Гурвич Владимир Моисеевич

Артистка

1

Спектакль завершился, раздались аплодисменты. Их было немного, и они быстро утихли. Мы, артисты, даже не успели по-настоящему повторно выйти на поклон. Только показались на сцене, и сразу ушли уже при замолкнувшем зале.

Меня это не слишком удивило, хотя до последнего ждала, что соберется полный зал. Но этого не произошло, зрителей набралось едва его половина. А ведь это была широко разрекламированная премьера, и коллектив театра, включая меня, надеялся, что она соберет, если не аншлаг, то хотя бы близко к нему.

Но наши надежды не оправдались. Минут за пятнадцать до начала спектакля я вышла из своей гримерной и осторожно, чтобы меня никто не заметил, посмотрела в зал. Зрителей было совсем не густо, и хотя в проходах то и дело появлялись новые люди, становилось понятно, что их число соберется гораздо меньше, чем мы планировали.

Мне стало грустно и чтобы не усугублять это чувство, я поспешно ретировалась назад в гримерную. Да и надо было завершить подготовку к выходу на сцену в независимости от того, насколько будет заполнен зал. Даже если придет один зритель, все равно нужно быть на высоте, играть так, как будто нет ни одного свободного места. Эту мысль в течение всей учебы мне внушал мой театральный учитель, и я запомнила ее на всю жизнь. И всегда старалась следовать этому наставлению, хотя, признаюсь, иногда это бывает сделать не просто. Были моменты, особенно в последнее время, когда хотелось отменить спектакль. Разумеется, в реальности ничего такого не происходило, но ведь если чувство появилось внутри тебя, оно никуда не денется, будет возникать снова и снова. По крайней мере, так со мной обычно происходит; если в меня что-то вселяется, то надолго.

По этой причине многие считают меня упрямой, что со мной не просто иметь дело. Возможно, это и так, но характер — это судьба, а от судьбы, как известно, не уйдешь даже при наличии билетов на любой вид транспорта.

Я сидела в гримерной перед зеркалом. Почему-то чувствовала себя очень уставшей, хотя обычно после спектакля ощущаю некоторый подъем от того, что я только что была на сцене. Взглянула на свое отображение, оно мне не понравилось. То ли мне так кажется, то ли на самом деле, я стала хуже выглядеть. Конечно, возраст дает о себе знать, совсем скоро — сорок, а для актрисы — это критический момент. Роли молодых красоток уже исполнять не совсем удобно; даже грим, наложенный умелым гримером, полностью не скрывает следы прожитых лет, а пожилых — играть еще и рано, да и неохота. Вот и не знаешь, как поступать.

Впрочем, сейчас, сидя перед зеркалом, и смотря на свое лицо в гриме, я думала не только и даже не столько об этом. Меня не отпускало ощущение, что происходит что-то не то. Такое чувство, что идешь не в ту сторону, в которую должен идти. Но при этом не представляешь, как изменить направление движения. И это самое тяжелое в такой ситуации.

В самом деле, сколько времени и сил отдано этому спектаклю, а какова отдача? Половина зала и жидкие, недолгие аплодисменты. Стоило ли все это таких больших усилий, затраченных на подготовку этой постановки?

Самое удивительное то, что изначально, когда мы только начали работать над этой пьесой, я предвидела такой исход. Мне она не зашла сразу же: ходульные герои, предсказуемый сюжет, банальные диалоги. Уже во время первой читки я поделилась своим мнением с Эриком, но он вдруг так разозлился, что даже прилюдно накричал на меня. Это было так неожиданно, что я аж оторопела; никогда раньше он себе такого не позволял. А ведь он не только главный режиссер нашего театра, но еще по совместительству мой гражданский муж, с которым я живу скоро уже пятнадцать лет. Мы даже собирались отмечать этот юбилей и раздумывали о том, чтобы официально оформить наши отношения. В конце концов, почему бы и нет. Я, конечно, современная дама и смотрю на брак как на нечто формальное дело, и не считаю, что если мужчина и женщина им не связаны, то они живут во грехе. Во грехе могут жить и супруги, если не любят друг друга. А нас с Эриком соединяет это великое и святое чувство. По крайней мере, до недавнего времени я была в этом уверенна. Но та безобразная сцена на глазах едва ли не всей труппы немного поколебала мою убежденность.

Эрик тогда решительно заявил, что пьеса ему нравится, и она будет иметь большой успех. В этом я сильно сомневалась, но больше возражать не осмелилась. И даже когда мы пришли домой, не стала ничего говорить; какое-то засевшее внутри меня препятствие мешало возобновлению диалога на эту тему. Я тогда решила, что все же Эрик — главреж, на его лицевом счету десятки постановок, в том числе и вполне успешных. И если он выбрал этот драматургический материал, значит, ему видней.

Впрочем, эти мысли меня тогда не очень убедили; скорее всего, они появлялись в голове для моего успокоения. Должна же я была как-то примириться с тем, что для премьеры в новом сезоне выбрана эта, а не другая пьеса, в которой мне предстояло сыграть главную женскую роль. Но если меня она не вдохновляет, то в этом виновата исключительно я — что-то в ней я не до конца понимаю. А это вполне вероятный случай; надо честно признаться себе в том, что я далеко не самый умный и знающий человек на земле. И уж точно Эрик превосходит меня в этих компонентах. По крайней мере, я в этом себя давно убедила. Или все же не целиком?

Но сегодняшний равнодушный прием спектакля немногочисленной публики подтверждает тогдашние мои опасения. Все же интуиция меня не подвела, это не то, что следовало бы ставить. Не случайно во время всего репетиционного процесса мне решительно не хотелось играть эту роль. Даже Эрик это заметил, и однажды дома устроил по этой причине мне головомойку, обвиняя меня чуть ли не в саботаже.

Мы снова поссорились. В тот момент я была уверенна, что внешняя причина наших ссор — эта неудачная, с моей точки зрения, и удачная с точки зрения Эрика, пьеса. Ничего подобного между нами раньше не случалось. Невольно я стала размышлять: почему же такое вдруг стало происходить? И что это за странная драматургия нашей жизни?

До этого момента мы довольно легко обходили острые углы, которые, если говорить честно, возникали не так уж и редко. Наоборот, даже гордились тем, что умеем это делать, что не погружаемся в болото бесконечного недопонимания. Но теперь ко мне вдруг пришла мысль, что на самом деле, это был такой изощренный вид притворства, когда мы делали вид, что все между нами хорошо, а в реальности…

А, в самом деле, а что в этой чертовой реальности? Не так-то просто найти ответ, особенно, если не так уж и хочется его искать. Не то мало ли какая гадость вылезет наружу. Я видела несколько таких пар, которые пытались понять, что между ними происходит. Кончалось это далеко не самым лучшим образом. А один пример с моей близкой подругой вообще завершился трагически. Когда я вспоминала о нем, то желание копаться в нашем с Эриком белье тут же исчезало.

Но сейчас я чувствовала, как что-то сдвинулось во мне в этом плане. То, что я сдерживала столько лет, вдруг, как голодный зверь из клетки, стало рваться наружу. И я не была уверенна, что удастся его удержать.

Потом моих мыслей и чувств прервал стук в дверь.

— Войдите, — сказала я.

Дверь отворилась, и в гримерной появились Эрик и Анжела — моя дочь.

— Почему ты тут сидишь, Марта и даже не разгримировалась? — удивленно произнес мой гражданский муж. Без тебя не начинают банкет, а все жутко проголодались. Даю тебе пять минут, иначе все съедят без нас. Ждем тебя в буфете.

Пришлось спешно снимать грим и переодеваться. Я вошла в буфет, где проходили наши посиделки по разным случаям: дни рождения и юбилеи актеров, другого театрального люда, банкеты по случаю премьер. У нас давно стало традицией отмечать их обильным застольем.

Все сгрудились вокруг стола, но никто не приступал к еде. При виде меня все радостно или не очень радостно загудели.

Эрик взял со стола бокал с шампанским.

— Друзья, — сказал он своим проникновенным голосом, — сегодня в театре большой день — очередная наша премьера. Мы долго ее готовили — и вот только что показали публике. Я считаю, что этот спектакль — наше большое достижение, которое сочетает в себе и интересную пьесу, и прекрасную игру актеров. Это и есть то самое, ради чего существует театр. Предлагаю, за это всем выпить.

Все тут же за это выпили и стали уже просто жадно есть. Эрик не обманывал, когда говорил, что люди проголодались.

Я тоже выпила и тоже поела. Правда, без большого аппетита, несмотря на то, что обедала давно. И по всем канонам природы должна была сильно проголодаться. Но что-то нарушилось в тот вечер в моей физиологии, и куски еды как-то не очень лезли в горло.

Вместо этого я наблюдала за своими коллегами по сцене. По моим наблюдениям ни один из них не страдал отсутствием аппетита, все налегали на еду и выпивку. При этом активно переговаривались, много смеялись.

Неужели их не смущает тот факт, что спектакль по сути дела провалился. О каком успехе можно вести речь, если едва набралось ползала зрителей, и они даже не вызвали актеров на бис. Интересно, что завтра напишут местные газеты и сообщат областное телевидение и радио. Премьера в областном драматическом театре все же событие, которое нельзя обойти вниманием.

Ко мне, держа в руках рюмку с шампанским, подошла Аглая Золотова. В этом спектакле она тоже играла главную роль, но во втором составе. Чего греха таить, мы были соперники, боролись за статус главной примы театра. Пока я не пришла в труппу, она претендовала на это место, но я ее оттеснила. А когда стала жить с главным режиссером, то стала бесспорной фавориткой, не оставив для соперницы при таком раскладе ни единого шанса.

Правда, и тут все было не однозначно. Если быть честной, то следует заметить, что мы с ней боролись не только за место примы в театре, но и за место в сердце, да чего греха таить — в постели главного режиссера. Пока я не поступила в труппу, то с большим преимуществом над всеми другими претендентками лидировала Аглая. Театральная молва уже решительно соединила их в пару. И как раз, когда вроде было все у них на мази, словно черт из табакерке, появилась я. Внимание Эрика почти мгновенно переключилось на мою особу.

Чем угодно клянусь, ничего для этого специально не делала, инициатива шла исключительно от него. Что он во мне нашел, не ведаю до сих пор. Хорошо помню, что когда я поняла, что он отдает предпочтение моей персоне, то провела сравнительной анализ себя и Аглаи. И пришла к выводу, что он не в мою пользу.

Да, я была моложе, но всего на каких-то полтора года. Конечно, я далеко не дурнушка, но и Аглая очень симпатичная, если не красавица. Так что в этом вопросе я даже не побеждала по баллам.

Теперь об артистическом таланте. Вопрос это, конечно, скользкий, на каких весах его взвешивать, по каким критериям оценивать? Я, конечно, считала себя очень даровитой, но когда я впервые посмотрела игру Аглаи, то была поражена ее исполнением. Так что мое преимущество в этом компоненте тоже достаточно сомнительное.

И все же Эрик очень быстро выбрал меня. Уже через несколько дней после моего поступления на работу в театр, он пригласил меня поужинать. Разумеется, под предлогом обсуждения творческих вопросов.

Я была бы последней дурой, если бы отказалась от такого предложения. Но в постель в тот вечер я с ним не легла, хотя в принципе внутри меня особых возражений против такого продолжения знакомства не было. Но я решила, что не надо торопить события; женщина, особенно актриса не должна быть легкодоступной, как кефир в магазине. Это быстро обесценивает ее в глазах мужчины, тем более, если он по совместительству еще и режиссер. Правда, на тот момент он не был главным режиссером.

Я посопротивлялась месяц. С тех пор прошло почти пятнадцать лет, а мы с Эриком по-прежнему вместе. Никто такой срок в театре и вокруг него нам не давал. Да и я сама слабо верила в подобную захватывающую перспективу. А между тем мы живем и живем. Жаль только, что совместных детей так не и породили; я хотела, но ему было все не до того: премьеры, гастроли, участие в различных жюри, постановки спектаклей в других городах. В общем, до предела насыщенная жизнь.

Хочу сказать, что Эрик довольно востребованный режиссер, хотя, на мой взгляд, он чересчур крепко застрял в нашем провинциальном театре. Я знаю, что в одно время он ждал приглашения из Москвы, но оно так и не последовало. Это обстоятельство несколько подломило и подпортило его характер и без того не идеальный. Временами на него нападала излишняя раздражительность, когда вывести из себя мог любой пустяк. Мне приходилось прилагать массу выдержки и терпения, чтобы погасить в зародыше эту вспышку.

Что же касается Аглаи, то, несмотря на свое женское поражение, внешне наши отношения были вполне доброжелательными. По крайней мере, мы не враждовали, не выясняли публично, кто лучше и кто должен получать главные роли. Но иногда ловя ее направленные на мою персону взгляды, я не была уверенна, что все так уж благостно между нами.

В конце концов, Аглая актриса, причем, как я уже говорила, совсем не дурная, и разыгрывать хорошее отношение ко мне ей совсем не трудно. А вот что таится в ее груди на самом деле, было загадкой, тем более, она умела представать перед другими в том образе, в каком хотела предстать.

Аглая остановилась передо мной, на ее лице царила дружелюбная улыбка.

— Поздравляю, ты хорошо играла, мне понравилось, — сказала Аглая. — Давай чокнемся и выпьем за твой успех.

Так мы и сделали — чокнулись и выпили. Я едва заметно поморщилась, так как шампанское было дешевым, а потому не вкусным. А что делать, театр достаточно бедное учреждение и на дорогие вины денег просто нет. Тем более, сборы от продажи билетов не покрывают и половину наших издержек.

— Тебе чего-то не нравится? — произнесла Аглая, заметив мою гримасу.

— Шампанское, — честно призналась я, — не люблю брют.

— А мне кажется, не только шампанское, — не согласилась Аглая.

— А что еще?

Я заметила, как внимательно разглядывает меня моя соперница. Я всегда знала, что она совсем не глупая женщина, и ее пристальный взгляд умных глаз только подтверждал мой давнишний вывод.

— Мне показалось, что у тебя был зажим, когда ты сегодня играла, — сказала Аглая.

Я мгновенно насторожилась.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовалась я.

— Выпьем еще — вместо ответа предложила Аглая.

— Не хочу, — отказалась я.

— А я выпью. В отличие от тебя мне нравится брют. Хотя есть напитки и получше. — Аглая наполнила свой бокал шампанским и пригубила из него. — Зажим — это означает, что ты до конца не прониклась ролью, а принуждала себя ее играть. Этого мало, кто заметил, но не я. — Она до конца осушила напиток.

Она права, громко, словно молоток, простучала в голове мысль. Я действительно была зажата. Когда мне нравится сценический персонаж, я сливаюсь с ним в единое целое. И в этот момент не до конца могу отделить себя от него. А сейчас такого не было и в помине, я играла исключительно на мастерстве. Я все же профессиональная актриса с немалым стажем и опытом, и могу себя заставить исполнить роль так, как будто мне она нравится. Но вот Аглаю я не провела, она это обнаружила. Почему? А потому что она ко мне пристрастна, тщательно отслеживает все мои ляпы и недостатки, вдруг возник в моем мозгу ответ. Она буквально линейкой измеряет и через лупу смотрит на все, что я делаю. А это означает только одно — она все так же считает меня своей соперницей, укравшей у нее и место примы в театре, и место в теплой постели главного режиссера со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствия.

Это открытие, скажу честно, меня не порадовало, было бы лучше для всех, если бы этого соперничества не существовало. Но коли оно есть, вряд ли я могу что-то изменить. А в таком случае, какой смысл церемониться.

— Скажи, только честно, а ты бы сыграла лучше?

На лице Аглаи возникла и тут же исчезла снисходительная улыбка.

— Ну откуда же мне знать, вот дойдет до меня очередь, тогда и посмотрим, — ответила она вполне разумно, но не искренне.

По ее глазам я видела, что, на самом деле, она уверенна в том, что сыграет лучше. Об этом говорил направленный на меня ее неприязненный взгляд.

Ко мне вдруг пришло решение.

— А знаешь, я попрошу Эрика в следующий раз дать сыграть роль тебе. Мне интересно, кто из нас окажется лучше. Ты не против такого соревнования?

— А почему я должна быть против, — пожала плечами Аглая. Всем своим видом она демонстрировала спокойствие, но я была уверенна, что на самом деле, она ликует, так как не сомневалась, что превзойдет меня.

После того, как банкет закончился, мы с Эриком и Анжелой вышли из театра и сели в машину. Я и мой гражданский муж на переднем сиденье, дочь — на заднем. И пока мы ехали, я думала, какого черта я это предложила Аглае? Совершенно не понятно, какая сила заставила меня это сделать? Ведь это немалый и ничем не оправданный риск; если она действительно окажется лучше, то это укрепит ее позиции и ослабит мои. Но изменить уже ничего нельзя, не могу же я отказаться от данного мною слова. А потому пришло время его выполнять.

— Эрик, у меня к тебе просьба, — обратилась я к сидящему за рулем гражданскому мужу.

— Да, дорогая, готов его исполнить.

— Но ты же не знаешь, что за просьба?

— Не попросишь же ты меня кого-нибудь убить. А все остальное вполне приемлемо.

— Как сказать, — пробормотала я. — Я хочу, чтобы в следующем спектакле играла Аглая.

Эрик повернул ко мне голову и с изумлением посмотрел на меня.

— Это еще зачем?

— Я пообещала Аглае, — честно призналась я.

— С какой это стати?

— Мы поговорили на банкете и решили сделать небольшое соревнование: кто лучше исполнит эту роль?

— Это Аглая предложила?

— Нет, не она, а я.

— Ничего не понимаю, зачем это тебе? Ты прекрасно справилась с ролью.

— Не спорю, — решила не спорить я. — Но мне хочется взглянуть и на другую интерпретацию. Для меня это будет полезно. Ты обещал исполнить мою просьбу, так что поставь в следующий раз Аглаю.

— Обещал, — с глубоким вздохом согласился Эрик, — но я же не знал, что за просьба. Может, все-таки попросишь кого-нибудь убить.

— В другой раз, Эрик, непременно. А что тебя так смущает?

— Не понимаешь?

— Хочу услышать твой ответ.

— Аглая очень хитрая и цепкая, если позволить ей сыграть эту роль, она вцепится в нее, как клещ. Не боишься, что затем не сумеешь ее отодрать от нее?

— Поживем, увидим, — постаралась как можно беззаботней произнести я. — Ты говоришь, что она вцепится в роль, как клещ. Но если ей не позволить ее сыграть, то получается, что таким клещом являюсь я.

— Ты прима театра, тебе можно.

— Такой должности в штатном расписании театра нет. В конце концов, надо давать шанс и другим.

— Вот не знал, что ты такая добрая. Шанс надо давать, только не в театре. Здесь действует правило: дашь шанс другим, потеряешь свой. Или ты этого не знаешь?

— Знаю, — призналась я.

— Ну, так тогда…

Но я не дала ему завершить фразу.

— Эрик, я обещала, даже если и совершила большую глупость. Но я не могу прийти к ней и сказать: Аглая, я поступила опрометчиво, играть не будешь. Прошу тебя, пусть в следующий раз выйдет она. И давай больше не спорить на эту тему.

— Мы приехали, — объявил Эрик. — Хорошо, я согласен.

Мы вошли в квартиру, Анжела тут же отправилась спать. Правда, перед тем, как это сделать, бросила на меня какой-то странный взгляд. Но я тогда не обратила на него внимания, меня в тот момент занимали другие мысли.

Мы остались одни с Эриком.

— Знаешь, Марта, хочется выпить. На банкете я едва пригубил шампанское, так как пришлось затем вести машину. Присоединишься?

— Мне что-то не хочется, а ты выпей, — сказала я.

Хотя я знала, что мое разрешение на выпивку Эрику не требовалось, но он почему-то обрадовался моему согласию, подошел к бару и достал бутылку виски. Налил в бокал и подсел ко мне на диван.

— Не выходит из головы наш разговор в машине, — произнес он. — Напрасно ты затеяла его при Анжеле.

В этом он был прав, подумала я. А вслух сказала:

— Так получилось.

— Раньше у тебя получалось лучше.

— Наверное, старею.

— Не говори глупости, у тебя лучший возраст.

— Сорок лет? — удивилась я.

— Тебе еще не сорок.

— Через три года. Они пройдут очень быстро. Или ты забыл?

— Все я прекрасно помню. — Эрик отхлебнул из бокала. — Да и главное ни сколько лет, а как человек выглядит. А ты выглядишь великолепно. У тебя впереди еще масса времени.

— Время, как деньги — это то, что кончается быстрей всего.

— Рад, что ты это понимаешь. Не стоит им кидаться. А ты вдруг сделала такой подарок Аглае. Ради чего? Честно говоря, я так и не понял. Скажи, что тебя подвигло? На все есть свои причины.

С этим утверждением своего гражданского мужа я была полностью согласна. Другое дело, не всегда просто докопаться до истинных причин. Иногда они скрыты на такой глубине, что никакой душевный экскаватор не выроет внутри тебя такой глубокий колодец. Но это не означает, что не следует делать таких попыток.

Другое дело, почему-то я не была уверенна, что стоит говорить Эрику о том, что меня побудило так поступить. Если я скажу все, как есть, точнее, как мне это представляется на данный момент, ему это сильно не понравится. Людям вообще не нравится слышать то, что выбивает их из состояния душевного комфорта.

— Так ты будешь отвечать на мой вопрос? — поинтересовался Эрик, не дождавшись от меня ответа. Я поняла, что перегнула с паузой. Она всегда выглядит фальшиво, если является слишком короткой или слишком длинной.

— Конечно, буду, — произнесла я. — Только ничего нового не скажу.

— Повтори старое, — предложил Эрик, снова наполняя виски бокал.

— Хорошо, — грустно вздохнула. — Мне не совсем нравится, как идут дела в театре. Помнишь, полгода назад мы уже беседовали на эту тему.

— У меня хорошая память. Я тоже не всем доволен, но ты же должна понимать, что золотой век театра позади. Сегодня у людей другие приоритеты, все пялятся в телефоны. Остальное у них на остаточном принципе. И нам уже ничего не изменить. Самое лучшее — принимать реальность такой, какой она является.

— Я согласна, время для театра не лучшее. Но это не означает, что можно ставить все, что не попадя. Наоборот, надо искать самое хорошее.

— И где это самое хорошее? — насмешливо спросил Эрик. — Тебе известны его залежи?

— Если поискать, можно найти Мы же не ищем. Я сегодня играла в спектакле, и все время чувствовала, что происходит что-то не то.

— Поэтому ты и предложила роль Каневой?

— В том числе. Но не только.

— А еще почему?

— Не знаю, — честно произнесла я. — Это был какой-то внезапный импульс, который шел из моих глубин.

— Начинаю бояться твоих импульсов, которые идут из твоих глубин. Может, тебе не стоит туда спускаться?

— А я и не спускалась, все случилось само собой. Я вдруг там оказалась, а почему, не знаю.

— Всегда боялся людей, которые сами не понимают, что творят. Еще раз предлагаю: давай не вводить в постановку Аглаю. По крайней мере, пока. А там посмотрим.

Я отрицательно покачала головой.

— Даже если я совершила глупость, я все равно обещала.

Эрик пожал плечами, как бы говоря этим жестом, что расстрелял всю обойму аргументов. Затем посмотрел на часы.

— Ух ты, уже второй час ночи, — присвистнул он. — Давай спать, завтра, как всегда много дел.

2

Я сидела в зрительном зале и смотрела на сцену. При этом чувствовала себя немного не в своей тарелке, ведь я привыкла находиться на подмостках, а из зрительного зала смотрели на меня. А сейчас все было ровно наоборот.

Эрик для того, чтобы ввести в спектакль Аглаю, решил сделать его прогон с ее участием. Разумеется, роль она знала, но так как ее готовили в качестве моего дублера, то она до этого не слишком усердствовала на репетициях. А теперь надо было исправить все эти недоработки.

Я смотрела на Аглаю и сознавала, что она играет лучше меня. Я даже не могла понять, в чем это проявляется, но не сомневалась, что так оно и есть. В этой роли она смотрелась как-то органичней, натуральней. Это проявлялась в таких мелочах, которые заметить мог только опытный глаз. А то, что у меня он был именно такой, я нисколько не сомневалась.

Я почувствовала досаду. Наверное, когда я предлагала Аглае сыграть вместо меня, то подсознательно была уверенна, что лучше меня она это не сделает. А теперь видела, что ошиблась. Другое дело, что, возможно, мало, кто это разглядит, но это слабое утешение. Важно же другое, что она меня превосходит, по крайней мере, в этой роли. И, возможно, Эрик был прав, нельзя так поступать, с моей стороны это было крайне неосторожно.

Я взглянула на Эрика, он расположился совсем недалеко от меня, но, кажется, меня не видел, все его внимание было обращено на сцену. Точнее, на Аглаю, хотя на ней были и другие актеры.

Мне стало немного тревожно, меня охватило предчувствие, что то, что происходит сейчас, может иметь долгосрочные последствия. Какие? Этого я, естественно не знала, да и не очень хотелось знать. Но в голове все настойчивей билась мысль, что мой поступок будет для меня иметь не самые отрадные последствия.

Я задумалась над вопросом: а почему у моей соперницы роль получается лучше? И неожиданно получила ответ. Правда, какие невидимые силы его мне дали, я так и не поняла. Но какое это имеет значение.

Аглая играет лучше, потому что это плохая пьеса и плохая, точнее, не интересная роль. И для нее такой материал более органичен, чем для меня. Мне всегда подсознательно хочется чего-то такого, чего я до конца сама не ведаю, во что можно, словно в океан, бесконечно углубляться. А тут все предельно ясно, героиня выписана, скажем так, несложно, со стандартными репликами, со стандартными поступками. В общем, играй, не хочу.

Теперь мне становится понятным, в чем преимущество Аглаи. А если учесть, что почти весь наш репертуар похож на эту пьесу, то оно может стать глобальным.

Мне вдруг стало немного не по себе. Когда я предлагала роль Аглаи, то не представляла, какую мину закладывала под себя. А теперь знаю, да уже поздно. Не могу же я сейчас выйти на сцену и потребовать от Эрика вернуть меня в спектакль. Может, кто-то и способен на подобные демарши, но уж точно не я. И первый законный муж и второй — гражданский упрекали меня в том, что я чересчур щепетильная. А в артистической среде это всегда создает предпосылки для проигрыша.

Так что в этой моей характеристики оба моих супругов, пожалуй, правы. Но что тут можно сделать, ведь изменить столь кардинально себя я никогда не смогу. Придется смириться с тем, что происходит, и ждать, как станут развиваться события.

Прогон первого действия завершился, и Эрик объявил получасовой перерыв. И только после этого обратил на меня благосклонное внимание, и даже подсел ко мне.

Несколько мгновений мы молчали.

— Какое впечатление от игры Аглаи? — спросил он.

Ну что у меня за характер, почему пусть не всегда, но часто говорю то, что думаю. В театре это категорически делать не рекомендуется; такой совет даст любой, кто понимает, как все в нем устроено.

— Аглая хорошо играет, мне нравится, как она исполняет эту роль больше, чем я, — честно произнесла я.

Мои слова явно застали Эрика врасплох, он не ожидал от меня такой честности.

— Ты действительно так думаешь? — даже переспросил на всякий случай он.

— Да, — подтвердила я.

— Я тоже так считаю, — сказал он и настороженно посмотрел на меня в ожидании моей реакции.

На секунду мне стало нехорошо, но я быстро справилась с собой.

— В последнее время мы с тобой редко бываем одного мнения, — заметила я. — А тут как раз такой случай.

— Да уж, это верно. Удивительно, что наше единодушие коснулось игры Аглаи.

— Значит, мы с тобой оба искренне.

Эрик снова как-то странно посмотрел на меня, но в этот раз ничего не ответил. У меня возникло ощущение, что он чем-то озабочен, и это не связано, по крайней мере, напрямую ни со мной, ни с Аглаей.

— Тебя что-то гнетет? — спросила я.

— Ты не читаешь газет, поэтому тебе легче жить.

— Но и ты не читай, — посоветовала я.

— Не могу, должность обязывает. Все же главный режиссер, должен знать, что пишут о театре.

— Значит, что-то написали и не слишком приятное, — проявила догадливость я.

— Мягко сказано. — Эрик достал из кармана смятую газету. — Если не боишься испортить аппетит перед обедом, почитай.

— Боюсь, но все равно почитаю.

Эрик протянул мне газету. Заметка была небольшой, поэтому на ее чтение ушло не больше семи-восьми минут. Но их оказалось достаточно, чтобы, как и предсказывал мой гражданский муж, испортить аппетит.

Публикация была посвящена нашему премьерному спектаклю. Если сказать, что она критиковала его, это означало ничего не сказать. Она стирала его в порошок.

Автор поносил все: саму пьесу, ее постановку, игру актеров. Коротко и по порядку. Пьеса плоская, лишенная свежих мыслей и идей, все действия и персонажи трафаретны, в постановке не просматривается индивидуальность режиссера, зато изобилие избитых и стандартных приемов, игра артистов полностью адекватна двум предыдущим компонентам, в ней отсутствует актерская индивидуальность. Были и другие замечания, но и этих вполне достаточно, чтобы понять характер заметки.

По большому счету я была согласна с мнением автора. Но, как хорошая, пусть и гражданская, жена решила смягчить ситуацию для мужа.

— Не понимаю, что тебя так задело, — сказала я. — Почти после каждой премьеры находится какой-нибудь автор, который чернит буквально все. Вспомни предыдущие случаи. Просто забудь.

— Я бы забыл, если бы не имя автора. Ты посмотрела, кто написал статью?

— Нет. А кто?

— Взгляни.

Я взглянула, заметка была подписана: «Яков Миркин». Я напрягла память; вроде бы что-то знакомое, но вот что?

— Вспомнила? — спросил Эрик.

— Еще нет.

Это же Яков Миркин, его считают одним из лучших театральных критиков страны.

Теперь я действительно вспомнила это имя, что не удивительно; всем, кто причастен к театру, известна в той или иной степени эта фамилия автора.

— Но подожди, Эрик, Миркин живет в Москве. Как он мог видеть наш спектакль? Специально приехал что ли? Но это не реально. Да и не думаю, что в столице что-то известно о нашей премьере.

Эрик пожал плечами.

— Я тоже поначалу удивился, но сама видишь, кем подписана рецензия. Значит, он был на спектакле. У меня к тебе будет просьба. — Он замолчал.

— Начал, говори, — потребовала я.

— Раз Миркин здесь, отыщи его и попытайся пообщаться.

— Почему я?

Эрик снова ответил после некоторой паузы.

— Мне кажется, из всей труппы тебе будет легче найти с ним общий язык.

— С чего ты решил? Почему не Аглая, — кивнула я на сидящую впереди нас Каневу.

— Ты красивая, а он мужчина, следовательно, ему будет трудно устоять перед тобой.

— Аглая тоже красивая, некоторые считают, что красивей меня.

Эрик тоже бросил взгляд на мою соперницу, затем покачал головой.

— Она с этим не справится.

— Почему? — удивилась я.

— Будем считать, так подсказывает мне интуиция. Согласна?

— Но где я его найду?

— Обратись в наш Союз театральных деятелей. Полагаю, как найти Миркина для них не трудно.

Мысленно я согласилась с ним; если где-то и знают, как отыскать этого человека, то, скорее всего, именно там.

— Согласна? — с надеждой посмотрел на меня Эрик.

— Но что я ему скажу? И в чем смысл встречи?

— Понимаешь, Марта, если он так же разнесет все наши спектакли, то репутация театра будет безнадежно загублена. У него слишком большой авторитет. Волны от его публикаций пойдут по всей стране.

Пожалуй, Эрик, прав подумала я, театр, как тонущего в воде, надо спасать.

— Хорошо, я согласна.

3

Эрик оказался прав, я отправилась в местное отделение театрального общества и получила адрес этого самого Миркина. Его глава мне сообщил, что ему известно, что Миркин приехал в наш прекрасный город и поселился в нем. Правда, временно или постоянно он, того не ведал, так как Миркин на связь с ним не выходил. А адрес стал известен случайно.

Я вышла из здания, где размещалось отделение театрального общества, села на скамейку в ближайшем сквере и только после этого взглянула на адрес. И удивилась. Я знала это место, так как неоднократно там бывала по разным делам. Это был типичный спальный район на самой окраине города. Так как недвижимость там была самая дешевая, то в основном на этой территории селился бедный люд. А потому, что там делает известный на всю страну театральный критик, я не понимала.

Правда, меня сейчас больше беспокоил другой вопрос: с какой стати я попрусь к нему? Что он подумает при виде незваной гостье? Я не знакома с ним, он не знаком со мной, тогда почему он меня примет и станет общаться? Да и вообще, это очень неудобно приходить к человеку, который тебя не звал. Мне это, например, никогда не нравилось, когда кто-то без приглашения появлялся в моем доме. И скорее всего, он по отношению ко мне будет испытывать такие же чувства.

С другой стороны мне хотелось выполнить просьбу Эрика. Она мне представлялась вполне обоснованной. Если этот Миркин начнет критиковать каждый наш спектакль, это отпугнет и без того немногочисленную аудиторию. Да и власть, которая нас финансирует, может решить, что нет смысла это делать, если мы такие никчемные. А без помощи города нам капец, собственных денег нам не хватит, чтобы продержаться и месяц. Не говоря уж о том, что придется распрощаться с гастролями; кто захочет приглашать к себе такой не профессиональный коллектив.

Я сидела на скамейке, наверное, уже час, и ничего не могла решить. Отсюда к дому Миркина шел прямой автобус, ехать было максимум двадцать минут, но это расстояние мне казалось не меньшим, чем от Земли до Луны. Беда в том, что по своему характеру я не наглая, не умею себя навязывать другим. Если кто-то не хочет меня видеть, я обычно тут же ретируюсь. Знаю, в нашем мире такие черты не ценятся, но что делать, если я соткана из них. Меня до сих пор изумляет то, что я заняла место ведущей актрисы театра, учитывая то обстоятельство, что плохо умею пробиваться, расталкивать коллег локтями, а при необходимости и другими частями тела.

Понятно, что занять нынешнюю позицию сильно помог мне Эрик; без него бы ничего не получилось. Но и я кое-что сделала для этого; проявляла подчас такую решимость, какую не ожидала от себя. Наверное, и в данном случае следует поступить таким же образом, набраться наглости и храбрости и отправиться к этой знаменитости. Чем я рискую, в крайнем случае, выставит меня за дверь, вернусь домой. Мир от этого не рухнет, даже не пошатнется.

На всякий случай я решила купить что-нибудь к чаю; маловероятно, но вдруг дело до этого дойдет. Зашла в магазин, выбрали самый дорогой торт. Я сильно сомневалась, что Миркин оценит тот факт, что я не поскупилась на гостинец. Но мне почему-то стала немного легче и спокойней.

Я вышла на остановке. Нужный дом даже не пришлось искать, он стоял совсем рядом. Я огляделась вокруг; это, в самом деле, был очень скучный район, застроенный одинаковыми уже почти древними пятиэтажками, между которыми росли чахлые кустики зелени и редкие деревья. Как тут можно жить? Не понятно. Неужели действительно Миркин поселился здесь? Для меня это была самая настоящая загадка, ведь он же по большому счету небожитель, его статьи печатались в лучших изданиях. И вдруг такая убогость. Тут что-то явно не так.

Меня не удивило, что подъезд не запирался на кодовой замок, а о том, какой там стоял аромат, лучше промолчу. Невольно достала из сумочки платок и зажала им рот. Я вообще, очень восприимчива к запахам; и если где-то пахнет плохо, меня начинает мутить. Это моя физиологическая особенность всегда удивляла Эрика; сам он к запахам, можно сказать, равнодушен.

Разумеется, в доме ни о каком лифте не могло быть и речи, а между тем, Миркин жил на четвертом этаже. Пока я подымалась на эту немыслимую высоту, то с непривычки даже начала задыхаться.

Я подошла к обшарпанной деревянной двери, которую, судя по ее виду, не меняли с момента сдачи дома, и замерла в нерешительности. Это было странно, но меня вдруг охватило ощущение, что сейчас я сделаю шаги в другую жизнь. Разумеется, то была полнейшая чушь, но избавиться от этого чувства с наскока не получалось. Как бы в отместку я решительно надавила на кнопку звонка.

Я с интересом разглядывала Миркина. Передо мной стоял невысокий старичок, седой, как лунь, худой не по возрасту, что наводило мысль на то, что этот человек чем-то серьезно болен. Пожалуй, мне понравилось в нем только лицо; разумеется, оно не было молодым, но и не старческим. Даже трудно описать, какое оно производило впечатление. По крайней мере, одно можно сказать точно — оно принадлежало умному человеку, дуракам такую внешность природа не дарит.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я не знала, как начать разговор, а он, полагаю, — от удивления. А затем он произнес то, от чего я едва на села, где стояла. А сказал-то он всего-то:

— Марта Игоревна, рад вас видеть. Я не исключал, что вы придете или ваш главный режиссер Эрик Олегович. Проходите.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы окончательно прийти в себя. Откуда он знает мое имя и имя нашего главного режиссера, да еще предполагает, что мы можем прийти. Чудеса, да и только.

Мы прошли в комнату. Говорить о том, что она была обставлена не богато, это означает, ничего не сказать, она была заставлена какой-то обшарпанной, чуть ли не антикварной мебелью. Ничего подобного я не ожидала увидеть, ведь речь идет о ведущем театральном критике страны, а значит, человек по определению не может быть бедным. По крайней мере, не настолько бедным. Или я чего-то не понимаю?

— Садитесь, — показал он мне само собой на обшарпанный стул. К тому же когда я села выяснилось, что он стал шататься подо мной. Не хватало только упасть вместе с ним, вот будет смешная мизансцена.

— Хотите чая? — предложил Миркин.

— Не откажусь, Яков Миронович. Я как раз торт принесла.

— Торт мне нельзя, диабет, — а с ним не шутят.

— Я не знала.

— Само собой разумеется. Давайте так, мы попьем чаю, вы с тортом, а я ни с чем.

— Тогда и я ни с чем.

— Почему вы должны страдать из-за моей болезни. Доставайте свой торт и режьте, а я пойду ставить чай.

Я резала торт и осматривала квартиру. Я заметила, что пол не очень чист, а на мебели осело много пыли. Вряд ли Миркину полезно ею дышать, в его возрасте нужен свежий воздух.

В комнату вернулся Миркин. На подносе он нес две чашки чая.

— Пейте и ешьте, — сказал он и немного грустно посмотрел, прямо скажу, на аппетитный кусок торта. — Всю жизнь был большим сладкоежкой — и вот теперь расплачиваюсь за этот грех. Учтите это на будущее, за все грехи приходится платить, даже с первого взгляда совсем невинные.

— Учту, — пообещала я, но мысли мои сейчас крутились вокруг других тем.

— Яков Миронович, могу я вас кое о чем спросить? — поинтересовалась я.

— Спрашивайте, о чем угодно, от вас у меня нет тайн.

Это было одновременно и приятно и странно слышать. Хорошо, что нет тайн, вот только почему, ведь я для него совершенно чужой человек.

— Удивлены моими словами, Марта Игоревна, — словно бы прочитал он мои мысли. Хотя, кто знает, может быть, и прочитал, мало ли какими способностями он может быть наделен.

— Удивлена, — подтвердила я.

— Все просто, в моем возрасте бессмысленно иметь тайны. Да и вообще, быть предельно открытым всегда лучше, чем закрытым. Так что спрашивайте.

— Насколько мне известно, вы живете в Москве. Почему вдруг оказались в нашем городе?

Миркин улыбнулся.

— Отвечаю. По целому ряду причин. Первая — это то, что я здесь родился.

— Не знала.

— На городском кладбище лежат мои родители. Это важная, но все-таки не главная причина. А главная — вторая. Моя жена умерла, у нас с ней был единственный сын. У меня давно с ним, мягко говоря, не простые отношения. Некоторое время назад он принял решение уехать на постоянное жительство в Израиль. Он звал и меня, но я отказался. А там очень дорогая недвижимость. Сын с самого начала хотел иметь свою квартиру, а не жить на съемной. Вот и попросил меня продать мои трехкомнатные хоромы в центре Москвы. Я не мог ему отказать — и продал. Деньги мы поделили, я взял столько, чтобы купить тут небольшое жилье, а ему отдал большую часть средств. И почти месяц назад я въехал в это халупу. Хозяева оставили мне всю мебель, так что мне не надо было заботиться об ее покупке. Да если честно, мне это уже не под силу. Пусть будет все, как есть. Вот и вся моя история о возвращении на Родину. Как видите, все по своему закономерно.

— Вы хотите сказать, что отныне будете жить в нашем городе? — спросила я.

— До самой кончины, я так решил. Ехать мне больше некуда, да и не хочется.

— А к сыну?

Какое-то время мой собеседник молчал.

— Может быть, я бы и поехал, но как я сказал, отношения у нас не самые лучшие. Мы с ним очень разные люди, и даже, когда он был маленький, не очень хорошо ладили. Он никогда не понимал меня. Да и привыкать к другой стране в моем возрасте тяжело. Что я там буду делать?

— Жить, — ответила я.

— Я и здесь живу. Для меня это не вариант. Лучше вернуться туда, откуда пришел в большую жизнь. Что я и сделал. Знаете, Марта, я далеко не всем доволен, как она сложилась, но по большому счету мне не на что жаловаться. Мне очень посчастливилось, я занимался тем, что мне нравилось, что поддерживало интерес к существованию. А это самое главное. Уж, поверьте мне.

— Я верю, Яков Миронович. Я сама так думаю.

— Это я и предполагал.

— Предполагали, — удивилась я. — Но каким образом? Мы только познакомились.

— Я это почувствовал по вашей игре. Когда артист на сцене, он раскрывается, как личность. Только надо уметь это считывать.

— И я раскрылась перед вами?

— Разумеется, не полностью. Да полностью ничего не бывает. Давайте, немного о другом, о цели вашего ко мне визита.

Меня охватило некоторое смущение. После того, что я услышала от Миркина, моя миссия мне показалась весьма сомнительной. Но говорить все равно придется.

— Яков Миронович, я оказалась здесь не по своей инициативе, меня послал к вам наш главный режиссер Эрик Неронов.

— Что-то подобное я и предполагал, — пробормотал Миркин. — Впрочем, тут все предельно понятно.

— Что вам понятно? — решила уточнить на всякий случай я.

— Ваш главреж обеспокоен, что я подпорчу ему жизнь своими публикациями. И он справедливо опасается. Знаете, Марта, я испортил престиж немалому количеству режиссеров. Так что проклятий в свой адрес я наслушался.

— Вы правы, Эрик обеспокоен этим обстоятельством. Он хочет, чтобы мы нашли бы общий язык. У нас не слишком большой город, и драматический театр в нем один. Для нас важна его репутация у зрителей.

— Но что я могу сделать, — пожал плечами Миркин. — Я пока посмотрел один спектакль, но этого вполне достаточно, чтобы прийти к определенным выводам. Пусть не окончательным, а только предварительным. Но опыт мне подсказывает, что они вряд ли сильно изменятся.

— И какие выводы вы сделали?

— Ваш театр не для искусства.

— А для чего?

— Для тех, кто в нем работает, надо же им иметь дело, чтобы получать зарплату. Вы ни одни такие, подобных театров развелось много. Есть лучше, есть хуже, но смысл от этого не меняется.

— И все же, у нас лучше или хуже?

— Думаю, что хуже. Вы помните, сколько было зрителей в зале?

— Помню, мало.

— Это естественная реакция, они не ощущают обратной связи с театром. Он живет исключительно своей жизнью, о том, что думают о нем жители города, его не интересует. Я вовсе не считаю, что они разбираются в театральном искусстве, подавляющее число само собой ничего в нем не смыслят.

— Но если так, то в чем виноват театр? — спросила я. И тут же поймала внимательный взгляд Миркина, пущенный в меня из-под когтистых бровей.

— Если бы театр был предназначен для тех, кто разбирается в нем, то каждый спектакль посещали не более десяти зрителей. Искусство не должно быть для избранных, оно должно проникать внутрь человек, даже если он того не хочет. Но если это случится, и он это ощутит, то обязательно пойдет в театр, чтобы это случилось снова. Его потянет туда неведомая сила, которая могущественнее его. А то количество людей, которые заполнили зрительный зал, говорит о том, что ничего подобного у вас не происходит. Я, конечно, посмотрю и другие спектакли, но вряд ли мои впечатления изменятся.

— Что же вы предлагаете в таком случае?

— Вообще-то я критик, пишу о своих впечатлениях, мыслях и чувствах, вызванных постановкой. А что-то предлагать должны другие, например, ваш главный режиссер.

— То есть, хотите сказать, что отказываетесь помогать нашему театру, а только критиковать.

Миркин молчал, видимо, мои слова заставили его задуматься.

— Возможно, вы в чем-то правы, Марта Игоревна. Если хотите, я могу встретиться и с вашим главным режиссером, и со всем коллективом. Но немного позже, мне надо посмотреть еще несколько спектаклей. Я должен быть уверен в своих впечатлениях. Я постараюсь, ходить на ваши спектакли каждый день. Хотя мне это немного и трудно, — с вздохом добавил Миркин.

— И вы продолжите писать свои заметки?

— Обещаю, что в ближайшее время не буду. Буду копить впечатления.

— Тогда на этом пока остановимся, — сказала я и встала. — В таком случае я пойду.

— Было приятно познакомиться.

— Взаимно.

4

Я направилась к выходу из квартиры. Внезапно на полдороге остановилась.

— Яков Миронович, а вам кто-нибудь помогает по хозяйству, готовит еду, убирает квартиру? — спросила я.

Он удивленно взглянул на меня.

— Кто же мне будет помогать, я тут совсем один.

— Но можно нанять домработницу.

Миркин внезапно улыбнулся.

— На мою пенсию домработницу не наймешь. А все сбережения отдал сыну, ему нужней. Придется обходиться своими силами.

Несколько мгновений я колебалась.

— Только не спорьте и не возражайте. Я вымою сейчас полы и протру пыль.

Я увидела, с каким изумлением смотрит на меня Миркин, но в свою очередь я тоже смотрела на него с таким же изумлением. А дело все том, что еще несколько мгновений назад у меня и в мыслях не было предлагать такие клининговые услуги. Эти слова родились совершенно спонтанно, я даже весьма смутно представляла, чем они вызваны. Конечно, есть объективные для них предпосылки, Миркин одинокий, больной старичок, но мало ли таких в городе; лично я знаю их немало. Но никому из них ничего подобного у меня и в мыслях не было предлагать.

— Я вам искренне благодарен, Марта Игоревна, но давайте не будем больше об этом.

— Нет, будем! — решительно произнесла я. — Вам нельзя жить в таких условиях, это плохо отразится на вашем здоровье. А сами вы не в состоянии привести квартиру в порядок. Где у вас ведро и швабра? — Так как тот, к кому был обращен этот вопрос, пребывал в некой растерянности, я решила действовать самостоятельно. — Скорее всего, они находятся в туалете. — Я посмотрела на Миркина, тот кивнул головой.

Я направилась в туалет.

Занятие по приведению квартиры в порядок заняло почти два часа. Пыли, а так же грязи, мусора оказалось значительно больше, чем я предполагала во время моего поверхностного осмотра объекта. Зато я могла гордиться результатами своего труда; даже визуально жилище Миркина теперь выглядела гораздо привлекательней.

Вымыв ведро и швабру, я вернула этот комплект на место и устало приземлилась на все тот же одновременно обшарпанный и шаткий стул.

— Немного передохну и пойду, — сказала я Миркину. — Вы не возражаете, Яков Миронович?

— Я изумлен тем, что вы сделали, Марта Игоревна, — ответил Миркин. — Ничего подобного не ожидал.

— Я и сама от себя не ожидала, — призналась я. — Хотите, скажу правду.

— Правда всегда приветствуется, — едва заметно улыбнулся Миркин.

— До сих пор не понимаю, что на меня нашло, никогда ничего такого не делала. Это первый мой подобный опыт. Как вы думаете, с чем он связан?

Я уставилась на Миркина в ожидании объяснений. В конечном итоге он же умный человек — известный критик, должен же помочь мне разобраться в этом вопросе.

— Это не просто, — пробормотал он. — Хотя я всегда придерживался убеждения, что объяснить можно все, кроме существования Бога.

— О Боге мы сейчас не будем. Но мне, в самом деле, интересно, что же со мной случилось?

Миркин каким-то странным взглядом взглянул на меня.

— В искусстве это называется катарсисом. Уверен, вы слышали этот термин.

— Кто его не слышал, Яков Миронович.

Миркин, соглашаясь, кивнул головой.

— Но причем тут катарсис и мой поступок? — продолжила я. — Честное слово, не понимаю.

— А я усматриваю прямую зависимость.

— Вы не против, если я ее с вашей помощи тоже увижу?

— Не против, — улыбнулся Миркин. — Возможно, я не прав, но вас внезапно настигло стремление к очищению. Подсознательно, вас давно гнетет ощущение, что служа в своем театре, играя в этих ужасных пьесах, вы загрязняете себя. И до последнего момента не представляли, каким образом очиститься.

— И тут появились вы со своей запущенной квартирой? — вопросительно посмотрела я на Миркина.

— Что-то вроде того, — согласился он. — Возникло желание совершить хороший поступок. Да еще в прямом смысле сделать мир чище. В общем, это и есть генеральная задача искусства. Но пока у вас получилось только с моей квартирой. Будем считать, что это начало.

Я задумалась. Прозвучавшее объяснение звучало, мягко говоря, странно и непривычно, но какая-то своя истина в нем присутствовала.

— Мне надо обдумать ваши слова, — сказала я. — Для меня они прозвучали немного неожиданно.

— Я понимаю. Разумеется, все новое, непривычное требует обдумывания.

Я встала.

— Вы не против, если я как-нибудь зайду к вам еще?

— Я буду только этому очень рад.

Я внимательно посмотрела на Миркина, и мне показалось, что его слова звучат вполне искренне.

5

Я вернулась домой, Эрик меня уже ждал. При виде гражданского мужа я вдруг почувствовала сильное смущение, которое давно не испытывала при нем. Я знала, что он хочет знать о результатах моего визита к Миркину. Но я не представляла, что должна ему говорить. Ну не о том же, что почти два часа мыла и чистила комнату, кухню, туалет и ванную. Если я сообщу это Эрику, его изумлению и возмущению не будет предела.

— Была у этого старикашки? — весьма неприятным тоном спросил Эрик. — Между прочим, я кое-что о нем узнал. Оказывается, он родился в этом городе. И, как я понимаю, вернулся сюда умирать.

В принципе то, что сказал Эрик, соответствовало действительности, нечто подобное сообщил мне и Миркин. Но слова, а точнее, тон, с которым они были произнесены, мне был неприятен.

— Марта, ты чего молчишь? О чем вы с ним договорились? — продолжал допытаться Эрик.

— В общем, ни о чем, — пожала, как можно бесстрастней, я плечами.

— Как ни о чем? — удивился Эрик. — Что ты тогда там делала столько времени?

— Мы говорили.

— О чем?

— Об искусстве, театре. О чем еще можно говорить с театральным критиком.

— Я рад за тебя, но я просил кое-что у него выяснить и кое о чем с ним договориться. Удалось? — Эрик пристально взглянул на меня.

— До некоторой степени. — Давно я при разговорах с ним не испытывала таких эмоциональных перегрузок.

— Марта, я тебя отправил к нему с конкретным поручением. Ты его выполнила? Только не говори, что до некоторой степени.

— Эрик, но так и есть.

— Хорошо, рассказывай, о чем вы договорились?

— Он обещал посмотреть наши спектакли.

— И написать такие же рецензии, как уже написал?

— Возможно, я не знаю, — пробормотала я.

— А кто знает? Кого спросить? — Эрик обвел комнату глазами. — Кроме нас больше тут никого нет.

— Послушай, Эрик, что ты хочешь от меня. — Невольно я повысила голос. — Я не могу диктовать ему условия. Он считает, что у нас плохой репертуар, его надо целиком менять. Я пыталась возражать, но у него свое мнение.

— Да к черту его мнение! — тоже почти до крика повысил голос Эрик. — У него маразм, а не мнение. Знаешь, сколько ему лет?

— Сколько?

— Восемьдесят. В таком возрасте у человека не может быть мнения, а только Альцгеймер.

— Яков Миронович производит впечатление вполне разумного человека. Следы маразма у него не заметила.

— Яков Миронович? — удивился Эрик. — Ты его называешь так, словно он тебе близкий друг. Уж не поладили вы друг с другом?

Я подумала, что Эрик в чем-то прав, может, не до конца, но в какой-то степени мы нашли общий язык.

— Мы просто беседовали, Я его называла по имени отчеству, он меня, кстати, тоже. Что-то тут такого.

— Это как посмотреть. Ты же понимаешь, если он продолжит выдавать свои рецензии в том же духе, от нас мало что останется.

— Тогда может быть, есть смысл подумать что-то изменить в нашем театре. Хотя бы тот же самый репертуар.

— И все нашу работу за столько лет, словно скот, пустить под нож. Ты в своем уме?

— В своем, — заверила я.

— Тогда почему несешь такую чушь?

— Эрик, это не чушь. Яков Миронович знает, что говорит. К его словам целесообразно прислушаться.

Последняя моя реплика окончательно вывела моего гражданского мужа из себя.

— Ты совсем потеряла разум, если, конечно, он у тебя был! — заорал Эрик.

От неожиданности и испуга я вздрогнула. Я не могла припомнить, когда в последний раз Эрик так кричал на меня. Кажется, до сих пор этого просто не было.

На наш крик в комнату вбежала Анжела и с изумлением уставилась на нас. К таким сценам в нашей семье она не привыкла.

— Что у вас тут происходит? — поинтересовалась дочь.

— Выясняем один принципиальный вопрос, — нехотя ответил Эрик.

— Мама, что за вопрос? — обратилась уже Анжела непосредственно ко мне.

— По поводу одного человека. У нас разные на него взгляды. Тебя это не касается.

Но заинтригованная Анжела не собиралась уходить, вместо этого устроилась на диване. Ее поведение отчасти сбило наступательный пыл Эрика.

— И что нам теперь делать? — уже спокойней спросил он меня.

— Не знаю, — честно ответила я. Я, в самом деле, не представляла, как поступить в такой не простой ситуации.

— Замечательный ответ, — саркастически скривил он тонкие губы, которые я любила целовать. По крайней мере, еще совсем недавно. — Напрасно ты отдала свою роль Аглае, — вдруг совершенно неожиданно добавил он. Затем посмотрел на нас по очереди, махнул безнадежно рукой и вышел.

Мы с дочерью остались одни.

— Мне кажется, папа прав, — сказала Анжела. Дочь называла моего гражданского мужа то папой, то Эриком в зависимости от настроения.

— В чем он прав, по-твоему?

— Если этот чувак пишет плохие рецензии, его нельзя пускать в театр. Я бы тоже так поступила.

Высказанное мнение дочери сильно удивило меня. Ничего подобного я не ожидала от нее услышать.

— У нас нет прав не пускать его в театр. Если он купил билет, это законное основание для посещения спектакля, — только и нашлась я, что ответить.

— Ладно, это ваше дело, мама. Я хотела поговорить с тобой о своей учебе. С Эриком я уже поговорила.

Последние слова дочери прозвучали для меня неожиданно.

6

Считаю, что продолжить свое дальнейшее повествование мне нужно с объяснения вопроса: откуда берутся дети? Правда, в данном случае речь идет не вообще, а конкретно, как появилась у меня дочь, которую родители, то есть я и мой муж, назвали Анжелой. Впрочем, об этом чуть позже.

Итак, как появилась на свет Анжела? Если вы ждете от меня эротических подробностей, то придется вас огорчить, мой рассказ о другом. Начну издалека, ведь любой вопрос имеет свои истоки. Стать актрисой я захотела очень рано, на этот счет даже шутила, что такое желание возникло с первым же моим криком. Разумеется, это небольшое преувеличение, но я хорошо помню, что уже в младших классах меня одолевала такая мечта. Больше всего на свете я любила ходить в театр. Случалось это не часто, так как мои родители были кем угодно, но только не театралами. Но когда это чудо все же происходило, я ощущала невероятный подъем, возникало чувство, что улетаю куда-то в неведомые края.

А потому после окончания школы сомнений на кого учиться, не было никаких. Мои родители сопротивлялись такому намерению, но не слишком долго и упорно, и даже дали деньги на поездку в Москву. А там случилось самое настоящее чудо, я поступила с первого раза, хотя конкурс на одно место был преогромный. Стоит ли пояснять, что счастью моему, как и у Вселенной, не было предела.

Но кроме как стать артисткой была у меня еще одна мечта, которой ни с кем не делилась, — я грезила о большой, как гора и чистой, как хрусталь, любви. Теперь я понимаю, какая я была на тот момент дурой, но я всерьез мечтала о принце на белом коне. Хотя по поводу его масти была готова на компромиссы, например, на вороном или сером в яблочках. Самое поразительное то, что это тоже произошло. По крайней мере, в тот момент мне так казалось.

На нашем курсе было немало красивых парней, но всех затмевал Илюша Корсаков. Он был самым настоящим красавцем, к тому же к его небывалой внешней привлекательности добавлялось еще и море обаяния. Стоит ли говорить, что наши девчонки ходили за ним табунами. Чтобы обладать кем-нибудь из них, ему даже не надо было особенно прилагать усилия, вполне достаточно было указать на избранницу пальцем.

Я тоже была влюблена в него, но в отличие от других не присоединялась к стае его поклонниц, а вела себя независимо. Было бы большим преувеличением сказать, что это являлось какой-то хитрой тактикой; просто у меня всегда был такой характер. Да и чтобы излишне не травмировать себя, старалась держаться от него на некотором расстоянии, так как считала, что он ни при каких раскладах не обратить на меня внимания.

До сих пор не ведаю, что побудило его это сделать. Через много лет я спросила Илью об этом, но его ответ прозвучал настолько невразумительно, что даже не стану его тут приводить. Но факт остается фактом, однажды он подошел ко мне и предложил прогуляться. От неожиданного счастья я едва не потеряла сознание. Но быстро овладела собой, постаралась казаться равнодушной — и тут же согласилась. Так завязались узлы нашего романа, которые мне затем пришлось долго и тяжело распутывать.

Через какое-то время мы стали жить вместе. В результате я потеряла по причине их зависти и ревности почти всех своих на курсе подруг, но нисколько об этом не жалела — близость с Ильей с избытком мне компенсировала эти утраты.

Я потеряла всякую бдительность и быстро забеременела, и отец моего ребенка тут же благородно предложил пожениться. Стоит ли говорить, что у меня не появилось ни одной мысли для отказа.

Несмотря на родившуюся дочь, мы закончили училище с Ильей одновременно — и снова везение — нас приняли в труппу одного из московских театров. Конечно, он был не из самых известных и престижных, но с вполне с хорошей репутацией. Правда, зрительный зал был в подвале и всего на сто мест. Илья быстро получил несколько приличных ролей, я тоже иногда выходила на сцену в эпизодах. Впрочем, я не слишком этому огорчалась, я занималась маленькой дочкой, и на сценическую жизнь времени оставалось мало.

А затем все резко изменилось. Впрочем, поначалу я об этом даже не догадывалась. Илье предложили сняться в сериале. Роль была второстепенной, но привлекательность моего мужа обладала такой харизмой, что появившись ненадолго в фильме, стал кумиром едва не всей женской части страны. А потому последовали другие приглашения. Их было так много, что большую часть времени он проводил на съемочной площадке, а не в нашей съемной квартире со мной. Зато мы вместо почти безграничной нищеты стали настолько обеспеченными людьми, что со временем купили в собственность трехкомнатные апартаменты. Пусть не в самом центре, но в вполне хорошем районе.

Кстати, по протекции мужа я тоже несколько раз снялась в небольших эпизодах, но славы мне это не принесло. Зато в какой-то момент разные доброхоты и доброжелатели стали информировать меня, что Илья практически все ночи проводит в постелях самых разных дам, в основном тех, с кем снимается. Сначала я не верила в эти наветы, так как мне ужасно не хотелось в них верить. Но их стало так много, что я больше не могла переносить собственное двусмысленное положение. И однажды, когда муж вернулся с очередной съемки, я выложила ему всю эту информацию.

Я была уверенна, что Илья станет ее опровергать и готова была ему верить. Но он, нисколько не смущаясь и уж тем более, не раскаиваясь, ее легко подтвердил. А в качестве оправдания сказал, что по-другому просто не может, у него чересчур сильное либидо. А женщины, с которыми он снимается, одна красивей другой, и устоять против искушения нет никакой возможности.

Сказать, что я была поражена услышанным, это слишком мягко, я была раздавлена до самого своего основания. Наверное, я бы смогла простить ему измену, может быть, даже ни одну ради сохранения семьи, ради дочери, но ведь он поставил такое поведение на поток. И не собирался не только оправдываться, но и ничего менять, о чем он меня любезно известил.

Всю ночь я проплакала, а утром отправилась в суд и подала на развод. Пришла домой, известила об этом изменщика. Илья не возражал, более того, мне даже показалось, что ему глубоко на это наплевать. Развод, так развод, он спокойно проживет и без меня. Зарабатывает много, от женщин нет отбоя, так что еще надо? По крайней мере, именно такой вывод я сделала из его поведения.

Нас развели. И знаете, как я поступила? Собрала вещи, взяла с собой Анжелу — и уехала в родной город, поселилась у родителей. Они не слишком были рады моему возвращению, да еще с приплодом, так как квартирка у нас была маленькой, и в ней сразу же стало жутко тесно. Я быстро смекнула, что надо из нее побыстрей выезжать.

И тут мне снова повезло. Взяли в местный драматический театр, и вскоре у меня завязался роман с Эриком. К нему-то через некоторое время мы с Анжелой и переехали. А после того, как его назначали главным режиссером, моя карьера быстро пошла в гору.

Что касается Анжелы, то ее отец уделял ей мало внимания. Правда, добросовестно, всегда в срок перечислял алименты, в день рождения дочери непременно ей звонил и посылал дорогой подарок. На этом их контакты ограничивались; за все то время, что мы жили в нашем городе, они ни разу не виделись.

Вернее, виделись, но правда, довольно нетривиальным образом. Анжела никогда не спрашивала меня об отце, не упоминала его в своих разговорах, но не пропускала ни одного фильма, ни одного сериала с участием Ильи. Чем бы моя дочь ни занималась, но когда начинался показ очередной картины, она бросала все дела и смотрела ее до конца. При этом никогда не обсуждала со мной то, что видела, что при этом чувствовала.

Я не очень понимала природу этого пристрастия. Да, конечно, он ее отец, но смотреть все эти ужасные мыльные оперы, в которых снимался Илья, с моей точки зрения являлось каким-то особым видом извращения. Однажды я попыталась донести до нее эту мысль, но получила недельный бойкот — целых семь дней и ночей Анжела не разговаривала со мной. Стоит ли говорить, что подобных попыток я больше не делала.

А вот с Эриком к моему немалому изумлению у Анжелы сложились вполне теплые и даже доверительные отношения. Он никогда не считал, что является ее отцом, даже отчимом, но, как мог, заботился о девочке. И она отвечала ему привязанностью. Однажды я вдруг поняла, что моя дочь ближе к нему, чем ко мне. Если ей надо было посоветоваться о чем-то важном, то она шла в первую очередь к моему гражданскому мужу. И только если помощь Эрика ее не удовлетворяла, направлялась ко мне. Когда я это осознала, мне даже стало нехорошо. Меня, словно острой стрелой, пронзила обида. Ведь я ее любила, делала, что могла, подчас даже чересчур потакала. А она все равно больше склонялась, по сути, к чужому ей человеку.

Сначала я пыталась как-то изменить ситуацию, стала уделять ей больше внимания, проводить вместе больше времени. Но оно было безнадежно упущено, а потому все осталось так, как есть.

— Я тебя внимательно слушаю, Анжела, — сказала я.

— Ты помнишь, что через месяц я заканчиваю школу, — продолжила дочь.

— Такое невозможно забыть, — улыбнулась я. — Я тоже хотела поговорить о твоей дальнейшей учебе, только не знала, когда лучше.

Анжела немного странно посмотрела на меня.

— Мама, я все уже решила.

— Решила? — изумилась я. — Но почему ничего мне не сказала.

— Я советовалась с Эриком, он одобрил мое намерение. И сам предложил мне помочь.

— Вот как! — Я почувствовала себя уязвленной. — И как он тебе намерен помочь?

— Я решила стать актрисой, как папа, сниматься в сериалах. Эрик говорит, что с моей внешностью это вполне реально.

Немного отвлекусь от разговора с дочерью на другую тему. Анджела, будучи ребенком красавца-отца, действительно была красивой. Да и странно, если было бы иначе, ведь и меня находят весьма привлекательной. По крайней мере, от мужчин я слышала много подобных комплиментов. Так что в этом плане с наследственностью ей крупно повезло. Ее внешность действительно подходила для сериальных актрис, для которых внешняя привлекательность являлось основным аргументом для попадания на съемочную площадку. О других способах сейчас говорить не буду.

— То есть, ты хочешь стать актрисой, — уточнила я.

— Да, но в театре играть не хочу.

— Почему?

Над ответом Анжела раздумывала совсем недолго.

— В театре не интересно и мало платят.

— А в сериалах много?

— Да. Ты знаешь, где живет папа?

— Давно не интересовалась.

— У него свой особняк из двенадцати комнат.

— Откуда тебя это известно? — изумилась я.

— Я читала в журнале с ним интервью. Он там рассказывает, как живет. И прямо говорит, что все это благодаря доходам от съемок в сериалах.

Я вдруг поняла, что не знаю, что говорить дальше. Я столкнулась с чем-то очень для себя неожиданным.

— Анжела, ты уже взрослая, должна понимать, что сериалы — это не искусство, — сказала я.

— Это как посмотреть, — вдруг снисходительным тоном произнесла дочь. — Эрик так не считает.

— А что еще считает Эрик?

— Он советует мне позвонить отцу, чтобы он мне помог поступить в театральный вуз.

— И что?

— Я позвонила.

— Отцу? — не поверила я в первое мгновение.

— Да, папе. Мы с ним долго говорили.

— Долго — это сколько?

— Ну, не меньше полчаса.

— Действительно, это с его стороны рекорд. И что сказал отец?

— Он согласился мне помочь с поступлением и приютить у себя. Сказал, что у меня не будет проблем ни с жильем, ни с деньгами. Я еду в Москву. — В голосе дочери прозвучали торжественные нотки победительницы. Вот только кого она победила?

— То есть, мое мнение на сей счет тебе не интересно?

Анжела замялась.

— Я надеялась, что ты не станешь возражать. Впрочем, как тебе угодно, я все равно поеду.

Мне была известна эта черта Анжелы, она была очень упряма. Даже когда была маленькой, ее было трудно в чем-то переубедить. А у меня сейчас, чтобы этого добиться, было ни слов, ни мыслей.

— Мы еще поговорим на эту тему, — заявила я. — Согласие тебе не даю.

— Я все равно поеду к папе, — решительно сказала Анжела и вышла из комнаты в ту же дверь, что незадолго до этого сделал Эрик.

7

Какое-то время я пребывала под воздействием самого настоящего шока. Что же получается, Анжела советуется с Эриком о своей дальнейшей судьбе, а меня лишь ставит в известность о результатах этих консультаций? Но в таком случае, кто для нее родной, а кто чужой человек? Ответ напрашивается сам собой.

Затем несколько неожиданно для меня мои мысли перекочевали к бывшему мужу. Понятно, что дочь в данном случае хочет повторить, как ей кажется, успешную карьеру отца. Но можно ли назвать ее таковой, все зависит от выбранных критериев.

Я тоже, хотя не так часто, как Анжела, смотрела сериалы с участием Ильи. И, честно говоря, была обескуражена тем, что видела. Он переносил себя из фильма в фильм почти в неизменном виде, все его герои, как под копирку походили друг на друга: они повторяли жесты, интонации, движения, выражения лица. Даже тексты были похожи, я иногда думала, что ему достаточно выучить однажды базовые реплики, а затем с небольшими изменениями можно их воспроизводить бесчисленное количество раз.

С моей точки зрения то, что случилось с Ильей, было катастрофой, от его таланта артиста не осталось даже слабого следа. А ведь в институте за ним признавали немалое дарование, педагоги любили его не только за красоту, но и за умение воплощать образ. И даже ставили в пример другим. Но погоня за деньгами и славой поглотило все. Не случайно, он давно не работает в театре, не только потому, что нет времени, а потому, что на сцене сразу станет понятным, во что он превратился, как артист.

И вот поэтому же порочному пути хочет отправиться моя дочь. Я не могу этого допустить, неожиданно твердо решила я. Но как противостоять этому ее намерению? Я ненадолго задумалась. Если Эрик выступает за то, чтобы Анджела отправилась к своему отцу за протекцией, то надо начинать с Эрика. Как это ни горько для меня звучит, если он согласится со мной, то у него больше шансов отговорить Анжелу от этого шага, чем у меня.

Эрик сидел на кухне, пил пиво и закусывал креветками.

— Тебе налить? — предложил он.

Никакого пива мне не хотелось, но я решила, что собутыльникам всегда легче найти общий язык.

— Налей, — согласилась я.

Эрик наполнил бокал светло-золотистым напитком.

— За нас, — поднял он бокал.

— За нас, — подхватила я его тост.

Мы чокнулись, выпили, впрочем, я сделала лишь глоток.

— Хочу с тобой поговорить об Анжеле, — сказала я.

— Она тебе рассказала о своих планах? — поинтересовался Эрик.

— Только что.

— Мне кажется, она очень правильно мыслит, — произнес мой гражданский муж.

— В чем заключается эта правильность?

— Анжела хочет стать актрисой и ищет максимально удобный для этого путь.

— Анжела желает сниматься в сериалах, чтобы много зарабатывать, — уточнила я.

— Разве это плохо? — удивился Эрик.

— А что хорошего. Ты же смотрел сериалы, в которых снимался Илья. Это что-то неудобоваримое, мне от них становится нехорошо. И вообще, сериалы — это не искусство.

— Есть вполне приличные сериалы.

— Есть, — согласилась я, — вот только почему-то Илья снимается в самых плохих. И Анжела хочет играть в таких же. Если он станет ей покровительствовать, именно этим все и кончится.

— Послушай, Марта, мы не знаем, чем все кончится. В любой момент каждому из нас может упасть на голову кирпич.

— Полагаешь, что на голову Анжелы…

— Не надо передергивать, — вдруг раздраженно буркнул Эрик. — Возможно, ты не замечаешь, но у тебя это уже вошло в привычку.

Я действительно, не замечала за собой ничего подобного. Но оспаривать этот тезис не стала, сейчас у меня другая задача.

— Я не хочу, чтобы Анжеле помогал ее отец, — произнесла я. — Я слишком хорошо знаю этого человека, ничем хорошим это не кончится. Он сам давно не артист, а всего лишь секс-символ, и Анжелу сделает такой же. Если уж она хочет стать актрисой, пусть изберет другой путь.

Я поймала на себе взгляд Эрика, он смотрел на меня, как на ненормальную.

— Скажи ей об этом, — предложил он.

— Она меня не послушает. — Я набрала в легкие воздуха, так как мне было не просто произнести следующую фразу: — А вот тебя может послушать.

