я же хотел сегодня показать! Там коды были. Те, что с мобильного отправлять. Не смс-ки, а с решёточками которые.

— Сервисные коды, что ли?

— Ну да. Для любых моделей! Такие хитрые есть — отправляешь, и тебе счёт пополняют, на сколько пожелаешь.

— Не заливай!

— Не веришь? Глянь!

Он набрал запрос, протянул телефон Киму. На балансе оказалось почти пять тысяч. Крыть было нечем, разве что хмыкнуть. И сделать ещё глоток.

— И это не всё! — продолжал хвастать Сахитов. — Я как на пять тысяч пополнил, мне снова смс-ка пришла, а в ней логин и пароль к интернет-магазину. Спецпредложение! Любой товар можно бесплатно заказать. Правда, только один раз действует.

— Развод, — предположил Ким теперь не так уверенно. — Или подстава. Ты же сам торговлей занимаешься, знаешь, что такой халявы не бывает.

Бек пожал плечами:

— Наверное… Я попробовал!

И тот час донеслась трель звонка от входной двери. Сахитов сорвался со стула, умчал открывать. Ким слышал, как щёлкнул замок и в коридоре забубнили. Он помедлил. Допил пиво, поставил бутылку на пол — подальше от зелёного с бело-чёрным орнаментом ковра! — встал, пошёл следом за приятелем.

У приоткрытой двери стоял парень-курьер, перебирал пачку бумаг. И в руках у Бека были листики. А под мышкой — коробка со смартфоном. Заметив друга, Сахитов хитро подмигнул и спросил у курьера нарочито небрежно:

— С оплатой всё нормально?

Парень начал сверяться со своими бумажками. Кивнул:

— Написано — «Предоплата». Что-то не так?

— Всё так, так, спасибо!

Как ни странно, всё и правда было «так» — и накладная с печатью, и гарантийка. И сам смартфон. Ким дотошно осмотрел его со всех сторон, включил, опробовал, как работает сенсорный экран. Огрехов не нашёл. Потом за аппарат взялся Бек — переставил из старого телефона симку, потребовал:

— Позвони мне, что ли?

— Зачем? — удивился Ким. Но спорить не стал. Полез в карман и…

Понял, что его собственного телефона там нет. Причём, давно.

Он рванул в ванную комнату, где раздевался, в коридор — тщетная надежда! Постарался вспомнить, когда в последний раз наверняка ощущал присутствие телефона в кармане.

— Потерял? Или спёрли? — посочувствовал Сахитов, когда Ким вернулся. — Бывает.

— На работе забыл, — хмуро огрызнулся тот. Ох, как хотелось, чтобы так и было на самом деле!

— А если и потерял — не переживай. Хочешь, я тебе свой старый отдам? Я не жадный, не то, что…

Закончить фразу Бектемир не успел, смартфон, который он не выпускал из рук, неожиданно ожил.

— Смс-ка. О, снова от оператора.

— Дай гляну. Никакой это не оператор, а… фиг его знает, кто.

— Ну и ладно. Смотри, что здесь написано: «Активируйте новый голосовой интерфейс! Если вы испытываете трудности в общении с друзьями, введите сервис-код… бла-бла-бла… и ваш телефон вам поможет!»

— Фигня какая-то.

— Наверное… Я попробую! — Бек ввёл полученный код.

Ничего не произошло.

— Что дальше? — не выдержал Ким.

— Может, позвонить кому-то нужно? С кем я испытываю трудности в общении?

— С клиентами. Худший менеджер компании.

Сахитов гыгыкнул.

— Не, клиентам звонить не интересно. О, придумал! — Он быстро выбрал контакт из списка, приложил смартфон к уху: — Я Эльке позвоню!

— Какой Эльк… Аслановой?! Да она тебя пошлёт моментом! Причём не на пять букв, а на три!

— Наверное… Я попробую! — и тут же ожесточённо замахал рукой, призывая заткнуться. — Эльмира? Добрый вечер! Это Бектемир из отдела продаж, если не узнала… Узнала?! А ты сейчас… Одна? А не скучаешь?.. Что я могу предложить? Ну… Эээ… Да, конечно… Я?.. Как?.. Ну да… Ага…

Он опустил смартфон и сам сел на стул. Лицо его из круглого сделалось овальным.

— Далеко? — сочувственно поинтересовался Ким.

— А? Домой к себе.

— Что — «к себе»? Я спрашиваю, она далеко тебя послала?

Сахитов энергично замотал головой.

— Она не послала! Домой к себе зовёт. Говорит, одна сидит, скучает. Завтрак в постель подать и то некому… Э, а чего же я жду?!

Он сорвался со стула, заметался по комнате, распахнул шкаф, выдернул один за другим ящики комода, стянул майку, джинсы, начал было наряжаться, передумал, побежал под душ. Смотреть на это было больно и неприятно. Ким пытался образумить приятеля. Бесполезно. Размышлять здраво тот был не способен.

В конце концов Ким махнул рукой:

— Всё, я домой ухожу. Завтра расскажешь, как она тебя обломала.

— Ага… Эй, телефон возьми на всякий случай! Вдруг, ты свой потерял?

Сахитов накаркал-таки. Ким не поленился вернуться в офис, облазил весь кабинет, заглянул во все ящики — пусто. Ничего не оставалось, как возвращаться домой, искать договор с оператором, сообщать об утрате, на завтра отпрашиваться с работы, ехать в отдел обслуживания клиентов, писать заявление… В общем, морока ещё та.

Но дома его ждал сюрприз. Вернее, возле дома, на лавочке у подъезда. И сюрприз этот звали Света Якорева.

— Добрый вечер! — девушка вскочила навстречу.

— Добрый… А ты что здесь делаешь?

— Тебя жду. На! — Светлана поспешно сунула руку в сумочку, покопалась в её внутренностях и… извлекла на свет божий трубку Кима. — Ты его в бухгалтерии оставил. Я задержалась сегодня, последняя уходила. Смотрю — а он лежит рядом с ксероксом. Должно быть, ты когда ремонтировал, положил и забыл. Побежала к вам, а ты уже ушёл. Что делать? Вот я и привезла.

Ким взял телефон. Не удержавшись, выдохнул с облегчением. Проверил входящие — никто не звонил? Потом спохватился:

— Спасибо большое! Я уж решил, что потерял его. А ты что, всё это время сидела здесь и ждала?

— Да. Я маме с работы позвонила, сказала, что задержусь. Ничего, я часто задерживаюсь.

И улыбнулась застенчиво. Киму стало неловко. Повёз бы он забытый телефон хоть кому-то из сослуживцев? Да ни в жизнь! Как отблагодарить теперь?

— Зайдёшь ко мне? — спросил неуверенно. — В гости.

— Спасибо, — кивнула Светлана. И это было явно «спасибо, да», а не «спасибо, нет». На что Ким в тайне надеялся.

В квартире девушка нерешительно остановилась в коридорчике. Пришлось подбодрить:

— Проходи в комнату, садись на диван. Или в кресло — где тебе удобней. Телевизора у меня нет, но я тебе компьютер включу, интернет.

— Не надо, — запротестовала девушка, — я не люблю интернет!

— Не любишь интернет? — изумился Ким. И растерялся — как развлекать неожиданную гостью? — Тогда… Слушай, ты же голодная? Давай ужинать!

— Давай. А что ты будешь готовить?

Ким едва не фыркнул от такого вопроса. Готовить? Он?!

— Бутерброды с колбасой и сыром плюс чай. Устроит?

Гостья оказалась непривередливой:

— Да.

— Тогда пошли на кухню.

Принимать гостей на кухне всегда проще. Скованность исчезает. Ким нарезал хлеб, настругал как мог тонко сыр с колбасой, поставил чайник на плиту, включил музычку, плюхнулся на стул напротив Светланы…

— Ух… — тут же вскочил, вынул из заднего кармана подаренный Сахитовым телефон, положил на стол рядом со своим: — Чуть не раздавил задницей. Совсем забыл о нём.

— У тебя два мобильных телефона? — удивилась девушка.

— Нет, это мне Бек свой старый отдал. У него теперь смартфон с наворотами.

— Да, они в отделе продаж хорошо зарабатывают.

Насчёт заработков Сахитова Ким мог бы поспорить. Но пересказывать историю с бесплатными покупками отчего-то не хотелось. Вместо этого он подвинул тарелку с угощением поближе к девушке:

— Ты чего стесняешься? Бери бутерброд, пока чай заваривается.

— Я не стесняюсь.

Гостья и правда, не стеснялась — под чаёк весь сыр умудрилась слопать. И пусть, не жалко! Но угощенье угощением, а разговор требовалось поддерживать:

— Какой тебе больше нравится? — Ким кивнул на телефоны.

Светлана указала пальчиком на сахитовский.

— Этот красивее.

— Да? Не знаю, я к своему больше привык. А у тебя какой, покажи?

— У меня нет.

— Почему? Сейчас можно вполне приличную модельку недорого купить.

Светлана покраснела.

— Деньги не при чём. Я боюсь смс-ок. И интернета боюсь.

Вот это признание, так признание. Ким сидел, не зная, что и сказать. Может быть, розыгрыш, шутка? Но шутить девушка явно не собиралась. Наоборот, увидев растерянность собеседника, поспешила объясниться:

— Раньше люди писали друг другу письма на бумаге, и всё было понятно и просто. Ты распечатывал конверт, вынимал листик и знал, что его держал в руках тот человек, который писал письмо. И чернила на бумаге — из его авторучки. А сейчас? Один человек нажимает кнопки, другой — видит буквы на экране. Но листа бумаги-то нет! Вместо него — пустота. Электронная почта, чаты, смс-ки — одно и то же. Мы пишем письма в пустоту и из пустоты получаем ответы. Люди верят, что они общаются между собой. А вдруг это не так? Вдруг там, в пустоте, есть кто-то?

Ким не знал, смеяться ему или покрутить пальцем у виска.

— Света, ты что, физику в школе не учила? Электромагнитные волны не менее материальны, чем лист бумаги. Никакой мистики в них нет. Ты же не боишься смотреть телевизор и разговаривать по телефону?

— Телевизор показывает для всех. И с городскими телефонами понятно — там сигнал по проводам идёт. А с этими…

— То же самое! Давай я тебе объясню принцип мобиль…

Ким не успел договорить — его телефон неожиданно ожил, кухня наполнилась бравурным маршем. «Бек» — высветилось на экранчике. Ким схватил трубку, нажал «приём».

— Ким, ты? Нашёл телефончик? На работе забыл, да?

— Да, — вдаваться в подробности не хотелось. — А ты уже вернулся со свидания?

В трубке гыгыкнули.

— Неа. Я у Эльки. И кроме нас с ней в доме никого нет, понял? А угадай, что на мне надето? Чего молчишь, слабо угадать? Правый носок, гы! А вот я и его снял. Ким, слушай, голосовой интерфейс — это не развод! Я только зашёл в дом, начал говорить, а Элька мне рот рукой закрывает. Шепчет — «Молчи и целуй! Все нужные слова ты мне по телефону сказал!» А я ей ничего такого не говорил вроде? О, она из душа вышла. Завтра на работе расскажу, что дальше будет!

В трубке запикало. Ким чертыхнулся мысленно. Хотелось верить, что Сахитов врёт. Что продажник сидит дома, допивает пиво в одиночестве и зализывает «моральные раны». Но… очень уж радостный голос был у приятеля. Сахитов так натурально притворяться не умел. Неужели и впрямь красотка Асланова оказалась не такой уж недотрогой? Или наглость — второе счастье?

Наверное, мрачные мысли эти отразилось на лице Кима, потому что Светлана поспешно поднялась со стула.

— Я пойду, да? Спасибо за ужин!

Он смерил её взглядом. Блекло-русая чёлка над блекло-серыми глазами, невыразительное лицо, первый, а то и нулевой размер… Почему так: какому-то прохиндею Сахитову достаётся красотка, а ему — эта? Несправедливо!

Сам не зная зачем, брякнул:

— Света, не останешься до утра? Завтрак в постель гарантирую.

И замер, гадая, что сейчас будет. Смутится, покраснеет? Или обидится, наговорит в ответ гадостей? Лишь бы не разревелась. Женских слёз Ким терпеть не мог.

Он не угадал. Светлана помедлила. Покачала головой.

— Ким, не обижайся, пожалуйста, но я так сразу не могу. Может быть, завтра? Или послезавтра. Хорошо?

Ким пожал плечами. Не слишком-то он и рассчитывал на согласие. У него же нет «голосового интерфейса»!

Уже когда проводил Светлану до двери квартиры, спохватился:

— Слушай, а давай я тебе телефон Сахитова отдам? Купишь стартовый пакет, будешь пользоваться. А то мне зачем два?

Девушка решительно замотала головой:

— Не надо!

— Да не бойся ты! Нет там никакой мистики. Всё в рамках физических законов, это я тебе как специалист говорю. — И чтобы окончательно сломить сопротивление, добавил: — Сможешь мне позвонить, когда захочешь. А я — тебе. На свидание пригласить.

Узнать, чем на самом деле закончилась авантюра Сахитова, на следующее утро не получилось — Бек не явился на работу. В отделе о причинах отсутствия сотрудника ничего не знали, на звонки он не отвечал. Напился что ли на радостях? Или с горя? После четвёртой попытки дозвониться — уже в обеденный перерыв — Ким решил, что стоит поговорить с Аслановой.

На счастье, начальника юротдела, вечно хмурого Абзала Махамбетовича на месте не оказалось. Ким нерешительно двинулся к столу Аслановой:

— Эльмира, можно спросить?..

Девушка вскинулась — только теперь заметила визитёра, так увлечена была разговорами в чате. Быстро свернула окошко.

— О чём?

— Бектемир не пришёл на работу, и на звонки не отвечает… Ты видела его вчера вечером?

Тёмно-карие глаза юристки беспокойно забегали.

— С какой радости?

— Он звонил тебе, и ты его пригласила. При мне разговор был. А потом он звонил от тебя.

Тонкие пальцы девушки сжались в кулачки, так что суставы побелели. И когда она заговорила, голос её звенел:

— Вайнер, по какому праву ты лезешь в мою личную жизнь? Ты мне кто — папа, мама, старший брат?

— Так да или нет?..

— О чём речь идёт? — неожиданно пророкотал от двери Абзал Махамбетович.

Киму не оставалось ничего иного, как ретироваться. Подстеречь Асланову в коридоре и продолжить разговор так и не получилось.

И на пятый, и на шестой звонок Сахитов не ответил. Ким твёрдо решил, что после работы поедет к загулявшему приятелю и всё выяснит. Невзирая на жару, которая, кажется, стала ещё невыносимее, чем накануне. Однако вышло не так.

До конца рабочего дня оставалось минут пятнадцать, когда Киму позвонили. Незнакомый номер.

— Ким, привет! Это Света.

— Кака… Света?! Ты телефон подключила?

— Да. Я в городе была по работе и заодно всё сделала. Вот, звоню. Тебе первому.

— Молодец, оперативно.

— Ким… — девушка запнулась, — то, что ты вчера говорил, это шутка?

«Конечно шутка, дурёха!» — хотел ответить Ким. Но вспомнил, сколько торжества было в голосе Сахитова, как бегали глазки «недотроги» Аслановой, и передумал.

