Элизабет фон Арним

Чарующий апрель

Elizabeth von Arnim

THE ENCHANTED APRIL

© Львов В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Эта история началась февральским полднем в лондонском дамском клубе – полднем столь же неприятным, как и сам клуб. Тогда же в надежде пообедать сюда заглянула миссис Уилкинс, приехавшая из Хэмпстеда за покупками. Взяв со столика в курительной комнате последний номер «Таймс», среди прочих объявлений она случайно прочла следующее:

«Любителям глициний и солнечного света! В апреле сдается небольшой средневековый итальянский замок на берегу Средиземного моря. Меблирован. Прислуга имеется. Z., почтовый ящик № 1000, “Таймс”».

Как это обычно и бывает, всей важности судьбоносного предложения только предстояло раскрыться.

А потому миссис Уилкинс, не подозревая, что апрель ее был предрешен, с досадой и покорностью отбросила газету, подошла к окну и тоскливо взглянула на мокрую улицу.

Не для нее были средневековые замки, пусть даже и небольшие. Не для нее был апрель на Средиземном море, глицинии и солнечный свет. Подобная роскошь – удел богатых. И все-таки объявление было адресовано тем, кому это нравится, а значит, и ей, ведь она точно знала ценность этой красоты – больше, чем могла предположить. Но она была бедна. У нее найдется всего девяносто фунтов, которые она копила на протяжении нескольких лет со средств, предназначенных для покупки платьев. Она откладывала их по совету мужа – на черный день. Деньги на одежду, которые предоставлял ей отец, составляли лишь сто фунтов в год, поэтому наряды миссис Уилкинс были скромны, что вполне устраивало ее супруга, а подруг, редко заговаривающих о ней, изрядно веселило.

Мистер Уилкинс, будучи адвокатом, ценил экономию, за исключением тех случаев, когда она сказывалась на его обедах. В эти моменты речи о бережливости сменялись на обвинения в неспособности вести домашнее хозяйство. И все-таки за ту скаредность, которая, подобно моли, поселилась в гардеробе миссис Уилкинс и серьезно его попортила, очень хвалил. «Никогда не знаешь, – повторял он, – когда наступит черный день, и ты, скорее всего, будешь рада обнаружить, что у тебя есть заначка. Да что там говорить, ведь довольными останемся мы оба».

Стоя у окна, выходящего на Шафтсбери-авеню – клуб был недорогой, зато до него было легко добираться из Хэмпстеда, а уже от клуба – до «Шулбредс», где она совершала покупки, – миссис Уилкинс равнодушно смотрела на противный ледяной ливень, без устали полосующий зонтики, на повозки, из-под колес которых брызгала вода, а про себя видела лишь апрель на Средиземноморье, и глицинии, и все удивительные возможности, доступные богатым, и вдруг подумала: может быть, сегодня и есть тот черный день, к которому Меллерш – так звали мистера Уилкинса, ее супруга – готовил все эти годы, и сама судьба предлагает распорядиться ее скромными сбережениями, – лишь бы сбежать отсюда? Не всеми сбережениями, конечно, а только небольшой частью… Замок, ведь он средневековый, наверняка обветшал, а все, что старо, вряд ли должно стоить дорого. Она была не против беспорядка, ведь за то, что уже одряхлело, не надо платить целое состояние… Ну, что за глупости порой приходят в голову!

Она отвернулась от окна, раздосадованная и смиренная, такая же, как и когда отбросила «Таймс», пересекла комнату, с намерением взять пальто и зонтик, протиснуться в одну из переполненных городских повозок и по пути к дому зайти в «Шулбредс», чтобы купить на ужин палтуса – Меллерш не переносил рыбу, кроме палтуса и лосося, – но вдруг заметила миссис Эрбутнот, посетительницу клуба, как и она, проживающую в Хэмпстеде и в этот момент завороженную первой полосой «Таймс».

Миссис Уилкинс еще ни разу не доводилось разговаривать с этой дамой, так как та состояла в одной из многочисленных церковных общин, изучала, классифицировала, подразделяла и регистрировала бедняков, в то время как они с Меллершем, если и выходили в свет, то лишь в музеи, галереи, где выставлялись импрессионисты, которых в Хэмпстеде было пруд пруди. За одним из них была замужем сестра Меллерша, проживающая в Хите, и миссис Уилкинс, будучи заложницей этой родственной связи, оказалась вписана в совершенно чуждый для нее круг общения. Вскоре она вовсе стала бояться живописи. О ней непременно что-то надо было сказать, но что именно – миссис Уилкинс не знала, поэтому ограничивалась оценкой «чудесно», хоть и чувствовала, насколько это бессмысленно. Впрочем, никто ей не возражал. Ибо никто ее не слушал. Кому какое дело до жены мистера Уилкинса? На подобных вечеринках она была серой мышью. Ее одежда, источающая бережливость, делала ее почти невидимкой. Ее лицо также не вызывало интереса. Разговор не отличался выразительностью. Она то и дело робела. Стало быть, если одежда, лицо и разговор так ничтожны, думала миссис Уилкинс, что же ей остается делать на этих раутах?

Она везде сопровождала мистера Уилкинса, этого гладко выбритого и симпатичного мужчину, который одним лишь своим присутствием мог украсить любую вечеринку. Уилкинс имел особый вес. Все знали, что его высоко ценят старшие партнеры. Окружение сестры восхищалось им. Он с чувством, толком и расстановкой рассуждал об искусстве и художниках. Всегда был сдержан. Без излишеств. Ни словом больше, ни словом меньше. Складывалось впечатление, будто он сохраняет все сказанное им. Он выглядел настолько надежно, что зачастую повстречавшие его на вечеринках испытывали разочарование в собственных поверенных, после чего беспокойно прекращали с ними всякие отношения, спрятавшись под крыло Уилкинса.

Естественно, миссис Уилкинс оставалась незамеченной. «Ей бы, – говорила золовка, будто после внимательного рассмотрения очередного дела выносила приговор, – следовало оставаться дома». Но Уилкинс не мог себе такого позволить. Как и всем юристам, занимавшимся семейными вопросами, ему было положено иметь жену и демонстрировать ее. По будням он водил супругу на вечеринки, а по воскресеньям – в церковь. Будучи довольно молодым человеком, он пытался найти клиенток среди пожилых дам, поэтому не пренебрегал службами, на одной из которых миссис Уилкинс и узнала о миссис Эрбутнот, однако до сих пор не перемолвилась с ней ни словом.

Она видела, как эта дама умело руководила детьми бедняков, когда сопровождала их к церковным скамьям. Во главе учеников воскресной школы она приходила ровно за пять минут до выхода хора и аккуратно устраивала мальчиков и девочек по отведенным им местам, затем призывала их встать на колени для первой молитвы, после чего им следовало снова подняться, как раз под торжественные звуки органа, когда двери ризницы распахивались, входили священнослужители и хор, готовые исполнить литанию и прочесть заповеди. Пусть лицо ее и выглядело печальным, она явно отличалась деловитостью. Это сочетание удивляло миссис Уилкинс, поскольку Меллерш, в те дни, когда ей удавалось раздобыть для него камбалу, любил повторять, что занятым делом людям некогда печалиться и что тот, кто хорошо выполняет свою работу, всегда весел и бодр.

В миссис Эрбутнот не было ни веселья, ни бодрости, хотя с детьми из воскресной школы она управлялась довольно живо. Но когда миссис Уилкинс отвернулась от окна и увидела ее в клубе, в той не было ничего живого. Сейчас же она крепко держала газету двумя руками, уставившись на что-то на первой полосе «Таймс». Лицо ее, как и прежде, напоминало лик разочарованной, но терпеливой Мадонны.

С минуту наблюдая за миссис Эрбутнот, миссис Уилкинс пыталась набраться смелости, чтобы спросить, не обратила ли та внимание на объявление. Она не знала, почему ей хотелось об этом разузнать, но хотелось точно, да и можно ли не заговорить с дамой, которая выглядит такой доброй и такой несчастной. Почему бы двоим опечаленным женщинам не поддержать друг друга в трудную минуту, перекинувшись несколькими словами? Не рассказать друг другу о чувствах, о том, что им нравится и на что они еще стараются надеяться? Скорее всего, в этот самый момент миссис Эрбутнот и правда читала то самое объявление, ведь ее взгляд остановился на нужном фрагменте страницы. Воображала ли она себе ту же картину: цвет, запах, солнечный свет, мягкие волны, бьющие по небольшим нагретым скалам. Картину заместо Шафтсбери-авеню, сырых омнибусов, рыбного отдела в «Шулбредс», обратной дороги в Хэмпстед и готовки обеда. Все это повторится завтра, и послезавтра, и снова… День за днем.

Неожиданно миссис Уилкинс склонилась над столом.

– Читаете про средневековый замок и глицинии? – спросила она, услышав собственный голос.

Миссис Эрбутнот, конечно же, удивилась прозвучавшему вопросу, но не больше самой миссис Уилкинс.

Дама пока что не успела рассмотреть эту худенькую и странно сложенную девушку с веснушками и большими серыми глазами, почти полностью скрытыми под мокрой шляпой, поэтому на пару мгновений повисло молчание. Да, она и вправду читала о средневековом замке и глициниях, то есть прочитала о них десять минут назад, а сейчас просто витала в облаках – в свете и красках, чувствуя чудесный аромат и слушая тихий плеск волн о небольшие горячие скалы…

– Почему вы спрашиваете? – наконец произнесла она, причем совершенно серьезно. Работа с обделенными сделала ее вдумчивой и терпеливой.

Миссис Уилкинс смутилась, покраснела и испуганно прощебетала:

– О, оно мне тоже попалось на глаза, и я решила… Вернее, может быть… – она запнулась.

По привычке миссис Эрбутнот стала размышлять о том, в какую категорию людей определить миссис Уилкинс…

– Я часто вас здесь вижу, – проговорила миссис Уилкинс, будучи уже не в силах остановиться, подобно всем стеснительным людям, все больше и больше пугаясь собственного голоса. – Каждое воскресенье… Я вижу вас каждое воскресенье в церкви.

– В церкви? – повторила миссис Эрбутнот.

– Это так удивительно – это объявление о глициниях и… – Кажется, миссис Уилкинс окончательно смутилась, напоминая растерянную школьницу, ерзающую на стуле, но продолжила: – Да, так удивительно – и чтобы в такой пасмурный день…

Она замолчала и посмотрела на собеседницу глазами избитой собаки.

«Бедняжка, – подумала миссис Эрбутнот, посвятившая жизнь помощи нуждающимся и страждущим, сразу поняла, – ей нужен хороший совет».

И терпеливо приготовилась его дать.

– Если вы видели меня в церкви, – произнесла она с нежность и участием, – то, полагаю, вы тоже живете в Хэмпстеде?

– О да, – сказала миссис Уилкинс и, слегка наклонив голову на длинной шее, будто одно воспоминание о Хэмпстеде ее придавливало к земле, повторила: – О да.

– Где же? – осведомилась миссис Эрбутнот, которая, решившая дать совет, конечно, для начала хотела узнать как можно больше.

Но миссис Уилкинс лишь притронулась нежной рукой к номеру «Таймс», к тому месту, где были напечатаны сокровенные слова, и сказала:

– Наверное, вот почему это выглядит так чудесно.

– Кажется, это предложение удивительно само по себе, – сказала миссис Эрбутнот, забыв о том, что хотела узнать больше, и еле слышно вздохнула.

– Значит, все-таки прочитали?

– Да, – ответила миссис Эрбутнот, и в ее глазах замелькала греза.

– Правда, было бы прекрасно? – прошептала миссис Уилкинс.

– Прекрасно, – согласилась миссис Эрбутнот. На миг посветлевшее лицо вдруг погасло, приобретя привычное выражение.

– Совершенно прекрасно, только все это – воздушные замки, на которые не нужно тратить время.

– О, это не так, – горячо возразила миссис Уилкинс, чей внешний вид совершенно не соответствовал ее настроению: лишенные всякого вида жакет и юбка, мокрая шляпа, неаккуратная прядь, выбившаяся из прически. – Мысли о таком приятны – ведь это не Хэмпстед… Порой я думаю… Точнее, порой я уверена – если чего-то захотеть, то это можно получить.

Миссис Эрбутнот терпеливо наблюдала за ней. К какой категории она могла бы ее отнести?

– Может быть, – сказала она, слегка наклонившись вперед, – вы назовете мне свое имя? Если мы хотим стать друзьями, – она печально улыбнулась, – на что я надеюсь, нам стоит начать с этого.

– О да, как это любезно с вашей стороны. Я миссис Уилкинс. Я не думаю, – добавила она, покраснев, поскольку миссис Эрбутнот ничего не ответила, – что это вам о чем-то говорит. Порой мне кажется, что это вообще ничего не значит. Но, – она огляделась, словно ища поддержки, – я миссис Уилкинс.