Какое-то время Эрик молчал, а паузу заполнял тем, что пил пиво и ел креветки. Причем, делал он это с большим удовольствием.

— Я не стану ее ни отчего оговаривать, она мне хоть и не родная дочь, но я желаю, чтобы ее жизнь сложилась как можно благополучней. И считаю, что она все делает правильно. Если же ты с этим не согласна, то в таком случае борись, пытайся ее переубедить. Ты мать, имеешь право.

Я, конечно, была матерью и имела право, но при этом чувствовала, что дочь меня не послушает.

8

У меня совершенно неожиданно возникла очень смелая мысль, можно сказать даже революционная. Почему бы мне не отправиться в Москву, встретиться с бывшим мужем и все разведать на месте. С тех пор, как нас разъединил развод, мы не только не встречались, но даже крайне редко созванивались. Да и зачем? Когда разъезжались, обо всем договорились. И с тех пор каждый из нас скрупулезно выполнял взятые на себя обязательства. Или так каждому казалось.

Но любой, даже самый длинный сериал когда-то кончается. Возможно, пора завершить и нашу разлуку с Ильей, нас все же объединяет дочь и нужно обсудить ее дальнейшую судьбу. На кону большой приз, и ради него можно забыть о прежних обидах.

Я сделала то, чего не делала давно, — набрала телефон бывшего мужа. Он меня узнал сразу, как и я его; голос Ильи с момента нашей разлуки ничуть не изменился, был такой же красивый и обволакивающий.

Я коротко и сухо рассказала ему о ситуации и сказала, что хотела бы обсудить этот вопрос очно. И попросила разрешения приехать к нему. Илья, не раздумывая и секунды, разрешил.

Возможность поездки у меня образовалась благодаря тому, что следующий спектакль вместо меня играла Аглая. Поэтому у меня появились несколько свободных дней.

Поезд из нашего города до Москвы идет ночь; вечером садишься на нашей скромной станции, а утром пребываешь на роскошный московский вокзал.

Когда-то я по наивности считала, что прожила в Москве лучшие годы: закончила престижный театральный вуз, вышла замуж за любимого человека, родила прекрасную дочь, стала играть в театре и сниматься в кино. Но затем в одни миг все померкло, прошло, как быстрый летний дождь. С тех пор я ни разу не была в столице. Мое нежелание туда ехать изумляло Эрика, сам он мотался туда часто, почти всегда хотел меня взять с собой, но я неизменно отказывалась. Мне было морально тяжело оказаться там, где моя жизнь разбилась на мелкие кусочки. Но сейчас, вступив на столичный перрон, никаких особых неприятных ощущений не испытала. Я подумала, что может быть, напрасно все эти годы не приезжала сюда.

Такси довезло меня до дома бывшего супруга. Это был элитный пригородный коттеджный поселок, попасть в который мог далеко не каждый смертный. На КПП у меня потребовали предъявить паспорт, сверились с каким-то списком и только после этого пропустили машину.

Пока мы ехали по улице, я рассматривала расположенные по ее периметру дома. Точнее, домами назвать их было неправильно, это были скорее небольшие дворцы. Сколько же зарабатывает мой бывший муженек, если он проживает в таком месте, билась в моей голове не самая приятная мысль.

Коттедж Ильи оказался скромнее, чем рядом стоящие дома. Мне даже стало немного обидно за него; мог бы расстараться и сравняться с остальными. Впрочем, эта мысль, как посетила меня, так и исчезла.

Навстречу мне вышел Илья. Мы даже поцеловались в щечки, он взял мой чемодан и понес внутрь.

Я оказалась в просторном помещении, из которого красиво изогнутая лестница вела на второй этаж.

— Я тебя сначала провожу в твою комнату, а потом — поговорим, — сказал бывший муж. Я не стала возражать против такой очередности.

Комната была небольшой, но приятной, одна из дверей вела в помещение для гигиенических нужд. Там я привела себя в порядок: поправила прическу, обновила косметику, а так же сменила дорожный наряд на более изысканный. Все-таки я актриса и даже перед бывшим нужно выглядеть привлекательно.

Я спустилась вниз, где меня уже поджидал Илья. Он провел меня кухню, где нас поджидал красиво накрытый стол. Я даже замерла от удивления; когда мы жили вместе, муж никогда и ни в каком виде не занимался домашним хозяйством.

— Это твоя работа? — спросила я, кивая на стол.

— Что ты, — снисходительно улыбнулся Илья, — это Антонина.

— Антонина твоя жена?

Илья засмеялся.

— Антонина домработница. А я не женат.

— И живешь в таком доме один?

— А что тут такого. Тут некоторые живут одни в гораздо больших домах. Садись, выпьем за встречу, а затем, если захочешь, поговорим.

— Для этого я и приехала, — сказала я, но при этом была совсем не прочь выпить и закусить. Утром в поезде я пила только чай.

Хозяин дома разлил вино по бокалам.

— Не буду придумывать тост, просто выпьем за встречу.

За нее мы и выпили.

— Пожалуйста, не стесняйся, бери все, что тут есть.

Аппетит у меня всегда был хороший, поэтому я не стала стесняться и наполнила тарелку до краев.

Пока я ела, Илья с интересом наблюдал за мной. Заметила это я не сразу, но когда обнаружила, тут же отложила вилку.

— Смотришь на меня, словно хочешь понять, сильно ли я изменилась? Стала старше на пятнадцать лет.

— Я — тоже стал старше на точно такой же возраст. А знаешь, мне нравится, как ты сейчас выглядишь. В молодости тебе недоставало какой-то самобытности, а сейчас она появилась.

— Ты действительно тогда так думал? — изумилась я. — Почему мне ничего не говорил.

— А чтобы это изменило? Да и что вспоминать прошлое, ты же приехала не за этим.

— Не за этим, — согласилась я.

— Марта, мне надо скоро уехать по делам. Вернусь ближе к вечеру. Вот тогда обо всем и поговорим.

— А что делать мне?

— Осмотри дом, погуляй по окрестностям, сходи на озеро. Я дам тебе ключи. Так что чувствуй себя как дома.

— Но при этом не забывай, что в гостях.

Илья засмеялся.

— Это я хотел, но не решился сказать.

Я добросовестно выполнила предложенную Ильей программу. Досконально осмотрела дом, заглянула едва ли не во все уголки и уголочки, прогулялась по поселку, сходила на озеро. Мне так там понравилось, что захотелось искупаться, несмотря на ледяную воду. Но у меня не было пляжного костюма, и я отказалась от этой затеи.

Мне понравилось все, что я видела: и дом Ильи, и очень чистый и аккуратный поселок, и красивое озеро. При других обстоятельствах я бы стала завидовать бывшему мужу, но сейчас мне было не до того. Я думала о том, что как только Анжела узрит все это великолепие, я навеки потеряю дочь. Она ни за что не захочет вернуться в эту убожество к матери. И что делать, не представляла.

Илья обещал вернуться к вечеру, и хотя действительно вернулся вечером, но поздно. По его виду я сразу поняла, что он навеселе. Пока в ожидании его я томилась от скуки, то решила сделать ужин. Тем более, мне было неведомо, появится ли его домработница. И оказалась права, она так и не пришла.

— Что-то ты припозднился, Илья, — мягко упрекнула я его. — Обещал вернуться пораньше.

— Были дела, они касаются и тебя, — загадочно объявил Илья.

Меня это заявление насторожило, так как ничего хорошего от него я не ждала. Но решила не торопить события.

— Я тут немного решила по своевольничать и приготовила, как в старые добрые времена, ужин, — объявила я.

Мои слова привели Илью в изумлении.

— Что приготовила? — переспросил он.

— Ужин. Ты есть хочешь?

— Не отказался бы.

— Тогда мой руки и идем на кухню.

Когда я готовила ужин, то решила, что я ничуть не хуже неизвестной мне Антонины и тоже красиво накрыла стол. И не напрасно, он произвел на бывшего мужа феерическое впечатление — несколько минут он молча смотрел на творение моих рук.

— Это ты все сделала сама? — даже не поверил он.

— А кто еще? В доме больше никого не было. Кстати, а где Антонина?

— Вечером она у меня не работает, занимается своей семьей.

— Садись, будем есть. Нам еще надо поговорить.

— Надо, — без всякого энтузиазма буркнул Илья.

Ужин прошел не то, что молча, но какая-то связная беседа так и не возникла. Илья почему-то избегал тем, ради которых я здесь оказалась, зато потчевал меня сплетнями из мира кино. Не буду уверять, что они мне были неинтересны, но мои мысли все же бродили вокруг совсем других сюжетов.

— Ты стала намного лучше готовить, — в конце ужина оценил мои кулинарные таланты Илья.

— Пришлось научиться, муж и дочь должны быть довольны моей готовкой. Но если Антонина тебе вечером не готовит, где же ты ужинаешь?

— В ресторане. Тут недалеко есть хорошее заведение. Я там постоянный клиент. Это я сегодня пришел так рано домой из-за тебя.

— Представляю, какая это огромная жертва, я даже немного тронута.

— Учитывая, как я хорошо поел, жертва не самая большая. Пойдем в каминную комнату, там обо всем и поговорим.

— А убирать? — кивнула я на стол.

— Не парься, утром появится Антонина, все уберет.

Спорить я не стала. Между тем, Илья из бара достал бутылку вина, и мы втроем направились в каминную комнату.

Мы расселись в креслах рядом с горящим камином. Илья разлил вино по бокалам, один протянул мне.

— О чем будем говорить? — спросил Илья, словно пребывая на курорте, совершенно расслабленным тоном.

Меня охватило аж возмущение.

— Я понимаю, эта тема тебя не сильно волнует, но будем говорить о нашей дочери Анжеле. Надеюсь, ты еще помнишь ее имя?

Илья насмешливо взглянул на меня, но вместо ответа стал пить из бокала.

— У меня хорошая память. Знаешь, сколько приходится учить текста. Так что я ничего не забыл.

— Тем лучше. Ты знаешь, она хочет поступить в театральный, но не для того, чтобы стать актрисой, а, как и ты, сниматься в сериалах.

— Тебе не нравятся сериалы?

— Не считаю их искусством.

— А что, по-твоему, это тогда?

— Не знаю. Скорее, ужасная профанация.

— Знаешь, Марта, ты, в самом деле, стала лучше готовить, но во всем остальном нисколько не изменилась.

— Это плохо?

— Хуже не придумаешь. Человек должен меняться.

— Смотря в чем?

— Да во всем. То, что хорошо в молодости, в среднем возрасте уже хуже, а в старости — никуда не годится.

— Ты хочешь сказать: то, о чем мы думали и мечтали, участь в институте, сейчас никуда не годится?

— Ты посмотри на себя, чего ты добилась за эти годы?

— Я прима в своем театре.

В ответ прозвучал смех.

— Кто тебя знает? Например, часто ли узнают на улице? И сколько ты за свою примость получаешь?

— Полагаешь, это главные критерии?

Илья пожал плечами.

— Посмотри, как я живу. Могу жить лучше, например, купить больший дом, да нет смысла. Я уж не говорю о том, что где бы ни оказался, сразу начинается сессия раздачи автографов. Скажи, только честно: это плохо?

— Неплохо, — честно, как меня просили, сказала я. — Только один маленький нюанс: что и как ты играешь в своих сериалах, ужасно.

— А знаешь, в чем-то я с тобой согласен. Но сейчас все искусство такое.

— Далеко не все, — возразила я.

— И где это не все? В вашем театрике?

Я решила, что не стану обращать внимания на уничижительное с его стороны отношение к нашему театру. Я вспомнила последнюю нашу премьеру и мысленно с ним согласилась — эта пьеса ничуть не лучше сериалов, в которых задействован бывший муж.

Он принял мою затяжку с ответом за согласие с его словами.

— Вот видишь, везде одно и то же. А знаешь, в чем разница?

— В чем?

— Платят по-разному. Лучше всего в сериалах. — Он вдруг так резко повернулся ко мне, что из его бокала на дорогие и модные брюки выплеснулось немного вина. — Да, я не воспитывал Анжелу, признаю свою вину, мне было не до нее.

— Я знаю, ты был очень занят, все время менял женщин.

— Ты что ревнуешь? — удивился он.

Я поняла, что брякнула не то, что нужно.

— Просто констатирую.

— Да, женщин менял, но главным образом без конца снимался. И если моя дочь желает повторить мою судьбу, я сделаю все, чтобы ей помочь.

— И как ты ей поможешь?

— Помогу поступить в вуз — у меня есть такие возможности. Если, конечно, она не совсем бездарна.

— Она не бездарна, — заверила я.

— Тем лучше. Жить будет в этом доме и ни в чем не нуждаться. А дальше посмотрим. Нельзя же планировать все до последнего вздоха.

— Нельзя, — согласилась я. — Но я не хочу ей такую судьбу.

— А какую хочешь? Примой в вашем театрике?

— Хотя бы, — сказала я, осознавая, что безнадежно проигрываю этот раунд нашего словесного поединка.

— Послушай, Марта, я не случайно покинул тебя сегодня утром, не насладившись до конца твоим обществом. Я в том числе занимался твоими делами?

— Моими? — пришла я в изумление.

— Я понимаю твои претензии к тому, чем я занимаюсь. Но, поверь, не все так ужасно, как тебе кажется, из своего прекрасного далеко. Тебе нужно все увидеть своими глазами.

— Как ты это представляешь?

— Запускается новый проект, очередной полицейский детектив.

— А что еще может сегодня запускаться.

— У меня в нем главная роль, очень выгодный контракт.

— Поздравляю.

— Не на все роли пока найдены артисты. Я разговаривал с режиссером, и предложил тебя.

— Меня?

— А почему нет. Там есть одна роль, не главная, но заметная. Когда я утром посмотрел на тебя, то меня осенило — ты идеально на нее подходишь. Режиссер готов устроить тебе кастинг, причем, достаточно формальный. Когда он узнал, что ты моя бывшая жена, то почти согласился.

— Ты это всерьез?

— Абсолютно.

— И что за роль?

— Жена главного мафиози. Она довольно быстро погибает, поэтому эпизодов с ее участием не так много.

— Но я занята в театре.

— Съемки с твоим участием будут летом, когда ты будешь в отпуске. Соглашайся. Ты сразу станешь известной, да и неплохо заработаешь. Или тебе не нужны деньги?

— Деньги нужны всегда и всем.

— Мне вот не нужны, у меня их достаточно.

— Зачем же ты снимаешься?

— А чем еще заниматься. Да и имидж надо поддерживать. Но сейчас речь о тебе.

— Я очень мало снималась в кино.

— Ерунда, ты справишься. К тому же ты стала очень фотогеничной.

Этот комплимент действительно был мне приятен, но он не развеивал мои сомнения.

— Мне надо подумать.

— У тебя целая ночь, завтра встреча с режиссером и пробы. — Илья разлил остатки вина по бокалам. — За твой успех!

Мы в очередной раз выпили, я сделала глоток, а Илья выпил все до дна. Когда мы жили вместе, он столько не пил.

— Пойдем спать, — предложил он. — Ты не против?

— Ты прав, пора.

Мы вышли из каминной комнаты и остановились возле моей спальни.

— Не хочешь перепихнуться? — вдруг произнес Илья. — В доме, кроме нас, никого нет, никто не узнает.

— Ты с ума сошел! Я замужем.

— Так вроде бы твой брак неофициальный.

— Это не имеет значения.

Несколько мгновений Илья пребывал в задумчивости.

— Раз не хочешь, могу в качестве сублимации принести тебе сценарий сериала.

— Неси, — согласилась я.

Илья кивнул головой и стал спускаться вниз. Я даже забеспокоилась, как бы он не упал с лестницы; уж больно не уверенно он шел. Но все завершилось благополучно.

9

Этой ночью, несмотря на усталость и на многочисленные новые впечатления, я мало спала. Мешали бродящие в голове мысли.

А начала я свой мыслительный марафон с предложения Ильи «перепихнуться». Если бы он предложил заняться любовью или сексом, я, разумеется, отказалась бы, но предложение в такой форме не слишком бы задела. Зная своего бывшего мужа, оно выглядело даже в чем-то закономерно и лестно.

Но «перепихнуться». Я может и не ослепительная красавица, но женщина очень даже привлекательная, а потому не обделена вниманием мужчин. Переспать со мной хотели многие. Но еще никто не предлагал мне это сделать, используя подобную терминологию. С моей точки зрения это был вверх пошлости, какого-то человеческого падения. И то, что это предложил именно Илья, отец моей дочери меня сильно огорчало. На употребление некоторых слов нормальный человек должен накладывать табу, не произносить их ни при каких обстоятельствах. А тут такое.

Мне понадобилось не так уж мало времени, чтобы успокоиться и переключиться на другую тематику. Я стала читать сценарий. Само собой, весь текст за один присест одолеть я не могла, выбрала несколько эпизодов с предполагаемым моим участием, полистали кое-что еще.

У меня сложилось впечатление, что мне подсунули очередной конвейерный сериал, ни лучше, но и не хуже других. Мне даже понравились некоторые образы, в тот числе и тот, который, по словам Ильи, хотят предложить сыграть мне. Он не являлся абсолютно ходульным, был материал для поиска каких-то индивидуальных граней. Незаметно для себя я стала представлять, что могла бы сделать с этой героиней.

Вот только есть ли смысл впрягаться в эту историю со съемками? Какие бы усилия не стала бы прилагать, все равно ничего яркого сотворить не получится. Ну, мелькну я на экране, кто-то меня даже запомнит, получу положенный гонорар — и что? Рядовая роль в абсолютно рядовом сериале, о котором через полгода после премьеры мало кто будет помнить. И ради этого затратить столько усилий? Выучить не самый маленький текст, проводить много времени на съемках, отрывая его от семьи. Да и многое еще чего другого.

Кстати, в сценарии есть парочка довольно откровенных сцен с моим участием, то есть, я хотела сказать, с участием моей героини. Не то, чтобы меня они уж слишком смущали, хотя я ни разу не снимались в подобных эпизодах. Но смущение можно преодолеть. Другое дело, я не уверенна, что хочу продемонстрировать всей стране себя полуголой. В таком облике, к примеру, меня увидит Анжела, что она подумает о своей матери? Не знаю, как другим, а на такое мне не просто решиться.

Я все думала и думала — надо ли соглашаться на предложение Ильи, пока измученная сомнениями не уснула под самое утро. Но окончательного решения так и не приняла. С одной стороны, совсем не лишне посмотреть на изнанку этого процесса, то, что большинство не только не видят, но и о чем и не догадывается. А ведь Анжеле, возможно, со всем этим придется столкнуться. С другой — не могла избавиться от ощущения, что это все не мое, что это все мне чуждо. Если соглашусь, то постоянно стану себя принуждать делать то, чему противится моя натура. А я всегда терпеть не могла такого состояния и всячески его избегала. В таком душевном раздрае я и погрузилась в сон.

10

Так как я заснула поздно, то и проснулась поздно. Когда спустилась вниз, то, наконец, увидела таинственную Антонину. Это была женщина преклонных лет, но еще не старая, с приятным лицом, которое не слишком портили многочисленные складки и морщины. А вот бывшего мужа не было видно.

Зато меня ждал уже накрытий стол. Но прежде чем сесть за него, я поздоровалась с домработницей. Она доброжелательно ответила мне и пригласила отведать: «что Бог послал».

Сразу скажу, что в то утро Бог ко мне расщедрился и послал не только много разной, но и очень вкусной еды. Я ее, разумеется, с аппетитом проглатывала, но все же меня больше волновали другие моменты.

— А где Илья Сергеевич? — первым делом поинтересовалась я.

— Не знаю, Марта Игоревна, он мне редко говорит, куда уходит. Сегодня уехал рано, даже не позавтракал, сказал, что поест позже. Только вас просил накормить получше.

Скажу честно, мне было приятно это слышать, все же я ему не до конца безразлична, и он заботиться обо мне. По крайней мере, в том, чтобы я была бы сытой. Но хотелось разузнать больше.

— Скажите, Антонина… — Я запнулась, так поняла, что не знаю ее отчество.

— Просто называйте меня Антонина, я так привыкла, — сказала Антонина.

— Скажите, Антонина, а вообще, как вам тут работается? Илья Сергеевич, хороший работодатель?

— Работается хорошо, Илья Сергеевич платит прилично, а дел не так уж и много. Обслуживать одного человека не то, что семью, совсем не тяжело.

— И у него никого не бывает?

Антонина замялась, а я поняла, что переступила некую невидимую красную линию.

— Я снимаю свой вопрос, — поспешно произнесла я и увидела по лицу Антонины, как почувствовала облегчение домработница.

Пока я ела, мы еще поболтали о разных вещах, но больше о бывшем муже я не расспрашивала. Слава богу, пусть и с небольшим опозданием, но до меня дошло, что тем самым я ставлю Антонину в неудобное положение.

После завтрака я почувствовала растерянность, так как не знала, чем заняться дальше. До обеда еще далеко, а что делать в этом промежутке? На мое счастье где-то через час я услышала шум приближающейся машины. Выглянув в окно, увидела, как из нее выходит Илья. Я решила, что не стану устраивать ему торжественную встречу и останусь в своей, точнее, в выделенной мне с барского плеча спальне.

Но Илья уже через минуту постучал в дверь.

— Собирайся, мы едем, — сообщил он.

— Можно узнать, куда?

— Объясню в машине. Времени нет. Одень самое лучшее, что есть, а я пока перекушу.

В машине Илья объяснил мне ситуацию.

— Я договорился с режиссером, он на тебя посмотрит, потом устроит кастинг. Это чисто формально, ну, почти формально, без него тебя не смогут утвердить на роль. Но я сказал ему, что ты идеально для нее подходишь.

— Илья, но я же тебе не дала согласие.

Он покосился на меня.

— От таких предложений не отказываются. Фильм заказал центральный канал, у него хорошее финансирование. Ты с любой стороны не прогадаешь.

Я замолчала, решив подчиниться судьбе. Может, Илья прав, мне пора выбраться из моей скорлупы, в которую я себя поместила, когда уехала из Москвы. Попасть же в сериал — безнадежная мечта многих артистов и актрис. Я знала, что в нашем театре некоторые артистки делали такие попытки. При этом были готовы пойти на все. Но ни у одной из них ничего из этой затеи не получилось.

Хотя не совсем так, у одной кое-что получилось, с проб она приехала ни одна, а с будущим ребенком в животе. И когда он уже приобрел зримые очертания, уволилась из театра, покончив с профессией актера. Однажды я случайно увидела в городе ее вместе со своим сыном; это был очень красивый карапуз, и я подумала, что она совсем не напрасно ездила на кастинг. Уж точно это лучше, чем сняться очередном проходном сериале.

Мы въехали на территорию какой-то киностудии; я даже не успела при входе рассмотреть ее название.

— Сейчас мы пойдем к режиссеру, зовут его Константин Алексеевич Корсик.

— Как? — удивилась я. — Ты Корсаков, а он Корсик.

— Да, вот такое совпадение. Но тебе лучше думать сейчас о другом.

— И о чем же?

— Как произвести на него самое благоприятное впечатление. За свою жизнь он перевидал столько актрис, что из них можно составить целый театр.

Мне захотелось уточнить: под словом «перевидал» Илья имеет в виду: «переспал», но я решила воздержаться от столь прямого вопроса.

Корсик располагался в своем кабинете. Мне режиссер сразу не приглянулся: примерно мой ровесник (потом я узнала, что он на два года младше), он был какой-то расплывшийся, с выпирающим брюхом и невыразительным лицом. Я тогда даже подумала, что именно такой внешностью и должен обладать создатель серийной продукции, ведь талант в этом деле ни к чему.

А вот взгляд у него был совсем другой; когда режиссер посмотрел на меня, я почувствовала, что он раздел им мое тело догола. Интересно, какое оно произвело на него впечатление?

— Знакомься, Костя, Марта Игоревна Заварина. Не правда ли, очень подходит на роль Валерии. Типаж один в один. Не знаю, как ты, а я именно такой ее представлял.

— И вдобавок она твоя жена, — хихикнул режиссер.

— Бывшая. Мы давно в разводе.

— Но это не мешает вам общаться.

Слово общаться Корсик сказал с такой интонацией, что у меня не возникло сомнений, что в его устах это был эвфемизм слова совокупляться. Или чего-нибудь еще похлеще.

— Мы не виделись лет пятнадцать, — сказал мой бывший муж. — Правда, Марта.

— Правда, Илья, — подтвердила я.

Корсик снова бросил на меня пристальный взгляд.

— Садитесь, Марта, — предложил он. — Не возражаете, если я вас так буду называть. Мы тут привыкли к фамильярности.

— Не возражаю, — садясь, сказала я.

— Вы читали сценарий, Марта? — поинтересовался режиссер.

— Частично. Илья мне дал его только вчера вечером. Поэтому пришлось читать ночью. Сами понимаете, все одолеть я не смогла.

— Интересно вы проводите ночи, Марта, — снова хихикнул режиссер. — Это ваш фирменный стиль?

— Ночью я обычно сплю. Но сегодня пришлось заняться чтением сценария.

— И каково ваше впечатление?

Я замялась. Следует сказать, что я плохо умею врать. Не то, что я совсем против вранья — иногда без него не обойтись, но вот моя человеческая природа всячески ему противится. И когда я это делаю, испытываю немалые затруднения. Слова начинают застревать в горле, приходится прилагать усилия, чтобы извлечь их из нее наружу. Именно в таком состояние я оказалась сейчас.

Я сделала усилие.

— Мне кажется, сценарий вполне на уровне, — произнесла я.

— На уровне чего?

— Добротных сценариев такого жанра.

Украдкой я взглянула на Илью, и мне показалось, что он недоволен моим ответом. Я перевела глаза на Корсика, и тот послал мне очередной похотливый взгляд.

Вообще, пока мы разговаривали, я сбилась со счета, сколько раз своим взглядом раздел меня режиссер. Это возбуждала во мне желание, только не совсем такое, на которое, скорее всего, рассчитывал Корсик, а тут же встать и уйти. Но я решила терпеть; хотя бы ради Анжелы стоит это сделать. Но как бы не сложились обстоятельства, спать с этим человеком я не стану ни за какие коврижки.

Неожиданно для себя я представила его голым, и мне стало неприятно. Это выпирающее из брюк брюхо, дряблая с густой растительностью грудь, часть зарослей которой выглядывали из-под рубашки, вызывали у меня отвращение. Уж точно он мужчина не моей мечты.

Мне показалось, что внезапно что-то изменилось в режиссере, его глаза перестали быть такими плотоядными. Он откинулся на спинку стула и как-то уже по-другому взглянул на меня.

— Илья прав, ваш типаж, в самом деле, подходит для роли Валерии, — сказал он. — Но без кастинга не могу вас утвердить, мне просто не позволят. Вы вместе можете пройти в студию и сыграть какую-нибудь сцену.

— Прямо сейчас? — немного даже испугалась я.

— Прямо сейчас, — подтвердил Корсик. — А что вас смущает? Вы же опытная актриса.

— Без репетиции не могу. Нужно хотя бы раз прорепетировать сцену.

— Даю вам час. Можете это сделать в соседней комнате.

Мы быстро с Ильей выбрали сцену и разыграли ее. При этом я убедилась, что Илья совсем не безнадежный артист. Что-то в нем осталось от прежнего студента. По крайней мере, он попал в образ буквально с первой фразы. Жаль только, что в фильмах, в которых он снимается, ему редко приходится демонстрировать свой талант.

В студии оператор заснял наш эпизод. И пока мы его играли, я все время ощущала на себе взгляд Корсика.

Мы снова оказались в его кабинете.

— Мне понравилось, — подвел он итоги кастинга. — Я за то, чтобы утвердить вас, Марта, в этой роли. Но окончательное решение принимает художественный совет студии. — Он на несколько мгновений замолчал. — Если оно будет положительным, мы вас известим и заключим контракт. Уверяю, условия будут хорошими. Вы согласны?

— Согласна, — сказала я.

Мы снова ехали с Ильей в машине только в обратном направлении.

— Все прошло даже лучше, чем ожидал, — сообщил Илья. — Костик от тебя в восторге.

— Это он тебе сказал?

— Это не надо говорить, это и так видно, — засмеялся мой бывший муж.

— Он очень противный и явно не пропускает ни одной юбки.

— Это так, то ты отобьешься.

— Прекрасная перспектива! — возмущенно фыркнула я. — И такую судьбу ты желаешь нашей дочери?

Илья повернул в мою сторону свою красивую голову.

— Послушай, Марта, в каждой профессии есть свои неприятные стороны. Но есть же и позитивные. Главное — это баланс. А он в целом положительный. Да что мне тебе говорить, артистический мир весь такой. В твоем театре, что ли иначе?

— Иначе. Уж точно через постель роли никто не получает.

— А ты?

— Что я?

— Разве не через постель? Ты же жена главного режиссера.

— Я прима театра не поэтому, а потому что лучшая в нем актриса.

Настала очередь фыркнуть Илье.

— Ты всерьез так думаешь? Я нисколько не сомневаюсь в твоем профессиональном мастерстве, но посмотри вокруг себя, думаешь, среди других актрис в вашем театре нет равных тебе.

В моей голове тут же всплыло имя Аглаи.

— Может, и есть, кто не хуже, но лучше — точно нет.

— Ну, ну, — сказал Илья. — В общем, жди, будем надеяться, что они тебе позвонят. Со своей стороны я сделал все, что от меня зависело.

Неожиданно для себя я почувствовала что-то вроде благодарности к бывшему мужу. Может, я ошибалась, и он не такой мерзавец, как когда-то я о нем думала.

Вечером поезд увез меня из Москвы. Я уезжала переполненная сомнениями. Я так и не пришла к окончательному выводу ни по одному вопросу. Может, я вообще переоценила свои возможности это делать.

11

— Как твой бывший муж? — первым делом поинтересовался мой нынешний гражданский муж, едва я переступила порог квартиры.

Я посмотрела на него и увидела, с каким нетерпением он ждет ответа.

— Процветает, — коротко, но, как мне показалось, емко ответила я.

— И в чем это выражается? — продолжал допытываться Эрик.

— Как артист, Илья нарасхват, у него шикарный дом. В общем, живет в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывает.

Мне показалось, что в глазах Эрика засветилась зависть. Я знала, что когда-то он мечтал примерно о такой же жизни. В начале нашего романа ни раз об этом мне говорил. Впрочем, почему мечтал, возможно, сейчас мечтает, только уже молча. По крайней мере, со мной не делится.

— Это все твои новости? — спросил Эрик.

— Нет, но о них я скажу позже. Дай мне переодеться и поесть. Я же прямо с поезда.

Через полчаса вся наша семья расположилась за столом в кухне.

— Мама, говори скорей, мне не терпится узнать про папу, — простонала Анжела.

— Папа готов помочь тебе с поступлением в театральный институт. Он так же согласен чтобы ты во время учебы жила у него дома. А так же на это время готов тебя содержать.

Дочь от радости захлопала в ладоши.

— Я знала, он меня не бросит! — воскликнула она. Внезапно вместо радости на ее лице появилась тревога. — А ты меня отпустишь к нему?

Это был именно тот вопрос, который я задавала себе все то время, пока возвращалась домой.

— Анжела, это тебе решать, — сказала я. — Твоя жизнь, твоя судьба, тебе ими и распоряжаться.

— Это правда? — Теперь от радости Анжела вскочила со своего места и обняла меня. — Спасибо, мамуля! — воскликнула она.

В отличие от дочери я не разделяла ее восторгов. Я то и дело вспоминала Корсика и то, как раздевал от меня своими бесстыжими глазищами. Если там так смотрят на женщину, которой под сорок, то, как же будут смотреть на такую юную красотку, как Анжела. Я что-то сомневаюсь, что у нее хватит сил и благоразумия не поддаваться искушению. А ведь они станут ее соблазнять всеми имеющими у них в арсенале средствами.

— Это еще не все, — сказала я. — С подачи Ильи у меня был кастинг на роль в одном сериале. Вот жду результата.

— Это же здорово! — снова стала обнимать меня Анжела. — Ты будешь сниматься в кино. Давно пора, это же так скучно играть только в одном театре.

— Еще неизвестно, утвердят ли меня на роль, — охладила я пыл дочери. — Эрик, а ты что скажешь?

— И что за сериал? — поинтересовался Эрик.

Его слова и тон, которым они были произнесены, несколько удивили меня. Я ждала от него другой реакции.

— Обычный криминальный сериал про бандитов и полицейских. Одни преследуют других, другие от них убегают. И так шестнадцать серий.

— Я рад, тебе давно было пора начать активно сниматься.

Я посмотрела на Эрика и что-то не заметила на его лице всполохов радости. Мною вдруг овладели не самые отрадные предчувствия.

— Эрик, а у нас есть новости? Или они только у меня?

Он замялся.

— Отнесись к этому спокойно, Марта, ничего страшного не случилось.

— А что случилось не страшного?

— Ты помнишь, послезавтра у нас в репертуаре стоят: «Три сестры». Пьеса у нас долго не шла.

— Последний раз — два месяца назад, — уточнила я.

— Согласись — это немало. Нужно было освежить спектакль. Тебя не было, и роль Ольги я попросил исполнить Аглаю. Вчера мы провели репетицию.

— То есть, я снова свободна от спектакля, и вполне могла бы задержаться в Москве?

— Получается, что так. Но скоро мы все вернем назад. Так что у тебя нет причины для беспокойства.

Но я чувствовала всем своим нутром, что причина для беспокойства у меня есть, только пока точно ее выразить не могу.

— Ты главреж, как ты решишь, так и будет, — постаралась как можно безразличней произнести я.

Эрик, как мне показалось, с некоторой опаской посмотрел на меня.

— Ты не обижаешься? Сама говорила, надо давать шанс и другим. И знаешь что еще?

Мне вдруг стало уже совсем тревожно.

— Пока не знаю.

— Я решил, что настало время нам подготовить пару премьер. В последнее время мы что-то мало обновляем репертуар. Об этом даже написал твой Миркин.

— Он не мой, Эрик. А что он разразился новой статьей?

— Да. Именно о нашем репертуаре, о том, что наш театр не идет за временем, а пытается подчинить время себе. Только это плохо получается, разрыв с современностью только увеличивается.

Невольно я мысленно отметила, что в этих словах есть свой резон.

— Что ты собираешься ставить?

— Пока не решил, но точно не классику. Нужно искать новые пьесы.

— Ты говорил об этом с завлитом?

— Еще нет. Сначала хотел обсудить вопрос с тобой.

— Я давно не читала новых пьес. Но я поддерживаю твое намерение. А теперь я немного прилягу, с дороги надо отдохнуть.

Но я хотела прилечь не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы успокоиться и привести мысли и чувства хотя бы в относительный порядок.

12

Хотя я пролежала в постели не меньше двух часов, привести мысли в порядок не удалось. Зато возникло и все усилилось ощущение, что моя жизнь после периода относительной стабильности стала стремительно разрушаться. Причем, это был абсолютно неуправляемый процесс; я не только была не в силах его остановить, но даже хотя бы частично направлять в нужном мне направлении. Все шло помимо меня, я лишь могла констатировать, как и что происходит. Но не более того.

Промучившись два часа, я встала и вышла из спальни. В квартире никого не было; скорее всего, Эрик отправился в театр, а куда ушла Анжела не представляла. Но я решила, что даже не стоит узнавать, где она; девочка уже взрослая и излишняя опека ее только будет раздражать.

Я подумала о том, что уже совсем скоро Анжела упорхнет из родного гнезда, переедет к отцу. И моя материнская миссия на этом закончится. Дальше дочь будет жить по своей программе, с минимальным моим включением в нее. Как я стану обходиться без Анжелы, не представляю; такое чувство, что у меня ампутирует в теле какой-то жизненно важный орган.

Я подумала, что совсем расклеилась, и не мешало бы собраться. Вот только что для этого надо сделать? Ко мне пришла мысль посетить Миркина. Давно у него не была, как он там поживает? Не пора ли прибраться, что-нибудь приготовить? Восемьдесят лет — не шутка, человек в таком возрасте нуждается в постоянной заботе. А кроме меня, ее обеспечить некому.

Почему-то я решила не звонить ему предварительно, а просто нагрянуть, как ураган или дождь. Зашла в магазин, купила обычный суповой набор — и поехала. Позвонила в дверь, она долго не открывалась, и я даже забеспокоилась — не случилось ли с ним что-нибудь. Но тут она по старчески заскрипела, и на пороге появился хозяин квартиры.

— Яков Миронович, я к вам в гости. Не прогоните?

— Очень рад вам, Марта Игоревна. Даже недавно думал, куда вы пропали?

— Я ездила в Москву. Я вам все расскажу.

В квартире к некоторому моему удивлению было довольно чисто; по сравнению с первым моим визитом пыли и грязи было намного меньше. Уж не появился ли у него кто-то, кто заботится о нем? Удивительно, но я почувствовала в сердце укол ревности.

— Вы смотрите, чисто ли у меня? — догадался Миркин. — Вчера собрался с силами и протер пыль и вымыл пол. Оказалось, что я еще способен на такие подвиги.

— Но вряд ли это относится к приготовлению обеда. Если не возражаете, я этим займусь.

Так как возражения не последовало, я прошествовала на кухню и приступила к готовке. Я заранее решила ничего особенно не выдумывать, а просто сделать что-нибудь незатейливое, например, куриный суп. Тем более, он у меня получался хорошо, мои домочадцы всегда его ели с большим аппетитом.

Миркин сел неподалеку от меня и наблюдал за моей кулинарной деятельностью.

— Марта Игоревна, вы же пришли не только сварить мне суп, но и о чем-то поговорить, — услышала я его голос.

Я обернулась к его обладателю.

— Вы правы, у меня накопились вопросы, на которых я не могу найти ответы.

— Думаете, я их знаю?

Я кивнула головой и продолжила резать бедную курицу.

— А кто, если не вы. Вы самый мудрый человек, с которым меня сталкивала жизнь.

— Положим, — не стал оспаривать мой тезис Миркин. — Но мудрость — это совсем не всезнание.

— Что же тогда?

— Главная особенность мудрости в том, чтобы знать как можно больше о том, чего ты не знаешь. Когда у человека есть такое представление, он сильно меняется к лучшему, смотрит на себя и на окружающий мир более реалистично. А вот иллюзия всезнания делает его хуже.

Я задумалась над его словами, для меня они прозвучали неожиданно. До сих пор я полагала, что мудрость — это как раз знать и понимать, как можно больше. А оказывается, как можно больше понимать, чего ты не знаешь. Согласитесь, звучит как-то непривычно.

— Возможно, вы правы. И все же у кого мне спрашивать о том, что меня волнует, как ни у вас.

— Хорошо, что вас беспокоит?

— Самые разные вещи.

— Так много сразу, — на миг улыбнулся Миркин. — Но всегда надо с чего-то начинать.

— Согласна, — вздохнула я. — Тогда начну с дочери.

— Ее, кажется, зовут Анжела.

— Да, Анжела, — подтвердила я. — Так вот она мечтает сниматься в сериалах, как ее отец. Хочет стать знаменитой и богатой.

— Это плохо? — спросил Миркин.

Я резко повернулась к нему.

— Вы так не считаете?

— Я спросил вас.

— В том-то и дело, что не знаю. Но внутри меня все противится этому желанию. А вот аргументов, почему это плохо, нет. Точнее, есть, но мне самой кажется, что они не слишком убедительными. Я хочу вас, Яков Миронович, попросить об одной вещи, хотя, возможно, она вам покажется странной.

— Не беспокойтесь, просите.

— Я вам буду говорить, что меня беспокоит или мучит, почему я поступаю так, а не иначе, а вы мне будете объяснять причины и мотивы всего, что со мной происходит. Я не слишком многого прошу?

— Наоборот, вы просите то, что и следует просить.

— Да? — удивилась я. — Почему вы так считаете?

— Причины и мотивы большинства поступков, которые совершает человек, чаще всего не понятны ему или он интерпретирует их не верно. А то, что вы хотите в этом разобраться, меня даже очень радует. В своей жизни я встречал немного людей, испытывающих такие желания.

— Не знала, что нас так мало. Впрочем, вы правы. Но так объясните, почему я так противлюсь этому желанию дочери?

— Я вам говорил, дорогая, Марта, что по основной своей профессии я культуролог.

— Я помню, Яков Миронович.

— Это помогает глубже проникать в суть вещей. В свое время я стал востребованным театральным критиком не только потому, что разбирал постановки, а потому, что объяснял их в контексте развития мирового искусства и культуры. Хотя ради справедливости следует сказать, что не всем это нравилось.

— Мне нравится. Тогда объясните в контексте мирового искусства и культуры, почему мне не нравится затея дочери?

— Любой процесс всегда имеет два направления — либо вверх, либо вниз, либо в сторону развития, либо в сторону деградации. Искусство обладает особенно ярким свойством двигаться в том или этом направлении. Сегодня оно практически целиком двигается вниз. Мы даже не осознаем, какая это страшная трагедия.

— Предположим, что я с вами согласна. Но причем тут моя дочь?

— Разве, дорогая Марта, вы не понимаете. Когда у нас с вами состоялся первый разговор, я почти сразу понял, как сильно вы ощущаете, что театр, в котором вы работаете, тянет вас вниз. И вас это сильно угнетает.

— Тут вы правы, в последнее время я там сама не своя. Раньше обожала театр, считала себя самой счастливой на свете, что работаю в нем, а сейчас мне в его стенах неуютно.

— Но это же легко объяснить! — воскликнул Миркин. — Театр и вы идете в разных направлениях. Вы хотите вверх, а театр толкает вас вниз. Не вы первая, не вы последняя. Это же относится и к вашей дочери. Вы понимаете, что если она вступит на этот путь, то полетит вниз. И чем она кончит, одному богу известно.

Я подумала, что все так оно и есть. Только как выйти из этого порочного круга, не представляю.

— И что мне делать в такой ситуации? — спросила я.

— Я могу вам объяснить, в чем ее суть, но принимать решение за вас — это не моя прерогатива. Мы на этой почве поссорились с сыном, он постоянно спрашивал меня: как ему поступать. А я отказывался давать советы.

— Почему?

— С молодости у меня был принцип: никогда ничего не решать за других, и никогда не позволять другим решать за себя. Подчас это сильно осложняло жизнь, но я все равно от него не отступал.

— Даже не предполагала, что вы такой принципиальный человек, Яков Миронович.

— Я ведь тоже был молодым, — усмехнулся Миркин. — Это когда человек стар, то, кажется, что он не способен ни на что решительное и, прежде всего, отстаивать свою свободу. А в те годы для меня это было самым главным. Я был тогда самым отъявленным ницшеанцем.

— А сейчас? — с интересом спросила я.

— А сейчас я больше думаю о своих болячках. Но знаете, с тех пор, как появились вы, Марта Игоревна, что-то прежнее стало во мне воскрешать.

Я включила конфорку.

— Через час сварится суп, и вы пообедаете.

— Мы пообедаем. Я согласен обедать только вместе с вами.

— Хорошо, вместе, — согласилась я. — Но с одним условием.

— И что за условие?

— Я не прошу вас принимать решение вместо меня, но помогите мне разобраться с дочерью. Я боюсь за нее.

— Хорошо, давайте попробуем. Но предупреждаю, вы можете услышать неприятные вещи.

— Я это уже поняла. Готова их слушать.

— Понимаете, Марта Игоревна… — начал Миркин.

— Извините, Яков Миронович, зовите меня просто Мартой. А то мне как-то неудобно. Я вам в дочери гожусь.

— Я бы не отказался от такой дочери, всегда жалел, что мы с женой ее не родили.

— А, можно спросить, почему?

— Вскоре после рождения сына у жены стало ухудшаться здоровье. Сначала едва заметно, потом — сильней. И врачи нам советовали больше с детьми не рисковать.

— Печально. Но давайте продолжим про мою дочь.

Миркин, соглашаясь, кивнул головой.

— Я придерживаюсь мнение, что ничего в мире не бывает случайным. И все, как я это называю, вакансии непременно должны быть заполнены.

— Можете хотя бы коротко объяснить эту вашу мысль?

— Говоря грубо, если в мире должны быть убийцы, то они непременно появятся. Если мир нуждается в святых, они тоже в него придут. И так во всем. Теперь ясно?

— Теперь ясно.

— Теперь о вашем случае Если сегодня снимаются преимущественно сериалы, то обязательно появятся те, кто их снимает, кто в них играет, кто их продюсирует. И, разумеется, кто их смотреть. Последних особенно много.

— И как это соотносится с Анжелой?

— Наверное, вам это неприятно будет услышать, но ваша прекрасная дочь, возможно, предназначена для того, чтобы занять одну из этих ниш. Даже если речь идет о низкопробной сериальной продукции. А если это так, будет трудно отговорить ее этим не заниматься. Кто-то же должен сниматься в таком кино. И почему не ваша дочь, а кого-то другого?

Эти слова мне действительно было слушать неприятно, но я вдруг осознала, что, скорее всего, мой собеседник прав. Что-то подобное я всегда ощущала.

— Мне будет не просто с этим смириться, — констатировала я.

— Я понимаю, но иногда самое лучшее — это согласиться с неизбежным. В свое время я прилагал много стараний, чтобы изменить своего сына, направить его по другому пути. Но это привело лишь к тому, что мы едва не стали врагами, удержались на самом краю. Но отношения безнадежно были испорчены. Я вам советую не повторять моих ошибок, как вам было бы неприятно. Мысль о том, что наши дети созданы для чего-то значительного, греют нас, но часто оказываются ошибочными. Я это осознал слишком поздно.

Я подошла к кастрюле и стала снимать накипь с супа.

— Скоро суп будет готов, — объявила я единственную на сегодня радостную новость. — И все же, что мне делать в такой ситуации, я не представляю, — сказала я.

— Больше я вам об этом ничего не скажу, Марта. Вам придется решать самостоятельно.

Я вдруг резко обернулась к Миркину.

— А ведь то, что вы сейчас говорили, относится и ко мне. Я права?

В ответ я увидела его улыбку.

— Если развивать вашу мысль, но теперь уже относительно меня, то получается, что и я должна закрыть какую-то нишу. Разве не так? — Я пристально взглянула на Миркина.

— Разумеется, дорогая Марта.

— И я ее закрываю. Я — артистка, прима театра, значит, в этом плане со мной все в порядке. Я все правильно говорю?

— А как вы сами чувствуете?

Ответила я не сразу.

— Я чувствую, что у меня в жизни все не так. Давно не могу избавиться от ощущения, что я делаю не то, что должна делать. И меня это мучает. В итоге я совершаю необдуманные поступки.

— Вы сами ответили на свой вопрос. Хочу дать вам один совет.

— С удовольствием выслушаю.

— Старайтесь всегда задавать себе вопросы и сами же на них отвечать. Не надейтесь на других, на большинство вопросов ваши ответы окажутся самыми лучшими. И лишь когда вы понимаете, что не можете это сделать, ищите человека, который это сумеет. Вы меня поняли?

— Кажется, да, Яков Миронович. Сейчас как раз такой момент. Так что же мне делать?

— Понимаете, дорогая Марта, я давно убедился в одном: что лучше всего на наши вопросы, сомнения отвечает сама жизнь. Она предлагает ситуации, которые позволяют нам найти самих себя, свое подлинное место на земле.

— А если такой ситуации не возникнет?

— У меня предчувствие, что у вас она возникнет и совсем скоро. А оно меня редко подводит. Моя жена удивлялась, как мне удается предвидеть события?

— И что вы ей отвечали?

— Я говорил, что в моей голове само собой выстраивается совокупность фактов и обстоятельств. Они соединяются в одну линию или цепочку и позволяют предвидеть наступления того или иного события. Жене не очень нравилось такое объяснение, оно казалось ей чересчур поверхностным, но я и сам не всегда понимаю, как это происходит. Поэтому не спрашивайте меня, а просто доверяйте моим словам. Или не доверяйте. Это вам решать.

— Не простая дилемма, Яков Миронович. — Я снова подошла к плите, подняла крышку кастрюли. — Суп готов, давайте обедать. Лично я сильно проголодалась.

13

Размышления Миркина разбивали мои устоявшиеся ментальные конструкции, с которыми я вполне успешно жила много лет, но при этом не создавали новых. Мысли были разрозненными, они не только не желали выстраиваться в единую линию, а наоборот, как насекомые, то бегали друг от друга, то скапливались в каком-то месте и грозили куда-то двинуться всей не стройной толпой. Это раздражало меня, так как не позволяло прийти к какому-то знаменателю. А сделать это было необходимо в самое ближайшее время.

Все мои мысли кружились вокруг Анжелы. Я ясно стала осознавать, что от принятого мною решения будет в немалой, а может и в решающей степени зависеть ее судьба. И это жутко меня беспокоило, меня страшила такая ответственность.

Если я разрешу ей сделать то, чего она хочет — отправиться в Москву к отцу, поступить благодаря его протекции в театральный вуз, затем сниматься в сериалах, есть большая гарантия того, что ничем хорошим для моей девочки это не кончится. Если я всей этой цепочке событий дам свое материнское благословение, то рано или поздно ее затянет в себя сериальный вертеп. Я хорошо знаю ее характер, уже сейчас она часто ведет себя легкомысленно. Будучи самой красивой девочкой в классе, у нее нет отбоя от поклонников. Они постоянно ей звонят, встречают у подъезда, приглашают на пикники и бог знает еще куда. Иногда я себя спрашиваю: при такой интенсивной жизни, при таком внимание со стороны противоположного пола, сохранила ли она девственность? Возможно, в наше время этот вопрос звучит чересчур архаично, но мне очень бы не хотелось, чтобы это уже случилось. Ни к чему хорошему ранняя половая жизнь не приводит. Лично я вышла замуж девушкой и ничуть об этом не жалею.

Хочу, чтобы меня вы поняли: я совсем не считаю, что лишиться девственности до брака, катастрофа, вроде землетрясения и цунами, что-то жутко неприличное и ужасное. Вовсе нет, в наше время обычное дело. Но девушка должна блюсти себя, сохранять свое достоинство, иначе есть все шансы, что ее жизнь превратится в бесконечную череду случайных связей и романов. И приведет к разочарованию, а то и депрессии.

Говорю это потому, что своими глазами видела немало подобных разбитых, как стеклянный сосуд, судеб. Некоторые кончали плохо, вплоть до самоубийства. Одна моя хорошая знакомая именно так и завершила свой земной путь. И когда я думала о том, что может поджидать Анжелу, в груди возникало тревожное напряжение.

Был и другой аспект вопроса. Мне очень не хотелось, чтобы дочь повторила судьба отца. Ну, какой по большому счету Илья артист, он красивый образ, некая функция, которая бесконечно воспроизводит саму себя. Правильно говорит Яков Миронович, искусство должно направлять людей в сторону развитию, иначе оно теряет свой сакральный смысл. А без него превращается в ремесло. Тогда так и следует писать в дипломе: не «артист», а «ремесленник артистического жанра».

Я пришла домой, вся королевская рать моей семьи меня уже поджидала.

— Где ты была так долго? — поинтересовался Эрик.

Я знала, что мой ответ ему не понравится, но врать мне совсем не хотелось.

— Была у Миркина, — кратко ответила я, надеясь, что других вопросов на эту тему мой гражданский муж задавать не станет. Но я ошиблась.

— Что ты там делала? Ты уже ходила к нему, пользы никакой. На кой черт снова к нему таскаться?

— Я сварила ему суп.

От изумления у Эрика даже не сразу вернулась такая полезная функция организма, как речевая.

— Я правильно тебя понял: ты варила ему суп.

— Больше некому, сын за границей, других родственников нет, а сам он варить суп не в состоянии.

— Ты-то ту причем. Пусть наймет домработницу.

— Он живет на одну пенсию, ему это не по карману.

— Это его проблемы. Ты будешь варить суп, а он будет писать про наш театр разгромные статьи. Я верно понимаю, что воздерживаться от них он не обещает.

— Верно, — подтвердила я.

— Марта, у тебя мозги на месте? Он наш враг! Понимаешь, самый настоящий враг. После каждой его статьи у нас становится меньше зрителей.

Еще никогда я не видела Эрика в такой ярости, он буквально, словно чайник, весь кипел от нее.

— Его статьи тут ни причем, просто зрителям не интересны наши постановки, — возразила я.

— Разумеется, а как иначе, ведь это я ставлю большинство спектаклей. Значит, это моя вина, я бездарный режиссер. Это он внушает тебе такие мысли?

— Нет, это ты сам так говоришь. Человек хотя бы раз в жизни должен сказать о себе правду.

Едва из моих уст вылетела эта фраза, как я тут же сильно пожалела о ней. Если до этой минуты Эрик кипел как чайник, то теперь — как ядерный реактор.

— Это не я сказал правду, это тебя, наконец, прорвало, и ты сказала то, что по-настоящему думаешь обо мне. Спасибо, женушка. Всегда полезно лишаться иллюзий.

Эрик встал и в чем был выбежал из квартиры. Мы с Анжелой остались одни. Я чувствовала растерянность, так как совсем не ожидала такого исхода разговора. У меня и в мыслях не было ссориться с ним. И вдруг это произошло, да еще на глазах у дочери.

— Ну, мама, ты даешь, — сказала Анжела. — Зачем ты ходишь к этому Миркину. Я слышала, что он не совсем нормален.

— От кого?

— В театре говорили.

— А кто именно?

Анжела несколько мгновений колебалась.

— Тетя Аглая. Они с Эриком о нем говорили. Я случайно услышала.

Меня это не удивило. В жизни все устроено закономерно, а потому не стоит дивиться такому высказыванию со стороны Аглаи.

— Он не сумасшедший, он очень умный человек. Самый умный их всех, кого я знаю. А умных людей дураки всегда считают сумасшедшими.

Я понимала, что только что сказанное мною не имеет для Анжелы никого значения. Поэтому я перешла на другую тему.

— Доченька, хочу поговорить с тобой об очень важном.

Анжела с опасением посмотрела на меня.

— И о чем же?

— О твоем намерении отправиться в Москву учиться. Если у тебя не пропало желание, то я не стану возражать.

— Это правда? — недоверчиво посмотрела на меня Анжела.

— А что тебя так удивляет?

— Думала, никогда мне не разрешишь.

— Почему?

Анжела замялась с ответом.

— Я не знаю. Просто мне так казалось. Да и на папу ты, наверное, сильно обижена.

— А ты нет?

— А чего обижаться, он же тебе помогал. А теперь хочет и мне помочь.

Я кивнула головой, возразить было нечем.

— Будешь жить в его доме, он у него большой, — сообщила я.

— Здорово! Разве можно обижаться на такого папу.

Действительно, нельзя, мысленно проговорила я.

— Мы еще поговорим на эту тему, — сказала я. — А пока надо готовить ужин, ты же захочешь есть?

— Уже хочу.

— Тем более.

Что-то я сегодня не отхожу от плиты, вдруг посетила меня мысль.

14

Часы показали десять, затем, следуя заложенной в них программе, двинулись дальше и показали одиннадцать часов. А Эрика как не было, так и нет.

Сначала меня не слишком сильно тревожило его отсутствие; я решила, что ему надо успокоиться, и когда это случится, он вернется домой. Но время шло, а мой гражданский муж все не возвращался. Тогда я стала беспокоиться. Ко мне пришла мысль, что, возможно, наша размолвка гораздо более глубокая, чем я предполагала.

Если Эрик не вернется ночевать, то где он может провести ночь? Я стала прикидывать такие потенциальные места. И вскоре пришла к выводу, что, скорее всего он будет спать в театре, в своем кабинете. В нем стоит уютный кожаный диван вполне пригодный, чтобы нормально провести ночь.

О потребительских свойствах этого дивана я судила не понаслышке, несколько раз мы с Эриком занимались на нем любовью. Правда, это было довольно давно, но воспоминания о тех счастливых минутах еще не изгладились из моей памяти.

Я заглянула в комнату дочери, убедилась, что она спит, после чего вышла на улицу и заказала такси. И через несколько минут уже мчалась к театру.

Я вышла из машины и оглядела здание театра. Единственно святящее окно было как раз в кабинете главного режиссера. Мысленно я похвалила себя за то, что правильно вычислила местонахождение гражданского мужа. Значит, со мной еще не все так плохо.

Я вошла в театр через служебный ход. Вахтер даже не спросил, куда я иду, видимо, он догадывался о моем маршруте. А вот дальше случилось нечто не предвиденное, я едва лоб в лоб не столкнулась с Аглаей. От неожиданности мы обе замерли на месте и стали буравить друг друга глазами.

— Что ты тут делаешь в такой час? — спросила я.

— Меня попросил приехать Эрик Олегович, мы с ним обсуждали новую пьесу, — пояснила Аглая.

— Эрик Олегович просил приехать, обсуждать новую пьесу, — повторила, сама не зная, зачем почти слово в слово ее ответ.

— Извини, поздно, мне надо домой, — сказала Аглая и, прошмыгнула мимо меня к выходу.

Я поднялась на второй этаж и без стука вошла в кабинет Эрика. Он сидел за столом и что-то читал. Увидев меня, бросил на мою особу удивленный, без малейшей примеси радости взгляд.

— Это ты?

— А ты меня не ждал?

Я села на диван, о характере использования которого я уже писала. Но сейчас я думала совсем о другом.

— Не знаю, — честно ответил Эрик. — Я читал новую пьесу. Думаю, ее поставить.

— Но ты, кажется, не только читал, но и обсуждал ее с Аглаей.

— Я попросил ее приехать и тоже почитать пьесу. Возможно, главную роль в ней сыграет Канева.

— Вот как! — Я почувствовала, что уязвлена. — Почему она?

Эрик вдруг встал со своего места и пересел рядом со мной на диван.

— Я поступал неправильно, отдавая тебе все главные роли, — произнес он.

— Не все, — уточнила я.

— Да, в двух спектаклях ты играешь не главные женские роли. Но это не меняет сути дела.

— Тогда, что у нас по сути?

Эрик какое-то время молча смотрел на меня. Я же думала о том, что вместо разбирательства отношений как стародавние времена занятья бы нам любовью. Диван есть, театр пустой, не считая вахтера, но он вряд ли поднимется сюда. Может это поможет нам восстановить наше взаимопонимание. Или уже никакой секс для нас ничего не изменит?

Но я не успела претворить эту задумку в жизнь, как услышала голос Эрика.

— Ты сама говорила, что Аглая — хорошая актриса.

— И сейчас скажу, несмотря на то, что встретила ее в театре в такой поздний час.

— А значит, ей тоже надо дать шанс. То, что мы муж и жена не должно становиться фактором театральной жизни.

— Но формально мы не супруги.

— Но мы же сейчас говорим не о формальностях, а о сути, — покосился он на меня.

— Ты прав. Что скажешь, по сути, еще?

— Понимаешь, вы с Аглаей разные актрисы. Я это долго не понимал, точнее, понимал, но не придавал этому большое значение.

— В чем же наше различие?

— Она очень точно входит в образ, вот как драматург его прописал или как режиссер его увидел, так она и играет.

— А я?

— У тебя иначе, я всегда испытывал некоторое раздражение от того, что ты делаешь все по-своему. Вроде бы следуешь моим указаниям, а на выходе получается по-другому. Ты не подчиняешься до конца ничьим установкам.

— Почему ты мне об этом не говорил?

— По многим причинам.

— Приведи хотя бы несколько.

— Боялся испортить наши отношения.

— Это все?

— Не был уверен и до сих пор не уверен, что следует заставлять тебя делать так, как я хочу.

— Еще есть причины?

— Разве двух не достаточно?

— И что думаешь делать с пьесой, кому отдашь главную роль?

— Пока не решил.

— Но мне надо быть готовой к худшему варианту?

Я посмотрела на Эрика, тот в ответ отвел глаза. Я поняла, что если он еще окончательно не решил, то близок к решению. И оно не в мою пользу.

— Поедешь домой или останешься здесь? — спросила я.

— Не сердись, но эту ночь я хочу провести тут. А ты в дорогу возьми пьесу, я специально распечатал ее для тебя.

Я кивнула головой. С пьесой я и вышла из кабинета.

Куда я качусь, думала я в ожидании такси. Все было просто замечательно до того момента, пока не произошло…

Но вот что случилось, я пока доподлинно не знала, вариантов, как всегда, было несколько.

15

Я лежала на нашей супружеской кровати или на любовном ложе, как мы ее иногда называли. Но сейчас одно место на нем было незанято; я воспользовалась этим обстоятельствам и разложила там, где обычно располагался Эрик, листы с пьесой. Я решила не откладывать знакомство с ней и прочитать прямо сейчас.

Не могу сказать, что пьеса мне понравилась, хотя определенно она была лучше, чем та, что мы недавно поставили. Характеры были прописаны более рельефно, диалоги не скучные, в отдельных местах даже остроумные. Но, пожалуй, на этом достоинства произведения и исчерпывались. В нем были те же основные недостатки, как в предыдущей пьесе: по большому счету все было трафаретно, персонажи узнаваемы едва ли не с первой произнесенной им фразы, никаких новых интересных идей и мыслей.

Почему Эрик выбирает именно такие пьесы, задалась я вопросом? Или других на драматургическом рынке просто нет? В последнее время я почти не читала новых творений драматургов, я полагала, раз я актриса, то мое дело не искать материал для постановок, а воплощать то, что предлагает режиссер. Но теперь мне казалось, что эта неправильная позиция, которая привела к тому, что я мало знаю, что творится в этой сфере.

Впрочем, автор пьесы, которую я только что прочла, мне был известен. Насколько я знала, его произведения ставились во многих театрах, включая столичные. Но это обстоятельство нисколько не меняло мое впечатление — его творение меня не вдохновило. Я поймала себя на том, что мне совсем не хочется играть в будущем спектакле.

А вот Аглая это сделает с превеликим удовольствием, ударила меня мысль. Да и вообще, эта роль словно написана для нее. Как совсем недавно сказал Эрик: она точно входит в тот образ, каким его сотворил драматург или как режиссер увидел. Так она и играет.

Спасибо Эрику, что он объяснил, в чем наши различия. Надо отдать ему должное — он очень четко расставил акценты. После его слов у меня почти не осталось сомнений, что играть главную роль в новой пьесе будет моя соперница. На месте главного режиссера я бы непременно так поступила.

Я вдруг подумала о том, что до самого недавнего времени я плохо понимала, насколько мы с Эриком разнимся. Хотя мы спим с ним в одной кровати, это нисколько нас не сближает. Я все отчетливей осознаю, что мы и на мир смотрим совсем по-разному. Даже не понятно, почему я не замечало этого столько лет. Хотя нет, конечно, замечала, только не придавало данному обстоятельству большого значения. Полагала, что это, в общем, нормально, не бывает же одинаковых людей. Важнее уметь преодолевать различие, а не превращать их в поле для конфронтации. Но сейчас я не была уверенна в правильности прежних моих умозаключений.

И все же странно, что я это обнаружила только сейчас, после стольких лет совместной жизни, после большого количества сделанных вместе нами спектаклей. Более того, был период, когда я была убеждена, что мы единомышленники, одинаково смотрим на искусство. А мелкие разногласия не в счет.

Конечно, рано или поздно наступает прозрение. Вот только сейчас оно очень не ко времени. Что я стану делать, если наш конфликт с Эриком разрушит то, что я строила и создавала столько лет? Да, я еще далеко не старушка, но и лучшие годы все же прошли. Наступил момент, когда хочется стабильности, когда хочется пожимать плоды от ранее посеянного. Начинать же все сначала? Об этом даже думать тяжело. Как представишь, что меня ждет на этом пути, становится не по себе.

Я собрала разбросанные по ложу любви листы пьесы и сложила их на тумбочке. Посмотрела на часы — они показывали пять утра. Странно, что я не спала этой ночью еще ни одной минуты, а сна не было ни в одном глазу. Зато меня, словно озноб, пронзила сильная тревога. Я должна помириться с Эриком, билась, словно птица в клетке, мысль в голове. От этого зависит очень многое. Все потерять легко, а вот восстановить потом — почти невозможно. Вот только, что мне делать, если я не хочу играть в этой пьесе. Но если я уступлю главную роль другой актрисе, то почти наверняка окончательно утрачу свои позиции в театре. Почему-то в этом я нисколько не сомневалась.

16

Эрик вернулся домой утром. Я еще спала, так как легла поздно. Но быстро почувствовала его присутствие, открыла глаза и увидела картину возвращения беглого гражданского мужа.

Заметив, что я проснулась, он сел на край кровати.

— Вернулся? — задала я, наверное, один из самых глупых своих вопросов, учитывая то, что рядом сидел не призрак, а Эрик.

— Как видишь, — сказал он.

Я внимательно осмотрела возвращенца, выглядел он вполне бодро, из чего я сделала вывод, что он хорошо выспался в своем кабинете. Значит, есть вероятность, что при новой размолвке он снова отправится ночевать туда. Но вот ее надо постараться избежать.

Еще ночью я приняла историческое решение, что не буду выяснять отношения. Обычно от этого они только портятся еще сильней. Просто сделаю вид, что ничего особенного не случилось. Ну, переночевал мужик не в постели рядом с любимой гражданской женой, а в своем рабочем кабинете на кожаном диване. Ничего в этом страшного нет. Главное же другое, что он хорошо выспался, чувствует себя вполне бодро, а главное вернулся домой. Этого вполне достаточно, чтобы не обострять ситуацию.

— Как ты? — поинтересовался Эрик. Мне показалось, что он немного напряжен, что не удивительно, ведь он пребывает в ожидании упреков с моей стороны.

— Отлично! — почти весело сказала я. — Провела ночь с пользой, читала пьесу.

— И что ты о ней думаешь? — встрепенулся он.

— Не могу сказать, что в восторге, но это лучше, чем мы ставили до того. И знаешь, что я еще решила?

— Нет, но хочу узнать.

— Отдай главную роль Аглае. Она больше подходит ей, чем мне.

— Ты всерьез так думаешь? — недоверчиво посмотрел он на меня.

— Стала бы я шутить такими вещами. Я действительно так считаю. Помнишь, вечером ты высказался о том, чем мы с Аглаей, как актрисы, отличаемся друг от друга.

— Конечно, помню. Но это даже хорошо, плохо, когда артисты похожи друг на друга.

— Совершенно верно, Эрик. Я долго думала и пришла к заключению — тот тип артистки, который представляет Аглая, больше соответствует этому образу. Поэтому я тебе предлагаю поручить эту роль ей.

Я вдруг увидела, как резко изменилось выражение лица Эрика. В нем исчезло напряженность.

— Даже не представляешь, какой подарок ты мне сделала. Я тоже так считаю, но боялся тебя обидеть.

— Не бойся, ты же видишь, что я все понимаю. Тебе попалась умная жена.

— Это мягко сказано, ты более, чем умная, ты еще и добрая, и доброжелательная. Я тебя обожаю!

Но его слова меня совсем не обрадовали, я ощущала в них фальшь. Как говорил знаменитый режиссер в таких случаях: «Не верю». Именно это состояние овладело мною.

Но дело было не только в словах Эрика, я ощущала, что лечу в бездну. Я перестала контролировать себя, а стала подчиняться какой-то неведомой силе. Ведь никакого ночного решения о том, чтобы предложить поручить роль Аглае, я не принимала. Даже мысли такой не возникло. А тут вдруг совершенно неожиданно для себя высказала эту идею.

Как и почему это случилось, я не очень ясно представляла. Я починилась внезапно возникшему импульсу, который заставил меня произнести эти разрушительные для моей карьеры слова. А какие еще глупые поступки в таком случае я могу совершить? Мне стало страшно. Кажется, я окончательно утратила понимание, что со мной происходит?

17

Я сидела в зале и смотрела «Три сестры». Мою роль Ольги исполняла Аглая. Я просто не могла не сравнивать наши исполнения и трактовки этого образа.

Я очень старалась быть объективной к Аглае. Но, боюсь, это не очень мне удавалось. Да, она играла хорошо, но, по моему мнению, чересчур академично. Не хватало внутренней трагедии, той безнадежности, в которую все глубже погружалась эта еще молодая женщина. И чем сильней затягивала ее эта трясина, тем старше она выглядела.

Когда на сцене была я, то старалась показывать, что у Ольги нет никакого выхода, как бы не повернулась ее судьба. И дело заключалось не в том, что она живет в провинции, где царит скука, мелочность, человеческая убогость, а в том, что вся ее натура целиком починяется обстоятельствам. По большому счету она не знает, что нужно бороться не со средой, а с собой, и что она вчистую проигрывает это сражение. А потому и чувствует себя такой несчастной.

Когда я репетировала эту роль, то прочитала гору литературы и о пьесе, и о персонаже, и о том мире, в котором та пребывала. При этом, сама не зная точно, почему, я старалась это делать втайне от Эрика; мне не хотелось, чтобы он узнал об этой части моей работы над образом. Мне казалось, что Ольга получилась у меня неплохо.

Но сейчас, смотря на Аглаю, я всего этого не ощущала. Я хотела, чтобы внутреннее преобладала над внешним, а у нее было наоборот. Возможно, такая трактовка имела свои преимущества, была даже более запоминающая, нежели моя, но мне в исполнении моей сопернице чего-то сильно не доставало.

По заведенной у нас в театре традиции после спектакля состоялся небольшой фуршет. Идти на него мне не хотелось, но я понимала, что мое отсутствие все воспримут как вызов всему коллективу. И без того некоторые его члены считали меня чересчур заносчивой, хотя видит Бог, никогда таких качеств в себе не замечала. Хотя с другой стороны мы стараемся не замечать в себе плохого и преувеличить хорошие стороны своей натуры.

Фуршет неожиданно для меня превратился в самый настоящий бенефис Аглаи. А инициатором его стал Эрик, который произнес тост, в котором восхвалял ее игру. За ним последовали другие тосты-восхваления. Я слушала и не совсем понимала, говорят ли люди искренне, или проявляют подхалимство к кандидату на должность новой звезды.

На мое счастье вся эта церемония восхваления продолжалось недолго, и мы уехали с Эриком домой. Почти всю дорогу мы провели в молчание, и только, подъезжая к дому, он не выдержал.

— Почему ты молчишь? Тебя рассердил этот банкет? — спросил он. — Но ты же сама все это устроила. И будь справедлива к Аглае, она хорошо справилась с ролью.

— А разве я оспариваю этот факт, — отозвалась я. — Мне тоже понравилось, как она играла.

— Это правда? — недоверчиво произнес Эрик.

— Было бы это не правдой, стали бы я ее хвалить. Размазала бы по полной программе и получила от этого большое удовольствие.

Этот аргумент произвел определенное впечатление на моего гражданского мужа.

— Я рад, что ты так считаешь, — сказал он. — Вы играете Ольгу по-разному.

— И кто лучше?

Этот простой вопрос вызвал у Эрика некоторое затруднение.

— Мне кажется, ты немного усложняешь. На самом деле, образ не такой уж и сложный. А Аглая это как раз это подчеркивает. Девяносто девять процентов людей, на самом деле, очень простые и даже примитивные.

— А если Ольга принадлежит к одному проценту?

— И в чем ты это усматриваешь?

— Ни в чем, но я это ощущаю. Скорее даже не так; если она не входит в число этого одного процента, то ее не интересно играть. Мне всегда хотелось углубиться в этот образ, дойти до его сути.

