Каролина Павлова

Светлолунный сад

© Коровин В.Л., предисловие, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Поэзия и жизнь Каролины Павловой

…То дар, живительный, как вера,

Неизъяснимый, как любовь.

«Е.А. Баратынскому» (1842)

…Носить в душе безумный жар поэта

Себе самим и прочим на беду.

«Laterna Magica» (1850)

Моя напасть! мое богатство! Мое святое ремесло!

«Ты, уцелевший в сердце нищем…» (1854)

1

Каролина Карловна Павлова (урожденная Яниш) (1807–1893) – одна из первых в русской литературе женщин, занявших место в одном ряду с лучшими поэтами своего времени[1], и едва ли не самая первая, чьи стихи стали оценивать с точки зрения поэтического мастерства, а не как факты женского творчества, якобы требующие особого к себе отношения. Она писала не только на русском, но еще на немецком и французском языках. Не только сочиняла, но и переводила (в том числе с русского – на немецкий, с немецкого – на французский), и ее переводы, как правило, были не только точны по смыслу, но и передавали стихотворную форму оригинала (что тогда не считалось обязательным). Уже первые ее русские стихи, появившиеся печати в 1839 г. рядом со стихотворениями М. Ю. Лермонтова, самый известный из русских критиков сразу назвал «прекрасными» и так рекомендовал читателям: «…подивитесь сами этой сжатости, этой мужественной энергии, благородной простоте этих алмазных стихов, алмазных и по крепости и по блеску поэтическому»[2].

Павлова считала себя ученицей Е. А. Баратынского, который предметом поэзии сделал мысль, направленную на постижение законов бытия и подавляющую «сердца бесполезный трепет». И ее поэзия тоже более интеллектуальна, чем эмоциональна: чувства в ней не столько выражаются, сколько подвергаются анализу, за которым часто следуют нравоучительные или иные обобщающие выводы.

Осуждает провиденье

Сердце жаркое узнать

Горьких мук благословенье,

Жертв высоких благодать.

Нет! есть сила для полета

В смелом трепете крыла!

Та беспечная дремота

Жизнью духа не была.

Он зрелей теперь для дела,

Он светлей для вольных дум;

Что умом тогда владело,

Тем владеет ныне ум.

(«Была ты с нами неразлучна…», 1842)[3]

Евангельский рассказ о хождении Иисуса по водам и апостоле Петре, усомнившемся и едва не утонувшем (Мф 14:25–33), приводит ее к такому заключению:

Не нам до Божьего примера

Достигнуть силою святой!

Не наша уцелеет вера

В грозе, над глубью роковой!

Кто жизни злое испытанье

Могучим духом встретить мог?

Кто жар любви и упованье,

Или хоть грусть в душе сберег?

Все чувства вянут в нас незримо;

Все слезы сохнут, как роса;

Земля и небо идут мимо:

Его лишь вечны словеса.

(«Читала часто с грустью детской…», 1842)

Отталкиваясь от интимных чувств и настроений, выражавшихся в элегической лирике пушкинской поры, от «беспечной дремоты», Павлова устремляется в область общезначимого, к «жизни духа». Своими торжественными интонациями ее стихи в чем-то созвучны поэзии Ф. И. Тютчева, а порой и Г. Р. Державина[4], о котором напоминают и встречающиеся у нее образцы словесной живописи:

Даль раскинулась пред нами:

Над зелеными горами

Блещут снежных гор хребты;

Полон весь простор окрестный

Торжествующей, чудесной,

Ненаглядной красоты!

Сентис сбросил с плеч туманы,

И венок надел румяный

Он на белую главу;

Над равниной вод сияя,

Смотрит ясно небо мая

Синевою в синеву.

(«Озеро Вален», 1861)

Торжественная и строгая поэзия Павловой многим казалась недостаточно женственной, слишком сдержанной и холодной. Стихи могли нравится или нет, но всеми чувствовалось, что автор не довольствуется местом, отведенным в литературе для пишущих женщин, и предписанным им традицией кругом чувств и дум, преимущественно нежных.

Павлова не пыталась делать вид, что свободна от женских чувств или презирает их, напротив – именно женские мечтания и судьба являются главными предметами изображения в самых крупных ее произведениях – в написанном наполовину в прозе, наполовину в стихах романе-«очерке» «Двойная жизнь» (отд. изд. 1848) и поэме «Кадриль» (полностью опубл. в 1859), составленной из четырех рассказов светских женщин. Изображение женских мечтаний и чувств здесь местами не лишено иронии и сделано с претензией на психологический анализ, но в целом проникнуто авторским сочувствием и сознанием своей сопричастности к ним. Свою миссию Павлова видела в том, чтоб высказать в поэтическом слове то, что переживают женщины, не умеющие писать стихов, дать слово для них – «немых сестер» своей души, для «всех Психей, лишенных крылий» (см. «Посвящение» в «Двойной жизни»).

В лирике Павловой темы любви и женских грез также занимают свое место, но ими не исчерпывается ее душевная жизнь, а тем более «жизнь духа», имеющего, как она твердо веровала, высшее предназначение. Дух способен подчинять своим целям всего человека, ради высшей цели можно и нужно победить свои человеческие (женские) слабости – эта мысль была аксиомой для Павловой, чьей любимой героиней была Жанна д’Арк, какой ее изобразил Ф. Шиллер в трагедии «Орлеанская дева» (“Die Jungfrau von Orleans”, 1801). Эту трагедию, переведенную на русский язык В. А. Жуковским, Павлова еще в юности начала переводить на французский язык. Полностью ее стихотворный перевод вышел отдельным изданием в Париже в 1839 г., а в изданном тогда же сборнике ее французских стихов находилось большое оригинальное стихотворение в трех частях “Jeanne d’Arc” («Жанна д’Арк»), где Павлова от своего имени обращалась к французской героине[5].

Как поэзия Павловой (философическая, с образами мировой истории и культуры), так и ее поведение в обществе (где она при любом удобном случае начинала читать стихи, принимая вид серьезный и величественный, подобающий их содержанию) в переписке и мемуарах ее знакомых оценивались иронически, а то и с раздражением, поскольку казались не совсем к лицу женщине. К ней относились иначе, чем, например, к графине Евдокии Петровне Ростопчиной (1811–1858), писательнице замечательной, в чем-то более яркой, но и больше соответствовавшей представлениям ее современников о том, как должна думать и вести себя творчески одаренная женщина.

«Сама госпожа Павлова постоянно думала, что она пишет как русский поэт-мужчина», – не без насмешки вспоминал один из литераторов, но дальше признавался, что думала она так не совсем без оснований: «Во всяком случае, русский стих этой немки был гораздо совершеннее стиха русской барыни Ростопчиной»[6].

Если бы мнимая «немка», считавшая, как и «русская барыня» Ростопчина, своим родным городом Москву, прочла эти строки (напечатанные, когда она доживала последние годы в Дрездене), она была бы довольна. Как раз к совершенству в поэтическом искусстве – больше чем к полноте и искренности самовыражения – стремилась Павлова, сочиняя стихи.

Поэзия – одна из сквозных тем в ее творчестве – была и главной страстью ее жизни, хоть она и отдавала себе отчет, что эта страсть бывает губительной или, по крайней мере, отчуждающей одержимого ею от тех, кто ее не испытывает, выглядит в их глазах необъяснимой причудой. Об этом она писала неоднократно – и в иносказательной форме, как в стихотворном рассказе «Рудокоп» (1841), и – гораздо чаще – напрямую, как в очерке «Фантасмагории», опубликованном посмертно (в 1894 г.): «Всякую другую страсть, всякое увлечение можно объяснить; это – нет. Игрок хочет денег; завоеватель – власти и славы; ученый, наконец, ищет полезного открытия. Художник не ищет никакой выгоды, даже и славы не ищет: работал, не спал по ночам, напрягал все силы, изнурялся, дал форму своей мысли, – и доволен; цель достигнута. Какая цель? Что вышло из этой траты покоя и жизни? Одной сказкой стало больше на свете, где их так много».

2

Каролина Карловна Яниш родилась 10 июля (ст. ст.) 1807 г. в Ярославле. Дед ее, получивший русское дворянство в 1805 г.[7], видимо, был выходцем из Саксонии. Отец, Карл Иванович Яниш[8] (ум. 1853), окончил медицинский факультет Лейпцигского университета и имел докторский диплом. Через год после рождения дочери он перебрался с семьей из Ярославля в Москву и получил место профессора химии и физики в Медико-хирургической академии (врачебной практики он, по словам дочери, избегал, «не желая, как он говорил, быть виновным в смерти человека»). Перед вступлением Наполеона в Москву в 1812 г. Яниши бежали в Ярославль, а по возвращении обнаружили, что их дом сгорел, а имение под Смоленском разорено. До начала 1820-х гг. они жили по домам и подмосковным имениям старых русских аристократов, интересно описанных в воспоминаниях нашей героини (среди них – графиня Е. П. Строганова и князь П. И. Одоевский)[9].

Единственный ребенок в семье (младшая сестра умерла в 1816 г.), Каролина была окружена родительской заботой и получила отличное домашнее образование. К 19-ти годам она свободно говорила на нескольких языках и писала стихи. С 1826 г. она – посетительница салона А. П. Елагиной, единокровной сестры В. А. Жуковского и матери братьев Киреевских, а потом и салона княгини З. Н. Волконской, где знакомится, в частности, с Баратынским, который с вниманием отнесся к ее поэтическим опытам и одобрил их, благодаря чему она, по ее словам, «поверила в себя» («Е. А. Баратынскому» [ «Случилося, что в край далекий…»], 1842).

Здесь же состоялось и ее знакомство с польским поэтом Адамом Мицкевичем (1798–1855), который с ноября 1825 г. жил в Москве, числясь на службе (а фактически находясь в ссылке), и удивлял московское общество своими талантами и импровизациями. По ее настоянию он был приглашен к ней в дом учителем польского языка. Между ними возникло взаимное чувство. 10 ноября 1827 г. он сделал ей предложение и получил согласие. Это было «при шуме бала», как потом вспоминала она (в стихотворении «10 ноября 1840»). Родители Каролины и ее богатый дядюшка, от которого они зависели, воспротивились браку с малоимущим и неблагонадежным в глазах властей поэтом. Помолвка расстроилась, но Каролина еще надеялась. Мицкевича перевели в Петербург, потом он вернулся, потом снова уехал. В феврале 1829 г. она написала письмо, вызывая его в Москву и прося решить ее судьбу. В апреле он приехал, предложил вместо брака дружбу, написал ей в альбом стихотворение о перелетных птицах и навсегда уехал из России[10].

Брошенная невеста пережила не только горе, но и разочарование в своем первом «кумире», и потом в стихах не раз возвращалась к этой своей жизненной драме, пытаясь ее осмыслить:

Кто не стоял, испуганно и немо,

Пред идолом развенчанным своим?..

(«К тебе теперь я думу обращаю…», 1842)

И мне блеснул сквозь лет прожитых тени

Ребяческий, великолепный мир;

Блеснули дни высоких убеждений

И первый мой, нездешний мой кумир.

‹…›

Кто к призраку мне возвратит любовь?..

(«Дума» [ «Вчера листы изорванного тома…»], 1843)

Из-под холодного покрова

Ужель встает немая тень?

Ужели я теперь готова,

Чрез двадцать лет, заплакать снова,

Как в тот весенний, грустный день?

‹…›

Боялась, словно вещи чумной,

Я этой горести безумной

Коснуться сердцем хоть на миг.

(«Среди событий ежечасных…», 1848)

Только к концу жизни она внутренне примирилась со своим «развенчанным идолом». В 1890 г. в ответ на письмо сына Мицкевича Владислава, интересовавшегося подробностями жизни покойного отца, она написала, не вспоминая обиды и даже выразив как будто сохранившееся любовное чувство: «Время – вместо того чтобы ослабить – лишь укрепило мою любовь. ‹…› Он всегда стоит предо мной как бы живой. Для меня он не перестал жить. Я люблю его теперь, не переставала любить его все время. Он мой, как был моим когда-то»[11].

К 1829 г. закончились собрания в салоне Зинаиды Волконской, еще раньше Мицкевича уехавшей из России (тоже навсегда – в Италию, где она примет католичество), но жизнь Каролины Яниш не опустела. Ее успехи в литературе и светской жизни только начинались. Летом того же года она очаровала посетившего Москву Александра Гумбольдта, ученого и путешественника (он доставит тетрадь ее немецких стихотворений к самому И. В. Гёте), и познакомилась с Н. М. Языковым, с которым ее надолго свяжет поэтическая дружба (он адресует ей восемь стихотворений, она ему – четыре).

Князь П. А. Вяземский, вдохновленный вниманием к ней со стороны Гумбольдта, в 1830 г. написал стихи «В альбом к Каролине Карловне Яниш» с похвалами ее уму и учености: «Известны мне ваш ум, его занятья, / Кому открыл разборчиво объятья, / Сей пламенный воспитанник наук, / Согражданин всех муз разноплеменных… / ‹…› / Вы в лучший мир – мир чувства, мир ума – / Проникнули сочувствием свободным, / И стало вам испытанным и сродным, / Что от других таит немая тьма»[12].

Она и сама уже была «согражданин всех муз разноплеменных», признанный пока, правда, лишь лично с нею знакомыми русскими поэтами. Языков в 1831 г. в послании к ней писал, что видит, как на ее голове уже свиваются «два венка, один другого краше» – «Зеленый лавр поэзии чужой / И бриллианты музы вашей!»[13]

Скоро она решилась выступить в печати, но со стихами не на русском, а на немецком языке.

В 1833 г. в Германии вышел сборник ее стихотворений – «Das Nordlicht. Proben der neuren russischen Literatur» («Северное сияние. Образцы новой русской литературы»)[14]. Здесь были переводы народных песен, произведений В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, А. А. Дельвига, Е. А. Баратынского, Д. В. Веневитинова, Н. М. Языкова и др., а также 10 ее оригинальных стихотворений, написанных на немецком языке. Сборник послужил делу популяризации русской литературы в Германии, где книгу заметили и оценили. Он стал событием и в России, дав повод И. В. Киреевскому выступить с программной статьей о литературном творчестве русских женщин. Насчет самой Яниш, своей давней знакомой, он заметил: «…мне досадно видеть, что русская девушка так хорошо владеет стихом немецким; еще досаднее знать, что она так же хорошо, и, может быть, еще лучше, владеет стихом французским и только на своем отечественном языке не хочет испытать своих сил!»[15]

С русскими стихами она выступит в 1839 г., но уже не как девица Яниш, а как Каролина Павлова.

3

В 1836 г. умер богатый дядюшка Каролины (препятствовавший ее браку с Мицкевичем). Будучи его главной наследницей, она сделалась богатой невестой и в январе 1837 г. уже вышла замуж. Ее мужем стал Николай Филиппович Павлов (1803–1864), выходец из крестьянского сословия, выпускник Московского университета, в прошлом театральный актер и переводчик, а теперь успешный и многообещающий писатель[16]. Для него это был второй брак. Подозревали, что женится он не без корыстного расчета, но их брак и поначалу, и долго потом выглядел счастливым.

Супруги поселились в новом доме (ныне Рождественский бульвар, д. 14) вместе с родителями Каролины. Она стала хозяйкой литературного салона, который посещали едва ли не все крупные московские литераторы и многие заезжие знаменитости. Муж участвовал в ее светских начинаниях, держась в тени, был первым читателем и критиком ее стихов, о чем она и через десять лет брака заявляла с гордостью, противопоставляя себя Ростопчиной:

…Не требую эмансипаций

И самовольного житья;

‹…›

Люблю Москвы я мир и стужу,

В тиши свершаю скромный труд,

И отдаю я просто мужу

Свои стихи на строгий суд.

(«Мы современницы, графиня…», 1847)

В 1839 г. у них родился сын Ипполит (он тоже станет писателем, хоть не столь известным, как его родители; ум. в 1882 г.). В том же году во Франции вышли сразу две книжки Павловой – сборник переводов из русских поэтов «Прелюдии»[17] (здесь были и шесть ее оригинальных французских стихотворений) и перевод трагедии Шиллера «Орлеанская дева» (под заглавием “Jeanne d’Arc”). Тогда же она дебютировала в русской печати – в журнале «Отечественные записки» (см. выше в разделе 1).

1840-е гг. стали периодом наибольшей общественной и литературной активности Павловой. В ее салоне, кроме старых знакомых, появлялись новые литераторы, разделившиеся на западников и славянофилов: первым больше симпатизировал ее муж, ко вторым тяготела она сама (больше всего подружившись с Константином и Иваном Аксаковыми)[18]. Кроме «Отечественных записок» (А. А. Краевского) ее стихи печатались в журналах «Библиотека для чтения» (О. И. Сенковского), «Москвитянин» (М. П. Погодина), «Современник» (П. А. Плетнева), в альманахах и сборниках.

Переводила она тогда не с русского, а на русский язык, и критика часто отмечала мастерство ее переводов. Кроме вошедших в наст. изд. нужно назвать ее перевод из трагедии Эсхила – «Сцены из “Промефея”» (1847–1849, опубл. 1850), в котором знатоки особенно оценили ее искусство в передаче сложных эпитетов древнегреческого поэта:

И морепробегающие создал

Пловцам я тканикрылые суда[19].

В ее лирике того времен один из сквозных мотивов – «бой», «борьба» человека с жизнью и самим собой ради сохранения веры в высшую правоту Божественного Провидения, не напрасно проводящего его через испытания.

Гляжу в лицо я жизни строгой

И познаю, что нас она

Недаром вечною тревогой

На бой тяжелый звать вольна;

И что не тщетно сердце любит

Средь горестных ее забот;

И что не всё она погубит,

И что не всё она возьмет.

(«Дума» [ «Когда в раздор с самим собою…»], 1843)

Кроме лирических стихотворений она создает произведения, похожие на баллады. Одно из них так и называется – «Баллада. 1558» (1840). В ней император Карл V, удалившийся монастырь, рассказывает о том, как одержал победу над своими страстями, над жаждою власти, славы и богатства.

«Да, убил я исполина,

Сокрушил в избытке сил!

С трона сбросил властелина,

В гроб живого положил!

Я палач его безвестный,

Искупитель старины;

Как два тигра в клетке тесной,

Мы вдвоем заключены.

Утомимся мы борьбою,

И согнет седой монах

Под ногой своей босою

Императора во прах!»

Исторический сюжет использован ради иносказания о беспрестанно ведущейся в душе человека борьбе высшего и низшего начал и о возможности для высшего победить в этой борьбе (эта мысль адресована каждому читателю, знающему, что такое борьба с самим собой).

Также иносказательны сюжеты других подобных стихотворений Павловой, которые, в отличие от настоящих баллад (вроде баллад Жуковского), принято называть «рассказами в стихах»: «Дочь жида» и «Старуха» (1840), «Огонь» и «Рудокоп» (1841). В последнем иносказание относится к одержимым маниакальною страстью, в том числе, как можно догадаться, к поэту, который в страстном поиске слов и созвучий потерял способность видеть Божий мир и радоваться ему.

Иносказательно и загадочное (как само его название) стихотворение «Сфинкс», впервые опубликованное в 1863 г. в сборнике русских стихотворений Павловой с авторской датой «май 1847»[20].

Как в старину, и нам, потомкам поздним,

Он, пагубный, является теперь,

Сфинкс бытия, с одним вопросом грозным,

Полукрасавица и полузверь.

И кто из нас, в себя напрасно веря,

Не разрешил загадки роковой,

Кто духом пал, того ждут когти зверя

Наместо уст богини молодой.

Речь снова идет о борьбе с не предрешенным заранее исходом, о необходимости быть стойкими и не падать духом, причем иносказание относится как к отдельному человеку, так и к «племенам», т. е. народам или, скорее, поколениям:

И путь кругом облит людскою кровью,

Костями вся усеяна страна…

И к сфинксу вновь, с таинственной любовью,

Уже идут другие племена.

Скептический (или, точнее, скорбный, недоверчивый и недоумевающий) взгляд Павловой на историю человечества выразился в большом стихотворении «Разговор в Трианоне», которое она считала лучшим своим произведением (написанное в 1848 г., оно было запрещено цензурой; впервые опубликовано в искаженном виде в Лондоне в 1861 г., в России – уже в подлинном виде – в 1863 г.). Граф Калиостро, известный авантюрист, утверждавший, что родился в древнем Египте, и граф Мирабо, один из начинателей революции 1789 г., разговаривают о грядущем перевороте, чей «грозный плод» уже созрел. Мирабо полон энтузиазма, но последнее слово остается за Калиостро. Он говорит, что народные массы неразумны и жестоки, изменчивы в своих настроениях и неблагодарны, а иллюстрируется это историческими примерами от времен Моисея до Кромвеля. Революция, затеваемая Мирабо, не приведет к свободе, а станет лишь новым звеном в цепи человеческих безумств и злодеяний.

«Разговор в Трианоне» – консервативный и скептический отклик на ожидания перемен от волны революций, прокатившихся по Европе в 1848 г., но интересен он не своей основной политической идеей (в общем-то тривиально-охранительной), а яркостью представленных в нем образов мировой истории, в конечном счете – для самой Павловой – исполненных какого-то тайного смысла, хотя и отвергаемого ее Калиостро и непостижимого для нее самой.

Другая вершина ее творчества – роман «Двойная жизнь» (издан отдельной книгой в 1848 г.). Сама Павлова обозначила его жанр как «очерк». Проза здесь чередуется со стихами. В прозе изображается светское общество Москвы и на примере замужества одной мечтательной и кроткой девушки рассказывается о том, как здесь устраиваются браки: в этом участвуют различные общественные силы, корыстные расчеты, амбиции и взаимоотношения отдельных личностей, учитываются самые разные и тонкие обстоятельства – все что угодно, кроме любви. В стихотворных отрывках, прерывающих этот рассказ, исполненный грустной иронии, девушка спит и слышит чей-то чудесный голос, обращающийся к ней. Он утешает, ободряет и наставляет ее, подготавливая к новой жизни как к школе испытания веры и душевных сил, как к подвигу терпения и познания. В предпоследней (9-й) главе романа он прощается с ней:

«Иди назад к земному краю,

Иди к земному ты венцу…

‹…›

Не вотще рвались так жадно

Бредни сердца к бытию:

Жизнь исполнит беспощадно

Просьбу страстную твою.

‹…›

И свершит судьба в избытке

Над тобою казнь свою:

Но не лечь в жестокой пытке,

Но не пасть тебе в бою.

‹…›

Бытие поймешь земное

Созревающей душой:

Купишь благо дорогое

Дорогою ты ценой.

‹…›

Так иди ж по приговору,

Только верою сильна,

Не надеясь на опору,

Беззащитна и одна…»

«Разговор в Трианоне» подводил к мысли о трагизме и непостижимости истории человечества, «Двойная жизнь» – к мысли о фатальном драматизме женской судьбы, также непостижимом. Для внутреннего принятия того и другого от человека требуются самообладание, терпение, вера.

«Двойная жизнь» заканчивается такими строфами, данными в эпилоге от автора:

Так пусть грозит грядущее утратой

И с каждым днем редеют сердца сны;

Пусть поплачусь я горестною платой

За светлые дары моей весны;

Пусть брошу я, средь жизненного моря,

За кладом клад на бурной глуби дно:

Блажен и тот, кто мог, с грозою споря,

Себе спасти сокровище одно.

4

Брак Павловых разрушился в начале 1850-х гг. Его разрушили вскрывшаяся любовная связь мужа с родственницей жены Е. А. Танненберг (потом она стала его третьей, гражданской женой) и, в особенности, его страсть к карточной игре, начавшей угрожать семейному благосостоянию.

К 1851 г. относится стихотворение Павловой «Портрет», где она с чувством огромного разочарования изобразила своего мужа, а в 1853 г. произошел окончательный разрыв. Он сопровождался скандальными обстоятельствами: в январе 1853 г. отец Каролины написал жалобу московскому генерал-губернатору графу А. А. Закревскому, обвиняя Павлова в игорных махинациях, тот санкционировал его арест и обыск в его кабинете, там нашли запрещенную литературу, и в апреле, после отсидки в долговой тюрьме, Павлов был выслан в Пермь (ссылка продлится только до декабря того же года, освободиться ему помогут друзья)[21].

В обществе почти единодушно сочувствовали мужу, а виновницей случившегося считали жену. От общественного осуждения в мае 1853 г. Павлова бежала в Петербург, взяв с собой сына и престарелых родителей. Однако там началась эпидемия холеры, и отец, заразившись, умер уже в июне. Напуганная Павлова, поручив похороны посторонним людям, с сыном и матерью бежала из Петербурга в Дерпт (ныне г. Тарту, Эстония).

Вся эта история повредила ее репутации. Злые толки вокруг ее имени еще долго твердились в литературных кругах. В основном они были несправедливые. Известный юрист А. И. Кони, разбиравшийся с этой историей через полвека, приходил к выводу, что действия Павловой, «прибегнувшей к крайним мерам борьбы для защиты достояния сына», были оправданными и обвинять ее не в чем[22].

Как бы то ни было, в 1853 г. закончился самый благополучный период в ее жизни: она навсегда рассталась и с мужем, и с Москвой (еще один раз – с последним коротким визитом – она заедет сюда в 1858 г.).

В Дерпте она находилась до весны 1854 г., пережив здесь новое любовное увлечение и творческий подъем.

Предметом ее увлечения стал Борис Исаакович Утин (1832–1872), студент Дерптского университета, юрист, впоследствии профессор в Санкт-Петербургском университете. С его именем связывают ряд стихотворений Павловой – гипотетически реконструируемый так наз. «утинский цикл» (1854–1855): «Мы странно сошлись. Средь салонного круга…», «Меняясь долгими речами…», «Зачем судьбы причуда…», «Когда один, среди степи Сирийской…», «К***» («Когда шучу я наудачу…»), «Ты силу дай! Устам моим храненье…», «Две кометы», перевод из Дж. Байрона «К… («Хоть гроза неприязни и горя…»), «За тяжкий час, когда я дорогою…», «К…» («Да, я душой теперь здорова…»)[23]. Еще одно стихотворение было найдено и опубликовано в 1982 г. (в наст. изд. оно не вошло, поэтому приводим его полностью):

Пишу не смело я, не часто,

Чернил боюся, как огня,

Литературного балласта

Найдется мало у меня;

Его легко поглотит Лета;

Лежит пока спокойно где-то

Он в ящике на самом дне;

Признаться должно, нет во мне

Отважной удали поэта;

К варьяциям избитых тем

Страшусь я приступать стихами;

Но нынче к вам пишу – вы сами

С улыбкой спросите: зачем?

Не будем требовать мы строго

Причин сему – я к вам пишу

Затем, что тяжкого я много

Давным-давно в душе ношу,

Что вдруг грустней мне стало что-то

И что сильна порой охота

Дать волю думе и стиху;

Затем, что складно иль не складно,

Мне уже нужно, мне отрадно

Вам говорить, как на духу[24].

Иногда – без достаточных, на наш взгляд, оснований – к «утинскому циклу» присоединяют и написанное в феврале 1854 г. стихотворение, которое потом станет «визитной карточкой» творчества Павловой, самым известным ее стихотворением. Речь в нем идет о поэзии, ставшей главным содержанием, смыслом и радостью ее жизни:

Ты, уцелевший в сердце нищем,

Привет тебе, мой грустный стих!

Мой светлый луч над пепелищем

Блаженств и радостей моих!

Одно, чего и святотатство

Коснуться в храме не могло;

Моя напасть! мое богатство!

Мое святое ремесло!

Проснись же, смолкнувшее слово!

Раздайся с уст моих опять;

Сойди к избраннице ты снова,

О роковая благодать!

Уйми безумное роптанье.

И обреки всё сердце вновь

На безграничное страданье,

На бесконечную любовь!

5

Весной 1854 г. Павлова покидает Дерпт и переезжает в Петербург. Одна из причин переезда – желание быть рядом с Утиным, уже окончившим университет и ищущим места в столице; однако отношения между ними не получают развития и скоро угасают.

В 1855 г. она переводит поэму Адельберта фон Шамиссо (1781–1838) «Salas у Gômez»[25] о человеке, выброшенном кораблекрушением на необитаемой остров, на безжизненную скалу, и неведомо для кого до самой смерти выцарапывавшем на каменных плитах свои мысли и повесть о своей жизни:

На камне я нагом и одиноком

Очнулся, одинокий и нагой…

(«Salas у Gômez»: «Первая плита»)

В Петербурге она провела два года, успев за это время опубликовать ряд переводов (в том числе первое действие стихотворной комедии Мольера «Амфитрион») и написать целый ряд стихотворений. В их числе было еще одно историософское стихотворение – «Праздник Рима» (1854), напечатанное в «Отечественных записках» в 1855 г. Языческий Рим празднует и глумится над христианами, не зная, что Божий суд над ним уже свершился, что где-то в неведомых римлянам далеких краях уже тронулись с места гунны, которым предстоит этот Рим уничтожить. Сходным темам позднее Павлова посвятит еще два стихотворения – «Ужин Поллиона» (1857) и «На освобождение крестьян» (1862).

«Праздник Рима» был написан под впечатлением от поражения России в Крымской войне. В первой журнальной публикации стихотворения после предупреждения Риму (которым оно в позднейшей версии заканчивается, см. в наст. изд.) следовали еще шесть строф с обращением к современным западным державам, считающим себя победителями. В сборнике стихотворений 1863 г. Павлова сняла эти строфы (возможно, как потерявшие, на ее взгляд, актуальность).

Пируйте, гордые державы,

Владыки западной страны:

Увенчаны вы блеском славы,

Богатством вы наделены.

Успешны были ваши брани –

Вы Африканский взяли край.

Шлет Индия свои вам дани,

Свои вам дани шлет Китай.

Шумит разгульная тревога;

Ваш длинный праздник зол и рьян;

На нем грехов свершилось много,

И много пало христиан.

Всегда утеха вам готова,

Вам гибель ближних не урон:

На смерть идущие вам снова

Свои завтра принесут поклон.

Пируйте смело, тешьтесь, Римы!

Зачем скрывать вам свой разврат?

Всемощны вы, вы невредимы,

Вам нет судей, вам нет преград!

И видят лишь хоры небесных светил,

Смотря на безумье заносчивых сил,

На грех, грабежи и пожары,

Каких шлет вам Бог неизвестных Аттил,

Какие тяжелые кары[26].

Весной 1856 г. Павлова отправилась в заграничное путешествие, которое продлится до 1858 г. Побывала в Германии, Швейцарии, Италии, а также в Константинополе. Поэтические впечатления отразились в ряде ее стихотворений, тогда написанных. В конце весны 1858 г. она возвращается в Россию, за два месяца успевает посетить Москву и Петербург, а затем уезжает уже навсегда.

В 1859 г., когда Павлова уже снова была заграницей, в журнале «Русский вестник» печатается ее поэма «Кадриль», над которой она работала начиная с 1840-х гг. После «Двойной жизни» это второе (и последнее) крупное по объему произведение Павловой. В «Кадрили» вновь изображается светское общество: четыре дамы рассказывают друг другу свои сердечные истории. Поэма вышла с посвящением покойному Баратынскому (он умер в 1844 г.), а заканчивалась неожиданной отсылкой к Державину, к его оде «На смерть князя Мещерского» («Глагол времен! металла звон! / Твой страшный глас меня смущает…»):

Графиня судорожно встала,

Рукой дрожащей опахало

Схватила быстро и букет:

«Пора, поедем! я готова».

Все поднялись, раздумья злого

Стряхая неуместный след.

Пронесся легкий шум; и снова

Смолк опустелый кабинет.

Лишь с мраморного пьедестала,

Как неземной и вещий глас,

Раздался резко звон металла

И прогудел двенадцать раз.

6

В 1858 г. Павлова поселилась в Дрездене, где прожила до самого конца своей долгой по тем временам жизни (скончалась в возрасте 86-х лет).

В 1863 г. в России вышел первый (и единственный прижизненный) сборник ее русских стихотворений[27]. В сборнике было 97 стихотворений, расположенных по годам написания: первое – «Е. М<илькееву>» («Да, возвратись в приют твой скудный…») (1838), последние – относящиеся к 1861 г. «Порт марсельский» (по стихотворной форме и содержанию намеренно напоминающее об одном из последних стихотворений Баратынского «Пироскаф») и «Дорога», прощальное стихотворение:

…Бегут вдоль дороги все ели густыя

Туда, к рубежу,

Откуда я еду, туда, где Россия;

Я вслед им гляжу.

Бегут и, качая вершиною темной,

Бормочут оне

О тяжкой разлуке, о жизни бездомной

В чужой стороне.

К чему же мне слушать, как шепчутся ели,

Все мимо скользя? –

О чем мне напомнить они б ни сумели, –

Вернуться нельзя!

Последние известные нам оригинальные стихотворения Павловой на русском языке относятся к 1862 г., одно из них посвящено поэтическому труду – «Труд ежедневный, труд упорный!..» Она его продолжала: перевела на русский язык драму Ф. Шиллера «Смерть Валленштейна» (полн. изд. 1868), но вообще она вернулась тому, с чего начинался ее творческий путь, – к переводам с русского на немецкий. На этой почве она подружилась с А. К. Толстым, став главным переводчиком и пропагандистом его творчества в Германии. Кроме многих стихотворений и баллад, она перевела его крупные произведения – драматическую поэму «Дон Жуан», трагедии «Смерть Иоанна Грозного» и «Царь Федор Иоаннович». В переводах Павловой эти трагедии представлялись в немецких театрах. Она переводила на немецкий язык и других авторов, постоянно до конца занимаясь литературным трудом. Ее сочинения и переводы на немецком языке были собраны и изданы в трех томах в 1994 г.[28]

После смерти А. К. Толстого (в 1875 г.) и сына Ипполита[29] (в 1882 г.) связи Павловой с Россией практически прервались. К концу XIX века для большинства русских читателей она была полузабытой поэтессой давнего времени. Когда Павлова скончалась 14 декабря 1893 г., о ней в России немногие вспоминали. Она лишь немного, каких-то десять лет не дожила до возрождения интереса к ее поэзии, а вернее – до настоящего ее открытия. В начале XX века ее поэзия оказалась востребована, к умножению и распространению ее славы были причастны Брюсов, Блок, Андрей Белый и многие другие, а Марина Цветаева одну из своих поэтических книг назвала словом, взятым из стихотворения Павловой: «Ремесло» (1923).

В. Л. Коровин

Стихотворения

Сфинкс

Эдипа сфинкс, увы! он пилигрима

И ныне ждет на жизненном пути,

Ему в глаза глядит неумолимо

И никому он не дает пройти.

Как в старину, и нам, потомкам поздним,

Он, пагубный, является теперь,

Сфинкс бытия, с одним вопросом грозным,

Полукрасавица и полузверь.

И кто из нас, в себя напрасно веря,

Не разрешил загадки роковой,

Кто духом пал, того ждут когти зверя

Наместо уст богини молодой.

И путь кругом облит людскою кровью,

Костями вся усеяна страна…

И к сфинксу вновь, с таинственной любовью,

Уже идут другие племена.

22 апреля 1831

Е. М<Илькееву>

Да, возвратись в приют свой скудный:

Ответ там даст на глас певца

Гранит скалы и дол безлюдный, –

Здесь не откликнутся сердца.

Забудь, что мы тебе сказали,

Покинь, что встретил в первый раз;

Тебя и мы не разгадали,

И ты, пришлец, не понял нас.

В глухую степь, у края света,

Далеко от людских бесед,

Туда забросил бог поэта;

Ему меж нами места нет.

Не гул там разговоров скучных,

Там бури бешеный набег,

И глас лесов седых и звучных,

И шум твоих сибирских рек.

Там под родными небесами,

Не зная нашей суеты,

Забывши нас, забытый нами,

Поэтом сохранишься ты!

Ноябрь 1838

Сонет

Не дай ты потускнеть душе зеркально чистой

От их дыхания, невинный ангел мой!

Как в детстве, отражай игрой ее сребристой

Все сказки чудные, дар старины святой.

Дивися хитростям русалки голосистой,

Пусть чудится тебе косматый домовой;

Волшебных тех цветов храни венок душистый,

Те суеверия – наряд любви младой.

Верь, дева милая, преданиям старинным,

В сердечной простоте внимай рассказам длинным;

Пусть люди мудрые их слушают шутя,

Но ты пугайся их вечернею порою;

Моей души твоя хотела быть сестрою,

Беспечный же поэт всегда душой дитя.

<1839>

«Шепот грустный, говор тайный…»

Шепот грустный, говор тайный,

Как в груди проснешься ты

От неясной, от случайной,

От несбыточной мечты?..

И унылый, и мятежный,

Душу всю наполнит он,

Будто гул волны прибрежной,

Будто колокола звон.

И душа трепещет страстно,

Буйно рвется из оков,

Но бесплодно, но напрасно:

Нет ей звуков, нет ей слов.

О, хоть миг ей! миг летучий,

Миг единый, миг святой!

Чтоб окрепнуть немогучей,

Чтобы вымолвить немой!

Есть же светлые пророки,

Вдохновенья торжества,

Песен звучные потоки

И державные слова!..

Шепот грустный, говор тайный,

Как в груди проснешься ты

От неясной, от случайной,

От несбыточной мечты!..

<1839>

Поэт

Он вселенной гость, ему всюду пир,

Всюду край чудес;

Ему дан в удел весь подлунный мир,

Весь объем небес;

Всё живит его, ему всё кругом

Для мечты магнит:

Зажурчит ручей – вот и в хор с ручьем

Его стих журчит;

Заревет ли лес при борьбе с грозой,

Как сердитый тигр, –

Ему бури вой лишь предмет живой

Сладкозвучных игр.

1839

Да иль нет

За листком листок срывая

С белой звездочки полей,

Ей шепчу, цветку вверяя,

Что скрываю от людей.

Суеверное мечтанье

Видит в нем себе ответ

На сердечное гаданье –

Будет да мне или нет?

Много в сердце вдруг проснется

Незабвенно-давних грез,

Много из груди польется

Страстных просьб и горьких слез.

Но на детское моленье,

На порывы бурных лет

Сердцу часто провиденье

Молвит милостиво: нет!

Стихнут жажды молодые;

Может быть, зашепчут вновь

И мечтанья неземные,

И надежда, и любовь.

Но на зов видений рая,

Но на сладкий их привет

Сердце, жизнь воспоминая,

Содрогнувшись, молвит: нет!

Июнь 1839

«Есть любимцы вдохновений…»

Есть любимцы вдохновений,

Есть могучие певцы;

Их победоносен гений,

Им восторги поколений,

Им награды, им венцы.

Но проходит между нами

Не один поэт немой,

С бесполезными мечтами,

С молчаливыми очами,

С сокровенною душой.

Этих манит свет напрасно,

Мысль их девственно дика;

Лишь порой, им неподвластна,

Их слеза заблещет ясно,

Вспыхнет жарко их щека.

Им внушают вдохновенье

Не высокие труды,

Их призванье, их уменье –

Слушать ночью ветра пенье

И влюбляться в луч звезды.

Пусть не их толпа лелеет;

Пусть им только даст она

Уголок, где шум немеет,

Где полудня солнце греет,

Где с небес глядит луна.

Не для пользы же народов

Вся природа расцвела:

Есть алмаз подземных сводов,

Реки есть без пароходов,

Люди есть без ремесла.

Сентябрь 1839

«Да, много было нас, младенческих подруг…»

Да, много было нас, младенческих подруг;

На детском празднике сойдемся мы, бывало,

И нашей радостью гремела долго зала,

И с звонким хохотом наш расставался круг.

И мы не верили ни грусти, ни бедам,

Навстречу жизни шли толпою светлоокой;

Блистал пред нами мир роскошный и широкой,

И всё, что было в нем, принадлежало нам.

Да, много было нас, – и где тот светлый рой?..

О, каждая из нас узнала жизни бремя,

И небылицею то называет время,

И помнит о себе, как будто о чужой.

Декабрь 1839

«Нет, не им твой дар священный!..»

Нет, не им твой дар священный!

Нет, не им твой чистый стих!

Нет, ты с песнью вдохновенной

Не пойдешь на рынок их!

Заглушишь ты дум отзывы,

И не дашь безумцам ты

Толковать твои порывы,

Клеветать твои мечты.

То, чем сердце трепетало,

Сбережешь ты от людей;

Не сорвешь ты покрывала

С девственной души своей.

Тайну грустных вдохновений

Не узнают никогда;

Ты, как призрак сновидений,

Пронесешься без следа.

Безглагольна перед светом,

Будешь петь в тиши ночей:

Гость ненужный в мире этом,

Неизвестный соловей.

<1840>

Монах

Бледноликий

Инок дикий,

Что забылся ты в мечтах?

Что так страстно,

Так напрасно

Смотришь вдаль, седой монах?

Что угрюмой

Ищешь думой?

Чужд весь мир тебе равно;

Что любил ты,

С кем грустил ты, –

Всё погибло уж давно.

Бросил рано

Свет обмана

Ты для мира божьих мест;

Жизни целью

Сделал келью,

Вместо счастья, взял ты крест.

Лет ты много

Прожил строго,

Память в сердце истребя;

Для былого

Нет ни слова,

Нет ни вздоха у тебя.

Или тщетно

Долголетно

Ты смирял душевный пыл?

Иль в святыне

Ты и ныне

Не отрекся, не забыл?

Бледноликий

Инок дикий,

Что забылся ты в мечтах?

Что так страстно,

Так напрасно

Смотришь вдаль, седой монах?

Январь 1840

Дочь жида

Томно веют сикоморы,

Сад роскошный тих и нем;

Сон сомкнул живые взоры,

Успокоился гарем.

Что, главу склоня так низко,

В зале мраморной одна,

Что сидишь ты, одалиска,

Неподвижна и бледна?

Или слушаешь ты, дева,

Средь заветной тишины

Звуки дальнего напева,

Дальный гул морской волны? –

В область счастья, в область мира,

Красотой своей горда,

Ждет могучего эмира

Дочь единая жида.

Без заботы, без боязни

Здесь забудет, хоть на миг,

И победы он, и казни,

И врагов последний крик.

Много ль сладостных приманок

Для владыки ты найдешь?

Чернооких ли гречанок

Песнь влюбленную споешь?

Или гурией небесной

Перед ним запляшешь ты?

Или сказкою чудесной

Развлечешь его мечты?

«Нет, не песней, нет, не сказкой

Встречу здесь владыку я, –

Но святою, чистой лаской,

Лучше плясок и пенья.

В этот жданный час отрады

Вспомню мать свою я вновь,

Все эмировы награды,

Всю эмирову любовь.

И узнает он немую

Думу тайную мою;

Тихим вздохом очарую,

Взором страстным упою.

И, склонясь с улыбкой нежной

К повелителю лицом,

Жар груди его мятежной

Усмирю моим ножом».

Январь 1840

Мотылек

Чего твоя хочет причуда?

Куда, мотылек молодой,

Природы блестящее чудо,

Взвился ты к лазури родной?

Не знал своего назначенья,

Был долго ты праха жилец;

Но время второго рожденья

Пришло для тебя наконец.

Упейся же чистым эфиром,

Гуляй же в небесной дали,

Порхай оживленным сапфиром,

Живи, не касаясь земли. –

Не то ли сбылось и с тобою?

Не так ли, художник, и ты

Был скован житейскою мглою,

Был червем земной тесноты?

Средь грустного так же бессилья

Настал час урочный чудес:

Внезапно расширил ты крылья,

Узнал себя сыном небес.

Покинь же земную обитель

И участь прими мотылька;

Свободный, как он, небожитель,

На землю гляди свысока!

Февраль 1840

«Небо блещет бирюзою…»

Небо блещет бирюзою,

Золотисты облака;

Отчего младой весною

Разлилась в груди тоска?

Оттого ли, что, беспечно

Свежей радостью дыша,

Мир широкий молод вечно,

И стареет лишь душа?

Что всё живо, что всё цело, –

Зелень, песни и цветы,

И лишь сердце не сумело

Сохранить свои мечты?

Оттого ль, что с новой силой

За весной весна придет

И над каждою могилой

Равнодушно расцветет?

Февраль 1840

Старуха

1

«Не гони неутомимо

По широкой мостовой,

Не скачи так скоро мимо

Ты, мой всадник удалой!

Не гляди ты так спесиво,

Ты не слушай так слегка:

Знаю я, как молчаливо

Дума точит смельчака;

Как просиживает ночи

Он, угрюм, неизлечим;

Как напрасно блещут очи

Всех красавиц перед ним.

Средь веселий залы шумной,

В тишине лесной глуши

Знаю бред его безумный,

Грусть блажной его души.

Усмехайся ты притворно,

Погоняй коня ты вскок;

Не всегда же так проворно

Пронесешься, мой ездок.

Хоть стучат коня копыты, –

Не заглушат слов моих;

Хоть скачи ты, хоть спеши ты, –

Не ускачешь ты от них

И взойдешь в мою лачужку,

Мой красавец, в добрый час;

Ты послушаешь старушку,

Не сведешь с нее ты глаз».