Ей не нравилось ее имя. Это было грубое, короткое имя, с какой-то ничтожной финтифлюшкой на конце, напоминающей закрученный хвостик мопса. Таким оно и было. С этим ничего нельзя было поделать. Она была Уилкинс и останется Уилкинс; и хотя ее муж советовал ей при любых обстоятельствах произносить это как миссис Меллерш-Уилкинс, она делала это только тогда, когда супруг был поблизости, поскольку считала, что «Меллерш» делает «Уилкинс» еще хуже, подобно тому, как надпись «Чатсуорт» на воротах подчеркивает статус виллы, однако в иную сторону.

Когда он впервые предложил ей добавлять «Меллерш» к своей фамилии, она возразила как раз по этой причине, и после паузы – Меллерш был слишком благоразумен, чтобы говорить, кроме как после паузы, во время которой, по-видимому, он дотошно снимал копию с будущей реплики, – он произнес с большим неудовольствием: «Но я же не вилла», – и посмотрел на нее так, как смотрит тот, кто, наверное, в сотый раз понадеялся, что, быть может, женился не на последней дурочке.

Конечно, он никакая не вилла, уверяла его миссис Уилкинс; она никогда не размышляла в таком ключе. Она просто подумала…

Чем больше она пыталась объяснить, тем серьезнее становился Меллерш – это было слишком хорошо ему знакомо, ведь к моменту беседы он был женат уже как два года, – и начинал сомневаться: неужели на дурочке, но как… В конце концов они поссорились, если ссорой считать гордое молчание одного и искренние извинения другого. Нет-нет, миссис Уилкинс и не думала сказать, что мистер Уилкинс – вилла.

«Кажется, – подумала она, когда прошло достаточно времени и настал мир, – что кто угодно поссорится из-за чего угодно, если за два года ни дня не провести в одиночку. Если нам что-то и нужно, так это отдых».

– Мой муж, – продолжила она, пытаясь хоть как-то себя показать, – адвокат. Он… – И тут миссис Уилкинс задумалась, подыскивая слова, которые могли бы описать личность Меллерша. – Он очень красивый.

– Что ж, – ласково сказала миссис Эрбутнот, – это, должно быть, доставляет вам огромное удовольствие.

– Почему? – спросила миссис Уилкинс.

– Потому что… – в легком недоумении ответила миссис Эрбутнот, привыкшая к безоговорочности своих суждений в общении с бедными, – …потому что красота радует глаз. И если этим даром правильно пользоваться…

Она замолчала на полуслове. Большие серые глаза миссис Уилкинс были устремлены на нее, из-за чего миссис Эрбутнот показалось, что за годы у нее выработалась привычка растолковывать, причем так, как это делают нянечки, чьи слушатели не могут с ней не соглашаться, а если бы и захотели, то испугались перебивать ее, как ни крути, находясь в подчинении.

Но миссис Уилкинс не слушала, потому что в ее воображении возникла пусть и абсурдная, но отчетливая картина: две фигуры, расположившиеся рядом под огромной глицинией, раскинувшейся по ветвям неизвестного ей дерева, и эти фигуры – она сама и миссис Эрбутнот… Она видела их перед собой. Видела их. А за ними, в солнечном свете, старые стены средневекового замка. Она видела их. Видела…

Вот почему она уставилась на миссис Эрбутнот, но ничего не слышала. Миссис Эрбутнот уставилась в ответ, очарованная выражением ее лица, изменившегося из-за воображаемой картины, лица, будто светившегося изнутри, мягкого, как вода на солнце, чья поверхность слегка взбудоражена ветерком. Если бы на светских раутах у миссис Уилкинс было такое же лицо, как сейчас, на нее точно обратили бы внимание.

Они смотрели друг на друга: миссис Эрбутнот – заинтригованная, а миссис Уилкинс – с глазами человека, озаренного откровением. Именно так. Вот так это и можно сделать. У нее одной, самой, без всякой помощи, вряд ли получится… Но вместе с миссис Эрбутнот…

Она наклонилась к ней через стол.

– Почему бы нам не попытаться и не заполучить его? – прошептала она.

Миссис Эрбутнот еще больше удивилась.

– Заполучить? – переспросила она.

– Да, – претихо сказала миссис Уилкинс, будто боялась, что ее могут подслушать. – Не просто сидеть на месте и приговаривать «как чудесно», а потом, не пошевельнув пальцем, как обычно, вернуться домой в Хэмпстед и заниматься ужином и рыбой точно так же, как делали это годами, и будем делать годами. В самом деле… – И тут миссис Уилкинс покраснела от стыда до корней волос, потому что то, что она говорила, то, что извергалось из нее, пугало, но остановиться она не могла: – Я не вижу этому конца. Этому и не будет конца. Так что нужен перерыв, нужны перемены – это в интересах каждого. Ведь никакой корысти в том, чтобы уехать и побыть счастливым хоть немного, нет, тем более что вернемся мы намного лучше. Видите ли, спустя время всем нужен отдых.

– Но что значит «заполучить» его? – спросила миссис Эрбутнот.

– Взять, – сказала миссис Уилкинс.

– Взять?

– Арендовать. Снять. Получить.

– Но… Вы имеете в виду – вы и я?

– Да. На двоих. Вместе. Тогда это обойдется каждой лишь в полцены… А вы выглядите так… Вы выглядите так, словно хотели бы этого так же, как и я, как если бы и вам нужно было отдохнуть, чтобы хоть что-то хорошее произошло и с вами.

– Но мы совершенно не знаем друг друга.

– Но только представьте, как замечательно было бы, если бы мы вместе уехали на месяц! У меня есть сбережения на черный день, и я надеюсь, что у вас тоже, ведь этот день – как раз черный день. Гляньте только…

«Она не в себе», – подумала миссис Эрбутнот, чувствуя, однако, странное волнение.

– Только вообразите – уехать на целый месяц… От всего… В рай…

«Не следовало бы ей произносить такое… – думала миссис Эрбутнот. – Викарий бы точно…» И все же что-то в ней встрепенулось. И правда – было бы чудесно отдохнуть, расслабиться.

Повадки, однако, взяли верх, а годы общения с нуждающимися подсказали слова, которые она произнесла с сочувственным превосходством мастера всяческих объяснений:

– Но, видите ли, рай находится не где-то в другом месте. Он здесь и сейчас. Нам так говорили.

Она стала серьезна, ровно как в те минуты терпения и помощи бедным, во время наставлений их и просвещения. Своим нежным и низким голосом она произнесла:

– Рай внутри нас. Нам говорят об этом высшие авторитеты. И вы знаете, что говорится о родственной связи, верно?

– О да, я знаю об этом, – нетерпеливо перебила ее миссис Уилкинс.

– «Небес и Дома родственная связь», – закончила фразу миссис Эрбутнот так, как это уже стало ее привычкой. – Рай в наших домах.

– Вовсе нет, – сказала миссис Уилкинс, чем снова вызвала удивление.

Миссис Эрбутнот опешила. Затем нежно произнесла:

– О, именно так. Рай здесь, если мы хотим этого, если сами его творим.

– Я хочу и делаю, но, увы, это не рай, – отрезала миссис Уилкинс.

Миссис Эрбутнот замолчала, потому что у нее тоже иногда возникали сомнения насчет домашнего рая. Она сидела и с беспокойством смотрела на миссис Уилкинс, все больше и больше ощущая настоятельную необходимость классифицировать ее. Если бы она только могла поместить миссис Уилкинс в подходящую категорию, она и сама восстановила бы равновесие, которое в последние минуты держать было сложно. Потому что у нее уже много лет не было отдыха, и объявление, которое она увидела, навеяла на нее грезы, а волнение миссис Уилкинс оказалось заразительным, и, когда она слушала ее порывистую, странную речь и смотрела в ее сияющее лицо, ей самой показалось, что она резко проснулась.

Очевидно, миссис Уилкинс была неуравновешенна, но миссис Эрбутнот приходилось и прежде встречать неуравновешенных персон – говоря честно, она постоянно сталкивалась с ними, – однако на ее состояние они не влияли, в то время, как эта неуравновешенная особа заставила чувствовать неуверенность, словно та потеряла из виду ориентиры – Бога, Мужа, Дом и Долг, – ведь миссис Эрбутнот прекрасно понимала, что миссис Уилкинс не планирует брать в поездку мистера Уилкинса, – но подумать только – ненадолго почувствовать себя счастливой, побыть одновременно добродетельной и желанной. Но этому не бывать. У нее тоже были кое-какие сбережения, отложенные на счет почтового банка, но думать, что она воспользуется ими ради себя, совершенно абсурдно. Конечно, она никогда не сделает этого, ведь так? Конечно, она не могла бы и не может забыть о бедных, состоящих у нее на попечении, об их горестях и бедах? Несомненно, поездка в Италию была бы умопомрачительной, но есть много прекрасных вещей на свете, и разве человеку даны силы не для того, чтобы избегать их?

Бог, Муж, Дом и Долг – были непоколебимыми ориентирами, как стороны света на обычном компасе.

Она уже много лет, после долго отчаяния, нашла в них успокоение, положив голову, будто на подушку, и больше всего боялась, что ей придется очнуться и выйти из этой безмятежности. Поэтому она со всей серьезностью искала место, куда следовало бы отнести миссис Уилкинс, тем самым очистить и успокоить свой разум. Сидя перед ней, полная беспокойства, она чувствовала, что все больше теряет равновесие и заражается словами ей чуждыми, и поэтому решила pro tem, как выражался на собраниях викарий, отнести миссис Уилкинс в категорию «нервных». Возможно, она соответствовала и категории «истеричных», которая предваряла «безумных», однако миссис Эрбутнот научилась не торопиться вешать на людей ярлыки, ведь не раз с ужасом обнаруживала, что совершила ошибку. С каким трудом приходится вытаскивать человека из неправильной категории, при этом самому испытывая страшные муки.

Да. «Нервные». Вероятно, у нее не было поводов заниматься кем-то другим, подумала миссис Эрбутнот; никакого занятия, которое отвлекло бы ее от себя. Очевидно, она была неуправляемая, как лодка без штурвала, – ее несло порывами. Наверняка ее категория «нервные», или скоро она станет ею, если никто не окажет помощь. Бедняжка, подумала миссис Эрбутнот, к которой вместе с равновесием вернулось сочувствие и которая не видела из-за стола, какой длины ноги миссис Уилкинс, следовательно, не могла определить ее рост. Все, что она видела, – узкие плечи, маленькое, оживленное, застенчивое личико и глаза с застывшим на них выражением детской тоски по тому, что точно сделает ее счастливой. Увы, такие вещи, мимолетные, не делают людей счастливыми. За долгую жизнь с Фредериком, своим мужем, за которого она вышла в двадцать лет, а сейчас ей было чуть меньше тридцати трех, миссис Эрбутнот узнала, где именно мы обретаем истинную радость. Теперь она знала: ее можно найти только в повседневном, ежечасном служении другим; она знала, ее можно найти в ногах Господа, – разве она, испытывая разочарование, снова и снова не приходила к нему и не уходила успокоенной и умиротворенной?

Фредерик был из тех мужей, чьи жены рано припадают к стопам Господа. Путь от него к ним был коротким, хотя и болезненным. Оглядываясь назад, она считала, что не так много времени и ушло, но на самом деле путь занял первый год их брака, и каждый пройденный дюйм дался ей с трудом, орошенный, как ей порой казалось, кровью собственного сердца. Теперь все позади. Она давно обрела покой. И Фредерик, которого она горячо любила женихом, перед которым преклонялась, занял второе место после Бога в списке ее обязательств и благодеяний. Там он и пребывал – второй по значимости, превратившийся в бесплотный дух благодаря ее молитвам. Годами она была счастлива тем, что не помнила о счастье. Она хотела отгородиться от всего, что напомнило бы о прекрасном, о том, что снова заставило бы ее захотеть…

– Я бы очень хотела, чтобы мы подружились, – искренне сказала она. Может быть, вы навестите меня или позволите мне время от времени к вам приезжать? Как только вы почувствуете, что захотите поговорить, – приходите. Я дам вам свой адрес, – она принялась копаться в сумочке, – тогда вы не забудете. Она протянула найденную визитку.

Миссис Уилкинс не обратила на нее никакого внимания.

– Так забавно, – произнесла миссис Уилкинс, будто ничего не слышала, – я вижу нас обеих, вас и меня, в этом апреле. В этом средневековом замке.

Миссис Эрбутнот снова почувствовала себя неловко.

– Неужели? – сказала она, пытаясь не терять рассудок под взглядом этих мечтательных, сияющих серых глаз. – Неужели?

– Разве вы никогда не предвидели то, что потом случалось? – спросила миссис Уилкинс.