— А ты не задавалась вопросом: кому это надо? Зритель не желает ни во что углубляться, он хочет увидеть то, что ему понятно. За этим он и приходит в театр, и именно это ему и надо дать. Тогда человеку станет интересно, и он снова придет уже на другой спектакль. На самом деле, на сцене люди хотят увидеть себя, только в другой ситуации и в другом обличье, что им и надо предоставлять. В этом по большому счету и состоит весь секрет.

— Но тогда мы лишаем театр всякой просветительской функции. Мы не ставим перед зрителями новых задач, не задаем более высоких ориентиров.

— А их у театра никогда и не было, — фыркнул Эрик. — Может быть, очень давно, хотя я в этом сильно сомневаюсь. Но сейчас уж точно от этого ничего не осталось. А потому не питай, Марта, иллюзий, кроме вреда они ничего тебе не принесут.

На этом наш диалог закончился, так как и закончился наш путь домой. А дома не стали его возобновлять по двум тесно связанным друг с другом причинам: во-первых, было уже поздно, а во-вторых, Эрик вдруг проявил желание заняться любовью. Я не стала его отталкивать, так как секс всегда улучшал наши отношения, пусть и ненадолго. И, кроме того, мне самой хотелось. Ну а после его окончания, у нас осталось одно желание — повернуться друг другу спинами и заснуть.

Но, проснувшись утром, я почувствовала, что поднятые в автомобиле вопросы по дороге из театра к дому, остались нерешенными. Эрик продолжал безмятежно спать — после секса он засыпал крепко и надолго. Я же продолжила думать о том же, о чем думала до того, как этот процесс был прерван занятием любовью.

Я поймала себя на том, что мне хочется поговорить с Миркины. А почему, собственно, нет. Суп у него, наверное, закончился и надо варить новый, не то умрет старичок от голода. Тем более, у него сахарный диабет, а при такой болезни важно регулярно и хорошо питаться. По крайней мере, так я вычитала в Интернете. Правда, Эрику мои визиты к нему не нравятся, он считает, что пользы от них никакой нет. Но это как посмотреть.

После завтрака Эрик уехал в театр заниматься какими-то административными делами, а я направилась в магазин, накупила продуктов и поехала к Миркину. Когда я его увидела, то меня сразу охватила тревога — выглядел он гораздо хуже, чем при последней нашей встречи. Конечно, человек в восемьдесят лет не может казаться молодым, но мне показалось, что он еще больше постарел.

— Яков Миронович, вы хорошо себя чувствуете? — был первый мой вопрос.

— В моем возрасте, дорогая Марта, хорошо себя чувствовать уже невозможно.

— Это не ответ, — решительно произнесла я. — Прошу вас, скажите правду.

Миркин посмотрел на меня, а затем не очень уверенно кивнул головой.

— До сих пор я знал, что из хронических болезней у меня диабет. А в последние дни что-то неважно с сердцем.

— Вы обращались к врачу?

— Пока нет.

— Но нужно же сходить! Яков Миронович, так нельзя относиться к своему здоровью.

— Я принимаю валидол, становится лучше. К тому же в моем возрасте болезни уже не лечатся.

— Лечатся в любом возрасте, — уверенно проговорила я, но сама была в этом не уверенна. — Вы обещаете, что пойдете на прием к врачу. Я все равно от вас не отстану.

— Обещаю.

— Завтра же!

— Постараюсь. Марта, давайте о чем-нибудь другом. Когда люди долго говорят, к примеру, о том, что у них болит сердце, оно непременно начинает болеть.

— Хорошо, сделаем перерыв, — согласилась я. — У вас, наверное, закончился суп?

— Закончился, — подтвердил Миркин.

— Будем варить новый. Идемте на кухню.

Я занялась готовкой, Миркин молча наблюдал за мной.

— Марта, я уверен, вы пришли не только для того, чтобы варить суп, — вдруг услышала я за своей спиной его голос.

Я обернулась к нему.

— Не только. Я хотела вас спросить: что со мной происходит?

— А что с вами происходит?

Я задумалась, так как вдруг осознала, что не так то просто объяснить другому человеку то, что происходит с тобой. Но и не объяснить я тоже не могла.

— Понимаете, Яков Миронович, я вдруг стала сама отдавать то, что могла бы иметь для себя.

— Что вы имеете в виду?

— Например, я без всякого нажима со стороны другого человека отдала роль в новой пьесе Аглае Каневой. И теперь мучаюсь, получается, что я собственной рукой возвысила ее над собой, отказалась от того, чего добивалась столько лет. Разве нормальный человек может так поступать?

— Именно так и должен поступать нормальный человек.

Я резко обернулась и с изумлением посмотрела на Миркина.

— Я вас не понимаю, Яков Миронович. Объясните ваши слова.

— Постараюсь, только попытайтесь меня понять. Вы стали расти вверх, поэтому все, что остается внизу, начинает отваливаться от вас. Процесс болезненный, но закономерный. Понятно, вам тяжело расставаться со всем тем, чего вы так долго и упорно добивались. Вы же добивались вашего нынешнего положения долго и упорно?

— Да, это потребовало немало сил и заняло много лет.

— Вам сейчас кажется, что вы тонете, а на самом деле, выплываете.

— Выплываю, но куда?

— Поймите, Марта, искусство — это постоянное стремление оторваться от устоявшихся форм. В жизни же все наоборот, человек все время хочет себя закабалить тем, что он уже освоил, чему научился. И если ваша рутинная жизнь способствует этому намерению, то она выполняет отрицательную роль. Но можно ли назвать то, чем вы занимаетесь, в таком случае искусством? Скорее всего, это нечто совсем иное. Только пока мы еще до конца этого не осознали и не дали нового названия.

Я так задумалась, что едва вместо курицы не полоснула ножом себя по пальцу. Вот было бы кровище.

— Если я вас правильно поняла, Яков Миронович, прежние формы искусства перестали меня устраивать, и во мне вдруг стала действовать подсознательная программу по избавлению от них.

— Вы молодец, Марта, вы все прекрасно поняли, — похвалил меня Миркин.

Признаться, мне это было приятно, но не устранило до конца мои сомнения.

— Но почему это произошло? Столько лет меня все устраивало, а тут вдруг перестало. Не понятно. С чего вдруг? — Я снова принялась кромсать бедную, совсем не заслуживающую такой участи курицу.

— Во-первых, вас это никогда не устраивало, только вы этого не осознавали. Или не желали осознавать, гнали эти мысли и чувства от себя. — Миркин замолчал.

— Раз есть, во-первых, значит, есть и во-вторых, — резонно заметила я.

— Разумеется, — подтвердил Миркин. — Для того, чтобы скрытый процесс вдруг открылся, стал определять поведение обязательно должна быть причина. Смею предположить, что ею стал я. Хотя не исключаю, что возможны и другие. Но в любом случае я рад, что у вас все это началось.

Честно говоря, я не до конца разделяла его радость, но вслух не стала говорить.

— Но, что все это значит? Я, как не понимала, так и не понимаю.

— Но что тут непонятного, — даже слегка удивился моей непонятливости мой собеседник или скорее наставник. — Вы в какой-то момент осознали, что все, что делаете, не имеет никакой подлинной ценности. А ведь искусство как раз и предназначено для ее поиска. Иначе, зачем оно.

— Но искусства стало так много, оно кругом вокруг нас, но при этом я не ощущаю, что она что-то ищет. Как бы заработать — это да.

— Согласен, коммерция почти полностью победила искусство. Но дело даже не в этом. Или не только в этом.

— В чем же еще? Вас не смущает, Яков Миронович, что у нас получается встреча бесконечных вопросов и ответов.

— Я этим занимался всю жизнь. Только большинство вопросов задавал я сам себе. И еще — моя жена. Возможно, больше всего я любил ее за то, что она без конца меня о чем-то спрашивала. Это побуждало меня искать все новые ответы. В этом вы похожи на нее. Отвечаю на очередной ваш вопрос. Дело не только в деньгах, гораздо важнее вопрос в людях. Для каких целей они предназначены — высоких или низких? Просто ли они отражают жизнь, плывут по течению или стараются найти в ней ту корневую систему, без которой она не может существовать. Только мало кто это понимает. Вот вас, например, потянуло к корням. А это происходит тогда, когда человек начинает расти.

— Пусть так, но почему именно меня? Чем я отличаюсь от других? Если быть честной никогда не ощущала в себе больших отличий от остальных. Если только в чем-то мелком.

Даже не на белом, а на каком-то желтоватом лице Миркина появилась улыбка.

— Могу лишь сказать, что такова ваша глубинная природа. До сих пор вы жили на поверхностной части своей натуры, а теперь вас потянуло на глубину. А почему именно сейчас — это уже вопрос не ко мне.

— А к кому?

— К Нему, — посмотрел Миркин на вверх. — Почему одних людей вполне удовлетворяет жизнь на поверхности, а других тянет на глубину, есть, возможно, главная загадка мироздания. Но я вдвойне счастлив, что существуют такие личности и то, что с одной из них я сейчас общаюсь.

— Вы преувеличивайте, Яков Миронович, я совсем не такая.

— А откуда вам знать, какая вы. Вы мне возразите словами: «уж себя-то я знаю». А я вам отвечу: именно себя вы знаете хуже всего. И только сейчас стали открываться по немного свою подлинную натуру, что может занять много времени и потребует много сил.

— А если я этого не хочу?

— Насколько я понял из вашего рассказа, у вас нет выбора. Вы сопротивляетесь этому процессу, а он заставляет вас поступать так, как нужно ему. И вы ничего не можете с собой поделать. Вам придется все это пережить, как бы не было тяжело.

Я не стала ему отвечать, что никакого желания это переживать, у меня нет. Вот только будет ли меня кто-то об этом спрашивать?

Перед уходом Миркин вдруг к моему удивлению немного загрустил. У меня даже возникло ощущение, что он не хочет, чтобы я уходила. Но у меня было полно других дел, и дольше оставаться я не могла. Итак, сделала много: сварила суп, попыталась найти ответы на ряд мировоззренческих вопросов. Для одного посещения этого вполне достаточно.

Миркин проводил меня до дверей.

— Знаете, Марта, я хочу вам вручить вторые ключи от входной двери, — сказал он. — Мало ли что может случиться, пусть они будут у вас.

— Но что может случиться, Яков Миронович? — Вопрос, конечно, был глупый, но и произнести его из чувства приличия я не могла.

Он ничего не ответил, а снял ключи с гвоздя и отдал мне.

18

Я сидела на читке пьесы и одновременно на распределение ролей. Никогда еще такого у нас не было, чтобы после выбора пьесы, ее запускают в работу уже через пару дней. Обычно проходит месяц, а то и ни один. Это было странно, я смотрела на Эрика, пытаясь понять, что же он затеял, и что им движет?

Хотя мы живем с Эриком не просто в одной квартире, но и спим в одной постели, я узнала о том, что сегодня состоится знакомство с пьесой из объявления на доске объявлений. Пришлось перечитать текст, состоящий из всего десяти строчек несколько раз, чтобы он дошел до моего сознания. И когда это произошло, я тут же устремилась в кабинет главного режиссера.

Первое, что я увидела там, это смущенное лицо моего гражданского супруга.

— Ты чего пришла? — совсем не в своем стиле спросил он.

— Ты отлично знаешь.

Несколько мгновений он молчал.

— Да, я решил ничего не откладывать. Наш репертуар требует обновления.

— Согласна. Но почему так стремительно? И почему узнаю об этом не от тебя, а из объявления на доске объявлений?

— Не хотелось тебя расстраивать.

— Чем именно? То, что не мне достанется главная роль? Но я же сама предложила отдать ее Аглае.

— Я не был уверен, что это серьезно.

— И потому решил подстраховаться. Тебе не кажется, что это выглядит как-то странно?

— Прости, я, в самом деле, не знал, как следует поступать в такой ситуации. — Эрик вдруг вышел из-за стола, подошел ко мне и прижал к себе. — Не сердись, но иногда возникают такие странные ситуации, когда сам не до конца понимаешь, что происходит.

Он поцеловал меня в губы и несколько минут мы целовались. Вообще, все это выглядело странным; что-то было сюрреалистическим и в нашем разговоре, и в последующих за ним поцелуев.

Я первая прервала наши лобзанья.

— У меня к тебе просьба.

— Конечно, родная, все, что угодно.

— Успокойся, так много я не прошу. Я хочу получить роль Веры.

Эта роль была совсем небольшой, за весь спектакль всего три выхода на сцену. Но она мне понравилась своей живостью и искренностью. Я даже удивилась, как драматург, написавший довольно кондовую пьесу, сумел создать столь привлекательный образ. Мне вдруг захотелось его сыграть.

— Веры? — удивился Эрик. — Но это же не значительная роль. Тебе не позволяет ее играть твой статус.

— А я хочу.

Эрик задумался.

— Вообще-то я собирался поручить эту роль Касаткиной. Она и без того мало играет.

Теперь задумалась я. Дело в том, что Касаткина была одной из самых плохих актрис театра. Когда меня зачислили в труппу, то первой моей подругой стала именно Людмила. До сих пор не понимаю, в чем причина, почему так быстро мы подружились. Но дружба длилась недолго; когда я ее увидела на сцене, то сразу поняла, что артистка она никудышная. Мне стало за нее ее так обидно, что я предложила ей дать уроки мастерства.

Я постаралась это сделать максимально тактично, но она сразу все поняла и ответила категорическим отказом, да еще в грубой форме. С того момента она стала моим злейшим врагом. Единственное, что нас спасало от стычек, так это то, что мы с ней старались не разговаривать. Если оказывались в одной кампании, делали вид, что не замечаем друг друга.

После слов Эрика мне стало не очень комфортно; отнимать роль у Касаткиной не хотелось. Но и отдавать ее ей — еще меньше. Я понимала, что она все испортит.

— Эрик, Людмила погубит эту роль, дай ей другую, в пьесе они есть. А я сыграю Веру. И давай больше об этом не спорить.

Я повернулась и вышла из кабинета.

На читке никто не сомневался, что главная роль предназначена мне, ведь люди же не знали о нашей договоренности с Эриком. И когда тот сообщил, что она достается Аглае, какое-то время в зале царила мертвая тишина. Наверное, она была бы именно такой, если бы вдруг объявили, что началась война. Внезапно кто-то закашлялся. И лишь после того, как он закончился, Эрик продолжил объявлять состав участников спектакля.

Когда он сказал, что роль Веры буду играть я, в зале снова воцарилось молчание, правда, не такое глобальное и долгое. По-видимому, до многих стало постепенно доходить, что в театре творится что-то не совсем понятное.

К моему облегчению, Эрик меня не подвел, и Касаткина тоже получила роль. Причем, она была даже немного больше, чем моя. Возможно, если бы Людмила узнала, кому она этим обязана, то не исключено, что сменила гнев на милость в отношении меня. Но я не собиралась об этом ее информировать, а больше это знать никто не мог.

Я вдруг заметила целый пучок устремленных на меня взглядов. Правда, сочувствующих среди них я не заметила, но это меня и ни удивило, и ни огорчило. Театр — это клубок змей зависти, ревности, конкуренции, а подчас и злобы. Жить в такой атмосфере нелегко, хотя я со всеми старалась поддерживать дружеские отношения, это не устраняло проявление всех этих чувств. Касаткина в данном случае не в счет, она идет по отдельной категории моих недоброжелателей.

Дел на сегодня в театре у меня больше не было, и я уже собралась его покинуть, как меня у самого выхода задержал Михайловский. Об этом артисте я с удовольствием рассажу особо.

Мне всегда он очень нравился и как актер, и как человек. Когда я только поступила на службу в театр, то сразу же стала безмерно им восхищаться. Когда он был на сцене, я не отрывала от него глаз. Другие участники спектакля меня уже мало привлекали, мое внимание было сосредоточено на нем. Почему? Этого я не знала, просто его игра притягивала меня, как магнит железо.

Все были уверены, что Михайловского ждет большое будущее, что он непременно уйдет в какой-нибудь столичный театр. И я знаю, что его туда приглашали. Но его судьба неожиданно сломалась; жена, которую он безумно любил, и которая тоже играла в нашем театре, спуталась с московским режиссером, которого пригласили к нам поставить спектакль. И укатила с ним в первопрестольную.

Этого удара Михайловский пережить не сумел. Если раньше он просто любил выпить, то после бегства жены ушел в длительный запой. Не то, чтобы он стал играть хуже, но было заметно, как ему это занятие стало не интересным. Он отклонил несколько предложений сняться в кино, да и в театре стал отказываться от главных ролей и стал играть второстепенные, чтобы с одной стороны меньше работать, а с другой — хоть что-то зарабатывать. Так это все продолжалось много лет; попыток подняться он не предпринимал. Почему, я не понимала, ведь он оставался все таким же прекрасным артистом, и я по-прежнему с восторгом наблюдала за его игрой. Вот только как человек он погас.

— Марта, вы не торопитесь? — спросил Михайловский.

— Не очень, Николай Михайлович, — ответила я.

— Не желаете со мной немного поболтать?

Это было странно, но его вопрос меня не слишком удивил. Если кто в театре и захотел бы это сделать, так только он.

— С удовольствием, Николай Михайлович.

— Тогда пройдемте в мою уборную. Там никто нам не помешает.

Мы расселились на стульях. Михайловский изучающе смотрел на меня, а я на него выжидающе; мне было любопытно, о чем он хочет поговорить со мной.

— Марта, могу я вас спросить, что с вами творится? — произнес он.

— А со мной что-то творится? — ответила я вопросом на вопрос. Тактика не самая красивая, но я была несколько обескуражена его словами.

— Творится, — убежденно произнес Михайловский. — Открою вам секрет, я наблюдаю за вами с того самого момента, как вы стали служить в нашем театре.

— Никогда не замечала. Но почему именно за мной?

— Я объясню. Когда я впервые увидел вас на сцене, то сразу понял, что вы не совсем такая, как большинство других наших артистов и актрис.

Его слова вызвали во мне удивление, ничего подобного услышать от него я не ожидала.

— И что же во мне не так? — поинтересовалась я.

— Разве я сказал, что не так. Я сказал совсем другое.

— Я так вас поняла, Николай Михайлович, — пробормотала я.

— Наверное, это закономерно. Но когда я сказал, что вы не такая, как другие, я имел в виду, что ваша игра обычно более глубокая, чем ваши роли.

— Это хорошо или плохо?

— Только так и надо играть, — убежденно произнес Михайловский. — В актере должна быть глубина, я бы сказал — бездонность.

— Чего во мне нет, так это бездонности, — не согласилась я. На самом деле, я очень даже мелкая, как ручей.

— Возможно, — не стал спорить Михайловский. — Но всегда важно движение. Когда мы начинаем идти, то не знаем, где завершим его. Главное — не останавливаться. Но я хотел поговорить с вами не совсем об этом.

— Тогда о чем же?

— Мне кажется, с вами не все в порядке.

— И как вы это определили?

Михайловский в очередной раз взглянул на меня.

— Да никак, просто смотрю на вас и вижу. Лично мне вполне достаточно.

Я ощутила растерянность, так как не знала, что отвечать. Наверное, вы уже поняли, что за словами я далеко не лезу, они сами косяками приплывают мне на язык, но сейчас они все разом вдруг куда-то исчезли.

— Послушай, девочка, — вместо меня произнес Михайловский тоном, каким он еще ни разу не говорил со мной. — Я много пережил в жизни, в том числе и по своей дури. Я сломался из-за какой-то особы легкого поведения. Вместо того, чтобы радоваться, что она ушла к другому, я на годы погрузился в депрессию. И испортил свою карьеру. А ведь у меня были очень хорошие предложения.

— Я знаю, Николай Михайлович.

— Если даже знаешь, то далеко не все. Но сейчас не об этом.

— А о чем?

— Не дай сломать себя, не обращай ни на кого внимания. Твой кризис — это на самом деле, не кризис, а выздоровление. Я в свое время этого не понял, и сполна наказан.

— Николай Михайлович, вы все равно остаетесь замечательным артистом! — горячо вступилась я за него. — Некоторые спектакли я смотрю только потому, что вы в них участвуете.

Впервые за весь наш очень серьезный разговор на лице моего собеседника появилась улыбка. Но быстро исчезла.

— Спасибо, Марта, но я знаю, что от меня в лучшем случае осталась половина. Да и разговор сейчас не обо мне. Еще раз повторю: не перепутайте кризис с выздоровлением. Я знаю, выздоравливать тяжелей, чем погружаться в кризисную пучину, но я уверен, у вас хватит сил, чтобы сохранить и приумножить себя. У меня вот их оказалось не достаточно. Это все, что я хотел вам сказать.

— Спасибо, Николай Михайлович, я вам очень благодарна за вашу поддержку. Вы правы, мне действительно сейчас нелегко.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Можно я вас поцелую?

Михайловский второй раз улыбнулся за наш разговор.

— После поцелуев своей жены я мечтал именно о твоем поцелуе.

— Честное слово, даже не догадывалась.

— Я это не афишировал.

Я встала и поцеловала Михайловского. И почему-то подумала, что он старше меня всего-то на пятнадцать лет. По нынешним временам сущий пустяк. И когда в театре я выбирала мужчину, то может было бы лучше, если бы остановилась на нем. Особенно после того, как от него сбежала жена. Тогда он проявлял ко мне внимание, ему явно хотелось отвлечься с другой женщиной от своего несчастья. Но я уже жила с Эрикой, была в него влюблена, и никто другой меня не интересовал. А Михайловский к тому же в тот период был часто неопрятен, нередко не брит, а иногда от него пахло алкоголем. И хотя я понимала, что он прекрасный артист, это не приумножало в моих глазах его достоинства, особенно на фоне очевидных недостатков. Но теперь я понимаю, что чересчур упрощенно смотрела на ситуацию. Возможно, мы оба не сумели в тот момент разобраться в себе, и внешние обстоятельства, как обычно, оказались сильнее внутренних.

19

Неожиданный разговор с Михайловским вызвал во мне странную внутреннюю реакцию. Я вдруг осознала, что плохо знаю и понимаю себя, как актрису. Я всегда считала себя талантливой, но не выдающейся артисткой. И даже гордилась тем, что трезво оцениваю свое дарование, а не как многие мои коллеги поднимают себя на большую высоту. Таких я повидала немало и, поверьте мне, большинство из них смотрелись довольно комично. К тому же многие, в конце концов, становились глубоко несчастными, так как были вынуждены посвящать свою жизнь самим же ими придуманному великому статусу. А это требовало от них непомерных усилий, которых у них просто не было. Но самое ужасное наступало тогда, когда под давлением самых разных обстоятельств эта пелена спадали с их глаз. Вот тогда и начинался всеохватывающий внутренний кризис, когда люди погружались на глубину такого несчастья, что некоторые не выдерживали и кончали жизнь самоубийством. Двое из тех, с которыми я училась, именно так закончили жизнь. И есть опасение, что этот список не окончательный. Хочу сразу успокоить, его я пополнять не собираюсь.

Потому что я это совсем другое дело, я знаю себе цену не хуже, чем торговка на базаре своему товару. И этим защищена от таких разочарований. Но после общения с Михайловским эта уверенность внутри меня слегка треснула. Может, я действительно приуменьшаю собственный талант, что я способна на большее, чем служить в провинциальном театре, а потому оставаться неизвестной широкой публике. И мне пора выходить на большой творческий простор.

Не скрою, что от таких мыслей слегка кружилась голова. На мое счастье в ней хватало мозгов, чтобы оставаться на площадке реализма и не возноситься, как неуправляемый воздушный шарик, вверх. При всем моем уважении к Михайловскому, он все же не истина в последней инстанции, в лучшем случае находится где-нибудь от нее посередине. Что тоже неплохо, но подлинную ценность имеет только то, до чего докапываешься сама. Другие люди либо часто заблуждаются, а в худшем — обманывают. Им можно доверять, но верить можно только себе.

Конечно, родившаяся в моей голове фраза о вере самой себе звучала красиво, но, если честно, мало, что проясняла. На мое счастье в моей жизни появился человек, намного превосходивший меня и знаниями, и мудростью. И у кого, как ни у него следует попросить разъяснить ситуацию.

Но когда я увидела Миркина, то мое желание сильно поубавилось. При последней нашей встрече он выглядел неважно, а сейчас — еще хуже. Нос обострился, скулы натянулись на щеки. Если при нашем знакомстве он был худым, то сейчас выглядел просто тощим. Не надо было кончать медицинский институт и ординатуру, чтобы понять, что его дела с точки зрения здоровья обстоят неважно.

— Яков Миронович, вы что-нибудь хотя бы иногда едите?

Не дожидаясь ответа, я спешно прошла в кухню, открыла холодильник и заглянула в кастрюлю с супом. Если бы он ел его каждый день, в лучшем случае там было бы его на донышке, вместо этого она была только наполовину пуста.

— Яков Миронович, ну, почему вы не едите?

— Нет аппетита, дорогая Марта. Знаю, что надо поесть, а не хочется. А себя пересилить не получается.

— Пока вы не съедите тарелку супа, я с вами не буду разговаривать. Только задам один вопрос: ходили к врачу?

Так как Миркин молчал, ответ мне был ясен.

— Почему, Яков Миронович?

— Никогда не любил лечиться, дорогая Марта.

— Но тогда вы не болели, это было нормальным, а сейчас надо находиться под постоянным наблюдением врачей. Садитесь, будете есть.

Я разогрела суп в микроволновке и поставила тарелку перед Миркиным Он стал есть, причем, вполне охотно. И быстро справился со всей задачей.

— Яков Миронович, я же не могу каждый раз заставлять вас есть. Давайте договоримся, я стану готовить, а вы станете это кушать. Не желаете куриный суп, скажите, сварю что-то другое. Не знаю, какая я актриса, но кулинарка хорошая.

— Вы хороши в обоих этих амплуа, дорогая Марта, — ответил Миркин. — Я очень постараюсь съедать все, что вы приготовите.

— Даже если не хочется.

— Даже если не хочется, — послушно повторил за мной он. — А теперь, после того, как я исправился, мы можем поговорить. Вы же для этого пришли.

— Да, — не стала увиливать я. — Для меня это важный разговор.

— Тогда слушаю вас особенно внимательно.

— Я вдруг перестала понимать, что я за артистка. И вообще, что такое быть артистом? Раньше у меня было на этот счет мало сомнений, я твердо знала, что артисты — это такие люди, которые играют на сцене или в кино. А теперь у меня закрались крамольные мысли. В нашем театре есть актер. Так вот, когда он на сцене, я смотрю почти все время только на него, мне интересен только он. Все остальные, конечно, — тоже, но он многократно больше всех. Я скажу удивительную вещь: однажды я смотрела один наш спектакль в записи. Так вот мое внимание он притягивал больше, чем я сама.

Я замолчала, мне надо было немного отдышаться после столь длинного спича. К тому же меня интересовал, что скажет мой собеседник.

— Марта, вы говорите о Михайловским, — произнес Миркин.

— Да, Яков Миронович. — Я была ошеломлена его проницательностью. — Но как вы догадались?

— Это было нетрудно, дорогая Марта. Я сразу понял, о ком вы говорите. Я тоже смотрю на него больше, чем на других.

— Но почему?

— Попробую объяснить. Вы правильно поставили вопрос: кто является артистом, а кто им не является? Это действительно некоторым полезно знать.

— Надеюсь, что мне полезно.

— В свое время я написал целую книгу под названием: «Что такое быть артистом». Разумеется, вы ее не читали.

— Если честно, даже не слышала о ней.

— Ничего странного, она вышла маленьким тиражом и больше не переиздавалась. Я тогда задался вопросом: почему одни актеры привлекают к себе внимание, даже в маленьких, второстепенных ролях, остаются надолго, а то и навсегда в памяти людей, а другие, часто не менее талантливые, быстро забываются, стираются из нее. Да и когда играют, то не вызывают сильных эмоций.

— И почему? — спросила я.

— А все дело в том, дорогая Марта, что в актере главное не наличие артистического дара, — он в лучшем случае на втором месте, а то, является ли артист личностью или нет? Точнее, я бы даже сказал по-другому, идет ли от него эманация личности или нет? Именно личностное начало в первую очередь привлекает зрителей. Это то, ради чего они готовы смотреть на такого артиста даже в плохих или незначительных ролях. Потому что личность — это самое важное в человеке, а все остальное — на втором, третьем и так далее местах.

— Но почему так? — спросила я.

— Проблема в том, что очень мало людей наделены личностными свойствами. Это относится ко всем профессиям, но для артистов личностное начало особенно важно, потому что на них смотрят миллионы. Публика подсознательно чувствует, что больше всего она нуждается в личностях, без них она стадо. Это мало, кто осознает, но почти у всех такое восприятие присутствует на подсознательном уровне. И если актер не личность, он никогда по-настоящему не будет иметь успех. Точнее, успех у него будет, то он будет иметь совсем другую природу.

— Это временный, мимолетный успех, — вставила я.

— Вы правы, такого успеха действительно можно добиться. Но он быстро и бесследно исчезнет, а вот личность, актерское искусство, в котором кроется то, что выходит за границы роли, сохраняется надолго. Знаете, дорогая Марта, я много изучал актеров, которые в восприятие зрителей были личностями. И пришел к парадоксальным выводам; далеко не все такие артисты в жизни обладали сильными личностными началами. Более того, большинство из них как раз такими и не являлись. Но от природы они наделены такой харизмой, что они воспринимаются в качестве личностей. Это загадочный феномен, который разгадать я так до конца так и не смог.

— Но если от природы человек не родился личностью, что ему делать? Уходить со сцены?

— Сложный вопрос, дорогая Марта. Человек может ею стать, если будет работать в этом направлении. Личностный рост не проходить бесследно, он каким-то таинственным образом отражается на человеке. Рано или поздно зрители это почувствуют и изменят к нему отношение. Конечно, это случается далеко не с каждым, но вот у вас есть шанс. Только надо понимать, что его легко профукать. Самосовершенствованием надо заниматься постоянно и не разменивать себя на мелочи.

— Вы хотите сказать, на мелкие и бездарные роли?

— В том числе и на это, — кивнул своей седой гривой Миркин. — Хотя если мы говорим о личности, то значение имеет буквально все. Личность во всем личность или она быстро начнет испаряться. Так уж все устроено. Тот же ваш Михайловский от природы получил сильное личностное начало, но не сумел не только его развить, но и удержать. Осталась одна оболочка, ее хватает для выхода на сцену, но не для жизни.

Я вдруг обиделась за Михайловского.

— Я с вами не согласна, Николай Михайлович остается умным и проницательным человеком. Мы совсем недавно с ним беседовали, и я в этом убедилась.

— Не стану спорить, вам видней. Но, согласитесь, при его данных он мог достичь намного больше.

— С этим я согласна. Но мне надо обдумать сказанное вами.

— Разумеется, дорогая Марта.

Я посмотрела на часы.

— Мне пора домой. Пожалуйста, ешьте, что я готовлю, и сходите к врачу.

— Обещаю.

Но я не была уверенна, что он сдержит свои обещания. Особенно то, что связано с посещением врача.

20

Разговор с Миркиным только усилил во мне состояние брожения. Он еще не закончил говорить, а я ясно осознала его правоту. Я снова и снова возвращалась к Михайловскому; видя его игру, зная его много лет лично, я так и не додумалась до таких простых вещей. Ларчик всегда открывается просто, вопрос в другом — мало, кто знает, что его надо открыть и где то отверстие, которое позволяет это сделать. Большинству эта мысль так и не приходит в голову, они смотрят на этот предмет и не представляют, как с ним надо поступать.

Все это, конечно, так, но вот какие практические выводы мне следует сделать? Как раз с ними была проблема, я просто не знала, как поступить. Возьмем меня, чего греха таить, я неплохая актриса. Конечно, то, что я стала примой в нашем театре, немалая заслуга того обстоятельства, что я спуталась с Эриком, как в свое время в сердцах сказала мне Людмила Касаткина. И определенная доля правды в ее словах есть. Впрочем, я уже касалась этой темы, поэтому не стану ее развивать.

Но ведь дело же не только в этом, еще раз повторю — я хорошая актриса. Конечно, есть недоброжелатели, отрицающие этот факт, но очень многие признают его. В газетах, журналах, на радио и телевидение и, разумеется, в Интернете можно прочесть и прослушать немало лестного обо мне. Да я и сама чувствую, что периодически играю хорошо.

Но вот харизмы, личности, то, что я вижу, к примеру, в Михайловском во мне нет. Это я знаю не хуже, чем таблицу умножения. До сих пор могу озвучить ее всю без единой ошибки. Но коли так, что же мне делать?

Яков Миронович на мой вопрос ответил: если от природы не являешься личностью, так постарайся ею стать. Легко сказать, а вот как это выглядит на практике? Что я должна для этого делать? Никаких инструкций не сей счет, он мне не дал. И я даже знаю, почему: по его мнению, эту задачку должна решать я самостоятельно. Вот только как? Хоть бы кто-нибудь прислал мне соответствующую методичку. Клянусь, не пожалела бы усилий, чтобы ее освоить. Да только этого не случится, здесь надо идти другим путем.

И еще один вопрос традиционно меня беспокоил — Анжела. Вот уж кто точно ни с какого бока не является личностью. Обычная современная девушка, да, красивая, да не без определенного артистического таланта, да, умеющая себя неплохо подать. Но ведь это же все не то. А она вбила себе в голову, что хочет стать актрисой, сниматься в сериалах. Конечно, при такой внешности есть много шансов, что ее заметят, но только на ней одной, как яхта на одном парусе, далеко не уплывешь.

Будет она, как ее отец. Успех большой, деньжищ полные сундуки, но беда в том, что после того, как он уйдет из профессии по физиологическим причинам, от его творчества ничего не останется. А если что и останутся, то это дома, машины, может быть, даже яхта. Интересно, она у него есть, почему-то об этом я его не спросила, но и только. А все эти бесчисленные фильмы и роли, которые он сыграл, просто исчезнут в небытие, как тени в полдень. Жил человек, работал, снимался, давал бесконечные интервью — и все впустую. Разве это искусство, разве так следует прожить свою единственную жизнь? Я помню, после того, как мы с ним поженились, мечтали оставить после себя заметный след. Даже однажды приняли совместное решение — не принимать приглашения в низкопробные проекты. Правда, в тот момент нас вообще еще никуда не приглашали. Само собой разумеется, как только ситуация изменилась, и Илья стал востребованным, все тут же забылось.

Но черт с ним с Ильей, он мое прошлое, по большому счету мне нет до него никого дела. Пусть снимается, где хочет и сколько хочет. А вот Анжела — это совсем другое, она со мной навсегда, она мое прошлое, настоящее и будущее.

Вот только, если быть честной, у нас с Анжелой нет по-настоящему доверительных отношений. Признаю, что я недостаточно уделяла ей внимание, так как слишком была занята своими делами, своей карьерой. Нередко о предстоящей роли думала больше, чем о ней. Нет, я всегда обеспечивала ею всем необходимым, проявляла заботу, а вот лезть в душу как-то не получалось. Может, я бы и смогла, если бы озаботилась этим своевременно, но тогда мне было не до того. Стыдно признаться, что был период, когда меня больше интересовал Эрик, чем дочь. Согласна, это меня характеризует не с лучшей стороны, но, согласитесь, я никогда не выставляла себя идеальной. Всегда предпочитала быть такой, какая есть.

После разговора с Миркиным, я понимала, что мне следует поговорить и с Анджелой. У нее представления о профессии артиста чересчур радужные, и целиком связаны с тремя китами: известностью, поклонниками и деньгами. Наверное, для семнадцатилетней девушке это естественно, но ведь она не всегда будет таковой. Годы, как горные реки, текут быстро — это я по себе знаю, и что будет с ней через какое-то время? Не постигнет ли ее разочарование избранной стезей? С нашим братом, точнее, с сестрой, такое случается нередко.

Как предостеречь Анжелу, а еще лучше отвадить от этого пути? Если бы мы говорили по душам, было бы легче выполнить эту задачу, но об этом можно только мечтать. А провести такой разговор нужно. По крайней мере, моя совесть тогда будет чиста. Хотя с другой стороны, кому нужна эта формальная затея с чистой совестью? До божественного суда, надеюсь, мне еще далеко, поэтому на эту тему можно пока не заморачиваться. А вот дочь надо реально предостеречь от неверных шагов. Вот только как до нее донести то, что я хочу ей добра? Почти нет сомнений, что Анжела воспримет мои наставления прямо противоположным образом.

И все же я не сомневалась, что с Анжелой обязательно поговорю. Причем, не откладывая, дорог, как при сборе урожая, каждый день, каждый час. Поэтому, я решила, что это сделаю сегодня, как вернусь домой.

Но когда я вернулась домой, Анжелы там не было. Пришлось ждать ее долго, она вернулась вечером, причем, в хорошем настроении. Видимо, неплохо провела время, скорее всего с мальчиками. Но выяснять этот вопрос я благоразумно не стала.

Эрик застрял в театре, поэтому мы были одни. Я решила, что прямо сейчас начну этот судьбоносный разговор. Вот только поужинаем.

Анжела явно проголодалась, и ела с аппетитом. Я наблюдала за ней с некоторой грустью. Совсем недавно она была совсем маленьким, невзрачным ребенком, а теперь расцвела, обещает стать настоящей красавицей, что не удивительно, имея с двух сторон набор таких генов. Вот только является ли красота залогом счастливой и полноценной жизнью?

— Поела? — спросила я.

— Да. Спасибо, мама.

— На здоровье.

Анжела встала и направилась к выходу из кухни.

— Ты куда? — поинтересовалась я.

— К себе в комнату, — удивилась вопросу Анжела.

— А можно попросить тебя ненадолго задержаться?

— Да, мама, конечно. — Она снова села.

Меня немного даже обрадовала ее послушание, может, не все так и плохо?

— Хочу с тобой поговорить о твоей возможной будущей профессии.

— О моей профессии? — удивилась дочь. — Я думала, мы уже все обсудили.

— Все никогда нельзя обсудить, всегда что-нибудь да останется, — философски заметила я.

— Да? — удивилась Анжела. — Не знала. Тогда доскажи.

— То, что я хочу тебе сказать, это очень важно, — зашла я довольно издалека. — Попытайся меня понять.

Дочь кивнула головой, но, как мне показалось, без большого энтузиазма. Она явно бы предпочла уйти в свою комнату и погрузиться в свои более привычные занятия, чем общение с матерью.

— Ты хочешь стать актрисой, — произнесла я давно заготовленную фразу.

— Да, мама. А что тут такого? Ты же актриса.

— Актриса, — подтвердила я очевидный факт. — Но вопрос в том, а какой актрисой ты хочешь стать?

— Такой, какую много снимают, — ответила Анжела.

— Я понимаю. Но вот понимаешь ли ты, что часто сниматься — это совсем не залог успеха. Много снимают и плохих актеров и актрис.

— Если их много снимают, значит, они не такие уж и плохие, — довольно резонно возразила дочь.

— Все не так однозначно. Понимаешь, ценность любого произведения искусства, в том числе и фильмов, определяет время. Большинство из них умирают сразу, как только они появляются. Ну, покажут раз по телевидению, люди посмотрят и тут же забудут. Как и снимавшихся в них артистов.

— Ну и что, — пожала плечами Анжела, — артисты снимутся в другом фильме.

— Ты права, сегодня — это какой-то бесконечный поток. Сотни фильмов, сериалов — и все на одно лицо. Посмотрела один, считай, что сразу посмотрела целую дюжину.

— Мама, я не понимаю, куда ты клонишь.

— Не понимаешь, — огорчилась я. — А мне казалось, что я довольно ясно выражаюсь.

— Это тебе только кажется.

— Скорее всего, так и есть, — грустно согласилась я. — Ладно, скажу ясней. Есть ли смысл становиться актрисой, чтобы сниматься в этой бесконечной туфте. Уверяю, что после тебя ничего не останется, никто не вспомнит об этих фильмах. Но коли так, зачем посвящать себя этой деятельностью. Есть много других призваний. У тебя, кстати, всегда хорошо обстояло дело с математикой.

При упоминании о математике Анжелу аж передернуло.

— Я хочу о ней забыть, ничего скучней быть не может. Ты же не стала математиком, хотя сама мне много раз говорила, что по этому предмету у тебя всегда были только пятерки.

Пример более чем неудачный, подумала я. Я действительно была одной их лучшей по математике в классе, а стала артисткой.

— Ладно, не хочешь быть математиком, не надо. Но есть много других достойных профессий. Главное не затеряться в выбранной специальности.

— А почему ты думаешь, что я непременно затеряюсь. Наш руководитель драмкружка считает, что у меня есть способности. Да и папа поможет.

Последний аргумент был очень сильным, и я растерялась, не зная, что на него возразить. Протекция Ильи на первоначальном этапе действительно могла сильно помочь нашей общей дочери.

— Конечно, папа поможет, но что будет дальше? Да не о том я сейчас говорю.

— Тогда о чем? — Анжела сделала непонимающие глаза.

— Стоит ли посвящать свою жизнь делу, которое не стоит того? Ну, снимешься в пяти, двадцати сериалов, через год о них никто и не вспомнит. А ты затратила на съемки большие усилия, невосполнимое время своей жизни. А все ради чего?

— Ну, хотя бы ради того, чтобы жить, как папа, а не так, как живем мы. Сама говорила, у него дом в несколько раз больше нашей квартиры.

— Не только дом, есть еще и участок. Только я не заметила, что папа уж очень счастлив.

— А я буду счастлива. — В голосе дочери послышался вызов.

Раздался шум открываемой двери. Я поняла, что в родные пенаты вернулся Эрик. Значит, наш разговор с Анжелой придется сворачивать, при нем мне не хочется его продолжать.

В кухне появился мой гражданский муж.

— Девочки, я вижу, вы уже поели. А своего мужчину кормить будете? — весело спросил он.

— Сейчас накрою для тебя, — сказала я, направляясь к плите. Я ясно понимала, что этот раунд я проиграла. И не просто проиграла, а с разгромным счетом.

21

Давно заметила, что события обычно наступают гроздьями, за одним идет другое, за ним третье… И на чем завершится эта цепочка, предсказать невозможно.

Так случилось и на этот раз. Я сидела в своей театральной уборной и готовилась к спектаклю, в котором пока играла главную роль. Время до начала еще было, поэтому я все делала не спеша. К тому же почти не было грима, я выходила на сцену практически со своим естественным и достаточно приятным лицом. Так решил режиссер и по совместительству мой гражданский муж.

Вдруг дверь отворилась, и в уборную вошла Людмила Касаткина. Я уже упоминала, что это мой главный враг в нашем театре, а потому мы с ней практически не разговариваем, только в том случае, когда без обмена репликами никак не обойтись. В этом спектакле у нее была маленькая роль, примерно слов десять или двенадцать.

Я была бы меньше удивлена появлению, к примеру, папы Римского, чем моего заклятого врага. Несколько мгновений мы, словно из пушек, палили друг в друга нашими взглядами. Касаткина стояла у дверей, не решаясь пройти дальше, но явно не собираясь уходить.

— Чем обязана твоим появлением? — ледяным тоном поинтересовалась я.

— Эрик Олегович сказал мне, что теперь это и моя уборная.

— Что тебе сказал Эрик Олегович? — не поверила я своим ушам, хотя с дикцией у Касаткиной было все в порядке.

— Что я тоже могу пользоваться на постоянной основе этой уборной. Ты же знаешь, как их у нас не хватает.

Я действительно это знала, как, впрочем, и вся театральная труппа. Наш театр был построен еще в конце девятнадцатого века. Тогда он являлся едва ли не самым большим зданием города. С тех пор прошло уйма времени, можно даже сказать — несколько исторических эпох, и теперь он казался совсем небольшим строением. Имеющихся здесь площадей нам сильно недоставало. Администрация города неоднократно обещала провести реконструкцию; насколько я знаю, был даже выполнен ее проект. Но дальше дело не сдвинулось, как всегда на такое благое дело не оказалось денег.

В театре уборные, которые ни с кем не делили, имели только двое: я и Михайловский. Я как прима, он в силу его таланта и заслуг, правда, во многом прошлых и виртуальных. Но сейчас при всем к нему уважении не о нем речь.

Честно говоря, я была застигнута врасплох и не знала, как реагировать на ситуацию. Я даже не очень представляла, что следует говорить в этом случае.

— Тебе действительно это сказал Эрик Олегович? — не нашла я ничего лучше, как спросить Касаткину.

— Спроси у него сама. Тем более, тебе как никому это удобно сделать, — ответила Касаткина, намекая на мою телесную близость к главному режиссеру.

— Непременно спрошу и попрошу отметить его решение. В крайней случае заменить тебя кем-то другим, — воткнула я в нее шпильку по самую головку.

— Я не просилась конкретно к тебе, просто сказала, что невозможно готовиться к спектаклю, когда одни сидят на головах друг на друге, а другие занимают большие уборные.

— И как мы будем уживаться друг с другом на такой маленькой территории? — поинтересовалась я ее мнением.

— Молча, — не задумаясь, ответила Касаткина.

— Это как? — не совсем поняла я ее.

— Мы же с тобой годами не разговариваем. И здесь нам болтать совсем не обязательно. Каждый будет готовиться самостоятельно. Ты на своем столе, я на этом, — показала она на стоящий в помещение второй стол.

Пожалуй, предложенный ею вариант был оптимальным, отметила я. Если не удастся выжить моего недруга, так придется и поступать. Но я не теряла надежду, что у меня это получится.

— Хорошо, пока ты тут, будем так и поступать, — согласилась я.

Я отвернулась от Касаткиной и посмотрела на себя в зеркало. Мой вид меня не обрадовал, из него смотрела весьма неприятная особа — одновременно растерянная и рассерженная. Я попыталась изменить выражение своего лица, но удалось это не сразу.

Поговорить с Эриком я решила перед сном. Мы лежали в кровати, я — в соблазнительной, полупрозрачной ночнушке. Но одела я ее не для того, чтобы сексуально возбудить моего гражданского мужа, а просто она оказалась под рукой.

И пожалела об этом, так как при виде моих соблазнительных форм Эрик возбудился. Попытался меня поцеловать, одновременно положив руку мне на грудь. Но мне сейчас было не до секса. Так что, если кто-то ждет эротической сцены, то придется набраться терпения до другого раза. Хотя обещать, что она непременно будет в этом повествовании, не стану.

— Эрик, подожди, я хочу с тобой поговорить, — охладила я ее пыл.

— Давай потом, — промычал он.

— Потом все остальное, а сейчас это, — решительно расставила я очередность.

Он знал этот мой тон; если я им говорю, то значит, серьезного разговора не миновать.

— Что на это раз? — недовольно спросил я.

— Перед спектаклем ко мне ввалилась Касаткина и сказала, что ты разрешил ей использовать для своих нужд мою уборную.

— Ты об этом, — недовольно пробурчал он. — Да, был такой у нас с ней разговор. И что?

— Во-первых, не хочу ни с кем делить мою уборную, а во-вторых, почему именно с ней? Она мой главный недруг в театре.

— Твой главный недруг? — удивился он.

— Ты разве не знал?

— Не знал. И давно?

— Да почти с той минуты, как я пришла в театр. Эрик, об этом известно всем, ты не мог этого не знать. Я тебе говорила.

— Значит, забыл. Послушай, Марта, мне ли тебе говорить про то, какие ужасные у нас условия. Помещений не хватает катастрофически. Это не театр, а какая-то коммуналка.

— Но раньше же этот вопрос не возникал?

— Возникал и много раз. Я отстаивал твое привилегированное положение, но вечно так продолжаться не может. Я понимаю тебя, но придется потесниться. Кстати, если уж к тебе подселили Людмилу, чем не причина для примирения с ней. Покажи всем пример.

Признаться честно, последнее мне в голову не приходило. Мириться с Касаткиной? Я даже не представляла, как к этому подойти. Легче уж войти в клетку с тигром, там, по крайней мере, знаешь, что можно ожидать.

— Даже не знаю, Эрик, мне кажется, у меня не получится, — пробормотала я.

— А ты попробуй. Считай, что это мое тебе задание.

— Самое трудное из всех, что ты мне задавал.

— Такие наступают времена, — философски заметил он. И придвинулся ко мне с очевидным намерением.

Я подумала, что отказывать ему в близости у меня нет никаких оснований. Он честно поговорил со мной об интересующем меня предмете. А то, что мы не пришли к согласию, так этого он и не обещал. Да и разрядка после всего, что произошло, мне явно не помешает.

22

Многие считали меня неглупой, даже умной, по крайней мере, об этом мне говорили ни раз. Я же в этом была далеко не уверена, сама себе часто казалась глупой. И немалое число моих поступков доказывали именно этот, а не противоположный тезис. Сейчас как раз наступил такой период, когда я совершала одно нелепое действие за другим. И результаты такого поведения не замедлили сказаться. Я была убеждена, что если бы вела себя по-другому, то Касаткина не вселилась бы в мою уборную. Почему я была в том уверена, внятно объяснить себе не могла. Но этот вопрос так меня так донимал, что лишал покоя. А такое состояние я никогда не любила.

У меня уже сложилась то ли привычка, то ли традиция, что когда я чего-то сама не могу понять, обращаюсь за разъяснениями к Миркину. Да и проведать его не мешало бы, посмотреть съел ли он, как обещал, суп. А если съел, надо готовить другой.

Теперь у меня имелся ключ от его квартиры, но открыть им я не решилась — мало ли чем он занят. Поэтому позвонила в дверь.

Миркин открыл мне быстро.

— Я так и знал, что вы сегодня придете, дорогая Марта, — сказал он.

— Пришла узнать, как вы едите?

— А знаете, неплохо, у меня пробудился аппетит. Как раз сегодня доел ваш суп.

— Значит, я не напрасно купила курицу. Будем варить новый.

Опущу некоторые кулинарные подробности, тем более, они ничем не отличились от предыдущих. Пока я разделывала птицу, Миркин молча наблюдал за мной. Но едва я завершила этот процесс, он спросил:

— Дорогая Марта, о чем будем говорить сегодня? Вы же заготовили тему.

— Заготовила, — не стала отпираться я. Я вымыла руки и села рядом с ним. — Тема для меня не самая приятная.

— Чем неприятней тема, тем она важней, — со знанием дела заметил Миркин.

— Яков Миронович, мне кажется, что я самая настоящая дура. Одну глупость совершаю за другой. И нет им конца и края.

Какое-то время Миркин молча смотрел на меня, возможно, решая, надо ли подтверждать мое утверждение, или, наоборот, оно требует опровержения.

— Почему вы так считаете, дорогая Марта? — спросил он.

— Все, что я делаю в последнее время, не просто ухудшает, а разрушает мою жизнь. Яков Миронович, объясните, что со мной не так, я перестала понимать себя.

Миркин, словно соглашаясь со мной, кивнул головой. Правда, с чем именно конкретно он был согласен, я пока не знала.

— Дорогая, Марта, успокойтесь, вы не глупеете, вы освобождаетесь от балласта.

— От какого балласта? Ничего не понимаю.

— От самого разного, которым переполнена ваша жизнь.

— И что это за балласт? Можете перечислить его наименование?

— Могу, только частично. Всего я не знаю.

— Тогда, что можете.

— Хорошо. Театр, в котором вы служите, главный режиссер и по совместительству ваш муж, с которым живете, пьесы, в которых играете. Думаю, этого пока достаточно.

Признаться, я была несколько ошеломлена этим перечнем. Он состоял из всего самого важного, из чего состояла моя жизнь.

— Театр, пьесы, мой муж-режиссер — это все, по-вашему, балласты?

— Еще какие! Они сильно на вас давят, не дают свободно дышать.

— И что я, по-вашему, должна делать?

— То, что всегда делают в таком случае, от балласта надо освобождаться, выбрасывать его за борт.

— Но из этого и состоит моя жизнь. Прибавьте еще дочь — и картина будет полной.

— Я хотел прибавить, но не решился.

— То есть, Анжела тоже балласт?

— Может быть, даже самой большой. Хотя трудно сказать, какой балласт больше, а какой меньше. Часто это зависит от ситуации.

Слова Миркина подняли внутри меня бурю возмущения, но я решила обуздать ее и понять, что же он все-таки имеет в виду?

— Предположим, — сделала я акцент на этом слове, — все так и есть. Но, что все это значит, почему я должна освобождаться от всего того, что вы назвали?

— Да потому, что все это вас жутко угнетает. Вы чувствуете себя несвободной, зависимой от чуждых вам людей и обстоятельств. В какой-то момент это вас так достало, что вы, дорогая Марта, начали самопроизвольно освобождаться от всех этих нагромождений. Правда, вам это кажется проявлением глупости, а на самом деле, это лучшее, что с вами могло произойти.

— Да что вы говорите! — не сдержала я своего возмущения. — У меня жизнь рушится.

— Рушится, — подтвердили Миркин. — Точнее, вы сами ее хотите разрушить. Вот и делаете все в соответствии с вашим желанием. Да, это тяжело, мучительно, вам кажется, что вы многое теряете, а в действительности, освобождаетесь от того, что только мешает.

— Мешает чему?

— Вашей жизни, вашей свободе, тому, искусству, которое желаете творить. А по большому счету — вашему подлинному я.

— А до сих пор я жила со своим неподлинным я.

— Вот видите, вы и сами начинаете понимать.

— Ничего я не понимаю, — пробурчала я. — Я так с одним тазиком для мытья останусь. И то, если сильно повезет.

— Не исключено. Никто не знает, как далеко может зайти этот процесс.

— Судя по тому, как быстро все движется, очень далеко, — сделала я прогноз. — Но если это все, как вы говорите, балласт, где же то подлинное, что снова наполнит меня содержанием?

— Этого я не ведаю, дорогая Марта, — развел руками Миркин. И скосил глаза на кастрюлю. — Суп начинает выкипать.

Я тоже посмотрела на нее, суп действительно выливался на плиту. В пылу разговора я совсем о нем забыла.

Я убавила огонь и очистила суп от накипи.

— Но что же я, по-вашему, должна делать? — раздраженно спросила я. — Прямо сейчас отказаться от всего?

— Не надо спешить, дорогая Марта. Я убежден, что когда человек отказывается от чего-то, то рано или поздно ему дается нечто взамен. Внимательно наблюдайте за тем, что происходит вокруг вас. И не расстраивайтесь уж очень сильно, помните: все, что ни делается, все к лучшему.

Но последняя фраза Миркина меня не сильно вдохновила. Я подумала, что иногда лучшее так похожа на худшее, что и не отличишь.

Я выключила суп, он был готов. Хоть одно дело я сделала успешно.

23

Была первая, можно сказать, черновая читка пьесы. Обычно в таком случае все занятые в будущем спектакле актеры и актрисы садились в зрительном зале вокруг главного режиссера, то есть Эрика. По традиции соседнее с ним кресло занимала я. Но не в этот раз. Я даже не заметила, как это получилось, что рядом с ним оказалась Аглая. И когда я было двинулась на свое законное место, оно оказалось уже занято.

Мне ничего не осталось сделать, как сесть на некотором отдалении от Эрика. Я надеялась, что он возмутится, попросить Аглаю пересесть, а освободившееся место займу я, но ничего подобного не случилось. Все старательно делали вид, включая моего гражданского мужа, что все так и должно быть.

Разумеется, я не стала протестовать, устроилась в отдалении и стала ждать, когда до меня дойдет очередь подавать реплики. Как я уже писала, их было не так уж много, и начинались они только в середине первого акта. Поэтому была возможность наблюдать за интересующими меня лицами. Что я и делала.

Эрик и Аглая не просто восседали рядом, а постоянно, как сейчас говорят, коммуницировали. То перебрасывались, словно камешками, словечками, то обменивались, словно юбилейными рублями, взглядами. А однажды — вы не поверите — мне показалось, что их пальцы на мгновение, словно две ветви деревьев, переплелись. Хотя, возможно, это у меня разыгралось воображение или начались галлюцинации.

Между тем, читка шла своим чередом и уже вплотную подходила к первой моей реплике. Я уже готовилась ее сказать, как неожиданно зазвонил мой телефон. Поспешно я извлекла его из сумочки и изумилась — на мониторе высветилась фамилия Миркина. Почему, спросите, изумилась? Да потому, что до этого момента он ни разу мне не звонил.

Звонок был очень не вовремя, так как нарушал ход репетиции, но и не ответить я не могла.

— Слушаю, Яков Миронович, — прошипела я в трубку.

— Марта, мне очень плохо, — услышала я даже не его голос, а его хрип.

— Что с вами? — поспешно спросила я.

Но ответа не услышала, вместо голоса Миркина раздался какой-то звук, словно что-то упало. Я поняла, что случилось нечто непоправимое.

Вместо своей реплики я крикнула: «Извините, мне срочно нужно уйти», схватила сумку и бросилась к выходу из зала.

На такси добралась до дома Миркина в рекордно короткий срок. На мое счастье в моей сумочке хранились ключи от его квартиры, я вошла в нее.

Миркин лежал посреди комнаты. В первое мгновение мне показалось, что он не дышит. Я склонилась над ним и убедилась, что это не так. Взяла его за запястье; пульс хоть и редкий, но все же бился в его теле.

Сокращу свой рассказ о том, как я позвонила в «Скорую помощь», как вместе с находящимся в бессознательном состоянии Миркиным поехала в больницу. Там его тут же поместили в реанимацию. Врач, который его принял, откровенно сказал мне, что положение больного тяжелое, но будем бороться за его жизнь.

Борьба длилась почти до самой ночи. Все это время я не уходила из больницы. Выпила с дюжины чашечек кофе, которыми снабжал меня стоящий в коридоре автомат. За это время Эрик звонил мне раз десять, но я сбрасывала его звонки; почему-то совершенно не хотелось с ним разговаривать.

Только когда наступила ночь, ко мне вышел врач и сообщил, что у больного было предынфарктное состояние, но сейчас опасность отступила, и ему ничего не угрожает. А потому я спокойно могу уезжать.

— Вы вовремя его доставили к нам, — добавил после короткой паузы доктор. — Если бы это случилось на час позже, не уверен, что мы бы спасли его.

Сообщив мне эту информацию, врач, было, отправился снова в отделение, но вдруг остановился возле дверей.

— Скажите, вы же Марта Заварина, актриса нашего драмтеатра? — спросил он.

Я подтвердила.

— Я несколько раз бывал на ваших спектаклях. Мне нравится ваша игра.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— А кто вам приходится этот человек?

Несколько секунд я раздумывала. А, в самом деле, кем мне приходится Яков Миронович, какие неразрывные узы нас связывают? Вопрос при всей его видимой простоте, оказался не таким уж для меня простым.

— Это мой близкий друг, — сказала он.

Врач удивленно взглянул на меня, видимо, его смущала разность в наших возрастах. Но я не стала ему ничего объяснять, вместо этого подумала, что на самом деле, совсем не важно, сколько кому лет. Главное же в другом.

Когда я вернулась домой, было уже ночь. Но Эрик не спал, по его виду было заметно, как сильно он раздражен.

— Ты где была? — встретил он меня закономерным вопросом.

Я объяснила ему ситуацию.

— То есть, ты решила, что с этим Миркиным случилось что-то неладное, плюнула на репетицию и помчалась к нему.

— Но Эрик, с ним действительно случилось неладное. Врач сказал, что если бы его привезли в больницу немного позже, могли бы и не откачать.

— Но я все равно не понимаю, ты тут причем. У него, что нет родственников?

— Есть сын, но он живет в Израиле. Они плохо ладят. Да он бы и не успел приехать.

— Но это их проблема, пусть берет отца к себе.

— Яков Миронович, не хочет к нему ехать.

— Но тогда, учитывая, что он еврей, пусть о нем заботится еврейская община. Я знаю, в городе есть такая.

— Он не является ее членом. Я даже не уверена, что в общине знают об его существовании.

— То есть, ты хочешь сказать, что кроме тебя больше некому о нем позаботиться? — Руки Эрика от возмущения даже взмыли вверх.

— Получается, что так.

— Но получается, что после того, как он выйдет из больницы, кроме тебя за ним некому ухаживать? — Эрик буквально буравил меня глазами в ожидании ответа.

Я погрузилась в размышления. До этого момента я не думала о том, что будет после того, как Миркин вернется домой. В самом деле, кто за ним станет ухаживать?

— Наверное, мне придется это делать, по крайней мере, до того момента, пока не найдем выхода из ситуации, — не уверенно проговорила я.

— Иными словами, ты мне только что заявила, что уходишь из семьи к этому Миркину.

— Вовсе не ухожу, — запротестовала я.

— Именно, уходишь, — решительно произнес мой гражданский муж. — Нельзя жить на два дома.

— Послушай, Эрик, но если человек попал в такую сложную ситуацию, как ему не помочь. Кто знает, что когда мы будем в его возрасте, то может быть, окажемся в сходном положении.

— Когда окажемся, тогда и будем думать, что делать. А сейчас у нас другие задачи. Ты сорвала читку пьесы. Как мне прикажешь поступить? Издавать указ о твоем снятии со спектакля? Кроме того, я пришел домой усталый, голодный, думал, меня накормишь. А ты неизвестно где. Звоню, ты не просто не отвечаешь, а демонстративно сбрасываешь мои звонки.

— Прости, Эрик, я так волновалась, что не могла с тобой разговаривать.

По выражению его лица я поняла, что сморозила глупость, не надо было этого говорить. Не случайно же я, уже писала, что не считаю себя умной.

— Вот значит как, сидеть в больнице с этим Маркины могла, а на то, чтобы хотя бы сообщить мужу, где находится его жена, желания у тебя не было. — Эрик замолчал, я же не без испуга ждала, что последует дальше. — Вот что, моя дражайшая супруга, выбирай: либо наша семья, либо этот твой Миркин. Больше терпеть твои посиделки с ним я не намерен. А сейчас иду спать голодным.

Эрик встал и с гордым видом вышел из гостиной, где проходил этот разговор. У меня же сжалось сердце; если раньше я чувствовала, как что-то идет не так, то теперь сомнений в этом больше не было.

24

Эрик выполнил свою угрозу. Когда я пришла в театр, то первым делом обратила внимание на то, что возле доски объявлений толпится народ. При виде меня он мгновенно испарился, словно я представляла для этих людей большую угрозу. Например, заразить их проказой.

Я подошла к доске. На ней висел всего один приказ, зато какой! В нем было написано о том, что в связи с нарушением трудовой дисциплине моя роль в новой пьесе отдается актрисе Людмиле Касаткиной, а мне — ее роль. И внизу, как и положено, подпись — главный режиссер театра Эрик Неронов.

Сказать, что я была ошарашена, это ничего не сказать. Даже не могу найти подходящее слово, несмотря на то, что знаю их великое множество, чтобы адекватно отобразить мои чувства в тот момент. Пожалуй, более всего подходит: «унижение». Мне была известна прежняя роль Касаткиной — всего один выход и одна фраза.

Наверное, в последний раз я чувствовала такую же по силе растерянность, когда узнала об изменах Ильи. Я тогда тоже не представляла, как поступить и что делать. Это потом я решила уйти от него, а в ту секунду просто ничего не могла сообразить. Примерно в таком же состоянии я была и сейчас.

Машинально я побрела в свое гримерную. Открыла дверь — и меня аж всю передернуло — в комнате сидела Касаткина. Хотя, что в этом удивительного, она же теперь тоже занимает эту уборную.

Я села на свое место и посмотрела в зеркало — на меня смотрела ужасно выглядевшая, растерянная дама. Невольно я отвернулась и случайно встретилась взглядом с Людмилой — он весь был пронизан самым откровенным злорадством.

Я вдруг почувствовала злость.

— Рада? — спросила я.

— Даже не представляешь, насколько рада, — не стала скрывать своих чувств моя недоброжелательница. — Кончилось твое времечко. Вот увидишь, это только начало.

— И какой, по-твоему, конец?

— Тебя не будет в театре, скоро из него уйдешь.

— И не собираюсь.

— Тебе тут просто будет нечего делать. Даже не представляешь, как жду я этого момента.

Как ни странно, но мне вдруг стало даже интересно.

— Объясни, почему ты так меня ненавидишь. Если разобраться, я тебе ничего плохого не сделала. Было время, когда даже пыталась помогать. Но ты не захотела.

— Ненавижу, потому что ты считаешь себя выше других. Поэтому и твою помощь не приняла. Ты же хотела этим доказать свое превосходства надо мной.

— Это всего лишь твои фантазии. Я видела твои недостатки, как актрисы, и хотела помочь тебе их исправить. Кстати, ты не сделала этого до сих пор.

— Это ты считаешь, что у меня есть недостатки. А, на самом деле, я ничем не хуже тебя. Твое высокомерие меня всегда бесило. Но теперь с этим покончено. Могу тебе сообщить, что все радуются твоему позору. Я не слышала ни от кого, кто бы сожалел.

— И Михайловский?

На несколько мгновений Касаткина замолчала.

— Михайловский не в счет, он просто спившийся мудак.

— Он лучший актер театра, — горячо возразила я.

В ответ я услышала хриплый смех Касаткиной.

— Скажи еще, что вы оба — лучшие актеры. Ой, смешно! Кстати, ходят слухи, что твой так называемый муж собирается уволить его.

— Этого не может быть.

— Посмотрим, ждать осталось недолго. А пока извини, надо готовиться к спектаклю.

Готовиться к спектаклю надо было не только Касаткиной, но и мне. Но мои мысли совершенно неожиданно потекли по другому руслу. Если Эрик действительно решил расстаться с Михайловским, значит, он окончательно спятил.

Я направилась в кабинет своего гражданского мужа, хотя теперь я уже была не до конца уверена, что он им еще является. По лицу Эрика я поняла, что он не рад моему появлению. Он даже не пытался сделать вид, что не испытывает этих чувств.

— Я не собираюсь обсуждать с тобой мой приказ, — произнес Эрик, не дожидаясь, когда я начну говорить. — Ты сама, своим поведением вынудила меня его издать.

— Я пришла совсем не по этому поводу, — сказала я.

— Да? — удивился Эрик. — А по какому?

— До меня дошли слухи, что ты намерен уволить Михайловского.

— Я думаю об этом, — не стал скрывать Эрик.

— Этого нельзя делать.

— Это еще почему? Тогда стены театра рухнут?

— В каком-то смысле, да. Он квинтэссенция коллектива. Без него наш театр окончательно превратится в любительский кружок.

— Вот значит, какого ты мнения о нашем театре. Это тебе твой Миркин внушил?

— Неважно кто, важно другое. Михайловский притягивает к себе зрителей, он поднимает уровень любого спектакля только одним своим участием в нем.

Эрик посмотрел на меня, как врач на больную, которую уже нельзя вылечить.

— Он запойный алкоголик, я знаю случаи, когда он выходил на сцену не совсем трезвым.

— Наверное. Но, насколько мне известно, то было раньше, сейчас он не пьет. По крайней мере, перед спектаклем.

— Знаешь, Марта, я с какого-то момента вообще перестал тебя понимать. На кой черт тебе сдался этот Михайловский. Даже если я его сейчас не уволю, он вскоре он уйдет по состоянию здоровья. Он болен.

Об его болезни я ничего не знала.

— Это не меняет дела, — сказала я. — Если он не сможет больше работать, это одно, а уволить — совсем другое. Увольнение Михайловского подведет черту под нашим театром. Мы упадем и уже не поднимемся. Не делай этого.

— Это все, что ты хотела мне сказать?

— Да.

— Большое спасибо. Я непременно обдумываю твои слова. — В голосе Эрика прозвучала не скрываемая ирония. — Больше я тебя не задерживаю. Скоро спектакль, тебе надо готовиться.

— Не беспокойся, я буду готова.

— Увы, не могу не беспокоиться, твое умонастроение внушает мне тревогу. Мы еще поговорим на эту тему.

Я вышла из кабинета. Ко мне вдруг пришла мысль: а что я тут делаю? Я имею в виду театр.

25

Я вдруг поняла, что наш брак, пусть даже гражданский, с Эриком трещит по швам. Причем, это происходит с такой скоростью, что я едва успеваю осознать и фиксировать происходящее. Такого калейдоскопа событий я что-то не припомню.

Впрочем, не это главное. Я задумалась о том, что мне делать в такой ситуации? Прийти к Эрику и сказать, что мы разъезжаемся, как поезда на соседних путях. Хорошо, скажу, а что дальше? Например, где мы с Анжелой будем жить? У нас одна квартира на всю нашу семью, в свое время мы приобрели ее в ипотеку. Вместе брали кредит, вместе расплачивались за него.

Но вот в чем проблема, это жилье числится за Эриком, он номинальный владелец квартиры. В свое время я могла оформить свою долю, но тогда по легкомыслию этого не сделала. Я была так влюблена в него, так ему доверяла, что у меня и мысли подобным образом поступить и тем самым подстраховаться, не возникла. А вот теперь возникла, да поздно.

В свое время я так же поступила необдуманно с квартирой, которая досталась мне от родителей. Точнее, нам с сестрой. Я ее тоже, пусть не так, как Эрика, но любила. Мы жили тогда в Москве с Ильей, и я была уверена, что никуда из столицы не уеду. А потому широким жестом подарила нашу совместную жилплощадь Марине. Она же скоро после моего щедрого дара вышла замуж и уехала с мужем на постоянное местожительство за границу. С тех пор там и живет и назад возвращаться не собирается. Само собой, разумеется, перед отъездом продала свою собственность.

На память пришли слова Миркина, которые, впрочем, я и не забывала, что надо избавляться от балластов. Но если я стану продолжать это делать с такой же скоростью, то скоро останусь в одном нижнем белье. Да и то, в этом нет полной уверенности.

Я подумала о том, что надо мириться с Эриком, иначе окажусь на улице. Конечно, я не верила, что он может со мной так поступить, но и полной уверенности, что не поступит, уже тоже не было. Могу ли я быть убеждена, что знаю его досконально? В людях так много неизведанного, часто совершенно неожиданно открывается много новых качеств, причем, преимущественно плохих. А вот хорошее редко открываешь в человеке хорошее.

Но даже если мириться с Эриком, то, на каких условиях? Он непременно выдвинет ряд пунктов и большая вероятность, что один из них — прекратить все контакты с Миркиным. А я на это не могу пойти. Другое условие — подчиняться его диктату в театре, перестать бузить. Тут еще есть какие-то возможности для компромисса, но я опасаюсь, что после всего, что между нами произошло, он захочет моего полного послушания. А такое предложение я вряд ли приму. Если я это сделаю, что останется от меня?

Полагаю, что будут еще условия, но о них и думать не хотела. И без того вся эта ситуация изводила меня. Правда, пока же меня волновало, как нам с мужем устраиваться на ночь. Я не была уверенна, что можно ли при таком раскладе, как и раньше, спать вместе? Я поймала себя на том, что спать, как прежде в одной постели, мне не комфортно.

Но отдам должное моему все еще гражданскому мужу, он решил этот вопрос очень просто. Когда пришло время ложиться спать, Эрик бесстрастным тоном сообщил, что ляжет в гостиной на диване. Взял подушку и вышел из спальни.

Я осталась одна на широком двуспальном ложе. Можно было ложиться и вдоль и поперек. Но я решила не проводить экспериментов, а устроиться в привычной позе. Вместо этого стала размышлять о своей женской доле. Почему на мою сторону не заходит солнце счастья? Точнее, заходит, но затем непременно уходит. А ведь все так хорошо всегда начинается. Какая у нас была любовь с Ильей, мы купались в ней, как в теплом океане. Чем это кончилось, известно. А как замечательно поначалу все было с Эриком. Мы могли целые сутки проводить в постели. Но не только занимались любовью, мы много обсуждали самых разных тем. Мне было интересно общаться со своим гражданским мужем. Чем это все завершается? Понятно и без слов.