Пыль вдали столбом взвивалась,

Проскакал ездок давно,

И старуха засмеялась

И захлопнула окно.

И как только слышен снова

Звонкий топот бегуна,

Уж красавца молодого

Ждет старуха у окна.

Словно как стрелу вонзает

В глубину сердечных ран,

Взор за юношей бросает,

Как невидимый аркан.

И пришло то время скоро,

Что с утра до тьмы ночной

Ржал у ветхого забора

Быстроногий вороной.

Что творится у старухи

С чернобровым молодцом? –

Уж в народе ходят слухи,

Слухи странные о том.

2

Близ лампады одинокой

Он сидит, нетерпелив,

В сумрак комнаты глубокой

Очи жгучие вперив.

Что младому сердцу снится?

Ждет чего оно теперь?

Дверь, белея, шевелится,

И старуха входит в дверь;

Входит дряхлая, седая,

И садится, и опять,

Обольщая, возмущая,

Начинает речь шептать.

Юной грусти бред мятежный,

Сокровенные мечты

Одевает в образ нежный,

В непорочные черты.

Говорит про деву-чудо,

Так что верится едва,

И берет, бог весть откуда,

Ненаслушные слова:

Как щеки ее душистой

Томно блещет красота,

Как сомкнуты думой чистой

Недоступные уста;

Как очей синеет бездна

Лучезарной темнотой,

Как они сияют звездно

Над мирскою суетой;

Как спокоен взор могучий,

Как кудрей густая мгла

Обвивает черной тучей

Ясность строгого чела;

Как любить ее напрасно,

Как, всесильная, она

Увлекательно прекрасна,

Безнадежно холодна. –

А в покое темно, глухо,

Бьет вдали за часом час;

Соблазнительно старуха

Шепчет, шепчет свой рассказ,

Говорит про деву-чудо,

Так что верится едва,

И берет, бог весть откуда,

Ненаслушные слова.

3

На коне неутомимо

По широкой мостовой

Уж давно не скачет мимо

Наш красавец удалой.

В зимней стуже, в летнем зное

Он и ночью, он и днем

В запертом сидит покое

Со старухою вдвоем.

Неподвижный, весь исчахлый,

Он сидит как сам не свой

И в лицо старухе дряхлой

Смотрит с жадностью немой.

Февраль 1840

Н. М. Языкову

Ответ

Невероятный и нежданный

Слетел ко мне певца привет,

Как лавра лист благоуханный,

Как южных стран прелестный цвет.

Там вы теперь – туда, бывало,

Просилась подышать и я,

И я мечтою улетала

В те благодатные края.

Но даром не проходит время,

Мне принесло свой плод оно,

И суетных желаний бремя

Я с сердца сбросила давно.

И примирилась я с Москвою,

С отчизной лени и снегов:

Везде есть небо над главою,

Везде есть много чудных снов;

Везде проходят звезды мимо,

Везде напрасно любишь их,

Везде душа неукротимо

В борьбах измучится пустых.

О Риме ныне не тоскуя,

Москве сравненьем не вредя,

Стихи здесь русские пишу я

При шуме русского дождя.

Покинув скромную столицу

Для полугородских полей,

Шлю из Сокольников я в Ниццу

Дань благодарности моей –

Слова сердечного ответа

В родной, далекой стороне

За сладкозвучный дар поэта,

За вспоминанье обо мне.

Июнь 1840

Сокольники

Дума

Грустно ветер веет.

Небосклон чернеет,

И луна не смеет

Выглянуть из туч;

И сижу одна я,

Мгла кругом густая,

И не утихая

Дождь шумит, как ключ.

И в душе уныло

Онемела сила,

Грудь тоска стеснила,

И сдается мне,

Будто всё напрасно,

Что мы просим страстно,

Что, мелькая ясно,

Манит нас во сне.

Будто средь волнений

Буйных поколений

Чистых побуждений

Не созреет плод;

Будто всё святое

В сердце молодое,

Как на дно морское,

Даром упадет!

Август 1840

10 ноября 1840

Среди забот и в людной той пустыне,

Свои мечты покинув и меня,

Успел ли ты былое вспомнить ныне?

Заветного ты не забыл ли дня?

Подумал ли, скажи, ты ныне снова,

Что с верою я детской, в оный час,

Из рук твоих свой жребий взять готова,

Тебе навек без страха обреклась?

Что свят тот миг пред божьим провиденьем,

Когда душа, глубоко полюбя,

С невольным скажет убежденьем

Душе чужой: я верую в тебя!

Что этот луч, ниспосланный из рая, –

Какой судьба дорогой ни веди, –

Как в камне искра спит живая,

В остылой будет спать груди;

Что не погубит горя бремя

В ней этой тайны неземной;

Что не истлеет это семя

И расцветет в стране другой.

Ты вспомнил ли, как я, при шуме бала,

Безмолвно назвалась твоей?

Как больно сердце задрожало,

Как гордо вспыхнул огнь очей?

Взносясь над всей тревогой света,

В тебе, хоть жизнь свое взяла,

Осталась ли минута эта

Средь измененного цела?

1840

Баллада

1558

Известно, что император Карл V отказался от престола и кончил жизнь свою монахом в монастыре св. Юста, в Испании, в провинции Эстремадура. Последние дни его были ознаменованы глубоким покаянием, которым думал он искупить свое непомерное властолюбие и свою жестокость к Франциску I, к Саксонскому курфюрсту и к другим, томившимся некогда в его темницах. Он даже велел заживо положить себя в гроб и совершить над собою обряд похорон.

«Здравствуй, наш монах печальный!

Мы к тебе идем опять:

Солнце в лес скатилось дальный –

Скучно в поле нам гулять.

Ведь мы дети здесь чужие:

Из родной своей земли

Мы с отцом сюда впервые

Только месяц что пришли.

Мы не свыклись с вашим краем,

И мальчишки тех полей

Говорят нам, что не знаем

Игр испанских мы детей.

Сказку расскажи нам снова

Про бойца-богатыря,

Иль про чародея злого,

Иль про славного царя».

На детей взглянул, тоскуя,

Бледный сын монастыря:

«Да, вам сказку расскажу я

Про великого царя. –

Был царь грозный, был царь славный,

Был владыка многих стран;

Слал он свой закон державный

Чрез широкий океан.

В недрах гор он черпал злато

Властью слова своего;

Солнцу не было заката

Во владениях его.

Вдаль неслись его угрозы,

Страх бросая в шум столиц:

Царские мочили слезы

Жесткий пол его темниц.

И в безумстве дум надменных,

Вырвав жалость из души, –

Брал с сирот и с угнетенных,

Как торгаш, он барыши.

Ненасытный, беспощадный,

В схватке с роком устоя,

Он забыл, в гордыне жадной,

Что над ним был Судия.

И восстал нежданный мститель,

И ворвался злой пришлец

В недоступную обитель,

В раззолоченный дворец.

Мимо зал, где страсти бдели,

Вкрался в царский он покой,

И подполз к его постели,

И впился в него змеей». –

«Кончи же, монах, уж поздно…

Что ж ты голову склонил?

Отчего взглянул так грозно?

Уж не ты ль царя убил?..»

Приподнялся в гневной мочи

Стан высокий чернеца;

Засверкали дики очи

Полумертвого лица:

«Да, убил я исполина,

Сокрушил в избытке сил!

С трона сбросил властелина,

В гроб живого положил!

Я палач его безвестный,

Искупитель старины;

Как два тигра в клетке тесной,

Мы вдвоем заключены.

Утомимся мы борьбою,

И согнет седой монах

Под ногой своей босою

Императора во прах!»

Замолчал рассказчик странный;

Дети робко отошли,

И, мелькнув чрез дол туманный,

Скрылись птичками вдали.

И кругом всё стало пусто, –

И восшедшею луной

Монастырь святого Юста

Озарился под горой.

<1841>

На 10 ноября

Я помню, сердца глас был звонок,

Я помню, свой восторг оно

Всем поверяло как ребенок;

Теперь не то – тому давно.

Туда, где суетно и шумно,

Я не несу мечту свою,

Перед толпой благоразумно

Свои волнения таю.

Не жду на чувства я отзыва, –

Но и теперь перед тобой

Я не могу сдержать порыва,

Я не хочу молчать душой!

Уж не смущаюсь я без нужды,

Уж странны мне младые сны,

Но всё-таки не вовсе чужды

И, слава богу, не смешны.

Так пусть их встречу я, как прежде.

Так пусть я нынче волю дам

Своей несбыточной надежде,

Своей мечте, своим стихам;

Пусть думой мирной и приветной

Почтут прошедшее они:

Да не пройдет мой день заветный,

Как прочие простые дни;

Пусть вновь мелькнет хоть тень былого,

Пусть, хоть напрасно, в этот миг

С безмолвных уст сорвется слово,

Пусть вновь душа найдет язык!

Она опять замолкнет вскоре, –

И будет в ней под тихой мглой,

Как лучший перл в бездонном море,

Скрываться клад ее немой.

<1841>

Огонь

Блещет дол оледенелый,

Спят равнины, как гроба;

Средь степи широкой, белой

Одинокая изба.

Ночь светла; мороз трескучий,

С неба звездного луна

Прогнала густые тучи

И гуляет там одна.

И глядит она в светлицу

Всем сиянием лица

На заснувшую девицу,

На невесту молодца.

А внизу еще хозяйка

С сыном в печь кладет дрова:

«Ну, Алеша, помогай-ка!

Завтра праздник Рождества».

И, огонь раздувши, встала:

«Подожди ты здесь меня,

Дела нынче мне немало, –

Да не трогай же огня».

Вышла вон она со свечкой;

Мальчик в сумерках один;

Смотрит, сидя перед печкой:

Брызжут искры из лучин.

И огонь, вначале вялый,

И притворчив, и хитер,

Чуть заметен, змейкой алой

Вдоль полен ползет как вор.

И сверкнул во мраке дыма,

И, свистя, взвился стрелой,

Заиграл неодолимо,

Разозлился как живой.

И глядит дитя на пламень,

И, дивяся, говорит:

«Что ты бьешься там об камень?

Отчего ты так сердит?» –

«Тесен свод, сжимают стены, –

Зашипел в печи ответ, –

Протянуть живые члены

Здесь в хлеву мне места нет.

Душно мне! А погляди-ка,

Я б на воле был каков?» –

И взлетел вдруг пламень дико,

Будто выскочить готов.

«Не пылай ко мне так близко!

Ты меня, злой дух, не тронь!» –

Но глазами василиска

На него глядит огонь:

«Мне ты путь устрой!

Положи мне мост,

Чтоб во весь я свой

Мог подняться рост.

Здесь я мал и слаб,

Сплю в золе как тварь;

Здесь я – подлый раб,

Там я – грозный царь!

Поднимусь могуч,

Полечу ретив,

Разрастусь до туч,

Буду диво див!»

Рыщет в печке, свищет, рдея,

Хлещет он кирпичный свод,

Зашипит шипеньем змея,

Воем волка заревет.

И ребенок, с робким взглядом,

Как испуганный слуга,

Положил поленья рядом

С полу вплоть до очага.

………………….

Ночь ясна; луна-царица

Смотрит с звездного дворца;

Где же мирная светлица?

Где невеста молодца?

Ночь тиха; край опустелый

Хладный саваном покрыт;

И в степи широкой, белой

Столб лишь огненный стоит.

Июнь 1841

Гиреево

Рудокоп

1

В подземной тьме, в тиши глубокой,

Уж под ночь рудокоп младой,

В забвеньи думы одинокой,

Сидел пред собранной рудой.

Вдали, гудя сквозь лес дремучий,

Звал всенощной протяжный звон;

Но, наклонясь над темной кучей,

Не слышал благовеста он.

Глядел он в глубь, где клад несметный

Немая покрывала мгла,

Глядел на камень тот бесцветный,

В котором власть земли спала.

А звук носился непонятный

Вдоль переходов рудника,

Жужжал как бы припев невнятный

При тихом стуке молотка.

Но он с заветного металла

Ни глаз, ни мыслей не спускал.

Пусть там, вверху, весна блистала

Цветным ковром на высях скал;

Пусть солнце там, над мертвой бездной,

В лучах купало край земной;

Пусть небосклон тысячезвездный

Сиял бездонной глубиной, –

Одно он думал.

И нежданно,

Как бы в ответ его мечте,

Заговорил вдруг кто-то странно,

Глазами блеща в темноте:

«Да, что на каменном здесь ложе

Лежит в затворе у меня,

Вам неба божьего дороже,

Светлее звезд, нужнее дня.

И что ж сиянье небосклона,

Вся эта пошлая краса

Тому, кто зрит земного лона

Неведанные чудеса?

Кто в жизнь, блестящую под мглою,

В светло-волшебный мир проник?

Кто понял мощною душою

Стихий таинственный язык?

О власти этой, праха чадо,

Ты вопрошаешь глуби дно; –

Не лгут мечты твои, и надо

Для исполненья лишь одно:

Чтоб волей ты неутомимо

Враждебный покорял металл,

Чтоб, как красавицы любимой,

Ты злата хладного искал;

Чтоб неотступный, ежечасный

В тебе был помысел один,

Чтоб не смущали думы ясной

Жена и мать, и брат, и сын.

Чтоб шел ты мимо без вниманья,

Единой страстию дыша;

Чтоб были здесь твои желанья,

Твой мир, твой рай, твоя душа.

И ты поймешь немые силы,

И будет знать твоя рука,

Где вьются золотые жилы

В груди глубокой рудника;

Увидишь ты очами духа

То, что незримо для очей;

Непостижимое для слуха

Услышит слух души твоей.

Взойдешь ты в тайную обитель,

В хранилище даров земных,

И, всех сокровищ повелитель,

Из мрака вызовешь ты их».

……………………

Всё вновь молчало в бездне хладной

А юноша, над щелью скал

Нагнувшись, взор недвижно-жадный

В глубь безответную вперял.

И утром, как толпою шумной

Уж снова копь была полна,

Еще глядел он, как безумный,

В заветный мрак глухого дна.

2

Про рудокопа уж два года

Несется слух во всей стране:

Не знать работникам завода

Такой удачи и во сне.

Руду он словно вызывает

Из скал ударом молотка,

И хоть неопытен, а знает

Он гору лучше старика.

Вернее всякого расчета

Слывет у всех его совет,

И в руднике нейдет работа

В то время, как его там нет.

Живет теперь он при заводе

Не бурщиком уже простым;

Но всё, как будто бы в невзгоде,

Душевной немочью томим.

Женился он, тому давно ли?

Жена прекрасна, молода;

Но, видно, с ним счастливой доли

Ей не дождаться никогда.

К окну лицом склонившись белым,

Всю ночь глядит и ждет она;

А муж, что крот, по суткам целым

Живет в земле, не зная сна.

Про него уже толкует

Давно вполголоса народ,

Что он сквозь камень злато чует

И жил выщупывает ход.

И говорить о том не смели,

Но в копи видели не раз

Пред ним, во мраке темной щели,

Внезапный блеск двух волчьих глаз.

«С ним вечером об эту пору, –

В заводе сказывал старик, –

Тому два дня, пошел я в гору;

Был тих, как гроб, пустой рудник.

Шли оба молча мы чрез шлаки,

Он часто вкруг себя глядел,

Как бы неведомые знаки

На камне отыскать хотел;

И дрогнул вдруг, и с диким взглядом

Повел рукою по скале;

И мне сдалось, что с нами рядом

Тут кто-то двигался во мгле».

3

Дни проходили.

Раз в пучине

Работники, столпясь с утра,

В углу шептали: «В копи ныне

Он не был, не был и вчера.

Он у окна своей светелки

Сидел весь день. Что сталось с ним?»

Вопросы средь толпы и толки

Носились говором глухим.

Но в переходе зашумело, –

Идет: все стихли голоса;

И за привычное он дело,

Как прежде, молча принялся.

Но шел в забвении глубоком,

Глядел на камень он седой

Бессмысленным, недвижным оком,

Как на предмет ему чужой.

И вдруг, в порыве тяжкой скуки,

Сердито он отбросил лом,

Сел на земь и, скрестивши руки,

Поник задумчивым челом.

Остановилася работа;

В него вперяя взор немой,

Стояли все кругом, – а что-то

Ворчало глухо за скалой.

4

Обвив вершины, лес и воды,

Прозрачная синела тень,

Просонки дремлющей природы, –

Уже не ночь, еще не день.

Темно селение стояло;

Лишь только в горнице одной

Свеча, бледнея, догорала

Пред наступающей зарей.

Тиха была светлица эта;

Оклад иконы на стене

Блистал в полсумраке рассвета;

Белела люлька в глубине,

Но там один жилец бессонный

До утра отдыха не знал,

И шаг его неугомонный

Всю ночь там по полу стучал.

Ходил он, бледный и угрюмый,

Не чувствуя движенья ног;

От тяжкой вдруг очнувшись думы,

Взглянул в окно – зардел восток.

День новый новую заботу

Принес – светает на дворе,

Пора вчерашнюю работу

Идти осматривать в горе.

И тихо к люльке подошел он,

И, сумрачным склонясь лицом,

Остановился, грусти полон,

Перед священным детским сном.

Чего ты ждешь? Тьмы покрывало

Уж божий мир стряхнул с чела!

Не для тебя то солнце встало,

Не для тебя земля светла;

Не для тебя улыбка сына

И кров семейного жилья!

Твой дом – та мертвая пучина,

Ее скалы – твоя семья.

Проснется твой младенец милый

Не при тебе, – пора, иди!

Иль сердца труп давно остылый

Затрепетал в твоей груди?

Или, в душе таясь безвестно,

Когда злых сил она полна,

Вдруг всходят, сквозь грехи, чудесно

Твои, о боже, семена?

Он долго возле колыбели

Стоял, – и будто перед ней

Мечты души его яснели,

Смягчался дикий блеск очей.

Знавал он эти сны благие!..

Но время!.. Звонкий час пробил,

И тихою рукой впервые

Младенца он перекрестил!

5

Еще поля кругом молчали,

Утесы спали темным сном,

Не раздавался скрежет стали,

С гранитом не боролся лом;

Еще вся грешная тревога,

Весь алчный шум земной страны

Не нарушали в мире бога

Великолепной тишины.

Шел рудокоп чрез дол росистый,

И, подходя к немым скалам,

Впивал всей грудью ветр душистый,

Земли весенний фимиам.

И сверху взор он бросил ясный

В глухое, смрадное жерло:

Да, он отвергнет дар напрасный,

Покинет мрака ремесло!

Воскреснет вольною душою,

И снова будет мирно спать,

И видеть солнце над собою,

И божьим воздухом дышать.

В последний раз, живых могила,

Проходит он твой темный путь!..

Безумец! будто б то, что было,

Так можем с жизни мы стряхнуть!

В то утро, средь тиши завода,

Вдруг словно гром загрохотал;

И крик пронзительный народа

Взвился кругом: «Обвал! Обвал!»

Над потрясенной глубиною

Сбежались рудокопы вмиг:

Глядят встревоженной толпою –

Широко завален рудник.

И взором бледные мужчины

Сочлися – нет лишь одного:

Не отдал грозный дух пучины

Любимца только своего.

Июль 1841

Гиреево

Графине Р<остопчиной>

Как сердцу вашему внушили

К родной Москве такую спесь?

Ее ж любимицей не вы ли

Так мирно расцветали здесь?

Не вас должна б сует гордыня

Вести к хуле своей страны:

Хоть петербургская графиня, –

Вы москвитянкой рождены.

Когда б не в старом граде этом

Впервой на свет взглянули вы,

Быть может, не были б поэтом

Теперь на берегах Невы.

Москвы была то благостыня,

В ней разыгрались ваши сны;

Хоть петербургская графиня, –

Вы москвитянкой рождены.

Ужель Москвы первопрестольной

Вам мертв и скучен дивный вид!

Пред ней, хоть памятью невольной,

Ужель ваш взор не заблестит?

Ужель для сердца там пустыня,

Где мчались дни его весны?

Хоть петербургская графиня, –

Вы москвитянкой рождены.

Иль ваших дум не зажигая,

Любви вам в душу не вселя.

Вас прикрывала сень родная

Семисотлетнего Кремля?

Здесь духа русского святыня,

Живая вера старины;

Здесь, петербургская графиня,

Вы москвитянкой рождены.

Июль 1841

Гиреево

«К тебе теперь я думу обращаю…»

К тебе теперь я думу обращаю,

Безгрешную, хоть грустную, – к тебе!

Несусь душой к далекому мне краю

И к отчужденной мне давно судьбе.

Так много лет прошло, – и дни невзгоды,

И радости встречались дни не раз;

Так много лет, – и более, чем годы,

События переменили нас.

Не таковы расстались мы с тобою!

Расстались мы, – ты помнишь ли, поэт? –

А счастья дар предложен был судьбою;

Да, может быть, а может быть – и нет!

Кто ж вас достиг, о светлые виденья!

О гордые, взыскательные сны?

Кто удержал минуту вдохновенья?

И луч зари, и ток морской волны?

Кто не стоял, испуганно и немо,

Пред идолом развенчанным своим?..

Июнь 1842

Гиреево

«Была ты с нами неразлучна…»

Была ты с нами неразлучна,

И вкруг тебя, средь тишины,

Вились светло, носились звучно

Младые призраки и сны.

Жила в пределе мирно-тесном

Одна ты с думою своей,

Как бы на острове чудесном,

За темной шириной морей.

Земных желаний ты не знала,

Не знала ты любви земной;

И грохот жизненного вала

Роптал вдали, как гром глухой.

И стала ныне ты не наша!

Восторг погас, порыв утих;

Познанья роковая чаша

Уже коснулась уст твоих.

Забудешь тайну вдохновений

В борьбах земного бытия;

В огне страданий и волнений

Перегорит душа твоя.

–

Нет! не прав ваш ропот тайный!

Не мечтаний сладкий хмель,

Не души покой случайный

Ей назначенная цель.

Пусть пловца окрепнет сила,

Покоряя бурный вал!

Пусть пройдет через горнило

Неочищенный металл!

Осуждает провиденье

Сердце жаркое узнать

Горьких мук благословенье,

Жертв высоких благодать.

Нет! есть сила для полета

В смелом трепете крыла!

Та беспечная дремота

Жизнью духа не была.

Он зрелей теперь для дела,

Он светлей для вольных дум;

Что умом тогда владело,

Тем владеет ныне ум.

Июнь 1842

Гиреево

«Читала часто с грустью детской…»

Читала часто с грустью детской

Сказание святое я,

Как ночью в край Геннезарецкой

Неслась апостолов ладья.

И в переливы мглы ненастной

Смотря, они узрели вдруг

Как шел к ним морем образ ясный,

И их сердца стеснил испуг.

И над волной неугомонной

К ним глас божественный проник:

«То я! дерзайте!» – И смущенный

Тогда ответил ученик:

«Коль это ты, мне сердце ныне,

Учитель, ободри в груди:

Вели идти мне по пучине».

И рек господь ему: «Иди!»

И он пошел, – и бездны влага

В сплошной сливалася кристалл,

И тяжесть твердого он шага

На зыбки воды упирал.

Но бурный ветр взорвал пучину;

И в немочи душевных сил

Он, погибая, Девы к сыну

Молящим гласом возопил.

И мы, младые, веры полны,

По морю бытия пойдем;

Но скоро почернеют волны

И дальный загрохочет гром.

И усумнимся мы душою,

И средь грозящей ночи тьмы

К тебе с трепещущей мольбою

Взываем, господи, и мы.

Не нам до божьего примера

Достигнуть силою святой!

Не наша уцелеет вера

В грозе, над глубью роковой!

Кто жизни злое испытанье

Могучим духом встретить мог?

Кто жар любви и упованье,

Или хоть грусть в душе сберег?

Все чувства вянут в нас незримо;

Все слезы сохнут, как роса;

Земля и небо идут мимо:

Его лишь вечны словеса.

Июнь 1842

Гиреево

Рассказ

Чрез сад пустой и темный кто-то

Средь летней ночи шел один;

Владела томная дремота

Объемом сумрачных равнин.

Шумел какой-то праздник дальний;

Сквозь мглу аллеи проникал

И звонкий гул музыки бальной,

И яркий луч блестящих зал.

Шел дальше, тихою походкой,

Мечтатель тот, потупя взор;

И вышел вон, где за решеткой

Темнел неведомый простор.

И в мох, под липою ветвистой,

Он лег, задумчив и угрюм;

К нему туда, чрез дол душистый,

Не доходил безумный шум,

Лишь что-то в зелени зыбучей

Вздыхало, будто в грезах сна;

А перед ним над черной тучей

Стояла бледная луна.

Над тучей так она стояла

В былое время, в ночь одну;

Чуть внятно так же звуки бала

Неслись в лесную тишину…

«Ужель так памятно мгновенное?

Увы! ужель вовеки нам

Невозвратимо незабвенное,

Невозвратимо здесь и там?..

Родное, бросив жизнь телесную,

От нас умчится навсегда ль

В неизмеримость неизвестную,

В непроницаемую даль?..

Где вы, далекие, любимые?

Где вас душою отыскать?

Мои мечты неусыпимые

В какой предел мне к вам послать?

Кто даст мне власть, сквозь отдаление

Хоть взор единый пророня,

Теперь узреть вас на мгновение,

Узнать, вы помните ль меня?!.»

Умолк он; и ответ в долине

Послышался средь пустоты:

«Далеких вновь ты хочешь ныне

Увидеть, – их увидишь ты!»

Взглянул, трепеща поневоле,

В объем безлюдной он страны:

Ходил лишь ветер в чистом поле,

Сиял в пространстве свет луны.

И повторил, звуча в пустыне,

Тот голос неземной груди:

«Далеких вновь ты хочешь ныне

Увидеть, – встань же, – и гляди!»

Минуты есть, в которых слово

Не пропадет, как звук, вдали:

Желанья своего слепого

Да убоится ж сын земли!

Пришелец встал. Струею мглистой,

Долины наполняя дно,

Всходил пред ним туман волнистый,

Раскинулся как полотно,

Покрыл, сливаясь серовато,

Весь край широкой пеленой,

И как зловещий звон набата

Слова гудели в тьме ночной.

«Гляди в туман, из дального предела

Зови душой возлюбленных твоих!

Те<х>, чья любовь к тебе не охладела,

Ты в той дали светло увидишь их,

И тускло – тех, кто мыслью равнодушной

Тебя порой припомнят, разлюбя;

И будешь ты искать сквозь мрак воздушный

Напрасно всех, забывших про тебя!»

И замолчал железный голос.

Стоял пришлец в безмолвной мгле,

Как бы готов на бой, и волос

На хладном двигался челе.

Что вспоминал он в думе странной!

Чего боялся в этот миг?

Какой он горести нежданной

Возможность мыслию постиг?..

И вдруг забилось сердце гордо,

И смело вспыхнул взгляд младой;

Глубоко, недвижимо, твердо

Стал он глядеть в туман седой.

И вот, – как призрак сновидений,

В дали, сквозь переливный дым,

Мелькнули три, четыре тени

Неясно, бледно перед ним.

И он глядел, – и в грудь вникало

Тоски жестокой лезвие;

Глядел он в грозное зерцало,

И сердце назвало ее –

Ее, кому с любовной верой

Душа молилася его.

Впилися взоры в сумрак серый,

Впились, – не встретив ничего!

Не раз средь жизненного Мая,

В час испытанья, в час один

Глава покрылась удалая

Печальным бременем седин.

Но чаще – в полной силе века,

В свои цветущие года

Стареет сердце человека

В одно мгновенье – навсегда!

Поник страдалец головою,

Слеза застыла, не скатясь;

С своей последнею мечтою

Простился он в тот горький час.

Поблекло чувство молодое

В ту ночь; что не изведал он?

Иль откровенье роковое,

Или безумный сердца сон.

…………………..

О! смерти в день, в день возрожденья

Согреет ли нам душу вновь,

Следы земного искаженья

Сотрет ли промысла любовь?

Исчезнет ли клеймо страданий,

Жестоких опытов печать?

Там снова радостных незнаний

Святая есть ли благодать?

О, есть ли юность там другая

Для истощенных сердца сил!..

Спадает, горестно блистая,

Слеза на таинство могил.

Июль 1842

Гиреево

Донна Инезилья

Он знает то, что я таить должна:

Когда вчера, по улицам Мадрита,

Суровый брат со мною шел сердито, –

Пред пришлецом, мантильею покрыта,

Вздохнула я, немой тоски полна.

Он знает то, что я таить должна:

В ночь лунную, когда из мрака сада

Его ко мне неслася серенада, –

От зоркого его не скрылось взгляда,

Как шевелился занавес окна.

Он знает то, что я таить должна:

Когда, в красе богатого убора,

Вошел он в цирк, с мечом тореадора, –

Он понял луч испуганного взора,

И почему сидела я бледна.

Он знает то, что я таить должна:

Он молча ждет, предвидя день награды,

Чтобы любовь расторгла все преграды,

Как тайный огнь завешенной лампады,

Как сильная, стесненная волна!

Июль 1842

Гиреево

Б. А. Баратынскому

Случилося, что в край далекий

Перенесенный юга сын

Цветок увидел одинокий,

Цветок отеческих долин.

И странник вдруг припомнил снова,

Забыв холодную страну,

Предела дального, родного

Благоуханную весну.

Припомнил, может, миг летучий,

Миг благодетельных отрад,

Когда впивал он тот могучий,

Тот животворный аромат.

Так эти, посланные вами,

Сладкоречивые листы

Живили, будто бы вы сами,

Мои заснувшие мечты.

Последней, мимоходной встречи

Припомнила беседу я:

Все вдохновительные речи

Минут тех, полных бытия!

За мыслей мысль неслась, играя,

Слова, катясь, звучали в лад:

Как лед с реки от солнца мая,

Стекал с души весь светский хлад.

Меня вы назвали поэтом,

Мой стих небрежный полюбя,

И я, согрета вашим светом,

Тогда поверила в себя.

Но тяжела святая лира!

Бессмертным пламенем спален,

Надменный дух с высот эфира

Падет, безумный Фаэтон!

Но вы, кому не изменила

Ни прелесть благодатных снов,

Ни поэтическая сила,

Ни ясность дум, ни стройность слов, –

Храните жар богоугодный!

Да цепь всех жизненных забот

Мечты счастливой и свободной,

Мечты поэта не скует!

В музыке звучного размера

Избыток чувств излейте вновь;

То дар, живительный, как вера,

Неизъяснимый, как любовь.

Июль 1842

Гиреево

Н. М. Языкову

Ответ на ответ

Приветствована вновь поэтом

Была я, как в моей весне;

И год прошел, – сознаться в этом

И совестно, и грустно мне.

Год – и в бессилии ленивом

Покоилась душа моя,

И на далекий глас отзывом

Здесь не откликнулася я!

Год – и уста мои не знали

Гармонии созвучных слов,

И думы счастья иль печали,

Мелькая мимо, не блистали

Златою ризою стихов.

Кипела чаще даром неба

Младая грудь: была пора,

Нужней насущного мне хлеба

Казалась звучных рифм игра;

В те дни прекрасными строфами

Не раз их прославляли вы,

Когда явились между нами

Впервой, счастливый гость Москвы.

Я помню это новоселье,

Весь этот дружный, юный круг,

Его беспечное веселье,

Неограниченный досуг.

Как много все свершить хотели

В благую эту старину!

Шел каждый, будто к верной цели,

К неосязаемому сну –

И разошлись в дали туманной.

И полдня наступает жар –

И сердца край обетованный

Как легкий разлетелся пар!

Идут дорогою заветной;

Пускай же путники порой

Услышат где-то глас приветный,

«Ау» знакомый за горой!

Не много вас, одноплеменных,

Средь шума алчной суеты,

Жрецов коленопреклоненных

Перед кумиром красоты!

И первый пал! – и в днях расцвета

Уж и другой лечь в гроб успел!..

Да помнит же поэт поэта

В час светлых дум и стройных дел!

Переносяся в край из края,

Чрез горы, бездны, глушь и степь,

Да съединит их песнь живая,

Как электрическая цепь!

1842

Гиреево

Дума

Вчера листы изорванного тома

Попались мне, – на них взглянула я;

Забытое шепнуло вдруг знакомо,

И вспомнилась мне вся весна моя.

То были вы, родные небылицы,

Моим мечтам ласкающий ответ;

То были те заветные страницы,

Где детских слез я помню давний след.

И мне блеснул сквозь лет прожитых тени

Ребяческий, великолепный мир;

Блеснули дни высоких убеждений

И первый мой, нездешний мой кумир.

Так, стало быть, и в жизни бестревожной

Должны пройти мы тот же грустный путь,

Бросаем всё, увы, как дар ничтожный,

Что мы как клад в свою вложили грудь!

И я свои покинула химеры,

Иду вперед, гляжу в немую даль;

Но жаль мне той неистощимой веры,

Но мне порой младых восторгов жаль!

Кто оживит в душе былые грезы?

Кто снам моим отдаст их прелесть вновь?

Кто воскресит в них лик маркиза Позы?

Кто к призраку мне возвратит любовь?..

Июнь 1843

Дума

Хотя усталая, дошла я

До полпути;

И легче, цель уж познавая,

Вперед идти.

Уроки жизни затвердила

Я наизусть;

О том, что было сердцу мило,

Умолкла грусть.

И много чувств прошло, как тени,

Не виден след;

И многих бросила стремлений

Я пустоцвет.

Иду я мирною равниной,

Мой полдень тих.

Остался голос лишь единый

Времен других.

И есть мечта в душе холодной,

Одна досель;

Но думе детской и бесплодной

Предаться мне ль?

Когда свой долг уж ныне ясно

Ум оценил;

Когда мне грех терять напрасно

Остатки сил!

Но этот сон лежал сначала

В груди моей;

Но эта вера просияла

Мне с первых дней.

Стремился взор в толпе коварной

Всегда, везде

К той предугаданной, Полярной,

Святой звезде.

И мнилось, если б невозвратно

И все зашли,

Одна б стояла беззакатно

Над мглой земли.

И хоть ищу с любовью тщетной,

Хоть мрак глубок, –

Сдается мне, что луч заветный

Солгать не мог,

Что он блеснет над тучей черной

Душе в ответ…

И странен этот мне упорный,

Напрасный бред.

Октябрь 1843

Странник

С вершин пустынных я сошел,

Ложится мрак на лес и дол,

Гляжу на первую звезду;

Далек тот край, куда иду!

Ночь расстилает свой шатер

На мира божьего простор;

Так полон мир! мир так широк, –

А я так мал и одинок!

Белеют хаты средь лугов.

У всякого свой мирный кров,

Но странник с грустию немой

Страну проходит за страной.

На многих тихих долов сень

Спадает ночь, слетает день;

Мне нет угла, мне нет гнезда!

Иду, и шепчет вздох: куда?

Мрачна мне неба синева,

Весна стара, и жизнь мертва,

И их приветы – звук пустой:

Я всем пришлец, я всем чужой!

Где ты, мной жданная одна,

Обетованная страна!

Мой край любви и красоты –

Мир, где цветут мои цветы,

Предел, где сны мои живут,

Где мертвые мои встают,

Где слышится родной язык.

Где всё, чего я не достиг!

Гляжу в грядущую я тьму,

Вопрос один шепчу всему;

«Блаженство там, – звучит ответ, –

Там, где тебя, безумец, нет!»

Ноябрь 1843

Дума

Когда в раздор с самим собою

Мой ум бессильно погружен,

Когда лежит на нем порою

Уныло-праздный полусон, –

Тогда зашепчет вдруг украдкой,

Тогда звучит в груди моей

Какой-то отзыв грустно-сладкой

Далеких чувств, далеких дней.

Жаль небывалого мне снова,

Простор грядущего мне пуст:

Мелькнет призрак, уронит слово,

И тщетный вздох сорвется с уст.

Но вдруг в час дум, в час грусти лживой,

Взяв право грозное свое,

Души усталой и ленивой

Перстом коснется бытие.

И в тайной силе вечно юный

Ответит дух мой на призыв;

Другие в нем проснутся струны,

Другой воскреснет в нем порыв.

Гляжу в лицо я жизни строгой

И познаю, что нас она

Недаром вечною тревогой

На бой тяжелый звать вольна;

И что не тщетно сердце любит

Средь горестных ее забот;

И что не всё она погубит,

И что не всё она возьмет.

Ноябрь 1843

Дума

Не раз себя я вопрошаю строго,

И в душу я гляжу самой себе;

Желаний в ней уже завяло много,

И многое уступлено судьбе.

И помню я, дивясь, как в жизни все мы,

Про раннюю, обильную весну,

И день за днем на детские эдемы

Туманную спускает пелену.

Но с каждой мглой неведомая сила

Таинственно встает в груди моей,

Как там блестят небесные светила

Яснее всё, чем ночь кругом темней.

Я верую, что юные надежды

Исполнятся, хоть в образе другом,

Что час придет, где мы откроем вежды,

Что все к мечте нежданно мы дойдем;

Что ложны в нас бессилье и смущенье,

Что даст свой плод нам каждый падший цвет,

Что всем борьбам в душе есть примиренье,

Что каждому вопросу есть ответ.

Май 1844

Н. М. Я<зыкову>

Средь праздного людского шума

Вдруг, как незримый херувим,

Слетает тихо дева-дума

Порой к возлюбленным своим.

И шепчет, оживляя странно

Всё, что давно прошло сполна.

Сошлась не раз я с ней нежданно,

И вот, знакомая, она

В день чудотворца Николая

Опять является ко мне

И, многое напоминая,

Заводит речь о старине –

Как, пешеходцем недостойным

С трудом свершив вы путь святой,

Меня стихом дарили стройным

И ложкою колесовой.

И ваш подарок берегу я,

И помню ваш веселый стих.

Хвала тем дням! Вдали кочуя,

И вы не забывали их.

Сменилось всё; жилец чужбины,

С тех пор поведали вы нам

Ваш переход чрез Апеннины

К италиянским берегам.

Но той страны, где сердце дома,

Неколебимы в нем права:

И вы, услышав: «Ессе Roma!»[30]

Вздохнули, может: «Где Москва?»

И снова к ней с любовью детской

Пришли вы после тяжких лет,

Не тот певец уж молодецкой,

Но всё избранник и поэт;

Но всё на светские волненья

Смотря с душевной высоты;

Но веря в силу вдохновенья

И в святость песни и мечты;

Но снов младых не отвергая,

Но в битве духом устоя.

Так пусть и я уже другая,

Но не отступница и я.

Заговоря о днях рассвета

И нынче вспомнив о былом,

Пусть праздник именин поэта

Сердечным встречу я стихом.

Май 1844

Дума

Сходилась я и расходилась

Со многими в земном пути;

Не раз мечтами поделилась,

Не раз я молвила: «Прости!»

Но до прощанья рокового

Уже стояла я одна;

И хладное то было слово,

Пустой отзыв пустого сна.

И каждая лишала встреча

Меня призрака моего,

И не звала я издалеча

Назад душою никого.

И не по них мне грустно было,

Мне грустно было по себе,

Что сердца радостная сила

Уступит жизненной судьбе;

Что не нисходит с небосклона

Богиня к жителям земным;

Что все мы, с жаром Иксиона,

Обнимем облако и дым.

Мне было тягостно и грустно,

Что лжет улыбка и слеза,

И то, что слышим мы изустно,

И то, чему глядим в глаза.

И я встречаю, с ним не споря,

Спокойно ныне бытие;

И горестней младого горя

Мне равнодушие мое.

Июнь 1844

Москва

День тихих грез, день серый и печальный;

На небе туч ненастливая мгла,

И в воздухе звон переливно-дальный,

Московский звон во все колокола.

И, вызванный мечтою самовластной,

Припомнился нежданно в этот час

Мне час другой, – тогда был вечер ясный,

И на коне я по полям неслась.

Быстрей! быстрей! и у стремнины края

Остановив послушного коня,

Взглянула я в простор долин: пылая,

Касалось их уже светило дня.

И город там палатный и соборный,

Раскинувшись широко в ширине,

Блистал внизу, как бы нерукотворный,

И что-то вдруг проснулося во мне.

Москва! Москва! что в звуке этом?

Какой отзыв сердечный в нем?

Зачем так сроден он с поэтом?

Так властен он над мужиком?

Зачем сдается, что пред нами

В тебе вся Русь нас ждет любя?

Зачем блестящими глазами,

Москва, смотрю я на тебя?

Твои дворцы стоят унылы,

Твой блеск угас, твой глас утих,

И нет в тебе ни светской силы,

Ни громких дел, ни благ земных.

Какие ж тайные понятья

Так в сердце русском залегли,

Что простираются объятья,

Когда белеешь ты вдали?

Москва! в дни страха и печали

Храня священную любовь,

Не даром за тебя же дали

Мы нашу жизнь, мы нашу кровь.

Не даром в битве исполинской

Пришел народ сложить главу

И пал в равнине Бородинской,

Сказав: «Помилуй, бог, Москву!»

Благое было это семя,

Оно несет свой пышный цвет,

И сбережет младое племя

Отцовский дар, любви завет.

1844

Бутырки

«Преподаватель христианский…»

Преподаватель христианский, –

Он духом тверд, он сердцем чист;

Не злой философ он германский,

Не беззаконный коммунист!

По собственному убежденью

Стоит он скромно выше всех!..

Невыносим его смиренью

Лишь только ближнего успех.

Около 1845

К ***

В толпе взыскательно холодной

Стоишь ты, как в чужом краю;

Гляжу на твой порыв бесплодный,

На праздную тоску твою.

Владела эта боль и мною

В мои тревожные года;

И ныне, может, я порою

Еще не вовсе ей чужда.

Зачем, среди душевной лени,

Опасной тешиться игрой?

К чему ребяческие пени,

Желанье участи другой?

Молчи, безумная! Напрасно

Не вызывай своей мечты!

Всё, что ты требуешь так страстно,

Со вздохом бросила бы ты.

Не верь сладкоречивой фее,

Чти непонятный произвол!

Кто тщетно ищет, не беднее

Того, быть может, кто нашел.

Октябрь 1845

Три души

Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана.

В наш век томительного знанья,

Корыстных дел

Шли три души на испытанья

В земной предел.

И им рекла господня воля:

«В чужбине той

Иная каждой будет доля

И суд иной.

Огнь вдохновения святого

Даю я вам;

Восторгам вашим будет слово

И власть мечтам.

Младую грудь наполню каждой,

В краю земном

Понятьем правды, чистой жаждой,

Живым лучом.

И если дух падет ленивый

В мирском бою, –

Да не винит ваш ропот лживый

Любовь мою».

И на заветное призванье

Тогда сошли

Три женские души в изгнанье

На путь земли.

Одной из них судило провиденье

Впервые там увидеть дольный мир,

Где, воцарясь, земное просвещенье

Устроило свой Валфазарский пир.

Ей пал удел познать неволи светской

Всю лютую и пагубную власть,

Ей с первых лет велели стих свой детской

К ногам толпы смиренной данью класть;

Свои нести моления и пени

В житейский гул, на площадь людных зал,

Потехою служить холодной лени,

Быть жертвою бессмысленных похвал.

И с пошлостью привычной, безотлучной

Сроднилася и ужилась она,

Заветный дар ей стал гремушкой звучной,

Заглохли в ней святые семена.

О днях благих, о прежней ясной думе

Она теперь не помнит и во сне;

И тратит жизнь в безумном светском шуме,

Своей судьбой довольная вполне.

Другую бросил бог далеко

В американские леса;

Велел ей слушать одиноко

Пустынь святые голоса;

Велел бороться ей с нуждою,

Противодействовать судьбе,

Всё отгадать самой собою,

Всё заключить в самой себе.

В груди, испытанной страданьем,

Хранить восторга фимиам;

Быть верной тщетным упованьям

И неисполненным мечтам.

И с данным ей тяжелым благом

Она пошла, как бог судил,

Бесстрашной волью, твердым шагом,

До истощенья юных сил.

И с высоты, как ангел веры,

Сияет в сумраке ночном

Звезда не нашей полусферы

Над гробовым ее крестом.

Третья – благостию бога

Ей указан мирный путь,

Светлых дум ей было много

Вложено в младую грудь.

Сны в ней гордые яснели,

Пелись песни без числа,

И любовь ей с колыбели

Стражей верною была.

Все даны ей упоенья,

Блага все даны сполна,

Жизни внутренней движенья,

Жизни внешней тишина.

И в душе, созрелой ныне,

Грустный слышится вопрос:

В лучшей века половине

Что ей в мире удалось?

Что смогла восторга сила?

Что сказал души язык?

Что любовь ее свершила,

И порыв чего достиг? –

С прошлостью, погибшей даром,

С грозной тайной впереди,

С бесполезным сердца жаром,

С волей праздною в груди,

С грезой тщетной и упорной,

Может, лучше было ей

Обезуметь в жизни вздорной

Иль угаснуть средь степей…

Ноябрь 1845

Везде и всегда

Где ни бродил с душой унылой,

Как ни текли года, –

Всё думу слал к подруге милой

Везде я и всегда.