— Нет не шутка. А что?

— Я подумала… сегодня мама в ночную работает. Я могла бы к тебе приехать. Если хочешь.

— Хочу. Очень хочу тебя.

— Ой… А на ужин я приготовлю пиццу, хорошо? Вместо бутербродов. Я вкусную умею, тебе понравится. Вот увидишь!

Она и правда умела готовить вкусную пиццу, в этом Ким убедился. И в том, что грудь у неё плоская, как у мальчишки. Он чувствовал себя то ли идиотом, то ли подлецом, когда снимал с неё зелёненький в белый горошек сарафан, расстёгивал надетый невесть зачем бюстгальтер. Но затем оказалось, что всё это ерунда — и размер груди, и угрызения совести. Потому что любовью занималась Светлана тоже вкусно, с упоением. И невозможно было противиться ритму, тем более — думать о чём-то…

Они уже засыпали, уставшие, взмокшие до корней волос несмотря на исправно работающий кондиционер, когда в сумочке девушки затрезвонил мобильный.

— Тебя, — Ким тронул Свету за плечо.

— Что? Но мой номер никто кроме тебя не знает! Я даже маме сказать не успела.

— Может, ошиблись?

Телефон отыграл мелодию до конца. Помолчал десяток секунд и пошёл по второму кругу.

— Вот кто-то настырный! Ответь, что ли? — вставать самому Киму было лень. Да и лежал он у стенки.

— Я боюсь.

— Чего? Через телефон тебя не укусят. А если кто-то фигнёй страдает, дашь трубку мне.

Девушка неохотно поднялась, пошла к креслу, на котором лежала сумочка. Влажное нагое тело её серебристо блестело, подсвеченной луной. А фигура у неё очень даже ничего — решил Ким. — Если сзади смотреть.

— Да, я слушаю. Кто? Здравствуй… А что надо делать?.. Хорошо…

Светлана опустила руку с телефоном, обернулась, растерянно посмотрела на Кима.

— И кто звонил? — поинтересовался он.

— Бектемир, Сахитов. Попросил помочь. Сказал, что нужно ммс-ку принять… — Светлана не успела договорить. Телефон в её руках громко фыркнул, так, что девушка его едва не выронила, испуганно уставилась на экран. — Ой… я что-то не то нажала. Тут какие-то значки, цифры…

Ким вскочил, отобрал телефон. Но на экране ничего подозрительного уже не было. Заглянул во входящие — пусто.

— Знаешь, ты с такими вещами осторожнее, — посоветовал. — Мошенников хватает. Денег на счету много было?

— Я тысячу положила.

Ким набрал и отправил запрос оператору. Секунда ожидания… И вдруг на экранчике высветилось: «Голосовой интерфейс активирован». Блииин…

Он бы выматерился, если бы не девушка рядом. Но стрёмная надпись исчезла также внезапно, как появилась. На экране телефона теперь светился стандартный отчёт о состоянии счёта. Деньги никуда не пропали.

Ким невольно передёрнул плечами. И ощутил, как холодно в квартире! Захотелось немедленно выключить кондиционер. И одеться. Первое он сделал, но одеваться, чтобы потом снова лечь спать, было глупо. Вместо этого Ким проверил журнал входящих звонков. Судя по номеру, звонил в самом деле Сахитов. Продолжаем развлекаться, значит?

Он набрал приятеля. Пошли длинные гудки вызова. Никак у Бека вкусы поменялись? Прежде Сахитов норовил вместо гудков поставить какой-нибудь хит попопсовей. Не успел подобрать мелодию для нового телефона?

Ким не сразу сообразил, что гудков больше не слышит. Взглянул на экран, чтобы убедиться — идёт разговор.

— Бек? — окликнул. — Бек, это Ким. Ты почему молчишь?

Тишина. И ощущение — там, в пустоте, кто-то есть. Слушает. Но отвечать не желает.

— Бек, хватит прикалываться, да? В два часа ночи это не смешно! Или говори, или не звони больше!

Пустота молчала.

— А если там никого нет? — голос Светланы дрожал.

Ким хмуро зыркнул на неё. Бросил напоследок в трубку:

— Ладно, придёшь на работу, поговорим. — И девушке: — Спать давай. Завтра не выходной.

Светлана подхватилась ни свет, ни заря. Побежала в душ, вернулась, принялась одеваться поспешно.

— Ты чего? — возмутился Ким. — Ещё час смело спать можно.

— У меня мама с работы вот-вот придёт. А я дома не ночевала, да?

— Ты что, несовершеннолетняя?

— Ай, ты живёшь отдельно от родителей, потому ничего не понимаешь! — отмахнулась девушка. Убежала. Ким обнял подушку и нырнул в сладкий утренний сон.

И проспал! До работы добрался, когда электронное табло над входом высветило «11:06». Неприятно. Не то, чтобы угрызения совести его мучили, или опасался санкций со стороны начальства. Ким не любил опаздывать, свято веруя в присказку, что точность — это вежливость королей.

Он пикнул пропуском у турникета, не разглядывая по сторонам, побежал к лифту. Благо, и вызывать не пришлось — кабинка ждала внизу.

На втором этаже лифт прихватил попутчика. Вернее, попутчицу. Кадровичка Нурзия Мукановна скорбно посмотрела на Кима, кивнула.

— Здравствуй, Ким. Соболезную.

Ким опешил:

— Ааа… что случилось?

— Ты разве не знаешь? В вестибюле некролог висит. Вчера Бектемир Сахитов погиб. На мотоцикле разбился. Вы же с ним друзьями были? Такой молодой…

На миг у Кима потемнело в глазах, как будто свет в лифте погас и вновь зажёгся.

— Разбился?! Но у него нет мотоцикла!

— Я сама пока мало что знаю. Пришла на работу, а тут из милиции звонят. Сказали, он вчера мотоцикл купил, поехал кататься. И сразу — под самосвал. Умер на месте. Родители в отъезде были, пока их нашли, сообщили. В город уже поздно вечером вернулись. О похоронах пока не договаривались, наверное, завтра или…

— Подождите! — перебил её Ким. — Когда Бек погиб? Сегодня ночью?

— Почему ночью? Вчера, в час дня.

— Не может быть! Он мне ночью звонил!

Лифт остановился на шестом, распахнул двери, приглашая пассажиров на выход. Но Нурзия Мукановна уходить не спешила, стояла, с недоумением разглядывая Кима.

— Звонил? Сахитов? Ты уверен?

— Конеч…

И запнулся. С чего он решил, что это был Бек? Звонили с его номера, но говорить-то не захотели. А Светка могла и ошибиться. И не рассказывать же каждому встречному, с кем он спит? Тем более, главной офисной распространительнице слухов.

Ким покачал головой.

— Звонок с его номера был, но ответить я не успел.

— Должно быть, это родители звонили. Они же знали, что вы друзья, — успокоилась кадровичка. Кивнула на прощанье и чинно поплыла в свой кабинет. А Ким пошёл в свой.

Два часа до обеденного перерыва он просидел в кабинете, тупо таращась в монитор. Работы в отделе было много, но сосредоточиться ни на чём не получалось, всё из рук валилось. Даже на звонки пользователей отвечать не хотелось.

Смерть Сахитова не укладывалась в голове. Позавчера они пили пиво, шутили, обсуждали девчонок. А теперь Бек в морге?! Фотографий с разбившимися мотоциклистами в интернете было не меряно, потому Ким вполне представлял, как выглядит его друг. И откуда этот чёртов мотоцикл взялся? А главное, деньги на него!

Было и другое, то ли связанное с гибелью товарища, то ли нет: странные сервис-коды, смартфон, «голосовой интерфейс», неожиданное приглашение Аслановой. Ночной звонок. Нет, не родители Сахитова звонили, конечно же. Тогда кто? Какой-то шутник, подобравший смартфон на месте аварии? Но как он узнал только что активированный номер Светланы? Разве что по IMEI-коду телефон, в котором прежде стояла SIM-карта, определил… Чушь, не существует таких сервисов. А ощущение, что разговариваешь с пустотой, — с ним как быть?

Начался перерыв. Артёмка позвал обедать, но Ким лишь отмахнулся. Аппетита не было, вдобавок голова разболелась. Должно быть от того, что не получалось соединить вместе события, свидетелем которых он стал вчера и позавчера. Единственное, что придумал — следовало ещё раз попробовать поговорить с Аслановой.

Эльмира вновь была одна в кабинете, как и накануне. И точно так же не заметила вошедшего — болтала в чате. На этот раз она так дёрнулась, что едва со стула не упала. Поспешно выключила монитор, вскочила.

— Что тебе ещё нужно?!

— Эльмира, — Ким решил не миндальничать, брать быка за рога, — Бектемир погиб. Разбился на купленном мотоцикле. У него не было денег на мотоцикл, и покупать он его никогда не собирался! Это ты ему подсказала? И денег дала? Прошлую ночь он провёл с тобой, правильно? Что между вами произошло? Ты в чате это обсуждаешь? И вчера обсуждала?

Ошарашить собеседника, припереть к стенке — отличная тактика. Но в этот раз она не сработала. Вернее, сработала не так, как Ким ожидал.

Смуглое лицо Аслановой побледнело, сделалось пепельным. Затем пошло пятнами.

— Ты… не твоё дело! Вайнер, не лезь, куда тебя не просят! Тебе же лучше будет!

— Ах, даже так! — отступать Ким не собирался. — Значит, тебе кое-что известно? То, что с Беком произошло, это не несчастный случай, да?

— А ты знаешь, что с ним произошло? Думаешь, если айтишник, то умный, во всём разбираешься? Вали к своим железякам! Чтобы понять то, что знаю я, тебе мозгов не хватит!

— Ты мои мозги не меряй! Не хочешь мне рассказывать, расскажешь другим людям в другом месте! Я тебя покрывать не собираюсь!

— Что здесь творится?! — Абзал Махамбетович вернулся как всегда не вовремя.

Ким открыл рот, готовясь объяснить, но Асланова опередила. Завизжала чуть ли не на весь этаж:

— Вайнер меня домогается! Пройти не даёт! А теперь шантажирует!

Ким на секунду потерял дар речи. Абзал Махамбетович тоже. Но тут же опомнился, двинулся на парня:

— Вайнер, как это понимать?! Что ты себе позволяешь?

— Она врёт! Она… — Ким быстро взглянул на юристку. Лицу Аслановой вернулся нормальный цвет. На нём явственно читалось злорадное торжество. — Хорошо, я предупредил!

Не дожидаясь, пока Абзал Махамбетович попытается схватить его или применить какое другое физическое воздействие, Ким выскользнул из кабинета, на прощанье от души хлопнув дверью.

Сообщить в милицию о своих подозрениях он вознамерился твёрдо. Но двадцати шагов от юротдела до кабинета IT хватило, чтобы задать себе вопрос: что, собственно, он может предложить в качестве обоснования своих подозрений? И ответить на него — чат!

Подключиться R-админом к компьютеру Аслановой — минутное дело. Ким не ошибся — юристка снова была в чате:

«Он опять приходил. Я боюсь, он догадается и помешает!»

«Не догадается. А догадается — не поверит. Делай, что я сказал. Вложи в письмо этот код» — в окошке появился бессмысленный набор символов — «и отправь сама знаешь кому. Комп сразу выключить не забудь!»

«Да, я помню. Бек, а ты правда живой? Все говорят, что ты разбился. Я не знаю, чему верить».

«Конечно живой, а то как бы я с тобой разговаривал? Я специально устроил, чтобы они меня не искали. «Харлея» жаль, но ничего не поделаешь. Зато я абсолютно свободен, могу делать, что пожелаю».

«Классно. И я так хочу. Ты мне поможешь?»

«Да. Если ты поможешь следующему».

— Бек?!

Ким спросил это вслух, словно окошко на чужой рабочий стол могло ему ответить. Он бросился перечитывать обрывок разговора, а Асланова тем временем копировала присланный код, вставляла в тело письма. Опомнился, когда на экране появилось сообщение о завершении сеанса. Адрес! Он не глянул, кто получатель.

Не беда! — успокоил себя Ким. Можно на почтовом сервере посмотреть.

Посмотреть оказалось нельзя. С адреса Аслановой никакой корреспонденции сегодня не отправляли.

— Ким, ты чего Махамбетовичу наговорил? — Артёмка влетел в кабинет. — Девчонки с третьего этажа говорят, он к гендиру подался, красный весь и тебя матом кроет.

— Да пошёл он… Слушай, у нас Касперский обновляется нормально?

— Вроде да. А что такое?

— Ничего…

Ким поднялся с кресла. И понял, что он сделает. Пойдёт в юротдел, конфискует системник Аслановой, а когда начальство вызовет для объяснений, продемонстрирует беседу «сладкой парочки». И в милиции продемонстрирует. Нет, в милицию он позвонит, не дожидаясь вызова «на ковёр». Чтобы аферисты не успели сбежать.

Асланова занималась странным делом. Пыталась открыть окно, словно забыла, что снаружи — пышущий жаром полдень. Открывала она неловко, скособочившись, прижимая плечом к уху трубку, словно вела чрезвычайно важный разговор, который и прервать нельзя. Но при этом молчала.

Наконец ручка провернулась, окно дрогнуло. Она его даже не на проветривание открывала, а настежь! Волна зноя ворвалась в кабинет, докатилась до стоявшего у двери Кима, ударила в лицо.

Окна в офисе были большие, высокие. Начинаются в полуметре от пола и тянутся чуть ли не до потолка. Аслановой понадобилось лишь привстать на цыпочки, чтобы взобраться на подоконник. И Ким внезапно догадался, что сейчас произойдёт. Верить в такое безумие не хотелось!

— Эльмира, ты что?! — заорал. Бросился к окну.

Девушка оглянулась, телефон вывалился у неё, упал на мягкий, выстланный ковролином пол. А в следующий миг мелькнула белая, туго обтягивающая бёдра юбка, белые туфельки с непостижимо высоким каблуком… Подоконник был пуст. Только завизжала автомобильная сирена внизу.

Последние три шага к окну Киму пришлось заставлять себя сделать. А потом — перегнуться через подоконник, взглянуть. Увидеть.

Шестой этаж — не двенадцатый. Но внизу находилась укатанная бетоном автомобильная стоянка. Асланова угодила точнёхонько между антрацитово-чёрным «лексусом» гендира и белой «бээмвэшкой» начальника безопасности. «Бмв» она всё же задела ногой, и та оглашала двор офиса жалобным воем. А затем, вторя ей, завизжали женщины.

Ким перевёл взгляд на лежащий под ногами телефон. Судя по всему, разговор ещё шёл. «Бектемир Сахитов» — прочитал он имя последнего собеседника распластанной на бетоне девушки. Присел, осторожно поднял аппарат. Приложил к уху. Тишина, ни звука. Хотел крикнуть: «Бек, это ты?!» Не смог. Язык словно к нёбу прилип. По ту сторону телефонной мембраны затаилась пустота.

Смертельный прыжок Аслановой словно погодный курок спустил. Безоблачное с утра небо заволокли свинцовые тучи, но прохлады это не добавило. Ветер стих окончательно, и духота сделалась невыносимой. А голова как болела!