Но почему так происходит? Я вспомнила совет Миркина, который мне как-то сказал: «всегда зри в корень. Будешь смотреть на ветви и листья, станешь болтаться по жизни, как потерявший ход корабль». Легко сказать, но как же трудно найти эти корни. Я хотя и глупа, но не настолько, чтобы не понять: то, что происходило и происходит у меня с моими мужьями — законным и гражданским, это не просто бытовые ссоры, а глубокие, принципиальные нестыковки. Мы по-разному смотрим на мир, и это странно, ведь и с Ильей и с Эриком занимались одним и тем же делом — искусством. Играли в театре, снимались в кино. Но у меня есть стойкое подозрение, что именно это обстоятельство нас развело по разным сторонам. Если бы у каждого было бы свое ремесло, которое не пересекалось с ремеслом другого, то, возможно, ничего такого и не происходило. Надо обо всем этом поговорить с Яковом Мироновичем, может, что-то умное скажет. Главное, чтобы он бы выкарабкался.

Я подумала о том, что сегодня не звонила в больницу и не интересовалась его самочувствием. Сделаю это завтра, была моя последняя мысль, прежде чем меня сморил сон, и я погрузилась в его сладкую негу на огромной двуспальной кровати, на которой, как вы помните, я могла спать не только вдоль, но и поперек.

26

Удивительно, с какой скоростью и как легко утвердился новый формат нашей семейной жизни. Мы по-прежнему спали раздельно, я наслаждалась единоличным владением большой супружеской кроватью, а Эрик проводил ночи на узком и довольно жестком диване. Но при этом мы ели все вместе, я, как и прежде, готовила на всю семью. Во время приема пищи мы, как это можно было ожидать, не только не молчали, а оживленно разговаривали. Правда, в этих застольных беседах старательно обходили темы, вызывающие у нас разногласия, зато активно обсуждались различные бытовые вопросы. В этой новой реальности были и свои преимущества, теперь я могла уходить, когда и куда угодно, и приходить в любое время — никаких расспросов со стороны моей второй половины это не вызывало.

Да и в театре все вроде бы шло так, как и раньше. Или почти, как и раньше. С главным режиссером я разговаривала мало, только по необходимости. Зато стала замечать одну примечательную вещь — я все чаще встречала Эрика в кампании с Аглаей. К моей радости ревности я не чувствовала, вместо этого ловила себя на том, что не испытываю больше к нему вообще никаких чувств.

И куда они только подевались? Был же период, когда я всерьез считала, что если рядом нет Эрика — это потерянное для жизни время. Но теперь, заглядывая в свою душу, я ясно ощущала, что любви к нему в ней не осталось. Не то, что меня это огорчало, скорее, вызывало некое сожаление и растерянность, так как не знала, как вести себя с ним в такой ситуации.

Как ни странно, самой большой сложностью было объяснить Анжеле, что происходит в нашей семье. Она действительно считала Эриком своим отцом, который воспитывал ее с ранних лет. Конечно, был еще и Илья, но до самого последнего времени о себе он напоминал исключительно денежными переводами и подарками на день рождения дочери.

Однажды, когда мы остались одни, Анжела спросила, что происходит между мной и Эриком? Этот вопрос я ожидала, но было бы неправдой говорить, что к ответу на него я достойно подготовилась.

— Понимаешь, Анжела, так получилось, что между нами возникло охлаждение, — произнесла я нечто не совсем вразумительное.

— Хочешь сказать, что вы будете разводиться? — спросила дочь.

— Мы не можем развестись, потому что мы официально не в браке, — напомнила я.

— Какая разница! — вполне разумно воскликнула Анжела.

— Анжела, я не знаю, что будет дальше, — честно ответила я. — Мы с Эриком пока этот вопрос не обсуждали.

— А есть шанс, что вы снова будете вместе, как раньше? — пристально посмотрела на меня Анжела.

— А ты этого хочешь?

— Да.

— Как раньше уже точно не будет, — грустно вздохнула я. — Нельзя дважды войти в одну реку. Этого не удавалось еще никому. По крайней мере, я о таком ни разу не слышала.

— А как тогда будет?

— Я тебе уже сказала, что не знаю. Но в любом случае мы с Эриком постараемся сделать так, чтобы ты пострадала самым минимальным образом.

— То есть, я все же пострадаю.

— Любые перемены вызывают неудобства. Пока даже неясно, что делать с этой квартирой.

— То есть, мы больше жить здесь не будем? — не без испуга спросила Анжела.

— Если мы окончательно разойдемся с Эриком, то мы же не можем жить все вместе на одной жилплощади.

Эти слова заставили Анжелу задуматься.

— В таком случае я хочу жить с папой! — решительно произнесла она.

Не трудно было догадаться, что под папой она имела в виду Илью. Это ее заявление прозвучало для меня неожиданно, к нему я точно не была готова. Но что я понимала, что если Анжела будет на постоянной основе жить со своим отцом, для меня она будет практически потеряна. А остаться без дочери я была не готова.

— Еще рано говорить об этом, — пробормотала я. — Мы с Эриком пока не разъехались, а твой отец не дал согласие на постоянное твое проживание. Только — на время учебы.

— А этого мне достаточно. Я выйду замуж и стану жить у мужа.

Я едва не онемела, услышав такое.

— Тебе рано думать о замужестве, — только и нашлась я.

— Лучше рано, чем поздно. — Это прозвучала у Анжелы почти как лозунг.

— Никто не знает, как обернется жизнь. Сначала получи профессию. — От этих банальностей мне стало противно, но ничего другого в голову не приходило.

— Одно другому не мешает, — со знанием дела проговорила дочь. — Ты же сама вышла замуж за папу, когда училась.

— Это осложнило мою жизнь.

— Потому что родила ребенка, то есть меня. А я не собираюсь это делать.

— Вообще? — испугалась я.

— Посмотрим, — пожала плечами Анжела. — Но уж точно это не главная моя цель.

Мы еще поговорили несколько минут, но это уже был окончательно бессмысленный разговор. Все самое важное, было уже сказано, и содержание того, что я услышала от Анжелы, вызывало во мне тревогу.

27

А вот что радовало, так это то, что Миркин шел на поправку. Я часто заглядывала к нему в больницу и видела, как возвращался он к жизни каждый день. Это было почти чудо, так как его лечащий врач однажды по секрету мне сказал, что по всем параметрам он должен был умереть, но не только остался жив, но чувствует себя все лучше.

И вот настал день, когда Миркина выписали из больницы. На такси мы вернулись домой. Перед этим, вечером, я сделала генеральную уборку: вымыла полы и вытерла пыль, которая толстыми слоями лежала везде, где только можно. И, само собой, приготовила куриный суп.

— Такое чувство, что вернулся с того света, — произнес Миркин, снова оказавшись у себя дома.

— Не преувеличивайте, Яков Миронович, — возразила я, хотя так оно частично и было. — Давайте обедать.

— Да, будем обедать, но чуть позже. А сейчас у меня к вам просьба, в двух кварталов отсюда есть контора нотариуса. Помогите мне добраться до нее.

Я хотела спросить: зачем вам нотариус, но вовремя одернула себя. Кто я такая, чтобы этим интересоваться; если ему понадобились нотариальные услуги, это исключительно его дело.

Я сидела в приемной нотариуса и ждала, когда Миркин завершит в конторе свои дела. На это понадобилось примерно час. Зато он вышел из кабинета явно довольный.

— Я сделал то, что хотел. Можем возвращаться домой и есть ваш прекраснейший суп, — сказал Миркин.

Я снова не спросила, зачем ему понадобился нотариус, а он снова не сообщил мне, что он делал целый час в его кабинете.

Мы вместе поели суп, причем, оба кушали с большим аппетитом. После всех своих злоключений я вдруг почувствовала сильный голод.

Явно довольный Миркин откинулся на спинку стулу и лукаво взглянул на меня.

— Дорогая, Марта, а вы ведь ко мне пришли не только, чтобы у меня столоваться, но, как обычно, хотите о чем-то спросить.

— Да, — подтвердила я. — Я думаю об этом все последние дни.

— Озвучите, пожалуйста, свои мысли?

Я кивнула головой.

— Понимаете, Яков Миронович, я утратила смысл того, чем занималась всю жизнь. Для меня театр, работа актрисой были высшими его проявлениями. А сейчас я чувствую, что то, что я делаю, не имеет никакого значения. Это вообще никому не нужно. Но как мне в таком случае быть?

— Я ждал, что вы меня об этом спросите. Только не знал, когда.

— Вы знали? — изумилась я.

— Предвидеть это было не сложно, все к этому шло. Если из искусства постоянно выхолащивать искусство, рано или поздно возникает проблема смыслов. В свое время я немало об этом писал.

— Очень жаль, что я этого не читала.

— Не страшно, я могу сейчас кратко пересказать написанное.

— Если вам не трудно, Яков Миронович.

— Наоборот, сделаю это с удовольствием. Всегда полезно вспомнить то, о чем когда-то писал. — Миркин на некоторое время замолчал, я терпеливо ждала, когда он снова заговорит. — Понимаете, дорогая Марта, для меня с ранних лет искусство было главным смыслом существования. Причем, я любил все его виды: кино, живопись, музыку. Но, в конечном счете, отдал предпочтение театру. И всегда считал, что сделал правильный выбор.

— Почему именно театру, Яков Миронович?

— Я всегда считал, что подлинное искусство возникает тогда, когда устанавливается связь между его творцом и зрителем. Причем, не формальная, а глубокая, когда зритель превращается в непосредственного участника перформанса. Когда его захватывает то, что он видит, когда это становится, пусть даже не время, частью его жизни. Не мне вам говорить, как сложно этого добиться, и как редко такое случается.

— Да, это так, — подтвердила я.

— И тогда я задался вопросом: а что способствует установлению такой связи, каков ее механизм?

— И какой?

— Гибкость и изменчивость. Мир же постоянно меняется, то, что волнует людей в одно время, оставляет безразличным в другое. А теперь посмотрим на виды искусства. Книгу, пусть даже самую гениальную, написали, и она навсегда остается такой, какой ее создал автор. Фильм сняли — и больше он не меняется. Картину написали, и пусть она самая распрекрасная, но она висит в музее или в чьей-то частной коллекции, но каждый день встречает вас одним и тем же сюжетом, одними и теми же красками. То же самое с музыкой, она остается неизменной с того момента, как ее сотворил композитор. Да, возможны разные интерпретации разных исполнителей, но диапазон все тут же небольшой. И только театр способен все время кардинально меняться. В зависимости от прочтения режиссером и актерами одна и та же пьеса может иметь многие смыслы, подчас противоположные друг другу. В свое время я даже написал небольшую книжку, в ней я сравнивал разные постановки одних и тех произведений. Я хочу сказать, дорогая Марта, что по сравнению с театром ни одно другое искусство не имеет такой гуттаперческой силы, не обладает таким потенциалом для изменений. Ни один вид искусства не может сравниться с театром по возможностям откликаться на запросы времени и зрителей.

— Да, это правда, — согласилась я. — Знаете, Яков Миронович, теперь я понимаю, что тоже всегда так думала, только не знала об этом.

Миркин рассмеялся.

— Рад, что мы с вами единомышленники, дорогая Марта. Впрочем, никогда в этом не сомневался. Беда в том, что крайне мало театральных деятелей понимают это свойство театра. А еще меньше тех, кто умеют его хорошо применять. В реальности театр склонен к такой же консервации, как другие виды искусств. И еще хочу обратить ваше внимание на одну деталь. Театр отличается тем, что между сценой, где идет действие, и зрителями почти нет зазора, — расстояние крайне мизерное. А это означает, что он обладает максимальным потенциалом воздействия на сидящих в зале. Возможно, книга имеет сходные возможности, но это всегда индивидуальное влияние на читателя, а театр способен менять коллективное сознание, делать его лучше. Я не исключаю, что это самый важный эффект, на которое способно искусство.

Миркин замолчал, молчала и я, переваривая услышанное.

— Яков Миронович, я согласна с каждым вашим словом, но что делать в таком случае мне? Я не представляю. Там, где работаю, ничего этого нет. И я понимаю, что и не будет. И как я должна поступить?

Неожиданно для меня Миркин развел руками.

— У меня нет готового рецепта для вас, дорогая Марта. На этом вопросе сломались многие, не найдя на него вразумительного ответа. В мире так много косности, она покрывает буквально все толстенным слоем, что избавиться от нее удается мало кому.

— Очень оптимистично, — невольно хмыкнула я.

— Именно только в этом и заключается оптимизм. Больше ни в чем я его не вижу. Вы из тех немногочисленных людей, которые ведете схватку с этой коростой.

— Да, побойтесь бога, Яков Миронович! Какая схватка, что я могу. Не начинала и не собираюсь начинать. Не потому что не хочу, а потому, что мне это не по силам.

— Что значит, не начинали схватку, вы ее уже во всю ведете, дорогая Марта. Неужели вы это не видите?

— Хоть убейте, не вижу.

Несколько мгновений Миркин размышлял.

— Не хотите видеть, вот с этим соглашусь. Но вы уже не сможете остановиться. Даже не пытайтесь, будет только хуже. Самая вредная остановка — остановка на полдороге. Вы разочаруетесь в себе, и с этим вам будет жить очень трудно.

— Но я тогда все потеряю! — с негодованием воскликнула я. — Хотите, чтобы я осталась ни с чем?

— Хочу другого. Хочу, чтобы вы потеряли только то, что вам мешает, сжимаешь клещами вашу грудь, и обрели то, что позволит ее вам расправить. Не могу обещать, что это будет легко, но когда такое случится, вы ощутите необычайный прилив сил. Сейчас вы их почти все целиком расходуете на то, чтобы бороться с собой и с внешними обстоятельствами. Поэтому вам так трудно и не комфортно, вас преследует ощущение, что все, что вы делаете, напрасно и только вам вредит. Пока вы от него не избавитесь, даже не надейтесь, что вам станет легче.

Я почувствовала, что больше не в состоянии продолжать этот разговор, он слишком действует на меня изнурительно.

— Яков Миронович, я вас накормила, могу с чистым сердцем отправиться восвояси. Супа вам хватит еще на два дня, и есть на ужин котлеты. С голода точно не умрете.

— В наше время, дорогая Марта, люди умирают не от того, что им нечего есть, а от того, что они не знают, как им жить, — произнес Миркин.

Я посмотрела на него и двинулась к двери из квартиры.

28

Случилось то, что должно было случиться. Но нельзя сказать, что меня это сильно поразило или потрясло, скорее я восприняла это событие даже с некоторым облегчением; по крайней мере, в один миг стало больше определенностей.

Перед тем, как отправиться домой, я решила заглянуть в кабинет к Эрику. Намерение было самое что ни на есть невинное и даже похвальное, хотела спросить у него, что приготовить на ужин.

С тех пор, как наши отношения охладели, я стала лучше кормить своего гражданского мужа. Почему я так поступала, не понимала сама. Желание восстановить наше совместное проживание на прежнем уровне не испытывала, скорее, я внутреннее готовилась к тому, что рано или поздно мы окончательно разбежимся. Все шло в этом направлении, и если бы не квартирный вопрос, я бы сама предложила расстаться.

Тем не менее, подчиняясь какому-то странному импульсу, я стала так хорошо кормить Эрика, что он не переставал нахваливать мои выдающиеся кулинарные таланты. И если раньше он нередко ел в кафе и в ресторанах, то теперь старался это как можно чаще делать дома.

Так вот, я вошла, не постучавшись в кабинет главного режиссера, и застала там следующую картину: Эрик и Аглая сидели на том самом кожаном диване, где мы когда-то занимались любовью, и страстно целовались. Причем, так страстно, что не сразу заметили мое появление. Мне даже пришлось слегка кашлянуть, дабы оторвать их от этого захватывающего занятия и привлечь внимание к своей скромной особе.

Участники этого целовального действа спешно отодвинулись друг от друга. Но было поздно, говоря языком следователей, преступники были застигнуты на месте преступления, точнее, прелюбодеяния.

Самое интересное, что каждый целующийся повел себя по разному; Эрик был явно смущен и обескуражен, что было видно по выражению лица, а вот Аглая, наоборот, смотрела на меня с откровенным вызовом.

Я решила, что стану вести себя с достоинством, иначе говоря, не изображать из себя жертву.

— Извините, что помешала, — как ни в чем ни бывало произнесла я, — но у меня неотложное дело, хочу, Эрик, узнать, что тебе приготовить на ужин?

Я видела, что мои слова произвели на него должное впечатление, он едва не затрясся. Ничего подобного услышать от меня он явно не ожидал.

— Какой ужин? — переспросил он, при этом его голос прозвучал хрипло.

— Наш, семейный. Или у тебя другие планы и ты не придешь домой?

— Приду, — проблеял он.

— Тогда что приготовить?

— Все, что захочешь.

— Заказ принят.

На этом наш диалог завершился, и я вышла из кабинета главного режиссера театра.

Вы, наверное, удивитесь, и, может, даже не поверите, но я, в самом деле, приехав домой, занялась приготовлением ужина. Но прежде, не поскупилась и в супермаркете возле дома приобрела бутылку дорогого вина. За годы совместной жизни я хорошо изучила вкусы Эрика и точно знала, что оно ему понравится. Правда, не была уверенна, что в этот раз в силу сложившихся обстоятельств ему захочется насладиться изысканным напитком.

Ужин был готов, но Эрик запаздывал. Голодная Анжела несколько раз заглядывала на кухню и спрашивала, когда сядем за стол. Я снова и снова просила ее обождать.

Эрик заявился довольно поздно. Он как-то неуверенно зашел в квартиру и стал топтаться у порога. Я вышла к нему.

— Эрик, ужин готов. Переодевайся, мой руки и пойдем ужинать. Я выполнила твой заказ, сделала то, что захотела сама.

Пока с нами за столом сидела Анжела, я воздерживалась от разговора на острые темы. Хотя, признаюсь, язык просто чесался начать о них говорить. Наконец, насытившись, дочь ушла к себе.

— Что-нибудь хочешь еще? — заботливо поинтересовалась я.

Эрик, в какой уже за раз за ужин как-то затравлено посмотрел на меня.

— Спасибо, ты меня прекрасно накормила.

— Тогда выпьем еще вина, это же твое любимое.

По лицу Эрика я видела, что в данный момент вино ему в горло не идет, но отказать мне он не решился.

— Как целуется Аглая? Лучше меня? — спросила я как раз в тот момент, когда вино из бокала лилось ему в рот.

От неожиданности он поперхнулся, и изрядная часть изысканного напитка пролилась на рубашку. Кстати, довольно дорогую; я это хорошо знаю, так как сама купила ее на его день рождения.

— И вообще, как она в сексе? — продолжила я расспрос.

— Марта, давай не будем об этом, — попросил Эрик, вытирая рубашку. — Испортил твой подарок, — с грустью произнес он.

— Не огорчайся, если попросишь, Аглая подарит тебе целую дюжину рубашек.

— Да, причем, тут рубашки, — неожиданно раздраженно проговорил Эрик. — Если мы уж начали такой разговор, то давай вести его по существу.

— Давай, — не стала я возражать. — Что можешь сказать по этому самому существу?

Эрик молчал, по его виду я видела, что он накапливает решимость.

— Наша семейная жизнь, к большому сожалению, подходит к концу, — произнес он слова, которые я хотела и боялась услышать.

— Подходит, — согласилась я. — Как будем ее заканчивать? Может быть, красочным салютом?

— Если честно, я еще не думал об этом.

— Давай подумаем вместе.

Эрик кивнул головой.

— Я не знаю, как заканчивать семейную жизнь, это у меня первый раз. А у тебя уже есть такой опыт.

Это он явно намекал на финал моего брака с Ильей.

— Разойтись, Эрик, не сложно, вопрос в другом: кто и куда пойдет?

— Ты говоришь о квартире, — на всякий случай уточнил он.

— О чем же еще, дорогой. У нас на всех одна квартира, другого жилья ни у кого нет. Правда, возможно, оно есть у Аглаи.

Эрик с удивлением взглянул на меня.

— Намекаешь на то, что я могу уйти к ней?

— Почему же только намекаю, могу сказать и открытым текстом.

— Ты разве не знаешь?

— Что именно?

— Что у Аглае нет своего жилья, она живет с родителями. Ты же должна помнить ту историю.

Я напрягла память, но никаких историй про жилье Аглаи она не выдала.

— Я не знаю, про какую историю ты говоришь.

— Странно, о ней гудел весь театр.

— Я не гудела. Расскажи.

— Она была замужем, жила в квартире, которой формально владел муж. И когда они стали разводиться, он буквально выгнул ее на улицу. Она даже ночевала некоторое время в театре. Потом ее пустили к себе родители. А у них совсем маленькая двушка. Аглая живет в комнате в десять метров. Я был в ней, там больше никто не поместится.

— В самом деле, странно, что я об этой истории ничего не слышала. Она как-то прошла мимо меня. Значит, этот вариант отпадает.

— Да и с чего ты взяла, что мы собираемся жить с ней вместе, — проговорил Эрик. — По крайней мере, этот вопрос мы не обсуждали.

— Понимаю, у вас разговоры исключительно на творческие темы. А в редких перерывах целуетесь, чтобы вдохнуть новую струю в такие беседы. Я бы тоже так хотела.

— Послушай, Марта, давай не устраивать из нашего обсуждения ни цирка, ни трагедии. То и другое непродуктивно.

Пожалуй, тут Эрик был прав, я поддалась эмоциям и немного пошла в нашем разговоре не туда, стала выпускать из себя чересчур много иронии.

— Согласна. Но драма — это подходящий для нашего разговора жанр.

— Согласен, — кивнул он головой. — Но мы как-то не очень к ней движемся.

И тут Эрик был прав. Надо, в самом деле, продвигаться вперед быстрей.

— Наша история в чем-то повторяет историю Аглаи, — сказала я. — Как у ее мужа, наша квартира так же записана на тебя. Надеюсь, нас ты на улицу не выставишь?

— Неужели ты такого мнения обо мне?

— Пока лучшего, но кто знает. Сколько у нас в театре прошло пьес о непредсказуемости человеческой природы.

— Это не тот случай, — даже чересчур поспешно произнес Эрик.

— Эту квартиру придется продать, а на полученные деньги купить две другие. Тебе однокомнатную, нам с Анжелой, так как нас двое — двухкомнатную.

По лицу Эрика я сразу почувствовала, что этот вариант ему не нравится.

— Но если мы поженимся с Аглаей, нас тоже будет двое, — возразил мой уже почти бывший гражданский муж. — К тому же она мечтает о ребенке.

— Вы уже и ребенка запланировали. Быстро это у вас. Но это уже ваши проблемы, к дележу нашей квартиры они отношения не имеют.

— Я не согласен, — вдруг непривычно резко возразил Эрик. — Я не могу ни смотреть вперед.

— Если я правильно тебя поняла, себе ты хочешь двухкомнатную, а нас с дочерью запихнуть в однушку.

— В конце концов, мой вклад в покупку нашей квартиры больше, чем твой.

— Мы тогда не считали, чьи это деньги, вернее, считали, что они общие.

— Тогда — да, но сейчас все по-другому. И придется учитывать этот фактор.

Меня вдруг пронзила догадка.

— А ведь это не ты сейчас говоришь, а Аглая. Она тебя настропалила.

По лицу Эрика я поняла, что дело обстоит именно так, как я сказала. Получается, что Аглая хочет оставить меня не только без ролей и мужа, но и без квартиры. А что, если уж мстить, то по полной программе.

Я встала из-за стола. И зачем я только старалась с ужином? Приготовила еду, вино купила. Вот дура!

— Я не согласна с таким раскладом, — заявила я. — А пока пойду спать.

29

К моему очередному удивлению, этот разговор почти ничего не изменил в нашей жизни. Я лишь перестала готовить ужин на всю семью, только для себя и Анжелы. Впрочем, голод не тетка, и иногда Эрик во время нашей трапезы как бы случайно заходил на кухню. Я же, будучи человеком сердобольным, не могла не предложить ему присоединится к нам. Сначала он немного артачился, делал вид, что не хочет есть, но потом садился за общий стол и ел за милую душу.

Впрочем, меня все эти дешевые трюки мало волновали, я была обеспокоена другим — а именно своим будущим. Оно было столь туманным, что я не могла разглядеть в нем ни зги. Я понимала, что в театре мне больше ничего не светит, рано или поздно Аглая не без помощи Эрика выживет меня из него. И куда, скажите, я пойду, в нашем не самом большом в мире городе с такой профессией, как у меня, не просто найти работу.

Именно с такими мыслями и чувствами я направилась к Миркину. Обычно поводом для моего визита к нему являлась дата окончания супа. По моим прикидкам, кастрюля должна была опустеть еще два дня назад. Если это так, то чем он питается? И питается ли вообще?

То, что я увидела у Миркина, повергло меня почти в шок. Яков Миронович был не один, в квартире находился еще вполне молодой мужчина. Они сидели на кухне и уплетали суши.

Я почувствовала некоторую ревность. До сих пор я единолично заботилась о Миркине, а теперь появился кто-то другой и кормит моего подопечного японскими деликатесами. А это уже отчасти нарушение мирового порядка. Может, я теперь вообще не нужна?

— Дорогая, Марта, как я рад вас видеть! — воскликнул Миркин. — Вы появились очень вовремя, я очень хочу познакомить вас с этим молодым человеком.

— Здравствуйте, Марта Игоревна, — поздоровался со мной незнакомец. — Я давно хотел с вами познакомиться.

— Может, вы мне объясните, что тут происходит? — спросила я. — Кстати, Яков Миронович, суши для вас не самая полезная пища.

— Это моя вина, я не знал, — произнес молодой человек. — Яков Миронович сообщил мне, что вы готовите для него куриный суп.

— И сейчас собираюсь это сделать, если вы, Яков Миронович окончательно не перешли на суши? — не без едкости посмотрела я на Миркина.

— Разве я когда-нибудь был против ваших супов. Но сначала все же познакомьтесь с моим гостем, дорогая Марта.

— Всегда рада новым знакомствам, — не самым любезным тоном произнесла я.

— Меня зовут Ренат Набиуллин, — представился молодой человек. — Я режиссер.

— Режиссер, — удивилась я. — А можно узнать, чего?

— Это небольшой театр, то ли полупрофессиональный, то ли полулюбительский, — вместо Рената почему-то пояснил Миркин. — Я еще не разобрался. Он называется: «Мироздание». Мне очень нравится название.

— Откуда вы узнали о театре, Яков Миронович? — поинтересовалась я.

— Ренат возил меня туда. Он находится в Доме Культуре «Мир».

— Это же на другом краю города, — удивилась я.

— Вы полагаете? — как-то немного странно посмотрел на меня Миркин. — Всегда полагал, что у мироздания нет краев. Как впрочем, нет и центра.

— Вы мне можете объяснить, что все-таки происходит? — даже не попыталась я скрыть раздражения.

— Я объясню, Марта Игоревна, — произнес Ренат. — Я давно являюсь поклонником и даже можно сказать заочным учеником Якова Мироновича. Я прочел все его посвященные театру книги.

— В отличие от вас, дорогая Марта, — упрекнул меня Миркин, при этом почему-то улыбаясь.

Я вдруг поняла, что он пребывает в очень хорошем настроении. Давно я не видела его таким оживленным и веселым. Неужели это вызвано знакомством с Ренатом? Мною снова овладело ревнивое чувство. Я понимала, что это плохо, но не могла избавиться от него.

— Я тоже кое-что начала читать, — сообщила я. — Просто мало времени и не то настроение.

— Можете и не читать, — махнул рукой Миркин. — А вот с Ренатом вам следует непременно пообщаться. Но неужели вы не слышали об его театре?

— Не слышала. А он давно существует?

— Год, — сообщил мне Миркин.

— В этом нет ничего странного, — вмешался в разговор Ренат. — Нас пока очень мало знают. Мы за это время дали всего два спектакля.

— Почему так мало? — спросила я.

— Не хватает денег. Есть только на самые неотложные нужды.

— О деньгах люди искусства могут говорить бесконечно, — вмешался в разговор Миркин, — поэтому о них не стоит говорить. Зачем терять понапрасну время.

— О чем же нам говорить? — поинтересовалась я.

— Как о чем, — даже удивился Миркин. — Разумеется, о театре. У Рената очень интересные о нем представления.

— Хорошо, мы непременно поговорим с Ренатом о театре, но сначала я сварю суп, — заявила я.

Никто не стал спорить, поэтому, как рабочий к станку, я направилась к кухонному столу.

Мы вышли из квартиры с Ренатом часа через два. Перед этим мы все трое с аппетитом поели суп. Я внимательно наблюдала за режиссером и по тому, как он ел, сделала вывод, что его дома тоже никто не готовит. Неужели он, как и Яков Миронович живет один? В таком случае, почему у него нет женщины?

Кстати, мы бы остались в жилище Миркина и дольше и непременно завели бы долгожданный разговор о театре, но внезапно Яков Миронович почувствовал сильную усталость. Я это заметила и заставила его прилечь. И он почти сразу уснул. Мы с Ренатом решили ему не мешать, и тихо вышли из квартиры.

— Это мы Якова Мироновича утомили, — сказал Ренат, когда мы оказались на улице. — Ему трудно выдерживать столько времени посторонних людей.

Я хотела было возразить, что не считаю себя посторонней, но вместо этого признала правоту моего спутника.

— Да, это так. Но ему полезно, что хотя бы иногда к нему приходят гости. Он же все время один.

— Это очень грустно, — подтвердил Ренат. — Не знаю, как вы, я считаю его великим человеком. То, что он писал об искусстве, особенно о театре достойно восхищения. Без его книг и статей я бы никогда не стал тем, кем являюсь.

Это его заявление вызвало у меня неоднозначную реакцию. То, что он считает себя учеником Миркина, это замечательно, но не переоценивает ли он собственную персону? В театральном мире он точно практически никому неизвестен.

Кажется, Ренат догадался о моих мыслях, по крайней мере, некоторых из них. Впрочем, их было в данный момент совсем немного, тем сильно обличалась задача моего нового знакомого.

— А давайте, в самом деле, поговорим. Можем зайти в любое кафе, выпьем кофе и обменяемся мнениями, — предложил он.

Почему бы и нет, сначала подумала, а затем произнесла это вслух.

Кафе мы нашли быстро. Заказали кофе и пирожное. После чего я вопросительно посмотрела на Рената — дескать пора начинать то, ради чего мы сюда пришли. Он и начал.

— Я понимаю, Марта Игоревна, что вызываю у вас недоверие, — произнес человек, называвший себя режиссером. — Совершенно неизвестный в театральных кругах человек провозглашает себя учеником великого Якова Мироновича, мнит о себе невесть что. Но, между прочим, я дипломированный режиссер и, кстати, хотел устроиться в ваш театр. Но Эрик Олегович меня не принял.

Внезапно я вспомнила, что лет пять назад или даже больше, а может и меньше, Эрик как-то вскользь говорил мне, что к нему приходил какой-то человек с целью устроиться режиссером. Но он показался моему гражданскому мужу неадекватным, а потому отказал. В памяти даже возникла его фамилия. Теперь я не сомневалась, что это был сидящий напротив меня молодой мужчина.

— Теперь я вспомнила, вы действительно устраивались в наш театр, — сказала я.

— Тогда я был сильно огорчен отказом, а теперь сильно этому рад.

— Вот как! Быть режиссером какого-то любительского кружка лучше, нежели работать в профессиональном театре?

После этих моих слов Ренат пристально посмотрел на меня.

— Вы можете мне не верить, но это именно так.

— В данный момент не верю, — честно сказала я.

— Но ведь вы и сами недовольны своей работой в театре.

— Откуда вам это известно?

— Перед тем, как вы появились у Якова Мироновича, мы в основном говорили о вас.

— Обо мне? — изумилась.

— Да, — подтвердил Ренат. — А что вас в этом удивляет. — Он вдруг улыбнулся. — Знаете, что я почувствовал, пока мы с ним говорили? Он в вас влюблен.

От неожиданности я едва не поперхнулась кофе. Я немало размышляла о своих отношениях с Миркиным, но мне и в голову не приходила, что он может быть в меня влюблен. Между нами больше сорока лет разницы в возрасте. А это целая историческая эпоха. И может, даже ни одна.

— Послушайте, Ренат, вам известно, какая между нами разница в возрасте?

— Какое это имеет значение, — пожал плечами Ренат. — Любовь не имеет никакого отношения к возрасту.

— Я всегда считала иначе. А что имеет тогда?

— Когда люди дополняют и обогащают друг друга, когда они создают новое единство, которое делает их хотя бы отчасти другими. Разве у вас с Яковом Мироновичем не такой союз?

— Возможны, вы в чем-то правы, — пробормотала я. Мысль о том, что Яков Миронович влюблен в меня, меня смущала. Я не представляла, как на это следует реагировать. Будь он помоложе, ну хотя бы лет на двадцать, я бы еще восприняла эту новость более менее спокойно. — Но мы хотели с вами, Ренат, поговорить о театре, а не о любви.

Ренат с удивлением посмотрел на меня.

— А разве театр и любовь ни одно и то же?

— Мне все же кажется, не совсем. В театре много такого, что противоположно любви. — Почему-то в этот момент я вспомнила о Касаткиной.

— Это не театр, а то, что вокруг него. Это такая пустая порода. Она есть везде.

— Положим, что так. Но что из этого следует?

— Да все! — горячо воскликнул мой новый знакомый.

— Все — это как-то слишком много, я не потяну. Давайте более конкретно.

— Вы правы, — вдруг согласился Ренат. Он задумался. — Яков Миронович считает вас прекрасной актрисой, которая реализовала лишь один процент своего потенциала.

— Так мало? — удивилась я. Я всегда считала, что эта цифра побольше, как минимум, на пару процентных пункта.

— Это его мнение.

— А вы?

— Примерно тоже. Я видел вас почти во всех спектаклях. Мне было грустно на вас смотреть.

— Так не смотрели бы.

— Вы требуете невозможного.

— Это, в каком смысле?

— Вы мне очень нравитесь, как актриса. Жаль, что вы не играете в наших спектаклях.

— В вашем любительском кружке?

— Можно сказать и так, — кивнул он головой.

А может, он не совсем нормальный, мелькнула у меня мысль. Даже с Миркиным у меня не было таких странных разговоров.

— Скажите, Ренат, а вы всегда отдаете отчет своим словам? — поинтересовалась я.

— Полагаете, что я не совсем нормальный?

Он просто читает некоторые мои мысли, немного упокоилась я. Не нормальный так бы не мог.

— Нельзя ничего исключить, — уклончиво ответила я.

— Поверьте, Марта Игоревна, я абсолютно нормален.

— Поверю. — В моей чашке закончилось кофе. — Давайте закажем еще, — предложила я. Мне хотелось продолжить наш разговор, хотя я и чувствовала, что не все мне в нем нравится.

— С удовольствием. — Ренат позвал официанта.

— И перейдем, наконец, непосредственно к театру, — предложила я.

— С удовольствием. Тем более, это моя любимая тема.

— И моя. Так что вы мне, Ренат, хотите сказать?

— Я думаю об этом весь наш разговор.

— Пора озвучивать мысли, не то мы будем сидеть здесь до утра. У каждого серьезного режиссера должно быть свое кредо. Я уверенна, что оно у вас есть.

Ренат, соглашаясь, кивнул головой.

— Для меня самое страшное в искусстве — это формализм. Драматурги что-то пишут, режиссеры что-то ставят, артисты что-то играют, а зрители что-то смотрят. Затем все спокойненько расходятся и тут же забывают, что было всего несколько минут назад. При этом абсолютно ничего не меняется, ни с кем ничего не происходит. И невольно возникает вопрос: а зачем все это надо?

— И как вы на него отвечаете?

— Я отвечаю, что такой театр никому не нужен.

— А вам не кажется, что вы уж чересчур радикальны?

— Кажется. Но только так можно творить искусство. Все великие мастера в своих жанрах, как творцы, были радикалами. Но не это главное.

— Не это? — удивилась я. — Что же тогда?

— Марта Игоревна, мы же с вами оба ученики Якова Мироновича.

— Не знаю, как вы, я — нет. Я с ним познакомилась совсем недавно, до сих пор не прочитала ни одного его произведения. Хотя сегодня соврала ему, что одно начала читать.

Ренат на мгновение задумался.

— Это не важно?

— Не важно? — в очередной раз удивилась я. — А что же важно? Знаете, Ренат, вы меня все время удивляете.

Неожиданно на его лице расплылась довольная улыбка.

— Значит, наш спектакль удался.

— Это вы о чем? Мы разве на сцене?

— Наш с вами разговор, то, что мы тут сидим — это разве не замечательная мизансцена, А посмотрите здешние интерьеры — это же прекрасные декорации?

Я посмотрела, кафе, как кафе, довольно унылое и безликое. Здесь уже через полчаса становится скучновато. И уж точно ничего замечательного я вокруг не обнаружила.

— Не вижу ничего замечательного, — так и сказала честно я.

— Значит, увидите потом.

— Потом — это когда?

— Когда станете вспоминать наш разговор.

— Вы уверены, что я его буду вспоминать.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Вы чересчур самоуверенны, Ренат, — констатировала я.

— Вовсе нет, это совсем другое.

— Что же?

— Потом поймете.

Кофе в чашке снова кончилось, и я мучительно размышляла — заказать ли новую порцию или встать и уйти? Дилемма, возможно, не менее тяжелая, чем у принца Гамлета. Но то, как он решил ее, в конце концов, мне бы не хотелось повторять его опыт.

— Вы не находите, что как-то не вежливо так отвечать даме, которая к тому же старше вас, — проговорила я с единственной целью, чтобы что-то сказать. Я ощущала, что теряю нить разговора.

— Понимаете, Марта Игоревна, — проговорил Ренат, — я хочу, чтобы в мой театр люди ходили бы за обретением смысла, чтобы размышляя, что им делать, как поступать в разных жизненных ситуациях, в поисках ответов, шли бы за ними на наши спектакли.

— Ренат! — воскликнула я. — Это полнейшая утопия. Так никогда не будет.

— Возможно, особенно, если к этой цели не двигаться. А если двигаться, то, кто знает, насколько удастся ее добиться. Кстати, это мысль не моя, а Якова Мироновича. Я вычитал ее в одной его давней статье. И сделал ее для себя путеводной. Если цель нельзя достичь, это не означает, что не надо к ней идти.

Не буду больше заказывать кофе, вдруг решила я, надо завершать разговор. Итак, сидим почти два часа.

— Вы правы, Ренат, — сказала я для того, чтобы снова только что-то сказать. — У вас прекрасные задачи. Но буду перед вами честна — они мне кажутся недостижимыми. В жизни все намного проще.

— А вот Яков Миронович так не считает. Почитайте его статьи и книги, он в них постоянно об этом говорить.

— В книгах и статьях можно написать все, что угодно. Как известно, бумага все терпит.

— Но я все это делаю на практике. У меня, конечно, не все, но кое-что уже получается. А дальше будет еще лучше.

— Могу пожелать вам удачи.

— Мне нужны вы, — скорее не сказал, а выдохнул из себя мой собеседник.

— Что? И в каком виде я вам нужна? В таком, как сейчас пойдет, или переодеться?

— Разумеется, как актриса. Вы созданы как раз для моего театра.

— Ренат, у вас же нет театра, у вас любительский кружок. Разве не так?

— Не так. Театр возникает не от того, что есть хорошее здание, профессиональная труппа, театр возникает тогда, когда люди знают, что они хотят делать, ради чего собираются вместе. У меня это именно так, а в вашем театре — нет. В городе один театр — это тот, которым я руковожу.

— Это вам Яков Миронович сказал?

— Нет, это я так считаю.

Уже лучше, подумала я. Оспаривать этот тезис у Миркина мне было бы гораздо трудней.

— Ренат, давайте на сегодня завершим наше общение. Мы и так проговорили долго.

— Я смотрел на часы, два часа и десять минут. Так как вам мое предложение?

— Какое? — не поняла я в первый момент.

— Работать в моем театре. Зарплата будет, конечно, маленькая, но ведь не ради же денег выходить на сцену.

Я позвала официанта и попросила нас рассчитать.

— Я заплачу, — запротестовал Ренат.

— Предположу, что у вас зарплата меньше, чем у меня. Тем более, у вас грандиозные планы и деньги вам еще пригодятся. А у меня планов попросту нет.

Я поднесла карточку к терминалу, который поставил передо мной официант. Дождавшись, когда из недр аппарата выползет чек, встала.

— Ренат, было очень приятно с вами познакомиться, — сказала я и быстрым шагом прошествовала к выходу из кафе. Стоит ли говорить, что в свою походку я вложила максимум театральности и сексуальности, на которые была способна. Для чего? Задайте более легкий вопрос, я сама не знаю, зачем так поступила.

30

Я завершила разговор с Ренатом потому что… А дальше у меня никак не получалось закончить предложение, потому что элементарно не знала, что написать. Я чувствовала, как что-то происходит во мне, а вот что — поди, разберись. Если уж быть до конца честной, я просто сбежала из кафе. Я не знала, ни как себя вести, ни что говорить. Предположим, я могла во всем согласиться с ним. Но в таком случае, что дальше должна делать?

В какой-то момент я вдруг почувствовала, что этот Ренат буквально тащит меня за шкирку в какую-то новую реальность. И мне стало страшно от того, что я могу встать и вместо того, чтобы уйти, пойти за ним. И что тогда будет со мной? И без того я в последнее время стремительно лишаюсь всего, что накопила за многие годы. А в этом случае я в буквальном смысле останусь ни с чем. В конце концов, я не их тех, кто готов отбросить все, что имеешь, закрыть глаза и броситься с головой, как в бушующее море, в неизвестность. Есть предел любому авантюризму и безрассудству. А я, кажется, и без того, уже его перешла. Или все же нет?

Эти мысли не придавали мне ни бодрости, ни оптимизма, ни веру в счастливое будущее. К тому же мне все больше тревожила Анжела. Вот-вот должны у нее начаться экзамены по ЭГЭ, и я сильно опасалась, что она их может не сдать.

Наверное, некоторые вещи в течение длительного времени я не хотела различать, но сейчас совершенно по непонятной причине они стали бросаться мне в глаза. Я увидела свою дочь в другом свете. И то, что предстало передо мной, мне не понравилось.

Во-первых, я не замечала, чтобы она готовилась к экзаменам. Меня не отпускало впечатление, что они вообще ее не заботят, и она решила все пустить на самотек. Зато у нее, не переставая, трезвонил телефон. По количеству звонков в день Анжела вполне могла претендовать за звание мирового рекордсмена. Обычно, когда это случалось, она уходила в свою комнату и плотно закрывала дверь. И все же иногда мне удавалось услышать фрагменты ее разговоров.

Боже упаси, если кто-то подумал, что я подслушивала; так низко я еще не пала. Но иногда дочь говорила столь громко, что в нашей квартире с отличной акустикой долетали до меня некоторые ее слова.

Судя по интонации Анжелы, ее абонентами являлись мальчики. Точнее, юноши, так как с мальчиками она вряд ли бы стала разговаривать подобным тоном. Такая ее популярность у лиц противоположного пола меня нисколько не удивляла, учитывая ее внешность. Зато вызывало опасение, что подобное общение для нее становится едва ли не главным смыслом жизни.

О своих отношениях с юношами Анжела давно мне ничего не рассказывала. Я даже не знала, сохраняет ли она девственность. Я вовсе не консерватор в половых вопросах, прекрасно понимаю, что норма о том, что выходить замуж следует невинной, давно утратила актуальность. В данном случае меня беспокоило другое, что она превратит свою жизнь в погоню за выгодными браками и легкими отношениями. А это редко кончается добром, на таких девушек и женщин я насмотрелась.

Я испытывала грусть от того, что моя дочь пошла не в меня, а в своего отца. В ее возрасте я была другой. Меня тоже одолевали юноши и молодые люди, так я, как и Анжела была весьма привлекательной особой. И мне тоже хотелось любви и связанных с нею радостей и удовольствий. Но я не позволяла броситься в их омут, наоборот, крепко держала себя в руках. Уж не знаю, почему, но в моей голове твердо укоренилась мысль о том, что должна отдать себя любимому человеку нетронутой. Так и произошло. Правда, Илья этому обстоятельству скорее был удивлен, чем обрадован, он не ожидал, что его молодая жена окажется девственницей. И уж точно не оценил этот мой ему дар; по большому счету ему на него было по барабану.

В тот момент меня это сильно уязвило. Впрочем, чувство это быстро прошло после того, как я погрузилась в волшебный мир секса. И все же, как я теперь понимаю, осадок остался.

Нет, я не собиралась читать Анжеле лекции на просветительские темы; время для таких сокровенных бесед безнадежно утрачено. Но я вдруг подумала о том, что такой урок мог бы преподнести ей театр. Вот только подобных пьес в нашем репертуаре нет.

Расстраивало то, что я ощущала себя плохой матерью. Это чувство для меня было несколько неожиданно; ведь мне до самого последнего времени казалось, что я правильно ее воспитываю. Но факт остается фактом, я не сумела привить дочери четких моральных принципов. А ведь они основа всему.

Я задумалась над вопросом, что будет с Анжелой, после того, как она переселится, пусть даже временно, к отцу? Эта мысль вызывала во мне сильную тревогу. Тем более, я утрачу всякую возможность контролировать и влиять на поведение дочери.

После того, как я уехала от Ильи, то сознательно старалась как можно меньше о нем знать. Иногда до меня доходила какая-то информация, но то были случайные и разрозненные сведения. Мне крайне мало было известно об его личной жизни после меня.

Но сейчас я задумалась о ней. Не потому что она меня сильно интересовала; волновал другой вопрос, в какой обстановке окажется моя дочь после того, как поселится с отцом? Я решила посмотреть, чем меня может на эту тему проинформировать Интернет.

Следует сказать, что я мало пользуюсь Интернетом; как-то он слабо вписывается в мою жизнь. Чаше всего я смотрела в нем старые постановки. Я буквально наслаждалась игрой актеров и актрис той прежней и навсегда ушедшей от нас волны. И невольно задавалась вопросом: почему так сильно померкло актерское мастерство? Они же были такие люди, как и мы, а вот играли совсем иначе, на каком-то другом, не достижимом для нас уровне. И не могла найти вразумительного ответа. Однажды даже подумала, что следует об этом спросить у Якова Мироновича. Но так и не выбрала времени для этого.

Так вот, к некоторому своему удивлению я обнаружила, что Интернет буквально перенасыщен материалами об Илье. Я даже подумала, что если бы их не было, всемирная паутина была бы намного меньше по своим размерам.

Я не стала читать об его ролях, о разборках его актерской игры, а сосредоточила внимание исключительно на личной жизни интересующего меня персонажа. Об этом была написано так много, что с какого-то момента я бросила читать, не одолев и половины материалов.

То, что прочитанное привело меня в определенное замешательство, — это мягко сказано. Я и представить не могла, какая у моего бывшего законного супруга бурная личная жизнь. Я насчитала пять пассий, с которыми у него были длительные отношения, а были еще другие в пересменках. Но их я даже не стала вводить в общую статистику.

Скажу честно, мне стало немного не по себе. Не от количества связей Ильи, а от того, в каком вертепе окажется Анжела. Это привело меня в полное замешательство. Раньше я могла попросить Эрика как-то воздействовать на мою дочь, провести с ней разъяснительную беседу о том, что такое хорошо и что такое плохо. Но теперь просить его об этом я не могу. Если еще недавно он считался для нее, хотя и неформальным, но отчимом, то сейчас стал никем. Поэтому надеяться на него не стоит.

Что же тогда делать? Анжелу отговорить от поступления в театральный институт мне не удастся; я знаю характер дочери, она даже не столько упрямая, сколько своевольная. Особенно в последнее время; у нее сильно изменился характер, из покладистого ребенка она превратилась в капризную и очень неуступчивую девушку. И все, что происходит вопреки ее желаниям, воспринимает в штыки. Если стану настаивать на своем, то окончательно испорчу наши и без того, не самые безоблачные отношения.

Я подумала, что у меня нет иного выбора, кроме того, как снова отправиться к Илье и попытаться передать ему мои опасения. Он хотя бы внешне просто обязан в чем-то изменить свой образ жизни. Иначе Анжела, увидев пример отца, способна окончательно сойти с катушек.

Значит, еду.

31

Я позвонила Илье и сказала, что мне надо срочно поговорить с ним по очень важному делу. Но не по телефону, а лично. К моему удивлению бывший муж нисколько этому не удивился, а просто сказал: «Надо, приезжай».

Я сообщила Анжеле, что ненадолго еду к отцу, а Эрику вообще ничего не стала говорить, так как он больше мне ни муж. Тем более, в театре два дня я была не задействована, так что даже отпрашиваться было необязательно. Купила билеты, покидала в дорожную сумку минимум поклажи и отправилась на вокзал.

Ночью в поезде я плохо спала, лишь отдельными урывками. Заснуть не позволял жалящий бесконечный рой мыслей. Чем больше я думала о своей миссии, тем более бессмысленной, ненужной и бесполезной она представлялась. Я даже не совсем понимала, о чем я должна разговаривать с Ильей, какие требования ему выставлять? Но и не попытаться повлиять на ситуацию, тоже не могу, иначе тем самым окончательно распишусь в своем бессилии, как мать. А я и без того упустила почти все, что могла.

Приехав утром в Москву, я позвонила с вокзала Илье. Тот сказал, что дома будет только вечером, так как его срочно вызвали на съемку. Поэтому придется подождать.

Такой поворот событий не входил в мои планы, но если быть честной, я даже немного обрадовалась. Во-первых, предстоящий разговор был мне неприятен, и подсознательно мною владело стремление его оттянуть, а во-вторых, неожиданно захотелось побродить по Москве. С тех пор, как я уехала из этого города, ни разу этого не делала.

Но бродить мне хотелось не просто по городу, а по тем местам, которые что-то значили для меня, будили воспоминания. Этим я и занималась до встречи с Ильей.

Во мне не присутствовала ностальгия ни по нему, ни по нашей совместной жизни. Скорее, то было путешествие по своему прошлому, по своим в большинстве своем невоплощенным надеждам. А их было не так уж и мало; были времена, когда я не просто грезила, а в серьез верила в свою будущую артистическую славу. Не получилось, моя известность ограничена городом, в котором живу. Там меня знают многие, но скажу честно — это совсем не то, о чем я когда-то мечтала.

Я приехала к дому Ильи в указанное им время. Он вышел меня встречать, но в отличие от первого моего посещения бывшего супруга, ни один. Рядом с ним стояла молодая красивая женщина. По тому, как она смотрела на него, как дотрагивалась до его руки и других частей тела, легко было понять, какие отношения связывают эту пару.

Почему-то я была не готова к тому раскладу, я была уверенна, что мы будем в доме одни и никто не помешает нашему разговору.

— Знакомься, это Ирина Золотова, — представил он молодую женщину.

Я узнала ее, это была молодая, но подающая надежды актриса, я ее видела в нескольких фильмов, точнее, сериалах. Следует заметить тут одну вещь — мой бывший гражданский муж любил в свободное от творчества время смотреть различную сериальную хрень. Меня удивляло это его пристрастие, так как с моей точки зрения то было самое настоящее пустое препровождение времени. Но так как мы жили вместе, мне иногда приходилось делать то же самое, так как он обижался, если я отказывалась присоединиться к нему. И пару раз видела эту Золотову в разных ролях. Какого-то отчетливого впечатления от ее игры у меня не отложилось — ни негативного, ни позитивного. Своим появлением действие особенно не ухудшает, но и особенно не улучшает. И это уже хорошо.

— Пойдем, Марта, поужинаем. В честь тебя я заказал еду в очень хорошем ресторане. Правда, в жутко дорогом. — Илья, не понятно по какой причине, весело рассмеялся, хотя, на мой взгляд, ничего смешного он не сказал. Но я успела заметить одну вещь, мой бывший муж вел себя сейчас как-то иначе, чем во время нашей первой встречи, хотел казаться веселым и остроумным. О том, что он это делал не ради меня, а ради новой пассии, сомнений у меня не было никаких.

Ужин действительно удался на славу, Я имею в виду еду, а не атмосферу. Порадовало, пожалуй, только то, что мое предположение подтвердилось — Илья действительно старался показать себя и веселым, и остроумным. После каждой шутки он смотрел на Ирину, стараясь понять, на сколько баллов она ее оценила.

Мне понравилось в ней то, что она не пыталась быть подобострастной, а улыбалась только тогда, когда острота стоило того. Поэтому это происходило совсем не часто.

Зато она с интересом, то ли искренним, то ли притворным расспрашивала о том, как протекает моя театральная жизнь, что происходит важного в нашем театре. С какого-то момента я даже стала ей отвечать более или менее искренне и развернуто. Не знаю, что она за человек, но уж точно не пустая кукла, какие-то мозги в ее голове есть. А в наше время это уже немалое достижение, когда пустота в голове людей стала достигать рекордных значений.

После ужина Илья произнес:

— Марта, ты хотела со мной поговорить. Можем перейти в каминную, там будет удобно. Захватим бутылочку вина?

— Лучше на трезвую голову.

— Не уверен, что лучше, но пусть будет так, — пошутил Илья и за оценкой посмотрел на стоящую рядом звезду сериалов.

Мы двинулись в соседнюю каминную комнату. К моему удивлению и неудовольствию за нами увязалась и Ирина.

— Илья, я хочу поговорить с тобой наедине, — сказала я.

— А у меня нет тайн от Ирины. Если хочешь поговорить, то втроем.

Его ответ застал меня врасплох. Даже захотелось сказать что-нибудь не самое вежливое и колкое. Но затем я передумала: втроем, так втроем, возможно, в такой комбинации даже есть свои преимущества. Хотя придется говорить вещи, которые могут не понравиться женщине, от которой у Ильи нет секретов. Но раз он так хочет, пусть за это несет ответственность.

Мы сидели в креслах рядом с камином. На мой взгляд, сцена была очень выигрышной: две красивых женщины плюс красавец-мужчина расположились вокруг огня и о чем-то мирно беседуют. Если это отснять, то получится красивый кадр. Жаль, что на самом деле, все обстоит несколько иначе.

Илья встал с кресла, направился к бару. Из него он достал бутылку непонятно с чем и вернулся на свое место. Я тоже встала, подошла к бывшему мужу, взяла у него сосуд с алкоголем и вернула его на искомые позиции.

— Илья, у нас важный разговор, давай проведем его в трезвом состоянии. А потом напивайся хоть до поросячьего визга.

— Как скажешь, Марта, — не слишком любезным голосом отозвался Илья. — Тогда приступай, а то не терпится напиться, как ты сказала, до поросячьего визга. Заодно и Ирина его послушает, при ней я его еще ни разу не издавал.

Я решила пропустить мимо ушей потуги на остроумие Ильи и снова заняла свое кресло.

— Я полагала, что мы будем с тобой говорить тет-а-тет, потому что собираюсь затронуть весьма нелицеприятные и щепетильные о тебе вещи, Илья. Но раз нас трое, считаю своим долгом предупредить об этом.

— Не беспокойтесь, — раздался голос Ирины, — никаким компроматом об Илье вы меня не смутите. Сама могу поделиться.

— Спасибо, но мне вполне достаточно того, что я уже знаю. Я попросила тебя, Илья, об этом разговоре, так как он касается очень важной темы — нашей дочери. Она собирается этим летом жить у тебя, потому что намерена поступить в театральный институт.

— Она поступит, — сказал Илья, — если не выкинет какой-нибудь фортель.

— Думаю, что не выкинет, она очень хочет поступить. Но в связи с этим меня сильно беспокоит, в какую моральную атмосферу она погрузится. Перед тем, как отправиться сюда, я перешерстила Интернет в поисках информации о тебе. Меня интересовала твоя личная жизнь.

— Вот не ожидал, что она тебя заинтересует, — произнес Илья.

— Она бы и не интересовала, если бы не Анжела. Что я узнала? После того, как мы с тобой расстались, у тебя было пять серьезных романов. Было еще массу интрижек, но я ради экономии времени даже не стану их упоминать.

— Это очень любезно с твоей стороны, — усмехнулся Илья. — С удовольствием послушаю о моих романах, а то с возрастом начинаешь многое забывать.

— Можешь сколько угодно насмехаться, но вот что я обнаружила и даже не поленилась, сделала кое-какие подсчеты. В среднем ты находишься в отношениях со своими пассиями от полутора года до двух лет. Последняя цифра ни разу не была превышена. Это вам, Ирина, на заметку.

— Нашим с Ильей отношениям всего три месяца. Так что могу пока не беспокоиться, у меня еще есть время.

— Рада за вас, Ирина.

— Марта, к чему ты клонишь? — Мне показалось, что в голос Ильи прорвалось раздражение.

— Ты ведешь безнравственный образ жизни. В Интернете есть немало о тебе историй, которые тебя не красят. А если даже красят, то явно не в лучшую сторону. И вот в эту обстановку приедет молодая девушка из провинции с еще не устоявшимися моральными представлениями. Что она будет видеть, какие выводы делать? По-моему ответ достаточно очевиден.

— Предлагаешь мне на это время уйти в монастырь.

— Вообще, Илья я об этом не думала, но это прекрасный вариант. Но отлично понимаю, в монастырь ты не уйдешь. А если даже уйдешь, тебя быстро оттуда выгонят, чтобы не разлагал тамошний контингент.

— Ему нельзя в любом случае в монастырь, у него два договора на съемки в двух сериалах, — вмешалась в разговор Ирина. — Не будь их, я бы сама ему это посоветовала.

— Я так и полагала, что Илье что-то обязательно помешает стать монахом. Поэтому закроем эту тему. А вот с этого места я буду говорить совершенно серьезно. Ты должен на то время, что будет здесь жить Анжела, обещать мне, что ничего подобного она тут не увидит. Ты ее отец и не можешь не думать о том, какой урок она, глядя на тебя, почерпнет. Тебе придется наступить на собственную песню. Никаких гулянок, пьянок, приводов женщин. В Интернете есть красочные описание некоторых твоих загулов. Я тебе очень сочувствую, но придется о них забыть. По крайней мере, пока Анжела будет жить с тобой. А там делай, что хочешь.

— Спасибо, Марта, что ты мне оставляешь хотя бы маленькую надежду.

Я посмотрела на бывшего мужа, но выражение его лица не сказало мне ничего.

— Илья, помнишь, что когда я сообщила тебе о своей беременности, ты обрадовался и пообещал быть хорошим отцом. Ты сам так сказал, за язык я тебе не тянула. Все прошедшие годы я воспитывала нашу дочь; получилось так, как получилось. Теперь настала твоя очередь показать, на что ты способен. Тебе пора понять, что амплуа отца становится главным для тебя. И все, что отныне будешь делать, должен сопрягать с ним. Это в основном все, что я хотела сказать.

— Марта, если я вас правильно поняла, то я должна уйти из этого дома? — спросила Ирина.

Я задумалась на мгновение.

— Совсем не обязательно. Это даже не желательно. Будет хорошо, если Анжела увидит, что ты, Илья, живешь с одной женщиной. Тем более, согласно статистике, у вас для совместного проживания еще свыше полтора лет.

— Это радует, — сказала Ирина.

Неожиданно я поймала себя на том, что мне нравится эта женщина. По крайней мере, пока. Она адекватно воспринимает происходящее, не закатывает истерику, не без юмора реагирует на многие моменты. Из того, что я читала об Илье, можно сделать вывод, что у него были более худшие сожительницы.

— Полагаю, нам всем пора спать, — сказал Илья. — Не стоит что-то решать по горячим следам. Завтра все обсудим.

Когда я уже собиралась ложиться, и облачилась в спальный гарнитур, в мою комнату вдруг вошел Илья. Сделал он это по старой привычке без стука. Я даже немножко испугалась от его внезапного вторжения.

— Хочешь пожелать мне спокойной ночи? — спросила я.

Илья удивленно взглянул на меня.

— Ах, да, разумеется. Но не только. Я сегодня был на студии и сказал Корсику, что ты в Москве. Он обрадовался и просил тебя заехать к нему. У него есть к тебе разговор.

— Хорошо, завтра заеду.

— Утром, поеду на студию, могу захватить тебя.

— Мне это подходит.

Илья окинул взглядом мой ночной гарнитур, кивнул головой и вышел из комнаты.

32

Мы ехали на студию. Первую часть пути провели почти в полном молчании, Илья словно набрал в рот воды или какого-то другого напитка. Я тоже не начинала разговор, ждала, когда это сделает он. Я сильно надеялась на то, что во время поездки мне удастся обсудить с бывшим мужем то, ради чего я приехала к нему, то, о чем говорили вечером. Но с какого-то момента начала бояться, что он не захочет возобновлять общение на эту тему. Впрочем, бывают ситуации, когда молчание — красноречивей любого ответа. Если это так, то меня это никак не может устроить. Придется начать мне первой.

Но Илья, словно прочитав мои мысли, меня опередил.

— Марта, я знаю, что ты ждешь продолжение вчерашнего разговора, — произнес он.

— Еще как жду! — воскликнула я.

Илья повернул голову в мою сторону и взглянул мне в глаза.

— Ты задала нам не простую задачку, — продолжил он.

— Нам? — удивилась я.

— Мы с Ириной пытались ее решить полночи.

— Вот не думала, что Ирина тоже будет в этом участвовать.

— Напрасно. Она очень неглупая и имеет свои представления о том, что хорошо, а что плохо.

— Даже странно, что ты вступаешь в отношения с такими женщинами.

Илья снова покосился на меня.

— Хочешь, скажу одну вещь, которая, возможно, тебя удивит.

— Ты еще спрашиваешь! Конечно, хочу.

— После нашего с тобой брака мне было не просто находить других женщин, так как у меня сформировались определенные критерии.

— Ничего не понимаю, причем тут я и твои критерии.

— Знаешь, Марта, когда я на тебе женился, то первое время не мог понять, что заставило меня это сделать. Были девушки на курсе красивей тебя, а уж в сексе ты на тот момент являлась полным профаном. Пришлось обучать тебя с нуля.

— Честно отвечу, в этом вопросе ты преуспел. Но ты все же разобрался, почему при таких ужасных моих недостатках ты выбрал все-таки меня?

— Частично.

— Давно меня так никто не интриговал.

— Ты оказалась лучше, умней, моральней остальных претенденток. В тебе было нечто такое, чего не было в других. Я тогда это не понимал, но чувствовал.

— И что же во мне было такое?

— Ты удивишься, но до сих пор я не могу это выразить словами.

Я ненадолго задумалась.

— А знаешь, Илья, ты удивишься, но меня это не удивляет. Я это и сама чувствую и, как и ты не могу выразить словами то, что отличаешь меня от других женщин.

— То, что нельзя выразить словами и есть самое важное.

Эти слова до некоторой степени поразили меня, услышать их от Ильи я, ну, никак не ожидала. Может, не только он во мне, но и я в нем не все разглядела.

— Послушай, Марта, я хочу тебе кое-что разъяснить. Мне прекрасно известно, что пишут обо мне в Интернете. Не стану утверждать, что это не правда. Правда, но какая-то односторонняя. Все происходило и так и не совсем так. Я действительно иногда вел себя не лучшим образом, действительно поступал, как самый настоящий развратник. Что-то налетало на меня, какое-то низшее мое начало безраздельно овладевало мною. Но затем это всегда проходило. Тех же женщин, с которыми я, как ты посчитала, находился в отношениях от полутора до двух лет, я любил. Кого сильней, кого меньше, но любил. Да, изменял, но от этого всегда оставался осадок. Видишь, насколько я искренен перед тобой.

— Если ты их любил, то почему так быстро расставался?

— Любовь проходила. А почему, черт его знает. Наверное, каждая из них все же была не та женщина, о которой я мечтал. Я не могу тебе точно ответить на этот вопрос.

— Ладно, ограничимся этим. Теперь самое время перейти к Анжеле.

Илья, кажется, в третий раз за поездку окинул меня взглядом.

— Мы разделяем твое беспокойство, — произнес он.

— Опять это мы.

— А почему это тебя удивляет. Я собираюсь с Ириной жить в этом доме, как муж и жена.

— Полтора года?

— Не такой уж и маленький срок. Мы с Ириной решили, что на время проживания в доме Анжелы не будет никаких гулянок. Спокойная семейная атмосфера. Тебя это устраивает?

— Да.

— Но мы не можем гарантировать, что сумеем защитить ее от внешнего, как ты считаешь, тлетворного влияния. Ведь ты же не настаиваешь на том, чтобы запереть ее дома.

— Это было бы самым плохим решением.

— Вот и мы о том же. Главное же не то, что снаружи, а то, что внутри. И если она расположена к такой жизни, никакими способами ее от нее не предохранить.

— Ты прав, Илья, — признала я его правоту. — Но я очень боюсь за нее. И не знаю, что делать, чтобы защитить Анжелу от нее самой.

— А это реально?

— Не знаю, Илья. Ты вот пытался защищать себя от самого себя, но не получилось.

— Вынужден тебя разочаровать, Марта: мне далеко не все нравится в самом себе, но в целом я собой доволен. И не желаю себя менять на кого-то другого даже с учетом того, что я тебе не нравлюсь.

— Это уже давно не имеет значение.

Я ждала ответа, но Илья молчал. Он припарковал машину и повернулся ко мне.

— Марта, мы приехали. Все имеет значение.

33

Я уже сбилась со счета, сколько раз Корсик меня раздел. Правда, пока глазами. Это был какой-то бесконечный марафон похоти, хотя и односторонний. В том, что я вызывала у него сильнейшее желание, я с первых минут пребывания в его кабинете, перестала сомневаться. Вот только не могла понять, чем оно вызвано. Он известный режиссер, в его распоряжении столько красивых женщин и девиц, что целой жизни не хватит, чтобы их всех оприходовать. А он вцепился в меня, глаз не спускает, как удав со своей жертвы. А ведь я уже не очень молодая и не самая привлекательная особа. Если бы я участвовала в конкурсе красоты, вряд ли бы прошла даже отборочный тур.

Я подумала о том, что в принципе могу ответить на его призыв, ведь с недавних пор я свободная женщина, не имею ни перед кем никаких обязательств. Я никогда не изменяла мужчинам, с которыми была в отношениях, а в данный момент их у меня просто нет. Меня останавливал эстетический момент; я представляла Корсика без его дорого костюма, в чем мать родила, и мне становилось тошно. Мысленным взором видела это лицо с мясистым носом, огромный, словно накаченный футбольный мяк, живот, из-под которого торчит тонкий отросток, как мне становилось не по себе. Я ни за что не лягу в одну постель с этим человеком, даже если взамен он пообещает мне все роли мира.

Мне казалось, что Корсик каким-то шестым или другим чувством ощущает мое неприятие его персоны, потому что с каждой минутой его предложения становились все более щедрыми.

— Марта, наша студия заключает с вами договор, — донесся до меня голос Корсика. — Мне очень понравились ваши пробы. Не поверите, я просматривал их несколько раз только для того, чтобы получить эстетическое удовольствие.

— Вы мне льстите, Константин Алексеевич.

— Зовите меня просто Костя. Терпеть не могу этот официоз. Тем более, нам предстоит большая совместная работа.

— Не такая уж и большая, роль невелика, всего четыре сцены.

— В этом сериале, да, но я хочу снимать вас и в других. Не исключаю, что со временем вы можете получить главную роль. Знаете, Марта, есть очень талантливые артисты, но в силу разных обстоятельств, сильно недооцененные. Вы как раз из их числа. Должно быть обидно.

— Иногда, — призналась я.

— Такую несправедливость следует срочно исправлять.

— Это не просто. К тому же я плотно занята в театре, поэтому не считаю себя не востребованной актрисой.

— Да, мне Илья говорил. Но разве можно сравнить участие в фильмах, которые смотрит вся страна, с работой в провинциальном театре. — Корсик в очередной раз посмотрел на меня раздевающим взглядом. — Марта, а почему бы вам не перебраться в Москву. У вас тут могут быть большие перспективы.

— Не понимаю, откуда они вдруг могут взяться?

Пропущу упоминание про очередную серию раздевающих взглядов, иначе весь текст будут состоять только из этих фраз.

— Если найдется человек, желающий вас продвигать, он непременной появится, — заявил режиссер.

Не было ни малейших сомнений, что Корсик имеет в виду самого себя. Понятны были и условия этого продвижения. Но для меня такой вариант являлся неприемлемым. Но и захлопывать окончательно дверь тоже не хотелось. Поэтому я решила маневрировать, а что дальше будет, посмотрим.

— Константин, это очень заманчивое предложение, но его не просто осуществить, — произнесла я. — У меня есть перед театром, а так же перед некоторыми людьми обязательства, которыми я не могу пренебречь. Как минимум, мне нужно время.

— Жаль. — Корсик даже не скрывал, что разочарован. — Вы когда уезжаете к себе?

— Поезд вечером.

— В таком случае нам нужно срочно подписать договор. Съемки через месяц.

— Очень хорошо. У меня как раз будет отпуск.

Я подписала договор. Сумма гонорара меня приятно удивила. Хотя я догадывалась, что в него входит некий аванс не только для съемок, но и для других отношений. Но я решила, что пока не буду ни с чем таким соглашаться, но и не стану против ничего такого протестовать. А там посмотрим, как поступать. Хватит терять, пора что-то и приобретать.

Я уже собралась покинуть кабинет режиссера, как режиссер остановил меня.

— Забыл вам, Марта, сказать, что сценарий эпизодов, в которых вы принимаете участие, немного изменены. Почитайте на досуге.

Корсик протянул мне несколько листков, с ними я и покинула кабинет.

Я не стала возвращаться в дом Ильи, а провела оставшееся время в скитаниях по Москве. Я о многом думала, но не могу сказать, что пришла к каким-то умозаключениям. Скорее, наоборот, чувствовала, что в последнее время моя жизнь стала сильно осложняться. И это меня как-то не радовала.

В поезде я пробежала по страницам сценария. По сравнению с предыдущим вариантом новый почти ничем не отличался от прежнего, за исключением одного аспекта — в нем был существенно усилен эротический акцент. Мне предстояло сыграть в достаточно откровенных сценах.

Зачем понадобились вносить такие изменения сценаристу, я не понимала. С точки зрения сюжета нужды в этом особой не было, эти эротические сцены ничуть не улучшали общую канву. Я подумала, что, возможно, так захотел режиссер. Чувствуется, еще тот развратник.

Под мерный стук колес я задумалась, как мне к этому отнестись и что с этим делать? Не могу сказать, что меня это уж слишком сильно смущало; актерам регулярно приходится играть эротические сцены, и они внутренне адаптированы к таким действиям. Правда, в театре все более заретушировано, чем в кино, которое нередко радуют зрителей подобными откровениями.

В моем не богатом послужном списке есть одна такая откровенная сцена. Перед тем, как ее играть, я очень смущалась и волновалась и не представляла, как буду страстно ласкать партнера под софитами и камерами. Но когда раздалась команда: «Мотор», совершенно неожиданно обо всем забыла и отыграла совершенно спокойно и естественно. Поэтому, если сейчас и меня что-то беспокоило, так эта мысль, что Корсик сознательно это сделал с целью подчинить меня себе. Я знала, что такая практика существует; некоторые актрисы рассказывали мне о ней.

Если бы не гонорар, я бы отказалась от съемок. Этот Корсик грязный и сальный тип и по всем раскладам лучше держаться от него подальше. Но я-то ладно, а ведь Анжеле придется столкнуться с такими людьми в большом количестве. Как она на них станет реагировать?