Везде влачил я, чужд забавам,

Как цепь, свою мечту:

И в Альбионе величавом,

И в диком Тимбукту,

В Москве, при колокольном звоне

Отчизну вновь узрев,

В иноплеменном Лиссабоне,

Средь португальских дев,

И там, где снится о гяуре

Разбойнику в чалме,

И там, где пляшет в Сингапуре

Индейская альмэ,

И там, где города под лавой

Безмолвствуют дома,

И там, где царствует со славой

Тамеа-меа-ма,

Когда я в вальсе мчался с дамой,

Одетою в атлас,

Когда пред грозным далай-ламой

Стоял я, преклонясь,

Когда летел я в авангарде

На рукопашный бой,

Когда на мрачном Сен-Готарде

Я слушал ветра вой,

Когда я в ложе горе Теклы

Делил, как весь Берлин,

Когда глядел на пламень Геклы,

Задумчив и один,

В странах далеких или близких,

В тревоге тяжких дней,

На берегах миссисипийских,

На высях Пиреней,

На бурном море, без компаса,

В лесу, в ночной поре,

В глухих степях на Чимборасо,

В столице Помаре, –

Где ни бродил с душой унылой,

Как ни текли года, –

Всё думу слал к подруге милой

Везде я и всегда.

<1846>

«Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы…»

Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы;

Но в краткий час, где стихнет гром невзгод,

И страсти спят, и споры сердца немы, –

Дохнет душа среди мирских забот,

И вдруг мелькнут далекие эдемы,

И думы власть опять свое берет.

–

Остановясь горы на половине,

Пришлец порой кругом бросает взгляд:

За ним цветы и майский день в долине,

А перед ним – гранит и зимний хлад.

Как он, вперед гляжу я реже ныне,

И более гляжу уже назад.

Там много есть, чего не встретить снова;

Прелестна там и радость и беда;

Там много есть любимого, святого,

Разбитого судьбою навсегда.

Ужели всё душа забыть готова?

Ужели всё проходит без следа?

Ужель вы мне – безжизненные тени,

Вы, взявшие с меня, в моей весне,

Дань жарких слез и горестных борений,

Погибшие! ужель вы чужды мне

И помнитесь, среди сердечной лени,

Лишь изредка и темно, как во сне?

Ты, с коей я простилася, рыдая,

Чей путь избрал безжалостно творец,

Святой любви поборница младая, –

Ты приняла терновый свой венец

И скрыла глушь убийственного края

И подвиг твой, и грустный твой конец.

И там, где ты несла свои страданья,

Где гасла ты в несказанной тоске, –

Уж, может, нет в сердцах воспоминанья,

Нет имени на гробовой доске;

Прошли года – и вижу без вниманья

Твое кольцо я на своей руке.

А как с тобой рассталася тогда я,

Сдавалось мне, что я других сильней,

Что я могу любить, не забывая,

И двадцать лет грустеть, как двадцать дней.

И тень встает передо мной другая

Печальнее, быть может, и твоей!

Безвестная, далекая могила!

И над тобой промчалися лета!

А в снах моих та ж пагубная сила,

В моих борьбах та ж грустная тщета;

И как тебя, дитя, она убила, –

Убьет меня безумная мечта.

В ночной тиши ты кончил жизнь печали;

О смерти той не мне бы забывать!

В ту ночь два-три страдальца окружали

Отжившего изгнанника кровать;

Смолк вздох его, разгаданный едва ли;

А там ждала и родина, и мать.

Ты молод слег под тяжкой дланью рока!

Восторг святой еще в тебе кипел;

В грядущей мгле твой взор искал далеко

Благих путей и долговечных дел;

Созрелых лет жестокого урока

Ты не узнал, – блажен же твой удел!

Блажен! – хоть ты сомкнул в изгнанье вежды!

К мете одной ты шел неколебим;

Так, крест прияв на бранные одежды,

Шли рыцари в святой Ерусалим,

Ударил гром, в прах пала цель надежды, –

Но прежде пал дорогой пилигрим.

Еще другой! – Сердечная тревога,

Как чутко спишь ты! – да, еще другой! –

Чайльд-Гарольд прав: увы! их слишком много,

Хоть их и всех так мало! – но порой

Кто не подвел тяжелого итога

И не поник, бледнея, головой?

Не одного мы погребли поэта!

Судьба у нас их губит в цвете дней;

Он первый пал; – весть памятна мне эта!

И раздалась другая вслед за ней:

Удачен вновь был выстрел пистолета.

Но смерть твоя мне в грудь легла больней.

И неужель, любимец вдохновений,

Исчезнувший, как легкий призрак сна,

Тебе, скорбя, своих поминовений

Не принесла родная сторона?

И мне пришлось тебя назвать, Евгений,

И дань стиха я дам тебе одна?

Возьми ж ее ты в этот час заветный,

Возьми ж ее, когда молчат они.

Увы! зачем блестят сквозь мрак бесцветный

Бывалых чувств блудящие огни?

Зачем порыв и немочный, и тщетный?

Кто вызвал вас, мои младые дни?

Что, бледный лик, вперяешь издалека

И ты в меня свой неподвижный взор?

Спокойна я; шли годы без намека;

К чему ты здесь, ушедший с давних пор?

Оставь меня! – белеет день с востока,

Пусть призраков исчезнет грустный хор.

Белеет день, звезд гасит рой алмазный,

Зовет к труду и требует дела;

Пора свершать свой путь однообразный,

И всё забыть, что жизнь превозмогла,

И отрезветь от хмеля думы праздной,

И след мечты опять стряхнуть с чела.

Июль 1846

Гиреево

И. С. Аксакову

Всё начатое свершится,

Многого след пропадет.

В часы раздумья и сомненья,

Когда с души своей порой

Стряхаю умственную лень я, –

На зреющие поколенья

Гляжу я с грустною мечтой.

И трепетно молю я бога

За этих пламенных невежд;

Их осуждение так строго,

В них убеждения так много,

Так много воли и надежд!

И, может, ляжет им на темя

Без пользы времени рука,

И пропадет и это племя,

Как богом брошенное семя

На почву камня и песка.

Есть много тяжких предвещаний,

Холодных много есть умов,

Которых мысль, в наш век сознаний,

Не признает святых алканий,

Упрямых вер и детских снов,

И, подавлен земной наукой,

В них дар божественный исчез;

И взор их, ныне близорукой,

Для них достаточной порукой,

Что гаснут звезды средь небес.

Но мы глядим на звезды неба,

На мира вечного объем,

Но в нас жива святая треба,

И не житейского лишь хлеба

Для жизни мы от бога ждем.

И хоть пора плода благого

Уже настанет не для нас, –

Другим он нужен будет снова,

И провиденье сдержит слово,

Когда б надежда ни сбылась.

И мы, чья нива не созрела,

Которым жатвы не сбирать,

И мы свой жребий встретим смело,

Да будет вера – наше дело,

Страданье – наша благодать.

Август 1846

Гиреево

Прочтя стихотворения молодой женщины

Опять отзыв печальной сказки,

Нам всем знакомой с давних пор,

Надежд бессмысленные ласки

И жизни строгий приговор.

Увы! души пустые думы!

Младых восторгов плен и прах!

Любили все одну звезду мы

В непостижимых небесах!

И все, волнуяся, искали

Мы сновиденья своего;

И нам, утихшим, жаль едва ли,

Что ужились мы без него.

Ноябрь 1846

Н. М. Я<зыков>у

What is wright is wright.

– Byron[31]

Нет! не могла я дать ответа

На вызов лирный, как всегда;

Мне стала ныне лира эта

И непонятна, и чужда.

Не признаю ее напева,

Не он в те дни пленял мой слух;

В ней крик языческого гнева,

В ней злобный пробудился дух.

Не нахожу в душе я дани

Для дел гордыни и греха,

Нет на проклятия и брани

Во мне отзывного стиха.

Во мне нет чувства, кроме горя,

Когда знакомый глас певца,

Слепым страстям безбожно вторя,

Вливает ненависть в сердца.

И я глубоко негодую,

Что тот, чья песнь была чиста,

На площадь музу шлет святую,

Вложив руганья ей в уста.

Мне тяжко знать и безотрадно,

Как дышит страстной он враждой,

Чужую мысль карая жадно

И роясь в совести чужой.

Мне стыдно за него и больно;

И вместо песен, как сперва,

Лишь вырываются невольно

Из сердца горькие слова.

1846

«Мы современницы, графиня…»

Мы современницы, графиня,

Мы обе дочери Москвы;

Тех юных дней, сует рабыня,

Ведь не забыли же и вы!

Нас Байрона живила слава

И Пушкина изустный стих;

Да, лет одних почти мы, право,

Зато призваний не одних.

Вы в Петербурге, в шумной доле

Себе живете без преград,

Вы переноситесь по воле

Из края в край, из града в град;

Красавица и жорж-зандистка,

Вам петь не для Москвы-реки,

И вам, свободная артистка,

Никто не вычеркнул строки.

Мой быт иной: живу я дома,

В пределе тесном и родном,

Мне и чужбина незнакома,

И Петербург мне незнаком.

По всем столицам разных наций

Досель не прогулялась я,

Не требую эмансипации

И самовольного житья;

Люблю Москвы я мир и стужу,

В тиши свершаю скромный труд,

И отдаю я просто мужу

Свои стихи на строгий суд.

Январь 1847

Москва

Думы

Я снова здесь, под сенью крова,

Где знала столько тихих грез:

И шепот слушаю я снова

Знакомых кедров и берез;

И как прошедшею весною,

Несутся вновь издалека

Над их зыбучей головою

За облаками облака.

И вы опять несетесь мимо,

О тени лучших снов моих!

Опять в уста неотразимо

Играющий ложится стих;

Опять утихнувших волнений

Струя живая бьет в груди,

И много дум и вдохновений,

И много песен впереди!

Свершу ли их? Пойду ли смело,

Куда мне бог судил идти?

Увы! окрестность опустела,

Отзывы смолкли на пути.

Не вовремя стихов причуда,

Исчез поэтов хоровод,

И ветер русский ниоткуда

Волшебных звуков не несет.

Пришлось молчать мечтам заветным;

Зачем тому, кто духом нищ,

Тревожить ныне словом тщетным

Безмолвный мир святых кладбищ!..

Июнь 1847

Гиреево

К. С. А<ксакову>

Себя как ни прославили

Олег и Святослав,

Потомкам не оставили

Своих державных прав.

И думаю, что им моя

Не надобна тетрадь.

Итак, варягам ныне я

Решаюсь отказать.

Скажу теперь по совести,

Что, пыл в себе смиря,

Пождать им можно повести

Моей до сентября.

1847

«Среди событий ежечасных…»

Среди событий ежечасных

Какой мне сон волнует ум?

Откуда взрыв давно безгласных,

И малодушных, и напрасных,

И неуместных ныне дум?

Из-под холодного покрова

Ужель встает немая тень?

Ужели я теперь готова,

Чрез двадцать лет, заплакать снова,

Как в тот весенний, грустный день?

Внимая гулу жизни шумной,

Твердя толпы пустой язык,

Боялась, словно вещи чумной,

Я этой горести безумной

Коснуться сердцем хоть на миг.

Ужель былое как отрада

Мне ныне помнится в тиши?

Ужели утолять я рада

Хоть этим кубком, полным яда,

Все жажды тщетные души!

Март 1848

К С. К. Н.

Разбранена я, верно, вами;

Чтоб горю этому помочь,

Пишу сегодня к вам стихами, –

Писать иначе мне невмочь.

Несется буря и угроза

Вкруг томной лени наших дней;

Тяжка становится мне проза,

И раззнакомилась я с ней.

Да, собиралася сначала

Весьма усердно, как всегда,

Я к вам писать, – и не писала;

Но где же грех? и где беда?

Ужель нельзя нам меж собою

Сойтися дружбою мужскою?

Ужель во всем нужна нам речь?

Не верим ли в союз мы прочный?

Не можем ли любви заочной

Без писем долго мы сберечь?

Все переписки, молвить строго,

Лишь болтовня и баловство:

Они иль слишком скажут много,

Или уж ровно ничего.

Известья ль ждете вы? – Какого?

Чего боитесь не узнать,

Когда всё плохо то, что ново?

Когда незнанье – благодать?

Надежд веселую отвагу

Сменяет тяжкая тоска;

И без нужды марать бумагу

Не поднимается рука.

Несется гневно воля века,

Покуда новая опека

Смирит неистовство его;

Но на тревогу человека

Спокойно смотрит естество.

Краса заката и восхода

Всё величава и пышна,

И неизменная природа

Порядка стройного полна.

Нашедши уголок уютный,

Где можно грезам дать простор,

Годины этой многосмутной

Хочу не слушать крик и спор;

Не спрашивать про сейм немецкий,

Давно стоящий на мели;

Не знать о вспышке этой детской,

С которой справился Радецкий;

О всем, что близко и вдали;

О нам уж свойственной холере,

О всех страданиях земли,

О Ламартине, Косоидьере,

О каждой радостной химере,

Которой мы не сберегли.

Хочу я ныне жить невеждой,

И, ставя помыслам черту,

Далекой тешиться надеждой,

Хранить любимую мечту;

И, пропуская без вниманья

Национального собранья

Ошибки, ссоры и грехи,

Забыв, что есть иная треба,

Хочу глядеть на бездну неба,

Скакать верхом, читать стихи.

Нам думы убаюкать надо,

Упиться надо чем-нибудь;

Не в силах обращать мы взгляда

На поколений грозный путь.

Порой идея роковая

Должна носиться в край из края,

И должен иногда народ,

Добра и зла не различая,

Безумно броситься вперед.

Оставим всё на волю бога;

Авось тяжелый минет срок!

Авось пойдет Европе впрок

Ее сердитая тревога!

Мы будем жить, свой пыл смиря

И предавался – хоть вере,

Что свидимся по крайней мере

В Москве, в начале октября.

Август 1848

Лизаветино

Разговор в Трианоне

Ночь летнюю сменяло утро;

Отливом бледным перламутра

Восток во мраке просиял;

Погас рой звезд на небосклоне,

Не унимался в Трианоне

Веселый шум, и длился бал.

И в свежем сумраке боскетов

Везде вопросов и ответов

Живые шепоты неслись;

И в толках о своих затеях

Гуляли в стриженых аллеях

Толпы напудренных маркиз.

Но где, в глуби, сквозь зелень парка

Огни не так сверкали ярко, –

Шли, избегая шумных встреч,

В тот час, под липами густыми,

Два гостя тихо, и меж ними

Иная продолжалась речь.

Не походили друг на друга

Они: один был сыном юга,

По виду странный человек:

Высокий стан, как шпага гибкой,

Уста с холодною улыбкой,

Взор меткий из-под быстрых век.

Другой, рябой и безобразный,

Казался чужд толпе той праздной,

Хоть с ней мешался не впервой;

И шедши, полон думой злою,

С повадкой львиной он порою

Качал огромной головой.

Он говорил: «Приходит время!

Пусть тешится слепое племя;

Внезапно средь его утех

Прогрянет черни рев голодный,

И пред анафемой народной

Умолкнет наглый этот смех». –

«Да, – молвил тот, – всегда так было;

Влечет их роковая сила,

Свой старый долг они спешат

Довесть до страшного итога;

Он взыщется сполна и строго,

И близок тяжкий день уплат.

Свергая древние законы,

Народа встанут миллионы,

Кровавый наступает срок;

Но мне известны бури эти,

И четырех тысячелетий

Я помню горестный урок.

И нынешнего поколенья

Утихнут грозные броженья;

Людской толпе, поверьте, граф,

Опять понадобятся узы,

И бросят эти же французы

Наследство вырученных прав». –

«Нет! не сойдусь я в этом с вами, –

Воскликнул граф, сверкнув глазами, –

Нет! лжи не вечно торжество!

Я, сын скептического века,

Я твердо верю в человека

И не боюся за него.

Народ окрепнет для свободы,

Созреют медленные всходы,

Дождется новых он начал;

Века считая скорбным счетом,

Своею кровью он и потом

Недаром почву утучнял…»

Умолк он, взрыв смиряя тщетный;

А тот улыбкой чуть заметной

На страстную ответил речь;

Потом, взглянув на графа остро:

«Нельзя, – сказал он, – Калиостро

Словами громкими увлечь.

Своей не терпишь ты неволи,

Свои ты вспоминаешь боли,

И против жизненного зла

Идешь с неотразимым жаром;

В себя ты веришь, и недаром,

Граф Мирабо, в свои дела.

Ты знаешь, что в тебе есть сила,

Как путеводное светило

Встать средь гражданских непогод;

Что, в увлеченье вечно юном,

Своим любимцем и трибуном

Провозгласит тебя народ.

Да, и пойдет он за тобою,

И кости он твои с мольбою

Внесет, быть может, в Пантеон;

И, новым опьянев успехом,

С проклятьем, может быть, и смехом

По ветру их размечет он.

Всегда, в его тревоге страстной,

Являлся, вслед за мыслью ясной,

Слепой и дикий произвол;

Всегда любовь его бесплодна,

Всегда он был, поочередно,

Иль лютый тигр, иль смирный вол.

Толпу я знаю не отныне:

Шел с Моисеем я в пустыне;

Покуда он, моля творца,

Народу нес скрижаль закона, –

Народ кричал вкруг Аарона

И лил в безумии тельца.

Я видел грозного пророка,

Как он, разбив кумир порока,

Стал средь трепещущих людей

И повелел им, полон гнева,

Направо резать и налево

Отцов, и братии, и детей.

Я в цирке зрел забавы Рима;

Навстречу гибели шел мимо

Рабов покорных длинный строй,

Всемирной кланяясь державе,

И громкое звучало Ave![32]

Перед несметною толпой.

Стоял жрецом я Аполлона

Вблизи у Кесарева трона;

Сливались клики в буйный хор;

Я тщетно ждал пощады знака, –

И умирающего Дака

Я взором встретил грустный взор.

Я был в далекой Галилеи;

Я видел, как сошлись евреи

Судить мессию своего;

В награду за слова спасенья

Я слышал вопли исступленья:

«Распни его! Распни его!»

Стоял величествен и нем он,

Когда бледнеющий игемон

Спросил у черни, оробев:

«Кого ж пущу вам по уставу?» –

«Пусти разбойника Варавву!» –

Взгремел толпы безумный рев.

Я видел праздники Нерона;

Одет в броню центуриона,

День памятный провел я с ним.

Ему вино лила Поппея,

Он пел стихи в хвалу Энея, –

И выл кругом зажженный Рим.

Смотрел я на беду народа:

Без сил искать себе исхода,

С тупым желанием конца, –

Ложась средь огненного града,

Людское умирало стадо

В глазах беспечного певца.

Прошли века над этим Римом;

Опять я прибыл пилигримом

К вратам, знакомым с давних пор;

На площади был шум великой:

Всходил, к веселью черни дикой,

Ее заступник на костер…

И горьких встреч я помню много!

Была и здесь моя дорога;

Я помню, как сбылось при мне

Убийство злое воинов храма, –

Весь этот суд греха и срама;

Я помню гимны их в огне.

Сто лет потом, стоял я снова

В Руане, у костра другого:

Позорно умереть на нем

Шла избавительница края;

И, бешено ее ругая,

Народ опять ревел кругом.

Она шла тихо, без боязни,

Не содрогаясь, к месту казни,

Среди проклятий без числа;

И раз, при взрыве злого гула,

На свой народ она взглянула, –

Главой поникла и прошла.

Я прожил ночь Варфоломея;

Чрез груды трупов, свирепея,

Неслась толпа передо мной

И, новому предлогу рада,

С рыканьем зверским, до упада

Безумной тешилась резней.

Узнал я вопли черни жадной;

В ее победе беспощадной

Я вновь увидел большинство;

При мне ватага угощала

Друг друга мясом адмирала

И сердце жарила его.

И в Англии провел я годы.

Во имя веры и свободы,

Я видел, как играл Кромвель

Всевластно массою слепою

И смелой ухватил рукою

Свою достигнутую цель.

Я видел этот спор кровавый,

И суд народа над державой;

Я видел плаху короля;

И где отец погиб напрасно,

Сидел я с сыном безопасно,

Развратный пир его деля.

И этот век стоит готовый

К перевороту бури новой,

И грозный плод его созрел,

И много здесь опор разбитых,

И тщетных жертв, и сил сердитых,

И темных пронесется дел.

И деву, может быть, иную,

Карая доблесть в ней святую,

Присудит к смерти грешный суд;

И, за свои сразившись веры,

Иные, может, темплиеры

Свой гимн на плахе запоют.

И вашим внукам расскажу я,

Что, восставая и враждуя,

Вы обрели в своей борьбе,

К чему вас привела свобода,

И как от этого народа

Пришлось отречься и тебе».

Он замолчал. – И вдоль востока

Лучи зари, блеснув широко,

Светлей всходили и светлей.

Взглянул, в опроверженье речи,

На солнца ясные предтечи

Надменно будущий плебей.

Объятый мыслью роковою,

Махнул он дерзко головою, –

И оба молча разошлись.

А в толках о своих затеях,

Гуляли в стриженых аллеях

Толпы напудренных маркиз.

1848

«К ужасающей пустыне…»

К ужасающей пустыне

Приведен путем своим,

Что мечтою ищет ныне

Утомленный пилигрим?

В темноте полярной ночи,

Позабыт и одинок,

Тщетно ты вперяешь очи

На белеющий восток.

Тщетно пышного рассвета

Сердце трепетное ждет:

Пропадет денница эта,

Это солнце не взойдет!

Декабрь 1849

Москва

«За деньги лгать и клясться рада…»

За деньги лгать и клясться рада

Ты, как безбожнейший торгаш;

За деньги изменишь, где надо,

За деньги душу ты продашь.

Не веришь ты, что, взяв их груду,

Быть может совесть не чиста,

И ты за то винишь Иуду,

Что он продешевил Христа.

Конец 1840-х годов

«Я не из тех, которых слово…»

Я не из тех, которых слово

Всегда смиренно, как их взор,

Чье снисхождение готово

Загладить каждый приговор.

Я не из тех, чья мысль не смеет

Облечься в искреннюю речь,

Чей разум всех привлечь умеет

И все сношения сберечь,

Которые так осторожно

Владеют фразою пустой

И, ведая, что всё в них ложно,

Всечасно смотрят за собой.

Конец 1840-х годов

«Воет ветр в степи огромной…»

Воет ветр в степи огромной,

И валится снег.

Там идет дорогой темной

Бедный человек.

В сердце радостная вера

Средь кручины злой,

И нависли тяжко, серо

Тучи над землей.

<1850>

Лампада из Помпеи

От грозных бурь, от бедствий края,

От беспощадности веков

Тебя, лампадочка простая,

Сберег твой пепельный покров.

Стоишь, клад скромный и заветный,

Красноречиво предо мной, –

Ты странный, двадцатисотлетный

Свидетель бренности земной!

Светил в Помпее луч твой бледный

С уютной полки, в тихий час,

И над язычницею бедной

Сиял, быть может, он не раз,

Когда одна, с улыбкой нежной,

С слезой сердечной полноты,

Она души своей мятежной

Ласкала тайные мечты.

И в изменившейся вселенной,

В перерожденье всех начал,

Один лишь в силе неизменной

Закон бессмертный устоял.

И можешь ты, остаток хлипкий

Былых времен, теперь опять

Сиять над тою же улыбкой

И те же слезы озарять.

Февраль 1850

Laterna magica[33]

Вступление

Марая лист, об осужденье колком

Моих стихов порою мыслю я;

Чернь светская, с своим холодным толком,

Опасный нам и строгий судия.

Как римлянин, нельзя петь встречи с волком

Уж в наши дни, иль смерти воробья.

Прошли века, и поумнели все мы,

Серьезнее глядим на бытие;

Про грусть души, про светлые эдемы

Твердят тайком лишь дети да бабье.

Всё ведомо, все опошлели темы,

Что ни пиши – всё снимок и старье.

Вот и теперь сомнение одно мне

Пришло на ум: боюсь, в строфе моей

Найдут как раз вкус «Домика в Коломне»

Читатели, иль «Сказки для детей»;

Но в глубь души виденье залегло мне,

И много вдруг проснулося затей.

И помыслы, как резвый хор русалок,

То вновь мелькнут, то вновь уйдут на дно;

Несутся сны, их говор глух и жалок;

Мне докучать привык их рой давно.

Вот кровель ряд, ночлег грачей и галок,

Вот серый дом, – и я гляжу в окно.

И женщина видна там молодая

Сквозь сумерки ненастливого дня;

Бедняжечка сидит за чашкой чая,

Задумчиво головку наклоня,

И шепотом, и горестно вздыхая,

Мне говорит: «Пойми хоть ты меня!»

Изволь; вступлю я в новое знакомство,

Вступлю с тобой в душевное родство;

Любви ли жертва ты, иль вероломства,

Иль просто лишь мечтанья своего, –

Всё объясню: пишу не для потомства,

Не для толпы, а так, для никого.

Знать, суждено иным уж свыше это,

И писано им, видно, на роду,

Предать свои бесценнейшие лета

Ненужному и глупому труду;

Носить в душе безумный жар поэта

Себе самим и прочим на беду.

Сентябрь 1850

Impromptu[34]

Каких-нибудь стихов вы требуете, Ольга!

Увы! стихи теперь на всех наводят сон…

Ведь рифма, знаете, блестящая лишь фольга,

Куплет частехонько однообразный звон!

Но если в грязь лицом моя ударит слава

И стих не сладится сегодня, и в альбом

Не плавно к Вам войдет строфа моя как пава,

То буду, признаюсь, виновна я кругом!

22 января 1851

Портрет

Сперва он думал, что и он поэт,

И драму написал «Марина Мнишек»,

И повести; но скоро понял свет

И бросил чувств и дум пустых излишек.

Был юноша он самых зрелых лет,

И, признавая власть своих страстишек,

Им уступал, хоть чувствовал всегда

Боль головы потом или желудка;

Но, человек исполненный рассудка,

Был, впрочем, он сын века хоть куда.

И то, что есть благого в старине,

Сочувствие в нем живо возбуждало;

С премудростью он излагал жене

Значение семейного начала,

Весь долг ее он сознавал вполне,

Но сам меж тем стеснялся браком мало.

Он вообще стесненья отвергал,

По-своему питая страсть к свободе,

Как Ришелье, который в том же роде

Бесспорно был великий либерал.

Приятель мой разумным шел путем,

Но странным, идиллическим причудам

Подвластен был порою: много в нем

Способностей хранилося под спудом

И много сил, – как и в краю родном?

Они могли быть вызваны лишь чудом.

А чуда нет. – Так жил он с давних пор,

Занятия в виду имея те же,

Не сетуя, задумываясь реже,

И убедясь, что все мечтанья – вздор.

Не он один: их много есть, увы!

С напрасными господними дарами;

Шатаяся по обществам Москвы,

Так жизнь терять они стыдятся сами;

С одним из них подчас сойдетесь вы,

И вступит в речь серьезную он с вами,

Намерений вам выскажет он тьму,

Их совершить и удалось ему бы, –

Но, выпустив сигарки дым сквозь зубы,

Прибавит он вполголоса: «К чему?..»

Март 1851

«К могиле той заветной…»

К могиле той заветной

Не приходи уныло,

В которой смолкнет сила

Всей жизненной грозы.

Отвергну плач я тщетный,

Цветы твои и пени;

К чему бесплотной тени

Две розы, две слезы?..

Март 1851

Серенада

Ты всё, что сердцу мило,

С чем я сжился умом;

Ты мне любовь и сила, –

Спи безмятежным сном!

Ты мне любовь и сила,

И свет в пути моем;

Всё, что мне жизнь сулила, –

Спи безмятежным сном.

Всё, что мне жизнь сулила

Напрасно с каждым днем;

Весь бред младого пыла, –

Спи безмятежным сном.

Весь бред младого пыла

О счастии земном

Судьба осуществила, –

Спи безмятежным сном.

Судьба осуществила

Всё в образе одном,

Одно горит светило, –

Спи безмятежным сном!

Одно горит светило

Мне радостным лучом,

Как буря б ни грозила, –

Спи безмятежным сном!

Как буря б ни грозила,

Хотя б сквозь вихрь и гром

Неслось мое ветрило, –

Спи безмятежным сном!

Октябрь 1851

«Молчала дума роковая…»

Молчала дума роковая,

И полужизнию жила я,

Не помня тайных сил своих;

И пробудили два-три слова

В груди порыв бывалый снова

И на устах бывалый стих.

На вызов встрепенулось чутко

Всё, что смирила власть рассудка;

И борется душа опять

С своими бреднями пустыми;

И долго мне не сладить с ними,

И долго по ночам не спать.

Декабрь 1852

«Младых надежд и убеждений…»

Младых надежд и убеждений

Как много я пережила!

Как много радостных видений

Развеял ветр, покрыла мгла!

И сила дум, и буйность рвений

В груди моей еще цела.

Ты, с ясным взглядом херувима,

Дочь неба, сердца не тревожь!

Как тень несется радость мимо,

И лжет надежда. Отчего ж

Так эта тень необходима?

И так всесильна эта ложь?

Увы! справляюсь я с собою;

Живу с другими наравне;

Но жизней чудною, иною

Нельзя не бредить мне во сне.

Куда деваться мне с душою!

Куда деваться с сердцем мне!..

Декабрь 1852

«Не раз в душе познавши смело…»

Не раз в душе познавши смело

Разврата темные дела,

Святое чувство уцелело

Одно, средь лютости и зла;

Как столб разрушенного храма,

Где пронеслося буйство битв,

Стоит один, глася средь срама

О месте веры и молитв!

1852

Москва

«Мы странно сошлись. Средь салонного круга…»

Мы странно сошлись. Средь салонного круга,

В пустом разговоре его,

Мы словно украдкой, не зная друг друга,

Свое угадали родство.

И сходство души не по чувства порыву,

Слетевшему с уст наобум,

Проведали мы, но по мысли отзыву

И проблеску внутренних дум.

Занявшись усердно общественным вздором,

Шутливое молвя словцо,

Мы вдруг любопытным, внимательным взором

Взглянули друг другу в лицо.

И каждый из нас, болтовнёю и шуткой

Удачно мороча их всех,

Подслушал в другом свой заносчивый, жуткой,

Ребенка спартанского смех.

И, свидясь, в душе мы чужой отголоска

Своей не старались найти,

Весь вечер вдвоем говорили мы жестко,

Держа свою грусть взаперти.

Не зная, придется ль увидеться снова,

Нечаянно встретясь вчера,

С правдивостью странной, жестоко, сурово

Мы распрю вели до утра,

Привычные все оскорбляя понятья,

Как враг беспощадный с врагом, –

И молча друг другу, и крепко, как братья,

Пожали мы руку потом.

Январь 1854

«Ты, уцелевший в сердце нищем…»

Salut, salut, consolatrice!

Ouvre tes bras, je viens chanter.

– Musset[35]

Ты, уцелевший в сердце нищем,

Привет тебе, мой грустный стих!

Мой светлый луч над пепелищем

Блаженств и радостей моих!

Одно, чего и святотатство

Коснуться в храме не могло;

Моя напасть! мое богатство!

Мое святое ремесло!

Проснись же, смолкнувшее слово!

Раздайся с уст моих опять;

Сойди к избраннице ты снова,

О роковая благодать!

Уйми безумное роптанье.

И обреки всё сердце вновь

На безграничное страданье,

На бесконечную любовь!

Февраль 1854

Дерпт

«Меняясь долгими речами…»

Меняясь долгими речами,

Когда сидим в вечерний час

Одни и тихие мы с вами, –

В раздумье, грустными глазами

Смотрю порою я на вас.

И я, смотря, вздохнуть готова,

И хочется тебе сказать:

Зачем с чела ты молодого

Стереть стараешься былого

Несокрушимую печать?

Зачем ты блеск невольный взора

Скрыть от меня как будто рад?

И как от тайного укора

Вдруг замолчишь средь разговора

И засмеешься невпопад?

Ту мысль, разгаданную мною,

Ту мысль, чей ропот не утих,

Дай мыслью встретить мне родною

И милосердия сестрою

Дай мне коснуться ран твоих!

30 марта 1854

Дерпт

«Когда один, среди степи Сирийской…»

Когда один, среди степи Сирийской,

Пал пилигрим на тягостном пути, –

Есть, может, там приют оазы близкой,

Но до нее ему уж не дойти.

Есть, может, там в спасенье пилигрима

Прохлада пальм и ток струи живой;

Но на песке лежит он недвижимо…

Он долго шел дорогой роковой!

Он бодро шел и, в бедственной пустыне

Не раз упав, не раз вставал опять

С молитвою, с надеждою; но ныне

Пора пришла, – ему нет силы встать.

Вокруг него блестит песок безбрежный,

В его мехах иссяк воды запас;

В немую даль пустыни, с небом смежной,

Он, гибнувший, глядит в последний раз.

И солнца луч, пылающий с заката,

Жжет желтый прах; и степь молчит; но вот –

Там что-то есть, там тень ложится чья-то

И близится, – и человек идет –

И к падшему подходит с грустным взглядом –

Свело их двух страдания родство, –

Как с другом друг садится с ним он рядом

И в кубок свой льет воду для него;

И подает; но может лишь немного

Напитка он спасительного дать:

Он путник сам, длинна его дорога,

А дома ждет сестра его и мать.

Он встал; и тот, его схвативши руку,

В предсмертный час прохожему тогда

Всю тяжкую высказывает муку,

Все горести бесплодного труда:

Всё, что постиг и вынес он душою,

Что гордо он скрывал в своей груди,

Всё, что в пути оставил за собою,

Всё, что он ждал, безумец, впереди.

И как всегда он верил в час спасенья,

Средь лютых бед, в безжалостном краю,

И все свои напрасные боренья,

И всю любовь напрасную свою.

Жму руку так тебе я в час прощальный,

Так говорю сегодня я с тобой.

Нашел меня в пустыне ты печальной

Сраженную последнею борьбой.

И подошел, с заботливостью брата,

Ты к страждущей и дал ей всё, что мог;

В чужой глуши мы породнились свято, –

Разлуки нам теперь приходит срок.

Вставай же, друг, и в путь пускайся снова;

К тебе дойдет, в безмолвье пустоты,

Быть может, звук слабеющего зова;

Но ты иди, и не смущайся ты.

Тебе есть труд, тебе есть дела много;

Не каждому возможно помогать;

Иди вперед; длинна твоя дорога,

И дома ждет сестра тебя и мать.

Будь тверд твой дух, честна твоя работа,

Свершай свой долг, и – бог тебя крепи!

И не тревожь тебя та мысль, что кто-то

Остался там покинутый в степи.

4 апреля 1854

Дерпт

«Зачем судьбы причуда…»

Зачем судьбы причуда

Нас двух вела сюда,

И врозь ведет отсюда

Нас вновь бог весть куда?

Зачем, скажи, ужели

Затем лишь, чтоб могло

Земных скорбей без цели

Умножиться число?

Чтобы солгал, сияя,

Маяк и этот мне?

Чтоб жизни шутка злая

Свершилася вполне?

Чтоб всё, что уцелело,

Что с горечью потерь

Еще боролось смело,

Разбилося теперь?

Иль чтоб свершилось чудо?

Иль чтоб взошла звезда?..

Зачем судьбы причуда

Нас двух вела сюда?!

Апрель 1854

К ***

Когда шучу я наудачу,

Когда смеюся я с людьми,

И ты лишь видишь, как я плачу, –

Тех слез значенье ты пойми.

Пойми, что в этот миг не надо

Велеть мне верх брать над собой;

Что в этом взрыве есть отрада

И примирение с судьбой.

Его прими ты как поруку,

Что всех простила я вполне,

Что протянул недаром руку

Так добросовестно ты мне;

Что, весь свой век сражаясь с ложью,

В конце тяжелого пути

Могу признать я милость божью

И в гроб без ропота сойти,

Могу, в толпе не дрогнув бровью,

Томима ношею большой,

Заплакать с верой и любовью

Пред многолюбящей душой.

И шлет господь, быть может, эту

Нежданную мне благодать

За то, что каждому привету

Еще я смею доверять;

Что без опор и без приюта

Еще полна я сил былых;

Что слово горестное Брута

Из уст не вырвалось моих.

Декабрь 1854

«О былом, о погибшем, о старом…»

О былом, о погибшем, о старом

Мысль немая душе тяжела;

Много в жизни я встретила зла,

Много чувств я истратила даром,

Много жертв невпопад принесла.

Шла я вновь после каждой ошибки,

Забывая жестокий урок,

Безоружно в житейские сшибки:

Веры в слезы, слова и улыбки

Вырвать ум мой из сердца не мог.

И душою, судьбе непокорной,

Средь невзгод, одолевших меня,

Убежденье в успех сохраня,

Как игрок ожидала упорный

День за днем я счастливого дня.

Смело клад я бросала за кладом, –

И стою, проигравшися в пух;

И счастливцы, сидящие рядом,

Смотрят жадным, язвительным взглядом –

Изменяет ли твердый мне дух?

28 декабря 1854

«Люблю я вас, младые девы…»

Люблю я вас, младые девы;

Люблю грусть жизненной весны,

Мечты неясные напевы,

Еще неведающей Евы

Люблю таинственные сны.

Я помню их. В душе ленивой

Все помним мы заветный бред;

Все помним мы восторг свой лживый,

И сердца помысл горделивый,

И горе внутренних побед.

У всех средь жизненной неволи

Была мечта одна и та ж, –

Но мы, познав земные доли,

Мы, в коих смолкла жажда боли

И присмирела сердца блажь;

Мы, в коих ныне силы мало,

Чтоб настоящее нести, –

Мы опускаем покрывало

На всё, что душу волновало,

И шепчем тихое: прости!

<1855>

Праздник Рима

Quousque tandem…[36]

Враг побежден, взят остров Мона,

Со славой рать пришла назад;

Блестит в огнях дворец Нерона,

Пирует семихолмный град.

Весь день в аренах длились игры

Умолк недавно цирка рев;

Спят, пересытясь, львы и тигры

На искаженных трупах дев.

В прозрачном светится тумане

Палат и храмов длинный ряд;

Вдоль пышных улиц христиане,

Смолой облитые, горят.

Без устали несется мимо

Толпы веселой крик и смех, –

Великолепен праздник Рима,

И грозен гул его утех.

Средь бурного людского вала

Стоял на шумной площади

Один пришлец у пьедестала

Волчихи, вылитой в меди.

Угрюмый, не деля их пира,

Презренный варвар, он глядел,

Как тешилась столица мира,

Взяв властно мир себе в удел.

Он слушал оргий дикий грохот,

И с буйным кликом празднества

Его сливался злобный хохот

И полувнятные слова:

«Ты прав! Воздвигнул град свой вечный

Недаром ты: дай воле ход,

Ликуй в свирепости беспечной, –

Ты прав, неистовый народ!

Да, требуй крови ты как хлеба,

Свершай, с бесстрашной жаждой зла,

В виду поруганного неба,

Свои ты зверские дела.

Свой лютый пир купил ты златом,

Тебе и завтра он готов;

Ликуй, сменяй разврат развратом, –

В лазури этой нет богов!..»

–

И звезд безмятежных проносится хор

И смотрит на Рима блестящий позор,

И смотрит, свой путь продолжая,

На темную степь, на безбрежный простор,

На дебри далекого края.

Там странные рати куда-то спешат,

На тощих конях, без щита и без лат,

Проходят чрез глушь и теснины,

Проходят чрез долы, средь топей и блат,

Плывут чрез речные стремнины.

Идет в неизвестный, кровавый поход

Уродливый, злой, безыменный народ,

Несется он, куча за кучей,

В предел из предела вперед и вперед

Густой, бесконечною тучей.

Блаженствуй, Рим! пируй по праву

Ты от зари и до зари,

Со всей земли себе в забаву

Дань беспощадную бери;

И в буйстве власти без предела

Бросай рабов когтям зверей;

Пируй! – тебе какое дело

До тех безвестных дикарей!..

Январь 1855

Две кометы

Текут в согласии и мире,

Сияя радостным лучом,

Семейства звездные в эфире

Своим указанным путем.

Но две проносятся кометы

Тем стройным хорам не в пример;

Они их солнцем не согреты,

Не сестры безмятежных сфер.

И в небе встретились уныло,

Среди скитанья своего,

Два безотрадные светила

И поняли свое родство.

И, может, с севера и с юга

Ведет их тайная любовь,

В пространстве вновь искать друг друга,

Приветствовать друг друга вновь.

И в розное они теченье

Опять влекомые судьбой,

Сойдутся ближе на мгновенье,

Чем все миры между собой.

Апрель 1855

«Ты силу дай! Устам моим храненье…»

Ты силу дай! Устам моим храненье

Ты положи!

Учи сдержать душевное стремленье:

Да не внесу я правды возмущенье

В их царство лжи;

Да не отдам даяния святого

В игрушку им;

Их мудрости да не встревожу снова

И теплого да не промолвлю слова

Сердцам глухим!

Когда ряд дум, как волн в морском просторе

Тревожный ряд,

Во мне кипит, с грозою в тяжком споре, –

Ты знай один, что в этом бурном море

Есть дивный клад.

Апрель 1855

«Когда карателем великим…»

Когда карателем великим

Неправды гордой и обид,

Противясь силой силам диким

С Антеем в бой вступил Алкид,

Не раз врага сразил он злого,

Но, опрокинутый, с пыли

Вставал грозней, окрепнув снова,

Неукротимый сын земли.

И начинался спор сначала,

Ожесточенней, чем сперва;

И бой вести не уставала

Власть духа с властью вещества.

И вдохновенной мысли ныне

Завистливо противостать

Взялось, в слепой своей гордыне,

Земли могущество опять.

С ней вновь в борьбу оно вступило,

Упорно длится битва их;

И будет ныне духа сила

Опять сильнее сил земных.

Август 1855

Петербург

Сцена

Графиня. Вадим.

Они в кабинете графини сидят у стола, друг против друга. Между ними шахматная доска, на которой игра начата. Они на нее не обращают внимания.

Графиня

(продолжая разговор)

Так вы в любовь не верите?

Вадим

Кто? я?

Да вы не сомневаетесь в ответе.

Любовь! да это радость бытия,

Да это лучшая игрушка в свете.

Графиня

Вы правы, так и я сужу о ней, –

Игрушка.

Вадим

Да, которая нужней

Всего нам, без которой мир пустыня,

И без которой сами вы почти,

Сознайтесь откровенно в том, графиня,

Не знали бы, как время провести.

Графиня

Конечно, если бы увлечься ею,

Позволить взять ей верх, – тогда беда,

Не правда ли?

Вадим

Сказать вам не сумею,

Я этого не делал никогда.

Графиня

Ужель?

Вадим

Не верите вы?

Графиня

Почему же?

Вадим

Да, ваш вопрос, графиня, я всех хуже

Решить бы мог. На этот счет, увы,

Я столько же неопытен, как вы.

Графиня

Вы надо мной смеетесь.

Вадим

Я!

Графиня

Немножко.

Вадим

Помилуйте, я?

Графиня

Продолжайте.

Вадим

Но…

Графиня

(перебивая)

Смеетесь вы забавно и умно.

Извольте.

Вадим

Да поверьте…

Графиня роняет платок, Вадим поднимает его и, подавая, говорит вполголоса:

Что за ножка!

Графиня молча оборачивается к шахматной доске.

Вы сердитесь?

Графиня

За вами ход.

Молчание.

Вадим

Я жду.

Как быть? Мне не далось постигнуть тайны

Природы женской, на мою беду.

Логичны ли их чувства, иль случайны,

Проведать это я не мог никак

И вечно с ними попадал впросак.

Так будьте ж снисходительны к невежде.

Графиня

Послушайте, вы лучше были прежде,

Естественней!

Вадим

Да, это было встарь,

Когда пред вами я, вам докучая,

Стоял без слов, как пред виденьем рая,

В своей душе вам воздвигал алтарь.

Но это позволительно мальчишкам,

Не правда ль?

Графиня

Милостивый государь!

Умны вы чрезвычайно, даже слишком, –

Но в этом ваша и оплошность.

Вадим

В чем?

Графиня

Вы всё хотите брать одним умом;

Того нельзя: вы промахнетесь часто.

Ваш ум – порок ваш.

Вадим

Боже мой! от вас-то,

Графиня, этого я ждать не мог:

Кто ж вас виновней, если ум порок!

Что я пред вами? Вы король, я – пешка.

Графиня

(тонко улыбаясь)

Но пешка важную играет роль

И мат дает.

Вадим

Поддастся ли король?

Графиня

Невежлива становится насмешка.

Они несколько времени сидят молча.

Вадим

Сегодня вторник.

Графиня

(смеется ему в лицо)

Это вот умно!

Вадим

Да я вам говорю давным-давно,

Что я дурак.

Графиня

(насмешливо)

Вы совершенно правы, –

Сегодня вторник.

Вадим

Ваш приемный день.

Графиня

Да, скоро явятся.

Вадим

(встает)

Bon soir[37].

Графиня

Куда вы?

Вадим

Прощайте; мне возиться с ними лень.