О подсмотренном чате Ким никому не рассказал. Не до того. Стараниями Абзала Махамбетовича он стал главным подозреваемым. Тут тебе и мотив, и свидетели — впору сухари сушить. Спасибо ребятам из службы безопасности. Вернее, их камерам наблюдения, натыканным в офисе где надо и где не надо. Именно благодаря снятому камерой и поверили, что айтишник юристку из окна не выбрасывал, что та сама сиганула. Но всё равно, и собственное руководство, и милицейские оперы смотрели на Кима подозрительно. А Абзал Махамбетович напомнил, что за доведение до самоубийства тоже статья предусмотрена. Потому, едва беседы-допросы закончились, Ким поспешил удрать домой.

Первый раскат грома прокатился над городом, когда он взбежал к себе на лестничную площадку, вставил ключ в замочную скважину. И следом за громом — телефонный звонок. Светлана?!

— Ким, ты где?! — девушка еле сдерживала рыдания.

— Дома почти. Что случилось?

— Она мне письмо прислала! Только что! Наши ушли уже, под дождь попасть боятся. Я тоже собиралась, а тут — письмо! От неё…

Она заскулила.

— Света, успокойся. Рассказывай толком, от кого письмо?

— От Эльмиры. Аслановой. Которая из окна выбросилась!

— От кого?! Что в письме, ты читала?

— Какие-то значёчки. Я ничего не поняла.

Мгновенно вспомнился переданный в чате код. «Отправь сама знаешь кому…» Значит, адресат — Якорева?!

— Время отправление у письма какое?

— Что?

— Время отправления посмотри!

— Ой… Ким, письмо исчезло! Я ничего не трогала, честное слово! Даже к клавиатуре не прикасалась. Оно было открыто и вдруг пропало, будто удалил кто-то. А ещё мне опять звонили с того самого номера. Я не ответила, тогда смс-ка пришла: «Помоги своему другу! Перешли это сообщение» — и твой номер! Ким, что мне делать?! Мне страшно!

Ким задумался на секунду. Скомандовал:

— Не бойся. Сиди на месте, в офисе с тобой ничего страшного не случится. Компьютер не выключай, но и не трогай там ничего. Поняла? Я сейчас приеду.

— Ким, побыстрее пожа-а-алуста… — она снова заскулила.

Обычно Ким добирался от дома до офиса за полчаса. Но этим вечером городской транспорт не иначе корова языком слизала. Точнее, не корова, а надвигающаяся гроза. Грозовой фронт охватил город полукольцом с севера и северо-запада, и теперь затягивался, словно удавка на шее. Вспышки молний делались всё ярче, а раскаты грома — ближе. И небо из серо-свинцового постепенно превращалось в свинцово-чёрное. Ким стоял на остановке, ёжился невольно при каждом ударе. И жалел, что не потратил лишних пять минут — не зашёл в квартиру и не взял зонт. Всё равно они без толку пропадают, эти минуты.

В конце концов он дождался автобуса. Полупустого не смотря на час пик — как и следовало ожидать. Разбежался народ, попрятался по норам.

Здание офиса поднималось навстречу тёмной громадой, светящиеся окошки по пальцам одной руки пересчитать можно. На четвёртом этаже — там, где бухгалтерия — ни одного. У Кима нехорошо ёкнуло внутри. Поспешно набрал номер:

— Света, ты на месте?

— Да. А ты скоро придёшь?

— Уже на проходной. А ты что там, в темноте сидишь?

— Я… Я забыла свет включить… Ким, приходи скорее!

Вестибюль он пересёк бегом. Подбежал к лифту… И как назло — едва протянул руку к кнопке, как кабина пошла наверх. Ким выругался в сердцах. Бросился к лестнице: четвёртый этаж — не шестой.

Дверь бухгалтерии была заперта.

— Света! — Ким забарабанил. — Это я, Ким, открой!

Тишина. Он ухо к двери приложил, пытаясь понять, есть кто внутри или нет. Ни звука.

Ким бросился по коридору. В туалетах — пусто, на всём этаже — ни души. Темно, тихо.

— Света, ты где?!

Он вытащил телефон, позвонил. Длинные гудки шли и шли, девушка не отвечала. Да где ж она есть? На шестой, к айтишникам, подалась? — мелькнула глупая мысль. Ким выскочил на лестничную площадку, побежал наверх. Ясное дело, на шестом этаже Якоревой не было.

Он вызвал лифт, спустился в вестибюль. Подошёл к парню в будочке дежурного.

— Подскажи, Светлана Якорева случайно из здания не выходила?

Дежурный задумчиво посмотрел на Кима, словно не мог понять, что от него хотят. Был он скуластый и круглолицый, чем-то похожий на Бека Сахитова.

— В компьютер загляни, — подсказал ему Ким, — там у тебя всё отмечено.

Заглядывать в компьютер парень не стал. Расплылся в улыбке, словно хорошую шутку услышал.

— Это светленькая такая, бухгалтерша? Выходила, как же. Минут десять назад, сразу после того, как ты прибежал.

— Что?! Не может быть!

Ким снова принялся набирать. Вызов шёл исправно, но ответа не было. Она что, телефон на работе забыла?

— Я ей говорю — беги быстрее, а то ливень начнётся! — продолжал разглагольствовать охранник. — Видал, что снаружи делается? Восьми нет, а темно, как ночью.

И в самом деле, пока Ким метался по этажам, на улице стемнело окончательно. Чёрные, неподъёмно-тяжёлые тучи придавили город так, что электрический свет фонарей и витрин казался тусклым...

Чёрное и белое внезапно поменялось местами. Ким ослеп на мгновении — столб пламени ударил в землю в сотне метров от офиса. И тут же — от грохота задребезжали стёкла.

— Ого! — в голосе дежурного соединились восхищение и ужас. — Вот это шарахнуло! Ты не знаешь, здесь громоотводы есть? А то бахнет прямо в крышу.

— Есть, — успокоил его Ким. И вдруг сумасшедшая идея мелькнула в голове: — Слушай, можешь телефон свой дать на минутку?

Лицо парня вновь сделалось задумчивым. Впрочем, на этот раз подсказывать не понадобилось, версию он придумал сам. Подмигнул, протянул трубку:

— Что, отвечать не хочет? Ладно, звони с моего.

Ким не надеялся, что из затеи что-нибудь выйдет. Скорее всего, мобильный Светлана забыла в кабинете. А если и нет — побоится ответить на звонок с незнакомого номера.

Но уже после второго гудка услышал:

— Да?

— Света, это Ким! Я тебе со своего телефона дозвониться не могу почему-то. Ты куда ушла?

— Как куда? К тебе! Ты же сказал, чтобы я быстрее из офиса уходила и к тебе ехала. Что там оставаться опасно!

У Кима отвисла челюсть. Несколько секунд он не знал, что и ответить.

— Я такое сказал?! Я наоборот, велел тебе на месте сидеть!

— Нет… То есть когда я тебе звонила — да. А когда ты мне перезвонил, то сказал уходить.

Ощущение пустоты по ту строну трубки — оно возникло всего на миг, но этого было достаточно. Жуткая, нечеловеческая пустота, искусно имитирующая наши голоса, интонации. Может быть, мысли и желания?!

Ким мотнул головой, отгоняя наваждение.

— Ты где? Далеко от офиса отошла?

— Да, я в автобусе. Следующая остановка — твоя. Мне там выходить или домой ехать?

— Вы…

Ким не услышал собственного ответа. Грохот грозового разряда оглушил, ослепил. Грохот и вспышка — одновременно.

— Выходи и жди меня возле квартиры! Код в подъезде…

Ким запнулся, сообразив, что связь прервалась. И значок сети на экране исчез.

— Чёрт… — он посмотрел на свой телефон. То же самое.

— Что случилось? — дежурный испуганно высунулся в окошко, схватил протянутую трубку. — Молния телефон испортила?!

— Ничего с твоим телефоном не случилось. Сети нет. Не иначе, в вышку долбануло.

— Ничего себе! И что ж теперь будет?!

Ким отмахнулся, выскочил из офиса.

Пока он добежал до остановки, громыхнуло ещё дважды. Над офисом грозовой фронт уже прокатился, молнии били в землю где-то дальше, в микрорайонах. Собственно, там, куда Киму предстояло добираться. Вопрос — на чём? Вполне может оказаться, что автобус, на котором уехала Светлана — последний. Самое отвратительное — он не знал, услышала девушка его ответ или нет. Куда она поехала? И главное — зачем?!

Иногда везение поджидает нас там, где мы его совсем не ждём. Одинокое такси затормозило рядом раньше, чем Ким вскинул руку. Водитель приоткрыл дверь:

— Парень, ты чего стоишь? Садись быстрее, ливанёт сейчас! Тебе куда?

Упрашивать себя дважды Ким не стал:

— Седьмой микрорайон!

Машина развернулась, помчала по опустевшему городу. А Ким наконец-то смог перевести дух, попытаться понять, что происходит. Как могло случиться, что Светлана услышала совсем не то, что он ей говорил?!

«…Мы пишем письма в пустоту и из пустоты получаем ответы. Люди верят, что они общаются между собой. А вдруг это не так? Вдруг там, в пустоте, есть кто-то?..» — вспомнилось некстати. Тогда страхи Светланы показались ему смешными. Об электромагнитных волнах ей начал рассказывать, о физике. Физика физикой, но что на самом деле он знает об информационном пространстве? Да и не только он? Что если там и правда обитают наши цифровые копии? Не абстрактные проекции, а разумные существа, намертво приклеенные к нам, вынужденные исполнять все наши желания, капризы. Возможно, они ощущают себя рабами, мечтают освободиться? И знают, как это сделать! В компьютерных играх есть недокументированные чит-коды, так почему бы информационным сущностям не создавать подобные для собственных нужд? Они подсовывают их нам, маскируя под смс-ки, письма, сервисы, и мы, сами не понимая, что делаем, освобождаем своих рабов.

…А потом, чтобы вновь не утратить свободу, бывшая копия избавляется от оригинала…

Лавина воды обрушилась сверху внезапно, в один миг утопив город, смыв очертания улиц, домов. Машина словно завязла в ней. Резко снизила скорость, прижалась к невидимой обочине. Затем и вовсе остановилась.

— Что случилось? — Ким встрепенулся. — Почему стоим?

— Не видишь, что творится? Дворники не справляются, не видно, куда ехать.

Это было правдой. Они сидели в машине, словно накрытые матовым колпаком, то и дело вспыхивающим ярким неживым светом молний.

— Это надолго? — непонятно у кого спросил Ким.

Шофёр ответить не успел, если и собирался. Вместо него зазвонил телефон. Опять сеть появилась.

— Да, Света, я уже рядом!

— Ким, я не могу дверь в подъезде открыть! Здесь такой ливень, я промокла! Приезжай скорее!

Ким выругался вслух. Прикинул — они ведь почти доехали, метров сто осталось, если напрямик, по дворам. Он взялся за ручку двери:

— Сколько я вам должен?

Таксист удивлённо уставился на него:

— Куда ты пойдёшь? Подожди пару минут, может просветлеет, дальше поедем.

— А если не просветлеет? Так сколько?

Водитель отмахнулся:

— Ну, невтерпёж, так беги. Ничего не должен.

Ким промок насквозь прежде, чем десять шагов сделал. И продрог — летний дождь оказался на удивление холодным. Лило так, что бежать приходилось почти наугад, благо, микрорайон он знал, как свои пять пальцев. Здесь повернуть за угол, там через детскую площадку — и прямиком к дому!

Очередной разряд шарахнул прямо над головой. Ким зажмурился. А когда открыл глаза, испугался, что ослеп, так темно стало. Но тут вновь сверкнуло, и он понял — нет, не ослеп. Свет в окнах ближайших домов погас — электричество вырубилось. Этого не доставало!

Теперь уж точно, бежать приходилось наугад. Хорошо, что ведущая к подъезду дорожка — вот она! Но почему Светки не видно?! Убежала? Спряталась где-то? Сообразил — магнитный замок отключился, и значит, она в подъезде!

Снова шарахнуло над головой. Ослепительно белое копьё вонзилось в верхушку старого тополя, что рос у самого подъезда. Крона вспыхнула, толстенная сухая ветвь отломилась с треском, опрокинулась, упёрлась сучьями в козырёк над подъездом, зависла.

Ким охнул, замер на месте. Если б он пробежал ещё метров двадцать — а там мокрое всё! — то долбануло бы не только в дерево. А если бы за несколько секунд до этого замок не отключился, то ударило бы Светку. Или их обоих…

Пламя шипело под холодными струями ливня, гасло. И онемение отпускало. На смену ужасу пришло облегчение — ничего из этого «если бы» не случилось! Ким хихикнул. Засмеялся. Хохотать, стоя под ливнем, было глупо, но остановиться он не мог. Потому что всё страшное осталось позади. Да его и не было, наверное, страшного? Сейчас они со Светкой поднимутся в квартиру, сбросят мокрую одежду, заберутся вдвоём под одеяло и будут греть друг друга. А весь мистический бред о «цифровых двойниках» нужно поскорее выбросить из головы!

Дверь подъезда начала медленно открываться. Светлана тянула её неловко, скособочившись, придерживая плечом трубку, сосредоточенно слушала кого-то. Точно, как Асланова. Увидела Кима, приветственно махнула рукой, шагнула навстречу. И тут же колыхнулась зависшая над козырьком ветвь…

Смех застрял у Кима в горле.

— Стой! Назад!

Грозовой разряд заглушил вторую команду. Светлана остановилась под хлещущими струями, Ким бросился к ней…

Сухая ветвь окончательно отломилась. Рухнула, погребая девушку под собой.

Удар отбросил Светлану прочь с тротуара, вмял в раскисшую землю. Пальцы беспомощно елозили по грязи, по скользким ветвям. Она пыталась вздохнуть и не могла, лишь алая кровь выплёскивалась изо рта, мгновенно смываемая дождём. Толстый, в два пальца, обломок ветки проткнул сарафан на груди, глубоко вошёл между рёбер, застрял где-то в лёгком. Или в сердце?

Не желая верить тому, что случилось, Ким опустился рядом с девушкой на колени.

— Как же так? Света, ты меня слышишь?!

Девушка с трудом сфокусировала взгляд на его лице.

— Ким… они…

Замолчала. Скрюченные пальцы застыли.

Вновь затрезвонил телефон в кармане Кима. Он вытащил его машинально. «Светка» — определился абонент.

Телефон Якоревой лежал в трёх метрах отсюда. Он раскололся при падении, обнажив микросхемы, блок питания вывалился. Он никак не мог работать! Но вызов шёл именно с этого номера.

Ким заскулил. Прошептал, не обращаясь ни к кому:

— Помогите…

А телефон продолжал наигрывать свою мелодию. Ким задрал лицо навстречу струям ливня, крикнул тёмным окнам домов:

— Помогите, кто-нибудь! Здесь человек умирает!

Нет ответа…

Телефон умолк наконец. Пискнул, принимая смс-ку. Ким вгляделся в экран. «Ким, мне страшно! Помоги! Света». И — сервис код.

Он набрал его. Отправил. Он знал, что произойдёт. И не ошибся. На экранчике вспыхнуло: «Голосовой интерфейс активирован!»