34

Я погрузилась в странное состояние, что-то вроде душевной депрессии. По крайней мере, я так его называла. Мною овладело безразличие почти ко всему: к театру, к кино, к мужчинам, к развлечениям. Стыдно сказать, но даже происходящее с Анжелой я стала воспринимать не столь остро. Я бы с преогромным удовольствием отказалась от предстоящих съемок, но меня останавливала сумма гонорара.

После разрыва с Эриком я стала испытывать нехватку денег. Пока не слишком большую, но по своему прежнему опыту я знала, если эта проблема возникает, то она будет только нарастать. Пока не станет критической.

Кстати, об Эрике. Наша трехкомнатная квартира окончательно превратилось в коммунальное жилье. С бывшим гражданским мужем мы отныне жили, как соседи. Я ему больше не готовила, взамен освободила в холодильнике для его продуктов полку. Но там редко что-то появлялось. Без всякого сомнения, Эрик продолжал питаться с прежней интенсивностью, что было заметно по его вполне сытому виду, но где он ел, я не представляла. Правда, у меня были некоторые предположения на сей счет, ну, полагаю, они не стоят того, чтобы занимать ими место в этом увлекательном повествовании.

Наверное, вы уже догадались, что за исцелением я отправилась к Миркину. А к кому же еще, больше не к кому. А все дело в том, что у меня нет близкой или, как часто говорят, закадычной подруги. И это было странно даже мне самой. Я человек вполне общительный, доброжелательный, всегда готовый прийти на помощь к другому. Иногда это мне даже сильно вредило, можно для примера вспомнить ситуацию с Касаткиной.

Но все же большинство людей мне были благодарны за оказанную им помощь. Поэтому, имея много знакомых, повторю, у меня нет задушевной подруги. В моей жизни было несколько таких девушек и женщин, которые вполне могли претендовать на получение такого почетного статуса. Но по разным причинам они ими так и не стали; что-то в самый последний момент не срасталось. Почему? Для меня это загадка.

Разумеется, я пришла к Якову Мироновичу не с пустыми руками, а с пакетом, в котором лежала курица, которой предстояло в самое ближайшее время обрести образ супа. По моим прикидкам, мой подопечный давно сидел без него.

Но когда я открыла холодильник, но к изумлению обнаружила в нем кастрюлю с куриным супом. Я тут же спросила об этом Миркина, как он тут оказался?

— Приходил Ренат и сварил суп, — пояснил Миркин.

— Он умеет варить суп? — почему-то удивилась я.

— А что тут странного, он же одинокий мужчина, должен же себя кормить. Вас, Марта, не было, вот он и решил это сделать за вас.

— Неожиданно, — констатировала я. — Все равно сварю суп, суп Рената остался на один раз.

Я занялась готовкой, Миркин по привычке наблюдал за мной.

— Марта, вы сегодня какая-то не такая, — вдруг услышала я.

Я тут же обернулась.

— А какая?

— Немного грустная, немного потерянная.

Я поставила кастрюлю на плиту и подсела к хозяину квартиры.

— А как вы определили?

— Главным образом по глазам. Да и по выражению лицу — тоже.

— Вы правы, Яков Миронович, что-то со мной не так.

— Это нормально.

— Что нормально? — не поняла я.

— С нормальными людьми в этой ненормальной жизни должно быть не так. Они не могут не ощущать дискомфорта.

Я напрягла свои весьма средние мыслительные способности, чтобы осмыслить только что услышанное.

— Вы не находите, что это как-то странно звучит. Нормальным людям в этой жизни должно быть непременно плохо. А кому тогда хорошо?

— Тем, кто воспринимает мир, не критично, таким, каким он им видится. И при этом они вполне довольны увиденным.

— А я не такая?

— Вы, дорогая, Марта, другая. Вы — актриса.

— Но актрис много, только в нашем театре их несколько десятков. И все они нормально живут, никто особенно не страдает от того, что мир не совсем тот, каким бы хотелось его видеть.

— Они не актрисы.

— А кто тогда?

— Просто те, кто выходят на сцену. Даже если они талантливые.

— Чем же отличаюсь от них я? Я тоже выхожу на сцену. Правда, теперь уже не уверена, что талантливая.

— Это только внешнее сходство. Настоящий артист тот, кто остро ощущает несовершенство мира и пытается своим творчеством донести это чувство до других. У таких актеров оголенные нервы, а у подавляющего большинства они перевязаны изоляцией. А потому ничего по-настоящему не чувствуют. Что может сыграть тот, кому всегда хорошо.

— То есть, артисту должно быть непременно плохо?

— Почему же всегда, не всегда. Но это состояние его должно периодически посещать.

— И как часто?

— Хотите составить график? Не получится, это происходит обычно внезапно, когда не ждешь.

— Так у меня и получилось, — призналась я. — Еще совсем недавно я купалась в волнах благополучия. Не скрою, это приятное ощущение.

— Кто бы сомневался, дорогая Марта, — улыбнулся Миркин. — Но у таких людей, как вы, это рано или поздно кончается.

— Вот и кончилось, — с грустью констатировала я. — Не могу сказать, что меня это радует.

— Это в вас, Марта, вещает обыватель. А он всегда радуется тому, чему следует огорчаться.

— Когда я вас слушаю, Яков Миронович, то нередко ощущаю себя очень глупой.

— Это пройдет.

— Полагаете? А мне всегда казалось, что глупость — эта хроническая болезнь, она исчезает только вместе с человеком.

— Абсолютно верно, но это касается только глупых людей.

— Разве я не такая?

— Нет. Вы умная, дорогая Марта, просто жили и продолжаете жить среди глупых. Но начинаете постепенно прозревать. Сразу предупреждаю — это весьма болезненный процесс. Но надо перетерпеть.

— И что тогда случится?

— Вы станете умной. Поверьте, это стоит того, чтобы помучиться.

— Ладно, пусть так, — не стала я спорить. — Но что мне делать теперь? Сами видите, в каком состоянии я пребываю. А мне хочется от него избавиться.

Я видела, что Миркин задумался.

— Пожалуй, для вас у меня есть только один рецепт. — Он замолчал.

— Не томите, какой?

— Сблизьтесь с Ренатом, он по-настоящему умный и талантливый. Вам нужен именно такой режиссер, а ему — такая актриса, как вы.

— Откуда вы знаете, что я нужна ему?

— Это очевидно, — улыбнулся Миркин. — Нам не пора обедать?

35

Сами понимаете, если Миркин посоветовал мне что-то сделать, я не могла не исполнить его совет. Я вышла из его дома и стала размышлять, как поступить? Несмотря на то, что я актриса, а значит в представление обывателя раскованная особа, первой звонить мужчинам я как-то не привыкла. Когда приходилась это делать, всегда ощущала какую-то то ли скованность, то ли стеснение. А тут Ренат еще значительно младше меня. Такое впечатление, что я навязываюсь ему, желая отведать аппетитного молодого тела. Тем более, он, как мужчина, очень даже ничего: довольно высокий, статный, и лицо приятное. В общем, в этом смысле вполне подходящий объект.

Разумеется, у меня и мысли не было соблазнять его. А даже, если и были бы, то я не стала бы относиться к ним серьезно — мало ли какая чепуха, как чертополох, лезет в наши головы.

К тому же у меня сложилось о Ренате двойственное впечатление. Сначала о негативном. Мне он показался чрезмерно самоуверенным и амбициозным, из него буквально сочилось чувство превосходства, если не над всеми, то над многими. Хотя с другой стороны, для творческого человека, режиссера, возможно, это не самые худшие черты.

Теперь о позитивном. В нем, в самом деле, ощущался творческий потенциал, возможно, даже довольно большой. В этом вопросе я целиком доверяла Миркину; ему гораздо видней, чем, к примеру, мне. Поэтому с Ренатом надо встречаться. Вытащит ли он меня из депрессии — вопрос открытый, но если не он, то кто? Больше кандидатов на эту роль просто нет. А потому надо звонить.

Ренат даже не скрывал, что обрадовался моему звонку.

— Я надеялся, Марта, что вы мне позвоните, — так и сказал он.

— Неужели я произвела на вас столь сильное впечатление? — не без некоторого кокетства проговорила я. Я этого не хотела, но получилось само собой. Я почувствовала досаду на себя.

— Произвели Марта. Я мечтаю увидеть вас однажды в своем спектакле.

— Это вряд ли, Ренат. Но я хотела бы с вами встретиться. Мне нужен человек, с которым я могу поговорить.

— Я сейчас свободен, могу приехать, — тут же согласился Ренат. — Скажите, куда?

— Давай в том же кафе, где сидели в первый раз. Тем более, я рядом с ним.

— Отлично! Буду через час.

Этот час я потратила на то, что ходила кругами вокруг кафе и выстраивала предстоящий разговор. Я не очень понимала, о чем мне говорить с Ренатом. О театре? Конечно, эта тема нас сближает, но мне почему-то не очень хотелось общаться именно о ней. Я чувствовала, что он переигрывает меня, заманивает в свой лагерь. А я этого не желала, мне в нем ничего не светит. А по глупости или по слабости могу ему уступить. И тогда… Что будет тогда, я не очень представляла, но меня не покидало ощущение, что в этом случае я окажусь в каком-то ином мире, в котором я пока не горю желанием оказаться. Я элементарно этого боюсь.

А если не о театре, так о чем? Тема отношений мужчины и женщины тоже вызывала опасение. Я не желаю, чтобы между нами в этом плане началось сближение. Как я буду выглядеть, если сойдусь с человеком настолько младше меня. К такому повороту событий я не готова. Так о чем же нам говорить?

Мы сидели в кафе напротив друг друга. Для любителей ненужных подробностей сообщу, что заведение называлось и до сих пор называется «Солнышко». При этом каждый смотрел на другого и молчал, думая свою думу. О чем размышлял мой визави, я не знала, я же — о том, что я ни при каких условиях не должна ему поддаваться, попадать под его влияние. Хорошо для меня это точно не кончится.

Мне надоело молчать. Пауза, как известно, является сильным сценическим ходом, но в данной ситуации она вызывала тягостное ощущение.

— Ренат, — произнесла я решительным тоном, — позвонить мне вам рекомендовал Яков Миронович. Сами понимаете, не последовать его совету я не могла.

— Очень даже вас хорошо понимаю, Марта, я сам всегда следую его советам. И ни разу не прогадал. Но если он вам посоветовал позвонить мне, для этого должна быть веская причина. — Он выжидающе взглянул на меня, ожидая, что я поведаю ему эту вескую причину.

Я же вместо этого почувствовала смущение. И что я должна отвечать? Мне вдруг припомнились слова одного своего учителя по Театральному институту. Он неоднократно повторял нам, своим студентам: если не знаешь, что говорить, говори правду. Не прогадаешь.

Ладно, решила я, попробую последовать его совету.

— Знаете, Ренат, я всю жизнь пребывала в уверенности, что мне известно, куда мне следует идти. И я шла, и в целом, как мне казалось, дорога выводила меня туда, куда я хотела. А сейчас не понимаю, куда идти дальше. Зато нарастает ощущение, что все время шла не туда. — Я замолчала, так как вдруг поймала себя на том, что не знаю, что продолжать.

— Но это же нормально, Марта Игоревна. А как вы хотели?

— Хотела по-другому. Хотела быть уверенной, что знаю, куда мне нужно идти. Между прочим, я прима театра, а это большое достижение. — Я не стала продолжать, так как меня остановила мысль, что теперь я вряд ли смогу долго носить столь гордое звание. Еще немного — и оно перейдет к другой актрисе.

— В этом-то и заключается ваша беда, — произнес Ренат. — Ну, стали вы примой, а удовлетворения нет. Ведь так?

— Было, но прошло.

Ренат, словно соглашаясь со мной, кивнул головой.

— В жизни важно не то, как началось, а то, чем все кончилось. Истина всегда в конце.

— Вы так думаете? — А ведь он прав, именно все так и есть, уколола меня мысль. — Значит, вы считаете, я дошла до конца.

— Нет, конец еще далеко. И если вы сделаете все правильно, он никогда не наступит.

— Это как? — слегка опешила я. — А смерть?

— Смерть не обязательно конец. Если артист все правильно делал, его творчество будет продолжаться.

— После смерти? — решила на всякий случай уточнить я.

— Конечно. То, что он сделал, будет воспроизводиться снова и снова. И не просто автоматически воспроизводиться, люди будут все время находить в его искусстве все новые черты. Лучше представьте, сколько актрис и артистов умирают живыми, потому что их творчество никому не нужно. Я всегда вспоминаю слова из одной книги: у него есть имя, как у живого, а он мертв.

Я почувствовала, как пробежал холодок где-то у меня внутри. А ведь так есть, они не только живы, у них разные почетные звания, солидные гонорары. А посмотришь на их игру, на фильмы или спектакли с их участием, — самые настоящие мертвецы.

— Вы хотите, Ренат, сказать…

— Я хочу сказать, — не дал он мне договорить, — что вы были мертвыми, а теперь становитесь живыми. Знаете, Марта Игоревна, я давно понял: быть мертвым намного комфортней, чем превращаться в живого. Сразу наваливается столько всего…

— Послушайте, Ренат, зовите меня по имени — Мартой. Я еще не настолько стара, чтобы все время называть меня по имени отчеству.

— Марта, вы замечательно выглядите. Я вас сразу хотел по имени называть.

— Что же не называли?

— Было неудобно, да и предлога перейти на такое обращение никак не мог найти.

— Теперь я дала вам такой предлог.

— Я очень за него благодарен. Может, перейдем уж тогда и на ты?

— Не все сразу, — отказалась я. — Давайте пока покончим с этой темой и продолжим прерванную. — Я на секунду задумалась. — А почему мы с вами так много говорим?

— Потому что в жизни главное — это найти собеседника. Это самая большая удача в ней.

— Возможно. Теперь я понимаю, что до сих пор у меня по-настоящему не было такого человека.

— А ведь это то же самое относится и к театру. Зрители должны приходить в театр за поиском собеседника. И театр обязан им стать. Причем, не просто собеседником, а сокровенным собеседником. Он должен говорить им то, что больше они ни от кого не услышат.

— Я согласна почти совсем, что вы говорите. За исключением одного — все это невозможно реализовать. В жизни так не бывает.

— Еще как бывает. Я уже вам говорил: просто надо ставить перед собой такую задачу. Какую задачу вы ставите, того и добиваетесь. Не надо искать новые формы.

— Это еще почему?

— Потому что новые формы ищут от безысходности, когда не знают, чего хотят, чего следует добиваться.

— Я как-то по-иному смотрю на этот процесс. Всегда нравились режиссеры, которые делали нестандартные спектакли.

— Я понимаю, я вовсе не против новых форм. Но они должны рождаться естественным путем, вырастать из смысла и содержания, а не довлеть над ними. Но именно так обычно и происходит.

— Предположим, — пробормотала я. Я уже не сознавала, в чем сидящей напротив меня мужчина прав, а в чем заблуждается. Или он просто выпендривается перед симпатичной дамочкой. Говорит все эти умные или точнее заумные вещи, а сам мечтает об одном — как бы затащить меня в постель. В принципе за это его и осуждать нельзя, для лиц мужского пола это обычное поведение. Еще надо сказать ему спасибо, что он не предлагает мне перепихнуться. Невольно я вспомнила Илью.

Я посмотрела в телефоне время, мы уже проговорили два часа. За это время мы распили одну бутылку сухого вина, съели по шницелю с гарниром и выпили по чашечки кофе. Так что можно смело говорить, что не напрасно посетили это кафе.

— Давайте на сегодня завершать, Ренат. Что можете сказать в заключении?

— Приходите, Марта, на наш спектакль. Когда он состоится, еще точно не определено, но уже скоро. Вы сами все увидите.

— Не обещаю, но постараюсь. Плачу я.

— Но это не правильно, вы платили в тот раз, — запротестовал Ренат.

— А как выясняется, все в жизни не правильно. Если хотите поучаствовать в оплате, позовите официанта.

36

Я ехала домой и думала… Не сложно догадаться о ком. У меня не было сомнений, что Ренату я нравлюсь не только, как актриса, но и как женщина. Достаточно было увидеть обращенные на меня его глаза, в них горел огонь, в котором пламенела и любовь, и вожделение, и настоящая мужская нежность. То, что это именно так, я была уверенна, так как будучи артисткой, научилась неплохо читать человеческие взгляды. Особенно у мужчин.

И что мне в таком случае делать? Ренат, как мужчина, тоже мне нравился. Довольно высокий, плотного телосложения, не красавец, но вполне с приятным лицом. Впрочем, я об этом уже писала. Конечно, его внешность не сравнить с внешностью Ильи — с одним из самых красивых мужчин, встречавшихся мне в жизни. Но разве сделало меня это счастливой.

Но как бы не был привлекателен Ренат, я не могу завести с ним интрижку, не говоря о более серьезных отношениях. Он моложе меня аж на целых десять лет. А я меня не было младше по возрасту мужчин; Илья был мой ровесник, а Эрик старше на три года. Так что возраст Рената для меня непреодолимое препятствие, как гора на пути путника. И вообще, мне кажется, что ни к чему хорошему наша связь не приведет; между нами много противоречий. Правда, касаются они в основном искусства, но, как показывает опыт, эти вопросы привели в конечном итоге к разрыву с Эриком. Нам будет трудно друг с другом, потому лучше даже не пытаться и начинать.

Я поймала себя на том, что всерьез размышляю об отношениях с Ренатом. Это нельзя допускать ни коим образом, надо запретить себе любые мысли на эту тему. И вообще, мне сейчас не до мужчин и отношений с ними, надо прежде разобраться с собой. А уж потом думать о таких вещах. Да и нужны ли мне они? Это один из тех вопросов, на которые еще предстоит найти ответы.

Я наивно полагала, что в этот день больше у меня не будет трудных разговоров. Как же я ошибалась! Едва я вошла в квартиру, как из комнаты вышел Эрик. Мне показалось, что вид у него несколько странный.

— Ты пришла? — спросил он.

— Сомневаешься, что перед тобой стою именно я?

— Извини, я сморозил глупость, — смущенно пробормотал мой бывший гражданский муж.

— Со всеми случается, — снисходительно сказала я.

— Я хочу с тобой поговорить на важную тему.

Этот заход мне не понравился, я бы предпочла полежать на диване, так как после общения с Ренатом чувствовала себя утомленной. Но не рассказывать же Эрику о причинах моей усталости.

— Давай поговорим, — согласилась я. — Пройдем на кухню.

На кухне мы расселились на привычных местах. Когда-то они символизировали стабильную семейную жизнь, и я, дуреха, думала, что так будет продолжаться до самого конца наших дней. Как же я заблуждалась!

Мы сидели уже несколько минут, а Эрик все не приступал к разговору. Я решила ему помочь. Еще вчера для поднятия настроения я купила две бутылки пива. Я направилась к холодильнику, достала их и одну поставила перед бывшим гражданским мужем. Пусть пьет, с меня не убудет, решила я.

— Спасибо, — поблагодарил Эрик. Он открыл бутылку и отпил прямо из горлышка. — Хочу поговорить о квартире.

Почему-то я полагала, что мы будем говорить о чем угодно, только не об этом.

— И что ты хочешь мне сказать? — спросила я.

— Мы с Аглаей окончательно решили жить вместе.

— Совет вам да любовь. Вам нужно мое благословение?

— Марта, очень прошу тебя, давай говорить серьезно.

От этого многое зависит.

Я тоже отхлебнула из бутылки и поняла, что верно выбрала марку, пиво было, что надо. Хоть тут я не ошиблась.

— Можешь уточнить, что именно.

— Мы с Аглаей твердо решили завести ребенка. В конце концов, должны же быть у меня дети.

— Конечно, Эрик. Только не понимаю, почему не хотел иметь детей от меня?

Вопрос смутил моего собеседника. Ему понадобился новый глоток пива, чтобы ответить на него.

— Наверное, я был тогда к этому не готов. Все свои силы отдавал театру.

— Далеко не все, на секс со мной ты их тоже не жалел. Только всегда требовал от меня предохраняться.

— Мы будем обсуждать этот вопрос? — недовольно пробурчал Эрик. — Возможно, я был в чем-то не прав, но это дела минувших дней, что о них вспоминать.

— Ладно, давай говорить о делах современных, — сдалась я. И что там у нас?

— Я настаиваю, что мы должны поделить сумму от продажи квартиры так, чтобы я мог бы купить двухкомнатную, а ты однокомнатную. Послушай мои аргументы. Анжела совсем скоро уедет, и больше сюда не вернется.

— Откуда ты можешь это знать.

— Но это же очевидно, Марта. В Москве у нее отец, он обещает устроить ее в театральный институт. У Ильи большой особняк, ей есть, где жить. К тому же я нисколько не сомневаюсь, что с ее внешностью у нее будет насыщенная жизнь в кино. Так, зачем ей возвращаться в наш город.

Я не могла не признать, что Эрик прав, скорее всего, так все и будет. Вряд ли моя девочка вернется сюда. Я вдруг почувствовала, что у меня нет сил сопротивляться, меня обложили со всех сторон. Но и сдаваться тоже не хотелось.

— В любом случае я должна подстраховаться, мало ли что. Никто не знает будущего, ни своего, ни чужого.

— Тебя не переспоришь, — кисло улыбнулся Эрик. — Но, пойми, мы больше не можем оставлять этот вопрос без решения. А сам собой он не решится. Уж поверь мне.

— В это как раз я верю.

— Хоть в чем-то ты со мной согласна. Знаешь, Марта, с какого-то момента мне стало трудно с тобой, я ни в чем не могу тебя убедить.

— Поэтому ты решил, что вместо того, чтобы меня убеждать, сменить меня на Аглаю. Поздравляю, креативное решение.

Я посмотрела на Эрика и по выражению его лица вдруг поняла, что так оно и есть. Если не полностью, то частично. Надо же, как иногда случайно и неожиданно приоткрывается покрывало истины.

— Послушай, какая разница, что послужило причиной. Главное, что это уже случилось.

— Не скажи, причина всегда важна, — возразила я, скорее из упрямства, чем из-за несогласия со словами Эрика.

— Ладно, важна, так важна, — покорно произнес Эрик. — Но что дальше? Вот мы с тобой сидим, выпили по бутылке пива…

— К сожалению, пива больше нет, — прервала я его.

— Действительно, к сожалению, я бы не отказался выпить еще.

— В этом, Эрик, наши желания совпадают, а вот в остальном — увы.

— Марта, еще несколько минут такого разговора — и я взорвусь.

— Прошу тебя, держи себя в руках, а то перебьешь кучу посуды. На чем будете питаться с Аглаей? А потом будет еще и ребенок…

— Но ты не оставляешь никакого выхода! — воскликнул мой недавний гражданский муж.

Невольно я согласилась с ним, я тоже не видела выхода, наши интересы с ним прямо противоположные.

— Тогда перенесем этот разговор, — предложила я.

— И что это изменит, в следующий раз будет то же самое.

— Тут ты, пожалуй, прав.

Внезапно я увидела, как на глазах оживился Эрик.

— Послушай, Марта, если мы не можем договориться, то давай эту ситуацию отдадим на откуп случая.

— Это как?

— Сыграем в шахматы. Кто выиграет, тот и получит то, что хочет.

Я задумалась, предложение было странное, но давало шанс. Впрочем, неизвестно кому — мне или Эрику?

То, что он предложил сыграть именно в шахматы, было не случайным. Сейчас расскажу почему. К этой игре меня сначала обучил, а затем приучил отец. Сам он был неплохим шахматистом, даже занимал почетные места на любительских турнирах. Когда мы стали жить с Эриком, то вскоре обнаружили, что и он любит переставлять фигуры на доске. И мы стали этим часто заниматься.

Раз уж я повадилась говорить обо всем честно и откровенно, то скажу, что наши игры носили эротический характер. Чаще всего играли на раздевание, на то, что проигравший выполнит любое желание выигравшего. Это придавало нашим турнирам пикантный характер. Нам обоим нравилось это занятие.

Но затем наш секс стал уже не таким страстным, а игра в шахматы сначала стала более редкой, а затем исчезла из нашего обихода совсем. Тем самым нами было еще раз доказано, что все имеет между собой незримую связь.

Ко мне вдруг пришла мысль, что предложение Эрика не такое уж и безумное. В самом деле, если не получается договориться, то пусть шахматы решат, кто что получит. Тем более, у меня есть неплохой шанс, по мастерству в этой игре мы оба примерно равны.

— А давай, — сказала я.

Эрик аж вытаращил на меня глаза, он явно был уверен, что я не соглашусь.

— Тогда я бегу за шахматами, — сказал он и в самом деле, выбежал из кухни.

Не стану описывать партию, я ужасно волновалась, а потому давала своему противнику фору. Он не преминул ей воспользоваться и через полчаса поставил мне мат. Я увидела торжествующую улыбку Эрика, и только тогда до меня дошло, какая катастрофа только что случилась.

— Все, Марта, выставляем квартиру на продажу, я получаю две трети от суммы, а ты одну треть.

— Но так не честно, — запротестовала я, — по всем правилам должен быть матч реванш.

— Должен, если бы ты поставила такое условие. Но ты ничего о матче реванше не сказала. Значит, его не будет.

— Эрик, однажды тебе станет стыдно за свой поступок.

— С чего бы это, все абсолютно честно. Выиграла бы ты, большую часть куша ушла к тебе. У тебя не может быть ко мне претензий.

— А у меня их и нет, — сказала я и вышла из кухни.

37

Мне кто-нибудь может объяснить, ну почему я такая дуреха? Ответьте мне на вопрос: почему совершаю такие непростительные ошибки и глупости? А ведь мне достоверно известно, что многие меня считают совсем неглупой, даже умной. Знали бы они, как на самом деле обстоят дела, изменили бы мнение.

Ну, разве не глупость самой раздавать все, что я построила и нажила, накопила в своей жизни. Я еще мирилась с тем, что неожиданно для себя стала разрушать свою сначала карьеру, затем брак, пусть и гражданский. Но чтобы собственными руками отдать уже чужому мне человеку свою квартиру, это уже ни в какие ворота не лезет. Такого не ожидала я даже от себя.

И что мне теперь делать, где в скором времени стану жить? В однокомнатной конуре, потому что на большее средств, что мне достанется от продажи квартиры, не хватит. Я даже не знаю, как назвать мой поступок? Ну, скажите, какого черта я повелась на предложение Эрика сыграть в шахматы. Я уже лет пять, а то и больше, не прикасалась к фигурам. И совсем не исключаю, что мой бывший гражданский муж перед тем, как подбросить мне эту идею, тренировался, возможно, даже с Аглаей. Про ее умение этой игре, мне ничего неизвестно. А вдруг она в этом деле мастак?

Я была так раздавлена тем, что случилось, что в прямом смысле не знала, куда себя девать. В квартире, которая скоро станет для меня чужой, не сиделось, но и на улицу не тянуло. Я даже подумала — а не пойти ли в бар и напиться, но меня остановило то, что я еще ни разу так не делала. К тому же я пришла к мнению, что это лекарство не поможет, а станет только хуже; когда я напиваюсь, что происходит, впрочем, крайне редко, мною овладевали тоска и уныние. А вот никакой эйфории не ощущаю.

В конце концов, решила пойти туда, куда ходила все последнее время, — к Миркину. Может, он скажет мне что-нибудь путное, то, что меня, хотя бы немного утешит.

Уверена, что вам уже до чертиков надоела тема про суп, поэтому не стану ничего говорить о нем. Пусть он останется за кадром этого эпизода, от этого он будет выглядеть только лучше. Приведу исключительно нашу беседу.

— Яков Миронович, ну, объясните мне, почему я такая дуреха? Мало того, что разрушила свою карьеру в театре, так вдобавок проиграла нашу с Эриком квартиру. Я стала бояться саму себя, так как не знаю, что еще выкину. Скажите, что со мной происходит?

— Вы проиграли квартиру в карты? — поинтересовался Миркин.

— В шахматы. Но что это меняет.

— Что-то, да меняет, дорогая Марта. Могу вас успокоить, вы вовсе не дуреха и даже не дура.

— Кто же я тогда и как объяснить мои поступки?

— Это довольно сложно, но если вы готовы выслушать…

— Я только на вас, Яков Миронович, и надеюсь. Я из вас черпаю мудрость. Только мне это совсем не помогает.

— Поможет.

— Когда?

— Когда придет время.

— И долго ждать?

— Не знаю, бывает по-разному. Но на быстрый результат не надейтесь, обычно это долгий процесс. Уж слишком он запущен.

— Что за процесс? Яков Миронович, не томите.

— У вас происходит процесс прозрения, который вы принимаете за глупость.

— Прозрение чего?

— Своего места во Вселенной, своей задачи или миссии в ней. Обычно это происходит весьма болезненно, а иногда даже трагично. Но ничего не поделаешь, уж все так устроено.

— Хорошо, предположим. Но почему у меня? А почему у Эрика ничего такого я не замечаю.

— А ему это и не грозит, дорогая Марта. Можете быть за него спокойной.

— Хотите сказать, что в отличие от меня ему не досталось место во Вселенной?

— Досталось, конечно, вопрос, какое? Он их тех людей, задача которых просто поддерживают течение жизни. Никакого отдельного задания у него нет. Да он его и не потянет.

Неожиданно для себя я почувствовала обиду за Эрика. Неужели он действительно такой ненужный? Тогда зачем я столько лет жила с ним?

— А почему мне выпала такая честь?

Миркин как-то непривычно странно посмотрел на меня, затем развел руками.

— Вы требуете от меня ответов на слишком сложные вопросы. — Он вдруг задумался. — Однажды ко мне пришла одна мысль. Сначала она мне показалось, какой-то даже нелепой, но чем больше ее обдумывал, тем нормальней она казалась. — Миркин замолчал.

— Яков Миронович, не томите, что за мысль?

— Есть люди, которые сначала развиваются как бы как все, во всеобщей массе. У них те же привычки, те же представления, те же устремления. Ну и все остальное тоже, что и у всех. Но в какой-то момент Вселенная или те, кто в ней заправляют, выталкивают этого человека из толпы на свободу.

— Зачем?

— Да кто ж его знают, могу лишь сделать несколько предположений. Чтобы поменять траекторию движение мира на своем направлении, чтобы бросить вызов стаду рабов, чтобы отыскать внутри себя, а значит, и внутри мироздания новый потенциал. Да мало ли еще какие могут быть цели. Поди разберись, что они там думают.

Я замотала головой.

— Яков Миронович, ну, посмотрите на меня, где я и где ваша Вселенная? Я самый обыкновенный человек, неплохая, но вовсе не гениальная актриса. Есть сотни тех, которые лучше меня. Какая же я избранница? Понятие не имею, что мне делать со свободой.

— Вы заблуждаетесь в том, что олицетворяете избранничество с каким-то выдающимся талантом. Это далеко не всегда так. Иногда избранником является человек, не наделенный большим дарованием. Просто у каждого своя задача. Она не обязательно должна быть грандиозной. Главное в другом, эту задачу может выполнить только этот конкретный человек.

— И что у меня за задача?

— Этого я не могу сказать, на то вам и дается прозрение. Могу лишь предположить, что она связана с театром.

— С каким?

— Не знаю, с каким, но уж точно не с тем, где вы сейчас служите.

— Почему?

— Это мертвый театр, и вам его не оживить. Вам же нужен живой уже живой, чтобы сделать его еще больше живым.

Мне снова стало обидно, только теперь не за Эрика, а за театр. Хотя и за Эрика — тоже, ведь же он в нем главный режиссер.

— А что такое, по-вашему, живой театр? — спросила я.

— Вы сразу поймете, когда его увидите.

— А увижу?

Миркин пожал плечами.

— Я бы очень этого хотел, — после короткой паузы произнес он. — Могу лишь посоветовать — держитесь Рената.

— Яков Миронович, вы мне навязываете Рената, как сваха жениха засидевшей невесте, — не без возмущения ответила я.

— Я лишь высказал свое мнение, — непривычно сухо произнес Миркин.

Я вдруг почувствовала, что между нами произошла, ну, конечно, не ссора, но какая-то незримая размолвка. Мы дошли до такого уровня в наших отношениях, когда возникло взаимное не понимание. Или, скорее, это я перестала его по-настоящему понимать. Я же говорю, что глупая, а он мне не верит.

— Послушайте, дорогая Марта, — вдруг снова раздался голос Миркина, — я давно осознал, что жизнь устроена совсем не так, как кажется подавляющему большинству людей. Поймите, искусство — это высшая концентрация развития цивилизации. Если оно развивается, то и цивилизация движется вперед и вверх, если — деградирует, то же самое происходит и с обществом. Большинство деятелей искусства совершенно этого не осознают, для них искусство — это способ как можно громче прокричать о собственном я. Их не смущает, что они играют в пьесах или фильмах, которые тянут нас всех вниз. Ваша жизнь связана с театром, но в какой-то момент вы почувствовали, что не можете оставить в нем все так, как есть. Вы хотели, но у вас не получилось. И не получится. А знаете, почему? Потому что вас уже вытолкнули на свободу.

— Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться?

— Сначала отнеситесь к этому с пониманием. А потом все случится само собой, вы поймете, какого ужаса избежали.

— А если не случится? Ведь так тоже бывает?

— Бывает, — подтвердил Миркин. — Будем надеяться, дорогая Марта, что у вас все будет хорошо.

38

Разговор с Миркиным вопреки моим надеждам не только не внес ясность в мой растревоженный, чем-то похожий на улей ум, скорее, наоборот, увеличил в нем сумятицу — уж больно грандиозную картину раскрыл Яков Миронович передо мной. К такому я была явно не готова.

Давайте разберемся, кто я такая? Обычная девчонка из среднего провинциального города. Еще в школе меня безудержно потянуло к театру, посещать его стало надолго самым любимым моим занятием. Иногда мне даже казалось, что ничего другого мне и не надо.

Никому я так не завидовала, как артисткам. В нашем театре я всех их знала поименно. Больше всего нравилось, когда после спектакля они выходили из-за кулис под аплодисменты на поклоны. Как же хотелось оказаться вместе с ними; за одно такое мгновение на сцене я готова была отдать все, что угодно. Если не жизнь, то десять ее лет берут, если пожелают.

Разумеется, в городском дворце молодежи я отыскала театральный кружок. Но попасть в него оказалось не просто, желающих было больше, чем вакантных мест. Нужно было пройти творческий конкурс. И о чудо, я его прошла! Моему счастью не было предела.

Надо сказать, что мне повезло в том, что в театральной студии «Романтика», как она называлась, были хорошие учителя. Они сразу стали отмечать меня, учить азам профессии, давать хорошие роли. Я стала чем-то вроде примой коллектива. Не всем это нравилось; именно тогда я познала первые проявления к себе зависти. Это было и неожиданно и неприятно; ведь ни о чем таком до сих пор я по детской наивности не предполагала. Но это не сильно на меня повлияло, я окончательно решила, что буду только либо актрисой, либо никем. Другой профессии мне не нужно.

Родители мой выбор восприняли не слишком благожелательно. Отец и мать были далеки от искусства, и считали профессию актрисы какой-то ненадежной и сомнительной. Они всячески отговаривали меня от нее, но я была непоколебима, как скала. В конце концов, оба смирились.

В театральный институт я поступила с первого раза, что было почти сродни чуду. Училась хорошо, меня считали не блестящей, но вполне способной ученицей; априори считалось, что на курсе были более талантливые. Но я была настолько счастливой от того, что обучаюсь здесь, что меня это почти не задевало.

Сделаю небольшое отступление, а затем продолжу. Вообще, по натуре я совсем не тщеславна и завистлива, что для людей моей профессии не слишком характерно. Не то, что я не стремлюсь к успеху, к тому, чтобы занять первые места на Олимпе. Еще как стремлюсь, но при этом делаю это немного странно. Я чувствую, что это не заполняет по-настоящему меня, это что-то важное, но не главное. У меня рано возникло ощущение, что есть более принципиальные вещи. Если бы меня попросили объяснить, что я имею в виду, то, скорее всего, я бы не сумела вразумительно это сделать.

Особенно раньше. Это сейчас после общения с Яковом Мироновичем, я стала чего-то постигать. Или, как говорит Миркин, на меня стало снисходить прозрение.

Что я имею в виду? Искусство для меня важнее того, что его окружает. Внутри меня действует некий механизм, который отвергает все слабое, лживое, не настоящее в нем. Вот почему мне бывает трудно смириться, например, с плохой драматургией или с невнятной режиссурой. И вообще, с любой халтурой, которой в нашем ремесле безмерное количество. Конечно, я старалась примириться с тем, что реально меня окружало, но до конца это сделать не удавалось. И это чувство постоянно нарастало, не позволяло жить спокойно.

Но продолжим дальше мой рассказ или точнее, попытку объяснить себе и другим, кем же я являюсь на самом деле. Я отнюдь не интеллектуалка; например, за всю жизнь, а живу я уже не так уж и мало, не прочла ни одной книги по философии. В основном читаю всякую беллетристику, при этом прекрасно понимаю, что эта литература не делает мою особу умней и образованней. Правда, меня всегда тянуло к людям более умным и эрудированным, нежели я. Не случайно же я так сильно и практически с первого раза привязалась к Миркину. Я сразу же ощутила в нем совсем иную ипостась, чем той, что наделена от природы я, да и все те люди, что меня окружали.

Но, начав интенсивно общаться с Миркиным, я не предполагала, во что это может выльеться. Я не думала, что это общение обрушит на меня нечто такое, что мне трудно переварить. А именно иное понимание жизни и искусства, потребность раскрыть себя совсем с другой стороны. Я была уверена, что актриса — это тот человек, как сказал Миркин, которая выходит на сцену и достоверно играет тот образ, который задумывался драматургом и воплощен режиссером. А получается, что все далеко не так; это самый низший уровень мастерства. Или что-то вообще иное.

В чем же в таком случае мое призвание? Стать для зрителя той личностью, за которой он готов последовать в светлую даль, которая изменит его взгляд и представления на себя и окружающий его мир? По крайней мере, так я понимаю то, что старается внушить мне мой новый учитель.

Что-то я слишком много говорю о высоком — ведь обычно я не мыслю в таких категориях. А главное был бы от этого хоть какой-то толк. Так ведь нет, я по-прежнему на распутье, по-прежнему не понимаю, что же мне делать. В голове плотный туман, именно такой, когда не видно ни зги.

Самое странное в этой ситуации то, что Миркин все время толкает меня к Ренату, будто он единственный человек на земле. А я не хочу к нему идти. Недавно меня посетила одна мысль, точнее, один расклад: Ренат старше моей дочери на десять лет, и я старше его на тот же десяток годков. Получается, что в принципе Ренат вполне мог бы жениться на Анжеле, а я — выйти за него замуж. Этот возрастной пасьянс меня ужаснул, мне показалось, что в нем кроется нечто извращенное. Что я скажу дочери, если однажды приведу его в дом?

От всех этих мыслей у меня разболелась голова. Скорей бы это все кончилось любым способом. Я устала от неопределенности, она сжигает мои силы, как огонь дрова в костре. Я должна что-то сделать, чтобы изменить эту ситуацию. Иначе мне кранты. Даже, если я немного и преувеличиваю, но в любом случае, если так и не сумею понять, как мне выбраться из этого тупика, все равно ничего хорошего меня не ждет.

39

У меня были все шансы впасть в депрессию, но на мое счастье от нее спасло то, что у Анжелы начались выпускные экзамены. И я целиком переключила свое внимание и энергию на это историческое событие. По крайней мере, для меня.

Надо сказать, что я волновалась намного больше, чем дочь. Весь последний год Анжела явно не усердствовала в учебе, ее мысли и помыслы были заняты всем, чем угодно, но только не ей. И я боялась, что она плохо сдаст экзамены.

Я решила пойти ва-банк, отбросила почти все дела и вместе с ней засела за учебники. А для острастки предупредила дочь, что если она плохо сдаст экзамены к отцу не поедет, и в театральный институт поступать не будет. В нашем городе есть пищевой вуз, вот туда она и отправится учиться, если, конечно, ее еще примут.

Надо сказать, что эта угроза подействовала, Анжела стала проявлять гораздо большее рвение в учебе. Девочкой она то ли в меня, то ли в Илью была способной, а потому хорошо и быстро усваивала материал. Мне даже стало немного грустно; если бы ее прелестная головка была бы занята усвоением знаний, а не мальчиками и желанием стать артисткой, из нее мог бы выйти толк. Она могла бы стать хорошим инженером, врачом, учителем, может быть, даже освоить сегодня модную профессию программиста. По крайней мере, с математикой у нее все было, если не хорошо, то уж точно неплохо.

Эти заботы матери о судьбе дочери отвлекали меня от мыслей о Ренате. Мне не нравилось то, что они лезли в голову чаще, чем мне бы того хотелось. Причем, лезли в самый неподходящий момент, например, когда после напряженного трудового дня я отходила ко сну. Раньше в пределах доставания рукой лежал Эрик, я могла прижаться к его теплому телу, обнять и поцеловать его и ощутить ответную реакцию. Сейчас же я в постели пребывала одна одиношенька, и я не могла скрыть от себя того обстоятельства что испытывала дискомфорт. Вот невольно и возникали ненужные мысли о молодом режиссере. Не думайте, что то были эротические фантазии, разве что иногда и недолго, в основном я пыталась понять, почему Яков Миронович такого о нем высокого мнения.

Меня не отпускало ощущение, что Ренат появился в моей жизни, как черт из табакерки, чтобы разрушить и доломать в ней то, что еще не разрушила и не доломала я сама. Скорее всего, у него нет такого сознательного намерения, но его и не обязательно иметь. Он одним своим существованием именно это и делает. А потому надо держаться от него подальше. С этой обнадеживающей мыслью я обычно и засыпала.

Но не получилось. Позвонил Ренат. Мы с ним не общались дней десять. Я даже стала думать, что он вообще отстал от меня, посчитав, что я ему не зубам.

Несколько минут мы общались ни о чем.

— Марта, мне нужна ваша помощь, — вдруг резко сменил он тему.

— Какая именно? — тут же насторожилась я.

— Я репетирую спектакль, но у меня не ладится дела с актерами. Я чувствую, что у них не все получается так, как я хочу. Посмотрите на их игру и скажите, в чем тут дело?

Первым моим импульсом было отказать. Мне, в самом деле, было не до того. Но затем, сама не зная, почему, я передумала.

— Хорошо, я попробую. Когда будет репетиция?

— Завтра, вечером. Вы придете?

— Приду.

— Очень буду ждать.

Мы разъединились, и я задумалась над вопросом, что побудило меня дать согласие? Это все моя внутренняя потребность приходить на помощь. Сколько раз я ругала себя за свою отзывчивость, потому что в большинстве случаев она обходилась мне боком. Но побороть ее так и не смогла. В самый неподходящий момент она вдруг вылезала наружу и заставляла меня поступать, как я не хотела, так как предвидела, что ничем хорошим это кончится. В эти минуты обычно вспоминала известное выражение: ни одно благодеяние не остается безнаказанным. И всякий раз убеждалась в его правоте. Любопытно, как меня накажут за этот мой поступок?

40

Театр Рената располагался почти в заброшенном доме культуре на самой окраине города. Когда я вошла внутрь здания, то мой нос тут же забился гнилостным запахом запустения. Помещение требовало капитального ремонта, причем, делать это надо было давно. Мною овладело сильное желание немедленно выбежать на воздух, но я его мужественно преодолела и направилась по скрипучим половицам в зрительный зал.

При виде меня Ренат бросился мне навстречу. Мне даже это немного польстило; давно меня так никто не встречал.

— Марта Игоревна, мы очень рады вас видеть у себя, — приветствовал почему-то по имени отчеству меня режиссер. — Все с нетерпением вас ждут.

Не считая Рената, меня ждали шесть человек, трое мужчин и столько же женщин. Все примерно одного возраста. Они представились, но я не запомнила ни одного имени; я по-прежнему пребывала в шоке от нахождения в этих полуобвалившихся интерьерах. А ведь, судя по их отдельным сохранившимся фрагментам, когда-то они были вполне красивыми.

— Я вам сейчас все объясню, — сказал Ренат. — Мы ставим пьесу под названием: «Уйти красиво». Сейчас расскажу, о чем идет речь. Одна журналистка, будучи в Норвегии, познакомилась с капитаном шхуны, которая ловила селедку. Они сразу понравились друг друга и поженились. Она вернулась в Россию, чтобы перед отъездом продать свою квартиру. Ее покупателем оказывается некий судья, который недавно развелся. Он согласился купить ее жилье и быстро оформляет необходимые для этого документы. И вот когда сделка уже на мази, остается лишь ее оформить у нотариуса, из Норвегии звонит моряк и сообщает жене, что из-за неудачной путины вынужден надолго уйти в море. А потому просит отложить ее приезд. Покупатель возмущен таким поворотом событий и требует компенсации. Она предлагает ему прыгнуть с парашютом. Тот в шоке, но неожиданно для себя соглашается. В общем, у них завязывается роман, но они ставят друг другу условие: их расставание должно быть красивым. Так все и продолжается почти год, пока не приходит время главной героине исполнить супружеский долг и отправиться к мужу. Этот момент крайне тяжелый для обоих, так как за этот период они полюбили друг друга. Это вкратце сюжет пьесы.

— Ренат, где вы нашли эту пьесу? — поинтересовалась я.

— В Интернете. Причем, довольно давно, еще до того, как меня призвали в армию.

— Вы служили в армии? — почему-то удивилась я.

— Да, как и все, — пожал плечами Ренат. — Когда я прочитал пьесу, мне она так понравилась, то решил, что непременно ее однажды поставлю. Что я сейчас и делаю.

— Но есть же авторское право.

— Я нашел авторов — их двое — мужчина и женщина и попросил разрешение. Они его дали. Так что не беспокойтесь, все законно.

— Я не беспокоюсь, это обстоятельство вас должно волновать. И в чем моя задача?

— Я объясню вам свой замысел — и вы тогда поймете, чем можете нам помочь. В пьесы только два героя, я решил, что их будут играть три пары актеров. Все разные, каждая пара представит как бы свою версию развития событий. Это будет три их варианта. Но и это не все.

— Было бы странно, если бы вы только этим ограничились, — плеснула я в Рената тонкой струей своего неповторимого сарказма. — Так что еще?

— Перед каждой сценой артисты в течение пяти минут обсуждают свои личные отношения, которые в какой-то степени пересекаются с тем драматургическим материалом, что они играют. Одно как бы соприкасается с другим, в результате появляется совсем другая глубина восприятия. — Ренат замолчал и вопросительно взглянул на меня. Но я молчала. — Как вам мой замысел?

— Пока не знаю, для меня это непривычно. Но какова моя роль?

— Я уже говорил — помочь сделать так, чтобы всего артисты играли примерно на одном уровне. Пока же получаются перепады, что плохо смотрится. Возьмитесь, Марта?

— Попробую, — не уверенно проговорила я. — Между прочим, я актриса, а это работа больше режиссера.

— Уверен, у вас получится. Мне очень нравится, как вы играете. Если у ребят будет получаться хотя бы наполовину, как у вас, уже хорошо. Если готовы, мы можем начинать.

Представление меня захватило. Мне понравился и текст пьесы, и то, как на сцене артисты обсуждали свои насущные проблемы. Потом я узнала, что это не просто три пары, а три семейные пары, причем, очень разные, как внешне, так и внутренне.

Нравилась мне и режиссура. Ренат явно обладал талантом, при скромных, почти аскетических возможностях он превращал действие в очень выразительное. В первую очередь за счет мелких деталей. Что же касается актерской игры, то Ренат был совершенно прав — пробелы и серьезные имели место. Хотя все участники репетиции показались мне достаточно способными. Но даже большому таланту нужна огранка мастерством, а его, как раз и не хватало.

После репетиции мы уединились с Ренатом в небольшой каморке рядом со сценой. Стоит ли говорить, что она требовала незамедлительного ремонта, как и все остальное. Потолок в любой момент грозил обвалиться на нас. Так мне, по крайней мере, показалось.

— Ну как? — спросил Ренат. — Только очень прошу, отвечайте честно, как на духу.

По его лицу я видела, что он волнуется.

Я задумалась.

— В целом мне понравилось, хотя до конца я не разобралась, насколько это может быть интересно зрителям. Когда встречаешься с чем-то новым, не всегда удается сразу определить, что это такое. Мне нужно время, чтобы понять. Что касается игры актеров, вы правы, тут есть над чем работать.

— Очень прошу вас, Марта, поработайте, — почти взмолился Ренат.

— Я попробую.

Следующие два часа своей единственной и неповторимой жизни я потратила на работу с участниками спектакля. Для меня это был первый подобный опыт; раньше я работала только с отдельными актрисами, например, с Касаткиной. Но это оказалось крайне неудачным экспериментом.

Я постаралась вспомнить все, что мне говорил Миркин и передать его рассуждения, правда, в собственной интерпретации участникам спектакля. Они внимательно меня слушали, и я незаметно увлеклась этим процессом. Я вдруг ощутила в себе призвание не только самой играть на сцене, но и обучать этому искусству других.

Не скрою, сделанное мною открытие было мне приятно. Я вдруг осознала, что далеко не все знаю о себе, о своих безграничных возможностях. Когда я перестану играть, то не исключено, что смогу успешно передавать свой богатый и бесценный опыт ученикам. Вопрос лишь в том, позволят ли мне это делать. А ведь Яков Миронович, возможно, был прав на счет того, что я отпущена на свободу, чтобы явить миру свой потенциал.

Все разошлись, мы остались вдвоем с Ренатом. Я вдруг ощутила неловкость, не знала, как себя вести? Раньше мы с ним находились либо в квартире Якова Мироновича, либо в кафе, а сейчас — в обсыпающемся зрительном зале. К такому повороту судьбы я была не совсем готова.

— Этот дом культуры дышит на ладан, — сказала я, только для того, чтобы что-нибудь сказать.

— Его не так давно проверяли специалисты, — произнес Ренат. — Он вполне крепкий, просто очень давно не ремонтировали. Я узнавал, последний раз это было полвека назад. Понимаю, как все это ужасно смотрится, но другого помещения у нас пока нет. Хорошо, что здесь позволяют репетировать и давать спектакли.

— И сюда ходят зрители? — не поверила я.

— Ходят. В последний раз было около ста человек.

— Непостижимо.

— Я и сам поначалу не верил, что придут. Но пришли и долго аплодировали.

— Мне все чаще кажется, что я чего-то не понимаю, — сказала я. — Мне нужно идти, я и без того тут задержалась.

— Я вас провожу.

Мы вышли из требующего срочного ремонта здания. Мне сразу стало легче; внутри помещения из-за затхлого запаха трудно было дышать.

— А хотите ко мне в гости? — неожиданно предложил мой спутник. — Я живу совсем рядом, угощу чаем или кофе.

Я посмотрела на Рената и увидела, как он волнуется в ожидании моего ответа. Мне вдруг стало любопытно взглянуть на его жилище.

— Хорошо, только ненадолго.

— Как скажите. — Ренат даже не скрывал радости. Я заметила, что он был из тех людей, у которых на лице, как в зеркале, ясно отражается то, что он чувствуют в данный момент.

Свое любопытство я уже в полной мере удовлетворила через десять минут, после того, как мы оказались в квартире Рената. Она оказалась совсем маленькой; если я ничего не путаю, такое жилье называют студией.

— К сожалению, пока на большее нет денег, — пояснил хозяин студии. Он, по-видимому, понял, что я несколько смущена габаритами жилища. — Сейчас буду вас, Марта, угощать. Чай или кофе?

— Кофе, — сделала я нелегкий жизненный выбор.

— Если вы не против, пойдемте на кухню, — предложил Ренат.

Кухня, точнее кухонька была совсем маленькой. Мы не без некоторого труда уместились в ней. Его колени почти упирались в мои колени, и я невольно подумала, что такое неожиданное сближение нижними конечностями может оказаться небезопасным для моей нравственности.

Зато кофе оказалось и натуральным, и вкусным. К тому же к нему прилагались печенье, пирожки и бутерброды с сыром. Я проголодалась и стала активно поглощать угощение, так как посчитала, что эту еду я сегодня вполне заработала.

— Марта, — сказал Ренат, — вы сегодня провели прекрасное занятие с актерами. Они слушали вас с большим интересом. И я, кстати, — тоже.

— Это был мой первый подобный опыт, — ответила я. Не стану скрывать, мне были приятны его слова.

— Он вышел удачным.

— А вы заметили, Ренат, что я повторяла в основном мысли Якова Мироновича?

— Заметил, — не стал скрывать Ренат. — Но разве это имеет значение, чьи они. Тем более, вы прекрасно их изложили. Я многое почерпнул из того, что вы сказали. У вас отличный педагогический дар.

— До сегодняшнего дня я о нем не подозревала.

— Видите, вы не напрасно приехали к нам. Самые важные открытия — это открытия о самом себе.

— Вы правы, Ренат, — согласилась я. — Я давно не делала таких открытий, а вот в последнее время они посыпались на меня, как из рога изобилия. Даже не знаю, что делать с таким их количеством.

— Радоваться. Я всегда стараюсь открывать в себе что-то новое.

— Получается?

Ренат как-то особенно выразительно посмотрел на меня.

— Получается. А когда появились вы, таких открытий стало больше. Знаете, мне Яков Миронович, как-то сказал: если желаешь иметь подлинный успех, имей дело только с теми людьми, которые помогают тебе развиваться.

— Яков Миронович, как раз именно такой, — вставила я.

— Это большое счастье, что судьба меня свела с ним. Вы так о себе не думаете?

Я замялась с ответом. Все было намного сложнее.

— Разумеется, я так тоже думаю. Только после знакомства с ним у меня резко возросло число самых разных трудностей. И меня это тяготит.

— Я вас понимаю, Марта, — после короткой паузы произнес Ренат. — Поначалу со мной то же самое творилось.

— И как вы к этому отнеслись?

— Сначала меня это раздражало, потом я привык, а сейчас безмерно радуюсь. Если нет трудностей, нет и обновления. Разве не так?

— Так, — вынуждена была я согласиться. — Но вот примириться с этим непросто.

— Марта, я точно знаю, у вас все получится.

— Что именно, Ренат?

— Все, что вы задумали.

— Вы, наверное, очень удивитесь, но я ничего не задумала. Меня просто понес куда-то поток. Раньше я знала, куда он меня тащит, а сейчас — нет. Вот и все отличие.

— Незнание — это лучшее, что есть в жизни, — почти торжественно, как на параде, провозгласил Ренат.

— Это как понимать?

— Когда не знаешь, куда тебя несет, делаешь открытия, достигаешь что-то новое. А когда знаешь, то без конца повторяешь одно и то же. Каждый новый спектакль — это теrra incognito, никогда не представляешь, как его делать и что из него получится. Самое глупое и бессмысленное в искусстве — это самоповторение, потому что оно неисчерпаемое.

Я решила, что пора завершать эту встречу, которая грозит сильно затянуться. К тому же основную программу я уже выполнила — кофе выпила, а бутерброды съела.

— Ренат, спасибо за гостеприимство, но мне пора идти.

— Уже. Еще не так поздно.

— Есть другие дела.

— Марта, а хотите немного потанцуем. Мы сегодня это заслужили. Танцы — отличная разрядка.

Это уже слишком, подумала я, не хватает еще нам тут устроить танцплощадку.

— Если только совсем немного, — сказала я.

Я видела, как буквально засиял Ренат.

Мы прошли в комнату. Места для танцев было мало, но нас это не смущало. Ренат включил музыку.

Мы танцевали медленный танец, его губы находились в такой близости от моих, что мне становилось не по себе. И главное я видела, что они готовы к действию. Не трудно представить, чем все это может завершиться.

Я резко отстранилась от партнера.

— Спасибо, Ренат, за вечер, но мне действительно надо идти. У дочери экзамены, я должна проверить, как она к ним готовиться.

Я полагала, что Ренат станет меня удерживать, но он не сделал даже слабой попытки, вместо нее выключил музыку.

— Я тоже вам очень благодарен, Марта. Надеюсь, это не последняя наша встреча.

— Конечно, Ренат. Я пойду.

Я выскочила, не снижая темпа, сначала из квартиры, затем из подъезда. Немного прошлась, затем села на скамейку. Мне нужно было успокоиться, ведь еще несколько минут назад я была на грани сдачи. Таких экспериментов лучше больше не повторять.

41

Фраза: «жизнь полна неожиданностей» придумана не мной. Но моя жизнь ее целиком подтверждает. Особенно в последнее время.

Когда вечером после насыщенного трудового дня я вернулась домой, то даже не представляла, какой сюрприз меня там поджидает. Я вошла в квартиру с довольно стандартной программой: поесть и лечь спать. Неожиданно на моем пути оказался Эрик.

— Марта, нам надо поговорить. Пойдем в гостиную, — сказал он.

Предложение мне сразу не понравилось, в нем ощущался подвох, но и возражать против него не было причин. Но когда я вошла в гостиную, то сразу же остановилась от изумления — на диване привольно расположилась Аглая. Что она тут делает, подумала я, еще ни разу она не была в нашем доме.

Я не сразу заметила, что на журнальном столике рядом с нашей гостьей стояла бутылка вина в окружение двух бокалов.

— Не желаешь выпить, Марта? — любезно предложил Эрик. — Разговор предстоит сложный.

— Не вижу связи одного с другим. И вообще, любой разговор лучше вести на трезвую голову.

— Как хочешь, а мы с Аглаей выпьем. — Эрик разлил вино по двум бокалам.

— Так и спиться недолго, — решила я их уколоть.

— Не сопьемся, — успокоил меня мой бывший гражданский муж. — Зато говорить легче.

— Я трудностей не боюсь, — в свою очередь заверила я его.

Эрик посмотрел на меня и глубоко и печально вздохнул.

— Может быть, мы начнем, — потребовала я. — Только недолго. Хочу есть и спать.

— Марта, я решил поговорить с тобой вместе с Аглаей, чтобы ты лучше осознала, насколько это важно.

— Это любезно с вашей стороны, что вы так трогательно заботитесь обо мне. Так о чем все же речь?

— Так дальше не может продолжаться ни здесь в квартире, ни в театре.

— В квартире понятно, а что в театре? — Я посмотрела по очереди на Эрика и его новую пассию. И меня осенило. — Я вам мешаю.

— Не только нам, но всему театру, — впервые за разговор подала голос Аглая.

— Раньше не мешала, а теперь мешаю. Что же изменилось?

— И раньше мешала, только я тебе об этом не говорил, — произнес уже Эрик.

— И чем же?

— В принципе мы с тобой это уже неоднократно обсуждали. Но теперь пришло время провести окончательную черту.

— Проводи, — любезно разрешила я. Я вдруг пожалела, что отказалась от вина. Эрик прав, при таком разговоре оно не помешает. — Я не возражаю.

— Марта, сейчас не самый подходящий момент для демонстрации чувства юмора, — упрекнул меня Эрик.

— Тогда, что предлагаете вы? — серьезно спросила я.

— Тебе надо уйти из театра, — сказала новая пассия моего бывшего гражданского мужа.

Я живо обернулась к ней.

— С какой стати, Аглая?

— Эрик тебе только что объяснил. Ты всем мешаешь.

— Точно всем? Вы делали опрос на эту тему? А вахтерам и уборщицам тоже мешаю?

— Всем не знаю, но ты мешаешь мне и Аглае, — уточнил диспозицию Эрик. — Нам втроем не ужиться в театре. У нас с тобой, Марта, разные кредо.

— Какие словечки пошли в ход, — пробормотала я. — Значит, театру я больше не нужна? Но театр — это не только главный режиссер и его любовница-прима, почему вы забыли о зрителях? Они-то хотят, чтобы я ушла? Давайте поинтересуемся заодно и их мнением.

— Не говори ерунды, зрители тут вообще ни причем, — произнес Эрик.

— Я всегда подозревала, что они тебе, Эрик, только мешают. Может, вообще закрыть зрительный зал, сделать из него танцпол или буфет?

— Марта, мы не шутим, тебе придется уйти из театра, — решительно проговорил Эрик.

Я вдруг ощутила, что прижата к стене. Я прекрасно понимала, что если главный режиссер театра не желает видеть в своей труппе того или иного артиста или артистку, шансы остаться в ней близки к нулю. А Эрик явно этого не хочет. Значит, мои дни сочтены.

— Куда же мне идти? В городе нет больше драматических театров, а кроме как играть на сцене, ничем другим не обучена.

— Ты права, — впервые за весь разговор согласился со мной Эрик, — в нашем городе тебе устроиться будет трудно. Но я созвонился со своим приятелем, он главреж в театре в другом городе. Это не так уж далеко от нас, всего пятьсот километров. Там недавно скоропостижно скончалась прима, и они ищут ее замену. Я назвал твое имя, он знает о тебе и считает хорошей актрисой. И согласен взять тебя в труппу. А там уже все зависит от тебя.

Несколько мгновений я приходила в себя от услышанного.

— То есть, я должна еще и уехать?

— А что тут такого, — пожал плечами Эрик. — Актеры — это по сути дела бродячее племя, они кочуют из театра в театр, из одного города в другой. Со следующего сезона ты можешь играть уже там. Я выплачу тебе твою часть денег за квартиру. Правда, не сразу, у меня нет такой суммы. Но я узнавал, там дают служебное жилье. На первое время можно пожить и в нем.

— А мужа там случайно не выдают? Или хотя бы сожителя? Как я там буду обходиться без мужчины. Я же буду работать в театре, а не служить в монастыре.

— Эрик, она над нами издевается, — возмущенно произнесла Аглая.

— Успокойся, это всего лишь ее манера говорить, — со знанием дела сказал Эрик. — В свое время я ее наслушался. — Затем посмотрел на меня. — Ты же понимаешь, что так лучше для нас троих. Возьми визитку этого главрежа.

Эрик положил визитку на стол передо мной. Я взяла ее и сунула в карман, хотя не собиралась этого делать.

— Где ты ее раздобыл? — сама не зная, зачем, спросила я. Какая разница, где он ее получил. Хоть в собачьем питомнике.

— Ты помнишь, в прошлом году было совещание главных режиссеров в Министерстве культуре. Там мы с ним и познакомились.

— Помню, Эрик. Ты тогда по щенячьи радовался, что тебя не забыли и пригласили, правда, в самый последний момент. Кто-то вроде бы заболел, и одно место оказалось вакантным.

По лицу Эрика я видела, что ему не понравилось это мое воспоминание. Но он быстро справился с собой, не позволив выброситься гневу наружу.

— Я рад, что ты все правильно понимаешь, — одобрил мои действия Эрик, имея в виду, что я взяла визитку.

— Напрасно ты так думаешь. Возможно, для вас двоих — это, в самом деле, лучшее решение, но не для меня. — Я встала. — Извините, но мне жутко хочется есть. Простите, что не гостеприимна, но вас не приглашаю. — После этих слов я вышла из гостиной.

42

Сказать, что я была ошеломлена, унижена, раздавлена — это ничего не сказать. Несколько минут я подбирала слово, способное в полной мере выразить тогдашнее мое состояние, но в своем словаре так его и не нашла. Готова даже объявить конкурс на адекватное выражение моих чувств. Впрочем, можно обойтись и без него, итак все понятно.

Даже в самом страшном сне я не могла себе представить, что события примут подобный оборот. Эти двое просто выгоняют меня из театра и города, как надоевшую собачонку. А сами вселятся в качестве полноправных хозяев в мою квартиру, Аглае перейдут все мои роли, и она окончательно займет место примы. Да, совсем упустила из вида, она же собирается ему родить ребенка. Полагаю, не сразу, сначала нужно утвердить себя в новом статусе. А уж потом можно заняться и благородным и заодно захватывающим делом деторождения.

Но больше меня злило то, что Эрик даже нашел мне новое место работы. Я кое-что слышала и об этом театре, и об его главном режиссере; отзывы были сугубо отрицательные. Если у нас дела обстоят неважно, то там — еще хуже. Отправляться за тридевять земель ради того, чтобы получить все то, что я имею здесь, только в еще более плохом варианте, с моей точки зрения было невероятной глупостью. На это способна только последняя идиотка. Но если Эрик предлагает мне это, то получается, что за такую он меня и принимает. И может, не сильно ошибается; если вспомнить, что я вытворяла в последнее время, его мнение может быть, недалеко от истины.

Мною овладела полная растерянность. Что делать, я не представляла. Я понимала, что работать в нашем театре мне больше не дадут, но отправляться в тот театр, не было ни малейшего желания. В таком тупике я еще никогда не пребывала.

Утром мне некуда было идти, но и оставаться в квартире не могла. У меня внезапно пропало ощущение, что она — мой дом. Помимо того, что я скоро буду безработной, так еще — и бездомной. Что же мне делать, осваивать амплуа бомжа, точнее бомжихи? А ведь еще совсем недавно я была благополучной женщиной, уважаемым членом общества.

Я шла по улице, даже не представляя куда. Проходя мимо церкви, внезапно решила зайти. Следует сказать, что я отнюдь не религиозна, я даже точно не знаю, являюсь ли я верующей. За годы своей жизни я так и не выяснила этот вопрос, хотя бы потому, что никогда особенно не задавалась им. В храм ходила крайне редко, а молилась в нем всего дважды. И оба раза это было связано с дочерью.

Впервые я это делала, когда в пять лет Анжела серьезно заболела; речь шла об ее жизни и смерти. От отчаяния я не знала, что делать, и ноги сами привели меня в храм. Я поставила свечку и затем встала напротив иконы какого-то святого. Кажется, это был Николай Угодник. Никаких молитв я не знала тогда, как, впрочем, не знаю их и теперь. И считаю, что знать их вовсе не обязательно. Обращение к Богу должны идти из самых глубин души, а уж, какие при этом приходят слова, не столь важно. Возможно, я ошибаюсь, но почему-то мне кажется, что Всевышний в этом вопросе со мной согласен.

В течение, наверное, часа я повторяла примерно один и тот же текст: «Господи, умоляю, помоги мне. Если надо возьми мою жизнь, мою душу, только не дай умереть моей маленькой дочурке». Не знаю, помогла ли та молитва, но Анжела не только выздоровела, но и никаких последствий болезнь не оставила.

Второй раз это было, когда Анжела в восьмом классе совершенно неожиданно отбилась от рук. Чтобы еще больше не портить себе настроение, не стану рассказывать, что она вытворяла. Я пришла в ту же церковь, подошла к той же иконе. Долго смотрела на лик Николая Угодника. В какой-то миг мне даже показалось, что и он узнал меня.

Понимаю, что несу полную чушь, но от всех моих бед у меня перекосились мозги. Но факт остается фактом, что и новая молитва тоже подействовала; постепенно дочь снова стала превращаться в нормального ребенка. А помог ли мне святой, вряд ли когда-нибудь узнаю.

И вот я опять оказалась рядом с ним. С момента нашей первой встречи он нисколько не изменился, хотя прошло немало лет. На лице ни одной новой морщины, взгляд такой же внимательный, а золотой нимб вокруг головы ничуть не потускнел. Но сколько бы я не пыталась произнести импровизированную молитву, ничего не получалось. Если в первые два раза слова сами приходили ко мне, то сейчас они отказывались это делать. Я поняла, что это знак того, что Бог не желает мне помогать и надо искать какое-то другое решение.

Да, именно за ним я и направилась. Зашла в магазин, купила обычный продуктовый набор — и уже прямой дорогой двинулась к Миркину.

Там-то меня и прорвало. Едва я его увидела, как тут же бросилась ему на грудь и стала орошать ее своими горючими слезами. Понятно, что в первые мгновения он был огорошен моим поведением, затем стал медленно и нежно гладить меня по голове. При этом не делал попыток оторвать меня от своего домашнего халата.

Выдав на гора солидную порцию слез, я сама отодвинулась от Миркина.

— Дорогая, Марта, что случилось? — задал он логически вытекающий из ситуации вопрос.

Я стала рассказывать, что произошло. Периодически мое повествование прерывалось всхлипами.

— Все шло к этому, — вынес он резюме.

— Вы знали, что так будет? — изумилась я.

— Нет, конечно, дорогая Марта. Я же не пророк и не предсказатель. Но я знаю, что если процесс запущен, он не остановится, пока не дойдет до логического завершения.

— Что же мне делать, Яков Миронович? — грустно спросила я. — Меня изгоняют отовсюду. Такое впечатление, что меня вообще выпроваживают из жизни. Совсем скоро Анжела уедет к отцу, и я окончательно не буду никому нужна.

— Ситуация действительно сложная, — признал Миркин.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что впервые вижу его таким растерянным. Неужели он не знает, что посоветовать несчастной в этом случае?

— Я так надеялась, что вы мне что-нибудь подскажите.

— Увы, не всегда советы приходят на ум. — Он замолчал. — Знаете, дорогая Марта, я несколько раз в жизни попадал, как мне казалось, в безвыходные ситуации.

— И как выходили из них?

— Когда был помоложе, то сильно трепыхался, пытался найти выход. Иногда весьма экстравагантный. А становилось только хуже. А когда стал постарше, то ничего не предпринимал, просто наблюдал за тем, как развиваются события.

— И как они развивались?

— Сначала по самому плохому сценарию, а затем, достигнув некой кульминации, вдруг что-то менялось, и начинался разворот. А затем все приходило в норму. Правда, новая реальность существенно отличалась от прежней. Но в какой-то момент приходило понимание, что это только к лучшему.

— Предлагаете мне поступить так же?

— А что еще остается. Только ни за что не делайте то, чего совершенно не хочется делать. Это никогда не является выходом.

— Не хочется ехать в тот театр.

— Не езжайте. Я немного знаю этот театр, это клоака. Мне пишут иногда оттуда. Главреж там не только бездарь, но еще и самодур. Точнее, потому и самодур, что бездарь.

Внезапно по лицу Миркина пробежала гримаса, как мне показалось, боли. Я вдруг вспомнила, что как только увидела Миркина, то мысленно отметила, что он выглядит хуже, чем обычно. Но я тут же забыла об этом, так как было не до того, я расплакалась на его груди. Впрочем, об этом бесславном факте моей биографии вы уже знаете.

— Яков Миронович, вы хорошо себя чувствуете? — спросила я.

Несколько мгновений Миркин колебался с ответом, я это видела по выражению его лица.

— Не буду, Марта, от вас скрывать, что-то в последние дни чувствую себя хуже. Стало чаще, чем раньше сжимать в груди. Но выпью таблетку, сразу проходит, — поспешно добавил он.

— Тогда я принесу таблетку.

Где располагалась аптечка в этой квартире, я знала прекрасно, так как сама ее и заполняла. Миркин выпил таблетку. Несколько минут мы сидели молча в ожидании, когда подействует лекарство.

— Стало лучше, — объявил Миркин. — Можем продолжить разговор.

— Меня беспокоит ваше состояние, а мне скоро уезжать на съемки сериала. Как мне оставлять вас без присмотра? Обещайте, если будете себя плохо чувствовать, тут же звонить в «Скорую».

— Обещаю.

— И пусть Ренат почаще бывает у вас. Я ему сама скажу.

— Хорошо, — улыбнулся Миркин. — А что за съемки, вы мне о них ничего не говорили?

— Ничего особенного, обычный сериал, сейчас их налажено конвейерное производство.

— Вам не хочется в нем сниматься?

— Не очень, — призналась я. — К тому же фильм ставит противный режиссер. Когда он смотрит на меня, у него начинают течь слюнки, словно хочет меня съесть целиком.