Графиня

Давно ль вы так ленивы?

Вадим

В самом деле,

Мне скучно слушать и твердить зады,

Зевать тайком, трудиться без нужды, –

Не лучше ль отдыхать в своей постеле?

Бог с ними! опротивел мне их свет.

Графиня

Да подождите же; их еще нет.

Докончим партию.

Вадим садится опять.

Ваш ход.

Он рассеянно двигает шашкой.

Что это?

Берете своего же вы коня?

Вадим

(облокачиваясь на стол)

Скажите, откровенного ответа

Могу ли ожидать я?

Графиня

От меня?

Вадим

От вас.

Графиня

Спросите.

Вадим

Объясните сами

Одно мне – вы ответ дадите?

Графиня

Дам.

Вадим

Скажите ж прямо мне: на что я вам?

Графиня

Да как на что? Так; весело мне с вами.

Что ж, я за свой ведь не ручаюсь вкус.

Вадим

Нет, будем откровенны на минуту;

Поверьте, я в игрушки не гожусь, –

К другому лучше обратитесь шуту;

Займитесь новою игрой, пора!

Графиня

(вполголоса)

А если это вовсе не игра!

Вадим

Вот откровенность женщин! Я серьезно

Спросил.

Графиня

Я так же отвечала.

Вадим

Нет!

Поверил бы я вам тому шесть лет;

Теперь…

Графиня

(тихо)

Теперь уместней, может.

Вадим

Поздно.

Молчание.

Графиня

Нельзя мне вам пенять: ответ ваш прям.

(Помолчав)

Послушайте, и я б имела право

Серьезно вас спросить: на что я вам?

Я, кажется, вам также не забава.

Вадим

Графиня…

Графиня

Нет, не отвечайте мне;

Не спрашиваю я. В своей вине

Вы не сознаетесь; играть словами

Вы мастер, это знаю я вполне.

Вадим

Что ж мне вам отвечать? Беда мне с вами!

Вы почему не верите?

Графиня

А вы? –

Вы верите? Что ж, говорите смело.

Вадим

(склоняется перед ней)

Примите дар повинной головы.

Графиня

(отворачивается с досадой)

На что мне? Бог с ней! Мне какое дело?

Я вам не духовник и не судья.

Вадим

Вы просто не даете мне житья.

Молчание. Графиня поворачивается к нему и глядит ему в глаза.

Графиня

Скажите, это вам не надоело?

Вадим

Что?

Графиня

Что мы делаем.

Вадим

Не знаю я.

Графиня

Позвольте мне вам сделать замечанье,

Он кланяется. Она, приостановившись, продолжает.

Готовы ль вы быть искренним?

Вадим

Готов.

Графиня

К чему, скажите, это всё старанье?

Вся эта стычка хитроумных слов?

Вам весело такое фехтованье?

Зачем не просты мы?

Вадим

(пожимает плечами)

Наш век таков;

Нет простоты в нем. Общая примета, –

Свет ловок.

Графиня

Здесь нам дела нет до света.

(Несколько помолчав)

Скажите, сколько дней нам, и недель,

И месяцев так тешиться? Что это?

Вадим

Шампанское души; приятный хмель.

Графиня

Нет, хмель несносный.

(Помолчав)

Если б не была я

Уверена, что, так умно играя,

Вы цель имеете…

Вадим

Какую цель?

Графиня

(продолжая)

И если б я ее не полагала

Достойной вас, и в это бы сначала

Не верила, – мы б разошлись давно.

Теперь скажу я только вам одно:

Оставим хитрость, это всё не нужно;

Мы попросту сойтиться можем дружно.

Вадим

(Помолчав)

А если вы ошиблись?

Графиня

Как? и в чем? –

Я знать хочу.

Вадим

В намереньи моем.

Графиня

Как?..

Вадим

Если вы заметить не сумели,

Что с вами я болтал без всякой цели,

Без умысла, что нес я просто вздор,

От делать нечего, средь скуки светской;

Что завтра я такой же разговор

Вдвоем с любой, пожалуй с Халовецкой,

Готов вести; хоть в этой госпоже,

Не правда ль, привлекательного мало?

Что я не так наивен, как бывало, –

Что от меня ждать нечего.

Они глядят молча друг другу в глаза. Слышен звонок.

Графиня

(с движением досады)

Уже!

Октябрь 1855

Петербург

«Прошло сполна всё то, что было…»

Прошло сполна всё то, что было,

Рассудок чувство покорил,

И одолела воли сила

Последний взрыв сердечных сил.

И как сегодня всё далеко,

Что совершалося вчера:

Стремленье дум, борьбы без прока,

Души бедовая игра!

Как долго грудь роптала вздорно,

Кичливых прихотей полна;

И как всё тихо, и просторно,

И безответно в ней до дна.

Я вспоминаю лишь порою

Про лучший сон мой, как про зло,

И мыслю с тяжкою тоскою

О том, что было, что прошло.

Октябрь 1855

Петербург

Памяти Е. М<илькеева>

Et-si interiissent – vile damnum[38].

Глядит эта тень, поднимаясь вдали,

Глазами в глаза мне уныло.

Призвали его из родной мы земли,

Но долго заняться мы им не могли,

Нам некогда было.

Взносились из сердца его полноты

Напевы, как дым из кадила;

Мы песни хвалили; но с юной мечты

Снять узы недуга и гнет нищеты

Нам некогда было.

Нельзя для чужих забывать же потреб

Всё то, что нам нужно и мило;

Он дик был и странен, был горд и нелеп;

Узнать – он насущный имеет ли хлеб

Нам некогда было.

Вели мы беседу, о том говоря,

Что чувств христианских светило

Восходит, что блещет святая заря;

Возиться с нуждой и тоской дикаря

Нам некогда было.

Стоял той порой он в своем чердаке, –

Души разбивалася сила, –

Стоял он, безумный, с веревкой в руке…

В тот вечер спросить о больном бедняке

Нам некогда было.

Стон тяжкий пронесся во мраке ночном…

Есть грешная где-то могила,

Вдали от кладбища, – на месте каком,

Не знаю доселе; проведать о том

Нам некогда было.

1855

Петербург

Н. П. Б-ой

Не хочу восставать негодуя

Я на них и их светский устав,

На предательство их поцелуя

И на ярость их лютых расправ.

Пусть беду беспощадней разврата

Их клеймит неоспоренный суд;

Пусть они на несчастного брата

Как на вредного зверя идут,

И, сбирая к веселой ловитве

Круг знакомых, друзей и родни, –

Просят бога, в священной молитве,

Их простить, как прощают они.

Но промолвлю я теплое слово,

Жму с любовью я руку тому,

Кто на скорбь и несчастье другого

Не смотрел как на срам и чуму;

Кто в нем сил не старался остатки

Истребить оскорбленьем своим;

Кто гонимого знал недостатки

И нашел извинение им.

1855

Петербург

Пловец

Посв. Петерсону.

Vae victis![39]

Колыхается океан ненастный,

Высь небесную кроет сумрак серый,

Удалой пловец держит путь опасный

С твердою верой.

Хоть бы бури злость пронеслась над бездной,

Хоть бы грянул гром и волна завыла, –

Прочен челн его, верен руль железный,

Крепко ветрило.

Он с враждою волн спорит сильным спором,

Не проглянет ли хоть звезда средь мрака,

Не мелькнет ли где, над морским простором,

Отблеск маяка?

Высота темна, и пространство глухо,

В небе нет звезды, нет вдали светила.

В грудь тоска легла, онемела духа

Гордая сила.

Не найти пути в этой мгле безбрежной,

Не послать к умам существа живого,

Чрез свирепый шум глубины мятежной,

Тщетного зова.

Он напрасную отложил заботу.

Гуще стелются полуночи тени;

Он улегся в челн, уступая гнету

Тягостной лени.

Волны тешатся и, друг другу вторя,

Злую песнь твердят; всё темно и дико.

Челн уносится по разливу моря…

Море велико.

1855

Петербург

К * * *

Да, я душой теперь здорова,

Недавних дум в ней нет следа;

Как человека мне чужого

Себя я помню иногда.

Остаток силы истощая

В тревоге внутренней борьбы,

Привыкнуть сердцем не могла я

К неумолимости судьбы.

За всё сокрытое мученье,

За всё несчастье долгих дней

Я хоть одно вознагражденье

Просила в гордости своей;

И приближалась беспокойно

К концу тяжелого пути,

И думала, что я достойна

Возмездье жданное найти.

С преступною какой-то верой

Я втайне чаяла чудес

И мерила земною мерой

Я милосердие небес.

Вы помните, средь наших прений

Не раз смутилась я, не раз

Из сердца вырывались пени

И слезы брызнули из глаз;

То было ль первое расстройство,

Затеи праздной головы,

Поэта бедственное свойство,

Как часто повторяли вы?

Что нужды? – Дело не в причине,

Но в разговор разумный наш

Не будет вмешиваться ныне

Уж эта горестная блажь.

Отвергнул ум мой, без изъятья,

Всё, чем тогда смущался он.

В груди – смирённые понятья

И беспрерывный угомон.

Утихла ль вдруг, без перехода,

Я духом? Вследствие чего?

Усилий целого ли года,

Борьбы ли часа одного?

Душевных ли приобретений,

Иль новых, может быть, потерь?

Благоразумия, иль лени?

И легче ли оно теперь?

Оно сперва ли легче было?

Разведать нам какая стать!

Что сердцу тяжко, сердцу мило –

О том не станем толковать.

Оставим вместе, бога ради

Мы всякий суетный вопрос,

И будем восхвалять, как Сади,

Журчанье струй и прелесть роз.

1855

«За тяжкий час, когда я дорогою…»

За тяжкий час, когда я дорогою

Плачусь ценой

И, пользуясь минутною виною,

Когда стоишь холодным судиею

Ты предо мной, –

Нельзя забыть, как много в нас родного

Сошлось сперва;

Радушного нельзя не помнить слова

Мне твоего, когда звучат сурово

Твои слова.

Пускай ты прав, пускай я виновата,

Но ты поймешь,

Что в нас всё то, что истинно и свято,

Не может вдруг исчезнуть без возврата,

Как бред и ложь.

Я в силах ждать, хотя бы дней и много

Мне ждать пришлось,

Хотя б была наказана и строго

Невольная, безумная тревога

Сердечных гроз.

Я в силах ждать, хоть грудь полна недуга

И злой мечты;

В душе моей есть боль, но нет испуга:

Когда-нибудь мне снова руку друга

Протянешь ты!

1855 или 1856

Ужин Поллиона

Посвящается Евгению Петровичу Новикову

В дни кесаря Веспасиана,

Раз в Риме, у градских ворот,

Порою летней, утром рано,

Разгульный собрался народ.

Катяся до предместий града,

При первых солнечных лучах,

Вдали, как от большого стада,

Дороги поднимался прах.

Из покоренной Иудеи

Шли тихо, тесною толпой,

Вдоль вии пленные евреи,

Склонив главу, в тоске тупой.

Шли старцы, юноши и жены,

Себе предвидя смерть и срам;

И дети, сдерживая стоны,

Пугливо жались к матерям.

И чернь градская толковала

Шумливым говором своим,

Что, слава богу, их не мало,

Что завтра запирует Рим,

Что надо к солнечному всходу

Усесться в цирк; что будет там

Чем позабавиться народу

И чем насытиться зверям.

–

Платанов раскинулись длинные тени;

За пиром вечерним, средь мраморных зал,

С друзьями, питомцами неги и лени,

Богач молодой возлежал.

И яствами, данию суши и моря,

Покрыт был их стол от конца до конца;

И флейты, друг другу напевами вторя,

Звучали из сада дворца.

Плясали, руками сплетаяся мерно,

Танцовщицы, хором оживших картин;

Прислуга сменила фиалы фалерна

Фиалами греческих вин.

Но тщетно Лесбоса, Хиоса и Крита

Вино из амфор искрометно текло,

И розами вновь молодая Мелита

Венчала счастливцев чело.

Рассказов и шуток, и речи веселой

Жужжанье живое кругом не неслось,

Склонялись, как будто под ношей тяжелой,

Главы под венками из роз.

«Зачем нас не тешит бесценная влага? –

Сказал, оглянувшись, красавец Камилл. –

Зачем так лениво вкушаем мы блага,

Которые Зевс нам судил?

Зачем приумолкла беседа ночная,

Как будто не в силу нам радость и смех?

Зачем, так роскошно друзей угощая,

Хозяин угрюмее всех?

Чело молодое цветами обвито,

Он может дать волю причудам своим,

Вино его сладко, прекрасна Мелита, –

Зачем же он думой томим?»

На гостя взглянул, и улыбкой немою

Ему на вопрос Поллион отвечал,

На стол оперся и ленивой рукою

Пустой протянул он фиал.

И, Гебы бессмертной свежее и краше,

Румянцем в лице озарясь горячо,

Мелита, напенить вино ему в чаше,

Нагнулась к нему на плечо.

И с темных ресниц, опустившихся нежно,

Скатилася капля в фиал золотой;

И горькую каплю властитель небрежно

Со сладкою выпил струей.

И молвил, склонясь на богатой кровати:

«Я думы своей от друзей не таю;

В кругу их пируя, припомнил я кстати

Завидную долю свою:

Как прихоть моя не встречала преграды

Ни в чем, что доселе просила она;

Как все мне досталися жизни награды,

Все жизни блаженства сполна».

Он смолк; словно болью блеснули и гневом

Глаза, и опять он молчанье прервал,

И речь дополнял, будто злобным припевом,

Танцовщиц звенящий кимвал.

«Да, жил я недаром. В начале пути

В науке искал я всесильной опоры;

Спешил к мудрецам я в ученье идти,

Я слушал их вечные споры.

И глубже сомненья мне в ум залегли:

Я требовал знанья, ждал духа живого, –

Всегда и повсюду премудрость земли

Пустое давала мне слово.

Так выпьем, друзья! Обойдите с амфорой наш круг,

Невольники! Выпьем, друзья, средь отрадного пира,

Мы кубок в честь разума, в честь благодатных наук

И мудрости мира!

Восторг свой понес я святой красоте.

Увидел Элладу я с радостным жаром;

И в мире художеств – высокой мечте

Искал насыщения даром.

Стоял я, искусства восторженный жрец,

Средь дивных созданий его, разумея,

Что бедно искусство, что в камень резец

Не вложит огня Прометея.

Да славится ж нами, великого века сыны,

Художника труд, его сил ежедневная трата!

Так выпьем же кубок мы в честь благородной страны,

Казнившей Сократа!

И славу вкусил я. У римских ворот

Я бился, порою тяжелой для края,

В рядах флавианцев. Толпился народ,

И нас и врагов подстрекая.

Смотрел он, как лили мы кровь наших жил,

Как смотрит в театре на ход представленья.

Я слышал веселый крик черни. Разбил

О камень свой меч в этот день я.

Невольники, лейте! да храбрым воздастся хвала!

Наполним мы кубки за гордую нашу державу,

За память героев, за чести военной дела,

За доблесть и славу!

И сладостью неги, роскошным житьем

В груди заглушим, что роптало в ней тщетно.

Завидует Рим мне. Взгляните кругом,

Смотрите, как всё здесь приветно;

Как дивно-прекрасна Мелита моя,

Как блага земные все куплены мною!

Смотрите, как полон отрадою я,

Как весел лицом и душою!

Так выпьем за негу! Невольники, дайте вина!

Друзья молодые! хвалите со мной сладострастье!

Хвалите, фиалы свои осушая до дна,

Счастливого счастье!»

Опять он умолк. И патриций Аврелий

Промолвил: «Отвыкнем от тягостных дум;

Возьмем, что нам дастся утех и веселий,

И будем мы жить наобум.

Пора такова: нам в грядущем нет цели;

Искать и трудиться безумно для нас;

Довольно, когда мы устроить сумели

Себе наступающий час.

Нас завтра ждет праздник; народом покрыта

Уж с вечера площадь: толкуют о том,

Что в цирке погибнут все пленники Тита.

Без скуки мы день проведем.

Не станем с судьбой мы пускаться в расправу,

С заботой глядеть на урочный наш путь,

Мгновенья летучего вкусим забаву,

А дальше – что будет, то будь».

Безмолвствовал, в сердце гнет тягостный кроя,

Пирующих круг; и звучать продолжал

Лишь только под мраморным сводом покоя

Танцовщиц звенящий кимвал.

–

Пылал над градом полдень жгучий;

Народом Колизей шумел;

Лежали в цирке уже кучи

Растерзанных зверями тел.

В рядах спесивой знати Рима

На лютый праздник Поллион

Глядел безмолвно, недвижимо,

Как погруженный в тяжкий сон.

Готовилась потеха снова,

Жужжала зрителей молва

Про нумидийского, большого,

Еще не спущенного льва.

Раздался рев, и крик веселья

Ответно прогремел кругом;

Огромный лев из подземелья

Могучим выскочил прыжком.

И бокового перехода

Тихонько отворилась дверь:

Прилег, смотря в полсумрак свода,

В средине цирка хищный зверь.

Замолкло всё. Льняной одежды

В тени мелькнула белизна;

И вышла, опуская вежды,

Из двери юная жена.

Перемигнулся сонм нарядный

Матрон надменных и невест,

И взор к ней обратили жадный

Весталки, привставая с мест.

Ее уста шепнули слово –

Царила в цирке тишина, –

Чела, груди, плеча, другого

Коснулась медленно она.

Встревожилась толпа густая,

Шум пролетел из ряда в ряд;

Нагнулся Поллион, вперяя

В младую жертву смутный взгляд.

И смысл, и цель его исканья,

Чего он ждал и ждать отвык,

Чему не ведал он названья –

Ему блеснуло в этот миг.

Гудел всё злее ропот шумный;

Она взглянула, мимо льва,

Туда, где над толпой безумной

Сияла неба синева.

Склонила в прах она колени;

Лев кинулся, предсмертный стон

Пронесся, – и, прыгнув с ступени,

Упал с ней рядом Поллион.

12 (24) января 1857

Константинополь

«Средь зол земных, средь суеты житейской…»

Средь зол земных, средь суеты житейской

Нам уцелел божественный завет;

Чему учил народ он Галилейский,

Какой давал он книжникам ответ, –

Все словеса его святых бесед

В уме своем мы сохранить умеем.

Недаром нам звучит глагол любви:

Там, где лежит израненный в крови,

Мы не пройдем надменным фарисеем,

К страдальцу мы, с целительным елеем,

Склоняемся и говорим: «Поверь,

Мне жаль тебя, несчастный, жаль как друга;

Приду тебе помочь, но не теперь,

Не нынче, – что же делать, нет досуга;

Не завтра, – завтра зван я на обед;

Приду дня через три, в конце недели,

А ты крепись, к чему стонать без цели?

Да лучше встань, тебе лежать не след!»

В уме своем мы сохранить сумели

Все словеса его святых бесед!

1857

«Стараться отдохнуть душою…»

Стараться отдохнуть душою

Напрасно мне велят они;

Не в пользу, позднею порою,

Пошлются тихие мне дни.

Приучена грозой всечасной

Я верить в близкую беду;

Смотря на свод эфира ясный,

Я громоносной тучи жду.

<1858>

Не пора!

Нет! в этой жизненной пустыне

Хоть пала духом я опять, –

Нет! не пора еще и ныне

Притихнуть мыслью и молчать.

Еще блестят передо мною

Светила правды и добра;

Еще не стыну я душою;

Труда покинуть не пора.

Еще во мне любви довольно,

Чтобы встречать земное зло,

Чтоб всё снести, что сердцу больно,

И всё забыть, что тяжело.

Пускай солжет мне «завтра» снова,

Как лгало «нынче» и «вчера»:

Страдать и завтра я готова;

Жить бестревожно не пора.

Нет, не пора! Хоть тяжко бремя,

И степь глуха, и труден путь,

И хочется прилечь на время,

Угомониться и заснуть.

Нет! Как бы туча ни гремела,

Как ни томила бы жара,

Еще есть долг, еще есть дело –

Остановиться не пора.

Июнь 1858

Москва

Спутница фея

1

Явилась впервой мне в час дивный она:

Лежал я под сенью цветущей сирени, –

Играли лучи сквозь дрожащие тени,

На высях и долах царила весна.

И солнце всходило, и пел соловей,

И ласточек в небе резвилася стая,

И ясные капли катились, блистая,

Как слезы блаженства с душистых ветвей.

И, вторя ликующей, пышной весне,

Резвились мечты мои, тешились смело,

И плакало сладко и радостно пело

Шестнадцатилетнее сердце во мне.

Мне новое словно далося чутье,

Звучали отвсюду мне звуки привета;

И весь этот мир ароматов и света,

И солнце, и небо – всё было мое.

Далеко стремить захотелось свой бег.

И вдруг мне она, улыбаясь, предстала,

Чудесная, сбросив с лица покрывало,

В наряде, блестящем как девственный снег;

С венком благовонным на ясном челе

Стояла, глазами в глаза мне сияя,

Она предо мною, посланница рая,

Несущая радость и счастье земле.

Сквозь шепот ветвей говорила она

И сквозь соловья переливные трели:

«Идем! нам есть в мире высокие цели;

Сподвижницей смелой тебе я дана.

Я силами грудь переполню твою,

Живительно буду ее волновать я,

Заветные в ум твой вложу я понятья,

И пламень восторга я в душу волью.

И всем помогу я стремленьям твоим,

Пойду, как слуга, за тобою повсюду;

И долго твоею я спутницей буду,

И много житейских мы зол победим,

И много блаженства нас ждет впереди».

Она говорила; и в светлую фею

Я взоры вперял, упоенные ею,

И слушало сердце, трепеща в груди.

2

Она в день грустный, в час невзгодный

В последний раз ко мне пришла:

Серела пеленой холодной

В полях туманов полумгла.

Бесцветны были и унылы,

Как дол и скаты, небеса,

Все замирали жизни силы,

И все немели голоса;

Невнятно, как больной тоскливый,

Роптал лишь бор издалека;

Чуть двигаясь над сжатой нивой,

Тянулись тяжко облака.

И тот же самый край был это,

И тот же дол, и тот же сад,

Где мы сошлись в лучах рассвета

Пятнадцать лет тому назад.

И гас заката луч багровый,

На землю листьев желтый рой

Ложился; и в игре суровой

Взвивал их ветр с земли сырой.

Вились, как пестрые их груды,

В уме моем, средь тишины,

Мои увядшие причуды,

И упования, и сны.

И вдруг, очнувшися душою

От горестного забытья,

Ее опять перед собою

Нежданную увидел я.

Не гостью радостной, как прежде,

Не с ясным взглядом торжества, –

В обезображенной одежде

Она стояла, чуть жива,

Вся одичалая, немая,

В уныньи тяжком и тупом,

Изнеможенно поникая

Своим развенчанным челом.

«К чему ты здесь? – сказал я глухо. –

Ко мне вотще не приходи;

Ты сберегла ль мне силу духа,

Отвагу сердца, жар груди?

Я знал с тобой одни утраты

И бедоносные мечты;

Изменница! мне солгала ты,

Мне ненавистна стала ты». –

«Несчастный! – тихо прошептали

Ее дрожащие уста. –

Взгляни и вспомни: не была ли

Я и прекрасна и свята?

Припомни, что сбылося с нами

С тех дней до нынешнего дня;

Какими дикими путями

Повел, жестокий, ты меня.

Я отдалась тебе всецело,

Твоею сделалась рабой,

И расставаться не хотела,

Безумец жалкий, я с тобой.

Сует я часто гул презренный

Воззваньем честным прервала,

Твердя про труд благословенный,

Про долговечные дела.

Но дальше мчал меня ты люто

Стезею бедствий и грехов;

Тебе я мирного приюта

Не раз указывала кров, –

Но ты шел мимо, в злой тревоге

Бессмысленно меня губя.

Порой, измучась, на дороге

Я отставала от тебя.

Тогда ты звал меня сердито,

И вновь старалась я идти,

И вот, – тобою я убита,

Мне нет спасения, прости!»

И, говоря, она редела

Как сон, бледнее и бледней,

И чуть лишь отделялась бело

От окружающих теней.

И я, в вражде с самим собою,

Глядел, и сердце облилось

Внезапно теплою струею

Моих невыплаканных слез.

«Постой! пойдем мы вместе снова, –

Воскликнул я, – останься мне!

Дай мне безумия былого

Ошибку искупить вполне.

И если, бедная подруга,

Нам расставаться суждено,

Так пусть обнимем мы друг друга

Хоть на мгновение одно.

Святым лобзаньем примиренья

Мою ты душу оживи;

Дай мне минуту вдохновенья,

Минуту счастья и любви!»

Печальной дрогнули улыбкой

Ее черты; едва видна,

Мелькала полосою зыбкой

В вечернем сумраке она.

«Так кто ж ты? – вскрикнул я невольно. –

Откуда ты? зачем же вдруг

С тобой расстаться мне так больно?

Кто ты, скорбящий, странный друг?

Кто ты, пришедшая сначала

Ко мне как радость бытия?» –

«Меня уж нет, – она сказала. –

Была я молодость твоя».

Август 1858

Москва

«Да, шли мы житейской дорогой…»

Да, шли мы житейской дорогой,

Глупенько, признаться не грех,

С усильем, с упорством, с тревогой,

Всё в завтрашний веря успех.

Шел каждый, кто лучше, кто хуже,

Дразнимый призраком своим;

И все мы, дошедши к тому же,

Назад с удивленьем глядим.

И можем, вздохнувши глубоко,

Все вместе мы ныне твердить:

К чему было биться без прока?

К чему огород городить?

Между июнем и сентябрем 1858

А. Д. Б<аратынск>ой

Писали под мою диктовку

Вы, на столе облокотясь,

Склонив чудесную головку,

Потупив луч блестящих глаз.

Бросала на ваш профиль южный

Свой отблеск тихая мечта,

И песнь души моей недужной

Шептали милые уста.

И данную мне небесами

Я гордо сознавала власть,

И поняла, любуясь вами,

Что я не вправе духом пасть,

Что не жалка судьба поэта,

Чье вдохновение могло

Так дивно тронуть сердце это

И это озарить чело!..

Сентябрь 1858

Петербург

Ночлег Витикинда

Их двое шло ночной порою

В глухом, дремучем сосняке,

Как будто с бою или к бою,

В нагрудниках, с мечом в руке,

Смотря сердито из-под шлема, –

Могучие богатыри;

И было дико всё и немо

Кругом, леса да пустыри.

Шли оба в помысле суровом

О темном деле иль беде,

Лишь изредка меняясь словом:

«Ты Альфа видел?» – «Видел». – «Где?» –

«У рва, где выдержал он снова,

Стоя с своими впереди,

Напор противников». – «Живого?» –

«Убитого, с копьем в груди». –

«Где Убальд?» – «Пал с своим отрядом».

И смолкла вновь меж ними речь.

Спросивший, со свирепым взглядом,

Рукою стиснул тяжкий меч.

Выл злее ветер, бурным взрывом

Темнее мрак на землю лег.

Сквозь сосны, под крутым обрывом,

Мелькнул вдруг дальний огонек.

«Ого! нам отдых будет скоро:

Там есть ночлег какой-нибудь».

Пошли они туда, средь бора

Мечом прорубливая путь.

Вернулся угольщик. В тревоге

Его давно жена ждала,

Стоя с ребенком на пороге:

«Какие вести из села?»

Придвинулись к огню; мальчишка

Сидит, смотря отцу в глаза.

«Вестей хороших нет излишка,

Подходит снова к нам гроза.

Ущелья наши как ни глухи, –

Нам без беды остаться вряд;

Плохие нынче ходят слухи,

Повсюду люди говорят,

Что был за лесом бой жестокой,

Что герцог Витикинд опять

В одной равнине недалекой

На франков сильно двинул рать;

Что саксы грудами там пали,

Что и народа твердый щит –

Граф Альф – погиб и что едва ли

Сам грозный герцог не убит.

В селеньях горе и забота;

К нам время лютое пришло!..

Чу! что за шелест? словно кто-то

Идет, ступая тяжело.

Вот, слышишь? – подошли к забору;

Пойду взгляну я». – «Что смотреть?

Кому бродить об эту пору

В пустыне? Леший иль медведь».

Зовут. Жена глядит в испуге,

Муж с двери крепкий снял замок;

Ступили, в шлеме и кольчуге,

Два грозных гостя чрез порог.

«Хозяин, дай ночлег. – И сели,

Угрюмые, перед огнем. –

Какие б ни были постели, –

Нет нужды, мы на них заснем».

И шлем, надвинутый над бровью,

Снял старший; вкруг главы вилась

Повязка, смоченная кровью.

Повел он взором диких глаз,

На тяжкий меч склонясь устало,

Вокруг убогого жилья,

Где молча ужин припасала

Пришельцам бедная семья.

И на челе его суровом

Сгущался гневной тучи мрак,

И вспыхнуло в огне багровом

Его лицо: «Скажи, земляк,

К чему там на стене, над входом,

Те две проведены черты,

Которым снова мимоходом

Как будто поклонился ты?»

Смутился угольщик, ответа

Он дать не знает злым гостям:

«Нечаянно случилось это,

Что я нагнулся, идя там».

И, скрыть стараясь дум волненье,

Он взор потупил. «Если так,

Исполни же мое веленье:

Поди и плюнь на этот знак».

Хозяин дрогнул, как стрелою

Пронзенный; бросил на своих

Он взгляд, исполненный тоскою,

С уст вздох сорвался – и утих.

И гостю житель хаты бедный,

Как беспощадному врагу,

Взглянул в лицо и молвил, бледный:

«Хоть убивайте, не могу!»

Встал богатырь с улыбкой ярой

С скамейки. «Видит же Водан!

Пройду я здесь тяжелой карой;

Не пощажу я христиан!

Не позабыть своей привычки

И нынче моему мечу.

Бери топор: тебя без стычки,

Как тварь, зарезать не хочу».

И сталь, зазубренная битвой,

Сверкнула. «Становись к борьбе;

И помолись своей молитвой,

Чтоб посчастливилось тебе.

Нет лучшего тебе совета;

Надежда нас смягчить пуста:

Я герцог Витикинд, а это –

Граф Гуннар, злейший враг Христа».

Стоял хозяин без движенья,

Смерть ожидая; пала в прах

Жена пред знаком искупленья,

С мольбой, замершей на устах.

Схватил ребенок нож, и рядом

С отцом, к сражению готов,

Он стал и молвил, меря взглядом

Обоих яростных бойцов:

«Отец! храбрися; станем смело!

Что нам бояться этих злых?

Еще не кончено ведь дело,

Нас также двое против них».

Остановился вождь сердитый,

Притих, на мальчика смотря;

Ложился отблеск думы скрытой

На грозный лик богатыря.

«Нет! – выговорил он, и звонко

Меч зазвенел, в ножны скользя. –

Нет, Гуннар! этого ребенка

Губить не следует, нельзя».

И оба укрепили снова

Свои доспехи и пошли;

И стих средь пустыря ночного

Звук шага тяжкого вдали.

1858

Москва

Экспромт во время урока стихосложения

Что стали в пень вы, Ольга Алексевна?

Зачем глядеть, с карандашом в руке,

На белый лист так мрачно и плачевно?

Скажите мне, carissima, perché?[40]

Всечасно нам, не только что вседневно,

Стихи низать легко, строку к строке,

Составить песнь, балладу иль эклогу;

Теперь мы все поэты, слава богу!

И дети все начитаны и мудры,

И дамам обойтиться без чернил

Трудней, чем их прабабушкам без пудры:

Столетие величия и сил!

Жаль, третьей русской рифмы нет на удры;

Но что поэта остановит пыл?

Вранье же – признак гордый и похвальный

Натуры, необъятно гениальной.

6 апреля 1859

Дрезден

«Это было блестящее море…»

Это было блестящее море;

Тока синего пели струи,

Пели стройно в безбрежном просторе,

Словно зная про думы мои:

На отрадную весть издалека

Был напев их созвучный похож,

Повторял, прибегая с востока,

Светлый рой их мне то же и то ж;

И вал девятый шел широко,

И бормотал: «Всё это ложь!»

Там, вдали, где вставала денница,

Зыбь чертою лилась золотой;

Через глубь белокрылая птица

К полосе уносилася той;

И твердила я с пением тока,

Что забуду, умчавшись туда ж,

О всей муке борений без прока,

О всей горести жизненных чаш;

И вал девятый шел широко,

И бормотал: «Всё это блажь!»

Между 1856 и 1861 (?)

Фантасмагории

Неаполь

На палубе в утренний час я стояла, –

Мы к южной неслися роскошной стране;

В раздольной, шумливой морской ширине

Смирялися брызги задорные вала.

Мы быстро неслись; отбегала светло

С боков парохода струистая пена;

Ждала я, – в залив выдавалась Мизена,

Везувия тихо дымилось жерло.

И с левой руки расстилаясь и с правой,

Виднелись брега благодатной земли;

И взором я града искала вдали,

Облитого морем, мощенного лавой.

И там, где эфирный сияющий свод

Касался с любовью земного предела, –

Неаполь блеснул и раскинулся бело

Меж яхонтом неба и яхонтом вод.

24 августа – 5 сентября 1856

«Снова над бездной, опять на просторе…»

Снова над бездной, опять на просторе, –

Дальше и дальше от тесных земель!

В широкошумном качается море

Снова со мной корабля колыбель.

Сильно качается; ветры востока

Веют навстречу нам буйный привет;

Зыбь разблажилась и воет глубоко,

Дерзко клокочет машина в ответ.

Рвутся и бьются, с досадою явной,

Силятся волны отбросить нас вспять.

Странно тебе, океан своенравный,

Воле и мысли людской уступать.

Громче всё носится ропот подводный,

Бурных валов всё сердитее взрыв;

Весело видеть их бой сумасбродный,

Радужный их перекатный отлив.

Так бы нестись, обо всем забывая,

В споре с насилием вьюги и вод,

Вечно к брегам небывалого края,

С вечною верой, вперед и вперед!

Февраль 1857

Константинополь

«В думе гляжу я на бег корабля…»

В думе гляжу я на бег корабля.

Спит экипаж; лишь матрос у руля

Стоит недвижимо;

Море темнеет таинственной мглой;

Тихо шепнув мне, струя за струей

Проносится мимо;

Тихо шепнув: «Потерпи, подожди…

Встретить успеешь, что ждет впереди

У брега чужого;

Цели достигнешь, к земле доплывешь,

Всех ожиданий всегдашнюю ложь

Изведаешь снова…

Даром спешишь ты над бездною вод

Мыслью туда… от тебя не уйдет

Обман и потеря…»

Тихо шепнув, за струею струя

Мимо несется… и слушаю я,

Их речи не веря.

Февраль 1857

Константинополь

Рим

Мы едем поляною голой,

Не встретясь с живою душой;

Вдали, из-под тучи тяжелой,

Виднеется город большой.

И, будто б его называя,

Чрез мертвой пустыни предел

От неба стемневшего края

Отрывистый гром прогремел.

Кругом всё сурово и дико;

Один он в пространстве немом

Стоит, многогрешный владыка,

Развенчанный божьим судом.

Стоит беззащитный, недужный,

И смотрит седой исполин

Угрюмо в угрюмый окружный

Простор молчаливых равнин:

Где вести, и казнь, и законы

Гонцы его миру несли,

Где тесные шли легионы,

Где били челом короли.

Он смотрит, как ветер поляны

Песок по пустыни метет,

И серые всходят туманы

Из топи тлетворных болот.

Март 1857

Венеция

Паров исчезло покрывало, –

Плывем. – Еще ли не видна?

Над ровною чертою вала

Там словно что-то засияло,

Нырнув из моря. – Вот она!

Зыбь вкруг нее играет ярко;

Земли далеки берега;

К нам грузная подходит барка,

Вот куполы святого Марка,

Риальта чудная дуга.

И гордые прокурации

Стоят, как будто б корабли

Властителям блажной стихии

И ныне дани Византии

Толпой усердною несли.

Свой горький жребий забывая,

Царица пленная морей,

Облитая лучами мая,

Глядится, женщина прямая,

В волне сверкающей своей.

Июль 1858

Москва

Гондола

Встал месяц, – скольжу я в гондоле,

Качаясь, по светлой бразде;

Всё тихо; плыву я по воле;

Венеция спит на воде.

И сказочной блещет красою,

Сквозь легкий тумана покров,

Над томнотекучей волною

Узорчатый мрамор дворцов.

И с лаской весло гондольера,

Касаяся мерно струи,

Глухим повтореньем размера

Баюкает думы мои.

Далеко, далеко, далеко

Несутся душевные сны!

К волшебным пределам Востока,

Над шумом морской глубины;

Где Сира с вершины утеса

В лазурный глядит небосклон,

Вдоль сумрачных скал Тенедоса,

Вдоль брега, где был Илион.

И волн лучезарных Босфора

Мне снится опять красота:

Сверкает Софии собора

Святая глава без креста;

Белеет Галата и Пера…

И снова, чуть зыбля струи,

Удары весла гондольера

Баюкают думы мои.

И быстро меняются сцены:

Везувий, блажной исполин,

Гаета, – вкруг мыса Мизены

Отливы сапфирных пучин.

У шумного берега Кьяи

Веселый, крикливый народ,

И лодок бесчисленных стаи

На зеркале блещущих вод.

Вдоль пристани frutti di mare[41]

В корзинах, расставленных в ряд;

И, уличной внемля гитаре,

Факкини в кружочке сидят.

Вдали изумрудная лента,

Тень лавров, платанов, олив;

С душистой террасы Соррента

Весь век бы смотреть на залив.

Притихла б там сердца химера!..

И, сонные зыбля струи,

Удары весла гондольера

Баюкают думы мои.

Другие мелькнули картины,

Суровее, – мыслям милей:

Убогие избы, овины

И гладь бесконечных полей.

Повсюду простор величавый,

Звон всенощной в каждом селе;

И город огромный, стоглавый

Широко сверкнул в полумгле,

И с грани земли православной

Громада столицы другой

Кичливо блестит над державной,

В гранит заключенной рекой.

Над ней небо хладно и серо…

И, мерно колебля струи,

Удары весла гондольера

Баюкают думы мои.

И взорам мерещится снова,

Что видеть отвыкли они:

И ночи без мрака ночного,

И темные зимние дни.

Несутся видения роем:

Та грустного счастья пора…

И дом тот с уютным покоем…

И тихие те вечера…

И вновь разыгралися бредни,

Как будто б шли даром года;

Как будто б случилось намедни

Всё то, что сбылося тогда!

Очнулась сердечная вера…

И льются, сливаясь, струи;

И плещет весло гондольера,

Баюкая думы мои.

Июнь 1858

«Умолк шум улиц, – поздно…»

Умолк шум улиц, – поздно;

Чернеет неба свод,

И тучи идут грозно,

Как витязи в поход.

На темные их рати

Смотрю я из окна, –

И вспомнились, некстати,

Другие времена,

Те дни – их было мало, –

Тот мимолетный срок,

Когда я ожидала –

И слышался звонок!

Та повесть без развязки!

Ужель и ныне мне

Всей этой старой сказки

Забыть нельзя вполне?

Я стихла, я довольна,

Безумие прошло;

Но всё мне что-то больно,

И что-то тяжело.

1858

«Бежал корабль, прорезывая бело…»

Бежал корабль, прорезывая бело

Свою бразду; сверкали небеса,

Сверкали волны; берега бледнела,

Всё более бледнела полоса;

И, одинокая среди народа,

Я в берег тот, на палубе стоя,

Вперяла взор. – Теперь тому два года; –

Пора б забыть! Но не забыла я. –

И вижу вновь, закрыв глаза рукою,

Сверканье волн на солнце и вдали

Уже с блестящей гладию морскою

Сливающуюся черту земли.

И сердце, как в то утро, сжалось снова,

И всё, что было и чему не быть,

Последнее, прошептанное слово, –

Всё помнится, всё, что пора б забыть!

1858

Дрезден

Смотрю с террасы. Даль береговая

Вся светится, как в золотом дыму;

Топазных искр полна река седая;

Уносит пароход народа тьму,

Битком набита палуба до края;

Их лиц не различишь, – да и к чему?

Здесь остаюсь я – здесь, где всё мне ново,

Где я чужда и людям, и местам,

Где теплого я не промолвлю слова,

Где высказаться я душе не дам,

Где далека от края я родного,

Где не бывать тому, что было там…

О господи! Услышь молитву эту

Тяжелую, из сердца глубины:

Не дай опять поверить мне привету,

Не дай опять мне те же видеть сны;

Не дай забыть безумному поэту

Мучительных уроков старины!

То, с чем душа сроднилася так смело

Во что с младых я веровала лет,

То, чем жила, пред чем благоговела, –

Погибло всё. Мне будущности нет.

Дай тихий труд, смиренное дай дело

Заместо мне всего, чем полон свет.

Март 1860

Дрезден

Пильниц

В свое осеннее убранство

Весь лес торжественно одет;

Роскошно на его пространство

Заката льется яркий свет;

Блестят все ветви золотые

Под неба золотым лучом…

Зачем мне помнится Россия

С своим суровым октябрем?

И тихо гаснет блеск эфирный,

Страны таинственней черты.

Как думе предаваясь мирной,

Стоят лесные высоты!

Дерев чуть движется лишь темя,

Ручья внизу чуть шепчет ток…

Как мне на ум приходит время

Злых возмущений и тревог?

Октябрь 1861

Озеро вален

День весенний всходит ало,

С глади озера сбежала

Тень прибережных высот;

И над каждой мглой угрюмой,

И над каждой тяжкой думой

Луч небесный верх берет.

Даль раскинулась пред нами:

Над зелеными горами

Блещут снежных гор хребты;

Полон весь простор окрестный

Торжествующей, чудесной,

Ненаглядной красоты!

Сентис сбросил с плеч туманы,

И венок надел румяный

Он на белую главу;

Над равниной вод сияя,

Смотрит ясно небо мая

Синевою в синеву.

Сыплются кругом богато

Искры яхонта и злата

Из лазуревой струи;

Тешится ль русалок стая,

Вверх наперерыв бросая

Ожерелия свои?..

Октябрь 1861

Пильниц

Порт марсельский

Море!.. – вот море! Я с верфи впервые

Взором встречаю разливы морские;

Волны воюют, встают на дыбы;

Тьмущею тьмою бегут их громады,

С гулом невнятной какой-то журьбы,

С роптаньем досады.

Вам я вверяюсь, валы океана!

Вам, своенравным, бунтующим рьяно,

На берег хлещущим шумной дугой!

Мчите же, дикие силы пучины,

Мчите меня вы к чужбине другой

От этой чужбины.

Темное море! Ты будешь мне другом!

Верх ты возьмешь над душевным недугом,

Хлынешь в корабль и пугнешь экипаж,

В сердце уймешь ты старинное горе,

Дум усмиришь ты упорную блажь,

Грозящее море!

Сентябрь 1861

Пильниц

Дорога

Тускнеет в карете, бессильно мерцая,

И гаснет ночник;

Всё пасмурней тянется чаща глухая,

Путь темен и дик.

Карета несется, как будто б спешила

В приют я родной;

Полуночный ветр запевает уныло

В пустыне лесной.

Бегут вдоль дороги все ели густыя

Туда, к рубежу,

Откуда я еду, туда, где Россия;

Я вслед им гляжу.

Бегут и, качая вершиною темной,

Бормочут оне

О тяжкой разлуке, о жизни бездомной

В чужой стороне.

К чему же мне слушать, как шепчутся ели,

Все мимо скользя? –

О чем мне напомнить они б ни сумели, –

Вернуться нельзя!

Сентябрь 1861

Пильниц

Ответ К***

Да, – в годы прежние владело

Мной вдохновение вполне,

И верила в себя я смело,

И про возвышенное дело

В младой груди шепталось мне.

С тех пор снесла я горя много,

Промчалось мимо много дней,

И прошумела бурь тревога,

И жизнь идет, справляясь строго

С душой восторженной моей.

Не сбыться сердца предсказанью!

Живого образа не дам

Я сокровенному мечтанью;

Я не поставлю, чистой данью,

Своей иконы в божий храм!

Но и того не гаснет сила,

И на того свою печать

Искусство свято положило,

Кто мог творенье Рафаила

Своею кистью передать.

Январь 1861

Дрезден

«Страницы часть в альбоме этом…»

Страницы часть в альбоме этом

С трудом решаюсь я занять:

Вступить в него, с своим приветом,

Скажите, мне какая стать?

Здесь, в сонме звуков, речи бледной

Стоять неловко, и похож

Близ стройных тонов стих мой бедный

На мещанина средь вельмож.

28 апреля 1861

Дрезден

«Труд ежедневный, труд упорный!..»

Труд ежедневный, труд упорный!

Ты дух смиряешь непокорный,

Ты гонишь нежные мечты;

Неумолимо и сурово

По сердца области всё снова,

Как тяжкий плуг, проходишь ты,

Ее от края и до края

В простор невзрачный превращая,

Где пестрый блеск цветов исчез…

Но на нее, в ночное время,

В бразды – святое сеять семя

Нисходят ангелы с небес.