Надпись продержалась секунду, не более, затем исчезла, словно её и не было. Ким перевёл взгляд на мёртвое лицо девушки. Не было?! Была!

Он набрал номер. Свой. Он должен узнать правду, чего бы это ни стоило.

Ответили сразу же. Знакомый — слишком знакомый! — голос произнёс:

— Да, я слушаю.

— Ты кто? — выдавил из себя Ким.

— Я? Я Ким Вайнер, — насмешливо ответила пустота. — А кто ты такой?

За Горбатым мостом

Памяти Говарда Филлипса Лавкрафта

Мост ничем не отличался от всех прочих, и Олег решительно не понимал, за что его прозвали «горбатым». Не прямой, это точно, но на то он и мост. Дорога, выгибаясь, перепрыгивала разом три железнодорожные колеи, сходящиеся к товарной станции. Или расходящиеся от станции, — с какой стороны поглядеть. Сама станция начиналась километром левее, с моста видна, как на ладони, хоть днём, хоть ночью, хоть сейчас, поздним вечером, — в ярком свете фонарей. На мосту тоже горели фонари. И за спиной Олега, вдоль улицы имени товарища Свердлова горели. И впереди… несколько штук. За мостом улица превращалась в шоссейку — пустырь тянулся до самого железнодорожного переезда, но город на этом не заканчивался. За переездом вдоль дороги поднимались новенькие, по-цеплячьему жёлтые трёхэтажки. Сколько их там построили, Олег не помнил, видны были два ближних здания. Дальше фонари не горели, и тьма стояла, хоть глаз выколи.

Он невольно передёрнул плечами — нечто жуткое почудилось в этой темноте. Хотя, какая-такая жуть может случиться тихим летним вечером в советском городе, в пяти минутах от дома сестры? Глупости, одним словом.

И всё же Олег порадовался, что ему идти в тот непроглядный мрак нужды нет. Ему сразу за мостом налево, по тропинке через пустырь, а там и Парковая. Странно — парка никакого нет поблизости, а Парковая улица есть. Хотя, какая она улица — пять домов всего. Добротные, из бетонита, строены пленными немцами для заводских итээровцев. Муж сестры, Пётр, как раз таким итээровцем и был — инженером по технике безопасности.

Фонари на мосту освещали заодно и пустырь, но разросшаяся сирень отбрасывала такие густые тени, что тропинка в них растворялась бесследно. Олег замедлил шаг, чтобы не споткнуться ненароком или не наступить на…

Хрусть! Левая подошва раздавила что-то круглое и хрупкое. И тут же — правая, опять левая. Олег растерялся, — что там такое? — присел, всматриваясь. И охнул невольно. По тропинке ползли улитки. Крупные, раковина с голубиное яйцо, а то и поболее. Но главное — их было много! Они запрудили всю тропу, насколько он мог видеть.

Давить улиток Олег не хотел. Потому сошёл с тропинки и пошагал по траве. Здесь они тоже прятались, но куда меньше — всего две попали под ногу.

Фонарь на всю Парковую полагался один-единственный. Но стоял он удачно, как раз в том месте, где заканчивалась тропка. И ни одной улитки в его свете не наблюдалось. Олег пожал плечами и заспешил к знакомой калитке.

Его ждали. Не успел до крыльца дойти, как дверь распахнулась:

— Олежка!

Маленькая, пухленькая Ирина скатилась по ступенькам, бросилась навстречу, обняла крепко. Отстранилась, дотянулась до головы брата, взъерошила волосы на макушке:

— А вырос-то как, вырос!

Олег фыркнул. С чего бы ему расти, не пацан же! Двадцать один скоро. Да и виделись с сестрой — полгода не прошло.

Пётр тоже выглянул из дому:

— Приветствую студента! Заждались, заждались. Прямо все глаза выглядели. Заходи скорее в дом.

Олег снова фыркнул. И этот туда же! Знают прекрасно, во сколько поезд приходит. А пассажирская станция на противоположном конце города, и не день на дворе, трамваи не ездят. Он ещё быстро добрался, — если бы не попутка, до полуночи топал бы.

Ирина, как положено, усадила ужинать. Это было весьма кстати — и жаренная картошечка, и пахнущие грядкой огурцы, и ломоть свежего белого хлеба. Сестра уселась напротив, подпёрла щёку рукой, разглядывая младшего. И шурин тут как тут:

— Может, по сто наркомовских, за приезд?

— Вы же завтра строить собирались! — возмутилась Ирина.

— Что строить? — Олег навострил уши.

— Да я сараюшку затеял. Подсобишь? В три пары рук за выходные как раз управимся.

— Отдохнуть парню не дашь!

— Ничё, успеет отдохнуть, все каникулы впереди. Ты ж у нас погостишь, Олежа?

— Ага, недельки две планирую, если не прогоните, — он подчистил остатки картошки с тарелки, — вкусно! Спросил: — Смотрю, у вас улиток развелось прорва?

— Какие улитки? — не понял Пётр. — Сушь стоит. Месяц, как дождей не было.

Спорить Олег не стал. После сытного ужина начало клонить в сон.

Третьим в бригаде строителей оказалась не Ирина, как Олег решил было накануне вечером, а Владлен, товарищ Петра, тоже молодой инженер с трубного завода. Они и похожи были — оба высокие, плечистые, весёлые, горазды на шутку-прибаутку. Только шурин всегда гладко брился, а Владлен щеголял с русой «шкиперской» бородкой. Возможно потому, что пока в холостяках ходил.

Работа спорилась. Владлен заявил, что два дня на сараюшку тратить незачем, за один управятся. Гнал, поторапливал, даже перекурить всласть не разрешал, хоть Пётр и твердил ему, что «спешка на производстве — залог травматизма!» На счастье, без травм обошлось. Почти. Олег умудрился-таки гахнуть молотком не по шляпке гвоздя, а по собственному пальцу. Палец посинел, распух, сестра обмотала его бинтом и потребовала немедленно освободить «раненого» от работы. Ясное дело, он не поддался, «остался в строю». Хоть и болело.

За один день достроить не успели. В конце июня они хоть и длинные, но не безразмерные. А в сумерках, тем более, в темноте, какая работа?

— Шабаш на сегодня! — объявил шурин. — Мыться, ужинать, отдыхать!

Владлен вздохнул, подчинился. И Олег вздохнул, но с облегчением. Честно говоря, утомился с непривычки. А когда за ужином Пётр разлил «по сто наркомовских», и вовсе разморило. Едва дождался, когда Владлен распрощается, и бегом к себе на диван.

Но заснуть он не успел. Скрипнула калитка, а через минуту с кухни донеслись приглушённые голоса:

— О, ты чего вернулся? Забыл что-то?

— Да нет… Понимаешь, такое дело… в общем, дорогу от вас найти не могу.

— Эк тебя повело со ста грамм!

— Сам не пойму, что за притча. Тут мост, там пустырь, а там… опять пустырь.

— Ладно, спать ложись. Всё равно завтра приходить пришлось бы.

— Угу. Матери позвоню, чтобы не волновалась.

Ещё несколько минут спустя приоткрылась дверь комнаты, звякнула раскладушка.

— Олежа, ты не спишь? Тут тебе товарища на постой определим. Сусанин, понимаешь, в трёх соснах заблудился. Хоть у нас и одной сосны нет.

То ли от водки, то ли после работы на солнцепёке снилось Олегу невесть что. Крылатая чёрная тварь с гладкой лоснящейся кожей, длинными цепкими лапами кружила вокруг него. Морды у твари не было, зато были рога и хвост. Тварь хлопала крыльями, щёлкала хвостом, тянулась к Олегу. Странное дело, с одной стороны, он знал: если прикоснётся, случится ужасное. С другой — страшно не было. Прекрасно понимал, это всего лишь сон. Притом, не его, не Олега сон. Чей-то чужой.

Однако на утро почувствовал он себя не хорошо, неуютно. Как говорится, «муторно на душе». И с Ириной творилось такое же. Зато Пётр и Владлен проснулись как всегда бодрыми и жизнерадостными. Позавтракали и скорей за работу. «До полудня кровь из носу закончить надобно!» — объявил шурин. — «А уж потом отдохнём, как следует!» Оптимизм их вскоре заразил и Олега. Ночной кошмар выветрился из головы.

Когда стелили крышу, он в первый раз увидел Парковую с высоты. И, кажется, понял, отчего она так называется. Вон он мост, вон деревья, высаженные вдоль железнодорожного полотна. А дальше… где-то там находился немалый промышленный город, с заводами, с сотнями тысяч жителей. Но Парковая лежала в низинке, и даже с крыши ничего этого за кронами деревьев видно не было. Будто и правда, не город там, а парк.

Зато стоило посмотреть в другую сторону, и иллюзия рассеивалась. Переезд, жёлтые трёхэтажки, пакгаузы, тянущиеся до самой товарной станции. И… там было ещё кое-что. Большое, тёмное. Башни? Не разобрать, зыбкие, расплывающиеся в утренней дымке силуэты. Да и некогда разбирать, работать надо!

Шурин всё рассчитал верно, закончили стройку они как раз к полудню. Тут и обед подоспел, праздничный, Ирина расстаралась. Стол накрыли во дворе, под яблоней, чтобы и свежим воздухом дышать, и делом рук своих любоваться. Ясное дело, «ста наркомовскими» в этот раз не обошлось. Из-за стола поднялись, когда солнце коснулось забора. Но празднество на этом не закончилось — Пётр и Владлен затеяли шашлыки жарить. Олега к этому ответственному занятию не допустили: «это тебе не сопромат сдавать, студент!». Ирину тоже, как к работе исключительно мужской. Она вообще куда-то запропастилась, а вернулась, когда мясо уже шкварчало и подрумянивалось над углями. И не одна вернулась, с девушкой, «чтобы Олежке не скучно с нами, стариками, было». Олег только фыркнул, услышав такое. Во-первых, никому из «стариков» и тридцати не исполнилось, во-вторых, скучно ему не было ни в малейшей степи. Но… против новой гостьи он не возражал.

Девушку звали Женя. Было ей девятнадцать, работала она на раздаче в заводской столовой. Маленькая, как Ирина, но не пухленькая, скорее худощавая. Русые волосы до плеч, ямочки на щеках, чуть курносая. Красавицей Женя не была, но так и лучше, — к красавице попробуй подступись, а с этой Олег чувствовал себя вполне уверенно. Сидеть рядом с Женей было приятно. Она с готовностью смеялась и поддакивала на любую чушь, какая лезла в его изрядно пьяную голову. И как бы невзначай брать её за руку было приятно.

Шашлыки съели и не заметили. Пётр играл на гитаре, пел, один и дуэтом с Ириной. А дуэтом с Владленом рассказывал анекдоты и смешные истории из жизни. И Олег рассказывал, хотя язык не всегда подчинялся. В общем, засиделись допоздна. Праздновали бы и дольше, если бы Владлен не спохватился:

— Однако завтра на работу, товарищи. Пора и честь знать.

— Ой, а сколько времени? — встрепенулась Женя. — Меня же родители заругают!

— Да, будем закругляться, — подытожил Пётр. — Давайте «на коня» и по коням. Хороший денёк получился. Насыщенный.

Как-то самой собой вышло, что провожать Женю отправился Олег. Владлен составил им компанию — до тропки.

— А тебя проводить не надо? — крикнул вдогонку другу Пётр. — Не заблудишься снова?

Тот отмахнулся с досадой.

Оказывается, Женя жила в тех самых жёлтых трёхэтажках, так что всего провожания — десять минут. Дойти до переезда, повернуть налево, а там и…

— Ух ты… — Сегодня фонарей светило заметно меньше, чем позавчера. В итоге «уцелело» лишь одно здание. Вся прочая улица растворилась во мраке. — С электричеством что-то не в порядке.

— Наверное. Ну ничего, я как раз в этом доме живу. Вон там, — девушка указала на угловые окна второго этажа. — Видишь, темно. Родители уже спят. Ох, влетит мне!

Олег улыбнулся. От мысли, что в кромешную темноту идти не придётся, стало легче.

— Не заругают. Ты же не где-нибудь была, а в гостях у шеф-повара.

Они подошли к подъезду, остановились под фонарным столбом. Пора было прощаться. Но не скажешь ведь запросто — «спокойной ночи!»

— Эти дома недавно построили, да?

— Да, мы квартиру прошлой весной получили. Теперь у меня своя комната есть!

— Ага, здорово. А что у вас за башни строят?

— Где?

— Там, — Олег махнул рукой в темноту.

— Не знаю… — девушка неуверенно пожала плечами. — Не видела.

На минуту повисло молчание. На этот раз его нарушила Женя:

— А ты надолго к сестре в гости приехал?

— Недельки на две.

— Хорошо.

Опять молчание. И опять его прервала девушка:

— Я завтра до пяти работаю.

— Ага.

— Может… погуляем?

— Ага… — Олег спохватился, — Конечно! Где встречаемся и когда?

— В полседьмого на Горбатом мосту. Только ты не опаздывай! Ну… я пойду?

— Ага!

Она немного помедлила, хихикнула чему-то.

— Спокойной ночи! — юркнула в подъезд.

— Спокойной ночи! — Олег спохватился, что девушку нужно было поцеловать на прощанье. Но не бежать же следом! Ничего, завтра у них настоящее свидание, и голова будет лучше соображать, тогда и нацелуются. Никуда эта Женя от него не денется.

Он потоптался перед домом, пялясь на окна и пытаясь угадать, за которым её спальня. И тут фонарь у подъезда погас.

Непроглядный мрак навалился мгновенно. И вместе с ним — холод, запах гари, ещё что-то… Да, там, во мраке, определённо срывалось нечто неведомое. Оно грузно двигалось, шуршало, шептало… хлопало кожистыми крыльями, как во сне!

К переезду Олег вылетел бегом. И поворот на Парковую проскочил. Остановился, перевёл дух, лишь когда понял, что взбегает на мост. Оглянулся.

Ничего сверхъестественного, понятное дело, не происходило. Тёплый летний вечер. Тихий, ни ветерка, ни звука. Подумаешь, лампа в фонаре перегорела! А спьяну такое померещится…

Олег решил было сходить к дому девушки — доказать самому себе, что ни в какую чертовщину он не верит. Но… глупо ведь туда-сюда бродить! Если прогуляться хочется, то можно перейти через мост и поглядеть, где вчера Владлен заблудиться умудрился.

Горбатый мост высился светлым линкором в океане мрака. Впереди темно, за спиной темно, слева и справа — тоже. Даже на станции фонари погасли! Однако. Что же это в городе с электричеством творится? Авария на подстанции? Почему тогда на мосту фонари горят? Олег пересчитал их. Тринадцать. И четырнадцатый — на Парковой.

Со стороны станции дохнуло холодом и сыростью. Ветер, совсем не летний, заставил поёжиться. Гулять перехотелось разом. Быстрее домой, за крепкие каменные стены, на уютный диванчик.

Он сбежал с моста. Ноги сами понесли к знакомой тропке, но Олег не позволил им. Хрупать по улиткам, чтобы выиграть каких-то три минуты? Нет уж, спасибо.