— В таком случае может, не стоит сниматься?

— Предлагают хороший гонорар. А у меня намечается финансовый кризис.

— Знаете, Марта, артист кончается в тот момент, когда не видит смысла в том, что он делает. У него даже исчезает мастерство, если не полностью, то частично.

— Наверное, вы как всегда права, Яков Миронович, но иногда приходиться забывать обо всем и работать исключительно ради денег.

— Да, случается. — Миркин о чем-то задумался. — Знаете, дорогая Марта, в свое время я вывел такую закономерность: чем больше смысла в том, что человек делает, тем меньше у него потребность в деньгах. Многие люди пытаются ими заменить смысл, но только опустошают самих себя. Я видел много таких, они были с виду очень благополучными, но в них кроме пустоты, не было ничего. И это их мучило, хотя они из-за всех сил пыжились, чтобы показать всем свое благоденствие.

Наверное, он прав, с тоской подумала я, но и без денег как-то жить не получается. По крайней мере, уж точно у меня. Да и других — тоже. А если я уйду из театра, чем буду зарабатывать на жизнь?

— Что же вы мне предлагаете делать? — не первый раз задала я ему такой вопрос.

— Выигрывают, в конечном счете, те, кто терпят лишения, но не сходят со своей стези. Я понимаю, это очень трудный путь, почти недостижимый. Я и сам грешен, не всегда следовал этому маршруту. А потому и вас не могу призывать идти по нему. Знаете, дорогая Марта, хочу, чтобы вы знали, что мне не известны ответы. Вернее, многие ответы вроде бы знаешь, но понимаешь при этом, что они бесполезны; люди, даже если желают того, все равно не станут им следовать, так как это требует от них сил, которых у них нет. Я вас разочаровал.

Теперь несколько мгновений колебалась с ответом уже я.

— Да, Яков Миронович, я надеялась, что вы мне подскажите, как поступать.

Миркин развел руками.

— Увы, дорогая Марта. А знаете, это даже хорошо.

— И что тут хорошего?

— Вам волей неволей придется опираться только на саму себя. Вот увидите, это сделает вас сильней. А когда станете сильней, то примите единственно верное решение. Больше всего ошибаются слабые люди. У них одна задача — удержаться на плаву. А это всегда едет только к застою.

— Вам не кажется, Яков Миронович, что жизнь иногда бывает слишком трудна, чтобы жить?

— Это в вас говорит страх перед неизвестностью. А оно всегда пугает. А должно радовать.

— Вы это всерьез?

— Более чем. Я вам скажу одну вещь; я думал об этом последние годы. Человечество по разным причинам стремительно деградирует. И театр не исключение, более того, он деградирует, возможно, быстрее, чем все остальное. Нужно во чтобы то ни стало, остановить этот процесс. Если этого не сделать, включиться эффект домино.

— Я-то тут причем?

— Я вам уже говорил и повторю снова: вы из тех, кто может внести свою лепту в эту остановку. И не важно, будет ли она большой или маленькой, главное, чтобы вы сделали то, чего должны.

— Вы слишком многое от меня хотите, — безнадежно махнула я рукой.

— А человек тогда становится человеком, когда от него много хотят. Но главное, чтобы он сам бы от себя многое хотел.

— Я хочу для себя всего три вещи: играть на сцене так, чтобы сердце радовалось, и чтобы рядом со мной был по-настоящему дорогой и любящий меня мужчина. И чтобы у моей дочери жизнь сложилась благополучно. И больше мне ничего не надо.

Миркин покачал головой.

— То, что вы этого хотите, это замечательно, мне очень нравятся ваши желания. Вы только не понимаете одного.

— Чего же я не понимаю, Яков Миронович?

— Чтобы это получить, нужно пройти весь предназначенный вам путь. Иначе снова получите очередной суррогат, который будет вас мучить. Или его у вас было еще недостаточно?

Я хотела то ли ответить, то ли возразить, но вдруг почувствовала, что не знаю, что сказать. Слова куда-то испарились, как вода в забытой на огне кастрюле.

Кажется, Миркин понял мои затруднения.

— Я думаю, дорогая Марта, мы исчерпали все темы разговора, — проговорил он. — Во всем надо знать меру. На сегодня уж точно достаточно.

Я кивнула головой, я чувствовала себя, как выжитый лимон.

— Как вы себя сейчас чувствуете? — на прощание спросила я.

— Все хорошо. Пока лекарства действуют, значит, не о чем беспокоиться.

— Беспокоиться я все равно буду.

Внезапно он улыбнулся.

— Знаете, дорогая Марта, иногда беспокоиться бывает легче, чем не беспокоиться. Если вам так будет комфортней, беспокойтесь, я не против.

— Яков Миронович, вы не постижимый человек, этим вы мне безумно нравитесь.

Я полагала, что ему будут приятны мои слова, но вместо радости на его лице вдруг появилась грусть.

43

Я решила поговорить с Ренатом. Встреча должна проходить на нейтральной территории, быть короткой и исключительно по делу. Мой звонок обрадовал его, что я поняла по голосу, а на мое предложение увидеться, он ответил немедленным согласием. Это был очевидный признак влюбленности; когда мне нравился мужчина, я вела себя точно так же.

Мы встретились в парке. На предложение Рената посидеть в кафе, я ответила решительным отказом. Или, может не совсем решительным, но я заранее решила, что на эти почти уже традиционные посиделки не соглашусь. Они плохо кончаются.

— Ренат, — произнесла я, стараясь говорить как можно более сдержанно, — я позвала вас, чтобы обсудить ситуацию с Яковом Мироновичем.

— А что с ним такое? — спросил Ренат. Мне показалось, что он немного разочарован заявленной темой разговора.

— Когда я была у него в последний раз, он чувствовал себя хуже, чем обычно.

— Возможно, я не был у него довольно давно.

— А я была совсем недавно, и его состояние вызывает у меня тревогу. Я бы и дальше заботилась о нем, но я скоро уеду.

— Уедете? — Ренат даже не скрывал своего огорчения.

— Я везу дочь в Москву поступать в театральный институт и сниматься в сериале.

— И что за сериал? Хороший?

— Обычный. Таких сейчас много.

— Тогда зачем в нем сниматься?

И он туда же, подумала я.

— Потому что неплохо платят. Можно даже сказать — хорошо.

— Деньги и искусство несовместимы, — вдруг рассмеялся Ренат. Хотя, что тут смешного, я не совсем поняла.

— Возможно. Но и без денег не бывает искусства. На голодный желудок им много не позанимаешься.

— Марта, а разве вы голодаете? Если да, давайте я буду вас кормить. Я зарабатываю немного, но на еду для вас мне хватит.

— Не говорите глупости, Ренат. Еще скажите, чтобы я пошла к вам на содержание.

— Если вы удовлетворитесь тем содержанием, которое могу вам обеспечить, то я готов.

Я поняла, что затронула тему, которую не собиралась обсуждать.

— Давайте вернемся к тому, для чего я вас пригласила на эту встречу.

— Когда вы предложили мне встретиться, я думал, это свидание.

— Хватит, Ренат! — прикрикнула я на него. — Есть вещи гораздо поважней. Например, здоровье Якова Мироновича. Или вы так не считаете?

— Считаю, — со вздохом произнес он, но я не была уверенна, что он говорит до конца искренне. — Что требуется от меня?

— Ничего особенного. Навещать его хотя бы раза два в неделю. Желательно готовить. А если вы заметите, что он плохо себя чувствует, тут же позвать врача или «Скорую помощь». И еще я попрошу: если с ним что-то такое случится, тут же позвоните мне.

— Вот это я вам точно обещаю, — произнес Ренат.

Я даже остановилась от возмущения. Хотя может и по другой причине.

— Хватит, Ренат, речь идет об очень серьезном деле. Мне тревожно за него. — В эту реплику я вложила как можно больше беспокойства.

— Меня тоже очень волнует его здоровье. Уверяю, Марта, я сделаю все, что смогу.

— Надеюсь на вас. Вот, собственно, все, о чем я хотела поговорить. Можем расходиться.

— Так быстро. Давайте немного пройдемся, тем более погода хорошая.

Погода действительно была приятной, солнечной, теплой, при этом не ветреной и не жаркой. Только исключительно по этой причине я согласилась немного пройтись.

— Мне будет не хватить вас, когда вы уедете, — сказал Ренат. — Но вы же скоро вернетесь?

— Не уверена.

— Как это понимать? — Ренат от удивления даже остановился.

— В моей жизни намечаются определенные перемены.

— Могу узнать, какие?

Несколько мгновений я колебалась, так как была не уверенна, стоит ли рассказывать моему спутнику о моих жизненных перипетиях.

— Возможно, мне придется покинуть театр.

— Вам? — изумился Ренат и снова остановился. — Но почему? Вы же там лучшая актриса.

— Не все с этим мнением согласны.

— Те, кто не согласны, идиоты. Я в этом деле разбираюсь, вы — лучшая.

— Лучшая, не лучшая, дело не в этом.

— Тогда в чем? — На лице Рената проступило недоумение.

— У нас с главным режиссером разные взгляды на то, каким должен быть театр.

— Но он же ваш муж.

— Во-первых, с мужем тоже могут возникнуть разногласия, а в-вторых, он уже мне не муж.

— Это как понимать, Марта? Вы больше с ним не живете?

— И да, и нет.

— Это как?

— Мы пока продолжаем жить в одной квартире, но уже ни как муж и жена.

Ренат вновь остановился и несколько минут стоял почти неподвижно. Легко было догадаться, что он обдумывал ситуацию.

— Если я правильно понял, вы отныне свободная женщина?

— Свобода — понятие относительное, — произнесла я где-то вычитанную ахинею.

— То есть, между нами нет больше препятствий! — воскликнул Ренат.

— Есть.

— Какие же?

— Я на десять лет вас старше.

— Мы это уже обсуждали.

— Вот именно. Поэтому давайте раз и навсегда закроем эту тему.

— Даже не надейтесь.

Я посмотрела на Рената, но ничего не ответила.

— Мне надо домой, — сказала я, хотя домой мне было не надо.

— Мы можем погулять еще, погода…

— Этот аргумент, Ренат, вы уже использовали, — не дала досказать ему я фразу.

— Тогда другой — не хочу с вами расставаться.

— Этот не работает. Тем более, расставаться все равно придется.

— Но не сейчас.

— Сейчас. Вы не забыли, что мы с вами встретились только ради того, чтобы поговорить о Якове Мироновиче. А все остальное было дополнительной программой. Думаю, до отъезда мы больше не увидимся.

— Жаль.

Я подумала, что пора действительно расставаться, иначе наше прощание может растянуться до бесконечности. А это не желательно.

— До свидания, Ренат. — Я протянула ему руку, он взял ее и не хотел отпускать. Пришлось вырвать свою ладонь. После этого решительного поступка я с чувством выполненного долга направилась к выходу из парка.

44

Уставшая я сидела в своей гримерке. Но это была приятная усталость, так как только что я отыграла, пожалуй, самый любимый свой спектакль: «Кто боится Вирджинии Вульф». В этой пьесе я играла главную роль. Пикантность ситуации придавала то обстоятельство, что мою героиню тоже звали Мартой. Иногда мне даже казалось, что я до некоторой степени исполняю саму себя.

Если уж говорить честно, а я стараюсь в этом повествовании это делать максимально, то пьесу поставили по моей инициативе. Я давно хотела сыграть в ней главную героиню, пару раз предлагала Эрику начать репетиции, но он отвергал мои предложения. Пришлось прибегать к чисто женской уловке; однажды после занятия любовью, когда мой партнер пребывал в абсолютно расслабленном состоянии, я уговорила его это сделать. В знак моих заслуг на сексуальном поприще, он не смог мне отказать.

До сих пор не до конца понимаю, почему Эрик так долго сопротивлялся. Но надо отдать должное моему бывшему гражданскому мужу — пьеса поставил неплохо. Пожалуй, это стало его самым большим достижением в должности главрежа. Но спектакль он по непонятной мне причине не очень любил, поэтому тот шел на нашей сцене не слишком часто.

При этом пьеса была самой популярной в нашем театре постановкой, которая регулярно собирала три четверти зрительного зала; на остальные спектакли заполняемость не превышала его половины, а то и меньше. Впрочем, если память мне не изменяет, об этом я писала.

Я сидела в кресле и с грустью думала о том, что, скорее всего, это последний мой выход на сцену в этой роли. В следующем сезоне ее будет исполнять другая актриса. Причем, ее фамилия не вызывала у меня ни малейшего сомнения.

Я понимала, как сильно мне будет не хватать этого спектакля; уже сейчас мною владеет ощущение, что моя жизнь лишается чего-то важного. А что я стану чувствовать, когда уйду из театра, даже подумать страшно.

Раздался стук в дверь. Я крикнула: «Войдите». К моему удивлению в гримерную вошел Михайловский. Его я уж точно не ждала, к тому же он не принимал участие в сегодняшнем спектакле, а потому не должен находиться в театре.

— Не помешаю, Марта Игоревна? — спросил Михайловский.

Я очень его уважала и как артиста, и как человека, но в данный исторический момент и чувствовала и усталость и подавленность, а потому мне вообще не хотелось никого видеть.

— Проходите, Николай Михайлович, — пригласила я. — Рада вас видеть. Я думала, что сегодня вас нет в театре.

— Я специально пришел посмотреть на вашу игру, — сообщил Михайловский.

— На мою игру? — удивилась я. — Да вы же видели меня в этой роли много раз.

— Это не имеет значение. Театр тем хорош, что всякий раз артист играет спектакль по-разному. Сегодня вы были особенно хороши.

— Мне показалось, что я играла не хуже, но и не лучше, чем в предыдущих спектаклях.

— Лучше, — убежденно произнес Михайловский. — В таких вещах я не ошибаюсь.

— Не стану спорить, — улыбнулась я. — Мне всегда приятна ваша похвала.

— Только я пришел сюда не за этим.

— Я чем-то вам могу помочь?

— Наоборот, я хочу узнать, чем я могу вам помочь?

— Спасибо, Николай Михайлович, но я не нуждаюсь в помощи.

Михайловский как-то нерешительно посмотрел на меня.

— Вы уходите из театра?

— Откуда вам это известно?

— Вы разве не знаете, что в театре не бывает тайн. Все новости распространяются со скоростью лесного пожара. Однажды это был свидетелем того, с какой скоростью это происходит. Скажу вам, пламя наступает невероятно быстро.

Я молчала несколько секунд.

— Вы правы, в следующем сезоне меня, скорее всего, в театре не будет.

Теперь взял паузу мой собеседник.

— Это очень плохо, Марта Игоревна. Без вас театр окончательно загнется.

— Вы преувеличиваете, Николай Михайлович.

— Я знаю, что говорю. Если и стоило ходить в наш театр, то только ради вас.

— И вас, — добавила я его к этому почетному списку.

Михайловский не стал спорить.

— Возможно, но я уходящая натура. Меня ваш муж тоже собирается выставить их театра.

— Эрик мне больше не муж, — уточнила я диспозицию.

— Но был же им. Вы же уходите из театра из-за него?

— Формально, да.

— А не формально?

— После пятнадцати лет работы в театре вдруг поняла, что я в него не вписываюсь.

— А вы уверены, что это вы не вписываетесь в театр, а не то, что театр не выписывается в вас?

— Николай Михайлович — это казуистика.

— Нет, это принципиальный вопрос.

Мне вдруг пришло в голову, что Михайловский почти один в один повторяет аргументы Миркина, хотя и на свой лад.

— А вы знаете, что в наш город на жительство недавно переехал Яков Миронович Миркин? Вы слышали о нем?

— Кто же о нем не слышал. А вот то, что он живет в нашем городе, слышу впервые.

— Это так, мы тесно общаемся.

— То, что я читал у него, было самое глубокое из написанного о театре.

— Я тоже так думаю. Вы мыслите с ним в одном направлении. Могу вас познакомить.

— Сейчас это уже не важно. Я окончательно решил уйти на покой. Без вас мне тут делать нечего. Играть с Каневой на одной сцене я не хочу.

— Но Аглая хорошая актриса.

— Этого мало. У нее нет того, что есть у вас.

— Что именно? — Мне стало любопытно.

— Внутреннего содержания, внутренней глубины. Она актриса только внешнего контура. Я не смогу с ней играть. Да и со всеми остальными. Я пришел для того, чтобы предложить вам помощь.

— Помощь в чем?

— Вдруг вы не захотите уходить и станете сопротивляться. В этом случае я тоже останусь и буду на вашей стороне.

— А кроме нас двоих есть кто-нибудь еще на нашей стороне? — поинтересовалась я.

— Я провел маленький опрос, больше никого.

— Тогда у нас нет шансов на победу.

Михайловский кивнул головой.

— В молодости я играл Гамлета. «Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье. И в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться».

— Вы же помните, чем кончил Гамлет? А у нас здесь точно такое же королевство, в котором оказался принц датский. Но у него не было детей, он мог себе позволить проявлять геройство. А я помимо всего мать, мне надо заботиться о дочери.

Михайловский кивнул головой.

— Безусловно, это так. Просто я надеялся… Все же хочется хотя бы раз оказать сопротивленье. Даже несмотря на преклонный возраст.

Я понимала, что разочаровала его, но какое иное решение могла принять?

— Вы устали, а я к вам со своими глупыми разговорами, — встал Михайловский. — Не сомневайтесь, мое уважение к вам ничуть не уменьшилось.

Он видит меня насквозь, пронеслась мысль.

— Я тоже вас и люблю и уважаю.

Михайловский рассмеялся.

— Получается, Марта Игоревна, что мы с вами уважаемые люди. А чего еще желать в этой жизни.

Дверь за ним захлопнулась. Я же вдруг ощутила себя совершенно опустошенной. Только что я отказалась от единственного союзника. А вдруг я совершила роковую ошибку?

45

Свершилось чудо. Вы верите в чудеса? Я слабо верю, но факт налицо — моя безалаберная дочь хорошо сдала экзамены. Уж не знаю, что на нее подействовало, возможно, ей так сильно хотелось отправиться к отцу в столицу, что она взялась за учебники. А в то, что она способная, я нисколечко не сомневалась.

Я так переживала за Анжелу, что почти выключилась из других сфер жизни. Кажется, Эрик продавал квартиру, но, судя по всему, безуспешно; регулярно приходили какие-то потенциальные покупатели, но дальше дело не двигалось. Кончился театральный сезон, вся труппа ушла в отпуск. Что будет дальше со мной, я не представляла, Эрик мне тоже ничего не говорил. В общем, сплошная неопределенность.

Хотя не во всем. Едва Анджела получила аттестат, как тут же пристала ко мне с тем, что пора отправляться к отцу. Даже выпускного вечера не желала дожидаться; вся эта школьная кутерьма ее больше не интересовала. В этой связи я подумала, что зачем тянуть, тем более, уже скоро у меня должны были начаться съемки в сериале. Так что ехать в Москву все равно придется.

Мы собрались за один день. Учитывая, что речь шла о трех больших заполненных до краев чемоданах, это можно приравнять к небольшому подвигу. Одних вещей я погладила не меньше пятидесяти. Я порывалась закончить это занятие, но Анжела подкладывала мне все новые образцы своей одежды. До этого момента я и не представляла, сколько ее у нее. На приобретении большей части этого гардероба деньги давал Эрик. Невольно я грустно вздохнула; были же времена, когда мы являлись одной и вполне дружной семьей.

К вечеру у меня просто онемели руки, я легла в кровать и тут же уснула с мыслью о том, как же много в жизни человек делает всего ненужного.

Я немного побаивалась встречи Анжелы и ее отца; все же они не виделись целую вечность. Когда это случилось в последний раз, она была совсем маленькой девочкой. А теперь превратилась в красивую девушку. Я видела, что Илья поражен привлекательностью той, кого он способствовал до некоторой степени появлению на свет.

Еще меня беспокоило, как отнесется Анжела к его то ли гражданской жене, то ли просто сожительнице Ирине. Но к моему удивлению они быстро нашли общий язык.

В общем, встреча прошла вполне удачно, правда, стоило ли мне по этой причине сильно радоваться, я так и не смогла определить.

Вечером принимающая нас сторона накрыла, если изъясняться уголовным языком, поляну или по-нашему стол. Насколько я могла понять, большинство блюд были доставлены из ресторана — уж различать домашнее приготовление от общепитовского я умела. Впрочем, все было вкусно, так что причин для претензий у меня не нашлось.

Однако, что меня удивило во время ужина, так это частые взгляды, которые бросал на меня бывший супруг. При других обстоятельствах я бы пришла к выводу, что нравлюсь ему, а то и вообще он меня вожделеет. Но с моей точки зрения это было более чем странно, так как рядом с Ильей сидела очень привлекательная женщина, к тому же лет на пять моложе меня.

Так что с кем перепихнуться, говоря его терминологией, у него точно есть. Меня даже в этот раз не сильно покоробило это слово. К тому же я его сама и произнесла, правда, мысленно. Но ведь оно сейчас относилось не ко мне.

После ужина я вышла продышаться на балкон, так как выпила несколько лишних бокалов. Неожиданно ко мне присоединился Илья. Если быть честной, я бы предпочла постоять в одиночестве, но не прогонять же хозяина дома.

— Как тебе у нас, довольно встречей? — поинтересовался Илья.

— Все просто на высшем уровне, — ответила я. — Вряд ли я ему соответствую.

— Очень даже соответствуешь. Знаешь, не представлял, что наша дочь так красива.

— Чему удивляться, она же похожа на тебя.

— В самом деле, — пробормотал бывший муж. — Я как-то еще не привык чувствовать себя отцом.

Эта его интонация несколько удивила меня, я не очень понимала его поведение, но кожей или чем-то другим ощущала, что за этим что-то стоит.

— Будете жить вместе, быстро привыкнешь, — сделала я прогноз.

— Возможно. А знаешь, Марта, ты тоже сильно изменилась.

Я внимательно поглядела на Илью и удивилась выражению его лица — оно было то ли смущенным, то ли нерешительным. На него это было совсем не похоже.

— С этого момента можно поподробней, — попросила я.

— Когда мы жили вместе, ты выглядела хоть и симпатичной, но девчонкой. В тебе недоставало какого-то женского начала.

— А сейчас? — спросила я. Не скрою, я была заинтригована.

— В тебе стало это начало очень выраженным. Ты превратилась в по-настоящему зрелую женщину. И это сильно привлекает.

Почему-то при этих словах я вспомнила Рената и бросаемые им на меня страстные взгляды. Может, в самом деле, я превратилась в настоящую секси. Если так, то я не заметила, как это произошло.

— Так уж получилось, Илья, ничего специально я для этого не делала. Ты не поверишь, но у меня даже нет своего косметолога, хожу, к кому придется.

— Зачем тебе косметолог, если и без него ты очень привлекательна.

Внезапно Илья сделал шаг ко мне и оказался так близко, что я ощутила на своем лице его приправленное алкоголем дыхание. На всякий случай я отступила назад.

— Илья, что с тобой? Прошу тебя, очнись.

— Почему бы нам сегодня не переспать? — поступило от него неожиданное или не совсем неожиданное предложение.

— Что? — опешила я. — Ты сбрендил, у тебя в нескольких метрах отсюда находится твоя женщина. Зачем я тебе?

— Я хочу тебя. Уверяю, ты получишь большое удовольствие.

— Я верю, но готова обойтись без него. И вообще, как ты это представляешь? В одной спальне мы будем заниматься с тобой сексом, а в спальне по соседству расположится Ирина. И как она к этому отнесется? Уж про Анжелу я молчу.

— Анжела тут ни причем, положим ее на другом этаже. Да и вообще, она будет спать.

— Пусть так, с Анжелой теоритически мы вопрос решили, а что с Ириной? Насколько я помню, ты говорил, что у вас все серьезно.

— Так и есть, — подтвердил Илья. — У нас действительно серьезные отношения, но при этом свободные. Мы с самого начала договорились, что если кто-то из нас захочет с кем-то переспать, это не возбраняется.

— И часто у тебя появляются такие желания? — поинтересовалась я.

— Не часто, но иногда случается.

— А у Ирины?

— Я ее не спрашиваю, но мне кажется, она у нее тоже были походы на сторону. Послушай, Марта, верность заключается не в том, чтобы не изменять, не ходить на сторону, а в том, чтобы быть честными друг с другом. Поверь, весь мой житейский опыт говорит именно об этом. Кстати, если бы наша с тобой супружеская жизнь строилась по таким правилам, как знать, возможно, мы были бы до сих пор вместе.

— Это вряд ли Илья. Если несколько минут назад я могла бы в это еще поверить, то теперь точно знаю, что наш брак с самого начала был обречен.

Несколько мгновений он молчал.

— Возможно, ты права. — Внезапно он шагнул в мою сторону и попытался поцеловать.

Дабы охладить его пыл, пришлось коленом дать в одно место, которое я тут не стану обозначать. Могу лишь сказать, что удар был не сильный. Но его хватило на то, что бедный Илья аж согнулся напополам.

— Ты что вытворяешь! — возмущенно крякнул от боли он.

— Я тебе не давала повода меня целовать.

— Мне за ужином показалось, что и ты совсем не прочь…

— Тебе показалось. Если бы ты после этого перекрестился, ничего этого не было.

Илья, наконец, смог снова придать телу вертикальное положение.

— Жизнь в провинции не пошла тебе на пользу, — пробурчал он.

— Послушай, дорогой, — решительно произнесла я. — Давай кое о чем условимся. Ни о каких любовных отношениях между нами не может быть и речи. Даже дружеские — не слишком хочу с тобой иметь. Нас объединяет только Анжела. Согласен со мной?

— А что мне еще остается — недовольно произнес он.

— Вот и молодец. Вот тебе в качестве приза за понимание. — Я поцеловала в щечку Илью. — А теперь можем вернуться к остальной публике. Если не возражаешь, мы с Анжелой через пять минут отправимся баиньки. А вы можете еще посидеть и обсудить случившее.

46

До съемок с моим участием оставалась неделя, и я решила посвятить ее путешествиям по Москве. Я ходила в музеи, на выставки, вернисажи, на концерты, просто шаталась по улицам, часто останавливалась у понравившихся мне домов и детально разглядывала их. В своем родном городе к своему стыду я редко посещала подобные мероприятия. Не говоря уж о том, чтобы просто по нему побродить. Наверное, хватало впечатлений и без того.

Но сейчас я была ими просто одержима. Едва просыпалась, как тут же заглядывала в Интернет с целью узнать, куда еще можно пойти. К счастью, Москва такой город, где подобным событиям нет ни конца, ни края, а потому все время находила, что еще можно посетить.

И еще, разумеется, я много думала, но не скажу, что с большим результатом. В основном мои мысли вертелись вокруг Анжелы, о том, что ее ждет, если она останется в Москве с отцом?

Разговор на балконе с Ильей сильно встревожил меня. Конечно, ничего принципиально нового из него я не узнала. О том, какие вольные нравы царят в артистической среде, мне было известно не понаслышке. Но бывший муж уж очень наглядно сделал презентацию того, что может ждать мою дочь. А представляя некоторые ее наклонности, эти семена вполне могут упасть на подготовленную почву.

Хочу расставить все точки над и. Я человек, которому ничего человеческое не чуждо. Включая, как вы уже догадались, и секс. О нем я стала думать лет с десяти. Не стану вдаваться в подробности, речь сейчас не о них. Я хочу сказать о другом. Отношения сначала между мальчиками и девочками, потом между юношами и девушками и наконец, между мужчинами и женщинами у меня всегда сопровождалось определенным целомудрием. Не то, что я сознательно культивировало в себе это качество в себе, скорее, оно было врожденным. Так уж шестеренки и другие детали внутри меня были подогнаны друг к другу, что у меня и мысли не возникало, что можно изменять своему партнеру, заниматься любовью без любви. И ни разу не изменяла и не занималась любовью без любви. О чем, кстати, никогда не жалела.

При этом я прекрасно сознавала, что многие артисты и артистки придерживаются совсем других правил. Стремление к получению бесконечных порций удовольствий часто не имело никаких ограничений. И немало тех, кого это погубило, Я моли бы составить целый мартиролог ни на одну страницу.

В человеке все должно быть сбалансировано; если что-то начинает преобладать, это всегда опасно. Он, как получивший пробоину корабль, начинает крениться в одну сторону, пока не случится, если я правильно применяю этот термин, оверкиль. А это уже катастрофа, считай, что такая личность больше не существует. Самое же печальное — возврата к прошлому нет. И я просто не могла не думать о том, что Анжеле может грозить такая опасность.

Тревожило и то, что Анжела очень быстро сблизилась с Ириной. Хотя в очередной раз буду честной, меня это не только беспокоило, но и вызывало ревность. Они подолгу, словно старые подружки, шушукались. Я пыталась разузнать о чем, но Анжела отвечала на мои расспросы неохотно и не многословно. Из ее слов выходило, что в основном Ирина рассказывала ей о кино, о жизни артистов и артистках, о том, что надо сделать, чтобы добиться успеха. На мой взгляд, эти темы были отнюдь не безобидные.

У меня возникло намерение поговорить с Ириной, так как с Ильей на эти темы общаться, я считала, бесполезно. Повторюсь, Ирина мне нравилась. Когда она смотрела на меня, то в ее зрачках я замечала присутствие ума. По крайней мере, так мне казалось. Таких людей я знала немного, могу легко перечислить по пальцам. Но те были далеко, а Ирина рядом, и от нее до какой-то степени зависела судьба моей дочери.

Я ждала подходящего случая. И он настал. Однажды вечером Илья с Анжелой отправились в город на какую-то около киношную тусовку. Почему с ними не поехала Ирина, не знаю до сих пор, но этот вопрос меня на тот момент интересовал в последнюю очередь. А сейчас и того меньше.

Мы вдвоем поужинали, а потом по традиции с бутылкой вина перекочевали в каминный зал.

Буквально на несколько строк отвлекусь от главной темы. После того, как я на время переселилась в особняк бывшего мужа, я давно так много не пила, как здесь. Вечернее застолье непременно завершалась тем, что мы перемещались в каминный зал, где то ли беседу запивали вином, то ли вином — беседу. Даже Анжела позволяла себе осушить один бокал. Она явно хотела и больше, но уже я не позволяла.

Меня вообще стал быстро беспокоить этот обычай, Хотя пили не крепкие напитки, но я опасалась, что рано или поздно добром это не кончится, привыкание к алкоголю рано или поздно все равно настигает. Когда мы стали жить с Эриком, у него тоже были схожие поползновения; едва ли не каждую трапезу сопровождать возлияниями. Но я быстро пресекла этот обычай; если и пили, то только отмечая какое-нибудь событие. И пока мы жили вместе, ни разу не видела своего бывшего гражданского мужа сильно пьяным. Хотя склонность к такому образу жизни у него была. И если бы ему не повезло с женой, то есть, со мной такая привычка могла бы его сгубить.

Ирина разлила вино в бокалы, один подала мне. Для храбрости я немного отхлебнула из него.

— Ирина, я хочу с вами поговорить, — произнесла я.

Она внимательно взглянула на меня.

— Чувствую, тема серьезная, — слегка улыбнулась Ирина.

— Более чем. И пока мы будем говорить, не будем пить. Согласны?

— Согласна, — кивнула она и поставила бокал на журнальный столик. — Начинайте.

— Я буду говорить с вами, как мать Анжелы.

— Нечто подобное я и предполагала, — произнесла Ирина.

— Я заметила, что вы сдружились с моей дочерью.

— Вряд ли можно назвать это дружбой, но ваша девочка очень интересуется жизнью артистов. Я, как могу, удовлетворяю ее любопытство.

— Именно об этом и пойдет речь. Хотя я сама актриса, но меня очень беспокоит эта артистическая среда. Не возражаете, если я буду с вами предельно откровенна и скажу кое-что, что, возможно, вам не очень понравится.

— Не беспокойтесь, я переживу, я много чего слышала из того, что мне не нравилось.

— Не сомневаюсь, — пробормотала я. — Помните, ужин в первый день нашего приезда. Я вышла на балкон, а за мной — Илья.

— Конечно, помню.

— Он мне открытым тексом заявил, что хочет со мной переспать.

Ирина внимательно взглянула на меня — и улыбнулась.

— Мне это известно, Илья предупредил меня о своем намерении заранее. Так что я примерно представляла, о чем шел там ваш разговор.

— Ирина, вы это знали и отнеслись к этому спокойно? — Я была несколько ошеломлена.

— Давайте, Марта, я вам кое-что объясню. Когда мы с Ильей приняли решение о совместном проживании, то поначалу у нас это плохо получалось. У каждого за плечами была своя жизнь, честно скажу, весьма бурная. Мы хотели жить вместе, и одновременно нас тянуло на сторону. Это вносило разлад в наши отношения. Однажды в этом зале мы сели друг против друга и решили попытаться найти решение.

— Нашли?

— Послушайте дальше. Это был долгий разговор, он кончился далеко за полночь. Но мы пришли к соглашению, что если кто-то из нас пожелает завести флирт, интрижку — называйте, как хотите, на стороне, то пусть заводит. Главное, ничего не скрывать, быть честным друг с другом.

— Вы считаете это нормальным, Ирина? — поинтересовалась я.

— Давайте представим, что вам понравился некий мужчина, и у вас возникло желание к нему. Да, можно во имя соблюдения верности или соблюдения заповедей его подавлять, но ведь оно же никуда не исчезнет, само не рассосется. Оно будут внутри вас жалить, не давать спокойно жить. Не лучше ли удовлетворить его и забыть об этом. Зачем же мучить себя и своего партнера; ведь это неизбежно скажется на ваших с ним отношениях.

— А если этот мужчина станет для вас очень важным.

— Если станет, тогда надо расставаться с прежним партнером. Но пока ничего такого у нас не было.

— Могу я задать вам, Ирина, нескромный вопрос?

— Были ли у меня мужчины, а у Ильи — женщины, — считала Ирина мои мысли? — Были и у меня, и у Ильи. Причем, у Ильи женщин было больше, чем у меня мужчин. Но и тех и других было совсем немного. Поймите, Марта, мы с Ильей пришли к выводу, что верность заключается не в физическом целомудрии, а в том, чтобы доверять друг друга, чувствовать, что рядом с тобой близкий человек, на которого можно положиться. Скажите честно, разве мало пар, которые не изменяют, но при этом живут как чужие друг другу люди.

— Думаю, что таких много.

— Вот и я о том. Я люблю Илью, а он, надеюсь, любит меня. И так называемые измены не мешают нашим чувствам.

— Неужели совсем? — не до конца поверила я.

— Случаются шероховатости, но они же случаются и у пар, которые формально не изменяют друг друга. И еще неизвестно, у кого их больше. И знаете еще что я заметила: меня все меньше привлекают другие мужчины, мне все больше достаточно Ильи. И, кажется, что-то подобное происходит и у него.

— А как же я?

— Вы — особый случай. Это какой-то психологический феномен. Марта — вы бывшая его жена, а потому у него особенное к вам отношение.

— Пусть так, — вынуждена была согласиться я. В словах Ирина была своя логика. — У меня все же немного иные представления о некоторых вещах. Но сейчас меня волнует, чтобы Анжела не погрузилась бы в эту стихию. Когда я вас покину, я бы хотела быть уверенной, что она не будет воочию наблюдать все это беспутство.

— Понимаю ваше беспокойство, но никакого, как вы говорите, беспутства, в нашем доме нет и не предвидится. Да, у нас бывают вечеринки, мы любим их, но, уверяю, на них нет разврата. Все ведут себя вполне пристойно. А тех, кого это не устраивает, мы не приглашаем. Поэтому будьте спокойны, ничего такого Анжела не увидит. Более того, я вам обещаю, что поговорю с Ильей, и пока Анжела живет здесь, будем реже устраивать разные посиделки. Думаю, он согласится.

— Спасибо, Ирина, это, пожалуй, все, что я хотела вам сказать.

— Можно теперь выпить вина? — улыбаясь, спросила Ирина.

— С удовольствием выпью с вами, — не стала возражать я.

47

Разговор с Ириной посеял смятение в моем сознании. До этого момента я была уверена в своей моральной правоте, что только она единственно верная. Или почти такая. Но получается, что как всегда в жизни есть варианты, можно жить и так, как рассказывала подруга Ильи. И, несмотря на то, что Ирина чувствует себя вправе удовлетворять свои желания, ни распутницей, ни развратницей она мне не казалась. Наоборот, производила впечатление верной и любящей спутницы, несмотря на то, что не соблюдала формальную верность. Точнее, то, как я ее понимала.

Получается, что можно жить и так и при этом не чувствовать себя ущербной, а с уважением относиться к самому себе, ощущать себя вполне моральной персоной. Как всегда жизнь многоварианта и в очередной раз доказывает, что неправильно считать свои представления единственно верными и допустимыми. Возможно, Ирина в чем-то права, лучше удовлетворять желание, чем стараться всеми силами удерживать его в себе и от того, чувствовать себя несчастной.

Внезапно я вспомнила эпизод из своей жизни, который была уверенна, что давно забыла. А он взял да и всплыл на поверхность из глубин памяти.

Мы уже года три жили с Эриком в гражданском браке. И я была или мне так казалось, всем удовлетворена. Как раз в это время в театр устроился новый артист с красивым именем Лев. И сразу обратил на себя внимание, в первую очередь женской части труппы. Впрочем, иначе и быть не могло. Он был очень привлекателен, ну не так, как Илья, но тоже выделялся среди мужчин. Но даже не это было его главным достоинством, а то, что был очаровательным человеком — веселым, остроумным и одновременно доброжелательным. Есть люди, которые рождены, чтобы нравится. Он был из таких.

В какой-то момент я вдруг поняла, что испытываю по отношению к нему не совсем дружеские чувства. Я думала о нем даже тогда, когда занималась сексом с Эриком. Это меня и смущало, и раздражало, и даже злило, но изгнать его из чувств не могла. А они только усилились после того, как я поняла, что и он испытывает ко мне, скажем так, симпатию. Это меня повергло едва ли не в шок. Одно — чувствовать неразделенную любовь, и другое — когда она взаимная.

Мы стали сближаться, причем, с моей стороны этот процесс протекал непроизвольно. Когда Лев появлялся в одном со мной помещении, то через какое-то время я вдруг обнаруживала, что стою или сижу рядом с ним. Если мы начинали беседу, то она затягивалась надолго. Ни о чем фривольном мы не говорили, но едва ли не из каждого сказанного нами слова сочилась эротическая истома.

Такая ситуация продолжалась несколько месяцев. От неудовлетворенного желания я даже похудела, что однажды с удивлением обнаружил Эрик. Пришлось выдумывать причину о плохом аппетите.

То, что это должно чем-то разрешиться, я не сомневалась. Однажды в театре мы оказались одни, так как в виду позднего времени все разошлись. Разумеется, был еще охранник, но он не счет. Я не знала, что Лев задержался в здании; я сидела в своей гримерной и думала о нем. Представьте мое изумление, когда открывается дверь — и входит властелин моих дум. В первое мгновение я даже подумала, что это призрак, который материализовался из моих мыслей.

Не буду загружать деталями, но в тот вечер мы объяснились. О моих чувствах к нему я вам поведала, но, оказывается, и Лев чувствовал примерно то же самое. Он много мне тогда наговорил прекрасных слов, из них больше всего мне врезалось в память о том, что такой замечательной женщины, как я, он в жизни не встречал. И, скорее всего, не встретит, потому что таких, как я, в мире крайне мало.

Почему он так решил, до сих пор не знаю, откуда у него такая статистика, на мой взгляд, я не такая уж особенная. Да, со своими прибамбасами, но, скажите, у кого их нет. Впрочем, в тот момент я об этом не думала.

Мы сидели так близко друг от друга, что соприкасались коленками. Сексуальное желание у меня было таким острым, что буквально кололо меня иголками. Мысленно я уже отдалась ему, оставалась осуществить последнее — воплотить мечты в реальность. И я видела, что он готов это сделать.

Лев взял меня за руку, мое сердце заколотилось с неимоверной скоростью. Он стал обнимать меня за талию — и вдруг я вспомнила об Эрике, о том, что замужем, пусть и не официально, и что согласно исповедуемым мною принципам я не изменяю тому, с кем живу.

Я вскочила со стула, отбежала в угол и попросила его покинуть гримерку. Лев явно не ожидал такого продолжения, со свойственным ему обаянием, он пытался убедить меня не отталкивать его. Но он не знал, какой я еще могу быть упрямой. Я почти вытолкнула его из комнаты. После чего упала на диван и зарыдала.

Через пару дней, когда я немного успокоилась, подошла к нему и сказала, что если он у него есть такая возможность, то будет лучше, если он уйдет из театра. И через месяц Лев перевелся в труппу в другом городе.

Никто не понимал этот его шаг, в нашем театре у него были хорошие перспективы. И только я одна знала, в чем причина. Я сильно переживала его отъезд, но прошло несколько месяцев — и боль стала затухать. А затем и вообще исчезла. А вскоре образ Льва стерся из памяти. А вот после разговора с Ириной, как Иисус, снова воскрес. Может быть, в тот знаменательный вечер я неправильно повела себя, и надо было уступить своему мощному желанию.

Подруга Ильи в чем-то права, несколько месяцев оно буквально изводило меня. Едва в моих мыслях возникал образ Льва, как тело самопроизвольно начинало вибрировать. Честно скажу, ощущения были не самые приятные.

Разговор с Ириной неожиданно имел и другое последствие, я вдруг меньше стала беспокоиться об Анжеле. В конце концов, если она переймет эту философию, то может быть, ничего ужасного с дочерью не случится. Вовсе не обязательно ей жить по моим лекалам; кто сказал, что они единственно правильные. Нельзя навязывать свою волю, свои представления другим, даже самым близким тебе людям, каждый должен их вырабатывать сам, исходя из своей природы.

Где-то к концу недели мне вдруг расхотелось бродяжничать по Москве. В самом деле, сколько можно смотреть на картины, слушать певцов и музыкантов, млеть от архитектуры домов. Всему есть предел. Но в таком случае, чем себя занять? Вопрос не такой уж и простой.

Я стала думать. И внезапно вспомнила, что когда училась в театральном институте, у меня была близкая подруга Женя Маркова. На курсе ее считали одной из самых талантливых и красивых, и уж точно талантливей и красивей меня. Скажу честно, я ей не сильно, но завидовала. Что, впрочем, не мешало нашей дружбе.

У нас друг от друга не было тайн, мы делились самым сокровенным. Так я тогда думала. Но оказалось, это не совсем соответствовало действительности. Когда я по большому секрету сообщила ей, что Илья сделал мне предложение, и я выхожу за него замуж, наша дружба оборвалась мгновенно. Мы жили в одной комнате в общежитии, а на следующее утро Женя, ничего не сказав мне, переместилась в другую. С того момента мы перестали общаться. Если находились в одном помещении, Женя делала вид, что не замечает меня. Само собой разумеется, на свадьбу к нам она не явилась. Да я ее и не звала.

Почему случился такой облом нашей дружбы, понять было не сложно, она тоже была влюблена в Илью. Но об этом я не догадывалась до того момента, как Женя порвала со мной все связи.

Но почему бы не попробовать их возобновить, пришла в мою голову мысль. Столько времени пролетело, мы с Ильей давно в разводе, я не стала ни звездой театра, ни кино, так что мне завидовать причин нет. А коли так, можно попробовать восстановить отношения.

С далеких времен нашей дружбы у меня сохранился ее номер, который я всякий раз зачем-то переносила в папку «контакты», когда покупала новый телефон. Шансы, что комбинация цифр за столько лет не изменилась, были равны почти нуля. Но я все же попробовала.

Я сразу узнала голос Женьки, он остался таким же, только немного заматерел; в нем уже не звучали звонкие интонации молодой девушки.

— Привет, Женя, — сказала я так, словно бы мы расстались несколько дней назад.

— Кто это? — удивленно спросила моя бывшая подруга.

— Неужели не узнала?

— Марта, — после короткой паузы буквально ухнула Женя. — Ты?

— Я. Я сейчас в Москве.

Снова возникал пауза.

— Хочешь приехать ко мне? — поинтересовалась Женя.

— Хочу, — со свойственной мне честностью ответила я.

— Приезжай. Ты где сейчас находишься?

Я назвала поселок, в котором проживал Илья.

— Знаю, была там несколько раз. Я на другом конце города. Тебе добираться почти два часа.

— Меня это не смущает.

— Тогда записывай адрес.

Примерно через два часа я стояла у дверей квартиры Жени. Я немного волновалась, ведь мы не виделись около двадцати лет. А потому была не уверенна, нужна ли нам обоим эта встреча?

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Затем обнялись, но не очень нежно и не очень крепко.

Женя жила в небольшой трехкомнатной квартире, обставленной приятной, но не дорогой мебелью. Я сразу узнала ее происхождение из известного всей планете магазина, которой славился практичной, но не самой изысканной и дорогой продукцией.

Мы сели за стол в комнате. Женя извлекала из буфета бутылку вина.

— Ты не против? — спросила она.

— Выпить за встречу сам Бог велел, — отозвалась я.

— Тогда обязательно надо выпить. Хотя я почти не пью.

Мы подняли бокалы.

— За встречу! — провозгласила я простой, зато точно в тему тост. — Женя, я ничего не знаю о тебе, — сказала я, осушив бокал.

— А я — о тебе.

— Тогда пусть каждый расскажет то, что считает нужным, — предложила я. — Только с одним условием, говорить исключительно правду и ничего, кроме правды.

Женя на секунду задумалась.

— Согласна. Вот тебе первая правда, я долго по тебе скучала. Мне тебя не хватало. И знаешь, после тебя у меня были другие подружки, но только ты была настоящая.

— Я тоже скучала о тебе. А настоящими подругами после тебя так не обзавелась.

— Это странно, — удивилась Женя.

— Я тоже так поначалу думала. А затем поняла, что если была подруга настоящая, ее уже никто не заменит.

— Ты права. Но мы же снова встретились. — Она, как мне показалось, с некоторым опасением посмотрела на меня.

— Да, и нет причин больше нам расставаться.

Теперь на ее лице появилось облегчение.

— Если подумать, и тогда не было. Это я поняла через много лет.

Излагать то, что я рассказала Жене о себе, не стану, вы и так все знаете. Поэтому предоставлю слова своей бывшей подруге. Ее рассказ я излагаю с некоторыми сокращениями, не потому, что хочу что-то утаить, а исключительно с целью поддержания динамики повествования.

— Ты, наверное, уже догадалась, почему я так резко порвала с тобой. Когда я узнала, что вы с Ильей женитесь, мною овладела просто бешеная ревность. Я готова была или тебя или себя убить. Я же надеялась выйти за него замуж.

Об этом я не только не знала, но даже не догадывалась.

— Ты спала с ним?

Женя посмотрела на меня и кивнула головой.

— Спала, правда всего два раза. Но он со многими спал.

— Со мною вот не спал, точнее, стал спать только после того, как я стала официальной его женой.

— Илья к тебе относился не так как к другим девчонкам с курса. Это я, правда, поняла уже потом. Но когда он говорил о тебе, у него менялся голос. Но тогда я на это не обращала внимания, я была поглощена любовью к нему.

— Мы жили с тобой в одной комнате, но я ничего не замечала.

— Я знаю, я же училась на актрису и играла перед тобой роль равнодушной к Илье девушки. Как видишь, она мне удалась.

— Теперь вижу.

— Знаешь, Марта после свадьбы я целый год была сама не своя. Даже думала о самоубийстве. Конечно, так, не серьезно, но эта мысль постоянно свербела в мозгу.

— Прости, если сможешь, — повинилась я.

— Ты-то в чем виновата. В него были влюблены многие, а выбрал он тебя. При этом я точно знаю, что ты Илью ни у кого не отбивала.

— Я до последней минуты не верила своему счастью. Даже когда мы были уже в ЗАГСе, то боялась, что все это сейчас кончится ничем.

— А давай еще выпьем, — предложила не пьющая Женя.

— А давай. А за что?

— Чтобы в нашей жизни не было бы безответной любви. Только ответная. И чтобы ее хватило бы на всю жизнь.

— Хороший тост. Я тоже этого хочу. — Мы чокнулись и выпили. — А что было дальше?

— Я решила стать великой артисткой, чтобы Илья это узнал и пожалел, что сделал не правильный выбор. Помнишь, что я хорошо училась.

— Еще бы. Тебя считали на курсе одной из самых одаренных. Ну и красивых — тоже. Я тебе во всем уступала.

— Да, считали. И я была уверенна, что меня ждет слава, деньги, хорошие роли в театре и кино. Но на последнем курсе все круто изменилось. Причем, за один день. Нет, даже за одну ночь.

— Это очень интересно. Что же такого чудесного произошло?

— Ты, Марта, права, это, в самом деле, было чудо. Наша однокурсница Наташа Крылова пригласила меня на день рождения. Помнишь ее?

— Помню. Если не ошибаюсь, она живет сейчас в Америке.

— Да. Все шло как обычно, ели, танцевали, потом ели и снова танцевали. Пока меня не пригласил на танец Володя Раевский. Он мне нравился, но не более того. К тому же он учился на другом факультете — режиссерском. Так что мы мало пересекались.

Передо мной возник образ молодого человека, худого, среднего роста. Он мне всегда казался излишне застенчивым. Впрочем, как и Женя, я мало общалась с ним. Теперь же это был известный режиссер, фильмы которого мне очень нравились.

— Что же тогда случилось?

— Володя пригласил меня на танец, крепко прижал к себе. И я вдруг почувствовала, что мне невероятно хорошо. Потом он мне признался, что испытал те же чувства. Мы несколько раз потанцевали, а потом он предложил мне уйти. Он снимал какую-то каморку, и как только мы в ней оказались, не сговариваясь, набросились друг на друга. Эта была великая ночь любви.

— Что же было утром, Женя? — Я вдруг почувствовала к ней легкую зависть; мне вдруг захотелось пережить нечто подобное.

— Утром Володя сделал мне предложение, которое я, не раздумывая, приняла.

— Постой, Женя, получается, ты жена известного режиссера Владимира Раевского.

— Получается, Марта, — улыбнулась моя уже не совсем бывшая подруга. — Через месяц мы расписались и с тех пор живем вместе.

Я задумалась. Чего-то в этом рассказе не хватало.

— Подожди, а твоя карьера. Я ничего о ней не слышала.

— И не могла слышать, потому что ее нет.

— Как нет! — воскликнула я. — Ты же была талантливая и красивая.

Подтверждая мои слова, Женя кивнула головой.

— Теперь мы приближаемся к самому главному, — произнесла Женя. Взгляд ее скользнул по бутылке. — Надо ее допить, — сказала она.

— Если надо, давай допьем, — согласилась я.

Женя разлила по бокалам остатки вина.

— А теперь за что будем пить? — поинтересовалась я.

— А давай за то, чтобы каждый человек находил бы свое истинное призвание.

— Замечательный тост! — Мы выпили. — Я так понимаю, теперь речь пойдет о призвании.

— Ты правильно догадалась, — сказала Женя. — Когда я вышла замуж, то не собиралась ничего менять в своей жизни. Я была уверенна, что быть актрисой — мое настоящее призвание. И другого не может быть. Но когда мы с Володей поженились, то в первую брачную ночь приняли одно решение — никогда не предохраняться. Сколько Бог или кто-то там еще пошлет нам детей, столько их и будет.

— Смелое решение, — оценила я. — И сколько Бог или кто-то там еще послал вам детей?

— Пока троих.

Невольно в их поиске я оглядела квартиру.

— Где же они?

— В лагере. Сейчас же каникулы. Потом покажу тебе их фото и видео.

— Договорились. Что дальше?

— Через год, как говорили раньше, я понесла. И в положенный срок родилась первая девочка. До того, как она вылезла из моего лона на свет божий, я почти не думала о ней. До самого последнего момента я репетировала в нашем студенческом театре. Ты в нем, кстати, не играла.

— Было не до того, у меня уже была Анжела.

Женя кивнула головой.

— И вот как только она родилась, во мне случился самый настоящий государственный переворот. Меня все перестало интересовать, кроме этого малюсенького и беспомощного существа. Не сразу, для этого потребовалось еще пару лет, я поняла свое истинное призвание. Я хочу быть женой и матерью, а все остальное только этому мешает. А значит, этого и не должно быть.

— Неужели ты перестала хотеть быть актрисой, играть на сцене, сниматься в кино?

— Не сразу, но перестала. Не знаю, поймешь ли ты меня, но я вдруг осознала свою подлинную сущность. Есть внешняя, наносная, навязанная нам, а есть внутренняя, настоящая. И я была очень счастлива, когда узнала ее. С тех пор я только жена и мать. Я даже в театр редко хожу, лишь когда муж меня почти силком тащит на какую-нибудь нашумевшую постановку. Но все дело в том, что даже интересные спектакли мне по большому счету не интересны.

— Тебя совсем перестало интересовать искусство?

— Почти, но не совсем. Меня интересуют фильмы моего мужа. Знаешь, Марта, мне хочется выпить за него. Он по настоящему талантливый режиссер, может, даже гениальный. И я нисколько не жалею, что посвятила свою жизнь ему.

— Да, за Володю выпить просто необходимо, — согласилась я. — Но мы уже выпили всю бутылку.

— Есть еще одна, — почти по секрету сообщила Женя.

Мы выпили, и я ощутила, что меня повело. Идя к Жене, я купила в магазине торт, о котором мы почему-то забыли. И сейчас я предложила начать его есть, точнее, им закусывать.

— Знаешь, я рада, что ты снова появилась в моей жизни, — сообщила мне Женя, после очередного тоста. — И Володечка обрадуется.

— Он-то с какого бодуна? — удивилась я.

— А вот с такого. Однажды, не помню по какой причине наш с ним разговор зашел о тебе. У нас есть договоренность ничего не скрывать друг от друга, ни прошлое, ни настоящее. И он признался, что ты ему в свое время очень нравилась, он даже подумывал на тебе жениться.

— Но мы почти с ним не общались. Не помню, чтобы он что-то предпринимал для сближения со мной.

— Он по характеру очень застенчивый, — сказала Женя.

— По тому, как у вас развивались отношения, как-то не скажешь.

— А он долго готовился к этому приступу. И когда настал момент, сделал все, как замышлял.

— А ведь ты, Женя, возможно права, — задумчиво протянула я.

— Ты о чем?

— Я теперь вспомнила, как несколько раз он как-то томно смотрел на меня. Как будто что-то хотел сказать, но не решался.

— Так и было, — подтвердила Женя. — Он очень хотел с тобой познакомиться поближе, но так и не решился. А потом ты вышла замуж.

— И он обратил внимание на тебя.

— Именно. Я безмерно рада этому. Страшно подумать, что меня ждало, если бы я стала женой твоего Ильи. Судьба меня уберегла.

— А меня — нет.

— Выпьем за то, чтобы судьба и в дальнейшем спасала нас от опрометчивых поступков — снова предложила тост Женя. И я снова не отказалась ее поддержать.

Когда муж моей подруги неожиданно появился в комнате, то застал такую мизансцену: две пьяные тетки громко горланили песню: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Ну и дальше по тексту.

До сих пор помню его изумленно выпяченные глаза. Таких пьяных женщин среднего возраста, возможно, давно, а может быть, и никогда он не видел. Его взгляд притянули гордо стоящие в ряд три пустых бутылок вина. Оказалось, что у Жени их запас был не таким уж и маленьким. И, опустошив второй сосуд, мы тут же принялись за третий.

При виде мужа Женя попыталась встать, но не удержалась на ногах. Если бы Владимир ее во время не поддержал, она вполне могла бы шлепнуться на пол.

— Володя, — проговорила она, не без труда ворочая языком, — посмотри, кто к нам пришел.

— Марта, — сразу узнал он меня.

Я тоже в знак уважения к хозяину дома, попыталась встать, и тоже не удержалась на ногах. Володя, словно знамя, вовремя подхватил и меня, и усадил на диван.

— Ну и наклюкались вы, — сказал он.

— Мы двадцать лет не виделись, — сказала я. — Многое набежало.

— Сидите обе на своих местах, сейчас буду вас лечить.

Через какое-то время — а через какое, хоть убейте не помню, Владимир принес две чашки и вручил каждой из нас.

— Это очень крепкий кофе, вы быстро протрезвеете.

Он не ошибся ни в чем: кофе был действительно очень крепкий, и минут через двадцать я почувствовала, что постепенно прихожу в себя. Хотя остаюсь пьяной, но уже кое-что соображаю.

Это был прекрасный вечер, проведенный в кругу семьи. Правда, чужой. Я видела, как они действительно нежно и трепетно любят друг друга. Разумеется, мы вспоминали прошлое, говорили о настоящем. Но так как ничего нового, чего вы не знаете, мы не сказали, пропущу эту часть разговора.

Когда я уже совсем протрезвела, мне захотелось поговорить о фильмах мужа Жени.

— Я видела один твой фильм: «Беспросветность». Я была от него в восторге. Хотя это не то слово, я была в ужасе от увиденного. Я поймала себя на том, что после его просмотра жить не хочется. А есть ли еще у тебя фильмы?

— Володя снял всего тои фильма, больше пока не получилось, — вместо мужа ответила жена. — Но первые два смотреть не обязательно, они не очень получились.

— Это так, — подтвердил Владимир. — Сейчас приступаю к третьей картине. Кстати, в ней есть неплохая роль для тебя, Марта. Уже совсем скоро съемки. Но гонорар очень маленький, почти символический. На большее пока нет средств.

— Дело не в деньгах, просто с завтрашнего дня я начинаю работать на другом проекте. Это сериал, плохой, но деньги платят хорошие. А у меня сейчас с ними проблема.

— Я понимаю, — сказал Владимир. — Деньги всегда оказываются важней. Мне вот тоже приходится работать в разных проектах, в том числе на телевидение, чтобы прокормить семью. Но я тебе на всякий случай по электронной почте скину сценарий. Будет врем почитай. Нет, так нет.

— Обещаю.

Провождать меня пошла Женя. На этот раз мы обнялись и нежно, и сильно.

— Я так рада, что у меня снова появилась близкая подруга, — сказала она.

— И я, — сказала я. — Теперь будем видеться чаще, чем раз в двадцать лет.

Не знаю, можно ли считать эту мою реплику остроумной, но мы одновременно прыснули со смеха. Как когда-то в юности, мы очень много смеялись.

Когда я вышла из дома Жени, то четко знала, что не напрасно съездила в Москву.

48

Радость от воссоединения с подругой скрадывало огорчение от необходимости уже завтра ехать на киностудию для съемок в сериале. Теперь я с удивлением воспоминала, что, прочитав первый раз сценарий, он мне показался вполне сносным, а моя роль, хотя и не слишком большая, но достаточно интересной. Когда же я приступила к заучиванию текста, то мое мнение сильно поменялось; теперь мне фильм казался жутко банальным, а моя героиня плоской и стандартной, как батон колбасы. Если бы меня не прельщал гонорар, я с удовольствием отказалась бы сниматься.

Вечером в мою спальню неожиданно заявился Илья. Первым делом я подумала, что он снова будет меня домогаться. Но цель его визита оказалась другой, более благородной.

— Ты помнишь, что завтра мы едем с тобой на студию? — спросил он.

— Помню.

— Корсик уже спрашивал о тебе, он тебя ждет с нетерпением.

— Прямо таки с нетерпением? — недоверчиво переспросила я.

— Это я еще мягко сказал. Он горит желанием тебя увидеть. Сегодня мы с ним довольно долго разговаривали. И в основном о тебе. Он просто обалдел от радости, когда узнал, что ты рассталась с мужем.

— Зачем ты ему сказал?

— Чтобы еще больше подогреть интерес к тебе. Если ты собираешься и дальше сниматься в кино, это тебе поможет.

— Хочешь сказать, что я должна это воспринимать в качестве заботы обо мне?

— Что-то вроде того. Не проспи, утром выезжаем ровно в девять.

Ночь я провела довольно беспокойно. Рои мыслей не давали уснуть, но ничего путного они мне не принесли. Единственное решение, которое приняла, — это отдаться на волю событий, куда они меня приведут, так оно и будет.

С Ильей мы выехали ровно в девять. И пока мы ужасно медленно протискивались в щели московских пробок, я решила его кое о чем расспросить.

— Илья, я хочу тебя кое о чем спросить. Только ты, как бывший муж, можешь мне ответить.

Илья, чтобы ничего не мешало нашей беседе, даже выключил радио.

— И что ты хочешь спросить бывшего мужа?

— Что со мною не так? Почему мужчины вдруг так меня хотят? Недавно я рассматривала себя в зеркало. Знаешь, сколько морщин обнаружили на своем лице? Могу сообщить.

— Статистика, Марта, тут ни при чем.

— Что же тогда причем?

— Я тебе уже говорил.

— Я помню. Но я не уверена в правильности твоих слов. Еще относительно недавно на меня мало кто заглядывался. А тут пошел прямо поток. Не могу избавиться от ощущения, что я превратилась в какую-то аномалию.

Илья вдруг посмотрел на меня оценочным взглядом.

— А знаешь, в чем-то ты права. В тебе открылось нечто, что стало волновать мужчин.

— Что именно?

— Это не твоя красота, ни даже твои шикарные формы.

— А они шикарные? — прервала я Илью.

— В общем, неплохие, я был бы не против их при случае поласкать.

— Давай без этих подробностей.

— Так сама же навела меня на них.

— Хорошо, больше не буду. Так что же все-таки не так со мной?

— Да не знаю я! — вдруг с каким-то огорчением воскликнул бывший муж. — Это-то и непонятно. Это-то и привлекает к тебе.

— А у Ирины такого нет? Ведь она красивая, точно красивей меня. Плюс моложе. К тому же она совсем не глупая.

— Все так и есть. Но это другое, более обыденный или стандартный вариант. Знал бы, что когда-нибудь станешь такой, не разводился.

— Ты с ума сошел, наш брак был обречен с самого начала. Я не собиралась терпеть твои бесчисленные измены.

— Я понимаю. А вот сейчас я тебе бы не изменял.

— Это еще почему? — изумилась я.

— Сам себе хочу объяснить, но не могу. Но я так чувствую.

— Нет уж, дорогой, изволь объяснить столь важный вопрос.

— Ладно, чего не сделаешь ради такой женщины. Когда я тебе тогда изменял, то не чувствовал никакой вины. Просто удовлетворял потребность тела.

— Ты мог это делать и со мной, я тебе никогда не отказывала.

— В тебе мне чего-то не хватало.

— Чего?

— Наверное, женщины.

— А кто я была, по-твоему, мужчина? Или гермафродит?

— Девчонкой. Зачем нам об этом вспоминать?

— Чтобы ответить на вопрос, который я тебе задала.

— Знаешь, о чем я сейчас подумал: чтобы мужчина не изменял женщине, хотел бы только ее одну, он должен чувствовать, что она заполняет его целиком. И больше ему никто не нужен. А если есть даже небольшая лазейка, он все равно станет думать о других.

— Я так понимаю, что тогда я тебя и на десять процентов не заполняла, учитывая количество твоих измен. А сейчас получается… — Я замолчала.

— Да, мне кажется… — Илья замолчал в свою очередь. — Я бы не смог тебе изменять, потому что я чувствую, что ты выше меня. Видишь, какое я тебе сделал признание. Сам не ожидал.

— Все равно не надейся, твоей любовницей я все равно не стану.

— Жаль, конечно, но придется смириться.

— Понимаю, как тебе трудно, ты же не приемлешь отказа.

— Я его очень редко встречал.

— Знаешь, Илья, не могу сказать, что после нашего разговора я стала намного больше понимать.

— Ну, так и не понимай, зачем это тебе.

— Как зачем, хочу разобраться.

— В чем?

— В себе.

— А вот я не очень хочу. Если разберусь, такое полезет. Лучше жить в неведении. И тебе советую.

— За совет отдельное спасибо, но не уверена, что ему последую.

— Твое дело. Но мы уже почти приехали. Будь по нежней с Корсиком, от него многое зависит. А в твоем положении лучше не кидаться ни одной возможностью.

Я промолчала. Призыв Ильи быть по нежней с Корсиком, вызывал у меня отторжение. При этом я сознавала, что мой бывший муж по-своему прав.

49

Едва я вошла в кабинет, как Корсик сорвался с места, бросился мне на встречу, пока не уткнулся своим толстым брюхом в мой поджарый живот. Я несколько оторопела от такой бурной встречи, но постаралась быстро взять себя в руки.

— Константин Алексеевич, вы так меня с ног собьете, — даже улыбнулась я.

Мои слова приостановили натиск режиссера. До него дошло, что он переборщил с проявлением своих чувств.

— Просто очень рад вас видеть, Марта, — произнес он, как-то по-бычьи смотря на меня.

Его намерения читались так же легко, как книга с крупным шрифтом, — прямо сейчас ему хотелось наброситься на меня, сорвать одежду и далее сделать все остальное, чтчо положено в таком случае. Даже Илья не проявлял такой прыти. Кажется, этот самец плохо контролирует свое непомерное вожделение. И попутал меня бес встретиться именно с таким любвеобильным режиссером.

Я обошла Корсика с правого фланга и без разрешения села на стул. На мне была юбка, правда, не короткая, а до колен, но я боялась, что и такая длина не остановит его. Я посмотрела на дверь, мысленно прокладывая пусть к бегству.

Корсик понял, что первый штурм не удался и снова занял место напротив меня за столом.

— С завтрашнего дня начинаются съемки с вашим участием. Вы готовы?

— Весь текс выучила, — доложила я.

— Я знаю, что вы очень добросовестная актриса. Мне Илья именно так вас характеризовал. Но нам нужно еще пройти диспозицию первой с вашим участием сцены. Она, правда, совсем небольшая, много времени не займет.

— Я готова, Константин Алексеевич.

— Ну что вы так формально, — поморщился он. — Мы уже с вами говорили на эту тему. Просто Константин.

Но я решила, что не стоит так сближаться. Когда называешь человека только по имени, особенно, если он мужчина, это сокращает дистанцию с ним. А с чем больше расстояние с Корсиком, тем лучше.

— Мне неудобно, вы режиссер, я всего лишь одна из многих актрис, что снимаются в сериале. Извините, но я буду вас называть по имени отчеству. Так я проявляю уважение к вам.

Все, что я сказала, была сплошной демагогией, но иногда и она нужна и полезна.

— Ну, коли так… — Корсик окинул меня задумчивым взглядом. — Надеюсь, это ненадолго. Марта, для меня важно узнать ваше мнение о фильме. Я спрашивал вас уже об этом, но тогда вы только начинали знакомство с сценарием. С тех пор было время его изучить.

Я снова была поставлена в сложную ситуацию, мне не хотелось говорить ни правду, ни ложь. И зачем этому толстяку мое мнение, что оно может изменить?

— Мой вопрос вызвал у вас затруднения, Марта? — спросил Корсик, не дождавшись ответа.

Ладно, хочешь ответа, получай его.

— Мне показался сериал банальным, сейчас много таких. Одним больше, одним меньше, никакой разницы.

Я испугалась, услышав свой ответ. После таких слов самое время выкинуть меня из проекта. А мне так нужны деньги. И почему я не умею держать язык за зубами. По крайней мере, в некоторых случаях.

Реакция Корсика удивила меня, он вдруг рассмеялся.

— Наше время — это век банального искусства, включая кино. Или даже скорее, кино в первую очередь.

— Тогда зачем снимать такие фильмы?

— А вы не понимаете? Ради денег и известности. Ваш муж очень богатый человек, да и я не беден. — Корсик рассмеялся довольным смехом. — И у вас, Марта, есть все шансы разбогатеть. После того, как вы сниметесь в моем сериале, вы получите не только хороший гонорар, но и известность. Вас станут узнавать на улице. А после того, как снимитесь еще несколько раз, вас будет знать вся страна. Разве ради этого не стоит отбросить все сомнения. Вы вытащили счастливый билет. Скажу вам честно, шансов на это у вас было мало. Но вам очень повезло с мужем.

— Илья — мой бывший муж, — проговорила я, чтобы восстановить историческую справедливость.

Какое-то время Корсик пристально смотрел на меня.

— Мы как-то разговаривали с ним о вас, Марта. Он говорил о вас так, словно вы его настоящая жена. Скажите, вы занимаетесь с ним сексом?

— Константин Алексеевич, считаю этот вопрос неуместным.

— Надеюсь, не занимаетесь. И не советую. Вам надо думать о карьере, а не о том, как удовлетворять свою плоть. Илья слывет у женщин умелым любовником, но это не причина, чтобы вступать с ним связь.

Теперь настала очередь помолчать мне, нужно было прийти в себя, чтобы понять, как реагировать на эти слова. Что еще он у меня спросит? Какие позы в сексе предпочитаю?

— А с кем мне надо вступать в связь? — решила я получить практический совет от знатока вопроса.

— Кто вам поможет продвижению, — как само собой разумеющее, произнес Корсик. — Илья больше не сможет, да и не захочет что-то делать для вас.

Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что Корсик имеет в виду себя.

— Я подумаю над вашим советом.

— Тех, кто следует моим советам, ждет большая удача. Извините, Марта, сейчас у нас летучка. А через час приходите в студию, будем репетировать первую с вашим участием сцену.

50

Репетиция сцены прошла быстро. Корсик оказался вполне толковым режиссером, ясно и четко объяснил диспозицию того, что радо делать. Я поняла, что он, в самом деле, опытный профессионал, поставивший немало фильмов. Другое дело, что все, что он говорил, было трафаретно. Но он же мне в своем кабинете недвусмысленно дал понять, что снимает банальное кино исключительно ради денег. И ничего другого делать не намерен.

Я решила, что не буду детально описывать процесс моих съемок, ни обрисовать моих партнеров по сериалу, потому что все это не оказало особого влияния на мою дальнейшую жизнь. А загружать повествование ненужными именами и эпизодами, не вижу смысла, это лишь утяжелит текст, но не внесен в него дополнительного смысла.

С самого начала я старалась не вводить в мое повествование персонажей, которые не влияют или слабо влияют на то, что происходило со мной. Не считаю ни в малейшей степени себя писателем, но мне кажется, что с точки зрения литературного мастерства это правильный подход. На этом позволю себе закончить небольшое отступление от основной канвы.

Я вышла из студии. Возвращаться домой, то есть, в коттедж Ильи не хотелось. Я не чувствовала в нем себя свободной, меня не покидало ощущение, что я живу у чужих людей. А вот Анжела наоборот, быстро освоилась в новом для себя жилище. Я видела, что она воспринимает его как свой дом. Я уже писала, что с Ириной она подружилась, да и с отцом наладила вполне дружеские отношения. Когда мы приехали к Илье, я боялась, что они не поладят друг с другом, ведь, если говорить откровенно, он бросил свою дочь, не принимал никакого участия в ее воспитании. Да что там в воспитании, он почти ею не интересовался, даже когда она болела, мог не звонить месяцами. Я почему-то думала, что такие обиды не прощаются. А получилось совсем не так.

Я шла, сама не зная, куда, просто улица меня вела в каком-то только ей известном направлении. Мною овладела что-то вроде прострации, когда все казалось абсолютно бессмысленным и ненужным.

Внезапно я остановилась. А ведь с тех пор, как я в Москве, ни разу не интересовалась Миркиным. Это было неожиданно, но на какое-то время он словно умер для меня. А если, в самом деле, умер? В его возрасте и с его здоровьем это может случиться в любой момент.