<1862>

«Не гордою возьмем борьбою…»

Не гордою возьмем борьбою

Мы верх над бедствием мирским:

Лишь к богу всей взносясь душою,

Смирясь всем сердцем перед ним,

Пройдем чрез горе и невзгоды

Мы, племя бренное земли,

Как чрез морские злые воды

Евреи некогда прошли!

И как оплотом было море

Им в оный день, стеной спрямясь. –

Так роковое будет горе

Святой опорою для нас!

<1862>

ГР. А. К. т<олсто>му

Спасибо вам! и это слово

Будь вам всегдашний мой привет!

Спасибо вам за то, что снова

Я поняла, что я поэт;

За то, что вновь мне есть светило,

Что вновь восторг мне стал знаком,

И что я вновь заговорила

Моим заветным языком;

За дивный мир средь мира прозы,

За вдохновенья благодать,

За прежние, святые слезы,

В глазах сверкнувшие опять;

За всё, что вдруг мне грудь согрело,

За счастье предаваться снам,

За трепет дум, за жажду дела,

За жизнь души – спасибо вам!

<1862>

На освобождение крестьян

Они, стараясь, цепь сковали

Длиной во весь объем земли,

Прочнее камня, крепче стали,

И ею братьев обвели.

Порабощенных гордым взором

Они встречали без стыда,

Вопль о спасеньи звали вздором

И говорили: «Никогда!»

Но слышало страдальцев племя,

В глубоком мраке бед и зол,

Другую речь: «Настанет время!»

И это божий был глагол.

–

Когда в честь праздника большого

Шла в Риме лютая резня,

И в цирке кровь текла всё снова,

И притихал, на склоне <дня>,

С утра не смолкнувший ни часа

И рев зверей, и гул молвы,

И, досыта людского мяса

Наевшися, ложились львы, –

Народу новою забавой

Являлось жалкое лицо:

Невольника в тот цирк кровавый

Бросали, дав ему яйцо.

Он шел; и если, беззащитный,

Пройдя через арену всю,

Он на алтарь сложить гранитный

Мог ношу бренную свою, –

Он был помилован толпою:

Она любила этот фарс.

Он шел; с рыканием порою

Приподнимался лев иль барс.

Как велика была арена!

Как далеко до алтаря!

Росла опасность, длилась сцена,

И тешилась толпа, смотря.

Он проронить не смел и вздоха,

Не смел он шевельнуть рукой;

При лучших шутках скомороха

Не поднимался смех такой.

Везде был хохот без уёма,

Сливались клики черни всей;

Как полный перекатов грома

Стоял широкий Колисей.

И этот грохот злого смеха

С тех пор послышался не раз;

И эта римская потеха

Возобновляется для нас.

В грозящем цирке утомленный

Какой-то раб идет, как встарь,

Идет, залог ему врученный

Сложить надеясь на алтарь.

И мы, как чернь блажная Рима,

В разгульной праздности своей,

Глядим, пройдет ли невредимо

Среди свирепых он зверей?

Над ним острят в толпе несметной,

Исполнен страха взор его:

Боится пасть он жертвой тщетной,

Труда не кончив своего.

До их обид ему нет дела,

Ему не нужен их почет,

Лишь бы дойти, лишь бы всё цело

Осталось то, что он несет.

Несет, гонимый, роковое,

Таинственное благо он,

Несет понятье он святое –

Свободу будущих времен.

1862

Стихотворения неизвестных лет

«В толпе той беспечной…»

В толпе той беспечной

Средь грусти сердечной

Ты помысл мой вечный,

Мой сон наяву.

Но дальнего края

Ты гостья чужая,

Кого же, страдая,

К себе призову?

Нет часу покоя,

Измучен давно я

От злобного воя

От тайных обид.

Чего же ждала ты?

Страдания святы,

Как поздно пришла ты –

Смотри – я убит!

«Когда встречаюсь я случайно…»

Когда встречаюсь я случайно

С друзьями прошлых, лучших лет, –

Мне кажется, меж нами тайна

Всё то, чего уж больше нет.

Как связывает преступленье

Убийц, свершивших ночью грех,

Нас вяжет прошлое волненье,

Былая грусть и прежний смех.

Да: наши лучшие надежды

Убили мы в себе самих,

Мы разодрали их одежды

И спрятали богатства их.

И грустно нам напоминанье

О том, что утаили мы,

Что без креста и без названья

Лежит в могиле черной тьмы.

И, презря долгую разлуку,

Мы, встретившись, уже спешим

Пожать друг другу молча руку,

Не возвращаясь к дням былым.

Стихотворение, написанное совместно с Н. Ф. Щербиной автору «книги печалей»

Да! призванья есть благие…

И недаром, о поэт,

Времена познав крутые,

Свой несет тебе Россия

Благодарственный привет.

Нас враги одолевали,

Нам скорбеть не стало сил,

Мы веселью чужды стали;

Издал ты свои «Печали» –

И нас всех развеселил.

10 января 1856

Петербург

Поэмы

Двойная жизнь

Очерк

Our life is twofold: Sleep has its own world,

A boundary between thethings misnamed

Death and existence.

Byron[42].

Посвящение

Вам этой мысли приношенье,

Моей поэзии привет,

Вам этот труд уединенья,

Рабыни шума и сует.

Вас всех, не встреченных Цецилий,

Мой грустный вздох назвал в тиши,

Вас всех, Психей, лишенных крылий.

Немых сестер моей души!

Дай бог и вам, семье безвестной,

Средь грешной лжи хоть сон святой,

В неволе жизни этой тесной

Хоть взрыв мгновенный жизни той.

Сентябрь 1846

1

– А богаты?

– Кажется; имение порядочное, живут довольно хорошо, кроме обыкновенных суббот, дают несколько балов в течение зимы; он сам ни во что не входит, всем располагает жена; c’est une femme de tête[43].

– A дочь какова?

– Ничего нет особенного! Довольно хороша собой и, говорят, не глупа; да кто же теперь глуп? Впрочем, я с ней никогда ни о чем не рассуждал, кроме погоды и балов, но у ней, должно быть, недаром примесь отцовской, немецкой крови. Я всех этих немок и полунемок терпеть не могу.

– Партия хорошая?

– Нет! есть меньшой брат.

– А что ж у них делают по субботам?

– Да так, разговаривают; общество немногочисленное; вот увидишь.

– Ох! уж эти мне разговоры! не уйдешь от них.

Карета остановилась у подъезда большого дома на Тверском бульваре.

– Мы приехали, – сказал один из двух молодых людей, которые в ней сидели, и оба вышли и вбежали на чугунную лестницу; в передней взглядом убедились, что все изделье немецкого портного сидит на них как следует, вошли, поклонились хозяйке и оглянулись.

В нарядном салоне было человек с тридцать. Иные говорили между собой вполголоса, другие прислушивались, другие прохаживались, но на всех как будто бы тяготела какая-то обязанность, по-видимому довольно трудная, и им всем, казалось, было немного скучно забавляться. Громких голосов и споров не было, так же как и сигарок; это был салон совершенно comme il faut[44], даже и дамы не курили.

Недалеко от дверей сидела хозяйка на одной безымянной мебели, какими теперь наполняются наши комнаты; в другом углу стоял чайный стол; в его соседстве шептало между собой несколько премилых девушек; немного подальше, возле больших бронзовых часов, на которых только что пробила половина одиннадцатого, – очень заметная, грациозная женщина, утопая, так сказать, в огромных бархатных креслах, занималась тремя молодыми людьми, усевшимися около нее; они о ком-то говорили.

– Он нынче утром умер, – сказал один из них.

– Не о чем жалеть, – отвечала, с чрезвычайно милым взглядом, его прекрасная соседка.

– Однако, – промолвил другой юноша, улыбаясь, – он был хотя уже не так молод, но очень хорош собой, и хотя зол, но умен.

– Он просто был несносен, – сказала дама, – и красота его мне никогда не правилась: в ней было что-то сердитое.

– Кто умер? – спросила тихонько стройная, черноволосая, бледная девушка лет осьмнадцати, подходя к чайному столу и наклоняясь к одной из окружающих его барышень: – Кто умер, Ольга?

– Не знаю, – отвечала Ольга.

Черноволосая девушка села за стол и стала разливать чай.

Грациозная дама в бархатных креслах продолжала между тем свой искусственный тройной tête-à-tête[45]. Судя по словам этого разговора, он был довольно вял, общеместен, но судя по физиономии, улыбке и взглядам разговаривающих, – он был чрезвычайно оживлен и замысловат.

– Это кто, Cécile? – шепнула Ольга молодой девушке, разливающей чай.

Цецилия взглянула.

– Тот, что входит с Ильичевым? Я его имя забыла; он в первый раз приезжает к нам в дом; кажется, поэт.

Ольга надула спесиво губки и повернула головку на другую сторону. Явилось еще двое мужчин; один из них подвел другого к хозяйке дома, Вере Владимировне фон Линденборн, и представил. Она его приветствовала очень любезно:

– Я истинно рада, что мне наконец удалось с вами познакомиться; надеюсь, что вы когда-нибудь нам доставите наслаждение услышать ваши сочинения.

Вера Владимировна была не только женщина высокообразованная, которая принимала поэтов и артистов, но еще и женщина деликатная: она не хотела с первого раза воспользоваться талантом своего посетителя.

В противоположном углу салона видный мужчина, с проседью, едва заметной при свечах, с некоторой искусственной небрежностью в одежде, с притязаниями на глубокомысленность и проницательность, подошел к одному молодому щеголю, который, прислонясь к окну, рисовался с искренне-удовлетворенным видом на спадавшей до паркета тяжелой занавеси вишневого цвета, и, выставляя очень удачно свой жилет новейшего парижского покроя, свою эксцентрическую прическу и свои непорочные перчатки, не думал иметь каких-нибудь других притязаний.

– Посмотрите на группу возле чайного стола, – сказал ему подошедший. – Хотите, я вам расскажу, что там происходит? Софья Стренецкая размышляет, где бы ей найти великодушного жениха, который бы выручил все семейство от неминуемой беды и внес бы за них долг в Опекунский совет; Ольга Валицкая не в духе, потому что не приехал князь Виктор; княжна Алина напрасно смеется так усердно: победоносный улан не отходит сегодня от ее двоюродной сестрицы, а эта употребляет его средством взбесить одного присутствующего господина. Не забавно ли?

– Вы ужасный человек! – отвечал с уважением молодой щеголь, крутя свои усики.

Ужасный человек улыбнулся снисходительно. В кругу созрелых дам беседа была невиннее.

– Скоро ли вы переселяетесь в парк? – спросила Веру Владимировну сидевшая с ней рядом высокая, важная дама, которая до этих пор наблюдала строгое молчание.

– Недели через две, в начале июня, – отвечала та, – кажется, погода установилась. Вы тоже там будете?

– Да, я очень люблю парк; там по крайней мере можно провести лето в хорошем обществе; не так, как у себя в деревне, где приходится знаться бог весть с какими соседями.

– Я совершенно с вами согласна, – сказала другая нарядная дама лет сорока, которая употребляла куафюры с розами и короткие рукава каким-то противоядием против вреда, причиненного злыми годами. – Я чрезвычайно рада, что избегла Рязанской губернии; муж непременно хотел везти меня туда на лето, но, благодаря свадьбе моего брата, я вместо Рязани попаду в Петербург, что гораздо получше. Мне уж и здесь, в Москве, становится немного душно.

– Вы противница Москвы, – заметила Вера Владимировна.

– Почему же? я только несколько разделяю мнение Наполеона и думаю, что, за исключением двух-трех салонов вроде этого, Москва – большая деревня; а я, признаюсь, не обожаю деревни.

Между тем разливанье чая кончилось, и Цецилия вышла с молодыми девушками на широкий балкон. Там сияла всеми своими созвездиями великолепная майская ночь. Недавно позеленевшие липы перед балконом шумелн так тихо, так созвучно-печально, так таинственно, как будто бы они стояли не на Тверском бульваре, а в свободном просторе девственной пустыни. Цецилия оперлась на чугунную решетку и задумалась бог весть о чем.

Ее приятельницы смеялись между собой; одна, очень живая блондинка, прислоняясь спиною к решетке, глядела лорнетом в салон и полушепотом делала свои замечания. Ей нельзя было не насмехаться над знакомыми, потому что она слыла очень остроумной.

– Я думаю, – сказала она, – что это голубое платье скоро получит пряжку, так оно долго служит.

Девушки почти захохотали.

– Не правда ли, – спросила одна из них, – что моему брату мундир очень к лицу?

– Совсем нет, – возразила блондинка, – мужчина в мундире должен быть смуглый и черноволосый, как например Чацкий. Согласись, Cécile, что Чацкий очень хорош собой.

– По-моему, нет, – отвечала Цецилия, – у него черты слишком резки. Я в мужчине люблю наружность скромную, и даже некоторую женскую застенчивость.

– Где же Дмитрий Ивачинский? – спросила ее вдруг блондинка.

– Он уехал к отцу в деревню, – сказала Цецилия голосом, по которому можно было угадать, что она краснела.

– Когда же он воротится? – продолжала та с замысловатой улыбкой.

– Почем я знаю? – и Цецилия повернулась и вошла опять в салон.

Там уже некоторые маменьки искали дочерен, чтобы ехать домой. К Цецилии подошла Вера Владимировна.

– Тебе пора спать, Cécile, – сказала она, – ты знаешь, что по приказанию доктора ты должна ложиться рано; а теперь уже скоро двенадцать часов. Поди, мой друг, тебя извинят. – Она ее перекрестила, и Цецилия вышла, прошла длинный ряд покоев, светлых и полутемных, повернула в чуть освещенный коридор и вошла в свою комнату.

Тут все было мирно и безмолвно; в смежном кабинете спала уже часа с два крепким сном старая ее англичанка.

Известно, что девушке высшего круга без англичанки быть нельзя. У нас в обществе по-английски не говорят, английские романы барышни наши обыкновенно читают в переводе французском, а Шекспир и Байрон для них вовсе неприкосновенны; но если ваша шестилетняя дочь говорит не иначе как по-английски, то она дурно воспитана. Из этого часто следует, что мать, не так хорошо воспитанная, как ее дочка, не может с ней изъясняться; но это неудобство маловажное: ребенку английская нянька нужнее матери.

Цецилия позвала горничную и стала раздеваться медленно и задумчиво; она думала, что, по всей вероятности, проведет наступающее лето самым приятным образом, что в парке будет очень весело, что скоро воротится Дмитрий Ивачинский, и что они будут вместе гулять, и танцевать, и ездить верхом. А между тем сквозь эту веселую мысль проглядывала беспрестанно, совсем некстати, мысль странная и неизъяснимая, чувство тягостное и неотступное, как будто бы ей до́лжно было разгадать какую-то загадку, найти какое-то слово, вспомнить какое-то имя, которое ей не давалось… Наконец она легла, горничная вышла со свечкой, и все смолкло; в уютной, беззвучной комнате мерцала только лампадка перед иконою спасителя.

Часы на маленькой колонне между окон пробили средь тишины одним звонким ударом половину первого. Взор Цецилии блуждал лениво по спальне; мирный образ в блестящем окладе то виднелся, то пропадал перед глазами; смыкала их уже дремота… но все вопрос в душе не засыпал… как это было?.. кто?.. и где?..

Вот – засиял звездами свод небесный…

Слетел туман… повеял аромат…

Покой ли то воздушный и чудесный?

Роскошный ли и светлолунный сад?..

Как внятен ей фонтана плач бессонный!

Как ей предел неведомый знаком!

К ней с ласкою склоняясь благовонной,

Блестят цветы стыдливые кругом.

Покоится луна в глуби эфира,

Как ясный перл в безбрежности морской;

Звучит в листах, как шепчущая лира,

И носится вдали ответ глухой.

И все миров полночные сиянья,

И вздохи все, скользя сквозь тишину,

И все весны душистые дыханья

В гармонию сливаются одну.

Каким таинственным сознаньем

Душа младая смущена?

Неотразимым ожиданьем

Кого предчувствует она?

Над кем склонились сикоморы?

Что в той тени блестит светло? –

Законодательные взоры,

Победоносное чело.

В ней помнит мысль о небывалом,

Невстреченного узнает:

Он отражен в ней дум зерцалом,

Как блеск звезды зерцалом вод.

Стоит он, полон строгой мочи,

Стоит недвижный и немой;

Он ей глядит очами в очи,

Глядит он в душу ей душой.

Какой вины, какой ошибки

Упрек нахмурил эту бровь?

На этом лике без улыбки

Какая грустная любовь!

Что ж деве в грудь легло так больно,

Как неизбежный приговор?..

Она идет – идет невольно

Через немеющий простор,

Туда, где властный и унылый

Тот взгляд сияет как призыв, –

И стала пред безвестной силой,

Главу покорную склонив.

И с уст его упало слово,

Печальней пенья дальных струй;

И будто бы чела младого

Коснулся тихий поцелуй.

2

В воскресенье утром Цецилия стояла перед своим зеркалом и спешила одеться, потому что уже пробило десять часов; к ней вошла горничная.

– Маменька приказали узнать, скоро ли вы будете готовы-с?

– Скажи, что я сейчас иду.

– Маменька приказали вам доложить, чтобы изволили одеться голучше и надеть белую шляпку. Они после обедни хотят ехать с визитами-с.

– Хорошо.

Она надела белую шляпку и пошла к матери. Через несколько минут обе сидели в нарядной коляске, и огромный лакей, захлопывая дверцы, закричал громогласно:

– В Шереметьевскую!

Помолясь набожно, Вера Владимировна отправилась с Цецилией, во-первых, к старой тетке, где надлежало просидеть с час, из уважения к летам и имению старухи бездетной. Там все было еще по-старинному: грязная передняя, болонки, лакеи в нанковых сертуках и горничные босые; все одно к одному, все в удивительно гармонической связи, внешнее и внутреннее, тело и душа. Урочный час кое-как прошел, мать и дочь сели наконец опять в свою коляску и понеслись далее, в другую сторону, в другой век, в другой мир, где были уже передние с коврами, важные швейцары и прислуга в перчатках. С топографическими познаниями дам, они прокатились вдоль и поперек по Москве – с Мясницкой на Арбат, с Арбата на Петровку – и напоследок вошли в кабинет Валицкой, матери любимой подруги Цецилии Ольги Алексеевны.

Валицкая, женщина очень богатая, женщина чрезвычайно строгая во всех своих мнениях и суждениях, вполне заслуживала уважение светского общества, для которого нет ни будущего, ни прошедшего. Она ревностно платила свой долг добродетели и нравственности, тем более что принялась за это несколько поздно, нимало не думав о подобной плате в течение лучшей половины своей жизни, но потом, убедясь в ее необходимости, она – надо ей отдать эту справедливость – с неимоверным усердием старалась внести вышеупомянутый долг со всеми накопившимися процентами.

Вероятно, нет никого довольно неопытного, чтобы удивиться тому, что Вера Владимировна, несмотря на свою всегдашнюю непорочность и на свои неумолимые правила, была в дружеских сношениях с Валицкой. Кому приходит на ум заботиться о том, какова была прошедшая молодость женщины, которая давно ведет жизнь самую пристойную и сверх того принимает лучшее общество, дает прекрасные балы и всегда готова оказать услугу своим друзьям? Строгий свет иногда так добродушен: смотря по обстоятельствам – он глядит с таким христианским чувством снисхождения на людей сильных, на женщин знатных и богатых! И притом, в аристократическом, образованном мире все угловатое так оглажено, все резкое так притуплено, на каждое уродливое и гнусное дело есть такие пристойные слова и названия, все так умно устроено для большего удобства, что всякий срам среди этих превосходных условий катится как по маслу, без затруднения и шума. Если бы какой-нибудь неуч упомянул в любом салоне о некоторых прежних приключениях Валицкой, он бы никого не нашел, кто б про них ведал, и получил бы в ответ, что это, верно, клевета, выдуманная насчет умной и милой женщины, которая в своей молодости была разве только, может быть, несколько ветрена. Вообще в собраниях светских не любят говорить о каком-нибудь разврате, вероятно, по той же причине, по которой в старинные времена не любили упоминать о черте, опасаясь его присутствия.

Итак, Валицкая среди этого цивилизированного общества была, как выражались на его иноземном языке, parfaitement bien posée[46]. Вера Владимировна же находила еще свои особенные выгоды в этом знакомстве. Тон салона Валицкой удовлетворял вполне ее желаниям; она знала, что нигде не отыщет круга более строгого и осторожного, что нигде Цецилия не могла быть безопаснее, что тут ей нельзя было услышать ни единого легкомысленного слова или намека. И опыт доказывал, до какой степени, – полагаясь на истину французской пословицы, что в доме повешенного не говорят о веревке, – Вера Владимировна была права, потому что у Натальи Афанасьевны Валицкой в этом смысле не упоминалось даже о ниточке.

Узнав о приезде Цецилии, Ольга Валицкая сошла поспешно в кабинет матери. Обе молодые девушки, расставшись накануне вечером, обнялись, как после годовой разлуки, сели на диванчик в углу, несколько минут пошептали вместе и потом опять вскочили.

– Maman, – сказала Ольга, – мы пойдем в мою комнату. – И она с Цецилией скользнула из дверей.

Вера Владимировна поглядела им вслед:

– Как Ольга похорошела! – заметила она.

– Cécile вдвое лучше, – отвечала Валицкая, – но надо пристально наблюдать за ее здоровьем, оно все еще несколько расстроено. Вы очень хорошо делаете, что не везете ее нынче на бал к княгине Анне Сергевне.

– Да, это благоразумнее; и я не поеду, хотя меня вчера княгиня очень просила. Какая милая и достойная женщина!

– Редко добрая мать, – сказала Валицкая.

– И счастливая мать, – прибавила Вера Владимировна: – князь Виктор замечательный молодой человек.

Лицо Валицкой сделалось важнее, и она возразила, потупя девственно взор:

– К сожалению, нельзя вполне одобрить его поведение.

– Конечно, – отвечала Вера Владимировна голосом, созвучным с нравственной интонацией Валицкой, – но не должно судить и слишком строго: где же найти молодого человека, который бы более или менее не заслуживал подобного упрека? Потом года берут свое, и добродетельная жена может совершенно исправить легкомысленного мужа.

Валицкая бросила сбоку на свою приятельницу мгновенный взгляд, который значил: ага! – и едва заметно закусила губы.

– Я сама думала не ехать на этот бал, – сказала она, – но Ольга меня упросила; ей чрезвычайно хочется видеть молодых, для которых он дается. Она такой ребенок! танцует и забавляется, как десятилетняя. Я этим, впрочем, очень довольна. Вы знаете, что я совершенно разделяю ваши правила насчет воспитания, и должно признаться, что вы их приложили как нельзя успешнее. Cécile лучшее доказательство их справедливости.

Вера Владимировна с весьма самодовольной скромностью стала играть своим лорнетом.

– Да, я могу признаться, что мои старания не пропали: Cécile совершенно то, что я хотела из нее сделать. Ей всякая мечтательность вовсе чужда, я умела дать большой перевес ее разуму, и она никогда не будет заниматься пустыми бреднями; но, конечно, я с нее, так сказать, не спускала глаз.

– Первая обязанность матери, – заметила Валицкая, – мы должны всегда уметь читать в душе нашей дочери, чтобы предугадать всякое вредное впечатление и сберечь ее во всей детской невинности.

Между тем как маменьки так рассуждали в кабинете, их дочери разговаривали совсем иначе в Ольгиной комнате. Там сидела тоже пожилая англичанка, но все ее внимание было обращено на какое-то бесконечное одеяло, которое она вязала с незапамятных времен; притом же она, как обыкновенно все наши англичанки, едва ли понимала более двадцати русских слов, и потому Ольга, усевшись возле подруги, тотчас завела русский разговор.

– Так тебя не везут нынче вечером на бал к княгине?

– Нет, maman говорит, что я слишком устану, что мне должно беречься.

– Ты точно нынче очень бледна; что с тобою?

– Голова болит; я дурно спала. Представь, Ольга, я видела во сне того, про которого вчера у нас говорили, что он утром умер.

– Бог с тобой! да кто же это вчера утром умер?

– Сама не знаю; помнишь, говорили за чаем про кого-то.

– Ты вечно во сне видишь пустяки и разные ужасы. Ах, как жаль, что ты не едешь на бал! он дается для молодых и, говорят, будет прекрасный. На молодой будет наряд, выписанный из Парижа. А хочешь видеть мое платье?

Не дождавшись ответа, Ольга позвонила.

– Маша! покажи мое платье.

Горничная принесла прелестное воздушное платье, с талией, грациозно убранною чудесными лентами, с двойною юбкою, одна накинутая на другую, как розовый туман; платье восхитительное! Цецилия занялась им и вполне оценила его достоинство.

– Кто сшил? Madame André?

– Да, насилу согласилась; у ней заказано одиннадцать платьев к нынешнему вечеру; я до смерти боялась, что не успеет. Как досадно, что ты не едешь! Я уже почти на все танцы ангажирована; мазурку обещала князю Виктору.

– Что же князь Виктор, – спросила Цецилия вполголоса, – едет в Петербург?

Ольга потупила глаза и отвечала еще тише:

– Не знаю; может быть, поедет.

– То есть как тебе будет угодно?

– Нет, душенька, – шепнула Ольга, пожимая руку своей наперсницы, – нет еще; бог знает, что будет. Только, ради Христа, не говори никому. Maman мне строго запретила проронить слово об этом, но особливо с тобой: ты знаешь, она воображает, что тебе самой хочется идти за князя Виктора. Она не знает, что ты думаешь о другом.

Цецилия улыбнулась, и через несколько минут горничная Маша вошла с докладом:

– Цецилия Александровна! вас маменька приказали позвать; они тотчас изволят ехать.

Обе подруги сбежали вниз. Вера Владимировна уже стояла с Валицкой в зале, готовая отправиться домой; пожилые приятельницы пожали друг другу руку, молодые обнялись раза с три и наконец решились расстаться.

На лестнице своего дома Вера Владимировна встретила племянника:

– Здравствуй, Sergel куда ты?

– Я от вас, ma tante[47]; заезжал узнать о вашем здоровье, а теперь спешу к Ильичеву; мы с ним обедаем у Шевалье.

– Так я тебя не хочу задерживать; до свиданья, мой друг.

Она взошла несколько ступенек и опять остановилась:

– A propos, Serge[48], послушай!

– Что угодно, ma tante?

– Ведь ты, кажется, знаешь этого молодого человека, – как его? которого мне Ильичев вчера представил: литератор?

– Знаю, ma tante.

– Так сделай милость, привези мне его в будущую субботу, с тем чтоб он кое-что прочел; вчерашний вечер был как-то неудачен, и эта суббота будет последняя, так надо ее чем-нибудь наполнить. Настоящая епитимья!

– Очень хорошо, ma tante, я вам литератора доставлю.

– Да пожалуйста, не забудь.

– Помилуйте!

Племянник сбежал вниз; тетушка вошла к себе.

Почти все знакомые Веры Владимировны были в этот день на упомянутом бале, так что она провела вечер у себя очень тихо. Съехались, однако, у нее две старые дамы и одна немолодая; они с хозяйкой дома взялись вчетвером за преферанс – лучшее препровождение времени в подобных случаях. Муж Веры Владимировны (упоминая о нем, его обыкновенно называли мужем Веры Владимировны, и он сам раз, как незнакомец спросил его, с кем он имеет честь говорить, представился ему под этим названием), муж Веры Владимировны был, как всегда, в клубе, У Цецилии голова к вечеру очень разболелась; она, разливши чай, попросила позволения идти ложиться спать.

– Изволь, мой друг, – сказала мать, – но не послать ли за доктором?

– Нет, maman, это ничего; я завтра буду здорова.

Она поцеловала руку матери, пошла к себе и легла. Необыкновенное утомление, вероятно последствие утренних разъездов, овладело ею; было тяжело на сердце, неизвестно почему; она долго лежала без сна, с закрытыми глазами. Более и более усталость тяготела над ней; мысли затихали, сон налетал; она забыла все; а сквозь это забвение в глубине души таилось и яснело какое-то невнятное воспоминание. Туманным покрывалом ее как кто-то обложил, и словно она спускалась тихо-тихо-тихо – и вдруг по членам пробежала дрожь:

Как будто бы пришлось свершиться чуду…

«Да, как вчера, – ты здесь!.. ты вновь со мной!» –

«Я вновь с тобой! тебе я верен буду;

Я ждал тебя, – я призванный, я твой». –

«Кто ж ты?» –

«Я то, что ты искала

В сияньи звездной высоты;

Я грусть твоя средь шума бала,

Я таинство твоей мечты,

Чего умом не постигала,

Что сердцем понимала ты.

Ты, мыслей в мир несясь богатый,

Его границ не перешла ль?

Безвестным не была ль полна ты,

И не глядела ли ты в даль?

Тебе, не знающей утраты,

Чего-то не было ли жаль?»

Они сидят в сияньи лунном оба,

И им поет сребристая струя.

«Да, это ты! – живой ты встал из гроба!

Возможно ли? иль сплю и брежу я?» –

«Что невозможно, что возможно –

Как знать земному существу?

Быть может, там всё было ложно,

Быть может, здесь ты наяву.

Та узница людского края,

Та жертва жалкой суеты,

Обычая раба слепая,

Та малодушная – не ты.

Тебя они сковали с детства,

Твой вольный спеленали ум,

Лишили вечного наследства:

Свободы чувств и царства дум.

И под ярмом железным века

Затих в груди святой порыв;

Но в грешном теле человека

Господень дух остался жив.

Так хоть на миг же мимолетный

Вспорхни ты вольною душой:

Есть в прахе жизни край бесплотный,

Средь мира их есть мир другой.

Поймешь ты тайну вдохновений,

Жизнь духа проживешь вполне;

Что наяву узнает гений,

Узнаешь ты, дитя, во сне

И позабудешь, что узнала;

Не отравлю я дней твоих,

Не подниму я покрывала

С твоих очей, в стране слепых.

И там мое замолкнет слово,

Моей любви исчезнет след;

Меня, средь говора людского,

Ты как пустой припомнишь бред.

Но слетит молчанья фея,

Мир заснет как тихий дом,

И, молитвой пламенея,

Станут звезды пред творцом.

И неведомо приду я

С дивным сном к тебе в тиши;

Тайной силой поцелуя

Цепь сниму с твоей души,

Чтоб взнеслось святое пенье,

И повеял фимиам,

И зажглось богослуженье

Вновь в тебе, безмолвный храм».

3

Последняя суббота Веры Владимировны очень удалась: явился желаемый поэт. Общество в этот вечер состояло из самых избранных любителей и любительниц литературы; такого рода круг в теперешнее время составить вовсе нетрудно, потому что литературу чрезвычайно уважают, и в особенности дамы с некоторых пор так о ней заботятся, что только по едва заметным признакам возможно угадать, что они не в самом деле принимают в ней живое участие.

Итак, поэт явился, застенчивый, не совсем ловкий молодой человек, в не совсем свежих перчатках. Он вошел с некоторым чувством робкой гордости в этот освещенный и просвещенный салон, где такие важные особы, такие прекрасные женщины собрались его слушать. Но им всем было теперь не до него: племянник Веры Владимировны привез к ней неожиданно только что прибывшего в Москву путешественника – испанского графа, преинтересного, смуглого, гордого карлиста с блестящими глазами. Он, разумеется, сделался тотчас предметом общего внимания, средоточием всех женских взоров, центром салона. Все присутствующие дамы занялись им с тем страстным старанием угодить человеку приезжему, понравиться посетителю чужому, с той известной, неизлечимой приветливостию, которая иногда до того добродушна и ревностна, что становится несколько непристойна и делает нас часто смешными, а наших иностранных гостей почти всегда наглыми. Бедный литератор остался в углу, вовсе незамеченный. Да что же тут и удивительного, что никто даже не взглянул на него при таком непредвиденном обстоятельстве? Ведь московским дамам литераторы не в диковинку, а испанский граф для них еще невидальщина.

Но часа через два граф уехал, и тогда хозяйка дома взялась за поэта. Она к нему подошла и очень любезным образом высказала свое и общее нетерпение и ожидание обещанного чтения, потом усадила его у стола, а слушателей вокруг него, сама великодушно заняв самое видное и близкое к нему место, где уже нельзя было ни шепнуть, ни зевнуть. Бедный молодой человек несколько смутился, стал перелистывать свою тетрадь и не знал, что из нее выбрать. По всему было видно, что он в первый раз готовился занять собою этот разряд людей, отделяющихся от остального человечества и составляющих тот надменный свет, так наивно названный, для которого нет иного в господней вселенной.

По причине Цецилии и других присутствующих барышень, чтению надлежало быть совершенно нравственному и невинному; итак, робкий поэт, в недоумении, решился наконец прочитать свой неизвестный перевод «Колокола» Шиллера, кашлянул и произнес скромным голосом: «Песнь о Колоколе». Последовало минутное молчание; некоторые грациозные головки двинулись вперед, несколько розовых губок умильно улыбнулось, несколько милых слушательниц устремило на юного поэта свои приветливые взоры, и между тем вспомнили про себя, что, кажется, эта пиеса очень длинна. Ободренный таким лестным вниманием, молодой человек начал читать, сперва вполголоса, потом звучнее и живее. Он был до того молод но неопытен, что читал свои стихи при этом аристократическом обществе с тем же жаром, с каким говорил их в своей скромной комнате, наедине с самим собой; он был до того закален в огне поэзии, что не чувствовал веющего от всех этих лиц светского холода. Он провел перед ними тот ряд волшебно сменяющихся картин: мирное детство, бурную юность и восторги любви, и спокойствие счастия, и беду, низверженную с неба, – пламень пожара, мрак опустошения и смерть матери; и потом, вдали, поляны в блеске вечера, с медленными возвращающимися стадами, тихо сходящую ночь, и благодатный порядок, и внезапный, ужасный мятеж; радости жизни и бедствия, звучно провозглашенные тем молитвенным, роковым отзывом колокола, и наконец с горячих уст его слетели последние вдохновенные слова:

И будь отныне таково

Предназначение его.

Там средь небесного объема,

Высоко над землей взнесен,

Пусть плавает, соседом грома,

И с миром звезд граничит он.

Пусть будет свыше глас священный,

Как всех созвездий хоровод;

Пусть славит он творца вселенной

И щедрый провожает год.

Лишь то, что свято, что всевластно,

Гласит он медным языком;

И мимолетом, ежечасно

Пусть время бьет в него крылом.

Да будет он глаголом рока,

Над всем бесчувственно стоя,

Да возвещает издалека

Игру земного бытия,

И, поражая быстротечно

Могучим звуком нас с высот,

Да учит он, что всё не вечно,

Что всё подлунное пройдет.

Тетрадь выпала из рук его, – он замолчал.

– Cest délicieux! c’est charmant![49] – шепнули некоторые голоса.

Вера Владимировна повторила с чувством:

– C’est charmant! – и поблагодарила поэта за доставленное удовольствие.

– Как это хорошо! – сказала Цецилия на ухо сидящей возле нее Ольге.

– Очень хорошо, – отвечала Ольга, смотря пристально в лорнет на кого-то.

Последовало короткое молчание.

– Да, – молвил один низенький, миловидненький господин лет пятидесяти, – эта мысль о времени очень счастлива, но немного растянута на немецкий манер. Как сжато и сильно умел ее выразить в двух стихах Jean-Baptiste Rousseau[50]:

Le temps, cette image mobile

De l’immobile Eternité[51].

Одна из прелестных соседок литератора наклонилась поближе к нему и спросила с участием:

– Сколько времени стоил вам этот прекрасный перевод?

– Не знаю, – отвечал бедный смущенный молодой человек.

Она отвернулась с едва заметной улыбкой.

– Действительно, хорошие стихи, – сказал усевшийся очень спокойно в больших креслах худощавый, серьезный мужчина, князь какой-то. – Но это, – он на минуту умолк, понюхал табаку, протянул правую ногу на левую и продолжал свою речь, – но это поэзия несовременная; мы уже не довольствуемся пустой мечтательностью, мы требуем дела. В наш век поэт должен также содействовать поколению трудолюбивому; поэзия должна быть полезна, она должна клеймить какой-нибудь порок или венчать какую-нибудь добродетель.

Вера Владимировна вступилась за Шиллера.

– Позвольте, князь! – заметила она. – Мне кажется, вы не совсем правы насчет этого стихотворения; в нем есть много нравоучительного и истинно полезного.

– Да, – прервал князь, разгорячаясь своим собственным красноречием, – но все это как-то не довольно живо, не довольно разительно. Мы хотим ясно видеть цель всякого стихотворения. Поймите это, – продолжал он, обращаясь к литератору, – ваше призванье теперь важнее прежнего, нравственнее, выше. Пишите стихи против жестокосердия эгоистов, против разврата легкомысленной юности, расшевелите совесть злодея, – и вы будете поэтом современным. Мы признаем только полезное человечеству.

Бедный молодой поэт подумал, может быть, что чувствовать и мыслить, любить и молиться – также несколько полезно для человечества, но он смолчал.

Вера Владимировна хотела было попросить его прочесть еще какое-нибудь стихотворение, но, взглянув на присутствующих, она заметила, что они все казались несколько утомлены поэтическим наслаждением. Притом было уже и довольно поздно, так что вечер ее мог благополучно кончиться без помощи какой бы то ни было художественной примеси. И в самом деле, общество любителей литературы мало-помалу разошлось с очень довольным видом; и еще на лестнице слышались похвалы:

– Молодой человек с талантом.

– А испанец будет завтра у меня.

– Он очень интересен.

– Чудесные глаза.

– Какой приятный вечер!

– Особенно тем, что кончился, – примолвил мимоходом спесивый юноша, надвигая бойко шляпу на брови.

Через час после чтения богатый салон был пуст, и Цецилия перед своим туалетом завивала на ночь свои густые черные кудри.

Ей было как-то странно и неловко; в ее памяти невольно повторялись некоторые из слышанных стихов и мелькали снова ей так живо представленные виденья, и все это выходило вовсе из обычных пределов ее мыслей.

Цецилия была воспитана в страхе бога и общества; заповеди господни и законы приличия были равновесны в ее понятиях: нарушить, даже мысленно, первые или последние казалось ей равно невозможно и невообразимо; а Вера Владимировна, хотя, как уже доказано, очень уважала и любила поэзию, но все-таки считала неприличным для молодой девушки слишком заниматься ею. Она весьма справедливо опасалась всякого развития воображения и вдохновения, этих вечных врагов приличий. Она так осторожно образовала душевные способности своей дочери, что Цецилия, вместо того чтоб мечтать о маркизе Позе, об Эгмонте, о Ларе и тому подобном, могла мечтать только о прекрасном бале, о новом наряде и о гулянье первого мая.

Вера Владимировна, как уже известно, очень гордилась этим удачным воспитанием; тем более, может быть, что оно свершилось не без труда, что, вероятно, стоило времени и уменья, чтобы истребить в душе врожденную жажду восторга и увлечения; но как бы то ни было, Цецилия, готовая для высшего общества, затвердивши наизусть все его требования и уставы, никогда не могла сделать против них малейшего прегрешения, незаметнейшей ошибки, ни в каком случае не могла забыться на минуту, возвысить голос на полтона, вскочить со стула, увлечься разговором с мужчиной до того, чтобы беседовать с ним на десять минут долее, чем следовало, или взглянуть направо, когда должно было глядеть налево. И ныне она, осьмнадцатилетняя, так привыкла к своему умственному корсету, что не чувствовала его на себе более своего шелкового, который снимала только на ночь. У ней, разумеется, были и таланты, но таланты умеренные, пристойные, des talents de société[52], как называет их весьма точно язык преимущественно общественный. Она пела очень мило, и рисовала также очень мило. Поэзия, как выше сказано, была ей известна более понаслышке, как что-то дикое и несовместное с порядочным образом жизни. Она знала, что есть даже и женщины поэты; но это ей всегда было представляемо как самое жалкое, ненормальное состояние, как бедственная и опасная болезнь.

А теперь она невольно думала об этой странной способности души; в ней бессознательно просыпалось сочувствие новое и непонятное к этой гармонии стиха, к этим созвучным думам, к этим неприличным восторгам, и такое нежданное сочувствие почти пугало ее: она опять приводила себе на ум, что это все-таки пустые и ненужные бредни, которыми долго заниматься не должно; и так размышляя, она положила грациозную головку на подушку и осталась одна среди ночного молчания. Но нет-нет, сквозь дремоту, опять звучала в ней рифма, опять слышался стих, и ей, полусонной, вздумалось вдруг, что, может быть, но она умела бы так говорить, песнью… и уже засыпая, она улыбнулась этой нелепой мысли. А неотступное пение жужжало и звучало, и баюкало ее: все яснее она его слышала и все лучше понимала, и все естественнее казались ей гармонические порывы и вдохновенные слова; вокруг нее как будто волны катились переливные… ее как будто качал челнок… и нес далеко… и точно берег где-где мелькает, – луна взошла…

Река несется, и, шепча, льется

В реке струя.

Несется мимо неутомимо

С рекой ладья.

Навстречу девы скользят напевы

Средь тишины,

Как отзыв дальный, как музыкальный

Аккорд волны.

И самовластно, с волной согласно,

В ней мысль поет,

И в звучной мочи взвился средь ночи

Мечты полет, –

Мечты унылой и тревожной

О всем, что тщетно ум хранил.

О трате жалкой и безбожной

И лучших благ, и лучших сил.

О лже житейской их преграды,

О кознях светского суда,

О всем, убитом без пощады,

О всем, погибшем без следа.

Река несется, и, шепча, льется

В реке струя,

И с девой мимо неутомимо

Скользит ладья,

Плывет далеко по воле тока,

И звездный хор,

Блестя широко, лучом упрека

Встречает взор.

Ведет Путь Млечный в мир бесконечный

Вдали над ней;

И вздох сердечный к той воле вечной

Взлетел грустней:

«Да, пройдут, быть может, лета,

И настанет лучший век:

Не всегда сил грешных света

Будет жертвой человек!

Может быть, дни упованья,

Дни блаженства впереди,

И священные алканья

Вновь взволнуются в груди.

Но зачем встречать упреки,

Гибнуть даром в нашей мгле,

Бесполезные пророки,

Бог вас ныне шлет земле?

Жизни горестные чаши

Пьете тщетно вы до дна:

Людям чужды веры ваши,

Ваша песнь им не нужна».

И мимо, мимо неутомимо

Скользит ладья;

Река несется, и громче льется

В реке струя.

И волн вся стая поет, сливая

Свой звучный глас:

И даль чужая немого края

Отозвалась.

И ветр летучий, в тени дремучей,

Сквозь пенье вод,

Сквозь гул созвучий ответ могучий

Оттоль несет.

Они идут средь потрясений,

Бросая в мир свой громкий стих;

Им песнь важней людских стремлений,

Им сны нужней даров земных.

Их убежденьям нет ответа,

Их вдохновеньям нет наград;

Но, недоступны власти света,

Они поют, они творят

Не для толпы пустой отрады:

Ей тщетно жизнь полна чудес,

И звезд сияют мириады,

И солнце блещет средь небес, –

Но чтобы люди, тайну чуя,

Ее отвергнуть не могли;

Но чтоб поэта аллилуйя

Неслась над ропотом земли.

Но потому, что для вселенной

Неистощима благодать;

Что всюду сходит дар священный,

Его хоть некому понять;

Что мира каждое созданье

Должно, исполнясь бытием,

Свое взносить благоуханье,

Блеснуть сквозь мрак своим лучом;

И что в дали пустынь недаром

Век целый солнце пальму жгло,

Когда под ней, измучась жаром,

Склонилось хоть одно чело,

Когда в стране бесплодной зноя

Один пришлец, лишенный сил,

Нашел у ней хоть час покоя

И тень ее благословил.

4

Прошло уже несколько дней с тех пор, как Вера Владимировна переселилась в одно из тех милых готическо-фантастическо-китайских зданий, какими усеян Петровский парк. Тут также все соответствовало требованиям и условиям света. Вокруг нарядного домика нарядный садик, зелень везде отличная, избранная, зелень, можно сказать, аристократическая: нигде ни увядшего листика, ни сухого сучка, ни лишней травки; изгнано все, что в божьем создании есть грубого, пошлого, плебейского. Сами кустики около дома красовались с какой-то парижской чопорностью, сами цветы, усаженные и уставленные где только можно, принимали какой-то вид хорошего тона, сама природа делалась неестественна. Одним словом, все было, как следовало быть.

Среди этой красивой и искусной декорации стояли, в теплый и светлый июньский вечер, возле нарядных грумов несколько оседланных лошадей, из которых три с дамскими седлами. Вокруг них ходили и заботились пять-шесть молодых щеголей; в их числе был и князь Виктор, и недавно прибывший Дмитрий Ивачинский. Подальше – коляска и пара легких мужских экипажей ждали заложенные и готовые. Дамы сидели в салоне, ожидая наездниц, которые еще оканчивали свой наряд. Наконец они явились, и все общество вышло на широкое крыльцо. Цецилия и Ольга, еще стройнее обыкновенного в длинных верховых платьях темного цвета, еще грациознее в черных полумужских шляпках, из-под которых струились густые волосы и блистали живые глаза, остановились на чугунных ступеньках, с хлыстиками в руках, отважные, прекрасные. Им подвели нетерпеливых коней. Едва ступив узенькой ножкой на подставленное стремя, они взлетели на них, дернули поводом и понеслись, опережая мужчин, с той буйной женской смелостью, которая так далека от храбрости.