– Никогда, – ответила миссис Эрбутнот.

Она попыталась улыбнуться и посочувствовать, изобразив мудрость и терпение, с которыми она выслушивала путаные и странные мнения нищих. У нее не получилось. Улыбка дрогнула.

– Конечно, – сказала она тихо, будто боялась, что ее могут услышать викарий и работники Банка, – это было бы прекрасно… Прекрасно…

– Даже если это и неправильно, – сказала миссис Уилкинс, – то продолжиться ему всего месяц.

– Это… – начала миссис Эрбутнот, осознавая, что подобный образ мыслей неприемлем, однако миссис Уилкинс ее перебила:

– Так или иначе, – сказала та, – я убеждена, что неправильно долго оставаться слишком хорошей, при этом становясь несчастной. И я вижу, что вы были хорошей много лет и потому выглядите такой несчастной.

Миссис Эрбутнот хотела возразить ей, но та продолжила:

– А я… А я только и делала с малых лет, что заботилась о других, и я не верю, что кто-то полюбил меня за это чуть больше, потому мне тоскливо – о, как я тоскую по чему-то еще… Чему-то другому…

Неужели она сейчас заплачет? Миссис Эрбутнот почувствовала себя крайне неловко, но сочувствовала ей. Она надеялась, что та не расплачется. Только не здесь. Не в этой неуютной комнате, через которую все время ходили какие-то люди.

Но миссис Уилкинс, взволнованно потянув за носовой платок, который никак не хотел доставаться, в конце концов высморкалась, пару раз моргнула и посмотрела на миссис Эрбутнот то ли смиренно, то ли испуганно и извиняясь и улыбнулась.

– Поверите ли вы, – прошептала она, стараясь говорить сквозь зубы, очевидно стыдясь себя, – но я ни разу в жизни ни с кем так не говорила? Понятия не имею, что на меня нашло.

– Это все из-за объявления, – серьезно кивнула миссис Эрбутнот.

– Да, – согласилась миссис Уилкинс, украдкой вытирая глаза, – а еще потому, что мы обе, – она вновь тихо высморкалась, – несчастны.

Глава 2

Конечно, миссис Эрбутнот не была несчастна – как она могла быть несчастной, спрашивала она себя, если Бог заботился о ней? – но в тот момент она не придала этому значения, потому что была уверена, что перед ней еще одно живое существо, которое срочно нуждается в ее помощи, и не только в ботинках и одеялах и лучших санитарных условиях, но и в деликатном понимании, в поиске точных и нужных слов.

Однако на верно подобранные слова, как она вскоре поняла, попробовав самые разные – о жизни во имя других, о молитвах, о покое, который мы обретаем, полностью отдав себя служению Господу, – на все эти слова у миссис Уилкинс находились другие, пусть и не совсем правильные, но на них в данный момент, скорее всего из-за нехватки времени, миссис Эрбутнот ответить убедительно не могла.

Если они просто ответят на объявление, вряд ли от этого будет много вреда. Это же ни к чему не обязывает. Просто уточнение. И больше всего миссис Эрбутнот тревожило то, что она предложила это сделать не только ради успокоения миссис Уилкинс: слова сами вырвались из нее, ведь она тоже, как ни странно, затосковала по средневековому замку.

Это ее очень обеспокоило. Как так вышло, что она, привыкшая направлять, руководить, советовать, поддерживать – за исключением Фредерика, которого она давно отдала на поруки самому Господу, – вдруг стала ведомой, поддалась влиянию незнакомки и оказалась сбита с толку каким-то объявлением? Это и правда вызывало тревогу. Она не могла понять своего неожиданного стремления к тому, что в конечном счете было всего лишь забавой, учитывая, что подобные желания не посещали ее сердце многие годы.

– Нет ничего плохого в том, чтобы поинтересоваться, – сказала она тихим голосом, словно викарий, Банк и все-все страждущие без нее бедняки столпились вокруг них, слушали и осуждали.

– Это нас ни к чему не обязывает, – сказала миссис Уилкинс таким же тихим, но дрожащим голосом.

Они поднялись одновременно – миссис Эрбунот удивило, что миссис Уилкинс такая высокая, – и направились к письменному столу, где миссис Эрбутнот написала Z., почтовый ящик № 1000, «Таймс», чтобы выяснить подробности. Она перечислила все, что могло их волновать, кроме одного, на деле же самого важного, – стоимости аренды. Они обе знали, что именно миссис Эрбутнот должна взять на себя деловую часть письма. Все-таки она не только привыкла к организаторской стороне дела, но и была старше и, конечно, спокойнее. Она и сама не сомневалась в том, что была мудрее. В этом не сомневалась и миссис Уилкинс. Даже манера делать прямой пробор выдавала в миссис Эрбутнот великую сдержанность, которая могла развиться только благодаря мудрости.

Но несмотря на ее мудрость, зрелость и сдержанность, привела в действие сие предприятие ее новоиспеченная подруга. Сумбурная, она тем не менее вызывала желание что-то делать. Помимо того, что она нуждалась в помощи, у нее, судя по всему, был беспокойный нрав. И своим беспокойством умела заражать. Увлечь за собой. И то, как она делала выводы своим неустойчивым разумом, – выводы, конечно, ложные, взять, к примеру, мнение, что миссис Эрбутнот была несчастна, – приводило в замешательство.

Однако какой бы беспокойной она ни была, миссис Эрбутнот обнаружила, что разделяет ее волнение и тоску; и когда письмо было опущено в почтовый ящик в коридоре и его уже нельзя было вернуть, и она, и миссис Уилкинс испытали одинаковое чувство вины.

– Это только доказывает, – прошептала миссис Уилкинс, когда они отошли от почтового ящика, – какими безукоризненно хорошими мы были всю нашу жизнь. Когда мы в первый раз делаем что-то, о чем не знают наши мужья, мы чувствуем себя виноватыми.

– Боюсь, я не могу сказать, что вела себя безупречно, – мягко возразила миссис Эрбутнот, чувствуя себя немного неловко, так как о своем чувстве вины она ни словом не обмолвилась.

– О, но я уверена, что вели. Я вижу, вы хороший человек, и именно поэтому вы несчастны.

«Ей не стоит так говорить, – подумала миссис Эрбутнот. – Надо постараться помочь ей так не делать».

Вслух же она со всей серьезностью произнесла:

– Не понимаю, почему вы так настаиваете на том, что я несчастна. Когда вы узнаете меня лучше, я думаю, вы поймете, что это не так. И я убеждена, что на самом деле вы не имеете в виду, что добродетель, если ее можно достигнуть, делает человека несчастным.

– Да, именно так я и думаю, – сказала миссис Уилкинс. – Такая добродетель, как у нас, и делает нас несчастными. Как только нам удалось достичь ее, мы тут же и стали несчастными. Добродетель бывает несчастная и счастливая – вот та, которую мы достигнем в замке, определенно счастливая.

– Только в том случае мы туда отправимся, – сдержанно произнесла миссис Эрбутнот. Она чувствовала, что миссис Уилкинс нуждается в том, чтобы ее сдерживали. – Ведь мы же только поинтересовались. Любой может так сделать. Возможно, что мы найдем условия неприемлемыми, но даже если это не так, уже завтра мы можем передумать.

– Я вижу нас там, – только и ответила миссис Уилкинс.

Все это было очень тревожно. Миссис Эрбутнот, идя по мокрым улицам на собрание, на котором ей нужно было произнести речь, чувствовала себя в странном смятении духа. Она надеялась, что предстала перед миссис Уилкинс крайне спокойной женщиной, практичной и разумной, а еще умело скрывала свою обеспокоенность. На деле же она была предельно взволнованна, одновременно чувствовала себя и счастливой, и виноватой, и испытывала страх, будто женщина, возвращающаяся с тайной встречи с любовником, – хотя она понятия не имела о подобных чувствах. Так она и выглядела, когда, слегка опоздав, встала за кафедрой. Прежде всегда открытая и честная, она почувствовала себя чуть ли не обманщицей, глядя на каменные лица собравшихся, которые ждали, что она начнет убеждать их внести свой вклад в обеспечение всех нищих Хэмпстеда. Вместе с этим каждый из присутствовавших считал, что он тоже нуждается в подобном вкладе. Она выглядела так, будто прятала что-то постыдное, но прекрасное.

Красота, красота, красота… эти слова звучали у нее в ушах, когда она, стоя на кафедре, вещала немногочисленной публике о чем-то некрасивом. Она никогда не была в Италии. Неужели именно на это ей предстоит потратить свои накопленные средства? И хотя она точно не одобряла то, как миссис Уилкинс говорила о предугаданном будущем, она чувствовала отсутствие выбора, словно сопротивляться было незачем, а размышлять бесполезно. Слова оказали на миссис Эрбутнот свое влияние. Взгляд миссис Уилкинс был провидческим. Миссис Эрбутнот знала, что некоторые обладают таким взглядом, и если миссис Уилкинс действительно видела ее подле средневекового замка, то, быть может, бороться было совершенно бессмысленно. Но потратить сбережения на озорство… Происхождение этих сбережений было не то чтобы праведным, но она считала, что их предназначение нужно уважать. Так неужели она должна отказаться от этого предначертания, которое и оправдывало само существование накоплений, во имя удовлетворения собственных желаний?

Миссис Эрбутнот вещала и вещала, будучи наученной подобным речам настолько, что даже во сне могла бы их произносить, и в конце встречи, поскольку взгляд ее был затуманен грезами, даже не заметила, что никого не тронули ее слова, по крайней мере, не так сильно, чтобы пожертвовать.

А вот викарий все понял. Викарий был разочарован. Обычно его добрая подруга и помощница миссис Эрбутнот всегда добивалась своего. Более того, такие результаты ее даже не взволновали.

– Не понимаю, – раздраженный как публикой, так и ею, сказал он, прощаясь, – что им еще нужно. Их, кажется, вообще ничего не трогает.

– Возможно, им нужно отдохнуть, – предположила миссис Эрбутнот.

«Странно, – подумал викарий. – И не к месту».

– В феврале? – саркастически бросил ей вслед викарий.

– О нет… не раньше апреля, – ответила через плечо миссис Эрбутнот.

«Очень странно, – подумал викарий. – Очень-очень странно».

И отправился домой, где вместе с женой вел себя не то чтобы по-христиански.

В ту ночь миссис Эрбутнот в своих молитвах просила о наставлении. Она чувствовала, что ей действительно следовало бы просить прямо и без обиняков, чтобы средневековый замок уже давно должен был быть кем-то занят, и все это было бы улажено, но мужество покинуло ее. Допустим, ее молитвы будут услышаны? Нет, она не могла просить об этом, она не могла рисковать. И, в конце концов – она чуть не сказала об этом Господу, – если она потратит свои сбережения на отпуск, то очень скоро сможет накопить еще. Фредерик буквально впихивал ей деньги, так что возмещение накопленного было вопросом времени и зависело от решения меньше жертвовать на нужны прихода. И это снова будут средства, неправедность происхождения которых будет очищена пользой, которую они в итоге и принесут.

Все это объяснялось тем, что миссис Эрбутнот, собственных средств никогда не имевшая, была вынуждена жить на доходы Фредерика, и получалось так, что ее накопления были плодами древнего греха. То, чем зарабатывал Фредерик, постоянно печалило ее. Он из года в год писал и издавал популярные романы о королевских любовницах. А поскольку королей, у которых были любовницы, не сосчитать, а любовниц, у которых были короли, еще больше, он издавал по роману каждый год их брака. И о скольких еще можно было написать. Против этого миссис Эрбутнот была бессильна. Нравилось ей это или нет, она была вынуждена существовать на эти средства. Когда-то, после успеха романа о госпоже Дюбарри, он подарил ей чудовищную софу с огромными подушками и мягким, манящим изножьем, а она с ума сходила от того, что в ее доме теперь поселился призрак давно почившей французской грешницы.

Незатейливо добродетельная, уверенная в том, что высокая мораль есть фундамент любого счастья, она тайно печалилась, что ее с Фредериком благосостояние выросло из грехов, пусть и искупленных много лет назад. Чем больше героини романов забывали о приличии, тем охотнее покупали книги, и тем щедрее становился Фредерик по отношению к своей жене, и чем больше он ей отдавал, тем больше она жертвовала беднякам – за вычетом средств на черный день, так как таила надежду, что когда-нибудь люди перестанут тешить себя греховными книжками и Фредерику потребуется помощь. Приход процветал за счет дурного поведения дам вроде Дюбарри, Монтеспан, Помпадур, Нинон де Ланкло, не говоря уж о высокообразованной Ментенон. А деньги, когда попадали к беднякам, как думала миссис Эрбутнот, очищались. Она не могла сделать большего. Целыми днями обдумывая сложившиеся обстоятельства, она пыталась найти истинный путь и направить Фредерика, но поняла, что вряд ли справится, и передала и путь, и самого Фредерика на господни поруки. Ни гроша из этих денег она не тратила ни на дом, ни на платья, и обстановка, за исключением той огромной софы, оставалась более чем угрюмой. Если кто и оставался в выигрыше, так только нищие. Даже их ботинки – и те были плодом греха. Но как же непросто ей было! Миссис Эрбутнот, желая получить наставление, до изнеможения молилась. Следовало ли ей вообще не трогать эти деньги, избегать их, как избегала она грехов, их породивших? Но как тогда быть с ботинками? Она спрашивала викария, и после всех оговорок, деликатных пауз и череды намеков в конце концов стало ясно, что лучше ботинки, чем ничего.