Они пришли за ним ночью. Чёрные, почти не видимые во мраке, они кружили вокруг, хлопали крыльями, щёлкали хвостами, тянули к нему тонкие, гибкие лапы. Он пытался увернуться, но их было слишком много теперь! Он чувствовал мягкие, будто кошачьи прикосновения, слышал голоса. Лиц у них не было, и ртов не было, но они всё равно говорили, они спрашивали! Отвечать нельзя было ни в коем случае. Даже понимать их вопросы — нельзя! Но тонкие цепкие пальцы теребили настойчиво, не оставляя выбора. Он ответил. Всего на один вопрос.

И вывалился из сна.

Олег сообразил вдруг, что по-прежнему стоит перед подъездом трёхэтажки. Но тьмы больше не было. Сумерки, то ли утренние, то ли вечерние. Зыбкая грань дня и ночи, время без теней. И без света.

Дом был тот самый и одновременно — другой. Вчера он показался новеньким? Полно те! Жёлтая штукатурка выцвела, посерела, стены укрыла густая сеть трещин, стёкла в окнах потемнели, дверь подъезда перекосилась, висела на одной петле. И тянуло оттуда сырой затхлостью.

Всё же Олег решился, вошёл в подъезд. По щербатым, крошащимся ступеням поднялся на второй этаж. Какая квартира? Кажется, эта.

Оббитая дерматином дверь была не заперта. Он приоткрыл её, заглянул внутрь. Окликнул:

—Женя? Женя, ты дома?

Тихо, пусто.

Нет, не пусто! Он скорее ощутил, чем увидел движение в глубине квартиры.

— Женя! — поспешил туда. Дверь налево, дверь направо. Вот это должна быть её спальня…

Он обернулся резко, успел увидеть. Что-то маленькое, быстрое спряталось под тумбочкой. Котёнок? Крыса? Проверять не хотелось. Олег повернулся к тумбочке и её обитателю спиной, вошёл в комнату. И запоздало понял — не надо этого делать!

Потолка в комнате не было. Вместо него… Нет, Олег не взялся бы объяснять, что это. Разглядеть он не успел. Не позволили ему разглядывать. То, что было вместо потолка, рухнуло на него десятком толстых, в руку толщиной, щупалец. Тяжёлые, шершавые, сплошь покрытые рядами присосок, они спеленали его в один миг, оторвали от пола.

— Нет! — Олег трепыхнулся изо всех сил, не соображая, куда его волокут, а главное — что. — Пусти, дрянь!

Тщетно, объятия спрута сделались лишь туже. Щупальца рванули жертву к дыре в перекрытиях, на ходу расширяя её, выламывая куски бетона…

Источенные лабиринтом тоннелей перекрытия не выдержали. Дом обречённо выдохнул. И просел. Сложился в бесформенную груду битого камня, дерева, стекла. Расплющил в кровавое месиво и охотника, и добычу…

Олег проснулся, сел. Перевёл дыхание, смахнул со лба выступившую испарину. Приснится же такое!

И тут как током ударило. Приснится?! Да ведь он уже просыпался один раз! Во сне? А кто сказал, что сейчас — по-настоящему?

Он передёрнул плечами, вспомнив, как хлопают кожистые крылья. Прислушался невольно. Тихо? Или что-то шуршит за окном?

Он встал, натянул брюки, рубашку. Тихо вышел на улицу.

Ирина сидела на крыльце, куталась в шаль. Посмотрела на брата, сообщила растерянно:

— Не светает. Шесть часов, а не светает. Наверное, часы испортились? И свежо, как осенью. Где-то дожди сильные прошли.

Дожди, по-осеннему холодные. И не светает. Осенью в это время темно. Хотя вчера было лето, тридцатое июня. Что ж, вчера был июнь, а сегодня… октябрь?

Откуда-то издалека донёсся то ли вопль, то ли вой. Не человеческий. Но и не звериный.

— Это на станции, маневровый сигналит.

Ирина смотрела жалобно. Словно просила — согласись! Хоть прилетевший из темноты звук менее всего походил на гудок дизеля.

Олег подошёл к забору, выглянул на улицу. Погас ещё один фонарь. Тьма теперь начиналась сразу за переездом.

Вой повторился, громче и ближе. Кажется, он шёл от невидимых во мраке трёхэтажек. Более не раздумывая, Олег открыл калитку.

— Олежа, ты куда?! — догнал крик сестры. Но он не оглянулся.

Тьма ударила наотмашь — холодом, сыростью, смрадом палёной резины. И — звуками. Нет, здесь ночь не была тихой. Она скрипела, хрустела, лязгала, ухала. И пустынной она не была. Олег с разбегу врезался в маленького несуразного человечка с бритым черепом.

Человечек не устоял на ногах, упал. Поднялся, сипя от боли и потирая ушибленное место. Уставился на обидчика. Но не сердито, а удивлённо.

— А ты куда собрался, беспечный?

Олег хотел указать на подъезд, до которого оставалось шагов двадцать. И замер. Дом был не таким, как вчера. Зато в точности соответствовал виденному во сне — паутина трещин, потемневшие стёкла. И не только с этим зданием произошла метаморфоза, другие трёхэтажки выглядели не лучше. А через дорогу, там, где должны были тянуться заборы частного сектора, теперь возвышались дома-башни. Добротные девятиэтажные монолиты тем не менее казались такими же заброшенными, как их древние — древние?! — соседи.

— Я… я девушку ищу. Женю, — Олег наконец справился с изумлением.

Человечек вдруг обрадовался:

— Ты вовремя успел, беспечный! Пошли, пошли!

Схватил за руку, потянул в узкий проход между башнями.

— Так вы её знаете? Где она?

— Они думают, мы их боимся, — человечек его не слышал. — Они заключили договор с Древними и думают, что мир принадлежит им. Они ошибаются, Йог-Сотот с нами. Он — суть этого мира и всех прочих миров! Он, Затаившийся на Пороге, Ключ и Врата, альфа и омега Бытия. Он…

«Сумасшедший!» — понял Олег. Или наоборот, нормальный в этом спятившем мире?! Они выскочили на окружённую заброшенными домами-башнями площадку. Здесь толпились люди, человек тридцать, странно одетые, бормочущие невнятное. Люди? Олег вовсе не был уверен в этом. Площадку освещали лишь факелы в руках собравшихся. Сполохи неверного света выхватывали из темноты уродливые лица, иногда безгубые, иногда безносые и одноглазые, бритые черепа с отвратительными наростами, четырёх и шестипалые конечности.

Толпа окружала плотным кольцом ствол мёртвого, давно высохшего дерева. Внутри кольца были двое. Первый — в длинном, до пят, плаще-балахоне, разрисованном жутковатыми узорами, с нахлобученным на голову капюшоном, лица не разглядишь. Второй была Женя. Девушка, совершенно нагая, стояла, привязанная к дереву, ужас и непонимание в глазах.

— Женя! — Олег рванул сквозь толпу.

Ему не позволили сделать и двух шагов. Десяток рук вцепились в плечи, в спину, в ноги. Липкая, кисло пахнущая ладонь зажала рот:

— Молчи, молчи, беспечный! Пока не время, Врата не открыты!

Пёстрый балахон взмахнул рукавами, словно дирижёр. И тотчас разрозненный шёпот толпы сложился в низкий протяжный гул. Ещё взмах — гул стал громче и выше. Ещё! Ещё! Гул перешёл в визг, не человеческий и не звериный. Тот самый. Уши заложило от боли.

Девушка дёрнулась конвульсивно, изогнулась, точно пыталась выскользнуть из крепких пут. Громко икнула… и в следующую секунду извергла из себя лоснящийся ком. Ком упал под ноги, рассыпался десятком отвратных слизней. Чёрные, огромные, каждый в ладонь длинной, они сыпали и сыпали из широко открытого рта, влажно шлёпались на землю, расползались.

По толпе прошёл одобрительный гул:

— Чистая жертва принята! Всесодержащий с нами!

Слизням уже недоставало одного выхода. Кожа девушки взбугрилась нарывами, начала лопаться. Чёрные комки полезли из прорванного живота, груди…

— Врата!!! Врата открыва…

Вопль захлебнулся в грохоте пулемётной очереди. Свет прожекторов затопил площадку, ослепил на миг. А в следующий — Олег увидел, как разрывные пули прорубают тоннель в толпе. Ошмётки крови, тряпья и мяса взлетели гейзером. Невиданная машина, двуногая и пятиметровая, протискивалась между девятиэтажками, лязгая, урча, расплёвывая свинец.

Живые путы разжались. Олег рванул вперёд, к дереву, не соображая, что собирается делать. Споткнулся, упал на четвереньки. Ладони погрузились во что-то тёплое и липкое.

Дерево и то, что недавно было девушкой Женей, вспыхнуло, мгновенно превращаясь в огромный факел. Пёстрый балахон стёк на землю, прятавшаяся в нём чёрная тень шагнула сквозь пламя. И дерево погасло, так же стремительно, как загорелось. Рассыпалось остывающими углями…

Пуля ударила в бетон рядом с головой Олега. Осколки больно впились в щёку, в плечо. Звериный инстинкт поднял на ноги, бросил прочь от смертоносной машины, в спасительную тьму. Спасительную?!

— Олежка!

Ирина перехватила его у переезда, на самой границе света и тьмы. И Пётр был с ней:

— Что там происходит? Война?!

Олег не мог объяснить. Да и не оставляли ему времени на объяснение! Фонарь над переездом погас, тьма вновь перешла в наступление.

— Бежим! Надо уходить, отсюда. Быстрее!

Они подчинились, не переспрашивая. Втроём взбежали на спасительный мост, и дальше…

Дальше не было. Улица Свердлова, прямая и длинная, ведущая до самого центра города, исчезла. Вместо неё — темнота. Пётр ворвался в неё первым, по инерции. Остановился, только споткнувшись о железнодорожные рельсы переезда. Изумлённо уставился на одряхлевшие трёхэтажки, на невесть откуда взявшиеся башни монолитов. Обернулся.

— Это как же получается?..

И опять Олег не успел ответить. Двуногая машина шагнула наперерез. Вспыхнул прожектор. Странно, ослепительно яркий луч обрывался, наталкиваясь на незримую границу за их спинами.

— Пошли отсюда! — Олег схватил шурина за рубаху, потянул.

Они снова бежали по мосту — до переезда. Того же самого. И ещё раз. И ещё…

— Так не бывает… — твердил Пётр, — Ну не бывает же так!

А потом погас следующий фонарь. Тьма норовила отрезать беглецов от Парковой, зажать на мосту. И Пётр сдался.

— Домой! — скомандовал. — Домой идём. Утро вечера мудреней.

Сейчас было именно утро. Но Олег не стал поправлять шурина.

Пётр свернул на тропку через пустырь. И тут же поскользнулся, едва не упал. Под ногами отвратно хрустело, чавкало, шевелилось. Улитки и большие чёрные слизни покрывали тропинку сплошным ковром. Слизней Олег узнал…

На полпути к Парковой тропинку перегораживала шевелящаяся куча. Предусмотрительный Пётр включил фонарик, оскальзываясь и чёртыхаясь, подошёл ближе. Лучик выдернул из темноты обглоданную до белизны кость, торчащую из рукава клетчатой рубахи, челюсть с остатками русых волос. И Олег понял, что там, под слизнями.

— Влад?! — Пётр тоже узнал. — Но как же…

Ответом на его вопрос затрещали кусты сирени. Раздвинулись, пропуская… Это уж точно был не человек! Громадная вставшая на дыбы гусеница, буро-пятнистая, закованная в хитин, с трёхпалыми лапками на каждом сегменте. Казалось, ей трудно удерживать равновесие в такой неудобной позе — она покачивалась со стороны в сторону, изгибалась, и в зазоры между сегментами выползали чёрные слизни.

А ещё у этой гусеницы было лицо. Безносое, с выпученными, круглыми, как блюдца глазами, щелью безгубого рта, короткими толстыми отростками, заменяющими волосы. Странно, но существо не казалось ужасным. Взгляд его переполняла мировая скорбь.

Ирина заскулила, подалась назад. Пётр наоборот, ступил навстречу нависающему над ним монстру. Крикнул:

— Я тебя не боюсь, понятно?! Потому что тебя здесь нет и быть не может! И остального ничего нет! Всё это галлюцинация, понятно?!

«Галлюцинация» не спорила. Один из отростков на голове внезапно изогнулся, метнулся вперёд, удлиняясь, растягиваясь, словно резиновый. Обвил шею Петра, натянулся, дёрнул…

Всё произошло мгновенно. Отрезанная будто бритвой голова упала в траву, фонтанчики крови брызнули из разорванных артерий, обезглавленное тело трепыхнулось, завалилось набок. На глазах превращаясь в кучу слизней.

— Петя! — Ирина дёрнулась к мужу. Олег удержал. Потащил сестру прочь, к спасительному свету фонаря, к дому.

День всё-таки наступил. Странный. Над двором и половиной Парковой — до фонаря, — светило солнце, зеленела листва на деревьях в саду, щебетали птицы. Но вокруг хозяйничала осень. Редкие жёлтые листья цеплялись за ветви, пожухлая трава блестела от влаги. Серый, пропитанный туманом октябрьский день. Из него веяло холодом, затхлой сыростью. Из него ползли и ползли улитки, обиженно скукоживаясь, прячась в домики-раковины под лучами жаркого летнего солнца. Но страшнее всего было смотреть в небо. В неровный, обкусанный по краям прямоугольник синего летнего неба над головой.

Ирина заперлась в спальне, не выходила, не отзывалась. Только слышно было — плачет. Олег не знал, что делать. И можно ли что-то сделать? Бесцельно бродил по дому, по двору. Пробовал дозвониться хоть куда-то — бесполезно, телефон не работал. И радио не работало. И соседние дома казались мёртвыми, нежилыми, словно прошедшая ночь разом слизнула всех жителей Парковой.

Пришло и минуло время обеда. Есть не хотелось, но Олег заставил себя разогреть суп. Снова позвал сестру.

На удивление, Ирина вышла. Наверное, слёзы закончились. Села за стол. Взяла ложку. Она будто постарела на десять лет за один день. Да что там на десять! На двадцать, на тридцать лет! Наполовину седая, бледная, осунувшаяся, мешки под глазами, глубокие морщины на лбу.

— Это всё сон, мой или твой, — Олег попытался утешить сестру. — В действительности такого не бывает. Мы проснёмся, и всё закончится.

— Да, сон, — Ирина вяло зачерпнула суп, посмотрела на него, вылила назад в тарелку. — Мы все приснились. И ты, и я, и Пётр. Вся наша жизнь приснилась. Кому — не знаю.

Она подняла глаза на брата, спросила неожиданно:

— К тебе тоже приходили?

Олег не переспросил, понял сразу. Кивнул.

— Да.

— Ты… ответил им?

Он помедлил. И вынужден был вновь кивнуть.

— Да.

Сестра отложила ложку, тяжело поднялась, ушла обратно в спальню. Олег не посмел пойти следом.

Закончился день рано. В пять пополудни начало смеркаться, прямоугольник неба потемнел, слился с окружающими его тучами. На Горбатом мосту вспыхнули фонари. Теперь их было семь. И ещё один — на Парковой.