Третья всадница была одна из тех драгоценных и полезных приятельниц, которыми обыкновенно запасаются умные светские женщины. Она принадлежала к бесчисленному множеству барышень, у которых нет денег, нет и красоты, нет даже и привлекательного ума – этой тщетной и недостаточной замены тех важнейших достоинств. Но зато Надежда Ивановна была необходима для Валицкой, зато Надежда Ивановна разделяла все увеселения этого блестящего круга, и она, бедная, ежедневно и неутомимо ставила свой толстый стан, свое тридцатилетнее, пошлое лицо, свое скудное платье возле стройной талии, свежего личика и чудесно искусного наряда Ольги и, вероятно, сама не понимала всего своего самоотвержения; а может быть, и понимала, как знать? Есть люди, которые готовы платить кровью жил своих за то, чтобы коснуться высшего общества и будто бы участвовать в его забавах.

Цель прогулки было Останкино.

Уже кавалькада, сопровождаемая экипажами, неслась вдоль свежей и широкой рощи, которую народ, с врожденным ему смыслом, избрал для своих увеселений и сделал своей неоспоримою собственностью, оставляя пыльный Петровский парк и песчаные Сокольники людям более просвещенным. Цецилия скакала вперед; она с детской радостью предавалась прелести верховой езды, быстрому влечению этой живой силы, этой полусвободной воли, которая ее уносила и которою она управляла. И притом вечер был прекрасен, поле широко, воздух живителен, небо бездонно ясно. Она ударила лошадь хлыстиком и помчалась во весь опор. Ею овладело какое-то непонятное опьянение: ей вдруг захотелось ускакать от всей жизненной неволи, от всех зависимостей, от всех обязанностей, от всех необходимостей. Она неслась с блестящими глазами, с распущенными кудрями. Внезапно кто-то поравнялся с ней, и чужая рука схватила поводья ее лошади и остановила ее.

– Вас лошадь понесла? – сказал князь Виктор.

Цецилия опомнилась и перевела дух.

– Нет, я ее пустила.

– Как вы нас испугали, – продолжал он и прибавил вполголоса: – Как вы меня испугали!

– Будто бы?

– Вы этому не верите?

Она улыбнулась, поправила волосы, надвинула шляпку на лоб и поехала шагом. Князь остался возле нее и продолжал разговор.

Чрез несколько минут послышался им неистовый галоп, и Ольга пролетела мимо их с Дмитрием Ивачинским; Ольга смеялась.

Но в коляске Валицкая не спускала лорнета с глаз и очень заботилась о Цецилии. Вера Владимировна сидела возле нее с более довольным, чем испуганным лицом и уверяла свою приятельницу, что Цецилия очень хорошо ездит верхом, и что ее лошадь самая верная и нимало ее не понесла. Валицкая не могла убедиться и до того была встревожена, что раза два прибегнула к своей золотой касолетке.

Наконец все они благополучно докатились и доскакали до входа Останкинского сада. Наездники соскочили и сняли с лошадей разгоряченных наездниц. В одной беседке готовился для общества чан с плодами и мороженым. Между тем отправились гулять. Цецилия и Ольга шли впереди, окруженные мужчинами. Осторожная Вера Владимировна убедилась быстрым взглядом, что ее услужливый племянник Serge совершенно понял несколько ему прошептанных ею слов и занимал очень усердно Ольгу, а что князь Виктор был возле Цецилии, и добрая, предусмотрительная мать, сопровождаемая Надеждой Ивановной, последовала за молодежью, очень довольная своими стратегическими распоряжениями. Валицкая шла последняя, взяв руку Дмитрия Ивачинского, шла скромно и медленно и разговаривала с ним о прелести вечера и о свежей прохладе Останкинского парка. Они незаметно несколько отстали от других; Валицкая продолжала разговор своим кротким, тихим голосом. (Она всегда говорила вполголоса.)

– Мы, кажется, идем вокруг всего парка: я боюсь, что прогулка слишком продлится и что нам придется ехать домой в сумерках. Который теперь час, Дмитрий Андреевич? на мне часов нет.

Дмитрий, который и не подозревал, к чему может иногда вести невиннейший вопрос: который час? вынул часы и отвечал простосердечно:

– Без четверти восемь.

– Я не знаю, – продолжала Наталья Афанасьевна, – позволю ли я Ольге ехать домой верхом; я этой езды всегда боюсь. Я давеча донельзя испугалась, как лошадь понесла Цецилию.

– Да Цецилия Александровна уверяет, что ее лошадь совсем не понесла.

– Вздор, я сама видела. Да как же вы тотчас не поскакали за нею? она была на волос от смерти.

– Да я… я не заметил; она была впереди.

– Хороши же вы, господа! однако киязь Виктор тотчас это заметил и помчался без ума, чтобы остановить лошадь.

Дмитрий чуть-чуть улыбнулся.

– Это доказывает, что князь Виктор расторопнее меня. – Валицкая тоже немного улыбнулась, отвечая:

– Это доказывает, может быть, и что-нибудь другое. – Улыбка осталась на лице Дмитрия.

– Я думаю, – сказал он, – что князь Виктор никогда не будет подвержен опасности влюбиться.

– Почему же? Цецилия чрезвычайно мила; да она будет и очень хорошая партия. Старая тетка, после смерти сына своего, намерилась сделать ее своей единственной наследницей; я это знаю наверно; а у старухи имение очень значительное, и она едва ли долго проживет; мне Вера Владимировна еще вчера говорила о ее совершенно расстроенном здоровьи. Вера Владимировна ее искренне любит и очень о ней заботится и тужит. Бедная Вера Владимировна! ей угрожает еще другое горе, несравненно высшее. В ее молодом сыне развивается та же бедственная болезнь, которая, как вы знаете, убила в первом возрасте уже троих детей несчастной матери. Цецилия, вероятно, останется ее единым утешением.

И при этой грустной мысли Валицкая со вздохом поникла головой и прекратила разговор.

Дмитрий Ивачинский был добрый человек, даже благородный человек в обыкновенном значении этого слова; но почему доброму но благородному человеку не желать быть вдобавок и богатым? Как для большей части нашего поколения, деньги, и даже много денег, были для него нужнейшей стихией жизни. Он сам имел изрядное состояние; но к чему служит в наш век изрядное состояние, как разве только к тому, чтобы беспрестанно ограничивать свои желанья и живее и болезненнее чувствовать всю необходимость богатства? Цецилия ему давно нравилась, но он ее полагал так называемою бесприданницею и очень благоразумно и справедливо рассчитывал, что если с пятнадцатью тысячами годового дохода ему, холостому, и можно было (по его выражению) жить кое-как, то женатому будет плохо. Ума притом ограниченного, он обыкновенно глядел только туда, куда ему указывали; и теперь, следуя указанию, он в первый раз увидел Цецилию в другом освещении, и в необыкновенно для нее выгодном. Он решительно не желал смерти ни брату ее, ни даже старой тетке; но так как ему невозможно было никакими силами спасти ни бедного мальчика, ни доброй старушки, то он стал их считать уже похороненными. А Цецилия была решительно премилая, прехорошая и придобрая девушка; девушка, которая могла сделать мужа пресчастливым.

Размышляя об этом, Дмитрий шел молча возле Валицкой, которая также молчала и думала про себя, что с некоторыми людьми неимоверно легко справиться.

Воротились к беседке, где прислуга ждала с чаем, и уселись. Валицкая подошла к дочери, стоявшей поодаль, по-видимому чтобы поправить ей волосы, совсем развитые ездой; этот материнский труд продлился минут с десять, вследствие чего Ольга взяла Цецилию под руку и пошла с ней бродить по обширному партеру. Никто из мужчин не смел вмешаться в эту дружескую беседу; видно было, что они обе говорили очень живо, особенно Ольга. Мать ее глядела издали и могла заметить, что Цецилия сначала имела вид довольно серьезный; но вскоре она стала веселее и потупила глаза с премилой улыбкой. Тогда Наталья Афанасьевна оборотилась к столу и с большим удовольствием стала кушать мороженое, которое уже давно стояло пред нею.

Накушавшись, нагулявшись, стали собираться ехать домой. Дмитрий Ивачинский подвел лошадь Цецилии и подставил руку ступенькой для стройной ножки.

– Цецилия Александровна, – сказал он полушепотом, поправляя длинное ее платье, – позвольте мне ехать с вами рядом; вы меня давеча так испугали, что я совсем потерялся.

– Вы имели время и опомниться, – отвечала она.

– О! когда я опомнился, вы были уже спасены рыцарским князем, и я не смел помешать вам в изъявлении вашей благодарности.

Цецилия слегка засмеялась очень весело, взглянула быстро на Дмитрия и поскакала. В этом полусмехе, в этом полувзгляде было позволение, о котором он просил, и они вместе пустились чрез зеленый луг, на который уже сумерки бросали легкую тень и восходящая луна – бледные лучи. Покинутый князь Виктор стал ухаживать за Ольгой, считая это, в наивности своего благоговения к себе, жестокою местью за обиду, нанесенную ему Цецилией. Лошади бежали живее на возвратном пути и вскоре донеслись до цели.

У крыльца Дмитрий соскочил и подошел к Цецилии, чтобы снять ее. Она нагнулась, прыгнула, опираясь на его поднятую руку, и в течение полминуты эта охраняющая, твердая рука пожала ручку нежную, как будто бы она ее никогда выпустить не хотела. Цецилия вошла поспешно в дом, раскрасневшись уже не от верховой езды.

А вы, Вера Владимировна, в эту роковую минуту вы спокойно выбирались из коляски. Где же был ваш зоркий глаз, осторожная мать? где же был ваш неизбежный лорнет?

Наступала уже полночь, когда Цецилия, раздевшись, отослала горничную и в легком пеньюаре села у открытого окна своей уютной комнатки. Теплый, едва движимый ночной воздух веял ей в лицо. По небу проносились тихие тучи; кругом все было пусто. Великолепная ночь отнимала даже у Петровского парка его чопорную пошлость. Виднелся только таинственный простор, чернели только массы дерев, мерцали только кое-где огоньки спокойных жилищ. Широколистный клен пред окном чуть роптал. Поодаль ходил сторож и пел. Протяжная русская песня раздавалась в тишине, полная грусти смиренной, раздольной, беспредельной, как страна.

Долго сидела Цецилия в тихом, неопределенном раздумье. Наконец, усталая, легла, еще слушая унылый напев и слыша только собственные мысли и думы; печально усыпляли ее дальние звуки, радостно убаюкивали сердечные мечты. Листья под окном перешептывались…

На всех царем служба сказана,

Мому милому давно явлена;

На всех царем по коню дали,

Мому милому коня не дали;

Коня не дали, ехать не на чем.

Ты, мой милой друг, заложи меня,

Заложи меня, ты купи коня;

Послужи службу: службу выслужишь,

Коня выучишь, меня выручишь.

И все домой поприехали,

Мово милого и вести нет;

Один конь бежит, на нем знак лежит,

На нем знак лежит, пухова шляпа,

Во шляпе-то мой шелков платок.

Мне не жаль платка, в шляпе носится,

Мне жаль дружка, с иной водится,

С иной водится, со мной ссорится.

Тихий час, простор туманный,

Теплота и пустота;

Ходит в роще шорох странный,

Шепчут листья, как уста;

Темен дол благоуханный,

Светлозвездна высота.

И фонтан, вдали сверкая,

Сыплет слезы без числа;

Слышится, в объеме края,

Будто тихая хула.

В сердце радость молодая

Тяжким горем залегла.

Там идут, как духи ночи,

Тени черной чередой;

Там возникнет, в строгой мочи,

Посетитель роковой.

Глубоко вперились очи

В мрак бездонный и немой.

И, сливался с родною,

Тайной жалобой тиши,

С грустно шепчущей струею,

С ропотом лесной глуши, –

Напоенные тоскою,

Полились слова души:

«Смирись! смирись! что спрашивать напрасно?

Ужель нам всем удел наш незнаком?

Недаром, грусть, ты входишь ежечасно

В грудь женскую, как в собственный свой дом.

Бессильному когда была пощада?

И кто его уважит бытие?

Не ты один хранишь, утес Левкада,

Печальное предание свое!

О глас любви и самоотверженья!

Ведешь ты нас к обманам и бедам.

Восторга луч, святые откровенья,

Дары небес! – вы бесполезны нам.

Всё суета! высокие призванья,

Порывы чувств, и радости мечта,

И все борьбы, и жертвы, и страданья,

Дела земли – всё та же суета!»

Смолкнул вздох. И светлым привиденьем

Он стоит перед лишенной сил;

И, взглянув к лучам ночных светил,

С горестным любви благословеньем

На главу ей руку положил.

И катясь, как мочных волн разливы,

Носятся созвучно перед ней

Чувств ее и грустных дум отзывы,

Но ясней, и строже, и полней:

«Что ищешь ты, безумица младая?

Взгляни кругом, о чем хлопочет мир!

Всю жизнь свою призраку посвящая,

Поверь ему, найди себе кумир!

И наряди его в твои мечтанья,

И счастья жди, упрямое дитя!

На пыл души, на сердца излиянья

Ответит он, скучая иль шутя.

Твою любовь вознаградит порою

Рассеянный, поспешный поцелуй.

Ты женщина! умей владеть собою,

Сомкни уста и душу ты закуй!

Сдержи порыв, уйми свои ты стоны,

Свою слезу учи не кануть с вежд!

Ты – женщина! живи без обороны,

Без прихоти, без воли, без надежд.

Рабов нужды, слепых сынов заботы

В свой тайный мир, в мир сердца не зови:

Их с каждым днем ждут новые работы,

Им время нет для счастья и любви.

Но ты храни священные химеры,

Но ты, в душе обманутой своей,

Умей сберечь завет нетленной веры

В тревоге их языческих страстей.

Не ведай ты бесплодной их свободы,

От дела их свое отсторони;

Пускай спешат, пускай шумят народы, –

Не спрашивай, о чем шумят они.

Иди, смирясь; иди опять к пустыне,

К свершению напрасного труда;

Иди опять к тому, что было ныне,

Что будет вновь и завтра, и всегда!

И у конца томительной дороги

Спроси, к чему так много тяжких дней,

Зачем творца веления так строги

И немочных зачем удел трудней!»

5

Около недели после прогулки в Останкино, в начале знойного дня, Вера Владимировна с дочерью кушала чай на своем балконе, в тени нескольких тощих, запыленных, сероватых дерев. Перед садиком блистала на солнце во всей своей яркости широкая белая дорога; ветер взвивал по ней мелкий песок; по обеим сторонам виднелись один за другим красивые столбики тротуара; напротив стоял точно такой же нарядный домик с балконом, цветником, деревцами и зеленой решеткой. По понятиям обеих дам, было еще очень рано, то есть около десяти часов, и они, завтракая, наслаждались тем, что представляли себе природой утром. Цецилия была бледнее и молчаливее обыкновенного; она бессознательно чувствовала в себе что-то непривычное и неудобное, с чем она не умела справиться. Ее душа была так обделана, ее понятия так перепутаны, ее способности так переобразованы и изувечены неутомимым воспитанием, что всякий жизненный вопрос затруднял и стращал ее. Материнские уроки и нравоучения были ей, в отношении жизни, точно так же полезны, как полезны, относительно к Шекспиру и Данте, бесконечные комментарии усердных ученых, которые прочитав, не поймешь уже и самого ясного и простого смысла в творении поэта. Ее нравственность и рассудок улучшили так же произвольно и тщательно, как улучшали бедные деревья в Версальских садах, бессовестно обстригивая их в колонны, вазы, шары, пирамиды, так что это представляло что угодно, только не дерево. Впрочем, матери вроде Веры Владимировны, вероятно, несколько понимают возможные последствия своей методы, потому что они все неимоверно спешат сбыть с рук усовершенствованных дочерей и возложить на другого опасную обязанность, тяготеющую на них.

По звонкому шоссе прогремел перед домом быстрый экипаж и остановился у подъезда.

– Наталья Афанасьевна, – сказала Цецилия, взглянув; и Наталья Афанасьевна вошла с Надеждой Ивановной.

– Bon jour, chère![53] вы меня не ожидали так рано; но я боюсь жара; ведь мне надо проехать весь парк, чтобы вас увидеть. Я встала нынче по-деревенскому, et me voilà[54]. Что же вы делаете?

– Да ничего особенного, – отвечала Вера Владимировна. – Cécile была эти два дня не совсем здорова, но нынче ей уже лучше; да и у меня сегодня сильное головокружение. А Ольга?

– Ольга здорова; она очень спешит кончить свой ковер для нашей лотереи. Кстати, сколько вы поместили билетов?

– Только двадцать, да восемь дала Сергею.

– Пожалуйста, постарайтесь раздать и остальные; у меня их еще остается с пятьдесят; но я дам завтра половину княжне Алине: она мастерица их помещать. A propos[55], едете вы нынче на похороны бедной Стендовой?

– Да кажется, должно бы, – отвечала Вера Владимировна, – мне вчера княгиня Анна Сергевна сказала, что и она поедет. Только я не знаю, как мне быть: я нынче решительно так нездорова, что не в силах простоять во время всей службы; я думаю в церковь не ехать, а просто сесть в карету и проводить до кладбища, так, из уважения к старой матери.

– Очень хорошо; и я точно так же сделаю; мне нынче утром пропасть дел необходимых, я в церковь не поспею, а приеду только к концу церемонии. Итак, мы можем ехать вместе. Если вы хотите, заезжайте за мной, вам по дороге.

– Именно. Какая неожиданная смерть!

– Да; она, бедная, еще была на последнем вечере у княгини.

– Точно; я там с ней говорила. Каких она лет умерла?

– Лет около тридцати двух; но она казалась старше.

– Очень жаль ее! она была премилая и предобрая женщина. Муж должен быть вне себя.

– Ну, муж-то, кажется, в себе, – отвечала Валицкая с легкой улыбкой. – Да и не о чем ему слишком грустить; его счастье было незавидное.

– Да, говорят. Впрочем, она его очень любила.

– Да, любила по-своему; может быть, и слишком. По крайней мере, он сам объявлял, что желал бы уменьшить эту любовь.

– Ужели он не успел в этом? – спросила Вера Владимировна.

– Да кажется, что нет, как ни старался.

Вера Владимировна вспомнила о присутствии Цецилии и воспользовалась удобным случаем, чтобы поместить нравственное правило.

– Во всех проступках мужа, – сказала она строгим голосом, – виновата жена. Ее долг уметь привязывать его к себе и заставить любить добродетель.

С этим Валицкая была, разумеется, совершенно согласна. Разговор продлился еще несколько минут подобным образом, потом Наталья Афанасьевна встала.

– Итак, прощайте покамест; я вам оставляю Надежду Ивановну; вы мне ее ужо привезете назад. Á tantôt[56]; да пожалуйста, не опоздайте, будьте у меня в два часа.

Она уехала; а Надежда Ивановна, вследствие долговременной привычки нимало не изумляясь тому, что ею так простосердечно располагали, как вещью, которая берется и дается взаймы, вынула из кармана полуоконченный кошелек, назначенный также для благотворительной лотереи, и принялась его вязать.

Вид парка мало-помалу изменялся, тротуары становились многолюднее, дорога шумнее, пыль гуще и обильнее; катились коляски, скакали верхом блистательные мужчины; шли по сторонам шоссе привлекательные дамы воспользоваться прохладой полуденной. Другие уселись на свои балконы и террасы, под тенью широких маркиз. Оживился весь этот условный, богатый, спесивый быт.

Простолюдинов уже не видно было, работники ушли домой. Разве где под кустом отдыхающий мужик, услыша вдруг какой-нибудь неистовый грохот колес или галоп коня, приподнимал немного голову, взглядывал спокойно и ложился опять, дивуясь молча.

Настало время утренних визитов. Салон Веры Владимировны посетили две-три дамы, пять-шесть мужчин; приехал и Дмитрий Ивачинский, явился и князь Виктор. Заговорили опять о скоропостижной смерти Стендовой и пожалели об умершей.

– Она была очень недурна, – сказал князь Виктор.

– Слишком смугла, – молвила Надежда Ивановна.

Князь оглянулся на нее с некоторым удивлением, не ожидав неприличности возражения от этой живой мебели, и продолжал лениво:

– Очень недурна, замечательные глаза, только прескучная.

– Женщина довольно пустая, – сказала одна дама, – я с ней никогда не могла проговорить более десяти минут, и то с трудом.

– Она, к сожалению, была женщина безрассудная, – отвечала Вера Владимировна, – и не умела сохранить любовь мужа, которому она была обязана всем своим состоянием.

– Состояние не огромное, – заметил Дмитрий Ивачинский, – шестьсот душ.

– Да в том числе и костромские, – прибавил какой-то толстый господин, у которого были души тамбовские и ярославские.

– Счастье, что нет детей, – сказала другая дама. – Стендов, верно, опять женится.

– Да уже и догадываются на ком, – примолвил толстый господин, с несносно замысловатым смехом.

В продолжение этого разговора Цецилия сидела у окна за пяльцами. Дмитрий Ивачинский встал с своего места, подошел, приближаясь к этому окну, к недалеко усевшейся Надежде Ивановне, и начал с ней говорить что-то, глядя между тем пристально и неотступно на порожний табурет возле Цецилии.

Подобную риторику не объясняет ни одна мать и понимает каждая дочь. Цецилия подняла тихо глаза с благосклонным, немым ответом на скромный вопрос и опустила их вдруг строго и неприветливо. Против нее, прислоняясь к двери балкона, стоял князь Виктор с едва приметной улыбкой и смущающим взглядом. Послушный Дмитрий остался за стулом Надежды Ивановны, а князь медленно приосанился, пошел прямо к заветному табурету и сел на него не спросясь. Цецилия нагнула краснеющее лицо к стоящим возле нее цветам и, долго выбирая, сорвала веточку гелиотропа. Князь заговорил о вчерашнем водевиле и о будущей скачке. Цецилии нельзя было не слушать и не отвечать. Князь, говоря, протянул небрежно руку на пяльцы, где Цецилия играла сорванной веткой, и взял ее. Вера Владимировна, спокойно сидя в своих длинных креслах, следила незаметно за всеми его движениями. Присутствующие дамы, так же искусно, как и она, видели все то, на что они не обращали внимания, но все были достаточно образованны и знали, что благоразумной матери следует поступать строго только с бедными претендентами и что неуместны законы утонченнейших приличий с тем, кто может в замену взятого цветочка дать полмиллиона ежегодного дохода.

Князь минут через десять слегка зевнул, встал, чуть-чуть наклонился, вышел и умчался в своем заграничном экипаже, в своем заграничном платье, с своим заграничным умом, оставляя измятую веточку гелиотропа на полу и обиженного Дмитрия возле Надежды Ивановны.

Цецилия из своего окна взглянула вслед бурным вороным, уносившимся в пыльном облаке. Пожалела ли она внутренне о том, что у Дмитрия такой упряжи не было? заметила ли про себя, что его русский кучер неимоверно терял в сравнении с английским грумом князя? подумала ли, что все женщины позавидовали бы той, которая пролетела бы мимо их в этом обворожительном произведении лондонского fashion?..[57] Она взглянула мгновенно и наклонилась на свое шитье.

В салоне шел спор довольно живой:

– Пренелепая свадьба, – сказал кто-то.

– Она очень умно поступила, – утверждала одна дама, – их состояние совсем расстроено, имение должно было продаваться с молотка; долгов множество. Она отыскала себе зятя, который все поправит и заплатит.

– Monsieur Chardet![58] – отвечал разговаривающий мужчина.

– Да хоть и monsieur Chardet, – возразила она, – он, право, человек очень порядочный.

– Точно ли он богат?

– Разумеется; он делал какие-то превыгодные дела; Софья с ним будет очень счастлива.

– Он ей подарил чудесный изумрудный наряд, – сказала другая дама, – я его вчера видела.

– Все-таки неприятное средство спасения.

– Помилуйте, вы отстаете от века; что значат в таком случае аристократические предрассудки! теперь мезальянсы очень в моде. Жорж Занд придала какую-то прелесть простолюдинам.

– Разве вы жорж-зандистка? – спросил ее, улыбаясь, Дмитрий Ивачинский.

– В некотором отношении: я очень люблю народный элемент.

– За исключением народных нагольных тулупов, – заметил он.

– Да, разумеется; но есть в самом деле мужики прекрасные, их можно видеть с удовольствием, только, конечно, не у себя в гостях.

Между тем время проходило; салон Веры Владимировны опустел.

– Cécile, – сказала она, – мне пора ехать на похороны; ты останешься с мистрис Стивенсон; я, может быть, возвращусь поздно; мы, вероятно, с Натальей Афанасьевной вечером побываем у матери Стендовой да еще кое-где; так не дожидайся меня и ложись спать заблаговременно; ты все еще нездорова. Прощай, мой друг!

Вера Владимировна уехала с Надеждой Ивановной, и Цецилия осталась одна с мистрис Стивенсон, то есть совершенно одна. Ей было решительно не по себе. Что тяготело в ее душе, этого она не могла себе растолковать, и не слишком старалась. Она себе не делала единственно нужного вопроса, она не спрашивала себя, любит ли она в самом деле Дмитрия Ивачинского. По ее понятию, тут не было сомнения. Но она не знала, что ей должно было делать, как дойти до исполнения своих желаний, как поступить! Если б она была в состоянии понять, что истинное чувство затрудняться и колебаться не может, что с той минуты, где сознание естественно и ясно, так же ясно и естественно действие, потому что оно сделалось необходимостью, а для необходимости препятствий нет; если б ее научили глядеть в лицо какой-нибудь правде, если б она могла догадаться, что значит любить… но где была возможность, когда не только это чувство, не только понятие о нем, но и самое слово всегда было от нее отдалено и отброшено, как чумная вещь? когда все старания вели к тому, чтобы подавить в ней всякие духовные силы, убить все внутреннее существование! А молодая грудь все-таки не могла разучиться трепетать, а сердце все-таки не могло отречься от бытия и любви, и взыскивающая, нетерпеливая душа была готова обнять облако и призрак вместо небожительницы! – Она теперь смутно и безотчетно чуяла что-то ложное, но что и где? во внутреннем или внешнем ее быте – этого она не смела отыскивать и уяснять… увы! вся ее жизнь была только долгая и беспрерывная ложь!

К вечеру ее несколько лихорадочное состояние усилилось. Мистрис Стивенсон посоветовала ей напиться малины и лечь, – она легла. Несвязные мысли бродили в голове; она вспомнила и о поездке в Останкино, и о нынешнем утре, и о князе Викторе, и об этой бедной, только что похороненной женщине, которая еще немного дней тому назад сидела перед ней наряженная и веселая… Становилось поздно… она глубоко задумалась. Долго ее глаза смотрели в полумрак спальни; но вечер темнел, спальня начинала исчезать перед глазами, наконец исчезла, – и тьма широкая легла… но что-то издали сверкало и светлело… и было много лиц, и много там огней… и между тем в тени, таинственно заветной, Его чуть внятный вздох повеял вновь над ней…

И между тем опять носился шум нестройный,

Теснилася толпа среди блестящих зал,

Струилося вино, – шел пир заупокойный,

И гул вокруг стола ширел и возрастал.

И звонкие слова сменяли речь глухую,

Улыбки ожили, проснулась клевета,

Стучалась дерзостно и в доску гробовую

Неотразимая мирская суета.

А там, вдали, луна всходила;

А там, в безвестности ночной,

Чернела новая могила,

Уже забытая толпой.

И липы, шепча меж собою

На непонятном языке,

Качали тихо головою

В своей таинственной тоске;

И заливалася поляна

Слезами крупными росы,

И в легком сумраке тумана

Две забелели полосы;

Два дуновенья близ могилы

Повеяли в пустынной тьме;

Два голоса слились, унылы,

С роптаньем листьев на холме.

Первый голос

И ты скрестила в гробе руки,

Оставя мира шум вдали,

И все борьбы, и все разлуки,

И все стремления земли!

Свой чистый перл в житейском море

Искала, бедная, и ты;

И ты угасла в тщетном горе,

Добыча пагубной мечты!

Второй голос

Она в сей мир вступила для того ли,

Чтоб праздно жить и бесполезно пасть?

И не грешна ль слепая трата воли?

И не стыдна ль безумной думы власть?

Где дань ее? где жизненное дело?

Чем разочлась душа ее с землей?

В лицо судьбы она взглянула ль смело?

Не солгала ль она себе самой?

Не уняла ль мочь внутреннего зова?

Свершила ль долг, препорученный ей?

Пошла ль вперед? искала ль жизни слово?

Своей тоски была ль она сильней?

Первый голос

Она ярмо земных стеснений

Не приняла в земном краю,

Не усумнилась средь сомнений,

Не убоялася в бою.

Любила горестно и страстно,

В чужие верила сердца

И до конца ждала напрасно,

И уповала до конца.

Второй голос

Зачем роптать на вечные законы?

Возможности не признавать межи?

Трудов святых не заменяют стоны;

Жизнь лучше снов, и правда выше лжи.

Кто виноват, что мочи ей не стало

Глядеть на путь, измерить крутизну,

Не ждать чудес, людей понять сначала

И на себя надеяться одну!

Зачем, обман встречая ежедневный,

От ложных вер она не отреклась

И в пагубной алхимии душевной

Высоких благ истратила запас?

Первый голос

Сильней обид, сильней обмана

Был в ней любви священный жар;

В ней не могла затихнуть рана,

Не мог иссякнуть грустный дар.

Кто знал, в том мире лживо-строгом,

Где скорбь постыдна и смешна, –

Как безутешно перед богом,

Смиряясь, плакала она?

Какие жертвы приносила?

Какой в груди роптал вопрос?

В какой грозе ее ветрило,

Противясь долго, порвалось?

Нет! кто стремился непонятно

К тому, что в жизни не сыскать,

Кто мог, обманутый стократно,

Сберечь надежды благодать;

Кто на земле душой измерил

Избыток тех надземных сил, –

Не виноват он в том, что верил,

Не виноват он, что любил!

6

Приближался день, который Вера Владимировна всегда праздновала, – день рождения Цецилии. И в этот раз она делала разные приготовления, чтобы его провести как можно веселее: обед, концерт, bal champêtre[59], ужин, – все только возможное учреждалось с большим старанием и с большими издержками. Веселие людей высшего круга неимоверно дорого. В этот день Цецилия, просыпаясь, нашла на своем диване материнские подарки: два прелестных платья – одно для обеда, другое для вечера – и чудеснейший, из Парижа выписанный кружевной шарф. В течение утра она получила дюжины две букетов и дюжины три дружеских записок, – все одного и того же содержания, на которые должно было отвечать одно и то же разным образом. Светские женщины дошли до этого изумительного искусства варьировать раз тридцать фразу, которая и с первого раза ничего не значит. Потом приехала Валицкая с дочерью (других в это утро не принимали). Цецилия пошла с Ольгой в садик немного отдохнуть от переписки. Они уселись в самый уголок, где было несколько тени, и заболтали между собой; поговорили о двадцати разных предметах, потом голос Ольги сделался еще тише и таинственнее.

– Послушай, – сказала она, – ты погубишь Ивачинского; он так был убит твоим вчерашним равнодушием, что с отчаяния всю ночь проиграл в карты у Ильичева и был совсем как безумный.

– Кто тебе сказал? – спросила Цецилия.

– Двоюродный брат рассказывал маменьке; он там был и видел Дмитрия. Ты его, право, доведешь до бог знает чего; он сделается игроком.

Это говорила не сама Ольга, это был урок ее матери. Одна Валицкая знала всю силу и наивность женского самолюбия, одна Валицкая ведала, до какой степени мужчина становится интереснее для женщины и ей милее, как скоро она видит возможность изменить его по-своему, исправить от порока, спасти от гибели. Чем важнее опасность, чем бездоннее пропасть, готовая его поглотить, тем лучше, тем выше торжество, тем соблазнительней успех, тем приятнее протянуть погибающему спасительную ручку, слабую и всесильную. Валицкая решила, что Цецилия должна была сделаться женою Дмитрия, чтобы не сделаться как-нибудь женою князя Виктора, и Валицкая шла к цели; а Ольга, с своей стороны, имея также в виду сберечь для себя драгоценного князя и не очень будучи уверена в Цецилии в этом отношении, была хоть слишком молода, чтобы придумать нужные рычаги, недовольно умна, чтобы их употребить по материнскому указанию. В словаре языка светского такого рода поступки называются ловкими или смышлеными.

Цецилия вместо ответа склонила голову и задумалась. Но в этот день ей долго задумываться было некогда, приходило время одеваться к обеду. Валицкая уехала с дочерью, чтобы также одеться и воротиться часа через два; а Цецилия пошла в свою комнату, позвала горничную и села перед туалетом, распуская свои черные косы. Она до того была занята мечтами и мыслями, что не обращала ни малейшего внимания на свою прическу, над которой трудилась Аннушка; она, глядя в зеркало, думала только об Ольгиных словах. Итак, она могла довести Дмитрия до отчаяния! – возможность всегда лестная и удовлетворительная для женщины, вследствие которой она стала ожидать его с большим нетерпением.

Но как эти думы ею ни обладали, нельзя же было не развлечься, хоть на несколько времени, надевая новое, прекрасное платье! И в самом деле, когда она, готовая, остановилась перед зеркалом, оно ей представило такую грациозную картину, что она, смотря в него, совершенно поняла сердечные терзания бедного Дмитрия.

Обед был, как все обеды такого рода, – длинный и скучный. Кроме мужа Веры Владимировны и двух-трех на него похожих гостей, которые кушали с большим аппетитом, все ждали конца; более всех Цецилия и Ольга, потому что князь Виктор и Дмитрий должны были приехать только вечером. Справившись с обедом, сумели еще провести часа два с удовольствием, не очень заметным.

Наступило наконец время концерта; умноженное общество втеснилось в залу и стало слушать, очень терпеливо, вариации и фантазии, арии и дуэты, аккомпанированные ежеминутным двиганьем стульев, которые ставили приезжающим. Концерт заключил италианский дуэт, петый Ольгой и Цецилией; он, разумеется, был восхитителен, потому что взят из самой новой оперы, и, разумеется, восхитил слушателей донельзя. Весь тройной ряд токов и чепцов перед фортепиянами заколебался; все в углах и вдоль стен безжалостно стиснутые мужчины захлопали с буйным восторгом; только что вошедший в двери Дмитрий Ивачинский так не щадил себя, что в куски изорвал свои перчатки; сам князь Виктор аплодировал более, чем когда он в Париже слушал Гризи. Одним словом, дуэт произвел огромный эффект, после которого все разошлись в сад с искренней радостью.

Цецилия взяла Ольгу под руку и побежала с ней в свою комнату, чтобы укрыться от всеобщей благодарности, поправить прическу и переодеться для бала. В дверях стоял Дмитрий Ивачинский; он ей поклонился и прошептал пять-шесть слов; Цецилия кивнула головкой и промелькнула.

– Ольга! – сказала она, вбежавши к себе вверх и приглаживая перед зеркалом темные струи своих волос. – Ты ангажирована на мазурку?

– Со вчерашнего утра, – отвечала Ольга таким довольным голосом, что нельзя было сомневаться, кем она была ангажирована. – А ты?

– Только что, с минуту тому назад, – сказала Цецилия еще довольнее ее, бросая на диван свой чудесный шарф.

Ей было необыкновенно весело, как-то буйно и отважно весело. Она предавалась новым, увлекательным впечатлениям; она темно понимала какие-то неведомые возможности. Дочь Евы вкушала запрещенный плод; молодая пленница дохнула вольным, ароматным, Незнакомым воздухом и опьянела от него. Этого никогда не хотела предвидеть Вера Владимировна; этого никогда не предвидят эти благоразумные, предусмотрительные, осторожные женщины. Они совершенно надеются на свои материнские старания; они неимоверно последовательны с дочерями. Вместо духа они им дают букву, вместо живого чувства – мертвое правило, вместо святой истины – нелепый обман; и им часто удается сквозь эти искусные, предохранительные потемки довести благополучно дочь свою до того, что называется хорошая партия. Тогда их цель достигнута; тогда они спутанную, обессиленную, неведающую и непонимающую оставляют на волю божию и потом спокойно садятся за обед и ложатся спать. И эту же дочь они, шестилетнюю, не решались оставить одну в комнате, опасаясь, чтоб она не упала со стула. Но тогда дело шло о телесных ранах: кровь бросается в глаза, физическая боль пугает; это не душевное, безвестное, немое страдание.

Если б так поступали дурные матери, можно бы утешиться: дурных матерей не много. Но это делают самые добрые матери и будут делать бесконечно. И все эти воспитательницы были молоды, были так же воспитаны! Неужели они остались до того довольны своей жизнию и собою, что рады возобновить опыт на своих детях? неужели всякая нелепость так же живуча, как те гадины, которые, разрезанные на куски, продолжают существовать? Разве эти бедные женщины не плакали? не обвиняли себя и других? не искали напрасно помощи? не испытали ничтожества им данных опор? не познали горького плода этого семени лжи?..

А может быть, многие и нет! Есть невероятные случаи и странные исключения. Бывали примеры, что люди падали с третьего этажа на мостовую и оставались невредимы; почему не столкнуть и дочь?

А опять-таки и то сказать: так многое забывается в жизни, годы так странно изменяют и перерабатывают нас! Так много молодых, восторженных мечтателей делаются со временем откупщиками и винокурами; так много юных беззаботных ленивцев – сибирскими золотопромышленниками; так много ветреных негодяев – безжалостными карателями всякого увлечения. Время – странная сила!

Когда обе подруги сошли вместе вниз в своем бальном наряде и явились среди гостей, они были истинно прекрасны. Ольга, в белом платье неимоверно дорогой простоты, с васильками в белокурых, длинных локонах, была удивительно хороша; но Цецилия, также вся в белом, с венком белых роз, накинутым на черные, гордые косы, была лучше ее. Ольга еще искала, Цецилия уже нашла; Ольга озарялась надеждой, Цецилия сняла торжеством. В ее лице, в ее улыбке, во всяком взгляде, во всяком движении было что-то даже слишком прекрасное для хорошего тона; что-то великолепно-упоительное, какая-то Полтавская победа. И это была только тень любви! но любовь до того невыразимо восхитительна, что даже и тень ее прелестна и лучше всего другого.

Погода была самая благоприятная; звездная ночь веяла чудесной, животворной теплотой. Бал, так называемый сельский, был устроен по примеру одного, недавно данного, парижского праздника и в совершенно новом вкусе. Бальной залой служил тщательно укатанный двор перед подъездом; он кругом был тесно обставлен двойным рядом лавровых и померанцовых дерев и высоких редких цветов. Промежду ветвей горели газовые лампы и обливали весь объем своим ярким светом. Смежный сад был также освещен, но слабее, тихими огнями в полупрозрачных фарфоровых шарах и алебастровых вазах. Он обратился в салон, кабинеты и буфет. По нем была искусно расставлена богатая мебель; под благовонными кустами стояли чайные столы; посреди разноцветных далий и прекрасных камелий, соединенных в роскошные кучи, плоды возвышались пирамидами. Фантастически сияли, сквозь темную зелень, таинственные лучи. Все это было в самом деле удивительно хорошо.

Из-за густой массы акаций заиграл незримый оркестр; бал начался. Благодаря этой необыкновенной обстановке и привлекательной новизне пристойно-ленивое аристократическое общество неожиданно оживилось; танцы следовали быстро один за другим, иногда слышался в ночном воздухе легкий женский смех; все двигалось, шумело и забавлялось. С высот глядели спокойные звезды, несколько старых дерев стояли мрачно и неподвижно среди толпы в угрюмом молчании.

Время текло, танцы продолжались. Цецилия, всегда скоро утомленная, в этот вечер не чувствовала усталости. В ней развивалось новое, неизъяснимое существование. Ей пробил один из тех благодатных часов жизни, где сердце до того самонадеянно, что никакое счастье не может его удивить. В эту минуту ей чудо показалось бы естественным и обыкновенным; она даже на него не обратила бы внимания. Если б теперь одна из тех сияющих звезд упала на землю перед ней, она бы ее просто оттолкнула ногой.

Провидение дарует иногда земному бытию такие мгновения!

Было около полуночи; праздник, как всегда бывает об эту пору, достиг своего самого блестящего момента. Везде был гул и движение; везде сквозь зелень мелькали разноцветные одежды, веющие шарфы, сверкающие браслеты на белых руках; везде слышались голоса; шутки, насмешки, любезности, злословие, пошлость иных, остроумие других, кокетство третьих, – все смешивалось и сливалось в один всеобщий говор. Своей мрачною бездной сияло странно ночное небо над этой суматохой; как-то дерзко звучали в темной беспредельности эти речи салонов, эти пустые слова; как-то грешно и святотатственно шумел светский, ложный, цивилизированный быт в божьем свободном просторе.

После многих кадрилей сидели, отдыхая втроем на диванчике, в уютном, полускрытом углу садика, Ольга, Цецилия и еще одна молодая девушка, Дмитрий Ивачинский подошел и стал говорить с последней; она смеялась и отвечала ему очень весело. Внезапно раздалась мазурка. Ольга схватила за руку свою соседку, говорившую с Дмитрием, и побежала с ней. Цецилия также встала, сделала два шага, оглянулась и остановилась. Она на минуту была одна с Ивачинским.

– Дмитрий Андреевич, – сказала она вдруг, прелестно краснея, – у меня есть до вас просьба: не играйте в карты, как вчера у Ильичева. Вы это сделаете, не правда ли? вы более не будете играть?

– Не буду, – отвечал он, – если вы мне дадите этот цветок, который вырвали из своего букета и мнете в пальцах.

Мазурка загремела звучнее. Цецилия порхнула сквозь сад, но цветок упал из рук ее на дорожку.

Она на секунду остановилась на повороте: надо же было взглянуть, найден ли он? Он был в руке за ней следовавшего Дмитрия; она слегка протянула свою, с неискренним намерением взять его назад; но взор был добросовестнее руки. Никого не оставалось в садике, Дмитрий схватил ее протянутые пальцы и быстро поцеловал.

Две минуты спустя она с ним начинала мазурку и скользила в светлом кругу, обставленном стульями, среди толпы зрителей. Но кто из них мог видеть, как иежно была сжата эта трепетная, в первый раз поцелованная ручка?

Это была опять та же простая, старая и вечно новая повесть!

Дмитрий и в самом деле пленялся Цецилией. На него всегда удивительно действовал магнетизм чужого мнения. Видя ее в этот вечер такой блистательной и окруженной, он не мог не быть довольным ею и не быть еще гораздо довольнее собой. Он был одним из тех несильных существ, которые пьянеют от успеха. В этот миг он уже не рассчитывал: он видел себя поставленным Цецилиею выше всех других, выше даже князя Виктора, спесивого предмета его тайной зависти, и голова его закружилась. В нем заиграло буйство юности и неодолимый порыв, похожий на разгар боя, когда сражающийся слепо бросается вырвать знамя из вражьих рядов во что бы то ни стало. Это действительно походило на любовь. Может быть, тут и вмешивалось некоторое сердечное влечение; но это было только то мужское, безжалостное чувство, которое, по случаю какой-нибудь неловкости со стороны женщины, его внушающей, по причине какой-нибудь некрасивой прически или немодной шляпы, готово обратиться в злобную свирепость.

Но можно было побиться об заклад, что Цецилия не способна сделать малейшей неловкости и всегда будет отлично одета и причесана.

Мазурка наконец прекратилась; ужин ждал на разных столах и столиках, расположенных в саду. Цецилия и Дмитрий сели на самых противоположных сторонах, они теперь уже умышленно удалялись друг от друга; это были уже два заговорщика, скрывающие свое сообщество.

Праздник кончался, стали подавать кареты и коляски. По просьбе Валицкой Дмитрий отыскал ее экипаж и повел ее к нему. Идучи, он немного наклонился к ее уху и прошептал замысловатым голосом:

– Позвольте мне завтра утром быть у вас, Наталья Афанасьевна; я должен вас попросить о важной услуге.

– Я вас буду ждать с большим удовольствием, – отвечала она, – приезжайте в первом часу.

Лакей отворил дверцы кареты; Валицкая села в нее почти так же живо и весело, как ее дочь.