В начале своей невероятно успешной карьеры – он начал ее уже после женитьбы, до нее Фредерик был невинным сотрудником библиотеки Британского музея – ей хотя бы удалось убедить его выпускать романы под псевдонимом, так что ее имя публично опозорено не было. Весь Хэмпстед с восторгом читал книги, не подозревая, что автор живет под боком. О Фредерике в Хэмпстеде никто не знал. Он никогда не приходил ни на одно из собраний. Чем бы он ни занимался ради забавы, занимался он этим только в Лондоне и никогда не рассказывал, что делал и с кем встречался – если судить по тому, насколько часто он упоминал жене о своих друзьях, Фредерик мог быть их лишен. Один лишь викарий знал об источнике пожертвований пастве и, как сообщил миссис Эрбутнот, считал своим долгом о нем не распространяться.

Зато ее домишко был свободен от призраков порочных особ, поскольку Фредерик никогда в нем не работал. Он снимал две комнаты рядом с Британским музеем, в которых и возился с этими трупами, отправляясь туда ранним утром и возвращаясь домой, когда миссис Эрбутнот уже спала. Иногда он не приезжал. Порой она не видела его несколько дней. Тут он внезапно приходил на завтрак, открыв дверь своим ключом, веселый, добродушный и щедрый, радостный в том случае, если она позволяла что-нибудь подарить – упитанный мужчина, живущий с миром в согласии, полнокровный, всегда в хорошем расположении духа, довольный жизнью. Она же была мягкой и волновалась по поводу кофе, чтобы тот был сварен так, как любит муж.

Он казался счастливым. Жизнь, часто думала она, как ни пытайся ее обуздать и распределить, все равно полна загадок. Всегда найдутся люди, для которых не подберешь категории. Таким был и Фредерик. Кажется, что у того Фредерика, каким он стал сейчас, не было ничего общего с прежним Фредериком. Его будто совершенно не интересовали вещи, о которых раньше он говорил как о важных и замечательных: любовь, дом, полное понимание, погружение в интересы друг друга. После ранних и принесших ей боль попыток удержать его на этой точке, с которой они так чудесно, держась рядом, стартовали, попыток, таких болезненных, поскольку Фредерик, за которого она когда-то вышла замуж, изменился до неузнаваемости, она словно бы поместила его возле изголовья кровати как главный символ молитв и оставила там же – не считая молений – на поруки Господу. Она слишком его любила, чтобы не молиться за него. А он и не подозревал, что еще ни разу не вышел из дома без ее немого благословения, витавшего вокруг этой прежде обожаемой головы как отголосок ранних чувств. Она и думать не могла о нем так, как думала тогда, в чудесные первые дни их соитий, их брака. Ребенок, которого она родила, умер, и у нее не было никого и ничего, кому она могла бы подарить свою любовь. Ее детьми стали бедняки, а любовь она отдала Господу. «Что может быть счастливее такой жизни?» – иногда спрашивала она себя, но ее лицо, и особенно глаза, оставались печальными.

«Может быть, когда мы состаримся… Может быть, когда мы оба будем совсем старыми…» – с тоской размышляла она.

Глава 3

Владельцем средневекового замка оказался англичанин, некто по фамилии Бриггс, который сейчас был в Лондоне и сообщил, что спальных мест в замке хватит на восемь человек, не считая слуг, а также об имевшихся трех гостиных, стенах с зубцами, подземелье и электричестве. Аренда составляла 60 фунтов в месяц, персонал оплачивался отдельно, а хозяину необходимы гарантии – он хотел быть уверен, что вторая половина будет выплачена, поскольку первую он просил авансом. В общем, ему были нужны заверения в платежеспособности нанимателей от адвоката, врача или священника. Он был весьма учтив и объяснил, что его желание возыметь гарантии было делом обычным, и рассматривать его следует как обычную формальность.

Миссис Эрбутнот и миссис Уилкинс и не думали, что должны предоставить гарантии и что рента такая высокая. В их представлении цена была около трех гиней[1] в неделю или и того меньше, учитывая, что замок был маленьким и старым.

Шестьдесят фунтов всего лишь за месяц!

Они были потрясены.

Перед глазами миссис Эрбутнот вдруг всплыли ботинки – бесконечные ряды ботинок, тяжелых ботинок, которые можно купить за шестьдесят фунтов. Помимо аренды оплатить нужно было и слуг, и еду, и билеты на поезд в обе стороны. Что же до этих рекомендаций, то они казались непреодолимым препятствием. Разве можно их заполучить, при этом раскрыв только определенную часть плана?

Они обе – даже миссис Эрбутнот, решившаяся отойти от предельной честности, осознавала, какую волну критики вызовет неубедительное разъяснение, – так вот, они обе считали удачным планом рассказать в своем окружении, благо, что они никак не пересекались, что собираются погостить у знакомой, владеющей домом в Италии. И отчасти это было правдой: миссис Уилкинс уверяла, что это правда вовсе не отчасти, но миссис Эрбутнот считала, что это все-таки не совсем правда – к тому же это единственный способ, подытожила миссис Уилкинс, хотя бы чуть-чуть успокоить Меллерша. Он впадет в ступор только потому, что она потратит хоть какую-то часть из своих сбережений, чтобы добраться до Италии, а о том, что он будет говорить, если узнает, что она собралась арендовать часть замка, миссис Уилкинс предпочитала не думать. Он станет болтать об этом сутки напролет, притом что речь идет о ее собственных деньгах, ведь он в сбережения не вложил ни пенни.

– Но я думаю, – сказала она, – что ваш муж такой же. Мне кажется, что в конечном счете все мужья одинаковы.

Миссис Эрбутнот ничего не сказала, потому что причина, по которой она не хотела, чтобы Фредерик знал, была как раз в обратном: Фредерик будет рад, если бы она поехала, и он бы нисколько не возражал; более того, он бы приветствовал такое потакание своим желаниям и светскости с весельем, которое ее заденет; он так и будет ее уговаривать хорошо провести время и не спешить домой – с сокрушительной отстраненностью. Гораздо лучше, подумала она, чтобы по тебе скучали, как Меллерш, чем гнали из дому, как Фредерик. Скучать и быть нужной было, как ей казалось, лучше, чем беспросветное одиночество, когда по тебе не скучают и совершенно в тебе не нуждаются.

Поэтому она ничего не ответила и позволила миссис Уилкинс самостоятельно сделать выводы. Так или иначе, они обе целый день думали о том единственном, что можно сделать – отказаться от средневекового замка; и, именно придя к этому горькому решению, они по-настоящему осознали, как сильно им в него хотелось.

Затем миссис Эрбутнот, чей ум был натренирован находить выходы из самых непростых положений, придумала, как разрешить проблему с гарантиями; в то же время миссис Уилкинс озарило, как уменьшить плату за проживание.

План миссис Эрбутнот был прост и из-за этого удачен. Она лично принесла всю сумму арендной платы хозяину замка, сняв ее со своего сберегательного счета – она была смущена и будто извинялась, будто клерк непременно знал, что деньги ей нужны для развлечения, – и, добравшись с шестью десятифунтовыми банкнотами в саквояже до адреса возле Бромптонской католической церкви, где жил владелец, вручила их ему, таким образом, избавившись от необходимости платить половину вперед. И когда тот увидел ее, ее растрепанные волосы, мягкие темные глаза, строгое платье, услышал ее серьезный голос, он убедил ее, что волноваться о рекомендациях не нужно.

– Все будет в порядке, – сказал он, выписывая квитанцию на аренду. – Хотите присесть? Неприятная погода, не так ли? В старом замке, скоро увидите, полно солнечного света. Муж будет с вами?

Миссис Эрбутнот, не привыкшая к обману, выглядела обеспокоенной этим вопросом и начала что-то невнятно бормотать, и хозяин сразу же пришел к выводу, что она вдова – военная, конечно, ибо другие вдовы были старше, – а он, дурак, сразу и не догадался.

– О, простите, – сказал он, покраснев до самых корней светлых волос. – Я не хотел… я… я… я…

Он пробежал глазами по только что выписанному квитку.

– Да, думаю, все в порядке, – сказал он, встал и протянул ей бумагу. – А теперь, – добавил он, принимая протянутые шесть банкнот с улыбкой, поскольку на миссис Эрбутнот было приятно смотреть, – я стал богаче, а вы счастливее. У меня деньги, а у вас – Сан-Сальваторе. Интересно, что лучше?

– Думаю, вы знаете, – произнесла миссис Эрбутнот, мило улыбнувшись.

Он рассмеялся и открыл перед ней дверь. Жаль, что беседа на этом закончилось. Он хотел бы пригласить ее пообедать вместе. Она заставляла его думать о матери, о няне, обо всем добром и приятном, к тому же она была привлекательна тем, что не была ни его матерью, ни нянечкой.

– Надеюсь, вам понравится это старое местечко, – сказал он, в дверях на мгновение взяв ее руку. Ощущение прикосновения, даже сквозь перчатку, успокаивало его; именно такую руку, подумал он, дети хотели бы держать в темноте. – В апреле, знаете ли, здесь просто море цветов. А потом и просто море! Вы должны надеть белое, и тогда вы очень хорошо впишетесь. Там есть несколько ваших портретов.

– Портретов?

– Портретов Мадонны. Та, которая на лестнице, очень на вас похожа.

Миссис Эрбутнот улыбнулась и, попрощавшись, поблагодарила его. Без особых проблем она сразу же отнесла его к своей категории: он был художником и обладал бурным нравом.

Она пожала ему руку и ушла, отчего ему стало грустно. После ее ухода он подумал, что все-таки должен был попросить рекомендации, хотя бы потому, что она, наверное, решила, что он вовсе не деловитый, но он с таким же успехом мог потребовать гарантий у святого, как и у этой глубоко милой дамы.

Роуз Эрбутнот.

Ее письмо с предложением о встрече лежало на столе.

Прекрасное имя.

Итак, эта трудность была преодолена. Но оставалась еще одна, грозящая стереть подчистую то, чего добилась миссис Эрбутнот, и трудность эта касалась сбережений, особенно сбережений миссис Улкинс, которые напоминали корзинку с яйцами ржанки в сравнении с корзиной утиных яиц миссис Эрбутнот. Но и эта трудность была преодолена благодаря озарению миссис Уилкинс. Получив Сан-Сальваторе в свое распоряжение – это прекрасное, христианское название очаровало их, – они, в свою очередь, дали объявление в колонке «Разыскивается» газеты «Таймс», где искали еще двух дам, желавших присоединиться к ним и разделить расходы.

Таким образом, получится уменьшить их с половины до четверти. Миссис Уилкинс была готова с головой и всеми средствами окунуться в эту авантюру, но понимала, что, если оно будет стоить хотя бы шесть пенсов сверх ее девяноста фунтов, ее положение станет ужасным. Только представьте, как она идет к Меллершу и говорит: «Я задолжала». Было бы кошмарно, если бы в один прекрасный день обстоятельства вынудили ее сказать: «У меня нет ничего на черный день», но, по крайней мере, в этом случае ее поддержало бы осознание того, что деньги были ее собственными. Поэтому, хотя она и готова была вложить в это предприятие все до последнего пенни, она не смогла бы вложить в него ни одного фартинга, который не принадлежал бы ей; и она чувствовала, что если ее доля в аренде будет сведена только к пятнадцати фунтам, то у нее будет достаточно средств на другие расходы. Кроме того, они могли бы очень экономить на еде – например, собирать оливки с собственных деревьев и есть их, или, может быть, ловить рыбу…

Конечно, как они говорили друг другу, они могли бы сократить плату за аренду до почти ничтожной суммы, приглав не двух, как они пларовали, а шесть дам, с учетом того, что в замке кроватей было восемь. Но если предположить, что восемь кроватей распределены по парам в четырех комнатах, это было бы довольно неудобно – оказаться ночью взаперти с незнакомцами. Кроме того, они подумали, что, возможно, в такой толпе нельзя будет отдохнуть и расслабиться. В конце концов, они ехали в Сан-Сальваторе за покоем и радостью, и еще шесть дам, особенно если они набьются в чью-то спальню, могли бы этому помешать.