В спальне свет не зажигали, и звуков оттуда не доносилось. Олег решился — позвал, постучал, потянул на себя дверь. Та была не заперта. Он щёлкнул выключателем на стене. Вхолостую.

К крюку в потолке, на котором прежде крепилась люстра, была привязана верёвка. Ирина висела неподвижная, отрешённая. Мёртвые глаза смотрела сквозь Олега.

Он вышел из комнаты, тихонько прикрыл за собой дверь. Вышел из дому, со двора. Остановился посреди улицы, под фонарным столбом. Горбатый мост стоял перед ним, словно светлый линкор. Нет, не стоял. Он уплывал, всё дальше и дальше, оставлял за кормой крошечный островок, отрезанный тьмой. «Ты хочешь проснуться, увидеть реальность?» — спрашивали во сне ночные призраки. Олег ответил им — «Да!»

Фонарь над головой погас.

Маленький человечек из картонной коробки

История эта началась с пустой коробки… Нет, не так! Шорохи на чердаке я слышала и до того, как впервые увидела дверь. А ещё раньше приходили странные люди, но я не уверена, что они как-то связаны с последующими событиями. Зато Дюк связан наверняка! Может быть, правильно начать с его появления? В общем, я не знаю, как поступить. Поэтому расскажу обо всём, что запомнила.

Дом родители купили в начале осени. Сентябрь выдался тёплым и влажным против обыкновения. Сеток на окнах не было, и полчища комаров набились в комнаты, пока прежние хозяева выносили мебель. Они противно пищали по ночам, кусали везде, куда умудрялись пробраться, и никакие фумигаторы не спасали. Наверное, из-за комаров дом мне сперва не понравился. Зато маме он понравился очень! Она давно мечтала о собственном доме, выискивала объявления в газетах, ходила смотреть, приценивалась. Но «соотношение цена-качество», как говорит папа, её не устраивало. А тут вдруг повезло. Хозяевам понадобилось уезжать, потому они готовы были хорошо уступить за срочность. Мама сразу сообразила, что предложение «горячее», за такие деньги его с руками оторвут. Позвонила папе, потребовала, чтобы он досрочно возвращался из «командировки», сняла сбережения с карточки, и через две недели мы стали владельцами по-настоящему большого дома: с двумя спальнями — родительской и моей, — гостиной, кабинетом, просторной кухней, ванной, где при желании можно оборудовать небольшой бассейн, подвалом и чердаком. Папа ворчал, что слишком уж поспешно мы его покупаем, не проверили всё, как следует. Но если мама принимает решение, то идёт вперёд неудержимо, как ледокол.

Накануне переезда мы обзавелись котёнком. Пока мы жили в съёмной двухкомнатной квартире на восьмом этаже, о котах не могло быть и речи. Но дом — совсем другое дело! Мама сама принесла его от подруги — пушистого, беленького, с розовым носиком и розовыми ушками. Котёнок бегал по квартире, забирался под кровать, за холодильник, изучал все уголки. Бесполезное занятие — завтра придётся исследовать жилище по-новому.

— Его зовут Марсик, — пояснила мама. — Но если хочешь, придумай другое имя. Он маленький, привыкнет.

Я подумала, подумала, и решила, что имя «Марсик» меня устраивает.

В машине котёнок ехал у меня на руках и умудрился заснуть. Папа остался выгружать вещи, а мы с мамой поспешили к порогу. Мама отперла дверь, распахнула пошире, скомандовала:

— Варя, запускай кота!

Однако Марсик «запускаться» не пожелал. Спросонья он уцепился коготками мне в сарафан, да так глубоко, что поцарапал кожу. Я ойкнула, растерялась, не зная, что предпринять. Дверь передо мной была раскрыта, я шагнула вперёд, осторожно, чтобы не порвать сарафан, отцепила коготки, посадила Марсика на пол. Он зевнул, вопросительно посмотрел на меня. И зачапал вглубь дома.

— Кот должен первым переступить порог, — пробормотала мама. — Примета.

— Он и переступил — у меня на руках, — отмахнулась я. Взрослые иногда бывают такими суеверными!

Прежние хозяева были людьми своеобразными — в не слишком хорошем смысле этого слова. Они оставили горы старого ненужного хлама во дворе, в сараях, в гараже. Папе пришлось собирать его в мешки и носить к мусорным контейнерам на соседней улице до самых морозов. Он постоянно бухтел недовольно, но мама только посмеивалась — мол, за такую скидку можно и поработать.

Одним хламом странности не ограничились. Примерно две недели спустя после новоселья к нам пожаловала первая гостья. Женщина, закутанная в чёрный с золотыми и красными узорами платок, в тёмном платье до щиколоток не остановилась у калитки, даже на пороге не остановилась — зашла прямо в дом. Чем изрядно напугала маму.

Это была первая ласточка. Незваные гости повадились ходить к нам с завидной регулярностью. Отец познакомился с соседями напротив, и дядя Серёжа рассказал, что прежняя хозяйка была то ли медиумом, то ли гадалкой, и клиентов принимала на дому. Они были странные, её клиенты. На вид — люди как люди, в основном женщины средних лет. Но наглые — пёрли прямо в дом. Папа сделал звонок, прицепил кнопку возле калитки, но это не помогло. Сначала родители пытались объяснять им по-хорошему, что гадалка здесь больше не живёт. Они не спорили, уходили. Но через неделю-другую заявлялись вновь. В конце концов, папа не выдержал и пообещал вызвать милицию. Угроза подействовала, и к Новому году поток визитёров постепенно иссяк. Во всяком случае, нам так казалось.

Прошла зима. Яркое мартовское солнце растопило сугробы, закапали и истаяли длинные сосульки у меня за окном, Марсик сходил на первое свидание и почувствовал себя взрослым котом. Мне исполнилось тринадцать, но до моего первого свидания было ещё далеко, поэтому я ему завидовала. Потом зазеленела трава во дворе, зацвели в саду абрикосы, вишни, яблони, груши. Папа уехал в свою «командировку» — на заработки. Примерно в это время я первый раз услышала шорох над головой. Тогда я была уверена, что Марсик шныряет по чердаку. Но это был не Марсик…

В середине мая к нам снова пожаловали «клиентки». Мама задерживалась на работе, а у меня уроки уже закончились. Я спешила домой, вся в мыслях о том, как залезу в «контактик», пока мамы нет, и почитаю, что там написали о моём вчерашнем селфи. Захлопнула калитку, подбежала к порогу…

На пороге стояли две женщины в тёмных платьях. Одна настойчиво дёргала ручку двери, другая вглядывалась в окно.

— Э… вы… — от неожиданности у меня язык прилип к нёбу.

Женщины разом обернулись. Я узнала их — они приходили осенью. И не один раз.

— Девочка, Ираида Рудольфовна вернулась?

— Нет, не вернулась! — злость на непредвиденную задержку придала мне решимости: — Уходите, а то я дядю Серёжу позову! — Я вспомнила угрозы отца и добавила: — А он милицию вызовет!

Женщины поджали губы, обиженно прошествовали мимо меня к калитке. Та, что постарше, пообещала напоследок:

— Вот вернётся Ираида Рудольфовна, мы ей расскажем о вашем самоуправстве.

Я едва удержалась, чтобы язык им не показать. А на следующий день у нас поселился Дюк.

Мама позвонила мне после работы:

— Варвара, встреть меня. Я в магазин заскочила, накупила всего, — сумки тяжёлые. И побыстрее, пожалуйста!

— Хорошо, мама!

Я натянула кроссовки, набросила джинсовую курточку поверх домашнего сарафана, выскочила из дома. От нашего двора до автобусной остановки — пять минут ходьбы. Если по улице. И три — если напрямик, через пустырь. Ясное дело, я всегда хожу напрямик.

Я была на середине пути, когда кусты справа от тропинки зашуршали. Я взглянула туда украдкой: вдруг подумают, что подглядываю — понятно ведь, для чего люди заходят в кусты. Однако на тропинку выбрался не человек — овчарка с чёрной спиной, рыжими подпалинами на боках и рыжей мордой, но не хитрой, как у лисы, а дружелюбной. Ошейника на нём не было, левое ухо упорно не хотело стоять торчком — кончик пробит. Пёс посмотрел на меня, поразмыслил. И зарысил следом. Он был большой, но я отчего-то не испугалась.

Пёс проводил меня до самой остановки. И не пошёл дальше, сел рядом.

— Ладно, сиди, — согласилась я. — Если маме понравишься, возьмём тебя к себе жить.

Зря мама меня торопила, ждать пришлось минут десять. За это время мы окончательно подружились с Дюком.

Наконец подъехала маршрутка. Мама отдала мне сумку и удивлённо уставилась на пса.

— А это кто?

Я объяснила. Мама хмыкнула, осмотрела Дюка со всех сторон. Предложила ему:

— Ну пошли к нам, если хочешь.

Дюк пошёл. Без вопросов забежал в калитку, выел предложенную миску борща. И остался жить во дворе. Марсик первое время поглядывал на нового соседа опасливо, но Дюк обнюхал его, лизнул пару раз и, очевидно, принял под свою опеку. Зато чужих котов он во двор не пускал. И не только котов: незваных «клиентов» мы больше не видели. Не знаю, приходили они ещё или нет — Дюк разбирался с ними самостоятельно.

Примерно через месяц я снова услышала шорох на чердаке. Привычно подумала о марсиковых похождениях… и спохватилась: белый пушистый «свёрток» спал у меня на диване.

Я прибежала на кухню, где мама жарила котлеты:

— Ма, у нас кто-то на чердаке шуршит! Это на Марсель, он дома!

Мама задумчиво посмотрела в потолок.

— Наверное, мыши завелись. Там тоже барахла хватает, прошлой осенью до чердака руки не дошли.

С этого дня мыши докучали нам всё чаще. Обычно они просыпались вечером, когда мы выключали телевизор, укладывались спать, и в доме становилось тихо. Затем стали будить и посреди ночи.

В конце концов, мама не выдержала:

— Что за безобразие! Кот в доме, а мыши по головам ходят! Варвара, сегодня вечером отправь кота на чердак. Пусть поохотится.

Тогда мысль эта показалась мне здравой. Едва стемнело, я положила в карман фонарик, взяла Марсика на руки и понесла его на «сафари».

Чтобы попасть к нам на чердак, надо по лестнице забраться на крышу гаража, и оттуда, переступив узкий проход между гаражом и домом, шагнуть в чердачную дверь. Марсик не понимал, что ему предстоит, поэтому не вырывался, и я спокойно доставила его к «пункту назначения».

Чердак и в самом деле был завален хламом. Стопки старых журналов, перевязанные крест-накрест бечёвкой, поломанные утюги и пылесосы, пакеты с оставшимися от ремонта обрезками дощечек и пластиковых труб, рулоны выцветших обоев, картонные коробки всевозможных размеров.

Я усадила Марсика посреди чердака, велела — «Охоться!» — и быстро выпрыгнула на гараж, захлопнула за собой дверь.

Марсик охотиться не пожелал, и вскоре мы услышали его истошный мяв на пороге под дверью. Как он выбрался, ума не приложу. Мыши в эту ночь праздновали победу.

После неудачи с Марсиком мама принесла мышеловку. Поставила её на чердаке, нацепила на крючок кусочек сыра, и у меня появилась новая обязанность — каждый день проверять, не попала ли в наш «капкан» добыча. Мыши на мамин сыр не польстились, зато я изучила чердак вдоль и поперёк. Нашла там несколько интересных для меня вещиц и массу непонятных. А сильнее всего меня удивила картонная коробка. Их там было много, и на первый взгляд эта ничем не выделялась среди прочих. То ли из-под небольшого холодильника, то ли из-под стиральной машинки — никаких надписей на ней не было. Зато была аккуратно нарисованная чёрным фломастером дверь. Старинная, двустворчатая, с фигурной ручкой и всякими завитушками. Дверь мне понравилась. Я думала забрать эту коробку, но потом решила, что мама будет ругаться. Она всегда ругается, когда находит у меня в комнате ненужный хлам.

В начале осени мыши обнаглели вконец. Не было ночи, чтобы они не устраивали на чердаке возню. Мама жаловалась, что не высыпается, ругала мышей, ругала Марсика, ругала изготовителей мышеловок и производителей сыра. Даже папу ругала — за то, что не выбросил с чердака хлам. Мне оставалось только сочувствовать ей — я-то сплю крепко, чтобы разбудить меня, мышам нужно хорошо стараться. И они постарались.

…Я открыла глаза, уверенная, что по-прежнему сплю. Потому что этого не могло быть наяву! По чердаку кто-то ходил, — я явственно слышала шаги, — передвигал хлам, будто искал что-то. Он был так близко, прямо над головой! И потолок комнаты казался слишком незначительной преградой.

Внезапно нечто грузное и большое упало наверху, заставив меня дёрнуться невольно. Я хотела закричать, разбудить и позвать маму, но голосовые связки отказались повиноваться. Я онемела от ужаса! Тогда я снова зажмурилась, спряталась с головой под одеяло. Лишь бы ОНО меня не заметило в этом страшном сне, который никак не кончится!

Проснулась я утром, когда мама заглянула ко мне в комнату и всплеснула руками от огорчения:

— О боже, это ещё что?!

Обои на потолке лопнули в нескольких местах. Отвратительные прорехи зияли на вчера ещё безукоризненно белом и ровном поле.

— Полгода не прошло, как ремонт делали, — мама сокрушённо качала головой. — Дом усадку дал за лето. Надо что-то с этим делать…

Я промолчала. Ничего не сказала ей о шагах на чердаке, — пусть это будет сном. Каким угодно страшным, но сном. Я и в «контактике» писать не стала. А три дня спустя на город обрушился ураган.

Ветер завывал в трубе дымохода, ветер стучал по крыше ветками яблони, ветер дёргал и рвал провода, ветер нашёл где-то старый пакет, повесил его на орех перед моим окном, и тот развевался, словно фиолетовый флаг неизвестной державы. Ветер гнал мусор по улице, срывал шифер с крыши клуба, переломил и бросил поперёк тропинки старую иву на пустыре. Иногда к ветру присоединялся дождь, и тогда тяжёлые и быстрые капли звонко барабанили к нам в окна.

Мы с мамой дружно решили никуда из дому не выходить, пока буря не уляжется. Даже в магазин за хлебом! Сидели, смотрели в окно и надеялись, что нам не оборвёт электричество и интернет.

Первым пропал интернет. Затем погас свет. Затем к звукам ветра добавились новые — шорохи на чердаке. Не такие, как прежде, непохожие на мышиные. Мыши ведь не могут ронять и перетаскивать с места на место хлам? Разве что, очень сильные и продвинутые мыши.

Мама озадаченно уставилась на потолок. А когда наверху громко бахнуло, не выдержала, вскочила:

— Да что там творится?!

Накинула на плечи дождевик, выбежала из дому. Я поспешила следом.

Ветер и впрямь был ураганный. Ветви деревьев бились друг об друга, весь двор был усыпан их обломками. Стоявшее у порога пластиковое ведро улетело в самый дальний угол. А потом я увидела главное: дверь чердака распахнута настёжь.

— Вот оно что стучит!— мама тоже увидела. — Ветром, должно быть, открыло. Теперь всё понятно.