Миркину я решила не звонить; если он плохо себя чувствует, все равно не скажет; в этом я уже убедилась. Поэтому я набрала Рената.

— Марта, почему вы так долго мне не звонили? — вместо приветствия задал вопрос мой абонент.

В самом деле, почему? задала я себе тот же вопрос. Но отвечать на него не стала, решив перенести ответ на другое время.

— Было много дел, — не совсем правдиво произнесла я. Дела, конечно, были, но не так уж, чтобы не оставалось время на звонок. — Хочу узнать, как там Яков Миронович? Вы бываете у него?

— Был совсем недавно. Чувствует себя ни лучше, и ни хуже обычного.

— Уже хорошо. Ест нормально?

— Я принес ему много еды. Надеюсь, он все съест.

— Спасибо за заботу о нем, Ренат, — поблагодарила я, собираясь на этом завершить разговор.

Кажется, он это почувствовал.

— Марта, подождите! — почти закричал он.

— Жду.

— Я хочу сказать, что собираюсь в Москву.

Я ощутила некоторое беспокойство, так как подумала, что он едет сюда с целью встретиться со мной.

— Ренат, у меня тут мало времени, нам вряд ли удастся увидеться. Тем более, живу за городом.

— Марта, я еду в Москву, чтобы получить разрешение на постановку одной пьесы. Я ее очень хочу поставить, в ней главная роль словно бы специально написана для вас.

— Думаю, вы преувеличиваете, в вас говорят другие чувства.

— Другие чувства во мне тоже говорят, но роль написана именно для вас. Когда вы прочитаете пьесу, сразу согласитесь со мной.

— Ренат, я не собираюсь читать пьесу, мне надо читать сценарий фильма, в котором снимаюсь.

Вы уже поняли, что это было неправдой, сценарий я уже прочитала. И весь свой текст выучила. Но должна же я как-то отбиваться от натиска Рената, хотя, согласна с вами, ложь — это не самый лучший способ для этого.

— Марта, вы не можете пройти мимо пьесы, в которой вы изображены. Главная героиня точь в точь воспроизводит вас. Обещайте, что встретитесь со мной и прочитаете текст.

Я почувствовала, что загнана в тупик. Что я ему должна ответить? И зачем я только позвонила Ренату?

— Ладно, посмотрим, будет время, встретимся, — прозвучал мой уклончивый ответ.

Но Ренату этого было достаточно, чтобы, как костер, воспылать радостью.

— Тогда, Марта, до скорой встречи, — сказал он.

Я не ответила, просто разъединилась. И зачем мне все это нужно? задала я себе очередной вопрос, на который не могла найти ответа. Или не хотела?

На следующий день начались съемки. Удивительно, но я играла как бы на автомате, особенно не вникая в происходящее. Как будто кто-то за меня выполнял все, что от меня требовалось. Это было тем более странным, что мой кинематографический опыт был крайне скуден, к тому же приобретен весьма давно. Но это не мешало мне иногда думать о чем-то своем.

Потом я поняла, что вызвано это банальностью действия. Не требовалось погружения в глубину, эмоции, слова, жесты — все были изначально запрограммированы, не нуждались ни импровизации, ни в поиске каких-то новых, нетривиальных красок. При этом моя игра явно нравилась режиссеру, который меня постоянно нахваливал. Правда, периодически закрадывалось подозрение, что его похвалы имеют определенный тайный смысл — привязать меня к нему, побудить удовлетворить его даже не могу сказать, что тайные желания насколько были они очевидны.

Правда, одна из сцен почти вывела меня из себя. Точнее, не столько даже сама сцена, сколько то количество дублей, которых мне пришлось сделать.

Сцена была эротическая, с минимум слов, зато с максимум специфических действий. Не могу сказать, что она сильно меня смущала; на трудовом счету практически любой артистке есть такой арсенал. Но Корсику все не нравилось, как я это делала, и он требовал очередного дубля.

Через какое-то время я почувствовала, что мне чертовски надоело изображать страсть и оргазм. На мгновение я отвлеклась от сцены, посмотрела на режиссера и по выражению его лица поняла все — дело было совсем не в том, что я плохо изображала занятие любовью, а то, что ему доставляло смотреть на это большое удовольствие.

Моя реакция была непроизвольной, полуголая я вскочила с постели, оттолкнула своего киномужа и подскочила к режиссеру.

— Вы грязный и сальный тип! — выпалила я и бросилась к выходу из павильона.

Я выскочила из студии и побежала по улице до первого сквера. Там плюхнулась на скамейку и постаралась успокоиться и заодно хотя бы немного привести чувства и мысли в порядок. А чтобы охладить эмоции, купила брикет мороженое, которое продавалось в павильоне в несколько десятков метров от меня.

Съев мороженое, я почувствовала, что оно, в самом деле, отчасти охладило мои переживания. Я стала думать, что делать дальше? Ко мне пришло осознание, что дело не только в том, что этот тип в угоду своей развращенности заставил меня много раз повторять эротические пассажи, а то, что мне вообще, не хочется сниматься в сериале. Этот процесс не вызывает внутри меня никаких положительных всплесков. Я уже ни раз ловила себя на том, что в каком-то смысле не участвую в съемках, точнее, в них принимает участие лишь небольшая часть моего я, а остальная и самая важная путешествует по каким-то совсем другим мирам.

Это было удивительно; насколько я помнила, ничего подобного раньше со мной не происходило. Наоборот, я всегда была буквально вся сосредоточена на съемочном процессе, ни о чем другом и думать не могла. А вот сейчас все кардинально изменилось, мое сознание не желает пребывать на съемочной площадке. Для него есть более интересные места. И оно хочет, что там же оказалось и тело.

Я понимала, что мне нужно принять важное решение, которое сильно повлияет на мою дальнейшую судьбы. Передо мной открывались заманчивые перспективы, по крайней мере, обещавшие деньги и известность. Что, согласитесь, совсем не мало. Вместо этого я по собственной инициативе закрываю занавес, даже близко не представляя, что меня за ним ждет.

В сквере я просидела не меньше часов трех. Ушла только когда стало уже слегка темнеть. Взяла такси и поехала к Илье.

Илья, Ирина и Анжела ждали меня. По их лицам было понятно, что они в курсе сегодняшних событий. Я решила, что стану вести себя, как человек, который ни о чем не жалеет. Это было не совсем так, но каяться мне хотелось еще меньше.

— Ты голодная? — немного неожиданно для меня спросил Илья.

— Очень. Ела только утром.

— Так я и предполагал. Пойдем, сначала поедим.

Я не только не возражала, но такая последовательность событий меня более чем устраивала. Мне надо собраться с мыслями для принятия окончательного решения. А делать это лучше всего на сытый желудок.

За ужином беседа протекала на отвлеченные темы. После трапезы по обычаю вся наша кампания переместилась в каминный зал. Само собой разумеется, что Илья достал из бара бутылку вина.

Илья разлил вино по бокалам и подал каждому из нас, включая Анжелу. Мне это не очень понравилось, но я решила, что сейчас не время для проведения воспитательных мероприятий. — Поговорим, — произнес Илья и красноречиво взглянул на меня.

— Поговорим, — согласилась я. — Начинай, а я подхвачу.

Я сама не понимала, почему вдруг начала ерничать; наверное, это включился внутри меня защитный механизм.

— Сегодня Корсик примчался ко мне в ярости, — начал Илья. — Сначала я даже не понял, что случилось, подумал, что разразилась война миров. В общем, ты его капитально вывела из себя. Он полчаса ругался на тебя. Не буду приводить его слова, тем более, при Анджеле. Он вообще не сдержанный, но в таком гневе я его давно не видел. Но самое удивительно другое… — Илья замолчал.

— Не томи, — попросила я.

— Где-то через полчаса он успокоился, и уже вполне нормальным тоном попросил меня поговорить с тобой.

— И о чем же?

— Он готов забыть этот инцидент при условии, что ты поужинаешь с ним в его особняке. Мне кажется, он понимает, что перестарался и спровоцировал тебя. В общем, эпизод можно замять и продолжить съемки.

Я покачала головой.

— Дело в том, что я не хочу сниматься, так неинтересно мне давно не было.

— Вы решительная женщина, Марта, я вас уважаю, — произнесла Ирина.

— Спасибо, только я не знаю, как поступить?

— В чем проблема, Марта? — спросил Илья.

— Я хочу разорвать контракт, но согласно ему, если я это сделаю, то должна заплатить огромную неустойку. У меня нет таких средств.

— Давайте еще раз выпьем, — предложил мой бывший муж, снова разливая вино по бокалам.

Я посмотрела на него, он не только смаковал вино, но и явно о чем-то интенсивно размышлял.

— Марта, ты, в самом деле, хочешь уйти из проекта? — спросил он.

— Да, Илья, я сегодня окончательно поняла, что это не мое. Я не хочу сниматься в такого рода фильмах.

— Хорошо, разрывай контракт. А штраф я за тебя заплачу.

51

Я уже собиралась ложиться спать, как в мою комнату вошла Анжела. Почему-то меня это не слишком удивило, в том, что она решила меня навестить, была своя логика, ведь с ее точки зрения я так не должна была себя вести.

По ее виду я поняла, что моя девочка пребывает в смущении. Я решила ей помочь.

— Сядь на кровать, — попросила я. Анжела села, я — рядом с ней. — Хочешь узнать, почему я так поступила?

— Да, мама. Это же кино, у тебя настоящая роль. Почему ты не хочешь сниматься?

Как же ей объяснить, задумалась я? Мне самой себе это не просто сделать, у аж молоденькой девочке — и подавно.

— Попытайся меня понять. А если не сможешь, просто запомни, поймешь через некоторое время.

— Хорошо, я постараюсь.

— Искусство — это всегда способ самовыражения человека. С его помощью он передает свой взгляд, свое отношение к миру. Это происходит далеко не всегда, я бы даже сказала — весьма редко. Но когда это возникает, то только тогда и появляется подлинное творчество.

— Ты хочешь сказать, что большинство из тех, кто занимается искусством, искусством не занимаются?

— Ты верно поняла меня, — обрадовалась я понятливости дочери.

— А папа, тетя Ира, о них можно сказать, что они занимаются искусством?

— Я бы не хотела оценивать то, чем они занимаются. Пусть это сделают они сами. Я могу говорить только за себя.

— Хорошо, говори за себя, — разрешила мне Анжела.

— Для меня участие в этом сериале таким искусством не стало. Я старалась как-то себя примирить с тем, что я делаю, искать какие-то краски в образе. Но поняла, что ничего не получается, меня словно выталкивает какая-то сила из проекта.

— И что за сила, мама?

Я вздохнула. Попробуй, объясни ребенку, ну не ребенку, но совсем молодой девушке, что это за сила?

— Это сложно объяснить, Анжела, — сказала я.

— А ты попробуй.

Невольно мысленно я пронеслась по разговорам с Миркиным. Сколько раз мы беседовали на эту тему не сосчитать. Разумеется, большинство умных мыслей Якова Мироновича выветрились из моей головы, но все же хоть что-то же должно же задержаться.

Я решила пойти на весьма рискованное объяснение.

— Ты же иногда встречаешься с мальчиками.

Анжела внимательно посмотрела на меня.

— Ну, бывает, — неопределенно протянула она.

— Одни мальчики тебе нравятся, и ты хочешь продолжать с ними общаться, а другие — нет. И отношения с ними продолжать не желаешь, потому что душа к ним не лежит. Так?

— В общем, так, — подтвердила дочь.

— То же самое обстоит и с искусством. В одних пьесах или фильмах хочется играть, в других — нет, так как душа противится. А когда она противится, то с ней трудно бороться. Но если начинаешь это делать, то от этого становишься несчастной. Вот я и не захотела ею быть. Зачем же себя мучить. Теперь тебе понятны мои мотивы?

— Теперь, мама, понятны. — В голосе дочери я не услышала большой уверенности.

— Я думаю, Анжела, пока этого объяснения достаточно. Если захочешь, мы в любой момент можем возобновить этот разговор.

— Да, мама. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Анжела!

Дочь ушла из комнаты, а я перевела дух. У меня было такое чувство, что я только что сдавала экзамен.

52

Утром на студию меня снова повез Илья. Он то и дело посматривал на меня, словно перевозил какой-то редкий музейный экспонат.

— Марта, у тебя есть еще время передумать.

— Не упрашивай, Илья, а то соглашусь.

— Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься?

— Тебе же известно, Илья, меньше знаешь, лучше спишь. А если серьезно, я тебе благодарна, что согласился оплатить мой штраф. Я тебе до копеечки отдам, только не могу сейчас сказать, когда.

— Марта, давай договоримся, ты мне ничего не должна. Считай эти деньги компенсацией за то, что я был плохим отцом, очень мало тебе помогал.

— Это уже прошлые дела, Илья.

— И это дело скоро станет прошлым. — Внезапно мой бывший муж рассмеялся. — Корсику будет тяжело пережить твой уход. Он не привык к отказам. Представляю, как он станет беситься.

— Всегда кто-то бывает первым.

— Кто бы спорил, только не думал, что этим человеком будешь ты. А с другой стороны, именно ты и должна быть им. — Некоторое время Илья молчал. — Скажи, а что ты намерена дальше делать? Я так понимаю, в театре у тебя дела плохи.

— Плохи, — подтвердила я. — Что стану делать, не представляю.

— Хорошо, что есть кому позаботиться об Анжеле, — покачал головой Илья. — Знаешь, странное у меня ощущение, я впервые в жизни чувствую себя отцом.

— И как? — Я с интересом и даже с некоторым волнением ждала ответа.

— Еще до конца не понимаю, но что-то в этом определенно есть.

Я не стала говорить Илье, что почувствовать себя отцом, когда ребенку уже семнадцать лет, это несколько поздновато. И уж совсем не то, что пережить эти ощущения в момент его рождения и дальнейшей заботы и воспитания.

Я вошла в кабинет Корсика. По выражению его лица я поняла, что он ждал меня.

Я не собиралась долго разговаривать с ним, намеревалась уведомить его, что разрываю контракт и выслушать его условия. Но когда я увидела режиссера, внутри меня словно бы замкнулись электрические контакты, высекая при этом обильные искры.

— А, пришла, — протянул он с какой-то странной интонацией. — Что скажешь?

— Я пришла разорвать наш контракт. Я долго думала и поняла, что не хочу сниматься в этом фильме.

Я увидела, что мои слова повергли Корсика в изумление. Он явно ожидал услышать от меня другой текст. Причем, понять, какой именно, было совсем не трудно.

— Ты не хочешь сниматься? Да, знаешь, сколько желающих оказаться на твоем месте.

— Могу предположить.

— К тому же мы уже сняли материал.

— Всего пять небольших сцен. Переснять их не займет много времени.

— А тебе известно, что согласно договору ты должна заплатить большую неустойку?

— Известно. Я готова заплатить хоть сегодня.

Я видела, что он исчерпал свои аргументы, искал новые, но не мог найти. При этом с каждой секундной его глаза становились все более злыми.

— Чего ты добиваешься? — вдруг спросил он. — Понимаешь, от чего отказываешься, дура.

— Возможно, я, в самом деле, дура, но это в данном случае ничего не меняет. Чтобы вы и дальше стали меня продвигать, я должна ублажать вашу плоть. А я это делать не собираюсь. Я сплю только с теми, кого люблю, кого желаю, а к вам я не испытываю никаких чувств. Вы, наверное, удивитесь, но за всю жизнь у меня было всего двое мужчин. Ровно столько, скольких я любила.

Я видела, что информация о количестве моих мужчин вызвало у него недоверие. С его точки зрения такого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда. Вот если бы я сказала, что у меня было пятьдесят партнеров, он бы поверил сразу и безоговорочно.

— Я тебе не верю, ты просто прикидываешься невинной овечкой, — даже не сказал, а прошипел он.

— А я и не ставлю цель вызвать у вас доверие к своим словам, — пожала я плечами. — Просто для меня имеет смысл только то, что я делаю с любовью. Играю ли на сцене, снимаюсь ли в фильме или сплю с мужчиной. Если я не чувствую глубинную связь с тем делом или с тем человеком, с которым вступаю связь, мне становится тяжело этим заниматься. Я ощущаю себя несчастной. А ни с вами, ни с вашим сериалом я такого соединения не чувствую. Хочу перед вами извиниться, я ошиблась, когда приняла ваше предложение. Теперь исправляю ошибку. Уверяю, актриса, что заменит меня, сыграет эту роль лучше.

— Уж в этом несколько не сомневайся. Не хотел тебе говорить, чтобы не огорчать, но ты плохая актриса. Даже не актриса, а так, актриска. Я взял тебя исключительно по просьбе твоего мужа.

— Илья — мой бывший муж, — напомнила я.

— А ведь какие перспективы перед тобой открывались.

— Константин Алексеевич, вы только что сказали, что я плохая актриса, даже актриска. Или если уступлю вашим домогательством, талант уже не имеет значения?

Эти слова очень не понравились моему собеседнику. Его лицо аж перекосило, как при инсульте.

— Правильно поступил Илья, что бросил тебя. Я бы тоже это сделал.

— Да, я никудышная жена, — согласилась я. — Правда, одна вырастила дочь, но это не берется во внимание. У вас другие приоритеты. — Я положила перед ним листок бумаги.

— Что это? — спросил он.

— Мое заявление о разрыве контракта. Подписывайте и закончим наш разговор.

Какое-то время Корсик не просто молчал, а, словно статуя пребывал в неподвижности. Затем резко чиркнул по бумаге ручкой.

— Иди в бухгалтерию. И чтобы сегодня оплатили бы неустойку. И знай, ни у одного приличного режиссера ты сниматься не будешь. Я об этом позабочусь.

Я кивнула головой, соглашаясь со всеми его требованиями. Несмотря на иронию с моей стороны, не скажу, что этот разговор дался мне просто. Все то время, что он продолжался, я ощущала напряжение. А вот теперь оно спало.

53

Я шла по улице, о которой уже ни раз упоминала в своем повествовании. Она была застроена однотипными домами, но сейчас мне казалась самой прекрасной в мире авеню. Я была вся переполнена невыразимой легкостью бытия Ничего на меня не давило ни снаружи, ни изнутри. Хотя, возможно, все же я немного преувеличиваю, было сожаление о потерянном гонораре. Скоро у меня будет совсем плохо с деньгами. И как решать эту проблему, пока не представляла.

Я села на скамейку в сквере, о котором так же уже упоминала. Помните, в нем располагался киоск с мороженым. Я купила шоколадный пломбир и стала с большим удовольствием его уплетать. Одновременно я думала о том, куда мне пойти. Вариантов было совсем немного. Внезапно я вспомнила о вновь обретенной подруге. Ее муж что-то говорил о возможности сняться в каком-то фильме. Он даже переслал мне сценарий. Правда, я так и не удосужилась открыть файл с ним, но теперь настало время это сделать.

Я договорилась с Женей, что приеду к ней. И пока была в пути, читала на телефоне то, что мне прислал ее муж.

Они были оба дома. Я решила, что нет смысла откладывать разговор. То, что я прочитала в дороге, было, мягко говоря, не очень привычно. И я не знала, как к этому отнестись.

Коротко расскажу, о чем фильм. Он о семейной паре, которые при женитьбе дали друг другу клятву — быть вместе до тех пор, пока их связывает любовь. С тех пор прошло немало времени и разных событий, и вот однажды они поняли, что их чувства как-то переменились.

Вопрос в том: как именно? Что они стали чувствовать? Ушла ли любовь или она преобразовалась, приобрело другую форму и содержание? Ничего необычного в том нет, ничто не остается неизменным, все обречено на преобразование, изменение, перемены.

Супруги решили разобраться: есть ли между ними любовь? Иными словами, следуя своей давней клятве, им надо разойтись или сохранить брак? Попытка это понять и составляло большую часть содержания фильма.

В принципе ничего уж такого революционного ни в идеи, ни в сюжете не было. Необычным было другое, в сценарии не было самих текстов диалогов. Только намечены их темы.

Я подумала, что, скорее всего, разговоры героев еще не написаны. Хотя странно, Володя говорил, что уже идут съемки. Разве такое бывает? Именно этот вопрос я и хотела в первую очередь прояснить.

Я отдала Жене купленный по дороге торт и обратилась к ее мужу:

— Володя, я хочу поговорить с тобой о фильме. Признаться, кое-что меня смущает.

— Ничуть не сомневался, — засмеялся Владимир. — Будем пить чай и разговаривать. Не возражаешь против такого сочетания?

Я не возражала, были в моей жизни сочетания и похуже.

Мы пили чай с моим тортом, и между откусыванием от него кусочков, я наблюдала за этой парой. Было сразу заметно, насколько она органично, точнее, это не столько было заметно, сколько ощущалось каким-то шестым чувством. Это была удивительная гармония, настоянная на взаимной любви. В какой-то момент мне стало завидно; ну, почему у меня ничего такого не получается? А я с детства мечтала именно о таких отношениях.

Ладно, хватит печалиться, я пришла сюда не за этим.

— Володечка, — сказала я, — я жажду рассказа о фильме.

Супруги переглянулись, затем Женя посмотрела на меня и загадочно улыбнулась.

— Давай, Володя, расскажи нашей гостье, как ты снимаешь свой фильм, — сказала она мужу.

— Начну с небольшого предисловия, — обратился ко мне Владимир. — Ты не против?

— Если оно по теме и действительно небольшое.

— Еще как по теме, — заверил меня Владимир. — Когда я смотрел самые разные фильмы, и даже, когда я их делал сам, меня поражало одно обстоятельство — сколько глупостей и нелепостей приходится произносить актерам. Сценаристы попадаются разные, немало тех, кто сочиняет откровенную ахинею. И режиссерам это приходится ставить, а артистам — играть.

— Бывает, — согласилась я. — Я, правда, мало снималась в кино, но и в пьесах попадается много глупостей. И никуда не денешься, их приходится произносить со сцены. Иногда мне просто ужасно хотелось изменить текст.

— Вот видишь, — обрадовался мой собеседник, — наши мысли совпадают. Впрочем, я в этом не сомневался.

— Почему? — удивилась я.

Супруги снова переглянулись.

— Когда мы учились в институте, ты считалась у нас на курсе самой умной, — произнесла Женя.

— Самой умной? — изумилась я. — Никогда об этом не слышала. Уж точно мне никто такое не говорил.

— Возможно. Но именно такое было о тебе всеобщее мнение.

— Даже не верится. Лично я такой себя тогда не считала и не считаю сейчас.

— Тем не менее, я об этом тоже слышал, — вмешался в наш женский разговор Владимир. — Я о тебе старался тогда узнать, как можно больше, ты же мне нравилась. В том числе и по этой причине.

— Просто день откровений, — сказала я и вспомнила утренний разговор в кабинете Корсика. — Давайте все же о фильме, а не обо мне.

— Хорошо, — согласился Владимир — Так вот, я долго думал о том, что делать с этим противоречием, когда умные актеры произносят тексты глупых сценаристов?

— А ты уверен, что все актеры умные? — спросила я.

— Ты меня немного не поняла. Конечно, актерская профессия по большому счету не требует ума. Дураков среди артистов прут пруди. Но есть же и умные, а я говорю сейчас именно о них.

— Теперь немного понятно.

— Я долго размышлял, что с этим делать. И решил пойти на эксперимент. Я сам написал сценарий, но не совсем обычный. В нем, как ты заметила, нет диалогов.

— Заметила и очень удивилась.

— Не сомневаюсь, — кивнул головой Владимир. — Я решил, что диалоги будут придумывать сами актеры. Хотят они это делать заранее или импровизировать прямо на съемочной площадке, пусть каждый решает сам. Важно соблюдение общей сюжетной линии, на основе которой должен развиваться фильм.

— Получается? — поинтересовалась я.

— Очень даже интересно получается. Не все и не всегда с первого дубля. Но по-другому и не может быть. К тому же это все рабочие моменты.

— Даже не представляю, как это может протекать в реале.

— Очень даже неплохо. Все дело в том, что я подбирал специфических актеров, только тех, кого я считал по-настоящему умными, кто умеют мыслить. На самом деле, их совсем немного, к тому же многие не согласились у меня сниматься.

— Почему?

— В основном по двум причинам. Первая — они не поняли или не оценили оригинальность моего замысла, сочли его сумасбродным. И вторая — я могу предложить очень скромные гонорары. Я нашел инвесторов на свой проект, но деньги они выделили небольшие. Поэтому мы в них весьма стеснены. Так что на большой доход не рассчитывай.

— Я вообще пока ни на что не рассчитываю.

— А вот я рассчитываю на тебя. У меня есть вакантная роль — психолога по семейным отношениям. Хочу предложить ее тебе.

Я на секунду или скорее на большее время задумалась. Вопрос, который предстояло решить, был совсем не простой.

— Подожди, ты хочешь сказать, что никого текста роли у меня не будет, я должна прямо на съемочной площадке его придумывать?

— Именно так, — подтвердил Владимир.

— Но я не психолог, я даже психологией никогда сильно не увлекалась. Что я могу сказать?

— На самом деле, очень многое. Просто ты этого еще не знаешь. Почти все актеры, которые задействованы в фильме, поначалу мне говорили примерно то же самое. Но потом оказывалось, что им есть, что сказать по теме. Причем, им это стало так нравиться, что они больше не желают произносить чужие тексты. Да и а зачем, когда можно сказать что-то свое. Часто именно то, что наболело. Для некоторых из них наступает настоящий катарсис.

Теперь я уже замолчала надолго, переваривая полученную информацию. Ничего подобного я и близко не ожидала услышать. А потому не знала, как ко всему этому относиться? То ли это очередное безумие, то ли прорыв в искусстве? А может, и то и другое; разве безумие не может стать прорывом?

— Ну что скажешь? — спросил муж моей подруги. — Если согласна, завтра можем подписать договор.

— Но я, в самом деле, ничего не смыслю в семейной психологии. Два моих брака оказались неудачными.

— Это же прекрасно! — воскликнул Владимир.

— Что тут может быть прекрасного? — даже немного обиделась я.

— У тебя большой негативный опыт семейной жизни. Это то, что нужно для роли. Прошу тебя, не отказывайся. Женя, уговори ее.

— Марта, в самом деле, что ты теряешь. Такого опыта у тебя больше не будет. Мне самой жутко любопытно, что получится из этого фильма.

— Тогда почему бы тебе не сыграть в нем? — предложила я. — Тоже же психолога.

— Я совершенно отвыкла от актерства, — покачала головой Женя. — И, честно говоря, меня давно не тянет сниматься.

— Понятно, — протянула я, не зная, как реагировать на все, что я тут услышала. — Пожалуй, это было самое необычное предложение в моей жизни.

— Марта, мне надо срочно найти актрису на эту роль, — сказал Владимир. — Я пребываю в цейтноте; если не успею снять фильм в оговоренные сроки, меня отрежут от финансирования.

— Хорошо, Володя, считай, что актрису на эту роль, ты нашел. Так что могу тебя с этим поздравить.

54

Домой, точнее, в коттедж Ильи, я вернулась поздно. Но никто не спал, все ждали моего возвращения. Это удивило меня, я вдруг обнаружила, что в последнее время моя особа вызывает повышенное внимание. Пока, правда, не в мировом масштабе, а в основном среди тех, кто так или иначе связан со мной. Раньше, насколько я могу судить, такого ажиотажа вокруг меня не наблюдалось.

— Где ты была? Мы ждали тебя к ужину, — почти тоном обиженного мужа поинтересовался Илья.

— Была у Женечки Марковой и ее супруга. У нас там был важный разговор, — доложила я. — Кстати, меня там и покормили.

— Пойдем в каминный зал, расскажешь, — беспрекословным тоном произнес Илья.

Тон мне не понравился, но я решила, что не стоит отстаивать независимость прямо сейчас, для этого найдутся другие, более весомые поводы. Почему-то я в этом почти не сомневалась.

Мы расселились вокруг камина. Илья достал бутылку сухого белого вина и разлил его по бокалам. Досталось даже Анжеле, правда, совсем на дне. Я уже хотела протестовать против спаивания ребенка отцом, но в очередной раз промолчала.

— Видела бы ты сегодня Корсика, таким злым я его еще не замечал. Он буквально срывался на всех.

— Полагаешь из-за меня? — спросила я.

— К гадалке не ходи, что из-за тебя.

Я пожала плечами. По большому счету этот человек был мне по барабану.

— А мне предложили роль, — заявила я. — И я согласилась. Наверное, завтра поеду подписывать договор.

— Уж не Раевский ли предложил сняться в своем фильме, — выдвинул предположение мой бывший муж.

— Именно он, — подтвердила я.

— У него все фильмы малобюджетные.

— Гонорар действительно маленький. Зато сам фильм необычный.

— Ты имеешь в виду, что тексты придумывают сами актеры.

— Тебе это известно? — удивилась я.

Прежде чем ответить, Илья сделал из бокала изрядный глоток.

— Я предлагал ему свою кандидатуру на главную роль.

— Ты? — С моей стороны это было даже не удивление, а изумление.

— Илюша, я ничего об этом не слышала, — подала голос Ирина.

— А чего говорить, он мне отказал, — неохотно признался Илья.

— И как он это объяснил? — спросила я.

— Сказал, что у меня ничего не получится и что ему нужен совсем другой артист.

Я почувствовала в голосе бывшего мужа скрытую обиду. Вот не представляла, что, во-первых, Илья захочет сниматься в таком малобюджетном фильме, и, во-вторых, что отказ способен его обидеть. Как бы хорошо не знаешь человека, всегда остается в нем много неизведанного.

— И какую роль он тебе предложил? — поинтересовался Илья.

— Психолога по семейным вопросам.

— Ты в этом что-то понимаешь?

— Не более чем в астрономии. Но у меня есть еще три дня для изучения вопроса. Этим и займусь.

— Марта, вы уверенны, что вам стоит браться за такую работу? — вдруг спросила Ирина.

— Не уверенна, но уже взялась. Я решила, будь, что будет. Так Володе и сказала.

— А что он? — Этот вопрос уже последовал от Ильи.

— Он согласился. Как получится, так и будет в фильме. Но мне самой вдруг стало интересно. Два неудачных брака — это все же солидный опыт.

— Считаешь наш брак неудачным? — неожиданно, как мне показалось с некоторой обидой, спросил Илья.

— Если считать его результатом Анжелу, то очень даже удачный. Все же остальное… — Я замолчала. Мне совсем не хотелось продолжать эту тему при дочери, тем более, она внимательно слушала разговор родителей.

— А я вот не считаю наш брак неудачным, особенно сейчас.

Это заявление бывшего мужа повергло меня в легкий шок.

— Что ты имеешь в виду? — При этом я невольно посмотрела на Ирину, я не знала, как она отнесется к такой теме разговора.

Та поняла мое затруднение.

— Марта, не беспокойтесь, мне самой интересно послушать. Тем более, это лучше позволяет узнать Илью.

Все же я была права на счет нее, она не самый глупый человек на этой планете. Даже странно, что Илья выбрал ее, а не какую-нибудь очередную белокурую пустышку.

— Ну, коли так, — протянула я. — Тогда Илья тебя внимательно слушаю.

— Я знаю, ты меня считаешь легкомысленным и развратным типом.

— А разве не так?

— Может, в чем-то, да. Но я много читаю.

— Да? — удивилась я. — Я полагала, что ты читаешь только сценарии и договора на съемку. Особенно те их разделы, где указывается сумма гонорара.

— Ладно, читаю, я может и не так много, не хватает времени. Зато самую разную литературу.

— Марта, это действительно так, — подтвердила Ирина. — Поначалу я даже немного удивилась. Среди артистов мало начитанных людей.

— И вообще, через какое-то время хочу перейти работать в театр, — продолжил Илья. — Еще несколько лет и меня начнут снимать намного меньше.

— Илья, вынуждена тебя огорчить, из тебя получится плохой театральный актер. Бесконечно сниматься в однотипных сериалах и играть на сцене — это два разных занятий.

— А если я попрошу тебя мне помочь, дать уроки? Не бесплатно, за деньги.

Я ощутила небольшое замешательство, какие-то странные предложения мне начали поступать.

— Не знаю, Илья, как я поступлю, когда ты меня об этом попросишь. К тому же есть много других людей, способных тебе помочь лучше, чем я.

— Я хочу, чтобы была ты.

— Илья, ты как-то зациклился на мне, давай прекращай. Прошу тебя не забывать ни на минуту, что мы давно в разводе. И вообще, поздно, пора спать. Спасибо за кампанию.

Я встала и вышла из зала.

55

Оставшиеся дни до съемки я с головой погрузилась в тему семейных отношений. В Интернете об этом было столько материалов, что для изучения их понадобился бы ни один год. Такого количества времени у меня не было, поэтому я решила: что успею, то и прочитаю. Ну а дальше, уж как кривая выведет.

Я читала целыми днями тексты, делая лишь небольшие перерывы на удовлетворение разного рода физиологических нужд. И пыталась сравнивать то, что узнавала, с собственным опытом. Если бы в первом и во втором браках, изучала все эти материалы, помогли бы они мне сохранить семьи? Ясного и четкого ответа не приходило. Я видела, как много было сделано ошибок, как моих индивидуальных, так и совместных, но уверенности в том, что их можно было бы избежать при наличии знаний, что надо и что не надо делать, не возникало. Все было намного сложней, чем в большинстве описываемых схемах и сюжетах.

И все же это были полезные занятия. Хотя бы уже тем, что я стала постигать космическую степень своего невежества в этих вопросах. Сколько же много я не знала, но главное, о скольких вещах даже не задумывалась. Я всю жизнь довольно много читала, и считала себя достаточно эрудированной особой. Но сейчас понимала, как я далека от этого почетного звания. Если уж говорить о себе честно, то я самая настоящая невежа.

Другое дело, что подавляющее большинство людей в этом вопросе мало чем от меня отличаются. Мы создаем семью, практически ничего не ведая о семейных отношениях, будучи полными профанами в семейной психологии. Даже, уж простите меня, в сексе. Каждый мнит себя в нем великим знатоком, а в реальности, в лучшем случае обычным любителем.

Ладно, не будем о сексе. Уж больно тема затягивает, начнешь и не кончишь. Поэтому не станем продолжать.

Я написала, что занималась с утра до вечера. Но это не совсем так, один большой перерыв у меня все же был. Мне позвонил Ренат и объявил, что в Москве и желает со мной свидеться. Я было хотела ему сказать, что рада бы, да не могу по причине большой занятости. Но вместо этого мы быстро договорились о встрече. А в качестве оправдания сказала себе, что мне полезен перерыв, так как мой бедный маленький женский мозг перегружен информацией, и ему надо дать хот бы небольшой отдых. Так я и поступила, правда, отдых получился довольно большим.

Мы встретились в центре. Мне показалось, что за то время, что мы не виделись, Ренат даже немного изменился, он как-то повзрослел. Само собой разговор мы начали с Миркина. Но с ним, слава богу, все было в порядке, точнее, не хуже, хотя и не лучше. Поэтому эта тема быстро себя исчерпала.

— Чем вы тут занимались, Марта? — спросил он.

— Пыталась сниматься в одном сериале.

— Это я знаю. А почему пытались?

— Потому что уже не пытаюсь. Я разорвала договор.

— Вы разорвали договор?

— А что вас удивляет?

— Меня это не удивляет, меня это радует.

— Почему?

— Потому что вы расчищаете дорогу.

— Кому?

— Самой себе. На пути каждого человека столько всего лишнего и ненужного, что в большинстве случаев все это не позволяет идти к цели. К тому же вместо того, чтобы расчищать ненужное, люди только увеличивают его количество. В итоге дорога окончательно становится непроходимой.

— Ренат, а вы расчищаете свою дорогу? — поинтересовалась я.

— С некоторых пор, да.

— И с каких пор?

— Как только я это осознал.

— И давно?

Ренат ответил не сразу.

— Совсем недавно. Когда познакомился с вами.

От неожиданности я даже остановилась.

— Ренат, не несите ерунды. Я тут ни причем.

— Очень даже причем. Я скучал по вам. А вы скучали по мне?

— Если я скажу, что не скучала, вы же не поверите.

Он вдруг рассмеялся.

— Вы правы, не поверю. Но не потому, что не хочу в это верить, а потому, что знаю, что вы скучаете. Я увидел это по вашим глазам.

— Это как?

— Когда вы меня увидели, они обрадовались.

— И как вы это определили?

— Не знаю, просто посмотрел в них и понял. Разве этого недостаточно? Нельзя же во всем доискиваться до искомых причин. Чем более развитый человек, тем больше он постигает мир интуицией. А в искусстве она главная. Я своим актерам говорю: не анализируете роль, не пытайтесь понять, что это за характер, как надо его играть, а вживитесь в свой персонаж на уровне подсознания. И тогда все выстроится само собой.

— Хотите сказать, что вы отрицаете интеллектуальную работу над образом?

— Я ничего не отрицаю, просто есть базовый элемент, а есть вторичный. Если нет первого, второй не поможет.

— Ладно, с этим я могу согласиться. До какой-то степени я сама так работаю над ролью.

— Не до какой-то степени, а целиком.

— Да откуда вы знаете? — возмутилась я.

— Я же смотрел спектакли с вашим участием. Для меня это было очевидно.

— Вас не переспоришь, Ренат, — не без огорчения сказала я.

— А мы не спорим, мы ищем то, что нас объединяет.

— И как удачно?

— Находим все больше и больше.

— Все это ерунда, — безапелляционно заявила я. — Вы желаемое выдаете за действительность.

— Ну, почему, Марта, вы не хотите признать очевидного, — с грустью произнес он.

— Очевидное для вас то, чтобы вы хотели, чтобы оно было таковым. Но не всегда так случается.

— Знаете, что меня огорчает в нашем общении, Марта?

— Нет. — Мне стало даже любопытно.

— Мы произносим очень много лишних слов, чтобы укрыться от истины.

— Вот как! А в чем истина?

— В том, что мы нужны друг другу.

— Ренат, может, вы будете говорить только от своего имени. Говорить от себя я вам таких уполномочий не предоставляла.

— Ну, вот опять, мы занялись словоблудием. Пока от него не избавимся, будет трудно преодолеть то, что нам мешает.

— Нам что-то мешает? — Я вдруг поняла, что в чем-то Ренат прав, мы, в самом деле, говорим много лишнего. — Не отвечайте, лучше давай поговорим о другом. Я так и не поняла, что вас привело в Москву?

— Хочу поставить в своем театре одну пьесу. Я приехал, чтобы заключить с драматургами договор. Это касается и вас.

— Не понимаю, причем тут я.

— Главную героиню в пьесе словно бы писали под вас. Вы и будете ее играть.

— Я бы с огромным удовольствием, но только у меня другие планы, — с откровенным сарказмом проговорила я.

— Ничего так легко изменить, как планы. Когда вы прочитаете пьесу, сами захотите.

— Почему вы так думаете?

— А артист не может не хотеть сыграть самого себя. Это противоестественно.

— Вот не знала, что я извращенка.

Ренат вместо ответа посмотрел на часы.

— Марта, нам пора ехать к драматургам. Я им обещал, что привезу артистку на главную роль.

— Вам не кажется, что это даже для вас чересчур?

— Марта, очень прошу, — взмолился он. — Хотите, встану на колени?

— Если на голову, то тогда подумаю.

— Хорошо. — А дальше случилось невообразимое, Ренат встал на руки и сделал несколько шагов. Прохожие с изумлением смотрели на него.

— Так достаточно? — спросил он.

— Откуда у вас такие навыки?

— В детстве занимался гимнастикой. Как видите, еще не разучился ходить на руках. Так едим?

А вы бы не поехали, если ради этого ваш собеседник встал бы с ног на голову?

56

Мы сидели за столом, и пили чай с пирожными и конфетами. Кроме нас с Ренатом в комнате находились два драматурга, далеко уже не молодые, но еще вполне бодрые люди. Мужчина представился как Владимир Котляревич, а дама — как Людмила Гуреева.

Мне они понравились сразу, оба невысокие, но с умными, интеллигентными лицами. Сначала я подумала, что они муж и жена, но оказалось, это не так. Оба жили в разных концах Москвы. Сейчас же мы находились в гостях у женской части этого дуэта.

Вопрос с правами стороны урегулировали быстро, драматурги не возражали, чтобы Ренат поставил в своем театре их пьесу. При этом никого гонорара выплачено не будет по причине отсутствия денег.

Этот вопрос меня заинтересовал особо. Неужели они, в самом деле, готовы предоставить свой труд бесплатно? Во время чаепития я набралась то ли храбрости, то ли наглости и задала им этот вопрос.

— Я понимаю, почему вы нас об этом спрашиваете, — сказал Котляревич. — Это действительно выглядит как-то неестественно. Не скрою, что когда мы однажды решили написать нашу первую пьесу, то тема вознаграждения была едва ли не основной, почему мы захотели этим заняться. Правда, Люда?

— Так и было, — подтвердила дама. — Обоим деньги были очень даже нужны. Если бы нам в тот момент сказали, что мы ничего не получим за свое творчество, возможно, мы им бы и не занялись.

— Сто процентов, — улыбнулся Котляревич. — Но затем мы увлеклись самим процессом. Мы много раз пытались продать наши пьесы, но безрезультатно. Хотя некоторые их очень хвалили. Но дальше этого дело не двигалось. По этой причине мы даже хотели прекратить писать, но не получается. Есть вещи поважнее денег.

— Мы постоянно спорим с Володей на эту тему, — произнесла Людмила. — В нашем дуэте я представляю более практическую сторону, пытаюсь найти способы продать наши пьесы. Он же кажется, забил на это совсем.

— В какой-то момент я плюнул на коммерческую сторону вопроса, — подтвердил Котляревич. — Мне просто надоело биться о стену. И я сказал Люде, что наша задача реализовать себя. И не важно, сколько мы за это получим и если даже не получим ничего. Деньги все улетят безвозвратно в пространство, а наши произведения останутся.

— Вы, в самом деле, в это верите? — поинтересовалась я. Я опасалась, что этот вопрос их обидит, но ничего такого не случилось.

— Знаете, Марта, часто трудно понять, во что человек действительно верит, а во что заставляет поверить себя, что он в это верит по причине того, что нам хочется выглядеть в своих глазах лучше, чем мы есть. А потому занимается самообманом. Вот и у нас есть сомнения. По крайней мере, у меня это точно. Люда пусть скажет за себя.

— Я в чем-то согласна и не согласна с моим соавтором, — улыбнулась Людмила. — Когда пишешь, действительно о деньгах думаешь мало, часто просто не до того. Но когда пьеса закончена, очень хочется за нее их получить. И это самый неприятный момент, самая большая неудовлетворенность творческим процессом. Не знаю, как Володя, но я переживаю по этой причине довольно сильно. Тем более, когда видишь, какую ахинею часто ставят в театрах, сравниваешь с тем, что написали мы. И становится как-то грустно.

— Нигде так много не справедливостей, как в искусстве — вставил Ренат.

— Возможно, но это как-то слабо утешает, — ответила Людмила. — К счастью, мы все же не профессиональные драматурги, я — конструктор, Володя — журналист. Это позволяет нам жить. И все же хочется получать по заслугам.

Но в любом случае, мы рады, что вы поставите нашу пьесу. Ну а деньги, возможно, мы их не заслужили.

— Что вы имеете в виду? — удивилась я последней реплике.

— Я давно увлекаюсь эзотерикой и понимаю, что на все воля божья. Все дается по заслугам, причем, не тем заслугам, которые нам кажутся, что мы заслужили в здешней жизни, а с точки зрения нашего духовного существования. И раз мы не получаем того вознаграждения за наши труды, которые мы считаем достойны, значит, на то есть веские основания. И лучший вариант действий с нашей стороны — это принять то, как все складывается. Если это у нас получится, возможно, рано или поздно нас ждет вознаграждение. Хотя не понятно, в каком виде. Совсем не обязательно в деньгах. Мы часто спорим на эти темы с Володей, но каждый остается при своем.

— А вы не согласны со своим соавтором?

— спросила я мужчину.

— И да и нет. Я думаю, что нам не достает пробивных способностей, мы варимся в своем соку. Знаете, однажды Люда сказала очень верную фразу: нас не замечают. Я это ощущаю всей своей кожей, вот только не знаю, как это изменить. Что же касается высших сил, то очень трудно интерпретировать их намерения. Никогда не знаешь, что от них ждать и зачем посылают нам то или иное испытание или тот или иной соблазн.

Я привела лишь часть нашей беседы, в тот вечер мы говорили на многие темы. Когда мы с Ренатом вышли на улицу, уже стемнело.

— Ренат, где ты собираешься ночевать? — не без тревоги поинтересовалась я.

— В поезде. Я уезжаю к себе вечерним рейсом. Кстати, времени осталось немного, надо срочно ехать на вокзал.

Мы приехали за пять минут до отбытия состава. Я не стала заходить в вагон, Ренат же бросил на свое место небольшую сумочку и вернулся ко мне на перрон.

— Как вам наши драматурги? — спросил он.

— Очень приятные, я бы с удовольствием продолжила с ними знакомство. Жаль только, что никак не могут выйти на большую сцену.

— Я намерен им помочь это сделать, — решительно заявил Ренат.

— Как?

— Посмотрим. Но для начала поставим новую пьесу с вашим участием.

Я хотела возразить, но в эту секунду состав вздрогнул всем своим огромным телом и начал движение.

— Ренат, поезд отправился! — крикнула я, хотя он стоял буквально в нескольких сантиметрах от меня.

Внезапно Ренат поцеловал меня в губы и запрыгнул в вагон. И стал энергично махать мне рукой.

Несколько мгновений я пребывала в неподвижности, затем помахала в ответ.

Ренат что-то крикнул, я не разобрала, но это не имело особого значения. Он исчез в утробе вагона, я же медленно побрела к зданию вокзала.

Кстати, о пьесе я непременно еще поговорю, но в другой раз.

57

В том, что мой давний и тайный воздыхатель и по совместительству муж моей подруги Володя Раевский гениальный режиссер, я больше не сомневалась. Как вам это объяснить? Считается, что в чем состоит гениальность в искусстве невозможно выразить словами, она возникает неизвестно откуда и прорывается всеми имеющимися у нее чарами и мощью, она меняет наши представления о бренном, открывает нечто такое, что все об этом знали, но не могли раскрыть это в себе. Гениальность — это поиск и открытие волшебного внутри нас, когда под влиянием произведения мы незаметно для себя становимся другими.

Наверное, эти объяснения покажутся весьма сумбурными, лишенными какого-то четкого нарратива. Я и не спорю, но именно такие мысли возникали в моей голове, когда я наблюдала за тем, как Володя ткет ткань своего фильма. Я уже говорила, что сценарий был написан без диалогов персонажей, но Раевский так умело объяснял, что он хочет от занятых в эпизоде артистов, что заранее заготовленный текст не особенно был и нужен. Потенциал актеров был таков, что они впитывали слова режиссера и в свою очередь произносили такие слова, что я периодически просто обалдевала.

Правда, следует сказать, что приглашенные сниматься актеры действительно обладали, как минимум, хорошим интеллектом. Большинства из них я до этого никогда не видела, и не могла понять, в каких сусеках Раевский их отыскал. Я нашла у него свободную минутку и задала ему этот вопрос. Полученный ответ вызвал во мне очень странное чувство.

Оказывается, поиск нужных ему исполнителей он вел в течение двух лет. Причем, преимущественно по провинциальным театрам. Критерий, как выразился Раевский, был один: актерский талант плюс интеллект. Совмещение в одном человеке этих двух качеств давало поразительный эффект. Да, пришлось поездить по разным театрам, в том числе и удаленным, но результат превзошел ожидания, нашел актеров с невероятным, но преимущественно не оцененным потенциалом.

В этой связи я не могла не спросить своего старого знакомого: а причем тут ваша покорная слуга? Актриса может, я и не плохая, но вот с интеллектом явно подкачала. Об этом наглядно говорит та ситуация, в которой я оказалась. Умные люди в такие перипетии не попадают.

— Когда начнем снимать эпизод с твоим участием, сама поймешь, какой у тебя интеллект, — улыбнулся Раевский. — Ты просто не знаешь и половину его возможностей. Если умный человек всю жизнь пребывает среди дураков, есть все шансы, что, в конце концов, он тоже превратится в дурака. Но самое ужасно даже не это, а то, что будет считать такое свое состояние естественным. А если начать ум развивать, то можно и границ этого не достигнуть; просто не хватит времени. Сегодня искусство служит оболваниванию людей. И первой жертвой этого явления становятся именно актеры, которые вынуждены все эту чушь нести в массы.

— Но у актеров чаще всего нет другого выбора, — вкрапила я свою реплику в монолог Раевского.

— В том-то и беда, это плохо на них влияет. Как ты думаешь, если всю жизнь актер играет в дурацких фильмах, произносит глупые слова, станет ли он умным? Подумай над этим вопросам, а сейчас, извини, мне некогда, надо готовиться к очередному эпизоду.

Я уже говорила, что много времени проводила на съемочной площадке, наблюдая за действиями режиссера, игрой артистов. Меня буквально завораживало это зрелище, оно, без преувеличения, действительно было и ново и интересно. Но я погрешу против истины, если не скажу, что я думала еще кое о чем. Я никак не могла стереть из своей памяти прощального поцелуя Рената. Точнее, даже не из памяти, его вкус никак не могли или не хотели забыть мои губы. И это меня сильно обескураживало, вот только ничего изменить не получалось.

Как я должна к этому всему относиться? Я уже сбилось со счета, сколько раз задавала я себе этот вопрос. Между нами не могут быть никаких отношений, разница в десять лет ставила на них жирный крест. Ну, сами посудите, мне тридцать семь, а ему двадцать семь. А через десять лет мне будет сорок семь, а ему тридцать семь. В таком возрасте у женщин на лице появляется столько морщин и складок, сколько нет звезд на небе в ясную ночь. А вот мужчина в таких летах находиться в самом соку. Через какое-то время Ренат будет смотреть на меня, как палеонтолог на динозавра, изучать все возрастные отметины. И зачем мне это нужно?

Вот Илье сейчас тридцать семь, а Ирине — тридцать три. Просто идеальное сочетание возрастов, такая пара вполне может прожить двадцать, а то и больше годков. И при этом не ощущать возрастного дискомфорта. А в браке это важная вещь; это в молодости не придаешь таким вещам значения, а, по мере того, как становишься старше, они приобретают угрожающую важность. А потому никаких Ренатов, у каждого своя дорога, по ней и надо по возможности бодро шагать. И хватит думать на эту тему. Тем более, сейчас мозги есть чем загружать.

Я могла бы много написать о съемках фильма, о работе Раевского. Но в этом случае мое повествование превратилось бы в настоящую эпопею. А это в наше быстротечное время неподъемное чтиво. Поэтому я ограничусь одним эпизодом, в котором принимала участие. Сразу скажу, в окончательный вариант фильма он вошел в урезанном формате. Володя мне потом сказал, что пришлось резать по живому, но выбора не было; в отличие от Вселенной, картина не может быть бесконечной. Но я изложу все так, как было снято в первоначальном варианте. Не буду скрывать, что делаю это, в том числе и из-за тщеславия, так как, по общему мнению, снимающей фильм команды, сцена получилась неплохая. А может, даже и хорошая. Как говорят в таких случаях, учитесь, пока я жива. На самом деле, просто хочется порадовать себя хоть какой-то удачей на фоне всех своих неудач.

В эпизоде участвуют трое, я буду проходить по имени психолог, и два главных героя фильма — Маргарита и Игорь. Вроде бы сказала все, что нужно. Теперь можно начинать.

Мы сидим в «моем» кабинете, то есть в кабинете психолога.

Психолог: Спасибо, что пришли ко мне. Мне это приятно, потому что это означает, что вы мне доверяете.

Игорь: Прежде чем пойти к психологу, мы изучали разных специалистов, посещали их сайты. В итоге остановились на вас.

Психолог: Можно узнать, что вас привлекло именно ко мне?

Маргарита: Нам понравился ваш лозунг: «все психологические проблемы имеют решение. Если его не удалось найти, значит, клиентам не повезло со специалистом».

Психолог: Я действительно так считаю. Но не будем терять времени. Хочу лишь наш сеанс предварить совсем небольшим предисловием. Польза от нашей встречи будет лишь в том случае, если вы будете со мной предельно откровенны. В кабинете психолога нельзя стесняться говорить о себе все, нельзя ничего утаивать. Если вы с таким подходом не согласны, давайте расстанемся прямо сейчас. Я верну вам уплаченные деньги.

Игорь: Именно на это мы и рассчитываем.

Маргарита: Подтверждаю.

Психолог: Тогда приступаем. Изложите предельно ясно и откровенно вашу проблему.

Игорь: Когда мы с Марго решили пожениться, то дали друг другу что-то вроде клятвы.

Маргарита: Не вроде клятвы, а самую настоящую клятву.

Игорь: Согласен, дали клятву. Мы будем вместе друг с другом до тех пор, пока между нами будет любовь. А если она пройдет, значит, пора расставаться. Без любви брак теряет всякий смысл, превращается в рутину. А ни я, ни Марго, этого не хотим.

Психолог: И к какому итогу вы подошли?

Игорь: Мы оба пришли к выводу, что не знаем, любим ли друг друга сейчас? Но знаем точно, что прежних чувств уже нет. Они стали другими. Но вот, какими? Что осталось от прежнего? Мы много говорили на эту тему, но так и пришли к какому-нибудь выводу. Поэтому решили, что нам нужен посредник.

Психолог: Это правильно решение. Давайте попробуем разобраться в ситуации. Ваш брак — это брак по любви. По крайней мере, на тот момент, когда вы его заключили.

Игорь: Абсолютно так. Думаю, жена подтвердит.

Маргарита: Мы не могли больше часа друг без друга. А когда были вместе, это было полное счастье. Я не предполагала, что такое бывает.

Психолог: Более менее, ситуация мне понятна. Давайте теперь подумаем, что же случилось? То, что вы поженились по любви, то, что вы дали такую клятву, это прекрасно. Но вы же образованные люди, вы должны понимать простую истину: все в этой жизни меняется. В том числе и наши чувства, включая любовь. Наивно верить, что то, что вы чувствовали в начале ваших отношений, будете испытывать через двадцать лет. Такое не может быть в принципе, это противоречит человеческой природе.

Игорь: Мы, разумеется, это понимаем, нас мучает другое — а не ушла ли любовь совсем, и мы живем вместе только по привычке. Но, я уже говорил, что в такой совместной жизни нет никакого смысла.

— Психолог: Понимаю вашу озабоченность. Попробуем разобраться. При этом не могу гарантировать, что у нас это получится, вопрос более чем сложный.

Маргарита: Если он был бы легкий, мы к вам бы не обратились.

Психолог: Объясните, что изменилось в ваших отношениях и в ваших чувствах друг к другу?

Игорь: Марго сказала, что раньше мы просто не могли друг без друга. А теперь можем. Если говорить о сексе, то занимаемся им реже, хотя все же довольно часто. Раньше мне никто не нужен был, а теперь иногда заглядываюсь на других женщин. Да и мысли о них не редки.

Маргарита: Я этого не знала, спасибо, что сказал.

Игорь: Это получается само собой. Раньше такого не было.

Психолог: Очень прошу вас, Игорь, и вас, Маргарита, не делать преждевременных выводов. Иначе вы будете зависеть от них. А это нежелательно.

Игорь: Как же нам поступать?

Психолог: Максимально держите свое сознание открытым, пусть на время нашего сеанса оно станет сосудом, из которого вытекает и в который втекает вода. Выводы сделаете позже.

Маргарита: Мы с Игорем постараемся.

Психолог: А теперь будьте особенно внимательными и одновременно максимально открытыми. То, что я буду сейчас говорить, и то, как вы воспримите мои слова, во многом будет зависеть дальнейшая судьба ваших отношений.

Игорь: Мы все во внимании.

Психолог: Клятвы не появляются сами по себе, они даются тогда, когда человек охвачен таким чувством, которое оттесняет все остальные переживания. Когда вы поклялись друг другу, что будете вместе до той минуты, пока между вами будет сохраняться взаимная любовь, вы не сомневались в искренности того, что в тот момент чувствовали. Но давайте вместе попробуем разобраться, а что на самом деле вы испытывали, что принимали за любовь? Как вы считаете, Игорь и Маргарита? Ответьте каждый за себя.

Маргарита: Я была настолько переполнена Игорем, что не могла ни о ком другом думать.

Психолог: Хорошо. А вы, Игорь?

Игорь: Примерно то же самое. Это было нечто упоительное.

Психолог: Два прекрасных ответа. А теперь попробуем углубиться в ваши чувства. Выскажу свою версию. С моей точки зрения это была любовь, но в образе страсти. А это две большие разницы. Давайте попытаемся понять отличие страсти от любви. Или точнее, разберем страсть, как разновидность любви. Страсть очень сильно переполняет человека, это мощнейший эмоциональный взрыв. Если не дать ему детонировать, человек может просто не выдержать такого внутреннего напряжения. Но особенность страсти в том, что она вся на поверхности. Если бы каждый из вас заглянул как можно глубже в себя, то, возможно обнаружил, что там царит покой и штиль. И даже, если это не так, такого шторма все же нет. Очень часто люди, когда страсть остывает, не испытывает к объекту недавней страсти не то, что чувств, а никаких эмоций. Полнейшая пустота. И это закономерно, так как со страстью выгорают все чувства, оставляя часто только быстро остывающий пепел.

Игорь: Это не про нас. Да, страсть была, но были и любовь. Марго, подтверди.

Маргарита: Я согласна с мужем.

Психолог: Давайте не спешить с выводами. То, что кажется вам сейчас истинным, возможно, уже через час будет представляться совсем иначе. Я тоже думаю, что вас соединила не только страсть, но и любовь. Но я снова вернусь к прежней мысли: проблема в том, что любовь — это глубинное чувство, а страсть — поверхностное. Особенность страсти в том, что она крайне переменчива, сегодня сильней, завтра слабей. А еще через какое-то время вместо пламени горит слабый фитилек. По большому счету никогда не знаешь, как она проявится и в тебе, и в твоем партнере. Но это все волнения на поверхности моря, они прекрасны, но преходящи. Ты покачался на этих волнах, получил удовольствие, а затем отключился до следующего раза. Я верно рисую картину?

Игорь: До определенной степени, мне кажется, вы все же упрощаете ситуацию.

Маргарита: Да, конечно, так во многом и было, но наши отношения я никогда не сводила только к страсти, и уж тем более, к одному сексу, хотя его было выше крыши. Я чувствовала, что Игорь для меня значит намного больше, что это моя судьба. И другой не хочу.

Психолог: Очень хороший ответ, Маргарита. И все же в каждом моменте есть нечто, что превалирует, что диктует наши эмоции и поступки. И есть то, что остается где-то на глубине. И мы этого почти не ощущаем. Все наши чувства подвержены изменениям; как бы не была сильна страсть, рано или поздно она утихнет. Но если меняются чувства, то и вы должны меняться вслед за ними. Вы должны идти на ту глубину, в которой пребывает то, что снова может вас соединить. Попытка же остаться на той же самой поверхности, неизбежно вызовет у вас ощущение краха или в лучшем случае пустоты, некой незаполненности, какой-то невосполнимой потери. Вы желаете то же самого, и не можете его найти ни в себе, ни в партнере. Именно в этом кроется причины распадов многих союзов. Хотите вы того или не хотите, но вам нужно отыскать ту новую основу, которая придаст другой импульс вашим чувствам. Знаете, в чем трудность нынешнего для вас момента?

Игорь: Не знаем, но очень хотим узнать. За этим сюда к вам и пришли.

Психолог: Тогда, на начальном этапе вам было немного легче, страсть не требовала никакого ни анализа, ни проникновения в суть того, что происходило с вами. Все было очевидно, все бушевало на поверхности. А сейчас все ушло на глубину. И вам надо постоянно нырять туда, чтобы разобраться в том, что скрыто от вас. А это совсем не просто. Вы просто не привыкли заниматься подобным дайвингом.

Маргарита: И в чем же нам надо разобраться?

Психолог: Всего лишь в том, что такое любовь, и есть ли она между вами?

Маргарита: О любви столько всего написано, сделано фильмов, поставлено пьес. В чем тут разбираться?

Психолог: А в том, что все это имеет мало значения. Согласна, любви посвящено гигантское количество произведений во всех жанрах. Да, только польза от них для вас небольшая. Понять, что такое любовь именно для вас — это значит, начать процесс самопознания. Вам нужны не чужие примеры и истории, а гораздо более глубокое проникновение в самих себя. Я выскажу спорную мысль — вся эта любовная эпопея скорей мешает вам, так как отвлекает от вас самих. В жизни очень важно уметь сосредоточиться на самом себе, сделать так, чтобы все стороннее не мешало этому. Не получится, то, боюсь, вам будет сложно установить друг с другом новые связи. А они крайне вам необходимы. Раньше все за вас говорили чувства, а сейчас вы должны услышать то, что говорят ваши души. А это совсем другой уровень слуха.

Игорь: Предположим, вы правы. Но как нам тогда понять, если ли между нами та истинная любовь, о которой вы говорите?

Психолог: Это действительно самый сложный вопрос. Напрасно вы надеетесь, что я отвечу на него за вас. Но какую-то помощь постараюсь оказать. В Интернете я прочитала фразу, которая принадлежит одной известной актрисе: любовь — это когда ты готов отдать другому то, что копила для себя. Как вам кажется, каждый из вас согласиться на такой поступок? Не спешите с ответом, потому что понять это совсем не просто. Зато есть шанс обмануть себя и партнера. Поэтому я даже не советую отвечать прямо сейчас. Попробуйте это сделать как-нибудь на досуге.

Игорь: Мы обязательно так и поступим. Странно, я никогда не думал о любви в таком разрезе.

Психолог: Осмелюсь предположить, что вы по-настоящему вообще о любви не думали. Да и зачем, если вы были уверенны, что она вас переполняет. Возможно, даже на самом деле, вам казалось, что вы о ней думаете, но это было не так. Любовь — это настолько сложно, что очень многие даже не приближаются к пониманию любят ли они того или иного человека или ими владеют другие чувства? Всегда избегайте простых ответов на трудные вопросы, чаще всего это ведет к заблуждениям. Отсюда вытекает большинство супружеских конфликтов. Причем, люди не понимают из-за чего они ссорятся, а поверхностные причины размолвок, о которых они думают, только усугубляют ситуацию. Я зачитаю вам один текст, который я тоже нашла в Интернете. Существуют три вида брака: небесный, кармический и соседский. Небесный — это соединение двух людей, которые действительно предназначены друг для друга. В нем происходит мощный обмен положительными энергиями, который приводит к появлению нового творческого или духовного союза, к преобразованию партнеров, восхождению ими на более высокие ступени бытия.

Кармический брак — самый трагический, это вид наказания супругов за свои или чужие грехи. Если ничего не менять, то рано или поздно он приводит к печальному исходу для партнеров.

А самый распространенный вид брака — соседский. Этими узами связаны подавляющее большинство людей. Это вовсе не означает, что люди живут, как соседи, не любя друг друга. Часто любят и подчас даже сильно, и бывают счастливы. Хотя разновидностей соседских браков много, но все их объединяет одно обстоятельство — такой союз практически никак не меняет партнеров. Даже прожив вместе всю жизнь, они остаются прежними. Это происходит в силу того, что между супругами нет сотворчество; они проживают на одной площади, но при этом каждый сам по себе. Муж и жена не меняют друг друга, так как в их браке полностью отсутствует элемент взаимного преображения. Думаю, на первый раз этого достаточно. Предлагаю вам обдумать все выше услышанное. Если же появится потребность продолжить наш разговор, всегда к вашим услугам.

С вашего любезного разрешения сделаю небольшое отступление от общей канвы, которое навеяло участие в фильме Володи Раевского. Хотя, как знать, может это непосредственно касается моего повествования. Я вдруг поняла, что в течение своей жизни мало училась. Если сравнить то, что я знаю, с тем, чего не знаю, то это кочка и огромная гора. Не то, что меня это до последнего времени сильно беспокоило; тот багаж знаний, которым я обладала, мне вполне хватало, чтобы не выглядеть хуже на фоне других. Но, погрузившись на три дня в Интернет, с одним перерывом, о котором я честно написала, я ясно осознала все вселенский масштаб своего невежества.

Вспомнились однажды сказанные слова Яковом Мироновичем: «человек обязан учиться всю свою жизнь. При этом главное в этом процессе даже не овладение знаниями, а то, что учение позволяет менять мировоззрение, по-другому смотреть на мир и на себя. Учеба — это способ преобразования, а не получения дополнительной информации».

Согласитесь, Яков Миронович умный человек, знает, что говорит. Когда я на три дня с одним перерывом погрузилась в изучение психологии семейных отношений, то даже за такой короткий срок поменяла многие представления. Ну, пусть не многие, то некоторые уж точно. Я поняла, какая короста покрывает мозг обычного человека, и как много усилий требуется для того, чтобы хотя бы частично ее соскоблить. С грустью должна констатировать, что для большинства людей эта задача оказывается непосильной. А многие даже вообще не осознают необходимость в ней.

На этом свое небольшое отступление позволю себе завершить. Да, чтобы потом не возвращаться к теме фильма, скажу сейчас о нем несколько слов. Увы, картина моего старого друга большого успеха не имела. Да, было несколько хороших, даже пару отличных отзывов, но вот серьезного зрительного интереса не появилось.

Меня такой результат не слишком удивил; в наше время бесконечной сериальной бредятины подобные фильмы не вписываются в общий контекст, когда взят курс на максимальное упрощение киноискусства. И не только его, то же самое можно сказать и о театре.

Такую картину, какую снял Володя, нельзя смотреть просто так, она требует определенной внутренней работы, сопереживания и даже соавторства. Именно об этом во время съемок нам ни один раз говорил режиссер. Но количество таких зрителей стремительно убывает. А что самое для многих печальное, их число не способно обеспечить достойных сборов. А без них современное кино не может существовать, оно слишком затратно. Но я не только не жалею, что приняла участие в этом проекте, но до конца своих славных или бесславных дней буду гордиться тем, что снималась в нем.

58

Вот и завершилась моя московская эпопея, во время нее я сделала не только те дела, которые намечала, но те, о которых даже и близко не предполагала делать. Правда, не все прошло удачно, очень надеялась заработать хорошие деньги, в итоге получила просто гроши.

Это меня и огорчало, и радовало. Огорчало то, что я смутно представляла, на что жить в ближайшее время, радовало то, что даже за хороший гонорар не стала сниматься в очередной лабуде. А снялась, хоть и за гроши, у по-настоящему большого режиссера.

Радовало и то, что неожиданно для меня у Ильи пробудились хоть какие-то проблески отцовских чувств. Пусть не слишком яркие и сильные, но это все же лучше, чем ничего. Я видела, что ему нравится общаться с Анжелой, он действительно заботится о ней. Значит, можно оставлять дочь на его попечении.

Мы в последний раз собрались в каминном зале. Завтра в этот час я буду трястись в поезде, который повезет меня домой. Но в отличие от прежних таких посиделок, в этот раз разговор как-то не раскочегаривался. Даже вино не помогало, которое обильно подливал в наши бокалы мой бывший муж.

Я же смотрела на него и думала о том, что в свое время совершила большущую глупость. Если бы я вышла замуж не за него, а за Раевского, моя жизнь сложилась бы иначе. Но я его тогда просто не замечала, как некоторые не замечают грязь под ногтями, а не сводила глаз с Ильи. Я была буквально околдована им, точнее, его красотой. А у Володи была самая обыкновенная внешность; пройдешь и не обратишь внимание. Ну, разве в такого влюбляются, разве за такого выходят замуж молодые девушки. А вот моя подруга Женя переболела Ильей и стала женой Раевского. И не прогадала. Но что говорить, прошлое не изменишь.

Молчание становилось уже неприличным. Что касается меня, то я не горела желанием разговаривать. Пожалуй, я несколько утомилась от пребывания в столице, слишком много событий пришлось пережить.

Разговор начала Ирина, правда, весьма банально.

— Марта, вы довольны своим пребыванием в Москве? — спросила будущая жена моего бывшего мужа. — Мне кажется, путешествие у вас получилось насыщенным. Или я ошибаюсь?

Вопрос задан, надо отвечать. Тем более, как уже ни раз я говорила, Ирина производила на меня благоприятное впечатление. И мне не хотелось ее обижать своей невежливостью.

— Нет, Ирина, не ошибаетесь. У меня даже появилось ощущение, что я прожила какую-то отдельную жизнь. Ни к чему такому я не готовилась, а вот получилось. И теперь думаю, что это значит?

— А мне кажется, не стоит задумываться, — подал голос Илья. — Я давно пришел к выводу, что собственная жизнь — самая непостижимое явление, которое только может существовать. Размышляй о ней, не размышляй, большой разницы нет, все равно мало что понятно.

— Ты, в самом деле, так считаешь? — Почему-то его слова сильно меня удивили.

— Именно так и считаю. Я давно заметил, что жизнь идет и идет, одно кончается, другое начинается. Я даже не прилагаю особых усилий, все случается само собой. А потому нет смысла даже задумываться над тем, что происходит. Возможно, нас кто-то ведет, возможно, это совокупности обстоятельств. Да и какая разница, главное результат. А разве, Марта, у тебя не так?

— Не хочу тебя разочаровать, Илья, но боюсь, что у меня совсем по-другому.

— И как?

— Я долго размышляла над этим вопросом и поняла, что я вдруг наткнулась на свое глубинное я, которое не согласно с тем, что делало мое поверхностное я.

— И как это понимать? — спросила Ирина.

Я вздохнула, ответить на вопрос Ирины было не так-то просто. Легче было выпить бокал вина, но я воздержалась.

— Большинство людей двигают самые простые желания и устремления, которые удовлетворяют наши физиологические и психологические потребности. Еда, секс, тепло, ощущение безопасности, стремление к успеху, богатству, к уважению со стороны других. И все такое прочее. На эту канитель обычно и уходит вся наша жизнь. Я тоже так жила до некоторого момента. Вот только не могла избавиться от какого-то внутреннего недовольства собой. Не покидало чувство, что я постоянно делаю чего-то не то. Наверное, так бы все и продолжалось, если бы я не встретила одного человека, который многое во мне изменил. Скорее, даже не изменил, а открыл мою подлинную суть.

— И что это чудо-человек? — поинтересовался Илья.

— Его зовут Миркин Яков Миронович, он театральный критик.

— Знаю его, точнее, слышал о нем, — произнес Илья. — Правда, отзывы о нем были не очень лестные.

— Не сомневаюсь. Он много критиковал современный театр, а это мало кому нравилось. Но без него я бы осталась такой, какой была.

— Марта, вы говорите, что встретились со своим глубинным я. И что теперь? — поинтересовалась Ирина.

— Не знаю, Ирина. Если честно, я пребываю в большой растерянности. Такое чувство, что я оказалась в незнакомом лесу и не представляю, куда идти. Поэтому даже не спрашивайте, что и как будет дальше? Могу лишь сказать, что мне довольно страшно. Раньше я знала, как я поступлю в той или иной ситуации и что из этого получится, а теперь — нет. Всякий раз гадаю, что я вытворю, и чем мне это аукнется?

— Да, уж, вытворила ты за эти дни немало — вдруг засмеялся Илья. — Давайте выпьем за Марту, чтобы у нее все было бы хорошо.

Перед сном ко мне заглянула Анжела. Мне она сразу показалось несколько растерянной. Я решила ее подбодрить.