Да и в это время в Англии, похоже, было всего две дамы, которые захотели к ним присоединиться, поскольку на их объявление поступило только два отклика.

– Что ж, только две нам и были нужны, – сказала миссис Уилкинс, быстро придя себя после разочарования (ей представлялся куда больший ажиотаж).

– Думаю, лучше, если бы у нас был выбор, было бы удобнее, – сказала миссис Эрбутнот.

– Вы считаете, что тогда нам не пришлось бы приглашать леди Кэролайн Дестер?

– Я этого не говорила, – мягко возразила миссис Эрбутнот.

– Она нам не нужна, – возразила миссис Уилкинс. – Одного человека для сокращения расходов уже достаточно. Ни к чему брать двоих.

– Но почему бы нам все-таки не взять ее с собой? Кажется, она как раз та, кто нам нужен.

– Да, если судить по письму, – с сомнением сказала миссис Уилкинс.

Она чувствовала, что будет ужасно стесняться леди Кэролайн. Невероятно, но, хоть миссис Уилкинс и посещала вечеринки художников, она никогда не сталкивалась ни с кем из аристократии.

Они побеседовали с леди Кэролайн и с другой заявительницей, некой миссис Фишер.

Леди Кэролайн пришла в клуб на Шафтсбери-авеню и, казалось, была полностью поглощена одним сильным желанием – желанием сбежать подальше ото всех, кого она когда-либо знала. Когда она увидела клуб, и миссис Эрбутнот, и миссис Уилкинс, ей стало ясно – вот, что ей нужно. Она поедет в Италию – в места, которые она обожала; она не будет останаливаться в отелях – она их ненавидела; она не будет гостить у друзей – людей, которые ей не нравились; она будет среди незнакомок, которые никогда не упомянут ни одного человека их тех, кого она знала, – потому что они не имели о них никакого представления, никогда не встречали и никогда не встретят. Она задала несколько вопросов о четвертой женщине и осталась довольна ответами. Миссис Фишер, проживающая на Принс-оф-Уэйлс-террас. Вдова. Ей тоже никто не знаком из ее окружения. Леди Кэролайн даже не знала, где находится эта Принс-оф-Уэйлс-террас.

– Это в Лондоне, – сказала миссис Эрбутнот.

– Что вы? – сказала леди Кэролайн.

Все это ее успокаивало.

Миссис Фишер не смогла прийти в клуб, поскольку, как она объяснила в письме, с трудом передвигается с тростью, поэтому миссис Эрбутнот и миссис Уилкинс сами отправились к ней.

– Но если она не может прийти в клуб, то как она сможет поехать в Италию? – вслух спросила миссис Уилкинс.

– Пусть сама об этом расскажет, – сказала миссис Эрбутнот.

От миссис Фишер они лишь услышали, что сидеть в поездах – не то же самое, что ходить. Им, правда, это было хорошо известно. Однако, если не считать трости, она оказалась самой подходящей для их авантюры: тихая, образованная, немолодая. Она была намного старше их и леди Кэролайн, которая сообщила им, что ей двадцать восемь лет. Пусть она была стара, но не настолько, чтобы утратить живость. Она действительно была очень респектабельной и, хотя ее муж умер одиннадцать лет назад, по сей день носила только черное. Ее дом был полон подписанных фотографий выдающихся покойников Викторианской эпохи, всех из которых, по ее словам, она знала с пеленок. Ее отец был выдающимся критиком, и в его доме она встречалась практически со всеми, кто интересовался литературой и искусством. Карлейль строго на нее смотрел; Мэтью Арнольд держал ее на коленях; Теннисон звучно смеялся над ее косичками. Она с наслаждением показывала им фотографии, развешанные повсюду у нее на стенах, указывая тростью на подписи, вот только о собственном муже ни слова не сказала, да и о мужьях посетительниц ничего не спрашивала. И это было для них великим облегчением. Кажется, она думала, что они тоже вдовы, потому что, когда ее спросили, кто будет четвертой, и ей ответили, что это леди Кэролайн Дестер, она спросила: «Она тоже вдова?» Тогда они объяснили, что это не так, ведь замужем она не была, на что в ответ, отстранено, но любезно, собеседница заметила: «Всему свое время».

Эта отстраненность миссис Фишер – а она, казалось, была поглощена главным образом потрясающими людьми, которых она когда-то знала, и их памятными фотографиями, – и довольна значительная часть их разговора была посвящена анекдотам о Карлейле, Мередит, Мэтью Арнольде, Теннисоне и множестве других – эта отстраненность и была ее рекомендацией. По ее словам, она только просила, чтобы ей разрешили тихо посидеть на солнце и предаваться воспоминаниям. Большего миссис Эрбутнот и миссис Уилкинс от своих соучастниц и не желали. Им казалось, что идеальная компаньона должна была тихо сидеть на солнышке, погруженная в воспоминания, и оживать только субботними вечерами, чтобы заплатить свою долю. Миссис Фишер, к слову, очень любила цветы и однажды, так она сказала, проводила выходные с отцом в Бокс-Хилле…

– А кто жил в Бокс-Хилле? – перебила миссис Уилкинс, которая не могла перестать наслаждаться воспоминаниями миссис Фишер, ведь она та, кто действительно был знаком со всеми по-настоящему и несомненно великими. Та, кто видел, слушал, касался их.

Миссис Фишер с некоторым удивлением глянула на нее поверх очков. Миссис Уилкинс, открывшая все сердце воспоминаниям миссис Фишер, боялась, что в любой момент миссис Эрбутнот уведет ее, и та не услышит что-то важное, потому и прерывала ее рассказы, что хозяйке показалось неприличным.

– Мередит, конечно, – довольно коротко ответила миссис Фишер. – Я помню один выходной, – продолжила она. – Мой отец часто брал меня с собой, но мне особенно запомнились эти выходные…

– А вы знали Китса? – нетерпеливо перебила миссис Уилкинс.

Миссис Фишер, выдержав паузу, сказала сдержанно, но едко, что она не была знакома ни с Китсом, ни с Шекспиром.

– О, конечно, как глупо с моей стороны! – воскликнула покрасневшая миссис Уилкинс. – Это потому, что бессмертные каким-то образом все еще кажутся живыми, не так ли? Как если бы они были здесь, вот-вот вошли бы в комнату, – так и забываешь, что они мертвы. На самом деле прекрасно известно, что они не мертвы – даже сейчас не настолько мертвы, как мы с вами, – заверила она миссис Фишер, которая все еще смотрела на нее поверх очков.

– Мне показалось, что я видела на днях Китса, – торопливо продолжила миссис Уилкинс под натиском этого взгляда. – В Хэмпстеде, он переходил дорогу перед тем домом… Ну, вы знаете, домом, где он жил…

Миссис Эрбутнот сказала, что им пора.

Миссис Фишер не стала им препятствовать.

– Я правда считаю, что видела его, – возразила миссис Уилкинс, взывая сначала к одной, затем к другой, в то время как пунцовые волны то заливали ее лицо, то убегали. Она была совершенно не в силах остановиться из-за пристального взгляда миссис Фишер поверх очков. – Кажется, я его видела – он был одет в…

Теперь и миссис Эрбутнот посмотрела на нее и самым нежным голосом сказала, что они опоздают на обед.

Именно в этот момент миссис Фишер попросила рекомендации. У нее не было желания провести четыре недели взаперти с кем-то, кого настигают видения. Правда, в Сан-Сальваторе, помимо сада и зубчатых стен, были еще три гостиные, так что возможность уйти от миссис Уилкинс была; но, например, миссис Фишер стало бы неприятно, если миссис Уилкинс вдруг заявит, что видела мистера Фишера. Мистер Фишер давно ушел в мир иной, так что пусть он там и остается. Ей не хотелось, чтобы ей сказали, что он гуляет по саду. Единственное, что ей действительно хотелось, поскольку она была слишком стара и прочно заняла свое место в мире, чтобы вдруг заводить странные знакомства, так что единственной имевшей значение рекомендацией для нее была справка о состоянии здоровья миссис Уилкинс. Все ли с ней в порядке? Была ли она обыкновенной разумной женщиной? Миссис Фишер чувствовала, что, если ей дать хотя бы адрес, она сможет узнать все, что нужно. Поэтому она попросила рекомендации, но ее посетительницы, казалось, были так поражены, что миссис Уилкинс даже мгновенно пришла в себя. Миссис Фишер добавила: «Ничего особенного».

Миссис Уилкинс вновь обрела способность говорить.

– Но, – сказала она, – разве не нам следует вас спрашивать о рекомендациях?

Такой подход показался миссис Эрбутнот чрезвычайно справедливым. В конце концов это они берут миссис Фишер с собой, а не наоборот, верно?

Вместо ответа миссис Фишер, опираясь на свою трость, подошла к письменному столу, твердой рукой записала три имени и протянула бумагу миссис Уилкинс – имена были такими респектабельными, более того, они были такими влиятельными, что прочитать их – уже достаточно. Президент Королевской академии, архиепископ Кентерберийский и управляющий Банком Англии – кто осмелится потревожить таких особ вопросами о том, является ли их подруга той, кем является?

– Они знают меня с детских лет, – заявила миссис Фишер.

– Я считаю, что просьба о рекомендациях неуместна в нашем обществе, – выпалила миссис Уилкинс, которая, чувствуя, что ее загнали в тупик, внезапно обрела силу выразить свою позицию: она знала, что единственной рекомендацией, которую она могла бы предоставить, оставаясь в безопасности, была бы из магазина «Шулбредс», но этого было бы недостаточно, так как основывалась бы она на количестве и качестве покупаемой ею рыбы для Меллерша. – Мы не принадлежим к деловым кругам. Зачем нам не доверять друг другу…

Миссис Эрбутнот достойно и по-доброму добавила:

– Боюсь, разговор о рекомендациях сильно портит наши планы на отпуск, и я не думаю, что нам стоит обращаться за рекомендациями о вас или, напротив, предоставлять вам свои. Полагаю, вы не захотите поехать к нам.

И, протянув руку на прощание и взглянув на миссис Эрбутнот, которая вызывала доверие и симпатию даже у контролеров метро, миссис Фишер вдруг осознала, что было бы глупо упустить такую возможность – отправиться в Италию на предлагаемых условиях, да и леди эта точно сможет успокоить другую, если у нее случится приступ. Принимая предложенную миссис Эрбутнот руку, она произнесла:

– Очень хорошо. Я откажусь от требования рекомендаций.

Неужели!

По пути к станции «Хай-стрит-Кенсингтон» обе дамы размышляли о том, что ими несколько пренебрегли. Даже миссис Эрбутнот, привыкшая находить оправдание различным оговоркам и неудачным фразам, считала, что миссис Фишер могла бы выбрать другие слова, а миссис Уилкинс, уже весьма разгневанная после ходьбы и маневрирования с зонтиками на переполненных тротуарах, предложила отказаться от компании миссис Фишер.

– Если кому-то и следует отказаться, так это нам, – горячо заявила она.

Но миссис Эрбутнот, как всегда, успокоила миссис Уилкинс, и та, успокоившись в вагоне, сказала, что миссис Фишер займет достойное место в Сан-Сальваторе. «Я вижу, что она найдет свое место там», – сказала миссис Уилкинс, и ее глаза засияли.

А миссис Эрбутнот, сидя со сложенными на коленях руками, всю дорогу думала, как помочь миссис Уилкинс быть менее навязчивой или по крайней мере помалкивать о своих видениях.

Глава 4

Миссис Эрбутнот и миссис Уилкинс должны прибыть в Сан-Сальваторе вечером 31 марта. Хозяин, рассказавший им, как туда добраться, оценил их желание оказаться в замке до 1 апреля. Леди Кэролайн и миссис Фишер, еще незнакомые между собой, не будут утомлять друг друга в пути, за исключением финала, когда догадаются, кто есть кто, прибудут сюда утром 2 апреля. Значит, к приезду двух дам, которые, несмотря на равные доли в оплате аренды, воспринимались как гостьи, уже все будет готово.

Последние дни марта были полны неприятных событий. Миссис Уилкинс с сердцем, полным вины, ужаса и решимости, рассказала мужу о приглашении в Италию, что он воспринял со скепсисом, не веря в реальность такого путешествия. Он требовал доказательств. Единственным подтверждением была сама миссис Эрбутнот, и после многочисленных уговоров она наконец согласилась встретиться с мистером Уилкинсом и объясниться. После она окончательно убедилась в том, о чем прежде только подозревала, – она все дальше и дальше от Господа.

Да, весь март был полон тревожных событий. Непростой месяц. Совесть миссис Эрбутнот, обострившаяся за годы заботы, не могла принять то, что она делала, с ее собственными высокими представлениями о правильном. Совесть мучила ее. Совесть мучила ее во время молитв. Совесть перебивала просьбы о божественном наставлении неожиданными вопросами вроде «Не лицемерка ли ты? Ты действительно так думаешь? И если говорить откровенно, не разочаруешься ли ты, если эта молитва будет услышана?».