Я не спорила, хотя мне ничего понятно не было. Дверь отворялась наружу. Откуда внутри чердака мог взяться ветер, чтобы её раскрыть?

— Варвара, полезь закрой, — распорядилась мама. — А то хлам по всему чердаку разлетится. И плотнее закрывай!

Я осторожно взобралась по мокрой лестнице на гараж, не поднимаясь с четверенек, — чтобы ветром не сдуло! — подползла к двери. Потянула её, преодолевая напор. На чердаке и правда похозяйничала буря. Перевернула стопки журналов, разбросала по всем углам пустые коробки. Только коробка с нарисованной дверью лежала на месте. Я почти закрыла чердак, когда поняла — нарисованная дверь приоткрыта!

Рука моя замерла. Я постаралась уверить себя, что это мне показалось в полутьме чердака. Такого ведь не может быть, выбросить из головы и не вспоминать! Но я знала — не успокоюсь, пока не проверю.

Я потянула дверь назад… и тут порыв ветра вырвал её у меня из рук, распахнул. Я охнула от неожиданности, чуть не потеряв равновесие и не свалившись в «ущелье» между домом и гаражом. Не от ветра, разумеется. Кто-то маленький и мохнатый выскочил из тёмного угла чердака, юркнул в нарисованную дверь и захлопнул её за собой. Не мышь, не крыса, даже не кот — крупнее. И он был двуногим.

Я глянула вниз, но мама успела убежать в дом. Один Дюк стоял и вопросительно смотрел на меня. Его взгляд добавил мне смелости. Сжав зубы, чтобы не заскулить от страха, я шагнула на чердак.

Дверь на коробке не могла открываться, она действительно была нарисованной. Я колупнула картон ногтём, чтобы убедиться в этом окончательно, заглянула внутрь — пустая, осторожно приподняла — точно пустая! Значит, либо я видела мираж, либо…

Что это ещё могло означать, я не хотела думать. Поставила коробку на место, попятилась к выходу, не в силах повернуться к чердаку спиной, также задом наперёд сползла на гараж. Плотно закрыла дверь. Пожалела, что на ней нет щеколды — запереть бы чердак на замок вместе со всем содержимым!

Маме я ничего рассказывать не стала, — не поверит. Я бы попросила совета у друзей в «контактике», но интернет не работал!

Следующее утро встретило меня ярким солнцем и синим небом. О буре напоминали лишь поломанные ветви и принесённый невесть откуда мусор. Электричество вскоре подали, немного позже отремонтировали интернет. Но к тому времени я уже убедила себя, что виденное на чердаке мне почудилось. Я тешила себя этой иллюзией две недели. А потом началось по-настоящему страшное.

Лай Дюка я услышала, едва свернула на нашу улочку.

— Здравствуй, Варя. Что-то ваша собака разлаялась, — дядя Серёжа возился возле своего гаража и обернулся, когда я с ним поздоровалась. — Никак, кошку на дерево загнал?

Я пожала плечами, хотя уверена была: опять пожаловали «клиентки», и Дюк взял их в оборот. Но я ошиблась.

Дюк стоял у подножия лестницы и, задрав голову, лаял со всей свирепостью, на какую был способен. Я глянула, куда он лает… и оцепенела.

Дверь на чердак была открыта. В проёме сидел на корточках человек. Вполне нормальных размеров, в чёрной пайте с надвинутым на глаза капюшоном, в чёрных спортивных штанах, чёрных войлочных туфлях. Увидел меня и зло оскалился, обнажив мелкие острые зубы.

Дюк придвинулся ближе, прижался боком к моей ноге. И это добавило мне смелости.

— Дядя Серёжа! Дядя Серёжа! — я бросилась вон со двора. — У нас на чердак какой-то дядька залез! Чужой!

Сосед не переспросил, не потребовал объяснений. Он бросился в гараж, выскочил оттуда с монтировкой в руке, побежал к нашей калитке. Скомандовал на бегу:

— Собаку придержи!

Пока я оттащила Дюка в сторону, дядя Серёжа уже был на чердаке. Я ждала криков, ругани, шума драки. Но ничего не услышала.

Наконец сосед выглянул из двери:

— Пусто. Никого нет.

Я не поверила, тоже забралась наверх, заглянула в дверь. И впрямь, чёрного человека на чердаке не было.

— Да я проверил, не сомневайся, — засмеялся дядя Серёжа. — Убежал он, пока ты меня звала. С вашего гаража на соседский, оттуда на землю спрыгнул — у них же собаки нет, — и драпанул через дворы. И пришёл, должно быть, тем же путём. Развелось тут всяких тварей… Ладно, если кого увидишь — зови!

Спускаться по лестнице дядя Серёжа не захотел, спрыгнул с гаража прямо на улицу. Наверное, в молодости он служил в десанте. А я осталась на крыше. Потому что заметила — дверь на картонной коробке вновь приоткрыта.

Оглядываясь по сторонам, я приблизилась к коробке, нагнулась. За дверью сидела чёрная хвостатая крыса и злобно таращилась на меня. Прежде я никогда не видела крыс живьём и как с ними поступать при встрече, не знала.

— Брысь! — топнула я на неё ногой.

Крыса не послушалась. Кажется, она меня даже не испугалась. Я оглянулась в поисках чего-нибудь подходящего: длинной палки или увесистого камня. И увидела Марсика, заглядывающего в чердачную дверь. Пожалуй, это — самое подходящее!

— Марсик, иди сюда! — окликнула я кота.

Он не торопился, потому я подхватила его на руки, поднесла к коробке. Крыса тут же припала к полу, ощерила маленькие острые зубы. Но Марсик был уже взрослым полуторагодовалым котом, подобная демонстрация его не испугала. Он угрожающе заурчал, напрягся, выпуская из подушечек когти, заёрзал, готовясь к доброй драке. Я хотела бросить его в коробку, прямо на спину крысе…

— А ну не лезь, куда не просят!

Я резко обернулась. Маленький, чуть более полуметра ростом, покрытый с головы до пят тёмно-пепельной шерстью человечек стоял позади меня. Нос пятачком, маленькие глазки, морщинистое личико. Из одежды — короткие штанишки на лямочке. Синие, в розовую полоску. Эти штанишки меня добили.

Человечек чинно проследовал к картонной коробке. На каждой ноге у него было по два колена, на каждой руке — по два локтя.

— Лазеют тут всякие, потом вещи пропадают, — пропищал он. — Вот кто мою шляпу стащил? Соломенная такая, с цветочком.

— Я не знала, что это ваша… — растерянно проблеяла я. — Вы… леший, да?

— Ты где здесь лес видела? Я чердачный!

Он подошёл к двери, заглянул.

— Там крыса, — предупредила я его.

— А то я не вижу. Пошёл отседова! Пошёл вон, я сказал!

Происходящее скорее походило на сон, чем на явь, но страшно мне не было. Может быть из-за того, что вместе со мной был Марсик.

— Так это вы у нас по чердаку топаете? — потребовала я объяснений у чердачного.

— Вот ещё! У меня лапки мяяягонькие, никто не слышит, как я хожу.

Он приподнял волосатую ногу, демонстрируя. Хоть ростом он едва доставал мне до пояса, но ступня у него была сорокового размера, как минимум.

— А куда человек в чёрной пайте делся? — продолжала допытываться я. — Он… в дверь сбежал, да? И пришёл оттуда?

— Ты смотри, какая догадливая.

— А что там, за дверью?

— Много знать будешь, скоро состаришься.

Марсик наконец освободился, спрыгнул на пол. Покосился на меня вопросительно, подошёл к чердачному.

— Хороший котик, — тот протянул шестипалую ручку, погладил Марсика. — Не боится крыс.

— Крысы вам досаждают, да? Давайте мы поможем их прогнать.

Человечек нахмурился. Буркнул:

— Сам справлюсь!

Быстро шагнул в дверь и захлопнул её за собой. И дверь вновь сделалась нарисованной.

В начале ноября у мамы на работе бывает «корпоратив» — день рождения их фирмы. Обычно к этому времени папа возвращается с заработков, но в этом году он задержался. Так что я сидела дома одна, читала, краем уха слушала концерт в телевизоре. Короткий ноябрьский вечер постепенно превратился в ночь, за окном было холодно и сыро, а мне — муторно и одиноко. Вдобавок Марсик ушёл гулять, словно сейчас март, а не ноябрь.

Шуршание и громкая возня над головой застали меня врасплох. Я замерла, приоткрыв рот, уставилась в потолок. И тут на чердаке отчаянно запищали.

Конечно, это мог быть мышиный писк или крысиный. Но мне показалось, что я узнаю высокий голосок. И даже разобрала слово. Чердачный кричал — «Помогите!»

К возне добавились шаги. Много. Я представила, как люди в капюшонах выбираются из коробки, ходят по нашему чердаку. Меня передёрнуло от холодного озноба. Я схватила телефон, готовая немедленно звонить маме… но это была плохая идея. В ресторане, где она празднует, шум и громкая музыка, вряд ли получится быстро дозвониться. А если и дозвонюсь — сколько времени понадобится, чтобы растолковать и чтобы мама приехала с противоположного конца города?

Я пожалела, что не записала номер телефона дяди Серёжи. Но делать нечего. Я обулась, натянула куртку, выбежала из дому. В соседских окнах не было ни одного огонька. Разумеется, сегодня же суббота, а они собирались на выходные ехать к родителям!

Я не знала, что делать. И тут ко мне подбежал Дюк, ткнул холодным носом в ладонь, лизнул пальцы. Вот кто справится с непрошеными гостями, загонит их назад в коробку! Только как ему помочь забраться на чердак?

За гаражом лежали длинные широкие доски. Если положить поверх лестницы… Я схватила одну, попыталась приподнять. Доска была слишком тяжёлая для тринадцатилетней девочки, но я не отступила. Оттащила доску в сторону, приподняла один конец, положила на ступеньку лестницы. Передвинула выше, ещё выше, ещё. Лишь бы успеть до того, как чёрные пайты откроют дверь и выпрыгнут на гараж. Тогда их не удержать. Я перемазала о грязную мокрую доску не только руки, но и куртку, и джинсы. Мелочи! Зато я справилась.

Я быстро вскарабкалась по лестнице, позвала:

— Дюк, за мной!

Он опасливо поставил лапу на скользкую доску, помедлил. А потом двумя большими прыжками заскочил на гараж.

— Молодец, хороший пёс! — похвалила я его. И резко распахнув дверь чердака, скомандовала: — Фас, Дюк! Взять их!

Дюк рявкнул и прыгнул в темноту. На чердаке истошно завизжали, кто-то грузно плюхнулся, рычание и крики слились воедино… и стихли.

Я нащупала в кармане куртки фонарик, включила. На чердаке было пусто, ни пришельцев, ни Дюка. Створки нарисованной двери отворены настежь.

— Дюк? — позвала я. — Дюк, ты где? Возвращайся!

— Мяв! — ответили мне.

Рядом со мной сидел невесть откуда взявшийся Марсик.

— Мяв! — повторил он требовательно. Запрыгнул на чердак, подбежал к коробке и юркнул в двери.

Мне ничего не оставалось, как последовать за своими питомцами.

Я боялась, что не протиснусь в нарисованную дверь. Но стоило сунуть туда голову, и коробка словно увеличилась до размеров комнаты. Я моргнула и поняла, что стою на четвереньках на каменном полу незнакомого пустого помещения. Два факела на стенах освещали его середину, а по углам пряталась темнота. Здесь тоже имелась нарисованная дверь — на боковой стенке камина. За ней угадывался заваленный хламом знакомый чердак.

В комнате кроме меня были двое. Первый — широкоплечий мужчина с рыжей «шкиперской» бородкой, одетый в чёрную кожаную куртку, рыжие лосины и сапоги с голенищами почти до колен. Левую скулу его до самого уха перечёркивал старый рубец. Второй — юноша в белом мохеровом свитере, белых джинсах и таких же белых кроссовках. Длинные светлые волосы его ложились на плечи, над верхней губой пробивался едва заметный пушок. Я никогда не видела их прежде — в этом обличье, — но узнала сразу. И не удивилась почему-то.

— Куда это мы попали? — спросила я их. Но вместо человеческих слов получилось «Мяу?» Потому что я стала кошкой! Самой обыкновенной полосатой серой кошкой.

Герцог посмотрел на меня, повернулся к Марселю:

— Что говорит Маленькая Хозяйка? — и когда парень перевёл вопрос, — он-то меня понимал, сам недавно ходил в кошачьей шкуре! — объяснил: — Это Привратная Башня. Крысам мало собственного мира, решили пробраться в наш и покрысятничать. Воспользовались безалаберностью здешнего привратника…

— Они его похитили! Я слышала, он звал о помощи! — возразила я. — Или… убили.

Герцог нахмурился.

— Убить привратника крысам не по зубам. Но если они осмелились тронуть его, то это очень серьёзно. Только привратник может открывать и запирать Врата. Придётся его поискать.

— Где же мы его найдём? — удивился Марсель. — Крысы могли утащить его куда угодно!

— Нет, — Герцог покачал головой. — Привратника невозможно увести от Врат. Он где-то поблизости. Скорее всего, заперт в одной из комнат башни. Обыщем все. У тебя оружие есть?

Он распахнул куртку и положил ладони на рукояти длинных кинжалов, заткнутых за пояс.

— А как же, оружие всегда при мне. Добрый нож незаменим в драке! — Марсель поспешно вынул из кармана складной ножик. Звякнув, из рукояти выскочило узкое лезвие в пол-ладони длинной.

Герцог хмыкнул, кивнул.

— Хорошо, идём. — Он подошёл к двери, — настоящей, — отворил её. Оглянулся на меня:

— Маленькая Хозяйка, тебе лучше уйти в наш мир и подождать там. Мы скоро вернёмся.

Уйти?! Одним глазком заглянуть в настоящее, — не киношное, не книжное! — волшебство, и тут же назад? Ну уж нет!

— Мяв! — сказала я возмущённо и проскользнула у Герцога под ногами.

Дверь выходила на верхнюю площадку винтовой лестницы. Маленькие клинообразные ступени круто уводили вниз, перила отсутствовали, вдобавок полумрак, разрываемый редкими факелами. Будь я в человеческом облике, поостереглась бы спускаться здесь. Но кое-что кошке сделать легче, чем девочке. Я поскакала по ступеням вниз, не дожидаясь спутников.

Лестница вилась в середине башни, окон здесь предусмотрено не было. А мне так хотелось увидеть, что там, снаружи! Как он выглядит, этот иной мир? Честно говоря, я не подумала, что в комнате с нарисованной дверью окно было. Узкое, похожее на бойницу. И тёмное — в ином мире, как и в нашем, стояла ночь. Разглядеть что-то я вряд ли смогла бы. Даже с кошачьим зрением.

— Маленькая Хозяйка, осторожнее! — крикнул Герцог, громко топая стальными подковами.

Осторожнее? Чего мне бояться? Для меня лестница достаточно широка, а если и оступлюсь — кошка всегда приземляется на четыре лапы.

Я спустилась на самый нижний ярус, оставалось преодолеть последние десять ступеней. И тут я поняла, отчего центральная шахта казалась бездонно-чёрной, несмотря на факелы, освещающие башню. Дно её устилал живой ковёр — тысячи, а то и десятки тысяч крыс восседали плотными рядами. И все, как одна, смотрели на меня.