Короткая летняя ночь уже бледнела, когда общество совсем разъехалось. Можно было сказать, что все, или, по крайней мере, почти все, остались удовлетворенными. Они насуетились, наплясались, нашумелись и назабавились до упада. С своей стороны Вера Владимировна легла спать очень довольная: ее праздник вполне удался, и князь Виктор часто смотрел на Цецилию и дважды объявил, что она необыкновенно хороша. Валицкая легла также очень довольная: нужен был только еще один толчок, чтобы отсторонить эту опасную Цецилию. Ольга легла еще довольнее: князь ей наговорил множество вздору в продолжение мазурки и заметил, что ее наряд ей удивительно к лицу. Дмитрий не мог быть недовольным: его самолюбие было еще в полном разгуле, и он, засыпая, внутренне торжествовал. Князь Виктор всегда ложился совершенно довольный собой и другими. Наконец, даже бедная Надежда Ивановна, которой ничего никогда не удавалось, которая ничего не устраивала и не ожидала, с которой никто не танцевал и не говорил, – без всякой причины уснула чрезвычайно довольная.

Но Цецилия легла с этой роскошной радостью, которая иногда наполняет мгновенно осьмнадцатилетние сердца и которая до того жива, что средь тишины и уединения от нее становится почти больно. Она ничего не могла думать, но грудь волновалась, и мечты играли. Ее сомкнутые глаза еще видели бал, пеструю толпу и освещенный сад. И засыпающее сознание непонятно омрачалось каким-то безотчетным чувством; она, счастливая, горестно вздохнула, не зная о чем. И успокоительно спускалась на нее томная дремота. Сквозь безмолвие носились будто бы еще отголоски оркестра – созвучья дальные, полупечальные, то утихали, то запевали снова, и в говоры сливались странные, – в слова таинственных бесед, во звуки чудные, желанные, в Его призыв, в Его привет:

«Звезда далекая

Давно зажглась;

Давно жду срока я,

Проходит час.

Злым сном томимая

В чужбине той,

Проснись, любимая,

В стране родной;

Среди торжественных

Ночных святынь,

Тревог вещественных

Обман откинь!»

Печальна уст его улыбка,

Его слова текут нежней:

«О, сердца вечная ошибка,

Как рано ты сроднилась с ней!

Как скоро смелых убеждений

Проснулся глас в ее груди!

Как много тяжких откровений,

Как много горя впереди!

Как будет душу жизнь напрасно

Разуверять до поздних лет!

Увы! там в мире всё неясно,

Там всё слепой и лживый бред!

Ты думой темною, немою

Меня там ищешь одного;

В меня ты веруешь душою,

Меня ты любишь, не его.

Но я, средь суеты превратной,

В житейском бытии твоем

Тоской останусь непонятной,

Несбыточным сердечным сном.

И, чуя луч за глубью мрака,

Вверяясь тайне неземной,

Пойдешь к призраку от призрака,

От грусти к грусти ты другой.

Во всем, что сердцу будет мило,

Во всем увидишь ту же ложь;

Ты бесконечность полюбила,

Неизмеримости ты ждешь.

Не жизнь, о жажда роковая,

Порывы утолит твои!

Тебе есть будущность другая,

Другие есть тебе струи.

Так пусть удел свершится строгой,

Надежд исчезнет светлый рай!

Свыкайся с трудною дорогой

И силу слабых узнавай.

Пойми, что господа веленья

Вас, безоружных, обрекли

На безусловное терпенье,

На дело высшее земли.

Учись, жена, жены страданьям,

Знай, что, покорная, она

К своим мечтам, к своим желаньям

Искать дороги не должна;

Что ропщет сердце в ней напрасно,

Что долг ее неумолим,

Что вся душа ему подвластна,

Что скованы и мысли им.

К немым слезам, к борьбе безвестной

Все силы юные готовь,

И дай тебе отец небесный

Непобедимую любовь!»

7

В следующее утро, еще прежде двенадцати часов, Наталья Афанасьевна сидела на своей террасе. На столике перед ней стояла чашка шоколада и лежал новейший из бесчисленных романов Александра Дюма; но чашка вкусного напитка оставалась полна, и книга увлекательного рассказчика не развернута. Валицкой было теперь не до шоколада и не до сказок: она сама готовила развязку пролога одного для нее очень интересного жизненного романа. Она облокачивалась задумчиво в своих мягких креслах, потом вынимала часы из-под кушака своего утреннего пеньюара и бросала на них мгновенный взгляд, потом иногда вставала, подходила к одной стороне террасы, откуда было видно широкое шоссе парка, и глядела лорнетом в пыльную даль. Возвращаясь, неудовлетворенная, к своим креслам в третий или четвертый раз, она стала нетерпеливо играть перламутровым ножиком, вложенным в книгу.

Послышались шаги; на террасе явилась Надежда Ивановна, очень красная и утомленная.

– Откуда вы? – спросила Наталья Афанасьевна.

– Мы с Ольгой гуляли и обошли почти половину парка; устали донельзя.

– Зачем вы ходите в жар? Где же Ольга?

– Оиа пошла с мисс Джеффрис в свою комнату. Мы, как шли назад, встретили молодых – Софью Chardet с мужем; они были в коляске.

– В самом деле?

– Да; на ней был чудеснейший бурнус.

– Послали вы узнать о здоровье Катерины Васильевны?

– Послала; еще не пришли с ответом.

Валицкая опять поглядела на часы. Продолжая делать пустые вопросы вслух, она себе делала внутренне совсем другие, беспокойные вопросы:

«Неужели он надумался и не приедет?.. Невозможно. Как нам будет сладить с Верой Владимировной! Она не согласится: партия-то не блистательная. Ужели я с этим не справлюсь! Надо что-нибудь придумать! Что же?»

Гремя, примчалась быстрая пролетка и остановилась. Это был Дмитрий.

В ту же самую минуту, будто вызванная этим стуком колес, блеснула Валицкой внезапная, вовсе неожиданная, смелая и великолепная мысль.

– Надежда Ивановна, – сказала она поспешно, – прикажите мне, пожалуйста, заложить карету; да оставьте меня одну с Ивачинским, мне надо с ним переговорить о деле. Скажите, чтобы никого не принимали. Да чтоб не входили сюда доложить, когда карета будет готова: я сама позвоню. Подите же.

Послушная Надежда Ивановна, исправляя свое почти ежедневное дежурство, вышла, а Дмитрий Ивачинский вошел.

Валицкая ему протянула дружески руку.

– Наталья Афанасьевна, – сказал он, – я являюсь к вам с величайшей просьбой.

– Я готова сделать все возможное, – прервала она одобрительно.

– Дело идет о счастье моей жизни, – продолжал он, – я с вами объяснюсь прямо и без приготовлений: я люблю Цецилию Александровну; эта любовь давно владеет мною; вот уже более года, что я ее скрываю. Но дольше скрывать не могу.

Дмитрий всегда увлекался своими собственными словами. Можно было сказать, что не он ими управлял, а они им. Из этого выходило иногда нечто похожее на ложь.

– Я вашу тайну давно угадала, – отвечала Наталья Афанасьевна своим добрым голосом.

– Умоляю вас, – прибавил он, – помогите мне достигнуть этого счастья! возьмите на себя передать мою просьбу Вере Владимировне; склоните ее; будьте моим провидением.

– Вы уверены, что вас Цецилия любит? – спросила она.

– Я имею причины это полагать, – отвечал он с улыбкой, которая давала меру его ума.

– Мне самой это казалось; но видите, Дмитрий Андреевич, все это дело очень трудное. Будемте говорить откровенно друг с другом. Тут есть препятствие: князь Виктор…

– Князь Виктор! – проговорил Дмитрий с гордым пренебрежением, не будучи в силах отказаться от наслаждения в первый раз произнести это имя с такой интонацией.

– Да, князь Виктор, хотя я и совершенно убеждена, что он никогда не думал серьезно о Цецилии как о невесте для себя…

– Он, может быть, и думал о ней, – прервал снова Дмитрий с самонадеянной полушуткой, – но она-то о нем не думает.

Валицкая сделала ту известную мину, которая может значить все что угодно, и продолжала:

– Может быть; но он все-таки с ней любезничает, а мать надеется, что из этого выйдет свадьба. Огромное его состояние ее невольно прельщает. Я, с своей стороны, никогда не думала искать богатства при выборе мужа для Ольги, но Вера Владимировна на этот счет мнения другого. Я не знаю, могу ли я вам быть полезна в этом деле.

– Наталья Афанасьевна! будьте жалостливы! не откажите мне в вашей помощи! Вы одни можете все это устроить. Вы так коротки с Верой Владимировной, убедите ее согласиться на наше счастие! Это любовь взаимная; Цецилия будет несчастна с другим мужем, как я с другой женой. Вера Владимировна, верно, не захочет бедствия своей дочери, как и вы бы не захотели. Ужели вы бы не согласились с радостью в подобном случае, если бы дело шло об Ольге Алексеевне?

«Дурак!» – подумала Наталья Афанасьевна.

– Я не могу судить о других по себе, – сказала она умильно, – и не в праве требовать от них моих чувств и мнений. У меня другие понятия о счастье жизни, и я бы, разумеется, в подобных обстоятельствах не задумалась ни на минуту на месте Веры Владимировны. Но я боюсь, что она в этом отношении на меня не похожа. Однако я вам искренне желаю успеха. Но для этого надо поступить чрезвычайно осторожно. Видите, я, разумеется, очень дружна с Верой Владимировной; но я на нее почти никакого влияния не имею. Надо бы нам, чтобы сделать ей ваше предложение, найти кого-нибудь, чье мнение могло бы на нее подействовать; кого-нибудь, кто бы ей внушал почтение. Дайте подумать… Да вот, чего лучше?.. только возьмется ли она?

– Кто же? – спросил Дмитрий.

– Именно княгиня Анна Сергеевна, мать князя Виктора. Ее просьба будет иметь большой вес, и можно бы почти ручаться за успех. Только трудно будет ее уговорить: вы с ней мало знакомы.

– Но вы очень знакомы, Наталья Афанасьевна. Нельзя ли вам ее попросить?

– Да, может быть, она мне в этом не откажет. Она, впрочем, очень любит устраивать свадьбы. Попробуем! Я желаю вполне оправдать ваше доверие ко мне. Хотите, я вас повезу к ней теперь же и постараюсь ее упросить?

– Наталья Афанасьевна! я вам невыразимо благодарен. Какие вы добрые!

– Я всегда душевно рада оказать услугу моим друзьям, – сказала она, – особенно такую важную услугу. Дело идет о вашем счастии; я употреблю все старания.

Она позвонила; человек вошел.

– Карету через десять минут, – приказала Наталья Афанасьевна.

– Подождите меня здесь, – продолжала она, обращаясь к Ивачинскому, – я тотчас буду готова.

В самом деле, она через очень короткое время воротилась одетая и в шляпке, а карету подали так скоро, что можно было бы угадать, что она уже стояла заложенная. Валицкая и Дмитрий сели в нее и поехали к княгине Анне Сергеевне.

На дороге Наталья Афанасьевна, прислонясь в угол кареты, молчала или отвечала рассеянно на слова Ивачинского. Мысль, вследствие которой она уже теперь действовала, лежала еще в ней полутемная и неразвитая. Это был внезапный проблеск, одно из тех гениальных внушений, которые никогда не обманывают, как бы они неестественны и странны ни казались: веришь в успех, не видя еще возможности, не понимая еще исполнения. Теперь она обдумывала все, уясняла все подробности, приготовляла мысленно всю сцену и все более понимала, что дело пойдет на лад, что невероятное сбудется, что случай не изменит, что никакое обстоятельство, никакая песчинка не помешает удаче. Эта удача висела только на волоске, могла рушиться от одного слова; но Валицкая предчувствовала, что волосок не оборвется, что слово не скажется. Это было чутье интриганки, похожее на ясновиденье великого человека.

Они доехали, о них доложили, их приняли. Старуха княгиня была очень занята осмотром и выбором новых материй на платья. Но ради Валицкой она прекратила свои глубокомысленные толки и рассуждения с французской мамзелью, которая раскладывала перед ней свой заманчивый товар, и, отсылая ее, приказала прийти с ним вечером, чтобы можно было судить об эффекте материй при свечах. Потом она обратилась с приветом к Наталье Афанасьевне.

– Княгиня! – начала эта последняя. – Зная, до какой степени вы добры, я позволила себе привезти к вам молодого человека, счастию которого вы можете содействовать. Я была вперед уверена, что вы не откажетесь.

– Очень рада, – пробормотала княгиня, еще не понимая и не узнавая Ивачинского.

– Дмитрий Андреевич Ивачинский, – сказала Валицкая, его представляя. – Вы его встречали в свете.

– Очень рада, – повторила спесиво княгиня.

– Позвольте мне войти с вами в ваш кабинет, – продолжала Наталья Афанасьевна, – я вам причину нашего приезда объясню в пять минут, Я знаю, что вы всегда рады случаю сделать доброе дело. Побудьте здесь покамест, Дмитрий Андреевич.

Она пошла в кабинет с княгиней, которая, по правде, вовсе не была так падка к добрым делам и услугам, как уверяла Валицкая; но таким уверениям и убеждениям очень трудно противоречить; княгине же это было еще труднее.

Княгиня Анна Сергеевна, бог весть по какому откровению, догадываясь как-то, что для того, чтобы быть женщиной совершенной, следует к богатству еще прибавить нечто другое; между тем, презирая глубоко умственные способности и таланты, которые ей всегда казались признаками плебейства, давно потеряв свое прежнее преимущество – красоту; понимая опять-таки, что в ее лета уже не великая добродетель быть добродетельной, – решилась под старость быть доброй; это неимоверно стоило ее эгоистической натуре; но она упорствовала и в самом деле прослыла наконец доброй до невозможности. Воспользовавшись этим, Валицкой было очень легко ее уговорить, хотя княгиня сначала и не слишком понимала, зачем ей брать такое участие в этом Ивачинском и ехать сватать его. Но Наталья Афанасьевна была мастерица в таких случаях: она, наедине с княгиней, ей все дело превосходно объяснила и растолковала.

– Видите, княгиня, эти бедные дети страстно любят друг друга; но Вера Владимировна ищет для дочери партию блистательную, а молодой человек не богат.

– Не всем быть богатым, – заметила очень справедливо княгиня.

– Совершенная правда! но все-таки Вере Владимировне не хочется отдать Цецилию за него. Но она вас до того почитает и уважает…

Лицо княгини говорило: еще бы не уважала!

– Ваше мнение, – продолжала объяснительница, – имеет такой вес, что она, верно, согласится, если вы только возьметесь ей поговорить на этот счет. Вы понимаете, что ей вам отказать будет неловко.

– Разумеется, – подтвердила княгиня.

– Итак, вы поедете и пожертвуете часом, чтобы устроить счастье двух сердец и спасти их от отчаяния. Я ни минуты не сомневалась в вашей готовности исполнить мою просьбу.

– Хорошо, – отвечала княгиня, – я поеду хоть сейчас: доброе дело не должно откладывать.

– Я вас угадала, – сказала Наталья Афанасьевна. – Но еще одно. Вы понимаете лучше кого бы то ни было, как в подобных случаях надо воспользоваться слабостями людей. (Валицкая, говоря это, была истинно неподражаема.) Вы знаете, как Вера Владимировна гордится своей материнской проницательностью; и в самом деле, она необыкновенно следит за всеми чувствами и поступками своей дочери; она бы чрезмерно обиделась, если б вы ей об этой взаимной любви заговорили, как о событии, ей не известном, и если б вы даже почли за нужное назвать имя молодого человека. Вы ей, разумеется, только намекнете о нем, чтобы не оскорбить ее главного самолюбия. Она вас поймет при первых словах и будет очень довольна вам показать, что поняла и что от нее ничего касательно Цецилии укрыться не может. Что же делать! Она такая добрая женщина, что ей можно простить это маленькое материнское тщеславие.

– Разумеется, – молвила княгиня, – и я постараюсь ее пощадить.

– Вы всегда так деликатны, – продолжала Валицкая, – и так умеете поступать со всеми! Вы знаете, что для того, чтобы склонить Веру Владимировну, ей советов давать не должно; она их не любит.

– Знаю, – отвечала княгиня, – я ей просто скажу, что я взяла на себя испросить ее согласия.

– Именно, – сказала Наталья Афанасьевна.

Они вместе вышли в салон, где ждал нетерпеливый Дмитрий. Княгиня приняла красноречивые излияния его благодарности и велела подать свою карету.

– Будьте покойны, – повторила она, сажаясь в нее. – Я все устрою и пришлю вам сказать.

– Я уверена, княгиня, – отвечала Наталья Афанасьевна, – что вы чрезвычайно ловко поступите и ничего не забудете, что бы могло довести до цели. У вас память сердца.

С этим княгиня отправилась, уже очень довольная своим великодушным самоотвержением, которое ее увлекло ехать в самый жар, почти через весь парк, для чужой пользы. А Наталья Афанасьевна села опять с Дмитрием в свой экипаж и не могла не выговорить несколько вдохновенно:

– Домой!

Вера Владимировна была готова отправиться по своей привычной визитной должности, когда ей доложили о приезде княгини Анны Сергеевны. Это было событие необыкновенное: княгиня по утрам редко выезжала и, пробывши накануне весь вечер у Веры Владимировны, очень ее удивила, являясь опять на другой день: тут можно было что-то вообразить. Вера Владимировна поспешила ей навстречу и усадила ее.

– Я к вам нынче приехала не с простым визитом, – начала княгиня, – я взяла на себя дело довольно деликатное: мне поручено сделать вам предложение…

Она остановилась, чтобы понюхать табаку. Вера Владимировна внутренне вздрогнула, как от гальванического удара. Она еще не смела радоваться.

– Предложение насчет Цецилии, – продолжала княгиня медленно. – Вы, верно, понимаете, о ком идет речь.

Вера Владимировна не могла уже не обрадоваться.

– Вы, верно, вчера заметили, – прибавила княгиня и опять понюхала табаку.

– Я, – сказала Вера Владимировна, – я точно заметила.

Как ей было не признаться в этом? Она и действительно так зорко следила в течение вчерашнего вечера за всеми словами и шагами князя Виктора!

– Да, – примолвила еще княгиня, – и я также нечто видела. (Это доказало бы невероятную способность видеть, потому что княгиня почти весь вечер провела за карточным столом, в особенной комнате.) Конечно, – продолжала она, – вы уже отгадали и Цецилиину любовь!

Со стороны всякого другого Вера Владимировна чрезвычайно бы обиделась даже и предположением, что Цецилия тайно любит кого-то. Но это говорила сама мать князя Виктора; Вере Владимировне нельзя было ей тут противоречить; да и дело шло уже не о том, чтобы обижаться.

– Любящая мать всегда отгадывает все сердечные движения своей дочери, – возразила она с чувством, едва скрывая свое торжествующее блаженство.

– Я думаю, – молвила княгиня, – что вы ничего не имеете против этого.

Если б ее слова были выбраны самой Валицкой, они не могли б более соответствовать цели этой последней. Можно было пожалеть о смелой учредительнице этой сцены, что она ее не видела.

– Я никогда не хотела стеснять Цецилию, – отвечала нежная мать, – она была вольна в своем выборе. Ее воспитание ручалось мне за то, что этот выбор будет мной одобрен.

– Я так и полагала, – сказала княгиня, – и была уверена, что вы не будете противиться этой взаимной любви. Итак, вы соглашаетесь?

– Княгиня, – отвечала Вера Владимировна, уступая очень естественному искушению воспользоваться благоприятной минутой, которая ей позволяла быть безнаказанно женщиной великодушной и стоической, – я не думала о богатстве для Цецилии; я только желала ей найти мужа с душевными достоинствами и с теплым сердцем, человека благородного в истинном смысле этого слова. Мои желания исполнились; бог услышал мою молитву!

– Итак, – повершила опять княгиня, – я могу ехать домой с удовлетворительным ответом? Вы соглашаетесь?

– Соглашаюсь с искренней радостью, – подтвердила Вера Владимировна, – я для моей дочери лучшего мужа желать не могла. Я знаю, что она будет счастлива.

– Конечно, – молвила княгиня, – вы совершенно правы. Счастье ведь не в деньгах.

«Разве она сына хочет лишить наследства?» – подумала испуганная Вера Владимировна.

– Любовь все переносит, – продолжала княгиня, прибегнув опять к своей золотой табакерке, – ваша Цецилия с радостью пожертвует пустым излишеством и некоторыми маловажными привычками. Вы так прекрасно умели развить ее рассудок; ее будет удовлетворять и умеренная доля.

«Это что? это что?.. – думала бедная Вера Владимировна. – Господи! что это значит?.. Уж не затеяла ли и она сама идти опять замуж? имение-то ведь все ее…»

Она взглянула на княгиню. Трудно было сделать такое предположение.

– Итак, – сказала княгиня, вставая, – я поеду домой утешить молодого человека, который ожидает ответа с нетерпением. Я за него очень рада; он меня давеча так умолял, что я не могла ему отказать взяться поговорить вам о его предложении, хотя мне это сперва и показалось не совсем кстати. Ну, слава богу! дело с концом, А он, бедный, боялся отказа. Но я знала, что вы согласитесь, вы такая добрая мать. Да он, кажется, и человек очень порядочный; у него хорошие знакомства; он может вступить в какую-нибудь выгодную службу, найдет протекцию и выйдет в люди. Я скажу Виктору, чтобы он об нем похлопотал. Ну, так прощайте же.

Вера Владимировна уже ровно ничего не понимала. «Так это и вовсе не князь Виктор? – спрашивала она себя внутренне с отчаянием. – Да кто же он такой?..»

А нельзя было осведомиться об имени человека, за которого она согласилась отдать дочь.

Она, смущенная, искала возможности спасения и не находила; в ее голове все перепуталось. Ей мелькнуло, однако, будто бы средство, и она за него ухватилась с жадностью погибающего.

– Позвольте, княгиня, – вымолвила она, – не слишком ли мы в этом поторопились? Я должна поговорить серьезно с Цецилией.

– Вам ее любовь известна, – отвечала княгиня, – ее и спрашивать нечего.

– Разумеется… но все-таки… этот шаг так важен, что надо молодой девушке его совершенно обдумать; так легко ошибиться!

– Вы сейчас же говорили, что вы для Цецилии лучшего мужа желать не могли.

– Разумеется… я уверена… однако… позвольте мне ее спросить…

Несчастная Вера Владимировна совершенно терялась.

– Извольте, – сказала княгиня, – поговорите с ней, хотя мне это кажется и вовсе ненужным. Она, верно, будет готова идти за человека, которого любит. Прощайте же.

Вера Владимировна была спасена: с Цецилией она могла справиться, она могла проведать ее тайну, запретить ей думать об этом человеке без состояния, истребить эту глупую любовь и найти какой-нибудь предлог, какую-нибудь отговорку, чтоб отказать. Она, конечно, была предобрая мать, она всегда была готова исполнять прихоти и желания своей дочери; но тут уж дело шло о другом, тут уж было не до шутки.

Все это быстро смекая, она, несколько ободренная, провожала княгиню.

Гениальный план Валицкой не удался, дело было для нее проиграно, несмотря на ее твердую веру в успех. Чтоб эта вера ее не обманула, надо было теперь вступиться какому-нибудь вовсе постороннему, непредвиденному обстоятельству.

Обстоятельство явилось.

Иначе и быть не могло! Наполеон не погиб от адской машины, потому что женщине вздумалось надеть другую шаль.

Валицкая в эту минуту имела также свою звезду. Княгиня, сопровождаемая Верой Владимировной, шла к двери. Эта дверь отворилась, и Цецилия вошла в бурнусе и шляпке, готовая ехать с матерью.

– Да вот и она сама! – воскликнула княгиня. – Мы ее сейчас же спросим. Послушай, ma chère enfant[60], Ивачинский просит твоей руки, мать твоя согласна; хочешь ли ты идти за него?

Цецилия вспыхнула, побледнела опять и сказала в радостном смущении:

– Если маменька согласна, я буду счастлива!

– Вот видите, – подхватила княгиня, – я была права. Бедные дети! Ну, теперь все хорошо; я ему сейчас пошлю сказать.

Вера Владимировна не могла говорить, не могла почти уж и понимать.

Дверь снова отворилась. Валицкая с Ольгой явилась как призванная в эту решительную минуту. Ее инстинкт руководствовал ею так же верно, как чутье ворона ему указывает путь к трупу.

Она, едва входя, была уже совершенно спокойна: она успела взглянуть и отгадать.

– Поздравьте Цецилию, – сказала ей княгиня, – она невеста Ивачинского.

Ольга бросилась на шею подруги; Валицкая с чувством пожала руку своей приятельницы.

– Вы счастливая мать! – сказала она ей. Вера Владимировна заплакала.

Добрая княгиня послала свою карету за Дмитрием. Он приехал; все пошло обыкновенным порядком; все были очень тронуты, особенно Наталья Афанасьевна. Приехал домой и муж Веры Владимировны; Валицкая, его встречая, тотчас уведомила о случившемся, и что недоставало только, чтобы согласился и он. Он согласился и благословил дочь.

Вера Владимировна содрогнулась от внезапной досады на себя: она в своем смущении забыла про мужа! он мог бы быть орудием спасения, будто бы не захотеть выдать Цецилию за Ивачинского. Теперь было уже поздно хватиться.

Княгиня была осыпана благословениями и похвалами. Она объявила, что весьма довольна своим утром, и сама вызвалась быть посаженою матерью.

Дмитрий Ивачинский остался обедать и вступил во все права жениха. Вера Владимировна была, как все женщины хорошего общества, достаточно образованна и усовершенствована, чтобы в нужном случае иметь вид, вовсе не соответствующий ее внутренним чувствам, и сумела и тут превосходно сохранить все приличия. Для Цецилии этот день прошел в радостном волнении; она едва могла верить в истину сбывшегося.

Итак, она была в самом деле невеста Дмитрия? Препятствия, которые ее пугали, исчезли, затруднения все сгладились; она осязала свою осуществленную мечту.

Вечер прошел неимоверно скоро. Было уже поздно, когда Вера Владимировна отослала Дмитрия домой.

Утомленная от радости, вошла Цецилия в свою комнату: стала раздеваться машинально, машинально легла, с думой единой, восхитительной. Благодатно окружала и живила ее атмосфера спокойного счастия. Всякая мысль ласкала, всякое чувство лелеяло…

Тихая ее улыбка встречала приближающийся сон… он уже носился над ней…

А вдали было так много чудных видений, светлых блаженств…

И ветр чуть шепчет, тихо вея;

Сквозь мглу ветвей глядит луна;

И бесконечная аллея

Густого сумрака полна.

Кто, в глубине ее вставая,

Мелькает там чрез лунный сад?

Чернеет ближе тень немая,

Сияет ярче звездный взгляд.

«Да, знаю я, идешь ты снова;

Опять мне в сердце смотришь ты;

Опять твое прогрянет слово,

Младые разобьет мечты.

Всегда ты, горестная сила,

Мне радость обращаешь в ложь:

Как пламя жгучее в кадило,

В меня ты мысли луч кладешь.

Оставь меня, о строгий гений!

Ты всё печальней и мрачней;

Боюсь твоих я откровений,

Любви безжалостной твоей.

Пускай к вседневной, пошлой доле

Свою я душу приучу:

Я не хочу предвидеть боле,

Я боле ведать не хочу!

Зачем напрасно рвешь от мира

Немую узницу его

И без земного жить кумира

Земное учишь существо?

Ужель должны мы так тревожно,

Так тщетно путь пройти земли?

Лишь то любить, что невозможно,

В то верить только, что вдали?

Зачем же краткий день обмана

Оставить сердцу ты не мог?

Зачем вперед, зачем так рано

Мне твой губительный урок?» –

«Затем, чтоб ты туда глядела,

Где вечность роковая ждет;

Чтоб поняла иное дело,

Чем этот ряд пустых забот.

Затем, чтобы души светило

Не угасало в тьме земной;

Затем, чтобы не совершила

Ты святотатства над собой.

Вставай из жизненного праха!

Уйми смятение в груди!

В лицо ты истине без страха,

Душа бессмертная, гляди!

Пойми, что тщетны все желанья,

Что бытие – чреда утрат;

Что жертвы в нем без воздаянья,

Что в нем страданья – без наград.

И чувствуй, что в тебе есть что-то

Неизъяснимое теперь,

Что выше всякого расчета,

И всех блаженств, и всех потерь!»

8

После достопамятного утра, которое так внезапно решило судьбу Цецилии, вокруг нее все изменилось и оживилось, как это обыкновенно бывает в доме, где невеста. Дни быстро проходили один за другим, до того наполненные, что становились совершенно пусты. Пылкий жених, как водится, умолял поспешить со свадьбой; благоразумная мать откладывала ее, требуя времени, необходимого для приготовлений. Вера Владимировна, видя, что уже делать нечего, доказала, что она очень умная женщина, решась, назло своим неприятелям и приятелям, быть совершенно довольной этим браком и, употребляя его рамкой, в которую она стала, весьма выгодно, вставлять большую часть своих добродетелей: бескорыстие, великодушие, материнскую любовь и прочее, и прочее, по случаю чего она имела удовольствие говорить прекрасные фразы и принимать трогательные похвалы.

Дом был завоеван торговцами, приказчиками, драпировщиками, татарами, швеями, модистками. Везде находились образчики, свертки, картонки, пакеты. Поздравительным визитам не было конца; разъезды, обеды, вечера сменяли друг друга. Весь суетный, коловратный ход светской жизни ускорился до головокружительного движения. Эта живая тревога, этот веселый шум около невест напоминает невольно оглушительную музыку и барабанный бой, с которыми ведут солдат на смертную битву. Оставалось так мало времени для необходимых распоряжений, надо было заботиться о столь многоважных подробностях, рассматривать столько модных журналов, выбирать столько различных и всевозможных материй и штофов, толковать так часто с бриллиантщиком и золотых дел мастером, примеривать столько платьев, пеньюаров, бурнусов, шалей, шляпок, чепцов и уборов, одним словом, так заняться сущностью дела, что не оставалось ни одной свободной минуты помыслить праздно о чем-нибудь другом.

Да и о чем и к чему было тут и мыслить, особенно для Цецилии? Желания ее исполнились, тайные сны сбылись; вокруг нее было светло и прекрасно, она достигла этих волшебных часов жизни, когда занавес чудесной близкой будущности ежеминутно чуть-чуть приподнимается, позволяя девственному взору мгновенно взглянуть, чуткому сердцу радостно содрогнуться. И все для нее было так ново, неожиданно, неслыханно; весь этот мир, в котором она вдруг очутилась, был до сих пор всегда так утаен от нее, так тщательно отсторонен и укрыт, что ее понятиям не могло предстать никакого сравнения с чем-нибудь похожим, и что она должна была счесть себя каким-то блаженным, великолепным исключением из общего порядка. Дмитрий притом не изменял всегдашнему обычаю женихов и так же невинно и добросердечно, как они все, вел эту неведущую, легковерную душу от обмана к обману, от заблуждения к заблуждению, одно другого утешительнее и прелестнее. Ложь осторожной матери он сменял ложью нежного любовника, сберегая неумолимую правду для изречений строгого мужа. Куда ни оглянись, везде встречались угождение и лесть, веселые лицы и приветливые слова. О чем же тут было размышлять и задумываться? Ровно ни о чем. Все представлялось в прекрасном виде; лучшего Цецилия и придумать не могла. Дмитрий был небогат, по светским понятиям почти беден, но даже и это самое обстоятельство умножало ее удовольствие. Вопреки всему слышанному и виданному, вопреки всем общим мнениям, всем материнским нравоучениям, она, бог весть почему, безотчетно чувствовала в себе, что чем-то выше и лучше предпочитать бедность богатству, Ивачинского – князю Виктору. Она искренне радовалась своему выбору. Правда, она бедность понимала по-своему, как нечто грациозное, привлекательное, какой-то новый наряд, который ей будет очень к лицу; и она уже мысленно нетерпеливо устраивала тесный быт, на который пошло бы более денег, чем на пышный; она мечтала, как будет мило жить в бедности, носить платья самые простые, сшитые у Madam André, у которой фасон стоит вдвое дороже самой ткани; убрать себе отлично и изысканно маленькие комнаты, ездить в легкой, красивой карете, заложенной только парой прекрасных серых лошадей; даже иногда, в хорошую погоду, ходить с мужем пешком, в нарядном бурнусе или в бархатной шубе, подбитой горностаем. Других стеснений она не ведала и себе представить не могла. Она, конечно, иногда замечала некрасивое платье или старую, неуклюжую коляску иной дамы, про которую говорили с обидным сожалением, что она бедна; но ведь это было только недостаток вкуса и неуменье: как возможно не быть в состоянии сшить себе модного платья и иметь пристойный экипаж? какая бедность не позволяет даже этого? Ей случалось, в своих прогулках, видеть гнусные лачужки, встретить женщин в скудной, затасканной одежде, которые в мороз укрывались только старым платком, бледных мужчин в изодранных шинелях, изнуренных детей в отвратительно грязных рубашонках; но это были уже жители иного мира, существа иного разряда, с которыми она ничего не могла иметь общего. У ней был ежедневно перед глазами пример другого, может быть еще более жалкого существования, разительный пример бедности салонной – Надежда Ивановна; но это было опять-таки совсем другое: это была Надежда Ивановна; да она про нее и не помнила.

Итак, чего же ей оставалось более желать? Дмитрий был страстно влюблен в нее, Дмитрий был очень хорош собою, чрезвычайно comme il faut[61] и совершенно образован и умен. Он ей иначе казаться не мог: она, прожившая весь свой век в этой всеобщей атмосфере пошлости, не могла быть поражена пошлостью Ивачинского, точно так же, как бедный артельщик, не выходящий из грязной мастерской, не может замечать тяжкой духоты своего жилья. Да, не легко и женщине с более обширными понятиями скоро разгадать посредственный ум среди условной образованности общества. Как и чем различить в аристократическом салоне пошлого человека от гениально умного? разве только тем, что первый тут обыкновенно кажется умнее. Наконец, вдобавок ко всему, Дмитрий был неимоверно добр и кроток донельзя, даже почти и слишком: отличительная черта всех мужей будущих, излишество, к счастью потом исчезающее.

Стало быть, опять-таки чего же Цецилия могла еще желать? как ей было не чувствовать себя блаженнейшим существом в мире? чего ей недоставало?

Может быть, одного: несколько истины среди всей этой прекрасной фантасмагории… Но что есть истина?..

Солнце спускалось за пестрые домики парка, нарядное население высыпало из них; большая часть этих загородных жителей, этих прелестных любительниц природы катилась по шумному шоссе в освещенный театр, привлекаемая новым французским водевилем. Вечер возобновлял обыкновенное, ежедневное движение; вчерашнее повторялось однообразно и неутомимо в Петровском парке, так же, как и на небе, где напротив пылающего заката всходила белая луна и мерцал еще чуть видный Арктур.

В салоне Веры Владимировны шла очень живая и интересная беседа. Она с несколькими приятельницами, в числе которых Валицкая сохраняла первое место (так ловко и искусно она сумела скрыть свое гениальное сватовство), занималась главной заботой материнского сердца – близкой свадьбой Цецилии, просила дружеских советов насчет подвенечного платья и драгоценных камней, присланных бриллиантщиком и разложенных на столе перед ней. Надлежало выбрать из них те, которые шли всего более к невесте.

– Я ей к венцу подарила лучшую часть своих алмазов, и их обделали с большим вкусом, – сказала она, – но не знаю теперь, на что решиться для другого наряда. Бирюзы ей вовсе не к лицу.

– Очень хороши эти аметисты, и работа отличная, – заметила одна дама, – но аметисты, как бы хороши ни были, никогда не производят эффекта.

– Возьмите опалы, – предложила другая, – это, по-моему, лучший камень.

– Нет, – возразила Валицкая, – если надевать опалы, то они должны быть уже необыкновенно прекрасны и цены царской; я бы взяла изумруды, они чудесно идут к черным волосам и бледности вроде Цецилиной.

– Я сама бы их предпочла, они точно очень выгодны для нее, – подтвердила Вера Владимировна, – но если так, то я уже возьму парюру, которую приносили вчера; она несравненно лучше этой. Эти камни довольно посредственны; они бы много потеряли в сравнении с изумрудами Софьи Chardet, a я этого не хочу. Вы их видели? – прибавила она, обращаясь к одной из присутствующих.

– Да, – отвечала та, – молодая была в них, два дня тому назад, на вечере своей тетки; они удивительно хороши, особенно браслеты и пуговицы, и этот наряд шел превосходно к ее палевому платью.

– Она прекрасно одевается, – молвила другая дама.

– Особенно с тех пор, как вышла за денежный мешок, – прибавила третья, улыбаясь.

Вера Владимировна также улыбнулась.

– Я не постигаю, – сказала она потом очень серьезно, – как можно из денег жертвовать своей дочерью таким образом; по-моему, обязанность матери заключается не в том, чтобы добыть себе богатого зятя. Я ее понимаю иначе и выше. На всякую мать возложена святая ответственность, и она виновата, если не предпочла счастье своей дочери всем другим расчетам и выгодам.

– Вы не довольствуетесь тем, чтобы прекрасно определять долг матери, – отвечала ей тронутая Наталья Афанасьевна, – вы этот долг еще прекраснее исполняете, что встречается гораздо реже.

– Я могу по крайней мере дать себе свидетельство, – продолжала Вера Владимировна добросовестно и скромно, – что мои слова и поступки согласны между собой. Я свои убеждения всегда искренне высказывала и всегда действовала соразмерно с ними.

Во время этих рассуждений Цецилия сидела поодаль с Дмитрием и слушала только его тихие слова, сказанные ей почти на ухо, в виде тайны, хотя тайны тут и вовсе не было. Общие места, которые он ей таким образом поверял, могли быть провозглашены где угодно и поведаны всему миру; но ей все эти пустые речи казались, разумеется, преинтересными. Да ведь дело было и не в речах: тут действовал магнетизм взгляда, улыбки, голоса; тут значение таилось в тысяче незаметных обстоятельств. Этот влюбленный шепот, эта замысловатая беседа была, конечно, благоразумна и прилична в высшей степени; но как бы молодая чета ни соблюдала требований хорошего общества, как бы Дмитрий ни был благопристоен, как бы Цецилия ни была превосходно воспитана, все-таки они не могли проявляться совершенными куклами; и между ними укрывались от взора Веры Владимировны беспрестанные прегрешения против строгих законов света. И все это делалось так тайно, что походило на грешный поступок и было тем сладостнее. И какая девственная душа не поняла прелести этих легких преступлений? какая женщина, исповедываясь сама себе, не созналась, что коснуться этих сердечных, смущающих радостей украдкой, вскользь, со страхом и трепетом во сто раз упоительнее, чем их вкушать явно и спокойно? и что мы, дети Евы, все больше или меньше мнения той италианской графини, которая, кушая прекрасное мороженое в палящий день, воскликнула чистосердечно: «Ах! как жаль, что это не грех!»

Цецилия встала с своего места и вышла на балкон; Дмитрий вскоре последовал за ней, и они оба очутились почти одни; их отделяли от салона и укрывали два густых померанцевых дерева, которых бесчисленные цветы благоухали ароматнее к ночи. Сумерки уже сгущались, далекие звезды светлели одна за другой. Других свидетелей тут не было, и Дмитрий понял, что под божьим небом, в виду звезд, не стыдно предаться сердечному движению: он быстро обхватил свою прекрасную невесту и прижал смелые уста к ее бледной щеке… Она вздрогнула, вырвалась… и потом остановилась недвижная, прислоняясь к стеклянной двери; в ней что-то пробудилось и засияло ярче тех ночных светил. Сквозь все умственные пелены, сквозь все незнания, сквозь всю ложь ее жизни сверкнул отблеск небесной истины, чувство искреннее, откровение душевное… протекла минута, может быть единственная в ее земном бытии… и она тихо вошла опять в комнату и села задумчиво.

Разговор вокруг стола продолжался. Цецилия слушала эти толки, не вникая в их смысл, и отвечала как следовало на непонятные вопросы с той странной способностью, которою мы иногда владеем или которая, точнее сказать, владеет нами в часы сердечного сомнамбулизма. Наконец все посетительницы разъехались; уехал и Дмитрий, и Вера Владимировна осталась одна с дочерью. Она воспользовалась остальным вечером, чтобы с Цецилией рассмотреть и выбрать прекрасные кружева и дать ей кстати множество нравственных наставлений и полезных советов; потом перекрестила ее и послала ложиться спать. Цецилия ждала с нетерпением этой возможности быть одной; она поспешила раздеться и отправить горничную. Наедине с самой собою она облокотилась на мягкие подушки и предалась своим блаженным мечтаниям. Ее душой овладело упоительно надменное спокойствие; несчастие было для нее бессмысленный звук; она царила над судьбой; она стояла перед жизнию, как заимодавец перед должником, с правом взять свою собственность; она дерзновенно и неустрашимо верила и в незнакомую будущность, и в сердце свое, и в сердце чужое. Странное, вечно новое, вечно неизъяснимое проявление! Где причина так радостно стремиться к неизвестному? так слепо доверять? где залог? где обеспеченье? И оно право, это неестественное, это безумное, это всегда обманутое убеждение. Тут то же величавое сумасшествие Дон-Кихота, который конвойной страже велит освободить каторжников и предоставить их небесному правосудию. Он прав, восторженный безумец, когда он доверчиво снимает оковы с преступника, и только разврат других делает его виновным и смешным.

Высокие души сохраняют всегда это верование в человечество; но все его почувствовали в себе хоть на несколько мгновений.

И нам, детям, рассказывают прекрасную черту Александра Македонского. Дайте срок, мы все, хоть раз в своей жизни, станем с ним наравне; мы все, как он, выпьем кубок, когда б и весь мир нас уверял, что он отравлен.

И она продолжала сладостно бредить, молодая счастливица. Уже мысли подернулись туманом, и мечты блуждали, перепутанные дремотой; но блаженство в душе сияло сквозь полусон. Ее голова наклонялась медленно и коснулась подушки… длинные ресницы опустились… и сладко засыпающая вдруг содрогнулась, как в нежданном испуге; взор ее блеснул и снова погас. И луна шла высоко и глядела в окно… и внезапным взрывом, издалека, чрез простор полет промчался бурный, и вершины сонные дерев в темноте мгновенно зашумели, и опять умолкли, чуть дыша…

Стихло всё; фонтана только слезы

Падают незримо в тьме аллей;

Спят листы, не трогаются лозы,

Тишина недвижней и немей.

Что же вдруг, как бы с покоем споря,

Слышится в безмолвии ночном?

Бьется ли глухая бездна моря?

Ропщет ли вдали грозящий гром?

Чей-то зов безвестный и могучий?

Ей с высот в глаза глядит луна,

Мирен дол, и небеса без тучи.

Что ж душа боязнию полна?

Там он ждет, где тению немою

Недвижим чернеет кипарис:

Легкою сошлись они стопою,

За руку, безмолвные, взялись.

Темные проснулись в ней понятья,

Грудь ее наполнил вещий глас;

И она, склонясь в его объятья,

Током слез внезапно залилась.

Чья ж над ней живительная сила

Протекла среди ночных чудес?

Чья же мысль над ней заговорила,

Уносясь в бездонности небес?

Не его ль?.. не в чувстве ли взаимном

Потряслось в ней сердце, как струна?

Не с его ль поют созвучным гимном

И фонтан, и звезды, и она?

Пора пришла!.. душа готова!..

Заветный звук, вложить в уста!..

Втеснись в таинственное слово,

Всего высокого мечта!

Любовь! непонятое чудо!

Как сходишь в бренные сердца

Ты, гостья светлая, оттуда,

Где нет начала ни конца?

Любовь! вступая в мир телесный,

Рабой ты отдана судьбе;

Защиты нет тебе небесной,

Нет свыше помощи тебе!

Не сокрушишь толпы устава,

Не победишь ее страстей;

И будешь ты всегда неправа,

Всегда безвластна перед ней.

Блаженный сон людского края,

Несешься ты в житейской мгле,

Знакомая, но всё чужая,

Всё недоступная земле.

Вотще тебя, святая треба,

Стремится сердце воплощать:

О херувим, слетевший с неба

Уходишь в небо ты опять!

Но божества душа коснулась,

Но тайны в ней нашли язык,

Но бесконечность распахнулась,

И взгляд в нездешнее проник.

Пошли ж на миг, о дух вселенной,

Блестящий в светлых тех мирах,

Неизмеримость в образ тленный,

Небесный луч в житейский прах!

На миг трепещущие души

В священных силах закали;

Да видит взор, да слышат уши,

И смолкнут ропоты земли!

9

Успев наконец устроить как следовало все необходимое для брака Цецилии, Вера Владимировна назначила день свадьбы, по причине которой она оставила парк и возвратилась с дочерью в свой дом на Тверском бульваре. Между тем Дмитрий Ивачинский съездил в деревню к больному отцу, чтобы получить его благословение и, сколько возможно, приготовить там свое скромное жилье для приезда Цецилии, пожелавшей провести с ним, в его сельском уединении, эти первые дни супружества, в которые влюбленные новобрачные не могут насытиться созерцанием друг друга и впадают в счастливое заблуждение, воображая, что весь остальной мир создан совершенно без нужды и пользы.