Продолжительная сырая погода тоже была на стороне ее совести, вызывая гораздо больше болезней, чем обычно, среди бедняков. У них был бронхит, у них была лихорадка. Казалось, что бедствиям не будет конца. И вот она уезжает, тратит драгоценные деньги на то, чтобы просто, и только лишь для этого, почувствовать себя счастливой. Одна женщина. Одна женщина наедине со своим счастьем, а здесь – толпа несчастных…

Она не могла посмотреть в глаза викарию. Он не знал, совершенно никто не знал, что она планировала сделать, и поэтому с самого начала она избегала взглядов. Она отказывалась выступать с призывами к пожертвованиям. Разве она могла просить у людей финансовой помощи, если сама тратила так много на собственное удовольствие? Ей не помог и даже не успокоил тот факт, что, когда она обратилась к Фредерику с просьбой ссудить ей небольшую сумму, он сразу выдал ей чек на сто фунтов. Ни одного вопроса. Она страшно покраснела. Он окинул ее взглядом, но тут же отвел его. Фредерик обрадовался, что она взяла деньги. Вот только она мгновенно отдала их в счет благотворительной организации, однако угрызения стали мучить ее только сильнее.

Миссис Уилкинс, наоборот, не чувствовала никаких угрызений совести. Она была совершенно уверена в том, что поехать отдыхать – это здорово и правильно, так же как здорово и правильно взять да потратить на свое счастье отложенные средства.

– Представьте только, как мы похорошеем, когда вернемся, – подбадривала она миссис Эрбутнот, вечно опечаленную даму.

Сомнений у миссис Уилкинс не было, однако страхи мучили ее весь март, пока в тишине и спокойствии незнания мистер Уилкинс наслаждался своей рыбой.

Но все пошло не по плану. Удивительно, насколько все получилось нелепо. Миссис Уилкинс весь месяц готовила только ту еду, которую любил ее муж, закупая продукты и готовя их со страстным рвением, и в чем-то она преуспела: мистер Уилкинс был доволен, точно доволен, и настолько, что даже задумался… Может быть, он все-таки сделал правильный выбор, несмотря на прежние подозрения? И вот в третье воскресенье месяца – хотя миссис Уилкинс намеревалась рассказать об этом в четвертое воскресенье, учитывая, что в этом марте было пять воскресений, и их с миссис Эрбутнот отъезд предстоял на пятое – так вот, в третье воскресенье, после чрезвычайно вкусного ужина (йоркширский пудинг просто таял во рту, а абрикосовый тарт был настолько восхитителен, что нельзя было остановиться), мистер Уилкинс, куря сигару у пылающего камина, в то время как за окном лил дождь с градом, сказал:

– Я подумываю, что на Пасху тебя следует отвезти в Италию.

И он замолчал, ожидая изумления и необузданного восторга жены.

Но нет – ничего подобного. В комнате царила полная тишина, за исключением звука града, стучащего по стеклу, и веселого треска огня. Миссис Уилкинс молчала. Она потеряла дар речи. Она намеревалась рассказать ему свою новость уже в следующее воскресенье, но пока не придумала подходящих слов.

Мистер Уилкинс после окончания войны ни разу не был за границей. Весьма раздраженный неделями дождя и ветра, которые сменялись такими же неделями, он начал задумываться о том, что провести Пасху необходимо за пределами Англии. Его дела шли благополучно, и он мог позволить себе путешествие. В апреле Швейцария никому не интересна, а вот привлекательно звучала Пасха в Италии. Однако он осознал, что если поедет туда без своей жены, это может вызвать много неприятностей и споров, поэтому ему придется взять ее с собой. Кроме того, она могла оказаться полезной в незнакомой стране, где ему было незнакомо местное население и язык, – она могла помочь с вещами и подождать багаж.

Мистер Уилкинс ожидал, что его идея вызовет хотя бы некоторую благодарность и волнение у его жены. Большое удивление овладело им, когда она не проявила никаких эмоций. Он пришел к выводу, что она, вероятно, его не услышала. Возможно, была погружена в глупые мечты. Как же раздражала ее незрелость!

Он повернулся, оба кресла располагались перед камином, и посмотрел на свою жену. Она была увлечена огнем, и ее лицо было красным от тепла.

– Я подумываю, что на Пасху тебя следует отвезти в Италию, – сказал он достаточно язвительно, так как невнимательность в подобные моменты была просто непростительна. – Ты не слышала меня?

Она его слышала, просто размышляла над странным совпадением… действительно удивительным… она только собиралась сказать ему, что… что ее подруга пригласила ее на Пасху… тоже на апрельскую Пасху, верно?.. У нее там есть дом…

Миссис Уилкинс, испытывая ужас, вину и удивление, говорила еще более неразборчиво, чем обычно.

Вечер оказался ужасным. Меллерш гневался и негодовал, что его благое намерение вернулось к нему таким образом. Он настойчиво и с пристрастием требовал у жены отказаться от приглашения. Он убеждал ее в том, что она должна немедленно написать письмо и отклонить приглашение. Ее упрямство шокировало его, и он не мог поверить в то, что ее вообще пригласили поехать в Италию. Он не верил в существование миссис Эрбутнот, о которой до тех пор не слышал ни слова, и только когда она была представлена ему, что было весьма непросто, так как миссис Эрбутнот предпочла бы свернуть все это предприятие, чем солгать мистеру Уилкинсу, и когда миссис Эрбутнот сама подтвердила слова его жены, он все-таки поверил. Он не мог не поверить миссис Эрбутнот. Ее вид оказывал на него в точности такое же впечатление, что и на контролеров в метро. Ей не нужно было много говорить. Но даже это не успокоило ее совесть: она не сказала всю правду. «Ты думаешь, что между неполной правдой и полной ложью есть разница? – спрашивала ее совесть. – А Господь видит такую разницу?»

Последние дни марта напоминали ночной кошмар. И миссис Эрбутнот, и миссис Уилкинс были в полной растерянности. Когда они пытались от нее избавиться, на них накатывало тяжелейшее чувство вины. И вот утром 30 марта они наконец-то отправились в путь, однако никакого радостного подъема или предвкушения отпуска они не испытали.

– Мы всегда были чрезмерно правильными, – бубнила себе под нос миссис Уилкинс, идя по платформе вокзала Виктория: они прибыли за час до отправления. – Вот почему нам кажется, что мы делаем что-то не так. Мы запуганы, мы уже не люди. Настоящие люди даже наполовину не такие правильные, как мы с вами. Что мы только натворили! Мы должны быть счастливы сейчас, здесь на платформе, отправляясь в путь, но мы несчастны, и этот момент испорчен, потому что мы сами его испортили! Что же мы сделали, что такого мы сделали – вот, что хотелось бы мне знать! – с негодованием спросила миссис Уилкинс у миссис Эрбутнот. – Мы просто хотели уехать и немного отдохнуть от них!

Миссис Эрбутнот терпеливо шагала рядом и без лишних вопросов поняла о каких-таких «них» идет речь. Миссис Уилкинс, конечно, говорила об их мужьях, твердо уверенная, что Фредерик, как и Меллерш, неодобрительно отнесся к отъезду своей жены, хотя даже и не знал о том, что она уехала.

Миссис Эрбутнот никогда не упоминала о своем супруге, и этот раз не стал исключением. Фредерик жил в ее сердце слишком глубоко, чтобы о нем можно было говорить. В последние недели он почти не бывал дома, занят завершением еще одной своей ужасающей книги, и даже в день ее отъезда он отсутствовал. Уведомлять его заранее было бессмысленно. Она твердила себе, что ему нет никакого дела до того, чем она занимается, и поэтому оставила ему записку на столе в прихожей, которую он прочтет, если и когда окажется дома. В записке она указала, что уезжает на месяц в отпуск, что ей очень нужен отдых и что Глэдис, их горничная, в которой можно было не сомневаться, позаботится о нем. Она не уточнила, куда едет – ведь это его абсолютно не интересует, ему все равно.

День был противный, ветреный и сырой, им стало дурно во время переезда. Но по прибытии в Кале неприятные ощущения ушли, и перед ними впервые раскрылось чувство великолепия ими задуманного плана. Первой оно овладело миссис Уилкинс, затем бледные щеки ее спутницы засияли розовым огнем. Они пополнили силы камбалой, ведь так настояла миссис Уилкинс: попробовать камбалу, которая не достанется Меллершу, можно только здесь, в Кале. Таможенников и французских носильщиков Меллерш ни капельки не интересовал. В Париже у нее не хватало времени на то, чтобы о нем думать, ведь их поезд опоздал, и они едва успели добраться до Лионского вокзала, откуда отправлялся поезд до Турина. К вечеру следующего дня они уже были в Италии, и Англия, Фредерик, Меллерш, викарий, бедняки, Хэмпстед, клуб, «Шулбредс» – все привычное и обыденное, опыстолевшее им, растаяло в мечтательном тумане.

Глава 5

В Италии, неожиданно, было облачно. Они ожидали солнечной погоды. Но несмотря на это, облака в Италии выглядели как пух. Ни та, ни другая раньше здесь не бывали. Обе с восхищенными лицами смотрели в окна. Часы медленно таяли вместе с теплым светом. Вот уже скоро, совсем близко, и вот они тут! В Генуе начался небольшой дождь – Генуя! Это казалось невероятным: они находятся в Генуе, это было видно по надписи на здании вокзала, такой же обычный вокзал с обычным названием станции… В Нерви лило как из ведра, а в Медзаго, куда они прибыли в полночь из-за опоздания поезда, дождь стеной. Но это была Италия, здесь никакие неприятности не могли произойти. Даже дождь и тот был другой, прямой, честный, падал только на зонтик, в отличие от злобной английской мороси, проникающей повсюду с ветром. И когда дождь закончился, земля расцветала розами.

Мистер Биггс, хозяин Сан-Сальваторе, сказал: «Приезжайте на поезде в Медзаго, а оттуда – на экипаже». Но он забыл, что поезда в Италии иногда опаздывают. Он предполагал, что его гости прибудут в восемь вечера по расписанию и рядом со станцией будет множество носильщиков.

Поезд задержался на четыре часа. Когда миссис Эрбутнот и миссис Уилкинс спустились с крутых ступенек своего вагона в черную грязь, подолы их платьев сразу промокли из-за занятых руками чемоданов. Если бы не внимательность садовника Доменико, им было бы трудно добраться до места. Обычные носильщики уже разошлись. Но Доменико, предвидев это, послал за ними свою тетушку с носильщиком, за которыми должен был следовать его кузен. Тетушка с носильщиком ожидали их в Кастаньето, деревне у подножия Сан-Сальваторе. Поэтому независимо от того, во сколько поезд прибудет, носильщик не смел возвращаться домой без тех, кого ему послал Доменико.

Кузен Доменико звался Беппо. И появился он перед ними из темноты как раз в тот момент, когда потерянные миссис Эрбутнот и миссис Уилкинс размышляли, что же делать дальше, ведь поезд уже ушел, а носильщиков не было. Им казалось, что они не на вокзале, а посреди пустующего небытия.

Беппо, который как раз искал их, выскочил из темноты, ярко щебеча на итальянском. Беппо был очень порядочным молодым человеком, хотя внешность его могла запутать, особенно в темноте, особенно в шляпе, заслоняющей ему один глаз. Им не понравилось, как он схватил их чемоданы. Едва ли он носильщик. Но, услышав в потоке слов фразу «Сан-Сальваторе» и после того, как они воскликнули «Сан» и «Сальваторе» так четко, как могли, – эти слова были единственными, которые они знали на итальянском языке, – они поспешили за ним, не спуская глаз с собственных чемоданов, спотыкаясь о рельсы, наступая в лужи, пока не вышли на дорогу, где их ждала небольшая высокая пролетка.

Верхняя часть носилок была поднята, лошадь задумалась. Они забрались внутрь, и вскоре – миссис Уилкинс едва успела подняться – лошадь резво тронулась и понесла их домой, без Беппо, без чемоданов.

Беппо как мог несся за пролеткой, пронзая ночную тишину воплями. Он умело схватил болтавшиеся поводья. Зверь, будучи полнокровным и откормленным отборным зерном, всегда вел себя исключительно достойно, что Беппо не преминул объявить в гордом тоне. Он заботился о коне, словно о собственном сыне. Однако дамы прижались друг к другу от страха. Как бы громко и убедительно он ни говорил, они лишь испуганно смотрели на него.