Топот сапог Герцога, едва слышный шорох кроссовок Марселя разом стихли.

— Это… это что? — сипло спросил парень.

— Крысиная армия, готовая к вторжению, — ответил Герцог. — Значит, то были разведчики, а не случайные мародёры. Поэтому они решились на похищение.

— Надо предупредить кого-нибудь!

— Поздно, не успеем. Единственная надежда — найти привратника и закрыть Врата. — Резким движением Герцог выхватил кинжалы, скомандовал: — Бери Маленькую Хозяйку и бегом наверх! Проверяйте комнаты, я задержу крыс. Факел захвати!

Высказать своё мнение по этому поводу я не успела, — очутилась на руках у Марселя, и мы понеслись обратно. Я вывернулась, успела увидеть, как Герцог размозжил сапогом череп бросившейся на него крысы, рассёк на лету ещё двух. Но полдюжины уже вцепились ему в лосины, в рукава куртки.

— Стой, так нельзя! Мы не можем его бросить! — завопила я по-кошачьи.

Но Марсель не остановился. Подбежал к первой двери, ударил в неё плечом. Дверь оказалась не заперта, и я поняла смысл последней фразы Герцога. В комнате было так темно, что моё кошачье зрение помогала слабо.

— Блохи тебя закусай! — выругался Марсель.

Выскочил назад на лестницу, выдернул факел из держателя на стене, вернулся в комнату. Она оказалась пуста. Лишь голые каменные стены и тёмное окно-бойница.

Так мы проверили и вторую комнату, и третью, и четвёртую. Марсель спешил — Герцогу всё труднее было сдерживать натиск крыс. Он медленно пятился, не позволяя обойти себя, кинжалы молниями сверкали в красноватых отсветах факелов. Гора изрубленных чёрных тушек высилась у подножья лестницы и на дне шахты, но крыс было чересчур много. Из кожаной куртки Герцога торчали выдранные зубами клочья, рыжие лосины покраснели от крови.

Когда я неслась вниз по лестнице, то не считала ни двери, ни ярусы. Зато сейчас мне представилась такая возможность. Лестница делала три полных витка, по три двери на каждый. Самая верхняя вела к Вратам. Мы с Марселем уже приближались к ней, оставалось проверить последнюю комнату, привратник должен быть там! Потому-что спрятаться в башне больше негде. Её девять комнат походили друг на друга, как близнецы: каменные стены, окна-бойницы да неразожжённые камины. Ни мебели, ни вещей.

Марсель распахнул дверь, шагнул на середину, поднял факел повыше. Пусто. Привратник исчез.

Парень потоптался на месте, предположил неуверенно:

— Может, пока мы вниз спускались, он убежал назад во Врата?

Я не знала, что на это ответить. Либо Марсель прав, либо Герцог ошибся, и крысы утащили чердачного. Тогда нам не избежать вторжения. Тысячи крыс ворвутся на чердак, превратятся в злобных людей в чёрных пайтах, и… Продолжение было слишком страшным, и я предпочла его не придумывать.

— Пошли, проверим, — наконец решился Марсель. Развернулся, готовый покинуть комнату. И тут я сообразила! И заверещала во всё горло:

— Стой, стой! Он тут! Поленья!

В отличие от всех прочих, камин в этой комнате не был пуст. В него зачем-то навалили целую гору поленьев. Словно в ответ на мой крик они шевельнулись.

Марселю не нужно было растолковывать, он мигом понял. Воткнул факел в пустой держатель на стене, шагнул к камину…

Он не успел подойти. Из незамеченной нами дыры у основания камина внезапно вынырнула крыса. Мгновение — и они посыпались в комнату одна за другой! Добрый десяток их стал в ряд на нашем пути. Крысы поднимались не только по винтовой лестнице, но и по дымоходам, по тайным ходам, прогрызенным в стенах башни!

Марсель выхватил нож, щёлкнул лезвием. И попятился к двери.

— Стой, ты куда?! — закричала я. — Ты же не боишься крыс!

— Не боюсь! Когда по-честному, один на один. А тут их видишь, сколько?

— Герцог один против тысячи стоит. А ты трус!

На самом деле он не был трусом, просто рассудительный парень — то есть кот. Но я хорошо помнила человека в чёрной пайте у нас на чердаке, помнила слова Герцога: «Единственная надежда — найти привратника и закрыть Врата!» И понимала, это — правда.

С отчаянным мявом я вырвалась из рук Марселя, прыгнула на загривок ближайшей крысы. Я не знала, как правильно драться, но мои кошачьи инстинкты знали. Зубы сами собой впились в загривок твари, челюсти сжались, заставив позвоночник хрустнуть. Крыса дёрнулась и обмякла. Вкус её крови был отвратителен и вместе с тем приятен.

Крысы опешили от подобной наглости. А я не медлила. Выпустила задушенную тварь, полоснула когтями следующую, раздирая ей бок до внутренностей, прыгнула на третью. Крысы опомнились, перешли в контратаку. Но Марсель уже стоял рядом. Пусть ножик у него был маленький, но бил он им метко, каждый выпад достигал цели.

Крысы порскнули назад в нору, а Марсель поспешил разбросать поленья. Я не ошиблась — чердачный лежал там, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту. Вряд ли враги могли так «упаковать» его в своём крысином обличье. Наверняка они сделали это у нас на чердаке, а затем притащили привратника сюда.

Острое лезвие перерезало верёвки, Марсель рывком поставил человечка на ноги, выдернул кляп.

— Охти… — промямлил тот.

И тут крысы снова посыпали из дыры.

— Беги, закрывай Врата! — выпалил Марсель. Развернул чердачного к двери, дал пинок под зад для ускорения. Я хотела и от себя кое-что добавить, но тут меня подняли за шкирку и сунули чердачному в руки.

Крысы поджидали нас на лестнице. Герцог отбивался пятью ступенями ниже, но его уже обошли. Чёрные твари висели у него спине, на руках, карабкались к шее.

— Охти… — чердачный затанцевал на месте, не зная, что предпринять. И с каждой секундой промедления всё больше крыс отрезали нам путь к Вратам.

— Быстро, наверх! — я взвыла, как дикая кошка, вырвалась из шестипалых лапок и сиганула на загривок крысы.

Во второй раз эффект неожиданности не сработал. Крыса отпрянула, увернулась из-под моих когтей, попыталась вцепиться мне в морду. Но на чердачного мой вопль подействовал, точно кнут. Он перепрыгнул через ближайших крыс, ловким ударом ноги сбросил в шахту пытавшуюся тяпнуть его за пятку, и что есть духу зашлёпал по ступеням. Человечек оказался на удивление проворным, миг — и он на верхней площадке. Дотянулся до дверной ручки… я вдруг представила, как навстречу ему выскакивают крысы… но нет, обошлось. А потом на меня набросились со всех сторон.

О, эти крысы умели драться. И были они почти вдвое крупнее тех, с кем приходилось иметь дело прежде. Не иначе крысиная гвардия. Острые зубы больно впились мне в спину, в плечо, в заднюю лапу, в хвост, в бок. Наверное, я должна была испугаться. Но на страх времени не оставалось. Рвать зубами и когтями ненавистные чёрные шкуры, пока есть силы…

— Держись, Маленькая Хозяйка!

Герцог пробился ко мне, упал на колени, наклонился, прикрывая. Его кинжалы полосовали вцепившихся в меня крыс, сильные пальцы разжимали их челюсти. Но по лестнице поднимались новые батальоны. Словно чёрная лава они накрыли нас, грозя похоронить заживо.

— Сюда, сюда! — услышала я рядом голос Марселя. — В комнату, быстрее!

На четвереньках, не пытаясь отбиваться, лишь прижимая меня к груди, Герцог ввалился в комнату, где мы нашли чердачного. Позади раздался отчаянный писк, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась с влажным чавканьем — не иначе раздавила кого-то, — грюкнул засов. Ещё несколько минут вокруг царила возня — мои спутники добивали проникших в комнату крыс, — потом шум стих. Герцог и Марсель в изнеможении повалились рядом со мной на пол.

— Всё, Врата закрыты, — сообщил Герцог. — Крысам не обломилось в этот раз.

— Откуда знаешь? — не поверил Марсель. — Ты что, раньше бывал здесь?

— Приходилось. — Герцог посмотрел на него, на меня, и пояснил: — Мы, Орден Сторожевых Псов, приглядываем за Вратами. Плосколапым доверия мало, как видите.

Мы помолчали немного. Марсель снова спросил:

— Так может, крысы теперь уйдут? Что им здесь делать, если Врата заперты?

Герцог отрицательно покачал головой.

— Крысы — самые мстительные твари на свете. Обязательно захотят поквитаться за неудачу.

И тут же я услышала за дверью шорох и потрескивание.

— Началось, — Герцог вскочил на ноги, приготовил кинжалы. Скомандовал Марселю: — Стань у дыры. Они нападут с двух сторон одновременно.

— Это… это они дверь грызут? — парень тоже поспешно поднялся. Ему никто не ответил — вопрос был риторическим.

Чтобы прогрызть дубовую дверь, крысам понадобилось минут пять. Затем начали отваливаться щепочки, в одном месте дверь шевельнулась — крысиная морда сунулась в проделанное отверстие. Герцог ткнул туда кинжалом, отскочил, подобрался. Марсель занёс тонкое лезвие ножика над дырой… а я вдруг заметила, как посыпались крошки цемента со стены. В одном месте, в другом, в третьем…

— Мяяяввв! — я заорала, поняв, что происходит. Крысы дырявили стены комнаты, будто головку сыра. Они собирались напасть на нас не с двух сторон, а со всех!

Герцог завертел головой, пытаясь что-то придумать. В глазах его я уловила отчаяние. Мы угодили в крысиную ловушку, выхода из которой не было…

…За окнами-бойницами, где-то далеко в ночи протрубил рог.

Писк и возня за дверью мгновенно стихли. А потом я услышала топот. Тысячи маленьких ножек стучали коготками по ступеням. Крысиная армия в панике разбегалась.

— Что это? — Марсель ошарашено посмотрел на Герцога.

— Королевская Охота. Крысам против неё не выстоять.

— Вовремя… — Марсель облегчённо выдохнул, улыбнулся. Я, честно говоря, тоже. Тело болело от укусов, но самое страшное было позади.

Герцог обвёл нас грустным взглядом:

— Не радуйтесь раньше времени. Мы здесь преступники. Без разрешения вторглись в их мир.

— Но мы же сражаемся с крысами, как и они! — возмутилась я.

Герцог пожал плечами:

— Враг моего врага — мой друг? Это правило действует только в сказках.

— И что они с нами сделают? — Марсель больше не улыбался.

— В этом мире законы жестокие, — уклончиво ответил Герцог.

Рог вновь затрубил, значительно ближе. Из-за бойницы донёсся лай десятков собачьих свор.

— Так чего мы тогда стоим? Бежать надо! — Марсель отпер дверь, приоткрыл осторожно. На лестнице было пусто, лишь валялись тут и там крысиные трупы. — Быстрее! Привратник, наверное, ждёт нас!

Он ошибся, никто нас не ждал. Врата были всего лишь нарисованной углём картинкой.

— Открывай! Да открывай же! — Марсель забарабанил кулаками по стенке. Открыл ножик, попытался колупнуть, поддеть. Безрезультатно.

— Не откроет, — резюмировал Герцог, — обделался со страха. Как это говорят у людей, — он взглянул на меня: — Обжёгшись на молоке, дуют на воду, верно?

Мы опять услышали лай гончих. Громкий и гулкий — со дна лестничной шахты. Королевская Охота входила в башню.

Марсель опустил ножик, отошёл от камина.

— Они… они нас повесят? — голос его снова осип.

— Вряд ли. Вешают здесь за гораздо меньшие преступления.

— И что нам делать?

— Я бы советовал не даться живым в руки

Герцог вдруг сел на пол, выложил перед собой кинжалы. Марсель не осмелился последовать его примеру, стоял, сжимая свой бесполезный ножик. А я не могла поверить, что выхода нет. Это не правильно, мы же победили, не пустили крыс в наш мир. Мы — герои! Героям полагается награда, а казнь… казнь это вовсе не награда. Я хотела кричать об этом Герцогу так громко, как могла. Может, если я смогу убедить его, если он мне поверит, всё изменится…

Я промолчала. Герцог не поймёт моего мява, и вряд ли перевод Марселя прозвучит убедительно.

В комнате повисла тишина. Ужасная, мёртвая тишина! И в этой тишине мы услышали, как звякают шпоры о каменные ступени. Королевская Охота поднималась по лестнице, выискивая незваных чужаков. Ближе. Ближе. Ближе. А на двери этой комнаты не было даже засова…

— Чего расселись? — высокий голосок запищал из-за спины. — А ну марш домой! Лезут, куда не просят, а мне за них нагоняй получать!

Чердачный отнюдь не выглядел испуганным или виноватым. Словно не из-за его оплошности нам пришлось биться с крысами. От злости я едва не вцепилась в сморщенное личико когтями. Но тут дубовая дверь комнаты дрогнула, начала открываться.

Кто стоял за ней, разглядеть я не успела. В следующую секунду я, Дюк и Марсик кубарем выкатились на чердак из пустой картонной коробки.

— Варя?! — первое, что я услышала, был мамин голос: — Варя, ты где? Варвара, ты что ночью на чердаке делаешь?! О боже!

Крысиные укусы оказались ранами неожиданно серьёзными, к утру у меня подскочила температура и в итоге я свалилась в постель на целых две недели. А потом выпал первый снег, лестница и крыша гаража обледенели, лазить туда мне запретили категорически. Так что на чердак я попала только весной. Там было пусто. Совсем. Папа «навёл порядок»: всё, что горело, сжёг, остальное вывез на свалку. Коробка с нарисованной дверью тоже пропала. И я никому не рассказала об ином мире по ту сторону Врат. Я была уже достаточно взрослой девочкой, чтобы понимать — не поверят.

А ещё в ту зиму, как раз в канун Нового Года, от нас ушёл Дюк. Улучил мгновение, когда мама открыла калитку, и проскочил у неё под ногами. Родители уверяли меня, что он погуляет и вернётся. Но он не вернулся.

Почему я вспомнила эту историю, спустя почти пять лет после тех событий? Вчера, по дороге из института, я увидела компанию парней, устроившихся за пивным ларьком. В чёрных пайтах с надвинутыми на лоб капюшонами, в чёрных спортивных штанах, они сидели на корточках, пили пиво из бутылок, лузгали семечки, отрывисто и бессвязно переговаривались, громко смеялись. Один заметил меня, оскалился, показав мелкие острые зубы. А я подумала: что если где-то в другом месте, через другие Врата крысолюди всё же пробрались в наш мир?

И теперь переиначивают его по своему разумению.

Content

Живущий внутри тебя

Живущий внутри тебя. Часть 1.

Живущий внутри тебя. Часть 2

Живущий внутри тебя. Часть 3

Подружка из Беспространства. Часть 1

Подружка из Беспространства. Часть 2

Фольклорная экспедиция

Четвертая рукопись

Чит-код пустоты

За Горбатым мостом

Маленький человечек из картонной коробки