Отсутствие Дмитрия продлилось неделю, и в течение этой недели он отправил к Цецилии семь длинных писем, из коих Вера Владимировна, через руки которой они проходили, конфисковала два, по своему строгому, самовластному цензурному уставу нашедши в них какой-то неприличный запах жорж-зандизма, долженствующий остаться чуждым ее дочери до самой свадьбы. Может быть, она была права, но последствием ее осторожности были для Цецилии две бессонные ночи, в которые она себе до утра ломала голову насчет возможного содержания этих заветных двух писем, неутомимо придумывая бесчисленные разрешения интересной загадки.

Наконец после этого семидневного, бесконечного отсутствия Дмитрий воротился, влюбленнее чем когда-нибудь. Он принадлежал к числу тех людей, которые во всех своих чувствах и действиях будто сходят с горы по крутой наклонности. Они уже не в силах остановиться на минуту и с каждым шагом увлекаются более и более. Так же, как они все, Дмитрий принимал этот недостаток силы за пылкость характера и неодолимую буйность страстей. Свидание было трогательно, сама Вера Владимировна расчувствовалась при этом случае и убедилась в будущем счастьи своей Цецилии, о котором все знакомые и даже незнакомые говорили с большим участием.

Жданный срок приближался и наступил. Накануне дня, который должен был так благополучно изменить всю ее жизнь, невеста сидела у окна своей комнаты и глядела в тихом раздумье на длинный бульвар. Начиналась вторая половина августа, месяца у нас почти всегда уже осеннего. День был пасмурный; сизые, холодные тучи тянулись лениво по небу. Москва еще сохраняла свой летний, пустынный вид; редко проносился экипаж по степенной улице; на безлюдном бульваре являлся только иногда какой-нибудь плебейский поспешный прохожий в синем кафтане или сером армяке. Пыльные липы стояли неподвижны, с каким-то усталым, скучливым выражением; сырой воздух веял дождем.

О чем думала Цецилия так долго, с таким рассеянным взором? что было причиной такого почти унылого мечтанья? Она сама не могла бы этого сказать. Мы не властны над своими непонятными чувствами, и не от внешних событий зависят наши впечатления. Кому не делалось иногда тяжело и грустно на сердце среди блистательного праздника, общего шумного веселия и своей собственной радости? Она, может быть, испытывала в эту минуту, как странно иногда стесняет грудь человека наступающее исполнение его страстных желаний, как будто б он, хотя на одно мгновение, понимает всю их слепоту и ничтожность.

Своенравную эту думу прервала вошедшая горничная Аннушка.

– Маменька приказали вам доложить, чтобы вы пожаловали кушать; они уже изволили сесть за стол.

– Как, – сказала Цецилия, – разве уж так поздно?

– Пробило пять часов-с.

Цецилия поспешила в столовую, где ее ждала мать.

Дмитрия в этот день не было.

Вера Владимировна захотела, чтобы Цецилия провела этот вечер наедине с своими подругами. Это было нечто вроде девичника.

Вера Владимировна была известна по своему патриотизму и любви ко всем русским обычаям, хотя она, когда ей случалось их исполнять, давала им физиономию довольно французскую.

Часу в девятом съехались к Цецилии ее молодые приятельницы. Прежде всех приехала Ольга, необыкновенно веселая. Князь Виктор был все эти дни с нею чрезвычайно любезен, что она и поспешила рассказать тотчас Цецилии наедине.

– Представь, душенька, я вчера находилась в ужасном положении. Ты знаешь, что у нас была учреждена большая кавалькада в Покровское. Прекрасный путешественник, которого ты у нас видела, лорд Гранвиль, участвовал в ней и предложил мне пари, что он меня перегонит. Я согласилась, надеясь на свою лошадь. Вот утром приходят мне вдруг сказать, что она хромает. Это было в присутствии князя Виктора, который заехал узнать о маменькином здоровье. Я была в отчаянии, что должна отказаться от кавалькады, а особенно от пари с лордом. Между тем князь Виктор уехал, и вообрази, через час потом он мне присылает своего грума с Гульнарой, лучшей из его лошадей, и велит мне сказать, что он искренне желает, чтобы я с ней выиграла свой пари. Я и в самом деле выиграла! Каково?

Цецилия приняла сердечное участие в Ольгиной радости.

– Я всегда думала, – сказала она, – что ты будешь женой князя Виктора. Дай тебе бог счастия!

Ольга бросилась ей на шею. Вошли другие посетительницы, и началась обыкновенная беседа молодых девушек: веселая болтовня, легкие насмешки над отсутствующими приятельницами, невинные тайны, прошептанные на ухо, иногда, невзначай, колкое словечко – и все это удивительно грациозно.

Цецилия, разумеется, была царицей пленительного круга; ей подруги платили ту невольную дань, на которую имеет право торжественная избранница любвн, что понимают все эти догадливые, непосвященные Ундины. Она сама дышала сладкой гордостью, какую чувствует в себе каждая невеста, даже бедная нареченная ремесленника. Ее утренние, неясные думы совершенно исчезли в ней. Она опять доверяла радостно своей судьбе. Молодые гостьи занялись подарками, сделанными ей женихом, матерью и родными, рассматривали, расспрашивали, хвалили, оценяли, завидовали, – и часы проходили живо и весело.

Они проходили еще веселее в то же самое время в зале одного дома у Арбатских ворот, где жил Дмитрий Ивачинский. Он в этот вечер, буйно беседуя с десятком друзей, прощался со своим холостым бытом. Шампанское текло, сигарки дымились вокруг стола, где недавно кончился обед и на скатерти которого теснились бутылки, сверкали бокалы и темнели широкие пятна пролитого бургондского и лафита. Молодые повесы приходили в восторженное состояние. Раздавался крик, спор, бойкий смех, резкие шутки и вся примесь грубой мужской утехи. Ильичев рассказывал непристойные анекдоты, слушатели хохотали во все горло; громче всех хохотал Дмитрий, который пересаливал и веселье, так же как чувствительность и печаль. Он всегда боялся не оправдать перед самим собой собственного почтения к своей необузданной силе.

Между тем Цецилия в кругу своих приятельниц говорила им о неимоверной кротости и застенчивой любви своего будущего мужа и вычисляла все его добродетели.

Было уже довольно поздно. Молодые девушки вышли на балкон; звездное небо сверкало; темные тучи утра сошли с него и легли черным поясом вдоль горизонта. Цецилия прислонилась к решетке и вспомнила, как стояла с теми же посетительницами, на том же балконе в одну майскую ночь, три месяца тому назад; и она с душевным наслаждением подумала про себя, как много сбылось для нее, как счастливо изменилась ее судьба в эти три месяца.

Когда все веселые гостьи уехали, когда Цецилия пожелала матери доброй ночи и вошла в свою спальню, она была исполнена радостным волнением; она в течение всего вечера так много говорила с подругами про Дмитрия, так припомнила и расхвалила все его достоинства и прекрасные качества, так похвастала его любовью и своим счастьем, что, упившись сладким хмелем этого разговора, находилась еще под приятным влиянием своих собственных слов. Она позвонила горничной, освободила свои длинные косы, растянула сжимающий кушак, сбросила платье и тесный корсет, стряхнула легким движением стройный башмак и, вложив босые ножки в мягкие турецкие туфли, надев свободный пеньюар, отпустила Аинушку и села на диван. Дверь затворилась за горничной, молодую невесту окружило молчание и мирные сумерки. Одна лампочка иконы освещала уютную спальню, слабо и таинственно сияя с высоты киоты. Томный луч падал на склоненную голову с раскинутыми черными волосами, на чистое чело, на сладостную полуулыбку нежной мечтательницы. Юная душа рассказывала себе в тишине ночной какую-то безмолвную чудесную повесть. Звезды мерцали сквозь длинные кисейные занавесы окон тихой комнаты.

В зале Дмитрия шум возрастал. Шампанское сменялось ромом, жженка пылала синим огнем среди стола, оргия дошла до полного разгула. Две-три слабые натуры уже лежали на диванах, но остальные герои кричали и хохотали тем громогласнее, хотя и несколько бессмысленно.

– Ивачинский! – возопил Ильичев, – ты, знать, в самом деле прощаешься с радостями жизни, что пьешь так отчаянно?

– Я теперь вижу, что ты пьян, – отвечал Дмитрий, – потому что начинаешь говорить нелепости.

– Господа, – продолжал громким голосом Ильичев, поднимая свой полный стакан, – я пью за здоровье Ивачинского и предлагаю пари, что он с завтрашнего дня сделается самым нравственным человеком и добродетельным семьянином: будет прогуливаться по бульвару с женой под ручку, пить только невинный чай, а потом с детьми и кипяченое молочко.

Гул хохота поднялся снова.

– Слышишь, Ивачинский? – закричало несколько голосов.

– Слышу.

– Что ж ты не отвечаешь?

– Что мне отвечать на такой вздор!

– Видишь, Ивачинский, – сказал Ильичев, – какая у тебя прекрасная репутация: они все со мной согласны, и никто не хочет держать моего пари.

Изо всех душевных впечатлений стыд есть чувство самое условное и способное к ложному применению. Дмитрию сделалось стыдно, что эти гуляки предполагали в нем возможность остепениться. Ему, может быть, в обществе наглого вора сделалось бы стыдно, что он не крал.

– Я держу пари, – закричал он, – и с нынешнего дня через неделю зову вас всех на богатырскую попойку у цыган.

– Браво! – зашумели гости, – дело!

– Разумеется, – прибавил один, – кому бы пришла охота жениться, если б блаженное состояние супружества заставляло отказываться от вина и веселья.

– Хвастает, – сказал Ильичев, – где ему! неравно жена узнает!

Дмитрий взмахнул рукой с невыразимо героическим презрением и сразу выпил до дна свой стакан жженки.

Цецилия в своей тихой спальне все еще сидела в глубокой задумчивости, но мало-помалу ее мечтания безотчетно изменялись. Она взглянула кругом на эту скромную, целомудренную комнату, которую должна была завтра покинуть навсегда, и поняла многое в эту минуту. Все ее детское, ясное, ею так гордо презренное спокойствие мелькнуло вдруг перед ней, как бесценный, потерянный клад. У нее лежал камень на груди. Она старалась утешиться, исчисляя себе сызнова все достоинства Дмитрия, все поруки ее будущего счастия; но теперь они как-то не приходили ей на ум. Больнее и больнее стесняла душу бессмысленная боязнь, загадочное горе. Нервы ее напрягались тягостно. В ней не было силы сбросить с сердца подавляющую думу; она сидела с поникшей головой, вся немея под бременем неизъяснимого чувства. Внезапно дрожь пробежала по ней, и она осталась неподвижною, как в магнетическом сне. Наклонившись немного вперед, со взором, странно вперяющимся в сумерки, с невыразимой грустью на лице, Цецилия, сквозь стены и пространство, словно достигала до того буйного пира, словно видела острый пламень жженки и слышала резкий хохот знакомого голоса.

Наконец она, слабая, встала, подошла к углу, где икона сверкала золотым своим окладом, и с тяжелым вздохом упала на колени пред священным ликом, который глядел так спокойно на все бури сердечные, на все горе земное.

Долго она лежала перед образом, стараясь напрасно овладеть своими мыслями, в горьком забытьи, не молясь – если скорбь и смирение не молитва; потом, несколько облегченная, поднялась, подошла к своей кровати и в последний раз легла на эту мирную постель девы, где столько ночей так сладко мечтала, так тихо спала. Бледное ее чело упало на подушки; она несколько времени пролежала, как мраморная статуя гробницы.

Нарядные часы на маленькой колонне между окон пробили в ночном безмолвии один звонкий удар. Цецилия медленно приподнялась и взглянула. Ей помнилось что-то и не могло ясно припомниться; какое-то слово, которого она не находила, какое-то имя, которое ей не давалось… И она чувствовала и знала наверное, что все теперешнее уже когда-то с ней было, что эта минута повторялась в ее бытии, что она ее уже раз прожила… «Боже мой! – шепнула она почти вслух, – кто же умер?.. как это?..»

Она боролась со сном.

Но ей постепенно наполняло всю душу робкое сладостно-грустное ожиданье, желание невнятное, будто другая, непостижимая любовь. Из-под опущенных темных ресниц скользили медленно тихие, светлые слезы. Она засыпала как обиженный, полуугомоненный ребенок… И вот ей вспомнилось… кругом все глухо… не пора ли?.. она одна… чему же быть?..

Над ней сияют звезды грозно,

Бездонна ночь, чуть виден дол;

Она одна… быть может, поздно,

Быть может, встречи час прошел.

Полночная вспорхнула птица…

Молчит, как гроб, объем земли;

Порой сердитая зарница

Сверкает в сумрачной дали.

И с нею вдруг стоит он рядом,

Поникнув пасмурным челом,

Недвижный, с безнадежным взглядом,

В раздумьи тяжком и немом.

«Ты вновь пришел!.. и не во сне мы?..

Зачем так розен был наш путь?..

Зачем уста твои так немы?..

Зачем мне страх ложится в грудь?..»

И он склонился, грустно-бледный,

И он печали дал слова:

«Простимся ж ныне, друг мой бедный:

Да вступит жизнь в свои права!

Иди назад к земному краю,

Иди к земному ты венцу, –

Тебя я миру уступаю,

С молитвой трепетной к творцу.

Горе всем дал он равно нам,

Всем дал меру грустных дней;

Покори его законам

Ропот гордости твоей.

Жить учись в тревоге внешней,

Юных грез забыв Эдем,

Тайной думы безутешной

Не делясь уже ни с кем.

Не вотще рвались так жадно

Бредни сердца к бытию:

Жизнь исполнит беспощадно

Просьбу страстную твою.

И волшебного тумана

Разнесется светлый пар;

Слишком поздно, слишком рано

Ты познаешь жданный дар.

И свершит судьба в избытке

Над тобою казнь свою:

Но не лечь в жестокой пытке,

Но не пасть тебе в бою.

Ты найдешь среди борений

Беспризрачных, тяжких лет

Много чистых увлечений,

Много радостных побед.

Ты снесешь друзей обиды,

Злую ложь сердечных снов, –

И таинственной Изиды

Приподымешь ты покров.

Бытие поймешь земное

Созревающей душой:

Купишь благо дорогое

Дорогою ты ценой.

Усмиришь в груди вражду ты,

Пред бедой не склонишь вежд,

Не смутят тебя минуты

Ни обманов, ни надежд.

Всё, что ныне без сознанья,

Чуждо всем, в тебе цветет, –

Жизни жгучие страданья

Обратят в богатый плод.

Так иди ж по приговору,

Только верою сильна,

Не надеясь на опору,

Беззащитна и одна.

Не тревожь преступно неба,

Заглуши свои мечты

И насущного лишь хлеба

Смей просить у бога ты».

10

На другой день, в осьмом часу вечера, блистал в темнеющих сумерках великолепно освещенный и убранный дом Веры Владимировны. Народ толпился на Тверском бульваре напротив сияющих окон и, как обыкновенно, любовался добродушно надменной пышностью и недоступным счастьем богачей. В роскошном кабинете, перед огромным зеркалом, озаренным ярким светом канделябров, Цецилия, окруженная своими молодыми подругами, надевала то прекрасное, торжественное платье, о котором мечтали все эти милые головки, которого призрак так пленительно и упорно восстает в девственных грезах и в которое облачиться еще не отчаивалась даже и бедная Надежда Ивановна, суетившаяся около невесты.

И невеста была невыразимо прелестна в этой брачной одежде, с этим чудесным вуалем, прозрачно спадающим на ее юные плечи, с этими белыми померанцевыми цветами, дрожащими ярко в черноте ее кудрей, с этими искрометными алмазами, с этим бледным лицом, с этими задумчивыми глазами.

Цецилия находилась в нервном расстройстве, естественном в подобную минуту, и не могла понять своих внутренних, таинственных движений. Ей порою сдавалось, что она во сне, что ее не в самом деле везут в церковь венчаться, и спрашивала себя: как же это все сделалось так скоро? как же это она идет замуж за Дмитрия?

Наряд был окончен. Ей подали еще один богатый браслет, подаренный женихом; она протянула руку, чтоб ей его надели, и, смотря рассеянным взором, как Ольга смыкала замок, прошептала в глубокой думе:

Так иди ж по приговору,

Беззащитна и одна…

– Что ты говоришь? – спросила Ольга, взглядывая на нее с удивлением.

– Не знаю, – отвечала Цецилия, – это какая-то песня, которая у меня вертится на уме. Не могу припомнить, где я ее слышала.

– Какой вздор! – сказала Ольга. – Ступай, ты готова; надевай перчатки, уже пора.

Через час потом близ Арбатских ворот, у богатого прихода Николы Явленного, уставились длинным рядом нарядные экипажи; церковь сияла огнями; в ней теснилось аристократическое общество, а в дверях плебейская толпа зевала на свадьбу и толкалась ревностно, стараясь увидать издали прекрасную чету.

Бледная Цецилия стояла с тихо наклоненной головою под тяжелым венцом, которого бремя, может быть символическое, она будто чувствовала на молодом челе. Ее члены слегка дрожали, и два-три раза взор ее взлетал трепетно вдоль иконостаса до верху купола, где сквозь высокое окно чернело ненастное небо.

Между зрителями близ дверей шли полушепотом обыкновенные толки и замечания, вопросы и ответы.

– Что же она такая суриозная? разве нехотя идет?

– Нет, по любви.

– Каковы бриллианты!

– А что он-то, богат?

– Говорят, беден.

– Зато хорош собой.

– Помилуй, – сказал Ильичеву один приятель, стоящий с ним в углу церкви, – как это она прославилась красавицей? совсем не хороша; бледна, как мертвая.

– Она больна нервами, – отвечал Ильичев.

– Тьфу! – продолжал тот, – эти нервные жены наказание божие! Он с ней не рад будет жизни.

– Вылечит, – сказал хладнокровно Ильичев.

Торжественный обряд кончился; родные, друзья и знакомые обступили молодых с поздравлениями, провожая их к паперти. У выхода князь Виктор подошел к Валицкой со своим чопорным, едва заметным поклоном.

– Нет ли у вас препоручений в Париж? – сказал он ей небрежно. – Я завтра отправляюсь туда.

– Как?.. – спросила испуганная Наталья Афанасьевна, – вы едете?.. я надеюсь, ненадолго?

– Не знаю! – отвечал князь. – Вероятно, надолго.

Наталья Афанасьевна нашла силу почти улыбнуться и проговорить несколько слов, в которых заключалось, не совсем ясно, желание счастливого пути. Князь опять слегка поклонился и исчез со всеми ее прекрасными надеждами.

Из чего же она, бедная, так усердно старалась и так искусно сосватала Цецилию с Ивачинским? Все ее уменье было напрасно; весь ее труд пропадал даром…

Она закусила губы и пошла вслед за другими.

Вера Владимировна на паперти утирала глаза, полные радостных слез.

Подавали экипажи, раздавался грохот колес, топот коней, визг форейторов, крики кучеров и лакеев – вся громкая тревога разъезда. Народ расходился, в церкви гасили огни.

Скоро потом она стояла на опустелой, широкой улице темная и немая. Над нею проходили медленно тяжелые, грозящие тучи и неслися неведомо куда.

–

Взяла свое взлелеянная дума,

Нашла язык, в мир внешний перешла;

Давно жила среди людского шума

Она во мне, свободна и светла.

И долго я в душе ее умела

Безмолвною сберечь себе одной,

И на свое гляжу теперь я дело

С невольною и странною тоской.

И мне потом на ум приходит снова,

Что жизнь встречать иначе мне пора,

Что грезы – ложь, что бесполезно слово,

Что звук и стих – ничтожная игра.

Последняя, быть может, песня эта:

Скорей годов уносятся мечты!

Признать и мне ль власть суетную света?

Забыть и мне ль служенье красоты?

Мне глубь души согревшая впервые,

Простишься ль ты, поэзия, со мной?

Покину ль вас, о веры молодые?

Найду ли я бессмысленный покой?

Познав земли восторги и печали,

Свои прожив тревожные лета,

Скажу ли я, что многие сказали:

Всё бред пустой! всё грустная тщета!

Слабеет дух, и до меты далеко.

Безумная надежда прежних дней

Чуть помнится, и глас самоупрека

В моей груди всё громче и грозней.

Меня томит бессильное исканье,

Вопросами я тяжкими полна.

Одно лишь есть в душе моей сознанье,

Одна лишь мочь, и не умрет она!..

Так пусть грозит грядущее утратой

И с каждым днем редеют сердца сны;

Пусть поплачусь я горестною платой

За светлые дары моей весны;

Пусть брошу я, средь жизненного моря,

За кладом клад на бурной глуби дно:

Блажен и тот, кто мог, с грозою споря,

Себе спасти сокровище одно.

Между 1844 и 1847

Фантасмагории

Vorbei! Vorbei![62]

(Goethe. «Faust»)

1

Карета катилась быстро по плоской дороге; в карете кто-то сидел задумавшись. Было это ночью, северной майской ночью, которая не темнее дня. Можно было все видеть направо и налево, но смотреть было не на что: и с той и с другой стороны за гладью – гладь, за полем – поле; ни конца, ни смены. Петербург, и дворцы, и дачи, и парки, и прыткие экипажи, и шум, и возня – пропали позади, без следа и помину; словно их на свете не было. Ширилась болотистая равнина, по которой нет-нет торчал невзрачными кучками сероватый, тощий кустарник и поднимались невысоко горемычные березки. Больше ничего. Нечему было развлечь мысли; они могли тянуться своим порядком, одна за другой, одна за другую цепляясь, одна другую погоняя. По этой дороге можно было думать на раздолье.

И многое думалось тому, кто сидел в карете. Есть, божьего милостью, каждому о чем призадуматься. Что да что ни прошло мимо этого ума, пока скользила мимо глаз, в беспрестанном повторении, одна и та же картина!

Помыслы неслись вперед в чужую даль, неслись назад в знакомые места, к тому, что прошло, к тому, что будет, и опять взвивались и уносились бог весть куда. Они давно были приучены к резвой воле.

Наконец стало думаться нечто похожее вот на что:

Есть же такие люди, в которых то, что шевелится в голове, не просит формы, не силится проявиться каким-нибудь образом. Есть такие, которым никогда не хочется взяться ни за перо, ни за кисть, ни за резец, а слова только служат для объяснения существенных потребностей и для салонного разговора. Уж бог их знает, как они сотворены; но есть такие, и им кажется, что такими и следует быть.

А может статься, оно и правда.

В самом деле, что за странный человек наш брат! Глядит на ясное небо – дай изображу красками; видит бурю – дай расскажу словами; горюет – дай выражу звуками. Что за бедственная потребность! Художник – ведь это чудовище! Ночью загорелся город, дома валятся, люди гибнут, – он смотрит с восхищением, как пламя стоит красным столбом на черном небе; он бежит не спасать людей, а принести краски и кисти. Он слышит вопли – и шепчет стихи. Ей-богу, страшно подумать. Гете получает письмо с черной печатью – и оставляет нераспечатанным на своем столе, потому что полагает, что это известие о смерти сына, а он хочет теперь быть спокоен духом, чтобы дописать «Ифигению в Тавриде». Тальма узнает о неожиданной смерти отца и вскрикивает, – и в ту же минуту думает: вот как вскрикивают в ужасе, вот как надо мне вскрикнуть на сцене. Умирающий Брюллов проходит мимо зеркала, останавливается и говорит: «Какое у меня сделалось эффектное лицо. Дайте краски». – И пишет с себя лучшую свою картину, всматриваясь и любуясь выражением предсмертного своего страдания. Что это такое? Всякую другую страсть, всякое увлечение можно объяснить; это – нет. Игрок хочет денег; завоеватель – власти и славы; ученый, наконец, ищет полезного открытия. Художник не ищет никакой выгоды, даже и славы не ищет: работал, не спал по ночам, напрягал все силы, изнурялся, дал форму своей мысли, – и доволен; цель достигнута. Какая цель? Что вышло из этой траты покоя и жизни? Одной сказкой стало больше на свете, где их так много.

Но иногда берет нас еще особый недуг, похожий на гидрофобию собак: берет чернилобоязнь. Так тебя и мучит написать, так и тянет к письменному столу; подойдешь – и отшатнешься. Страшно становится облить свое свежее чувство этой черной, пошлой влагой. Перо смотрит грозно, чистая, девственная бумага словно говорит: не тронь меня! не смей! А мысль бьется в голове, как жаворонок в клетке. Мусульманское поверье запрещает рисовать человеческое подобие; они говорят, что в наказание за эту пародию божественного творчества этот образ будет преследовать своего создателя, требуя себе души. Тут наоборот: идея преследует поэта и пристает к нему: дай мне воплощение, дай мне образ. Какой? Где материал, еще не истощенный? Где слова и формы, уже не изношенные давно?..

А между тем ведь они найдутся… Ужели этому не будет конца? Ужели всегда будут находиться новые выражения чувству? другие облачения фантазии?

Карета остановилась. Что такое? – Станция. Повозились вокруг лошадей, перепрягли. – Ступай! Свежая упряжка помчала вольной рысью. Продолжается поле, продолжаются думы.

И о чем я себя спрашиваю теперь? Не бороться ли мне с этой надобностью высказываться? Не решиться ли наперед, начиная путь, держать на привязи свою поблажку? Идти молчаливо мимо всех дивных проявлений? Как подумаешь: сколько одной и той же дорогой прошло путешественников! Сколько рассказалось тех же путешествий! Что может рассказать тот, кто тут же проходит тысячным, десятитысячным посетителем?

И какие еще люди прошли до него! Какие голоса говорили!

Господи! положи хранение устам моим!

А петь все-таки можно. И пошлых предметов нет. Это вздор.

Помню, говорили раз при великом поэте, что один господин написал стихотворение «Лотос». «Что ему дался лотос? – отвечал поэт. – Если он не сумел сказать ничего нового о розе, то не сказал ничего нового и о лотосе». Это так.

Да и форма. Если б и существовала в поэзии только одна форма, что за нужда? В один и тот же стакан можно лить всевозможные вина. Когда требуют чаю, спрашивают, крепок и душист ли чай, а не оригинальна ли чашка. А выдохшийся чай не становится лучше в чашке совсем новой формы.

Да, может писать тот, кто может.

А что ни говори – бедовое дело!

Затрепещет душа, заблещет мысль, и кровь закипит; и шепчутся слова, сливаясь в стнх. Это пир Фантазии, ее резвая потеха, ее радостная воля.

И песнь стоит строками на бумаге.

Тут уже какая-то утрата свободы.

Фантазия-дикарка приубрана и выведена напоказ. О ней говорят и рассуждают. Про нее осведомляются, как про невесту. Недалеко до урочного часа.

И бьет он ей. В типографии совершается роковой обряд, и бедняжка выходит оттуда уже рабой. Отдали ее, отважную Шехерезаду, за грозного повелителя; блажной шах-публика удостоил ее выбора, и она должна забавлять его своею сказкою, если хочет остаться в живых. И шах уже состарился, стал угрюмее и неудобо-забавляемее прежнего. Бывало, он слушал россказни развесив уши; теперь у него не то в голове: он думает, как бы затеять выгодную спекуляцию и удвоить свои доходы. Нелегко развлечь его прибаутками. Того и гляди, что он зевнет, что-то проворчит, отвернется и заснет, – и тогда рассказчица погибла.

Бедовое дело! А ведь не устоишь…

Уснем-ка и мы покуда.

Заснулось крепко. Много верстовых столбов промелькнуло; дорога сделалась гористой. Вдруг послышался шум, крики нескольких голосов, такая возня, что нельзя было не проснуться. Карета стояла опять у станционного дома, и около кареты стояли две-три жалкие, грязные, неуклюжие фигуры и голосили между собой.

– Что это? Перекладывают?

Первые нерусские звуки.

Светло было на небе, солнце всходило.

– С богом! Далее!

Далее понеслась карета с тем, кто в ней сидел.

Надо прибавить, что это была женщина…

2

Голый край, суровые виды. Для путника здесь весело лишь то, что он едет мимо. У этой неприветливой страны лицо уже не русское. На вершине стоит, сжавшись в городок, кучка домов, старинных, с острыми кровлями. Место крепкое в былую пору, с именем не темным. Глядит он угрюмым стариком, пережившим свое время. Его ненужные теперь ограды и башни смотрят с высоты в молчании спесивом на окрестность. И спесь позволена им: видели переворот великий эти стены; им есть что помнить, есть что рассказать.

Был день один, и им об этом дне

Забыть не можно; видели оне,

Как стан стоял здесь грозный против стана,

Как лютый спор с соседом вел сосед,

Как в той равнине пересилил швед

России молодого великана.

Резней кипела эта вся пустыня,

Стонала стоном старая твердыня!

Сумела ли ты втайне разгадать,

Когда его неистовым напором

Теснила вся соперникова рать,

Каким тогда ее считал он взором?

Ты, битвы той свидетель на холме,

Ты поняла ль, пока шла распря злая,

Что он, врагам в день Нарвский уступая,

Полтавский день готовил им в уме?

3

Дальше! уж не домоседа

Жизнь веду я: без обеда

Быть и нынче не беда.

Дальше! едем без оглядки;

Наши тощие лошадки

Скачут прытко, хоть куда!

Видны кровли там, у пашни,

Горсть домишек, две-три башни,

Зданья, зодчим не пример,

Засверкали в блеске солнца;

Катим; ямщика-чухонца

Понукает мой курьер.

Ты знаком мне, городишка,

Где наукам без излишка

Предается молодежь.

Всё, чай, вздоришь ты немало,

Сплетничаешь, как бывало,

Всё буяном ты слывешь.

Пожилося мне недаром

И в тебе, притоне старом

Той остзейской немчуры.

Пожилось мне тут не в холе:

Не забыть мне поневоле

Этой горестной поры.

Было здесь – да мало ль было!

И не в том теперь уж сила, –

Лажу я с своей судьбой,

Хоть и тяжко мне немного…

Ну, прощай! длинна дорога,

Надо ехать. Бог с тобой!

4

Застава в поле: русская граница;

Шаг – и уж я не на Руси. Он сделан, –

И как-то странно сделать этот шаг…

Оглянешься невольно… И теперь

Туда, в далекий путь из края в край,

Туда, куда несутся мои думы…

Там всё, что может счастье заменить

И грудь опять наполнить силой жизни.

Там, впереди, – весь быт широкий мира,

Все горы и моря, все города

И все искусства. Впереди все земли,

Какие есть на свете! Позади –

Одна земля, с названием: отчизна!

Я с ней простилась… В добрый час, вперед!

Как знать? быть может…

Между 1856 и 1858

Сноски

1

Она единственная из русских женщин-поэтов XIX в., чьи сочинения в XX в. выходили в научно подготовленных изданиях неоднократно. Впервые их собрал и издал В. Я. Брюсов: Павлова К. Собр. соч.: [В 2 т.]. / Ред., [предисл.] и материалы для биографии В. Брюсова. М.: Изд-во К. Ф. Некрасова, 1915. В серии «Библиотека поэта» ее стихотворения выходили дважды: Павлова K. Полн. собр. стихотворений / Вступ. статья Н. Коварского; ред. текста и примеч. Е. Казанович. Л.: Сов. писатель, 1939; Павлова K. Полн. собр. стихотворений / Вступ. статья П. П. Громова; подгот. текста и примеч. Н. М. Гайденкова. М.; Л.: Сов. писатель, 1964. В наст. изд. тексты печатаются по второму из них.

2

Белинский В. Г. Русские журналы [1839] // Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.]. Т. 3. М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 191. Речь шла о четырех ее стихотворениях, напечатанных в журнале «Отечественные записки» (1839. № 5): «Е. М<илькееву>» (под загл. «Неизвестному поэту»), «Клятва Мойны» (из В. Скотта), «Гленара» (из Т. Кэмпбэлла) и «Пойми любовь!» (из Ф. Рюккерта).

3

Здесь и далее без ссылок цитируются произведения, включенные в наст. изд.

4

Андрей Белый, анализируя ритмику ямбических стихов Павловой, в особенности отметил «тютчевское» и «державинское» влияние (Белый А. Собр. соч. [Т. 5.] Символизм. Книга статей [1910]. М., 2010. С. 266).

5

Французский оригинал и перевод Вс. Рождественского см.: Павлова K. Полн. собр. стихотворений. М.; Л.: Сов. писатель, 1964. С. 500–503, 536–539. См. также: Буланин Д. М. Жанна д’Арк в России. Исторический образ между литературой и пропагандой. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2016. С. 129–137 (гл. 14. Каролина Павлова).

6

Берг Н. В. Посмертные записки // Русская старина. 1891. Февраль. С. 264. Между Ростопчиной и Павловой имели место и соперничество, и полемика (см. в наст. изд. «Графине Р<остопчиной>», 1841; «Мы современницы, графиня…», 1847). Их сравнивали и при жизни, а потом, уже в начале XX века, стали противопоставлять их лирику как непосредственную и «женскую» (Ростопчина) и более рациональную и «мужскую» (Павлова); см.: Ходасевич В. Ф. Графиня Е. П. Ростопчина. Ее жизнь и лирика (1916); «Женские» стихи (1931) // Ходасевич В. Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М.: Согласие, 1996. С. 17–38, 208–211; Эрнст С. Р. Каролина Павлова и гр. Евдокия Ростопчина // Русский библиофил. 1916. № 6. Октябрь. С. 5–35.

7

Роднянская И. Б. Павлова Каролина Карловна // Русские писатели. 1800–1917: Библиографический словарь. Т. 4 (М – П). М., 1999. С. 493–499, здесь с. 493.

8

Рапгоф Б. Е. К. Павлова. Материалы для изучения жизни и творчества. Пг.: Трирема, 1916. С. 3. Здесь уточняется, что имя ее отца – Карл Иванович, а не Карл Андреевич, как ранее указал В. Я. Брюсов в своих «Материалах для биографии Каролины Павловой», напечатанных в подготовленном им издании 1915 г. (см. выше сноску 1).

9

Павлова К. Мои воспоминания // Русский архив. 1875. Кн. 3. № 10. С. 222–240 (это ее предпоследняя прижизненная публикация в России). Воспоминания касаются только войны 1812 года и детских лет мемуаристки; начаты в 1868 г., видимо, под впечатлением от чтения «Войны и мира» Л. Н. Толстого. Павлова читала их в 1869 г. А. К. Толстому, который высоко их оценил: «Это не похоже на “Войну и мир”, но освещает тот же предмет с новой стороны» (Толстой А. К. Собр. соч.: В 4. М.: Правда, 1969. Т. 4. С. 364, письмо М. М. Стасюлевичу от 7 окт. 1869 г.).

10

См.: Храневич К. Е. Мицкевич и Каролина Яниш // Исторический вестник. 1897. Т. 67. № 3. С. 1080–1086 (изложение по исследованиям польского автора И. Третьяка, изданным в 1884 и 1896 гг.). Ср.: Брюсов В. Я. Указ. соч. С. XII–XVII; Рапгоф Б. Е. Указ. соч. С. 7–11. Стихотворение “Do imionnika panny Jaenisch” переведено Брюсовым: «Перелетные птицы» («Когда пролетных птиц несутся вереницы…»).

11

Храневич К. Е. Указ. соч. С. 1086.

12

Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: [В 12 т.] Т. 4. СПб., 1880. С. 90–91.

13

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. М.; Л.: Сов. писатель, 1964. С. 308 («К. К. Яниш» [ «Вы, чьей душе во цвете лучших лет…»]).

14

Das Nordlicht. Proben der neueren russischen Litteratur von Karoline von Jaenisch. Dresden; Leipzig, 1833. III–XV, 256 S.

15

Киреевский И. В. О русских писательницах // Киреевский И. В. Эстетика и критика. М.: Искусство, 1979. С. 131. Статья вышла под новый 1834 г. в альманахе «Подарок бедным», изданном в Одессе Новороссийским женским обществом призрения бедных.

16

Успех Павлову принесла книга «Три повести: Именины. Аукцион. Ятаган» (1835), в ней изображались бесправие людей из низших слоев общества и узаконенный светскими правилами обман в семье. Следующая книга – «Новые повести: Маскарад. Демон. Миллион» (1839). Позднее выступал только как журналист, к художественному творчеству не возвращался.

17

Les Préludes, par M-me Caroline Pavlof, née Jaenesch. Paris, 1839. XII, 98 p.

18

Атмосферу ее салона изобразил Л. П. Гроссман в очерке «Вторник у Каролины Павловой» (Одесса, 1919; 2-е изд. М., 1922). С И. В. Киреевским и А. С. Хомяковым, «старшими» славянофилами, Павлова была дружна еще со времен посещения ею салонов А. П. Елагиной и З. Н. Волконской во второй половине 1820-х гг.

19

Цит. по изд. 1964 г. (названо в сноске 1), см. с. 461 и 591.

20

В изд. 1964 г. оно датировано как написанное в 1831 г., таким образом «Сфинкс» был выделен как первое из известных нам русских стихотворений Павловой (следующие относятся концу 1830-х гг.) и с тех пор печатается как первое во всех сборниках ее стихотворений (в том числе в наст. изд.). На наш взгляд, изложенные в изд. 1964 г. причины для такой датировки не являются до конца убедительными. Среди стихов Павловой 1840-х гг. «Сфинкс» выглядит гораздо органичнее.

21

См.: Зайцева И. А. К истории ареста и ссылки Н. Ф. Павлова. (По архивным источникам) // Новое литературное обозрение. 1994. № 8; Зайцева И. А. Павлов Николай Филиппович // Русские писатели. 1800–1917: Библиографический словарь. Т. 4 (М – П). М., 1999. С. 489–493, здесь с. 491–492.

22

См.: Кони А. Ф. Каролина Павлова // Кони А. Ф. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6. М.; Л.: Юридическая литература, 1968. С. 121–126.

23

См.: Казанович Е. П. Примечания // Павлова K. Полн. собр. стихотворений. Л.: Сов. писатель, 1939. С. 418. См. также: Громов П. П. Каролина Павлова // Павлова К. Полн. собр. стихотворений. М.; Л.: Сов. писатель, 1964. С. 3–72, здесь с. 54–63; Золотарева О. Г. К вопросу о «несобранных стихотворных циклах» 40–60-х годов («Утинский цикл» К. К. Павловой») // Проблемы метода и жанра. Томск, 1983. С. 226–240; Чертковер Н. Г. «Утинский цикл» К. Павловой // Проблемы русской литературы. Вып. 2. Магнитогорск, 1992. С. 15–24.

24

Зонтиков В. К. «Пишу несмело я, нечасто…» (Стихотворение Каролины Павловой) // Встречи с прошлым. Вып. 4. M.: Сов. Россия, 1982. С. 35–39, здесь с. 39.

25

Об этом переводе см.: Попова О. В. [Родикова О. В.], Жаткин Д. Н. К. К. Павлова как интерпретатор поэмы А. Шамиссо «Salas y Gomez» // Вестник Московского гос. обл. ун-та. Сер. «Русская филология». 2011. № 3. С. 117–124.

26

Цит. по примеч. в изд. 1964 (с. 568–560).

27

Стихотворения К. Павловой. М.: Тип. Л. И. Степановой, 1863. 174, IV с.

28

Pavlova К. Das deutsche Werk / Hrsg. von Frank Gopfert. Rosenweg: Gopfert, 1994. Bd. 1–3.

29

В журнале «Кругозор», издававшемся И. Н. Павловым в 1880 г., состоялась последняя прижизненная публикация ее стихов в России: здесь были перепечатаны (с исправлениями) четыре стихотворения из сборника 1863 г. («Сфинкс», «Зачем судьбы причуда…», «В думе гляжу я на бег корабля…» – № 15; «Когда карателем великим…» – № 20) и впервые опубликован один относящийся к началу 1860-х гг. перевод (в № 20): «Свидетельство дерева» – «восточный рассказ» немецкого поэта Юлиуса Гаммера (1810–1862).

30

Это Рим (лат.).

31

Что написано, то написано (Байрон) (англ.).

32

Славься! (лат.).

33

Волшебный фонарь (лат.).

34

Экспромт (франц.).

35

Привет, привет, утешительница! Открой объятия, я запою! (Мюссе) (франц.).

36

До каких пор, наконец… (лат.)

37

Добрый вечер (франц.).

38

Пусть вы погибли – потеря не велика (лат.).

39

Горе побежденному! (лат.)

40

Дражайшая, зачем? (итал.)

41

Морские плоды (итал.).

42

Наша жизнь двойственна: сон имеет свой мир. Грань между явлениями, которые неправильно называются смертью и жизнью. (Байрон) (англ.).

43

Женщина с головой (франц.). – Ред.

44

Порядочный (франц.). – Ред.

45

Разговор наедине (франц.). – Ред.

46

Чрезвычайно строгой (франц.). – Ред.

47

Тетушка (франц.). – Ред.

48

Кстати, Серж (франц.). – Ред.

49

Это восхитительно! это прекрасно! (франц.). – Ред.

50

Жан-Батист Руссо (франц.). – Ред.

51

Время, этот изменчивый образ неизменной Вечности (франц.).

52

Общественные таланты (франц.). – Ред.

53

Добрый день, дорогая! (франц.) – Ред.

54

И вот я здесь (франц.). – Ред.

55

Кстати (франц.). – Ред.

56

До скорого свидания (франц.). – Ред.

57

Модного обычая (англ.). – Ред.

58

Господин Шарде (франц.). – Ред.

59

Сельский бал (франц.). – Ред.

60

Дорогое дитя (франц.). – Ред.

61

Порядочен (франц.). – Ред.

62

Мимо! Мимо! (Гёте. «Фауст») (нем.).

Content

Каролина Павлова
Светлолунный сад

Поэзия и жизнь Каролины Павловой

1

2

3

4

5

6

Стихотворения

Сфинкс

Е. М<Илькееву>

Сонет

«Шепот грустный, говор тайный…»

Поэт

Да иль нет

«Есть любимцы вдохновений…»

«Да, много было нас, младенческих подруг…»

«Нет, не им твой дар священный!..»

Монах

Дочь жида

Мотылек

«Небо блещет бирюзою…»

Старуха

1

2

3

Н. М. Языкову

Ответ

Дума

10 ноября 1840

Баллада

1558

На 10 ноября

Огонь

Рудокоп

1

2

3

4

5

Графине Р<остопчиной>

«К тебе теперь я думу обращаю…»

«Была ты с нами неразлучна…»

«Читала часто с грустью детской…»

Рассказ

Донна Инезилья

Б. А. Баратынскому

Н. М. Языкову

Ответ на ответ

Дума

Дума

Странник

Дума

Дума

Н. М. Я<зыкову>

Дума

Москва

«Преподаватель христианский…»

К ***

Три души

Везде и всегда

«Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы…»

И. С. Аксакову

Прочтя стихотворения молодой женщины

Н. М. Я<зыков>у

«Мы современницы, графиня…»

Думы

К. С. А<ксакову>

«Среди событий ежечасных…»

К С. К. Н.

Разговор в Трианоне

«К ужасающей пустыне…»

«За деньги лгать и клясться рада…»

«Я не из тех, которых слово…»

«Воет ветр в степи огромной…»

Лампада из Помпеи

Laterna magica

Вступление

Impromptu

Портрет

«К могиле той заветной…»

Серенада

«Молчала дума роковая…»

«Младых надежд и убеждений…»

«Не раз в душе познавши смело…»

«Мы странно сошлись. Средь салонного круга…»

«Ты, уцелевший в сердце нищем…»

«Меняясь долгими речами…»

«Когда один, среди степи Сирийской…»

«Зачем судьбы причуда…»

К ***

«О былом, о погибшем, о старом…»

«Люблю я вас, младые девы…»

Праздник Рима

Две кометы

«Ты силу дай! Устам моим храненье…»

«Когда карателем великим…»

Сцена

«Прошло сполна всё то, что было…»

Памяти Е. М<илькеева>

Н. П. Б-ой

Пловец

К * * *

«За тяжкий час, когда я дорогою…»

Ужин Поллиона

«Средь зол земных, средь суеты житейской…»

«Стараться отдохнуть душою…»

Не пора!

Спутница фея

1

2

«Да, шли мы житейской дорогой…»

А. Д. Б<аратынск>ой

Ночлег Витикинда

Экспромт во время урока стихосложения

«Это было блестящее море…»

Фантасмагории

Неаполь

«Снова над бездной, опять на просторе…»

«В думе гляжу я на бег корабля…»

Рим

Венеция

Гондола

«Умолк шум улиц, – поздно…»

«Бежал корабль, прорезывая бело…»

Дрезден

Пильниц

Озеро вален

Порт марсельский

Дорога

Ответ К***

«Страницы часть в альбоме этом…»

«Труд ежедневный, труд упорный!..»

«Не гордою возьмем борьбою…»

ГР. А. К. т<олсто>му

На освобождение крестьян

Стихотворения неизвестных лет

«В толпе той беспечной…»

«Когда встречаюсь я случайно…»

Стихотворение, написанное совместно с Н. Ф. Щербиной автору «книги печалей»

Поэмы

Двойная жизнь Очерк

Посвящение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Фантасмагории

1

2

3

4

Сноски