Он продолжал говорить и говорить, пристраивая чемоданы рядом с ними, полагая, что они рано или поздно смогут его понять. Особенно, если он будет говорить громче и сопровождать свои слова простыми жестами. Но тем не менее они все так же таращились на него. Наблюдая за обеими женщинами, он с сочувствием заметил, какие у них бледные усталые лица и большие глаза. Они были прекрасны, подумал он, а их глаза, пронзительно смотревшие на него как бы поверх багажа, напоминали о глазах Божьей Матери. Единственное, что они продолжали говорить в попытке привлечь его внимание, даже когда он уже залез на козлы и дернул в путь, был вопрос: «Сан-Сальваторе?».

И на каждый такой вопрос он уверенно отвечал: «Si, si, Сан-Сальваторе?»

– Мы же не знаем, туда ли он нас везет? – спросила тихо миссис Эрбутнот. По ощущениям они ехали уже достаточно долго, прорываясь через спящие улочки города, и вот выехали на серпантин, по левую сторону которого, в темноте, расстилалась черная бездна и шумящее море. Справа от дороги выступало нечто темное и высокое – скалы, громадные скалы.

– Мы не знаем, – согласилась миссис Уилкинс, и легкий холодок пробежал у нее по спине.

Им было не по себе. Поздно. Темно. Дорога была пустынной. А если колесо отлетит? Встретятся фашисты или противники фашистов? Они сильно сожалели, что не остановились в Генуе и не отправились в путь на рассвете.

– Но тогда было бы уже первое апреля, – прошептала миссис Уилкинс.

– И так уже первое апреля, – ответила ей миссис Эрбутнот.

– Да, точно, – пробормотала миссис Уилкинс.

Они замолчали.

Беппо повернулся – они уже подметили эту его привычку, а ведь за конем следует смотреть внимательно – и снова обратился к ним с речью, казавшейся ему предельно понятной, сопровождая ее яркими жестами и не используя местных словечек. Как жаль, подумал он, что их матери не заставили их изучать итальянский язык в детстве! Если бы они могли сказать: «Пожалуйста, сядьте прямо и следите за лошадью». Они даже не знали, как сказать «лошадь» по-итальянски. Стыдно быть невежами.

Дорога петляла вдоль грандиозных скал. Слева от моря их отделяла только оградка. Вдруг они тоже начали кидаться на Беппо, размахивая руками, указывая вперед, боясь, что может произойти что-то плохое. Они просто хотели, чтобы он снова смотрел на лошадь, но он решил, что они просят его ехать быстрее. И последующие десять кошмарных минут он с превеликим удовольствием выполнил их просьбу, вскакивая на козлах, метал чемоданы, пока миссис Эрбутнот с миссис Уилкинс прижимались друг к другу. Шум, тряска, подпрыгивание и крепкие объятия продолжались до места, где дорога начала уходить в гору. Как только они добрались до него, лошадь, прекрасно зная каждый камешек на этом пути, внезапно остановилась, и все в пролетке полетело вперед. Затем лошадь перешла на медленный ход.

Беппо, смеясь от гордости за своего коня, снова повернулся, чтобы насладиться восхищенными взглядами женщин.

Но ответного смеха от прекрасных дам он не дождался.

Уставившиеся на него глаза стали казаться еще больше, чем прежде, а лица в ночном мраке стали молочного оттенка.

Зато здесь, около склона, хотя бы были дома. Не скалы, а дома, не оградка, а дома, и море куда-то исчезло, и шум его затих, да и дорога уже не была такой пустынной. Нигде, конечно, не было ни огонька, и никто не видел, как они едут. Беппо все-таки, когда первые дома появились, крикнул дамам через плечо: «Кастаньето!», привстал, щелкнул кнутом, и лошадь снова рванула вперед.

– Мы скоро приедем, – попыталась взять себя в руки миссис Эрбутнот.

– Мы скоро остановимся, – попыталась взять себя в руки миссис Уилкинс. Друг другу они не сказали ни слова, потому что вряд ли что-либо можно было расслышать, когда кнут свистит, колеса грохочут, а Беппо вопит, подгоняя лошадь.

Напрасно они портили глаза в надежде разглядеть Сан-Сальваторе.

Они думали, что, когда деревушка закончится, перед ними вырастут средневековые врата, через которые они въедут в сад. Перед ними распахнутся все двери, из них хлынет поток света, в котором будут стоять – как полагалось по объявлению – слуги.

Пролетка резко затормозила.

Они смогли увидеть только улицу с маленькими темными домишками. Беппо бросил вожжи так, как это делает человек, точно знающий, что больше с места не сдвинется. В это же время будто из ниоткуда возник мужчина в сопровождении нескольких мальчишек, они окружили пролетку и принялись спускать чемоданы.

– Нет, нет, Сан-Сальваторе, Сан-Сальваторе! – закричала миссис Уилкинс, пытаясь удержать хотя бы один чемодан.

– Si, si, Сан-Сальваторе! – вопила разом толпа и тянула чемодан к себе.

– Это же не Сан-Сальваторе, – сказала миссис Уилкинс, повернувшись к миссис Эрбутнот, которая сидела, совершенно спокойно наблюдая за ее исчезающими чемоданами, с тем выражением терпения на лице, которое она специально приберегла для наименьших из зол. Она понимала, что если эти неприличные люди решили присвоить себе ее чемоданы, то тут ничего не попишешь.

– Думаю, что нет, – согласилась она и не смогла удержаться от мысли о путях Господних. Если уж они с бедняжкой миссис Уилкинс добрались сюда, после всех проблем, трудов и забот, через дьявольские тропы обиняков и уловок, только для того, чтобы…

Она прекратила думать об этом и мягко сказала миссис Уилкинс – тем временем оборвыши исчезли в темноте с их чемоданами, а человек с фонарем помогал Беппо откинуть полог, – что обе они в руках Божьих, и миссис Уилкинс, хоть и не первый раз слышала это выражение, испугалась.

Им ничего не оставалось, кроме как выйти. Смысла сидеть в ней и тараторить «Сан-Сальваторе» не было. Тем более что с каждым повторением голоса их слабели, а эхо голоса Беппо и второго оставались такими же звучными. Если бы только они учили итальянский, когда были маленькими. Если бы только они могли сказать: «Мы хотим, чтобы нас подвезли к двери». Но они даже не знали, как будет «дверь» по-итальянски. Быть невежей не только стыдно, но и опасно, теперь они это уяснили.

Однако из-за этого переживать нет смысла. Нет смысла просто оставаться в пролетке и пытаться отсрочить то, что должно произойти. Поэтому они вышли.

Беппо и второй раскрыли свои зонтики и подали им. Это их слегка взбодрило, потому что вряд ли злодеи побеспокоились бы о таком. Человек с фонарем, что-то быстро и громко говоря, знаками указать следовать за ним, а Беппо, как они подметили, остался на месте. Должны ли они заплатить ему? Вряд ли, если их намерены ограбить и, возможно, убить. Совершенно точно, что в таких случаях платить не нужно. К тому же он привез их вовсе не в Сан-Сальваторе. Очевидно, что он привез их в другое место. К тому же он не проявлял никаких намерений получить плату – отпустил их в темноту без всяких возражений. А это, думали они, плохой знак. Он не попросил платы за проезд, потому что планирует сорвать куда больше.

Они подошли к лестнице. Дорога обрывалась возле церкви и ведущих вниз ступеней. Человек держал фонарь низко, чтобы было видно дорогу.

– Сан-Сальваторе? – перед тем, как решиться ступить на лестницу, снова еле слышно спросила миссис Уилкинс. Это, конечно, было бесполезно, но она не могла спускаться в полной тишине. Она была уверена, что средневековые замки никогда не строились у подножия лестниц.

И снова раздался живой вопль:

– Si, si, Сан-Сальваторе!

Они спускались осторожно, поддерживая юбки, как если бы они им еще пригодились. Вполне вероятно, что для них и юбок все предрешено.

Лестница заканчивалась дорожкой, круто спускавшейся и выложенной плитами. Они не раз поскальзывались на мокрых камнях, а человек с фонарем, что-то тараторя, их поддерживал. Вежливо.

– Может быть, – тихо сказала миссис Уилкинс, – все будет в порядке.

– Мы в рукех Божьих, – снова произнесла миссис Эрбутнот, и миссис Уилкинс снова испугалась.

Они достигли конца тропы, и свет фонаря выхватил открытое пространство, с трех сторон окруженное домами. С четвертой стороны было море, лениво касающееся гальки.

– Сан-Сальваторе, – сказал человек, указывая фонарем на темную массу, словно обнимавшую воду.

Они напрягли зрение, но разглядели только темное нечто и огонек где-то в высоте.

– Сан-Сальваторе? – сомневаясь, переспросили они, потому что не понимали, ни где их чемоданы, ни почему их заставили сойти с пролетки.

– Si, si, Сан-Сальваторе.

Они продолжили идти, кажется, по причалу, почти по кромке воды. Здесь не было даже оградки – ничего, что остановило бы человека с фонарем, если бы он захотел столкнуть их в воду. Однако он этого не сделал. Миссис Уилкинс снова предположила, что все в порядке, а миссис Эрбутнот на этот раз и сама подумала, что, может, так оно и есть, и о руках Божьих ничего не сказала.

Блики от фонаря прыгали на мокрых плитах. Где-то слева, ближе к концу причала, светился красный огонек. Они подошли к арке с тяжелыми чугунными воротами. Человек с фонарем подтолкнул их, и те отворились. В этот раз ступени вели не вниз, а наверх, и в конце лестницы начиналась дорожка, с обеих сторон выступали цветы. Их видно не было, но то, что их множество, было совершенно ясно.

И теперь-то миссис Уилкинс поняла, что их не доставили к дверям, потому что к ним не ведет дорога, только пешая тропа. Поэтому исчезли и чемоданы. Она была уверена, что, как только они доберутся до верха, чемоданы уже будут их ждать. Сан-Сальваторе, кажется, все-таки располагался на вершине, как и положено средневековому замку. Тропа свернула, и они увидели над собой тот самый свет, который заметили еще на пристани, только теперь он был гораздо ближе и ярче. Она сказала миссис Эрбутнот о своих чувствах, и миссис Эрбутнот их разделила: видимо, они и правда на месте.

Теперь голосом, полным надежды, миссис Уилкинс, указывая на темный контур чуть более светлого неба, произнесла:

– Сан-Сальваторе?

И на этот раз уже ставший привычным ответ ее успокоил и приободрил:

– Si, si, Сан-Сальваторе.

Они прошли по мостику над тем, что, конечно же, было рвом, и ступили на площадку, поросшую высокой травой и цветами. Мокрая трава хлестала по чулкам, невидимые цветы были повсюду. И снова они поднимались, дорожка петляла между деревьями, воздух пах цветами, которые под теплым дождем стали еще слаще. Все выше и выше поднимались они в этой приятной тьме, а красный огонек на пристани отдалялся.

Тропа повернула вдоль того, что показалось им мысом, пристань и пятнышко скрылись, где-то слева, вдалеке, за темнотой, мерцали другие огоньки.

– Медзаго, – показал на них человек с фонарем.

– Si, si, – ответили они, поскольку к этому моменту выучили «si, si». На что человек с фонарем разразился потоком вежливых поздравлений с прекрасным знанием итальянского, из которых они не поняли ни слова. Это был тот самый Доменико, недремлющий и преданный садовник Сан-Сальваторе, опора и поддержка всего дома, великий, талантливый, красноречивый, вежливый и умный. Вот только тогда они этого еще не знали, а он в темноте – и на свету тоже – со своим смуглым угловатым лицом, с мягкими движениями пантеры очень даже напоминал преступника.

Вновь стала прямой дорожка, пока они шли вдоль возвышавшегося над ними нечто темного, похожего на высокую стену, затем опять стала уходить кверху, между источавшими дивные ароматы цветочными шпалерами, ронявшими капли, и свет от фонарика прошелся по лилиям, и вновь старые ступени, и еще одни громоздкие ворота, и вот они уже внутри, хотя и все еще поднимаются по винтовой каменной лестнице, стиснутой стенами, похожими на башенные, а где-то выше виднеется купол.

А в конце была кованая дверь, через щели которой вырывался наружу электрический свет.

– Ecco, – проговорил Доменико, легко поднявшись сразу по нескольким последним ступеням, и открыл дверь.

Сан-Сальваторе, их чемоданы, и никаких убийств.

Бледные, они смотрели друг на друга, и в глазах светилось торжество.

Это был удивительный миг. Они здесь, в своем средневековом замке. А под ногами – древние камни.

Миссис Уилкинс обвила шею миссис Эрбутнот и поцеловала ее.

– Первое, что должен увидеть этот дом, – сказала она тихо и торжественно, – это поцелуй.

– Дорогая Лотти, – произнесла миссис Эрбутнот.

– Дорогая Роуз, – ответила миссис Уилкинс, чьи глаза сияли.