— Анжела, не беспокойся, у тебя все будет хорошо, — сказала я.

Моя девочка как-то странно посмотрела на меня.

— Мама, я беспокоюсь за тебя. Что будет дальше?

— Не знаю. Но одно ясно, с Эриком мы вместе больше не будем и из театра я уйду.

— Но что ты станешь делать?

— Еще не знаю. Как сказал твой папа: одно кончается, другое начинается. Не беспокойся, у меня все будет хорошо. Для меня главное сейчас то, чтобы у тебя все сложилось бы благополучно. Очень тебя прошу, внимательно смотри, с кем тебя сводит жизнь. Не позволяй тобою пользоваться, а таких желающих будет тьма. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, мама, понимаю. Я буду осторожна.

Я далеко не была уверена, что слова Анжелы отражают его внутренний настрой, но была рада их слышать. Вдруг она, в самом деле, будет вести себя благоразумно. Надежды на это не слишком большие, но это лучше, когда их нет совсем.

Мы обнялись, из моих глаз вдруг потекли слезы. Это было неожиданно не только для Анжелы, но и для меня.

— Мама, что с тобой?

— Я вдруг поняла, что больше никак не смогу влиять на тебя. Отныне все зависит только от твоего поведения. На этом моя миссия мама завершилась. Иди спать, доченька.

Анжела исчезла из комнаты. Меня же не покидало ощущение, что впереди меня поджидают большие потрясения.

59

Как я и предполагала, неприятности начались с первого шага по родной земле. Точнее, когда переступила порог квартиры. Я сразу увидела Эрика, что, впрочем, нормально, так как он законно проживал на этой жилплощади. Рядом с ним стояла и нагло лыбилась Аглая. А вот она не должна находиться тут. Я сразу почувствовала — быть беде.

— Здравствуй, Марта, — поздоровался мой недавний гражданский муж. — Приехала.

— Как видишь, — ответила я. — А что тут делает вот она, — кивнула я на Аглаю.

— Нам нужно поговорить, очень серьезно, — сказал Эрик.

— Прямо сейчас? — удивилась я. — А ничего, что с поезда, что всю ночь тряслась в вагоне.

— Если мне память не изменяет, ты в вагоне всегда хороша спишь. Да и вид у тебя совсем не уставший.

Что правда, то правда, почему-то в поездах я спала, как убитая. Не стала исключением и сегодняшняя ночь.

— Раз ты меня разоблачил, значит, будем разговаривать прямо сейчас. Но только вдвоем.

— Нет, — покачал головой Эрик, — этот разговор касается нас троих.

Я поняла, что спорить бесполезно, а потому благоразумно не стала спорить. Если Эрик настаивает на таком формате, дело, судя по всему, действительно серьезное.

— А кофе я могу выпить? — раздраженно спросила я. — Или разговор не предусматривает поглощение напитков.

— Мы все выпьем кофе, — пожал плечами Эрик. — Пойдемте на кухню.

Но когда мы все оказались на кухне, кофе никто не стал готовить. Я тоже решила не проявлять инициативу. В конце концов, что я кофе не пила.

— Разговор будет очень неприятный, — предупредил Эрик.

— Нисколько не сомневаюсь, — посмотрела я на Аглаю.

— Не смотри на меня так, словно хочешь меня ударить, — сказала она.

Я подумала, что она права, я бы это сделала не без удовольствия.

— О чем пойдет разговор? — вместо удара по Аглае довольно мирно спросила я.

— Об этой квартире, — произнес Эрик.

— С ней что-то не так?

— Ты не забыла, что я ее собственник?

— Среди многочисленных моих недугов, склероз пока не был замечен.

— Хочешь балагурить, балагурь, — любезно разрешил Эрик. — Но я буду говорить совершенно серьезно.

— Давай, говори.

— Я принял решение, что я не стану продавать квартиру и делить между нами деньги.

Я мгновенно насторожилась в ожидании, что сейчас услышу нечто ужасное.

— А как тогда?

— Мы будем жить здесь с Аглаей, а ты выпишешься и съедешь.

— А как же шахматы, мы же все тогда разыграли?

— Ты это всерьез восприняла? К тому же с тех пор кое-что изменилось.

— Пусть так. А где же я буду жить?

— Понятие не имею. Город большой, что-нибудь снимешь.

Мною овладело возмущение.

— Это с какой-то стати, Эрик! — громко воскликнула я. — Это наша общая собственность.

— Это моя собственность! — закричал в ответ Эрик. — И только моя. Ты всего лишь тут прописана. И прав у тебя на квартиру нет никаких.

— Но послушай, мы же с тобой договорились продать и разделить деньги. Это справедливо.

— Да, еще недавно это было справедливо, а сейчас уже нет.

— Что же такое произошло? — Я вдруг ощутила растерянность.

— А ты не знаешь?

— Нет. Я была в Москве.

— Тогда подожди минутку. — Эрик встал и быстрым шагом вышел из кухни. Вернулся он, скорее, даже раньше чем через минуту. Впрочем, по часам я не проверял, да и значение это не имело никакого.

Он положил газету передо мной.

— Читай!

Я стала читать. Это была статья Миркина, причем, статья преогромная, на всю полосу. Называлась она: «Пустота или по итогам театрального сезона». Изложу содержание предельно сжато.

Автор писал, что, несмотря на свой высокий статус, областной драматический театр занимает ничтожную нишу в культурной жизни региона. Это происходит по причине того, что в его стенах так и не воцарилось его величество искусство. Театр не говорит со зрителями, потому что ему нечего сказать. Далее шло разбирательство отдельных спектаклей, причем, по мнению автора, все они были неудачными. Одни больше, другие меньше, но не было ни одной постановки, которая заслуживала бы похвалу.

Затем шел разбор творческого почерка главного режиссера, то есть, Эрика Неронова. Я читала и при этом представляла, с каким чувством это делал мой бывший гражданский муж. И прекрасно понимала, что он при этом испытывал. Если совсем кратко, то ни в одной постановке нет искры таланта, все очень традиционно и откровенно скучно. «Режиссура — это разговор постановщика с Богом через материал спектакля, его способ сообщить миру о том, что он думает о Нем. А если этого общения не возникает, если даже нет намека на него, все становится никчемным». Думаю, на этом можно обзор стать завершить, все предельно понятно.

Эта статья меня удивила и даже огорчила. Я согласна, что наш театр так и не нашел своего языка, Эрик действительно далеко не самый выдающийся режиссер. И все же мне показалось, что Миркин сгустил краски. Да, все плохо, но не настолько плохо. Не понимаю, зачем ему вообще понадобилось писать такую разгромную статью?

— Прочитала? — спросил Эрик, когда я подняла головку от газеты.

— Да.

— Что скажешь? — Но Эрик не стал ждать моего ответа. — Ты понимаешь, что этот твой еврей наш уничтожил. Пригвоздил к позорному столбу, не оставил камня на камне.

— Эрик, причем тут его национальность?

— Да, при всем! — завопил мой бывший гражданский муж. — Что можно ждать хорошего от еврея, они же нас за людей не считают.

Этот пассаж меня несколько удивил. До этого момента я ни разу не слышала от Эрика антисемитских выпадов. Да и странно было бы услышать, ведь его бабушка была еврейкой. У нас с ним был период, когда наши дела не клеились, и он не знал, что ему дальше делать. Эрик даже предложил эмигрировать в Израиль, и мы начали собирать документы, хотя лично у меня нет ни грамма еврейской крови. Но затем его назначили главрежем, и он тут же забыл о своих планах покинуть страну.

— Скажи, я тебя просил не общаться с этим Миркиным? — продолжал вопить Эрик.

— Просил, — подтвердила я.

— Но ты наплевала на мою просьбу. Более того, назло мне демонстративно ходила к нему.

— Я просто ходила, — попыталась я возразить.

— Просто ходила! — Это теперь уже прошипела Аглая. — А тебе известно, что Эрика вызывают в департамент культуры. Нам сказали, что после этой статьи, там будет решаться вопрос о том, останется ли Эрик на своем посту?

— Очень сожалею, но в целом в статье все верно, — сказала я.

Я заметила, что хотя Эрик ничего в этот момент не пил, он поперхнулся.

— Вот что, дорогая моя, — растягивая буквы в словах, медленно произнес Эрик. — Я хотел продать квартиру и разделить деньги. Но после этой статьи я не стану этого делать. Мы будем здесь жить с Аглаей; на днях я ее пропишу. А вот ты выпишешься. И завтра же подашь заявление на уход из театра. Даю тебе неделю на поиск нового жилья. Не сыщешь, твоя проблема, пойдешь на улицу или пусть тебя приютит твой любимый Миркин. Я же сменю замки и не стану тебя пускать. Так и знай. Я консультировался с адвокатом, как собственник, я имею на это право.

60

Хотя мне очень хотелось отдохнуть, к тому же у меня разболелась голова, оставаться в квартире в кампании Эрика и Аглаи было невмоготу. Я вышла из дома. Маршрут был один — надо срочно навестить Миркина и поговорить с ним. Я не понимала, зачем он написал такую беспощадную статью, примерно то же самое можно было сказать более мягко или сдержано.

Хотя у меня был ключ, я решила позвонить. Хозяин квартиры открыл мне почти сразу.

— Марта! Вы приехали. Рад вас видеть.

Я что-то пробормотала в ответ. Миркин посмотрел на меня и как-то загадочно улыбнулся. Хотя, возможно, загадочность его улыбки, как и загадочность улыбки Джоконды, была не более, чем игра воображения.

— Пройдете? — спросил Миркин.

— Конечно.

Я прошествовала в кухню и сразу же заглянула в холодильник. К моему облегчению, хотя он не ломился от продуктов, но и не был пуст, я обнаружила там и сыр, и колбасу, и сосиски, и даже кефир.

— Это Ренат принес, — пояснил Яков Миронович.

— Сейчас сворю суп, — объявила я о своих намерениях. Направляюсь сюда, я зашла в супермаркет и купила все для этого необходимое.

— Можно не делать, дорогая Марта, я не голодаю.

— А дело не в том, чтобы не голодать, дело в том, чтобы хорошо питаться. Особенно в вашем возрасте.

Пока я занималась разделкой курицы, то думала, как начать этот щекотливый разговор. Миркину легко, написал статью — и больше нет никаких забот, а для меня она имеет печальные последствия.

Суп варился на плите, я же села рядом с Миркиным.

— Дорогая, Марта, вы мне еще ничего не рассказали о своем путешествии, — произнес он.

— Яков Миронович, я вам расскажу о том, что было со мной в Москве, но сначала хочу поговорить о другом.

— О статье?

Я с уважением посмотрела на него — как он все верно считывает.

— Да, о статье, — подтвердила я.

— Вас смутил в ней тон?

Опять он попал в точку.

— Яков Миронович, объясните, почему вы написали так резко. Вы же камень на камне не оставили от нашего театра. Эрик, то есть главный режиссер в бешенстве.

— Да, я понимаю, — задумчиво произнес Миркин.

— Если понимаете, тогда почему?

— Не знаю, поймете ли вы меня, Марта?

— Это будет зависеть от качества вашего объяснения.

На лице Миркина снова промелькнула та самая загадочная улыбка.

— Эта последняя статья, которую я написал в жизни.

— Яков Миронович, вы еще напишите десятки статьей, — поспешила я опровергнуть предыдущее утверждение.

— Нет, Марта, я так решил. Да и сил уже не остается. Поэтому это что-то вроде моего прощального манифеста.

Я вдруг поняла, что меня удивило в первое мгновение, когда я увидела Миркина, — он резко постарел, за время моего отсутствия буквально прибавил лет пять. Это не могло быть случайным.

— Яков Миронович, как вы себя чувствуете?

— Давайте, дорогая Марта, тоже отложим разговор о моем самочувствии. Статья важней.

— Хорошо, но потом обязательно поговорим о вашем здоровье. Что со статьей?

— Знаете, я много раз сдерживал себя, писал более мягко, чем хотел. Мне было жалко людей, которых я затрагивал своей критикой.

— Теперь не жалко?

— Теперь у меня не осталось времени. Да и болезнь зашла слишком далеко.

— Вы о своем здоровье? — встревожилась я.

— Я о состоянии театра и искусства вообще.

— И что с ними не так?

— Так уж получилось, что театр, в котором вы работаете, возможно, как никакой другой отражает хронические болезни всего нашего театрального хозяйства. И главный недуг — это абсолютное бесплодие.

— Что вы имеете в виду?

— Разве вам не понятно, мы столько раз обсуждали этот вопрос.

— Да, понятно. Но неужели наш театр хуже остальных? — Вы не поверите, но мне стало вдруг за него обидно. Хотя я уже там практически не работаю, завтра должна подать заявление на увольнение.

— Вы правильно, дорогая Марта, сказали, хуже. Я видел многие театры, часто специально ездил, чтобы посмотреть какой-либо спектакль. Иногда даже на другой конец страны. А вот к вам ехать нет смысла, не вижу, что можно посмотреть. Вот я и решил, напишу то, как думаю, не думая о том, чтобы кто-то обидеть или задеть. Искусство должно всеми силами сопротивляться пустоте, примитивизации, упрощению. Это не значит, что каждый спектакль или фильм должен быть предельно сложным, глубоким. Это невозможно, да и не нужно.

— Что же нужно, Яков Миронович?

— Ставить хоть какие-то задачи и пытаться их решить.

— А в нашем театре задачи не ставят?

— Ставят, только к искусству они не имеют отношение. Вы просто занимаетесь ремесленной работой. Что ставить спектакль, что красить забор — по большому счету разница небольшая, если она вообще есть.

— У Эрика могут быть неприятности, его могут уволить с должности главного режиссера, — сообщила я.

— Я был бы лицемер, если бы сказал, что мне жаль. Это уж точно не потеря для искусства. Для него быть главным режиссером, — это занимать определенное место в административной иерархии общества, не более того. Вы же жили с ним много лет.

— Жила.

— Вы должны знать: у него есть какие-то идеи, какие-то принципы, есть послание, которое он хочет направить миру? И ради чего он готов всем пожертвовать?

— Нет, — не раздумывая, ответила я, — ничего этого нет.

— Что в таком случае он делает на своей должности? Только не говорите, что получает зарплату.

Именно это я и хотела сказать. А так как это сказал Миркин, то я промолчала.

Мы сели обедать. После всех этих разговоров у меня пропал аппетит, но я героически решила съесть все, что себе налила, чтобы не подавать моему сотрапезнику плохой пример. Но я видела, что мое самопожертвование помогало мало, Миркин ел как-то вяло. Было заметно, чтобы проглотить очередную порцию супа, ему приходилось совершать над собой усилие. Это был тревожный признак.

— Марта, вы мне так и не рассказали о том, что делали в Москве? — вдруг раздался голос Миркина.

Я стала рассказывать, но меня преследовало ощущение, что он слушает как-то рассеяно. Он оживился лишь в тот момент, когда я дошла до сегодняшнего разговора с Эриком и его новой пассией.

— Получается, Марта, вам скоро будет негде жить, — с тревогой произнес Миркин.

— Не беспокойтесь, я непременно что-нибудь найду, Яков Миронович. Ночевать в подъезде или в канализационном люке точно не буду, — заверила я.

Миркин на мгновение задумался.

— Переезжайте ко мне, — предложил он.

От неожиданности я даже на несколько секунд оторопела.

— Яков Миронович, я вам очень благодарна за предложение. Но у вас однокомнатная квартира, где мы с вами уместимся. Не волнуйтесь за меня, я решу этот вопрос.

Миркин как-то задумчиво кивнул головой.

— Но имейте в виду, дорогая, Марта, если что-то пойдет не так, вы всегда сможете пожить у меня.

61

Когда я смотрю на себя в зеркало — а вы, наверное, догадывайтесь, что это происходит отнюдь не редко, уже давно ко мне приходит одна мысль: было бы здорово, если я могла бы сама выбрать себе лицо, а не отдать это крайне важное дело на откуп природе. Нет, оно у меня вполне ничего, многим даже нравится, но не могу отделаться от размышлений о том, что наша судьба сильно зависит от нашей внешности. И если бы у меня она была другой, то и жизнь моя сложилась иначе.

Давайте в качестве примера возьмем Ирину — будущую жену моего бывшего мужа. У нее идеальная внешность: точеный нос, брови в разлет, тонкие, аккуратные губы. В общем, идеал женской привлекательности и утонченности. Вот и судьба у нее складывается соответственно: без конца кочует из фильма в фильм, зарабатывает такую кучу денег, что я и представить ее размеры не могу, скоро выйдет замуж за первого красавца страны, к тому же тоже очень богатого. При этом, если посмотреть на ее лицо, сразу становится понятным, что именно так все и должно у нее и складываться.

А вот я выгляжу совсем по-другому: нос немного курносый, губы слегка толстоватые, брови неясной конфигурации. И судьба полностью соответствует этим чертам — ничего в ней не поймешь, как в китайских иероглифах. Вот лишаюсь почти одновременно и дома и работы, так что совсем скоро стану бездомной и безработной. Как вам такое сочетание? Не правда ли, врагу не пожелаешь.

Иногда я думаю: а может, стоит повеситься? Если кто испугался, то не надо, это я так говорю для поднятия градуса повествования. Кончать с жизнью — это не для меня, хотя самоубийц уважаю — нужно быть очень смелым, чтобы решиться на такой поступок. Я на это точно никогда не пойду.

Спрашивается: зачем тогда написала этот пассаж? Честно отвечу, если кто-то задает мне такой вопрос: сама не знаю. Просто пришло в голову. А что еще в ней может появиться, если идешь увольняться из театра, в котором проработала столько лет. Как бы его не ругали другие, как бы его не ругала я сама, а все равно он мне дорог, как непутевый, но родной сын. Здесь я сыграла столько разных ролей, не все из них удачные, но когда уходишь из него, это уже не так важно.

Театр был пуст. По договоренности с Эриком я положила заявление на стол секретарши. Затем под влиянием вдруг возникшего импульса, прошла в зрительный зал. Мне хотелось посидеть в нем напоследок, посмотреть из него на сцену, на которую я уже больше не выйду.

С удивлением обнаружила, что кто-то в зале уже сидит. Я не могла понять, кто именно, так как видела только самый кончик головы. Я подошла к креслу и увидела Михайловского.

— Здравствуйте, Николай Михайлович. Что вы тут делаете?

— Здравствуйте, Марта. Пришел за кое-какими оставшимися вещами. И решил тут посидеть в последний раз. А вы зачем здесь?

— Подала заявление на увольнение. И решила тоже здесь посидеть.

— Давайте посидим вместе, — предложил Михайловский.

Я села рядом с ним.

— Вот сижу в зрительном зале и думаю, а зачем я стал артистом? Не покидает ощущение неправильности выбора профессии.

— Николай Михайлович, уж точно это не про вас.

Михайловский взглянул на меня и покачал головой.

— В школе мне хорошо давались точные предметы, в классе я был лучшим по ним. И родители, педагоги, одноклассники были уверены, что я стану хорошим инженером. А главное в этом уверен был я. И вдруг сам не зная, почему, пошел на актерский факультет. Самое поразительное, что был принят с первого раза.

— Потому что у вас настоящий талант.

— Какая польза от него — вот в чем вопрос?

— От вашего таланта — большая.

— Это в вас говорит симпатия ко мне. Она же есть? — снова покосился он на меня.

— Это мягко сказано! Для меня вы кумир!

— Не преувеличивайте, Марта. Да и вообще, не создавайте себе кумиров. Это вредно для психики.

— Почему?

— Они мешают искать самих себя. Вместо этого у вас возникает стремление к подражательству. А для искусства это губительно.

— Пусть даже так, но все равно я всегда вами восхищалась.

Внезапно Михайловский улыбнулся.

— В молодости я тоже собой восхищался. Мне казалось, что я — целая будущая эпоха в искусстве. А всего их будет две: одна — до Михайловского, а другая — после Михайловского. Даже не представляете, до чего я был тщеславным.

— Николай Михайлович, но это все грехи молодости, они же проходят.

— Проходит, а вот что остается? — задумчиво произнес Михайловский.

— У вас точно многое осталось.

Михайловский, не соглашаясь, покачал головой.

— Нет, как оказалось, не осталось ничего. Так и не удалось оставить свой след, что-то у меня не сложилось. А когда я это стал сознавать, было поздно.

— Мне всегда казалось, что никогда ничего не поздно.

— Это иллюзия Марта. То, что вовремя не удалось, уже никогда не удастся. Мы даже и близко не представляем, сколько нами упущено. С какого-то момента я лихорадочно бросился на поиск своего места в искусстве. Искал режиссеров, менял театры, снимался в фильмах, нередко откровенно плохих. И ничего. Только внутри росла пустота. Меня часто хвалили, а от этого лишь сильней разочаровался в себе.

— Почему?

— Знаете, в какой-то момент я понял одну истину — не все похвалы идут на пользу, большинство только приносят вред. Нужно искать тех, кто понимает и чувствует больше и глубже тебя Тогда такой человек задает критерии, к которым надо стремиться. А таких — единицы.

— Миркин, — сказала я.

— Да, он из них, — согласился Михайловский. — Но обо мне он никогда не писал. Я специально отслеживал.

— Почему?

— Не знаю, — пожал плечами Михайловский. — Наверное, я был ему не интересен. Хотя знаю, он посещал спектакли, в которых я участвовал. Кстати, было обидно, что он меня игнорировал.

— До сих пор обидно?

Михайловский снова посмотрел на меня.

— Я всегда ощущал, что мне чего-то не хватает. Играю и играю хорошо, а выхлоп не тот. Возможно, я не отдавал всего самого себя. А, возможно, думал о впечатлении, которое произвожу. А это сильно снижает планку исполнения. Когда думаешь о впечатлении, забываешь о глубине.

— К вам это не относится, Николай Михайлович.

— Вы решили меня захвалить, так сказать, утешить на прощание, — улыбнулся мой собеседник. — А ведь у вас в чем-то схожие проблемы. Не случайно мы одновременно покидаем театр. Я не идиот, а потому прекрасно понимаю, что мы с вами здесь лучшие актеры. Именно поэтому и уходим. Мы не вписываемся в царящую тут атмосферу.

Я подумала, что он прав. Последние события это очень наглядно доказывают.

— А где же тогда найти применение нашим талантам, Николай Михайлович?

— Я вам могу дать только такой совет: там, где вы почувствуете, что это ваше, сломя голову бегите туда. Не обращайте ни на что внимания: ни на деньги, которые будете получать, ни на интерьеры, ни на известность. Ни на что! Только на то, как вибрирует ваша душа. Если при приближении к этому месту, она начинает радоваться и петь, значит, вы идете туда, куда нужно. Пожалуй, это все, что я могу вам посоветовать. — На несколько мгновений он замолчал. — Мне хотелось вам это высказать давно, да все как-то не получалось. А сейчас внезапно получилось. И я очень этому рад. — Михайловский положил руку на мою ладонь. — Желаю вам удачи, Марта. А теперь с вашего разрешения я пойду.

— Спасибо вам, Николай Михайлович. Никогда не забуду этого разговора.

Михайловский посмотрел на меня, потом как-то неопределенно махнул рукой и медленно побрел к выходу из зрительного зала. И пока он не вышел из него, я неотрывно смотрела ему в спину.

62

Я решила снять комнату. Хотелось — квартиру, но для меня это с некоторых пор превратилось в непозволительную роскошь. Я понятие не имела, как зарабатывать, с моей профессии это делать в таких городах не просто.

Зато комнату сняла быстро в двухкомнатной квартире. Мне она сразу понравилась своей чистотой и порядком. Даже показалось, что немного излишним. Физически возникало опасение чего-либо испачкать. Я вполне чистоплотная особа, но по сравнению с хозяйкой, стала казаться себе неряхой.

Хозяйкой — Тамара Васильевна — была бывшая учительница русского языка и литературы, очень аккуратная и тщательно следящая за собой старушка. Она жила одна, так как, по ее словам, сын пребывал за границей.

Когда она увидела, кто собирается арендовать у нее комнату, то пережила самый настоящий культурный шок. В первые мгновения даже не поверила своим глазам. Как выяснилось, Тамара Васильевна была завзятая театралка, часто посещали наш театр. И прекрасно знала его приму, то есть, меня. Правда, теперь уже бывшую.

Я видела, что она буквально сгорает от любопытства узнать, почему мне вдруг понадобилось арендовать комнату. Пришлось кратко рассказать о моем разрыве с Эриком и уходе из театра. Разумеется, я не стала вдаваться в многочисленные, разнообразные, а так же красочные детали этой истории, но и то, что она услышала, поразило ее до глубины души. А главное она прониклась сочувствием к своей квартирантке. И даже под влиянием нахлынувших чувств хотела снизить мне плату за жилье. Но я отказалась от этой милости, посчитав, что с моей стороны будет неэтично воспользоваться возникшими у нее сентиментальными эмоциями. Вскоре она пожалеет о своем порыве, а снова увеличить плату ей будет неудобно.

И вот настал день моего выселения из квартиры. Перед этим я долго размышляла на тему, должна ли я так поступить? Мне казалось, что с юридической точки зрения у меня есть шансы отстоять свое права на проживание на этой жилплощади. Но мне вдруг расхотелось это делать. Мною овладело сильное нежелание сражаться с этой парочкой. Наоборот, я почувствовала, что не хочу иметь с ними никаких дел; не то, что судиться, но даже видеть и разговаривать. Пусть поступают так, как считают нужным и катятся куда подальше. Общение с ними замарывают меня грязью, а у меня вдруг возникло сильное стремление к очищению. Как я могла столько лет прожить с Эриком, играть в спектаклях, которые он ставил. Да еще думать, что мне повезло, что у меня вполне благополучная жизнь. Теперь за эту иллюзию приходится расплачиваться.

Мои вещи уместились в нескольких чемоданах. Я сидела в гостиной и раздумывала, что делать дальше? Машина должна прийти через час. Я знала, что Эрик находится в спальне, где мы столько раз занимались любовью. Теперь мое место там заняла Аглая. Надеюсь, она его удовлетворяет не хуже. Он всегда сильно раздражался, если у нас что-то в этом плане шло не так. Теперь пусть отдувается она.

Я никак не могла решить, надо ли мне попрощаться с бывшим гражданским мужем. Пока я собирала вещи, он ни разу не вышел из гостиной, показывая тем самым, что не желает меня видеть. А ведь мог бы помочь, все же я ему не чужая. Или чужая и всегда была такой? Только долго мы оба этого не понимали.

И все же я решила пойти к Эрику. Я вошла в спальню, он сидел на кровати и смотрел в телефон. При моем появлении мой бывший гражданский муж поднял голову.

— Собрала вещи? — спросил он.

— Да. Скоро уеду. Вот зашла с тобой попрощаться. Или не строит?

— Если зашла, давай прощаться, — не слишком уверенно протянул он.

— Где твоя новая подруга?

— Она поехала к родителям, хочет привезти сюда кое-какие вещи.

— Я увожу свои вещи, она привозит. Рада, что возникшая пустота быстро заполнится новым содержанием. Надеюсь, тебе будет с ней лучше, чем со мной.

— Поживем, увидим, — неопределенно ответил он.

— Есть сомнения?

— Марта, чего ты хочешь? — вдруг довольно грубым тоном спросил Эрик.

Я задумалась: а, в самом деле, и чего я хочу? Люди так редко понимают, чего же они по-настоящему желают. Большинство их желаний им не принадлежат, а навязаны внешним окружением.

— Я решила, что как-то невежливо после стольких лет совместной жизни расстаться, даже не попрощавшись.

— Давай попрощаемся, я не против. Были периоды, когда нам было хорошо вдвоем. Но они безвозвратно прошли. Ты согласна?

— Абсолютно. Мы полностью исчерпали наши отношения.

— Вот именно, ты очень точно подметила. Я рад, что ты это осознаешь.

— А как думаешь, почему?

Эрик задумался, но вместо ответа только пожал плечами.

— Послушай, ты же режиссер, а сейчас такая замечательная мизансцена. Бывшие муж и жена, прожившие много лет в браке, расстаются. И ни у кого нет сожаления, полное безразличие. Ведь так?

Эрик ответил не сразу.

— Возможно. Но на что ты намекаешь?

— Тебе даже сказать нечего. Знаешь, что я о тебе поняла?

— И что?

— Ты совершенно пуст. Если покопаться, в тебе нет никакого содержания. Поэтому и театр такой пустой.

Я увидела, как перекосилось его лицо, но он быстро овладел собой.

— Это так ты прощаешься?

— А как? Если прощаться, то нужно сказать самое важное, самое правдивое. А иначе, какой смысл.

— Тогда я о тебе скажу самое важное и правдивое. Не возражаешь?

— Буду только рада. Наконец, узнаю, что ты обо мне думаешь.

— Ты всегда воображала о себе невесть кем. Считала, что ты особенная, а все остальные, как ты говоришь, пустые места. Я это рано почувствовал, только поначалу не придавал значения, а потом не хотел выносить ссор из избы. В конце концов, у каждого есть свои тараканы. Но в какой-то момент они у тебя так размножились, что овладели тобой. И вот результат. Ведь ты сейчас просто никто. Согласись, что это именно так.

— Да, я и не возражаю, Эрик. Но я так думаю, иногда, чтобы стать кем-то, для начала следует стать никем. Это очень полезно.

— И в чем же польза, позвольте узнать? — насмешливо произнес Эрик.

— Не уверен, что поймешь.

— Уж как-нибудь постараюсь понять.

— Я долгое время копила в себе то, что тянуло меня вниз. Пока однажды не поняла, если буду и дальше так продолжать, то однажды просто утону в этом болоте. И уже не выплыву. Тогда я решила покончить со всем этим.

— Эти мысли тебе твой Миркин внушил?

— И он — тоже. Но если бы я сама так не считала, все было бы бесполезно.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Аглая. В руках она держала две увесистых сумки. При виде меня она замерла.

— Пришла попрощаться с Эриком, — сообщила я. — Передаю эстафету заботы о нем тебе. Надеюсь, ты хорошо справишься. Он довольно капризный, поэтому, возможно, будет временами нелегко. Но ты не отчаивайся.

— Не беспокойся, я справлюсь, — ответила Аглая, ставя сумки на пол.

— Тогда с легким сердцем прощаюсь с вами.

Не дожидаясь ответных слов прощания, я вышла из спальни. И, как оказалось, очень своевременно, так как зазвонил телефон. Это был шофер, который сообщил мне, что приехал по моему вызову.

63

Вы не поверите, я нашла работу. Ни за что не угадаете, какую. А узнаете, обзавидуетесь. Сортировщица в супермаркете. Для тех, кто не понял, это я так шучу. Не исключено, чтобы не плакать.

Все оказалось предельно просто. Магазин располагался совсем рядом с домом, в котором я теперь проживала. Я шла мимо супермаркета и случайно прочитала объявление на его стене. В нем сообщалось, что требуются сортировщицы; обращаться в отдел кадров.

В отдел кадров я и обратилась. Меня взяли сразу, даже не попросили показать трудовую книжку, только паспорт, так как я стала работать по договору.

Работа оказалась не сложной, но утомительной. После смены мои руки от усталости висели, как плети. Зато я быстро освоила новую профессию. Должна сказать, что я всегда неплохо владела ручными ремеслами, однажды в нашей с Эриком квартире сделала сама ремонт в комнате Анжелы. И всем понравилось.

Что меня поначалу удивило — никто не признал во мне еще недавно ведущую актрису областного драмтеатра. Публика, работающая в магазине, явно к театралам не относилась. В первое время это даже слегка обижало, а потом обрадовало — я тут не для того, чтобы вести речи об искусстве и ужу тем более гордиться своим прошлым. Гораздо больше радовало то, что хотя зарплата была невысокой, но я, по крайней мере, имела возможность удовлетворять свои базовые потребности. Правда, пришлось их несколько урезать, если честно почти до минимума. Зато трехразовое питание я себе гарантировала.

По вечерам мы с Тамарой Васильевной ужинал, а затем пили чай. Со временем это превратилось в нечто вроде ритуала. Мне нравились наши беседы, постепенно я узнавала все больше о хозяйке квартиры. Она производила впечатление благообразной старушке, но оказалось, что это такая внешняя оболочка. Вот только один из многих фактов ее биографии — замужем она была трижды. А потому многое знала о мужчинах. Мы немало разговаривали на эту тему, в том числе обменивались своим бесценным опытом. И хотя интимных сторон не касались, я интуитивно чувствовала, что знания у нее в этом вопросе немалые.

Неожиданно мне стало в какой-то степени нравиться моя жизнь. Это меня сильно удивляло; я была уверенна, что после разрыва с Эриком и ухода из театра буду глубоко несчастной. На самом же деле, ничего подобного не чувствовала. Вместо этого мною вдруг завладело какое-то необъяснимое спокойствие. В последнее время я пребывала в постоянном напряжении, на меня сваливалась, как вещи с багажной полки, то одна, то другая беда. К этому следует добавить, что я себя изводила разными придирками. А теперь все как будто отвалилось, как корка на зажившей ранке. Если до недавнего времени я постоянно пребывала в каких-то размышлениях, то сейчас думала мало и в основном ни о чем. Нередко уже через минуту не могла вспомнить ни одной своей мысли.

Я вдруг перестала не то, что посещать, звонить Миркину. Он словно бы ушел из моей жизни, остался в прошлой ее части. Я больше не интересовалась театром; если в Интернете вдруг натыкалось на новости о театральной жизни, тут же закрывала страничку.

Скорее всего, такое мое поведение объяснялось защитной реакцией психики на недавние события. Мне требовалась передышка от всего, уход в другую реальность. С прежней — я не нашла общего языка, и теперь требовалось время для внутренней перестройки. Происходила ли она, я точно не ведала, но надеялась, что это время проходит для меня не напрасно. Меня не отпускало предчувствие, что это не более чем антракт между двумя действиями. Одно уже состоялось, другое же пока никак не начнется. Но в том, что оно наступит, я мало сомневалась.

И наступила, но в той форме, в какой даже было страшно подумать. У меня был выходной, и я намеревалась его посвятить сладкому ничегонеделанию. Это был уже ни первый раз, когда я проводила время подобным образом. Я так уставала на работе, что ничего другого не хотелось. Зато я стала больше читать, что способствовало тому, что у моей хозяйки была хорошая библиотека.

Раздался звонок, монитор высветил имя Рената. Я даже немного удивилась, мы давно не общались, он не звонил мне, я не звонила ему. Иногда я вспоминала о нем, но как-то рассеяно и отстраненно; он, как и Миркин, удалился от меня даже непонятно на какое расстояние.

— Марта, — даже не поздоровавшись, взволнованно проговорил Ренат, — Яков Миронович умер.

Во мне тут же что-то оборвалась.

— Когда? — выдохнула я.

— Час назад. Мне позвонили из больницы, сердце не выдержало.

— Он лежал в больнице?

— Да, попал неделю назад. Я вовремя пришел к нему и вызвал «Скорую».

Мне стало стыдно от того, что я совершенно забросила старика.

— Что теперь? — задала я, наверное, один из самых своих глупых вопросов.

— Надо хоронить Якова Мироновича. Кроме нас у него нет больше близких людей. Сын далеко, и я не знаю, как с ним связаться. Марта я еду в морг, если желаете, приезжайте тоже.

— Я приеду, — сказала я.

Не стану описывать свои чувства, чтобы не переживать их снова, скажу только — это было тяжело. Тамара Васильевна заметила мое состояние. Я сообщила ей о смерти Миркина. О нем она знала из моих рассказов, а потому сразу поняла, какая это для меня утрата.

— Посидите немного и придите в себя, — сказала она, усаживая меня на диван. — Нужно пережить первые мгновения, затем станет чуточку легче.

— Откуда вы знаете? — не очень вежливо спросила я отчасти раздраженная ее вмешательством.

— У меня был второй сын, точнее, первый, он погиб, — произнесла она.

— Вы мне никогда не говорили.

— Не говорила, чтобы не пробуждать горестные воспоминания. Не вспоминаешь и как будто ничего и не случилось. Я налью вам коньяка, а потом поедете в морг. Только выпить надо много.

Как ни странно, коньяк действительно в чем-то помог, он как-то переключил мое сознание на другой ракурс. Тамара Васильевна вызвала такси, я плюхнулась в машину, закрыла глаза — и не поверите, задремала. Очнулась уже у морга. Там меня ждал Ренат.

— Здравствуйте, Марта. Я заказал катафалк, он должен приехать с минуты на минуту. Он отвезет Якова Мироновича в его квартиру. — Произнося эти слова, он внимательно разглядывал меня. — Как вы?

— Плохо. Я потрясена.

— Наверное, я напрасно вас вызвал сюда. Когда я это делал, то не подумал.

— Все нормально, Ренат. Просто это так неожиданно. Я давно его не видела.

— Я знаю.

— Знаете? — слегка удивилась я.

— Я был у него, и он сказал, что ваши отношения как-то разладились. А вот и катафалк.

С вашего разрешения пропущу часть этой истории, связанной с подготовкой к похоронам. До сих пор вспоминать тяжело. Правильно тогда сказала моя квартирная хозяйка: не вспоминаешь, как будто и ничего и не было.

Настал день похорон. Оказалось, что проводить Якова Мироновича в последний путь, кроме нас с Ренатом, больше и некому. Ни родственников, ни знакомых у него в городе не было. Только мы вдвоем.

Я сидела рядом с гробом и смотрела на лицо покойного. Оно ничуть не изменилось по сравнению с тем, каким было при жизни. Перемены, вызванные смертью, еще не коснулись его. Меня постигло странное ощущение, что жизнь Якова Мироновича продолжается, только уже в каком-то другом измерении. В каком? Да, кто же его знает. Только не могут такие люди исчезать бесследно.

Ренат занимался каким-то делами, я сидела одна в комнате. Как и при жизни, мы были с ним наедине. И я вдруг ясно осознала, насколько Яков Миронович был одинок. Даже сын не приехал на похороны. Ренат все же сумел найти его телефон, но тот ответил, что не имеет с отцом ничего общего.

Почему-то меня это не слишком удивило, Миркин был человеком не для всех, скорее для избранных. И даже странно, что он на последнем отрезке своей жизни в качестве близкого себе существа подпустил к себе именно меня.

Между такими, как он, и всем остальным миром, всеми, населяющими эту планету людьми, всегда стоит огромная непреодолимая стена, думала я. Яков Миронович был обречен на одиночество, он понимал всех, а вот его — почти никто. Понимала ли я его? Честно скажу, не уверена, в чем-то, да, в чем-то нет. Я не могла отделаться от ощущения, что что-то очень важное ускользнуло от меня. И теперь уже безвозвратно.

Я училась у него познанию мира и себя в нем. Но не могу сказать, что слишком преуспела в этой науке, скорее, сделала в ней только несколько самых первых и робких шажков. Но и они многое изменили в моей жизни. До сих пор не знаю к лучшему или к худшему. Главное тут, пожалуй, в другом, я сдвинулась с места, к которому, казалось, была намертво приросла, и понеслась, влекомая потоком неотвратимых событий. Без него этого бы, скорей всего, не случилось, я бы никогда не осмелилась бросить вызов судьбе.

Я осознала, что живу не своей жизнью, и это потрясло меня до основания. А ведь, что в этом особенного, так существуют бесчисленное количество людей. И ничего, многие вполне благополучны и даже счастливы. А вот у меня не получилось. Но к чему я в результате приплыла, к какой пристала пристани? Живу в съемной комнате, работаю упаковщицей в магазине. И не представляю, что же будет дальше?

Внезапно в комнату ввалила большая группа людей. Я узнала их, это были актеры театра Рената. И сразу же что-то кардинально изменилось, Миркин больше не был в этом мире так безнадежно один. И, возможно, в другом с этой минуты — тоже.

— Я попросил своих ребят проводить Якова Мироновича в последний путь, — сказал Ренат. — Через полчаса будем выносить.

Мы возвращались с кладбища, где Миркин нашел свое последнее пристанище. Отныне это место станет священным для меня.

— Куда вы сейчас, Марта? — спросил Ренат.

Я задумалась.

— Мне хочется последний раз навестить его квартиру, — ответила я.

— Поехали вместе, мне тоже этого хочется.

Я не возражала.

В квартире нас встретила какая-то страшная пустота. По крайней мере, в первые минуты пребывания в ней на меня навалилось именно такое ощущение. Все здесь напоминало ушедшего в мир иной хозяина. Воспоминания о том, как мы тут проводили вместе время, словно кинолента, мчались в моем сознании с невероятной быстротой.

— Марта, с вами все в порядке? — спросил Ренат, по-видимому, уловив мое состояние.

— Воспоминания. Они буквально нахлынули на меня. Я не знаю, что с ними делать.

— Я тоже вспоминаю, как мы тут проводили с ним время. Подчас наши разговоры продолжилась непрерывно по три-четыре часа.

— Не знала, что вы так интенсивно общались, — удивилась я. — Мне Яков Миронович об этом не говорил.

— А мне он много рассказывал о ваших разговорах. Он считал, что творчески мы с вами близкие люди.

Я ничего не ответила на эти слова. Я устала находиться на ногах и села на диван. Ренат пристроился рядом.

— Нам с вами придется привыкать жить без него, — сказала я.

— А вот с этим я решительно не согласен, — ответил Ренат.

— Да? — удивилась я.

— Вы и я, мы оба, по сути дела его ученики. В нас живут его идеи, мысли, представления о мире. А разве не это является главным, то, что реально остается от человека. И пока мы будем продолжать его дело, он останется жив. Я понимаю, это звучит пафосно, но я действительно так думаю.

Какое-то время я молчала, обдумывая его слова.

— Я с вами согласна, Ренат. И это совсем не пафос, только так и должно быть.

— Марта, — вдруг каким-то совсем другим тоном произнес Ренат, — мы с вами давно не общались.

— И вы, и Яков Миронович перестали мне звонить. Почему?

— Я много раз хотел вам позвонить, но Яков Миронович меня отговорил.

— Отговорил? — изумилась я. — Но почему?

— Он сказал, что для вас наступил такой момент жизни, когда вам надо побыть наедине с самим собой. А потому не надо вас от этого отвлекать. Я с ним согласился. Но теперь это время прошло? — Он заглянул мне в лицо.

— Возможно, пока точно не знаю. Но Яков Миронович был прав, мне действительно надо было во многом разобраться.

— Разобрались?

— Не уверенна, — покачала я головой. — Но точно знаю, что успокоилась. В последнее время я была сама не своя.

— Марта, я ничего не знаю, что вы делали, как ушли из дома и из театра? Расскажите?

— Особенно и ничего говорить. Я сняла комнатку у одной замечательной старушке, она бывший учитель словесности. По вечерам мы с ней ужинаем, пьем чай и разговариваем на разные темы. Что касается места работы, то работаю упаковщицей.

— Кем? — не поверил Ренат. — Этого не может быть!

— Так случайно получилось, шла мимо магазина, увидела объявление — и устроилась. Кстати, у меня неплохо получается, — не без гордости сообщила я о своих достижениях.

— Марта, какая к черту упаковщица, вы актриса от Бога. Яков Миронович не одобрил бы вашу работу в магазине.

— Мне нужно же на что-то жить, а там мне платят, пусть и небольшие деньги. Но благодаря ним я, по крайней мере, не голодаю.

Ренат задумался.

— В следующем месяце мы начинаем репетицию пьесы: «Слетай со мной до той звезды». Помните, нам предоставили ее два драматурга, у которых мы были. Вы читали ее?

Я виновато посмотрела на Рената. Сначала я действительно хотела прочесть пьесу, но бурный поток событий, который подхватил меня своим течением, привел к тому, что я совершенно забыла о ней. И вспомнила только теперь.

— Ренат, я забыла про пьесу, — призналась я.

— Марта, я мечтаю о том, чтобы главную роль в пьесе сыграли вы. Эта героиня словно написана с вас. Я сам был удивлен, как вы похожи друг с другом.

— Хорошо, я прочитаю пьесу. Обещаю. А теперь нам надо идти. Только что делать с квартирой?

— Пока просто закрыть на ключ. Яков Миронович незадолго до смерти сказал мне, что написал завещание, которое нотариус должен огласить через три дня. Когда мы узнаем его последнюю волю, будет ясно, как поступить с квартирой.

— Пусть будет так, — согласилась я. — Пойдемте, Ренат.

64

Пьесой я решила заняться на следующий день. Я вернулась с работы, довольная тем, что добросовестно отпахала смену, затем мы сели с моей квартирной хозяйкой ужинать и пить уже традиционный чай. За трапезой речь шла в основном о Якове Мироновиче, точнее, почти все время говорила я, а Тамара Васильевна то и дело кивала головой и изредка задавала вопросы. Я была ей благодарна за интерес к этому человеку, мне хотелось о нем говорить и говорить. И тем больше я это делала, тем легче становилось на душе. В конце концов, Миркин умер, когда ему было уже за восемьдесят лет, именно в этом возрасте и должны уходить люди в мир иной. Так что про него никак не скажешь, что он скончался преждевременно. При этом прожил более чем содержательную жизнь; мне бы такую!

После чаю я удалилась в свою комнату, включила ноутбук, нашла в почте присланную когда-то Ренатом пьесу и погрузилась в текст. И не отрывалась, пока не дочитала до конца.

Ренат прав, эта пьеса обо мне. Хотя ничего общего с перипетиями моей жизни у главной героине не было. Но я узнавала в ней саму себя; она была совсем другой, но при этом пусть иным, но моим вторым я. Если бы я оказалась в ее ситуации, то действовала, мыслила, чувствовала сходным образом.

О чем эта пьеса? Однажды в молодости главная героиня совсем еще юная девушка знакомится с известным поэтом. Несколько дней проведенные с ним и одновременно в мире поэзии так глубоко входят в ее душу, что оставляют в ней след навсегда. И с тех пор каждый год она исчезает на несколько дней для встречи со своим возвышенным возлюбленным. Несмотря на трех мужей, несмотря на все сложности жизни, она не изменяет своему идеалу, тому высшему, что живет в ней и не дает стать обычным человеком.

Никто из супругов не ведает, что никаких встреч на самом деле, не происходит, точнее, они происходят, но только в ее воображении. Но это никак не влияет на ее желание встретиться с вечным возлюбленным.

И эта встреча происходит. На двадцатилетнем юбилее ее знакомства с поэтом, где присутствуют все три ее мужа, — два бывших и один настоящий, она встречает этого человека. Вернее другого, но из этого же мира. В отель случайно заходит бродячий музыкант, и она, после кратного знакомства с ним понимает, что это тот же самый человек, только в ином обличье. Да, он не поэт, а композитор, да он сочиняет не стихи, а музыку, но разве это имеет значение. Главное же в жизни дух, а то, какое он находит свое выражение и воплощение не имеет существенного значения. Она нашла того, кого так долго и безнадежно искала, а значит, все остальное становится не нужным.

Мне невероятно захотелось сыграть этот образ. Во мне снова проснулась актриса, которая спала все последнее время. Иногда я даже всерьез думала поставить крест на этом своем поприще. Не вышло, так не вышло, что тут можно сделать. Зато получилась очень неплохая упаковщица; не случайно же меня хвалит начальство. Возможно, это и есть мое подлинное призвание. Если согласиться с мыслью, что в мире ничего не происходит случайно, то, что я оказалась в этом магазине, и есть подлинное мое место во Вселенной.

Конечно, я всерьез не относилась к таким размышлениям, скорее, это было весьма своеобразное даже в чем-то извращенное развлечение. Или унижение самой себя. Но, кто знает, где на самом деле, и в какой форме приходит к нам истина. И вот она снова пришла ко мне, теперь я точно знала, что стану играть в этой пьесе.

65

Через три дня после кончины Миркина мне позвонил нотариус и пригласил на следующий день ровно в двенадцать ноль ноль на оглашение завещания.

Чтобы отправиться в это время к нотариусу, пришлось отпрашиваться на работе. Но так как я пользовалась на ней репутацией добросовестного работника, мне разрешили уйти. Правда, только до обеда. Я поехала по указанному адресу.

Я впервые посещала нотариуса в качестве клиента, до этого я лишь сопровождала Якова Мироновича к нему. Из сериалов у меня возникло представление, что оглашение завещания происходит при большом скоплении потенциальных наследников. Все крайне напряжены, все ненавидят друг друга и с нетерпением и страхом ожидают оглашение последней воли покойного. И вот это событие наступает; теперь всем понятно, кому и что достается. Кто-то непременно не согласен с таким распределением имущества, начинается громкая перебранка, плавно переходящая в потасовку, и то и в настоящую драку.

Но, по крайней мере, в этот раз все было не так, как показывают в фильмах, в кабинете кроме меня никто больше не присутствовал.

Нотариус — приятный мужчина средних лет по имени Петр Сергеевич усадил меня за стол и предложил на выбор чай или кофе. Но мне было не дегустации напитков. Вся эта ситуация напрягала меня, я не могла уяснить, какое имею отношение к наследству Якова Мироновича. Мы не были родственниками, а потому никаких прав на его имущество у меня просто не могло быть.

— Марта Игоревна, — сказал нотариус, — согласно воле Якова Мироновича Миркина, прежде чем я оглашу его завещание по поводу наследства, он хотел, чтобы вы прочитали написанное им для вас письмо. Если вам неудобно это сделать здесь, могу выделить специальную комнату.

— Могу прочитать здесь, — ответила я, удивленная таким поворотом событий. Ни о каком письме до этой минуты я ничего не знала.

— Хорошо. Вот письмо. Чтобы не мешать вам, на время вас оставлю.

Нотариус положил передо мной несколько листов бумаги и вышел из кабинета. Я осталась одна.

Привожу письмо целиком, так как храню его как самую большую реликвию своей жизни. И мне кажется, будет правильным, если вы узнаете содержание этого прощального послания. Без него мой рассказ будет неполным.

«Дорогая, Марта! Вот я и умер, что абсолютно нормально. Все люди смертны, что не отменяет того обстоятельства, что они одновременно и бессмертны. Но прежде чем продолжить эту тему, я обязан сказать то, что не сказал при жизни.

Марта! Я вас люблю. И хотя меня уже нет, пишу этот глагол в настоящем времени. Подлинная любовь не подвержена тлену, она всегда только вечная. Я полюбил вас сразу, как увидел. Это бы словно шок, но когда вы постучались в мою дверь и шагнули через порог моей квартиры, я сразу понял, что это пришла даже не прекрасная женщина, а сама судьба. Потому что любовь, если она настоящая, кардинально меняет и внутреннюю, и внешнюю жизнь человека.

Я был в тот момент в тяжелом положении, мне не хотелось жить. Я не мог отделаться от ощущения, что для меня все закончено, что богиня судьбы Клото, прядущая нить жизни, прекратила свою работу. Но когда я увидел вас, то мгновенно ожил. Я ясно ощутил, что жизнь продолжается.

Я хочу, дорогая, Марта, чтобы у вас не было никаких сомнений, что это была самая настоящая любовь мужчины к женщине. Каждая минута вашего присутствия рядом со мной наполняла меня счастьем, а когда вы покидали мой дом, я думал только о том, когда появитесь вновь. Скорее всего, вы всего этого не замечали, так как я старался не афишировать своих чувств. Я исходил из того, что если бы вы прознали про них, это бы нарушило естественный ход наших отношений.

Но при этом, как любому влюбленному мужчине, мне очень хотелось, чтобы вы узнали о моих истинных чувствах. Я этого желал и этого же боялся, так как понимал, как это затруднит вашу жизнь и осложнит наши контакты. Вы были замужем, а я был намного старше вас. И, разумеется, уже не мог в полную силу исполнять супружеские обязанности. Поэтому даже тогда, когда вы ушли от мужа, у меня и в мыслях не возникло намерение предлагать в качестве его замены себя.

И все же я был счастлив, как, возможно, не был счастлив еще никогда. Я понимал, какой бриллиант, какая драгоценность досталась мне. Пусть не в полной мере, но ведь и то, что я обрел, было бесценно.

Я наблюдал за вашим смятеньем, за вашими поисками, за тем, как вы мучительно искали себя, расставаясь с собственным прошлым и не зная, какое будущее готовит судьба. Я всегда любил таких людей, которые не примиряются с тем, какими они являются на данном этапе, и готовы многим рискнуть, дабы пойти дальше, чтобы открыть в себе нечто новое. Да, признаюсь, я сознательно подталкивал вас в этом направлении, но в том и заключается моя любовь. Я всегда вспоминаю слова Достоевского: «Любить человека — значит, видеть его таким, каким его замыслил Бог». Именно к осуществлению этого Его замысла в отношении вас, дорогая Марта, я и стремился; я хотел очистить вас от всего наносного и явить миру чистый, без всяких примесей ваш образ. Я прекрасно видел, как вам не просто это дается, но между достижением для вас блага или приятного, я выбирал благо.

Не жалею нисколько об этом своем выборе, наоборот, я сделал или по крайней мере, постарался сделать для вас именно то, что и должен сделать любящий человек для своей любимой. Я уверен, что придет время — и вы оцените это мое деяние, потому что вы их тех, для которых стремление подняться вверх, в конечном счете, важнее всего остального. Очень надеюсь, что однажды вы это поймете и с благодарностью вспомните обо мне. И когда это случится, я в полной мере ощущу себя самым счастливым человеком на земле. Не думайте, что смерть станет необратимым препятствием это почувствовать, для любви, если она глубокая и истинная, нет преград. Да и вообще, думайте всегда не о том, что человека нет, а о том, что он был.

Дорогая, нет, теперь могу сказать, любимая моя Марта! Вам осталось прочесть совсем немного. Вам необходимо вернуться на сцену, потому что человек должен заниматься тем, в чем заключается его призвание. А вы актриса в полном смысле этого слова. Вы актриса не только и даже не столько потому, что обладаете настоящим артистическим талантом, а главным образом потому, что вы талантливы, как человек. А это главное в артисте. Есть немало даже очень способных артистов и актрис, но которым нечего сказать зрителям, которые не несут им никакого послания из высших сфер. Именно это отличает вас от них.

И именно в этом и заключается основная миссия людей этой профессии — они передаточное звено между двумя мирами. Это очень непросто, многие ломаются от невозможности выполнять эту задачу, они уходят из профессии, начинают пить, метаться по жизни с ощущением своей неполноценности. Они остро чувствуют, что должны что-то сказать, но не знают ни что, ни как это сделать. А вы, Марта, знаете, что и как, потому, что однажды решили, что жить так, как вы жили до определенного момента, для вас больше неприемлемо. Это то решение, которое стало для вас судьбоносным.

Настанет момент, когда все ваши переживания и мучения трансформируются в нечто такое, что сделает вас совершенно другой личностью. И для тех зрителей, для которых вы будете играть, это станет одним из главных событий в их жизни. Они будут снова и снова приходить смотреть на вас, потому что подлинное искусство непременно меняет все, с чем соприкасается. Для того оно и существуют.

На этом я завершаю свое послание к вам, любимая моя, Марта. Вы окрасили последние месяцы моей жизни тем, что невозможно даже полноценно выразить словами, потому что это гораздо больше любых слов. Да, я ушел, меня уже нет, но моя любовь к вам останется навечно. И пусть она не помешает, а только поможет вам полюбить другого.

Ваш Яков Миркин».

Я не помню, сколько я просидела в кабинете нотариуса, потрясенная этим посланием. Ничего подобного я не ожидала прочесть; это признание в любви стало для меня откровением, как для пророков слово божье. Если бы он мне все это сказал при жизни, то, возможно, я бы стала его женой. И плевать мне на разность в возрасте; тот, кто обращает на это внимание, не способен любить. Ведь любовь вообще не имеет никакого отношения к возрасту, а только к душе другого человека. А душа, как известно, летам не подчиняется. Как жаль, что он все мне это не сказал при жизни.

Вошел нотариус.

— Марта Игоревна, с вами все в порядке? — не без тревоги поинтересовался он, не спуская с меня своих глаз.

— А что могло со мной случиться?

— Вы уже сидите тут почти полтора часа.

— Так много, — удивилась я. Только сейчас я поняла, что выпала из времени. — Я прочитала письмо.

— Тогда могу огласить завещание. Оно, впрочем, совсем короткое. Яков Миронович завещает вам свою квартиру и свой вклад в банке. Правда, он небольшой.

Я была ошеломлена.

— Квартиру? Он завещает мне квартиру?

— Да, — подтвердил нотариус. — Через полгода вы можете оформить ее в собственность. Кстати, Яков Миронович распорядился, что пока этого не произошло, вы можете просто в ней жить. У вас ведь есть ключи от нее?

— Есть.

— Это все, о чем я должен вас уведомить. Если вам понадобятся услуги нотариуса, всегда можете на меня рассчитывать.

— Спасибо, Петр Сергеевич.

— Распишитесь в журнале, что ознакомлены с завещанием, и можете быть свободными.

Я вышла из здания. Погода была замечательная, припекало солнышко, было безветренно. Несколько раз я глубоко втянула в себя не самый чистый и прозрачный городской воздух. И вдруг ясно поняла: начинается новая жизнь.

66

Мы поужинали и теперь пили чай. Я уже рассказала Тамаре Васильевне все, что произошло в этот день. Сначала я не хотела этого делать, но внутри меня накопилось столько всего, что мне просто потребовался человек, с которым я могла бы всем этим поделиться. А моя квартирная хозяйка помимо других достоинств, была просто идеальным слушателем. Я даже не заметила, как выложила и то, что хотела, и то, чего не хотела. Зато сразу же почувствовала облегчение, тяжесть в груди, которая появилась после прочтения письма, если не исчезла совсем, то заметно уменьшилась в весе.

— И вы, Марта, никогда не замечали эту его любовь? — поинтересовалась Тамара Васильевна, не спуская с меня пристального взгляда.

— Нет. То есть, я понимала, что Яков Миронович относится ко мне с симпатией, но никогда не думала, что это любовь мужчины к женщине.

— А если бы он вам в этом признался и сделал предложение, вы бы согласились?

Я невольно задумалась. Сейчас через нескольких часов, прошедших после прочтения послания Миркина, мои чувства немного успокоились, пришли в некое равновесное состояние.

— Не знаю, Тамара Васильевна, очень сложный вопрос. Он пишет, что разница в возрасте в вопросах любви не имеет значение. Но я всегда ее ощущала. Я любила Якова Мироновича, но это была любовь-восхищение, но не любовь женщины к мужчине. А можно ли выходить замуж на основе этого чувства? — Я вопросительно посмотрела на свою домохозяйку.

— Мне не просто ответить на этот вопрос, — произнесла Тамара Васильевна, разливая по нашим чашкам очередную порцию чая, наверное, уже пятую или шестую. — Передо мной он никогда не стоял, я всегда выходила замуж только по любви именно к конкретному мужчине. Знаете, Марта, я думаю, без физического влечения ни один брак не может долго просуществовать. Я, конечно, не имею в виду, когда женятся люди моего возраста, тут совсем другое. Я всегда считала брак делом земным, и не относилась всерьез к тем, кто утверждал, что они заключаются на небесах. Полагаю, такие союзы уж очень специфические, а мне всегда хотелось самых обычных земных отношений.

— Получается, если бы мы поженились, то долго не продержались? Так?

— С моей точки зрения, в браке должно быть все гармонично. По крайней мере, если ни с точки зрения исполнения, то хотя бы намерений. Если не хватает хотя бы одного звена, он обречен. Вопрос лишь во времени. Я смотрю на вас, Марта, и вижу, что вы из тех женщин, которые хотят жить в браке. И если этого нет, они ощущают себя в лучшем случае не полноценными или ущербными, а в худшем — несчастными. Не доводите себя до такого состояния. Но ваш избранник должен быть тот, кто наполнит вашу жизнь всем содержанием, которое вам необходимо для счастья. И дело тут не в возрасте, а в возможностях. Еще чаю?

— Тамара Васильевна, я его выпила столько, что мне хватит на несколько дней. И спасибо вам большое.

— За что?

— За то, что приютили меня. Мне очень неудобно, что уже завтра съезжаю от вас. Я знаю, какие у нас пенсии, и вы рассчитывали на получения дохода от сдачи комнаты.

— Пенсия, в самом деле, у меня маленькая, но вы, Марта, не беспокойтесь. Жильцов я еще найду. Зато познакомилась с вами. А это дорого стоит, для меня наша встреча значит многое.

Я вдруг почувствовала, как увлажняются мои глаза. Я встала и обняла Тамара Васильевну.

— Спасибо вам, — прошептала я, — вы мне очень помогли.

— В чем? — удивилась старушка.

— Теперь я точно знаю, как мне следует поступать. А это тоже дорого стоит.

Мы снова обнялись, и я подумала, что мне все же в чем-то везет в жизни. По крайней мере, с домохозяйкой — уж точно.

— Я вас непременно приглашу на свой спектакль, — сквозь слезы пообещала я.

— Буду с нетерпением ждать, Марта. А сейчас идите к себе, вам надо хорошенько отдохнуть. А я тут сама приберусь.

Эпилог

Я вернулась с репетиции пьесы: «Слетай со мной до той звезды». Мне очень нравится, как все у нас происходит. Ренат замечательный режиссер, при этом не могу назвать его каким-то уж большим новатором. Смысл того, что он делает в другом, — он постоянно ищет то, что соединит сцену с залом. Он все время повторяет нам, артистам: «старайтесь играть так, чтобы каждое слово, каждый жест находил бы отклик у зрителей. Ваша работа окажется бессмысленной, если после того, как действие завершится, и вы и те, ради кого выходили на сцену, просто разойдутся по домам, как чужие люди. Хотя бы на время вы должны сродниться».

Все это, конечно, очень не просто, и не могу сказать, что полностью получается. Я впервые столкнулась с необходимостью играть иначе, чем это делала до сих пор. Как именно затруднительно выразить словесно, это можно сделать только на другом уровне. Ренат часто повторяет: «слова — это финальный и самый простой этап того, что вы должны сказать зрителю. На девяносто, ну пусть на восемьдесят процентов в любом высказывании следует обходиться без них. Если это получается, то слова производят совсем другое впечатление, они проникают в душу, а не рассеиваются в пространстве».

На наших репетициях много нового и необычного, но я не стану больше об этом писать хотя бы потому, что в каком-то смысле это наша тайна. Если выдать ее, станет не так интересно. Лучше приходите на спектакль — и сами оцените, что у нас получилось.

Впрочем, я перескочила через несколько важных событий. Помнится, мы расстались с вами в тот день, когда я прочитала письмо Якова Мироновича. Знаете, зачастую странные вещи происходят в жизни, иногда прозрение приходит тогда, когда не ждешь и откуда не думаешь. Я разговаривала со своей домохозяйкой Тамарой Васильевной. И вдруг ясно поняла, что мне делать.

На следующий день я переехала в квартиру Миркина. Оставив в ней свои баулы, даже не распаковав ни один из них, отправилась к Ренату.

Он не ждал моего появления, но для меня это не имело значения. Я поведала ему о завещании и что теперь мне принадлежит квартира Миркина. «Хочешь в ней жить со мной? — словно о чем-то незначащем спросила я. «В каком смысле? Ты же собираешься жить в ней». «Собираюсь жить вместе с тобой. Можем сначала в гражданском браке. Если эксперимент пройдет удачно, то и в официальном. Если согласен, прямо сейчас собирайся и поехали. Могу помочь со сбором вещей. Для начала бери самое необходимое».

Так начался мой третий, пока гражданский брак. Но мы оба намерены сделать его для меня вторым официальным, а для Рената — первым. В ту же ночь мы впервые занимались любовью, и это было просто замечательно. В порыве чувств я даже хотела описать, как это все происходило. Но затем передумала; есть вещи, которые не надо выставлять на показ, они должны оставаться достоянием двух людей.

Так, что простите, если обманула чьи-то ожидания. Мне доподлинно известно, что некоторые читают художественные произведения исключительно ради любовных сцен. Но это не тот случай. Так что считайте, что в этот раз вам не повезло.

Есть и другие хорошие новости. Ренату удалось почти чудо, я не знаю, как, но он пробил для нашего коллектива статус муниципального театра. Это означает, что город нас будет финансировать. Точнее, уже это делает. Да, зарплаты у нас совсем маленькие; чтобы не позориться, не буду озвучивать свой оклад. Но меня это не сильно огорчает, я часто повторяю про себя мысль Якова Мироновича: чем больше у человека в жизни смысла, тем меньше денег ему нужно. Не уверена, что все, кто читают эти строки, согласятся со мной, но для меня все так и есть. Если бы меня пригласили в какой-нибудь известный театр на большие деньги, я бы отказалась, если бы там не нашла для себя того, чем бы захотела заняться. По крайней мере, то, как это я понимаю. Хватит с меня всякой халтуры.

Правда, деньги все же нам в ближайшем будущем понадобятся. Мы с Ренатом договорились, что после премьеры активно займемся деторождением. Мы оба хотим иметь общего ребенка. Возраст мне пока позволяет, но и время тянуть с этим делом рискованно. На всякий случай в ближайшие дни собираюсь пойти на прием к гинекологу. Пусть сделает мне детальный осмотр моего организма и вынесет приговор — могу ли я зачать и выносить плод. Для меня это мероприятие не менее важное, чем предстоящая премьера. Все же я не только актриса, но, если еще не забыли, и женщина.

Это так сказать краткий отчет о моей приватной жизни. Как видите, она складывается в целом неплохо, а скорее, даже очень хорошо. И главное в ней — это моя любовь к Ренату. Только после того, как я без остатка отдалась этому чувству, поняла, что не любила по-настоящему ни Илью, ни Эрика.

Любовь — самая большая иллюзия в нашей жизни, нам кажется, что мы любим тот или иного человека, но затем выясняется, что ничего подобного к нему не испытываем. Случайные партнеры порождают в нас призраки чувств, но затем они рассеиваются, как туман. Нам кажется, что нас постигло очередное разочарование, а на самом деле, высшие силы освободили от того, кто нам не нужен.

Но возникает проблема, как наилучшим образом воспользоваться этим освобождением. Немногим это удается сделать. Мы часто размышляем с Ренатом, что же на самом деле произошло со мной? Точнее, размышляет преимущественно он, а я внимаю его словам. Но не думайте, что я такая глупенькая и способна только слушать, иногда добавляю что-то и свое. Причем, случается, что удачно. Сама это понимаю, да и Ренат мне об этом говорит.

Мне интересно слушать моего пока гражданского мужа, он очень умный. Конечно, не такой, как Яков Миронович, но тоже очень даже ничего. Ренат называет то, что произошло со мной, стремлением к истинности.

Если получится, попробую объяснить, что он имеет в виду.

Я столкнулась с проблемой, когда моя внутренняя и внешняя жизнь оказалась фальшивой. Большинство людей не обращают на это внимания, спокойно мирятся с таким существованием, даже не понимая, что живут в сплошном мире фальши. Но есть те, для кого такая жизнь нестерпима, в какой момент они начинают бунтовать. Хотя на первых порах редко сознают, что с ними начинает происходить. Требуется время и самопознание, чтобы прояснить для себя этот вопрос.

Ренат помимо прочих своих немалых достоинств, еще оказался образованным человеком. И рассказывая мне о причинах моего неприятия такой жизни, ссылается на разных философах, чаще всего на Камю. Будучи человеком гуманным, я избавлю вас от этих ссылок, и перейду непосредственно к сути размышлений моего пока еще гражданского мужа.

В течение долгого времени внутри меня накапливалось недовольство таким положением. Оно усиливалось тем, что моя внутренняя и внешняя жизнь тесно переплетались друг с другом, усиливая тем самым стремление все изменить. Это могло продолжаться долго, если бы не знакомство с Яковом Мироновичем. Он поджег во мне фитиль, который поначалу слегка загорелся, а затем сильно запылал. И стал выжигать всю ту фальшь, что заполняло меня.

Возможно, ничего бы такого не случилось, если бы я не занималась искусством. Оно вызывает в человеке особое состояние, — стремление к истинности. Конечно, далеко не у всех, а скорее, совсем у немногих. Но на мое счастье или несчастье я оказалась среди этих избранных.

Фальшь, ложь в искусстве ощущается намного острей, чем в обыденной жизни. Ведь искусство — это постоянный поиск обновления и нового. Но ища все это, человек неизбежно начинает искать самого себя. Подлинное искусство возникает тогда, когда эти два потока соединяются, когда один впадает в другой. И надо суметь их объединить, превратить в такую мощную реку, которая изменит все вокруг. Именно в момент слияния этих двух стихий и рождаются подлинные и великие творения.

Не буду дальше продолжать эту тему, хотя могу это делать еще долго. Точнее, воспроизводить мысли Рената. Он говорит, что я для него неиссякаемый источник одновременно для размышлений и вдохновения. Если это так, то лично я не возражаю. То же самое могу сказать и о нем. После занятия любовью он обычно быстро засыпает, а я смотрю на него спящего и думаю: почему мне так повезло? При этом я не ищу ответа на этот вопрос. А зачем, если мне и без него хорошо.

Что сказать в заключении? Мне очень нравится фраза классика: «Жизнь театр, а мы все в нем актеры». Это действительно так, а тот, кто этого не ощущает, обречен на прозябание. Я бы только добавила к этому высказыванию, что уж слишком мало на этой грандиозной сцене хороших ролей. И найти их большая удача. Надеюсь, за это дополнение он на меня не в обиде.

Я хотела поставить уже последнюю точку, как возникло желание написать кое о чем еще. Я не писатель, а потому мне трудно сказать, насколько удачным оказалось мое повествование. Возможно, даже найдутся те, кому оно понравится. И они захотят продолжение истории о моей непутевой жизни.

Увы, не могу обещать, но и не исключаю когда-нибудь написать продолжение. Но уж точно не сейчас, хотя бы в силу того, что не до того; уж слишком много навалилось разных дел.

И все же это не главная причина, почему не хочется писать продолжения. Я не уверена, что в этом есть необходимость. Я стала заниматься этим потому, что в какой-то момент жизни ощутила, что она едва ли не до краев наполнена скверной. И мне захотелось очиститься от нее. Вот я и взялась за перо, точнее, за компьютер. Хотя перо звучит значительно красивей.

Пока я все это писала, то неожиданно осознала, насколько это занятие необходимо и полезно для меня. Описание того, что со мной происходило, превратилось в акт самопознания. Возможно, оно далеко от того, чтобы быть полным, но до какой-то степени я стала лучше себя понимать.

А это очень важно. По крайней мере, я так считаю. Сколько людей, прожив свою жизнь, так ни на йоту в ней не разобрались. А вот если бы принялись за ее описание, то многое бы в ней поняли, на многое посмотрели бы иначе. И даже, возможно, осталось бы время на то, чтобы что-то изменить. Мне вот это удалось, и я очень рада. Я до конца своих дней прожила бы с Эриком и проработала в этом театре под его руководством. И при этом считала бы, что мне крупно повезло. Даже страшно подумать о том, что все так могло и случиться.

Чувствую, пора все же завершать. Еще раз приглашаю вас на скорую премьеру, уверяю, не пожалеете. Пусть со стен и потолка будет сыпаться штукатурка, но это лучше, чем, если в зале будет царить скука и бессмысленность. А про штукатурку вы быстро забудете. Так что отметьте в своем расписание — посещение спектакля. Лично я вам буду за это очень благодарна.

Теперь, кажется, действительно все. Спасибо за то, что были со мной, а я исчезаю. Надеюсь, это время вы провели с пользой. Я — так уж точно.

О4. 03. 2025 -19.09. 2025

Content

Гурвич Владимир Моисеевич
Артистка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

Эпилог