Доменико был в восторге. Ему нравилось смотреть на поцелуи прекрасных дам. Он произнес чудесную сентиментальную речь, а они стояли, взявшись за руки и поддерживая друг друга, потому что до смерти устали, смотрели на него и улыбались, ведь ни слова не понимали.

Глава 6

С утра перед тем как встать и отдернуть шторы, миссис Уилкинс нежилась в кровати. Что она увидит из окна? Блестящий мир или дождливый? Он точно великолепен. Каким бы он ни был.

Она лежала в маленькой спальне с белыми стенами и каменным полом, со старинной мебелью. Кованые кровати с гофрированной черной эмалью подводили завершающий акцент в оформлении комнаты, наполненной живыми красками и цветочными орнаментами.

Миссис Уилкинс лежала, наслаждаясь каждой секундой, не торопясь, оттягивая тот прекрасный момент, когда она подойдет к окну, так, как ожидают открытия долгожданного конверта. Точного времени она не знала – часы были для нее чужды еще со времен далекого Хэмпстеда. Но она чувствовала, что еще рано, ведь в доме было тихо и спокойно, хотя казалось, она будто проспала очень долго, настолько отдохнувшей и полной энергии она была. Размышляя, миссис Уилкинс заложила руки за голову, и улыбка радости не сходила с ее губ. Быть одной в постели – что может быть приятнее? С самого дня своей свадьбы, а прошло уже пять лет, она не знала, что такое лежать одной в постели, без Меллерша. Она наслаждалась прохладой и простором, свободой движений и ощущением безрассудного всемогущества. Одеяла можно было тянуть на себя сколько душе угодно, а подушек пристроить сколько удобно. Перед ней открылся целый новый мир радостей.

Миссис Уилкинс чувствовала желание подойти к окну и открыть ставни, но «сейчас» было таким сладким! Она удовлетворенно вздохнула и продолжала лежать, поглощая эту комнату в себя. Небольшая комната, которую она может настраивать по своему вкусу. Ведь весь этот блаженный месяц она могла считать ее собственной, комната, купленная на ее личные сбережения, результат умелых отказов. И она могла запирать дверь, чтобы никто не вошел без разрешения. Комната казалась необычной и приятной, почти как монастырская келья. В ней было что-то из духа монахинь. «Название комнаты было “Мир”», вспомнила она и улыбнулась.

Да, это было чудесно, просто лежать и думать о своем счастье, но за ставнями, конечно, было еще прекраснее. Она вскочила с кровати, надела комнатные туфли, ибо каменный пол прикрывал только небольшой коврик. Но мгновение спустя она уже была у окна и с нетерпением открыла ставни.

– О! – воскликнула миссис Уилкинс.

Перед ней во всей своей красе предстал итальянский апрель. Сверху на нее смотрело солнце. В лучах дремало едва колышущееся море. На другом берегу залива нежились на свету очаровательные цветные горы, а под окном, на краю усыпанного цветами склона, из которого поднималась стена, рос гигантский кипарис. Он, будто огромная черная сабля, рассекал аккуратные голубые, лиловые и розовые мазки, которыми были созданы море и горы.

Она смотрела и смотрела. Какая красота – и она ей доступна! Какая красота – и она ее чувствует. Ее лица касался свет.

Божественные ароматы проникали в окно и ласкали ее. Легкий ветерок нежно взъерошивал волосы. На дальнем конце залива, на безмятежной поверхности моря, словно стая белых птиц, скопились рыбацкие лодки. Как красиво, как красиво! Увидеть это прежде, чем попасть в рай… Смотреть, обонять, чувствовать… Счастье? Какое невыразительное, банальное, затасканное слово. Но как описать это? Ей показалось, что она будто отделяется от своего тела, будто она стала слишком маленькой для такой большой радости, так, что свет полностью ее омыл. Как поражает чувство полного блаженства – блаженства быть здесь, когда никто ничего от тебя не требует и не ждет, когда не надо ничего делать.

Все, кого она до сей поры знала, наверняка посчитали бы, что ей предстоит мучиться угрызениями совести. Но она не чувствовала даже капельки угрызения. Что-то было не так. Странно, ведь дома, где она была такой прилежной, такой чудовищно правильной, она мучилась постоянно.

Угрызения всех мастей: сердечные переживания, обиды, разочарования, полный отказ от любви к себе. А сейчас, сбросив с себя всю благочестивость и оставив ее лежать, как кучу промокшей одежды, она чувствовала только радость. Перестать быть прилежной, она наслаждалась своей наготой. Нагая и торжествующая. Пока в сыром смоге Хэмпстеда сердился Меллерш.

Она попыталась представить Меллерша, попыталась представить, как он завтракает и думает о ней что-то неприятное; и вот сам Меллерш начал мерцать, порозовел, стал бледно-фиолетовым, стал очаровательно голубым, стал бесформенным, стал переливчатым. Наконец Меллерш, поколебавшись с минуту, исчез в лучах света.

«Что ж, – подумала миссис Уилкинс, глядя ему вслед. Странно, что она не могла представить себе Меллерша, но она знала каждую его черту наизусть, каждое выражение его лица. Она просто не могла представить его таким, какой он есть. Она могла только видеть, как он растворяется в красоте, в гармонии со всем миром. Привычная молитва возникла у нее в голове, и она поймала себя на том, что вслух, в порыве благодарности, благословляет Бога за то, что он создал ее, сохранил и дал ей все блага этой жизни, но прежде всего за Его бесценную Любовь. А Меллерш, в этот момент сердито натягивавший ботинки перед выходом, и правда с горечью о ней думал.

Она начала одеваться, выбрав чистый белый наряд в честь летнего дня, распаковывала чемоданы, прибиралась в своей очаровательной комнатке. Она двигалась быстро, целеустремленно, ее высокая тонкая фигура держалось прямо, ее маленькое личико, которое дома так сильно морщилось от усилий и страха, разгладилось. Все, чем она была и что делала до сегодняшнего утра, все, что она чувствовала и о чем беспокоилась, исчезло. Каждая из ее тревог исчезла подобно образу Меллерша, растворясь в цвете и свете. И она заметила то, чего не замечала годами, – когда она причесывалась перед зеркалом, она подумала: «Мои красивые локоны». Долгие годы она не вспоминала, что у нее есть такая вещь, как волосы, заплетала их вечером и расплетала утром с такой же поспешностью и безразличием, с каким зашнуровывала и расшнуровывала ботинки. Теперь она вдруг увидела их, накручивала на пальцы и радовалась, что они красивые. Меллерш тоже забыл о них, ведь ни слова не говорил. Когда она возвращалась домой, то обязательно привлекала внимание. «Меллерш, – говорила она, – посмотри на мои волосы. Разве ты не рад, что у твоей жены вьющиеся волосы и цветом как мед?»

Она рассмеялась. Она еще никогда не говорила Меллершу ничего подобного, и сама мысль позабавила ее. Но почему она этого не делала? Что ж, раньше она его боялась. Смешно бояться кого бы то ни было, а особенно своего мужа, которого видишь в самые обыкновенные моменты его жизни, например когда спит и храпит.

Когда она собралась, то открыла дверь и пошла посмотреть, проснулась ли Роуз, которую сонная служанка определила прошлой ночью в комнату напротив. Она пожелает ей доброго утра, а потом сбежит по склону и постоит под кипарисом – вплоть до часа завтрака, а после его еще полюбуется в окно, пока не настанет время помогать Роуз готовить все к приезду леди Кэролайн и миссис Фишер. В этот день предстояло многое сделать: обустроить дом, навести порядок в комнатах; она не могла бросить Роуз заниматься этим в одиночку. Они бы устроили все так чудесно, приготовили бы для них такое чарующее зрелище – маленькие уютные комнатки, украшенные цветами. Она вспомнила, как хотела не брать с собой леди Кэролайн. Подумать только, она хотела закрыть кому-то доступ на небеса, потому что думала, что та будет ее стеснять. Что за причина? Ей не стоит думать о себе так хорошо. Еще она вспомнила, что не хотела приглашать и миссис Фишер, потому что та показалась ей высокомерной. Чепуха. Так забавно беспокоиться о таких мелочах.

Спальни и две гостиные находились на верхнем этаже и выходили в просторный коридор с широким окном в северной части. В Сан-Сальваторе было много небольших садов на самых разных уровнях и местах. Сад, на который выходило это окно, располагался на самой высокой части стены, и попасть в него можно было только через соответствующий просторный зал этажом ниже. Когда миссис Уилкинс выходила из своей комнаты, окно было распахнуто, а за ним на солнце цвело иудино дерево. Никого не было видно, не было слышно ни голосов, ни шагов. На каменном полу стояли кадки с лилиями, а на столе пылал огромный букет настурций. Просторная, цветущая, тихая, с широким окном в конце, выходящим в сад, и иудиным деревом, нелепо прекрасным в солнечном свете, зала показалась миссис Уилкинс, задержавшейся здесь по пути к миссис Эрбутнот, слишком хорошей, чтобы быть правдой. Неужели она действительно собиралась жить тут целый месяц? До сих пор ей приходилось узнавать красоту по частям, когда та случайно попадалась ей на глаза – росток маргаритки в прекрасный день на хэмпстедском поле, вспышка заката между двумя каминными трубами на крыше. Она никогда не бывала в идеальных по своей красоте местах. Она не бывала даже в старинных домах, и такая роскошь, как обилие цветов в комнатах, была для нее далека. Иногда весной она покупала шесть тюльпанов «Шулбредс», не в силах устоять, осознавая, что Меллерш, если бы узнал, сколько они стоят, счел бы это непростительным; но они вскоре погибали, и больше их не было. Что касается иудиного дерева, то она понятия не имела, что это такое, и смотрела сквозь его крону на райское видение.

Миссис Эрбутнот, выйдя из своей комнаты, застала ее посреди коридора.

«Что же она сейчас видит?» – подумала миссис Эрбутнот.

– Мы в руках Божьих, – убедительно сказала миссис Уилкинс, повернувшись к ней.

– О! – воскликнула миссис Эрбунот, и с ее лица ушла улыбка. – Что случилось?

Миссис Эрбутнот проснулась сегодня с восхитительным чувством облегчения. Ей даже Фредерик не снился. Впервые за долгие годы ей не снилось, что он рядом, что они близки, и впервые она проснулась без горького сожаления, что это был лишь сон. Она спала как младенец, а проснулась уверенной в себе, а утренняя молитва состояла из одного лишь «Спасибо». Поэтому ее и смутили слова о руках Божьих.

– Надеюсь, ничего не случилось? – с тревогой спросила она.

Миссис Уилкинс посмотрела на нее и рассмеялась.

– Как забавно, – сказала она, целуя ее.

– Что забавно? – спросила миссис Эрбутнот.

– То, что мы здесь. И все это вокруг. Все чудесно. Это так забавно и так восхитительно, что мы здесь. Смею предположить, что когда мы наконец попадем в рай – тот самый, о котором так много говорят, – он не покажется нам ничуть прекраснее.

Миссис Эрбутнот снова расслабилась и спокойно улыбнулась.

– Разве это не божественно? – спросила она.

– Вы когда-нибудь в жизни были так счастливы? – спросила миссис Уилкинс, взяв ее за руку.

– Нет, – ответила миссис Эрбутнот.

Никогда не была, даже в первые дни любви с Фредериком. Потому что то, другое, счастье всегда сопровождалось болью.

– Давайте пойдем и посмотрим на это дерево поближе, – сказала миссис Уилкинс. – Я не верю, что это просто дерево.

И рука об руку они пошли по коридору, и мужья их не узнали бы, так молоды были их лица, и вместе они встали у открытого окна, и когда они, налюбовавшись чудесным розовым цветом иудиного дерева, побрели дальше по саду, вдруг увидели сидящую на парапете с восточной стороны, глядящую на залив, чьи ноги были окутаны лилиями, леди Кэролайн.

Они были поражены. Так сильно, что ничего не сказали, и продолжили стоять рука об руку.

Она тоже была в белом платье, без шляпы. Когда они впервые увидели ее в Лондоне, ее шляпка была надвинута почти на нос, меха подняты до ушей, они даже не заметили, насколько она красива. Тогда они просто думали, что она отличается от других женщин в клубе, потому что все они и все официантки, проходя мимо, постоянно поглядывали на нее, пока они сидели в уголке и разговаривали. Но они никак не могли представить, какая она красивая. Чересчур красивая. Все в ней было чересчур. Светлые волосы были слишком светлыми, прелестные серые глаза были слишком прелестными и серыми, темные ресницы – слишком темными, белая кожа – слишком белоснежной, алый рот – слишком алым. Она была экстравагантно изящной – простая как струна, но не без изгибов в самых нужных местах. Она смотрела на залив, и ее силуэт был четко виден на фоне голубого неба. Залитая солнцем, она играла ногами среди лилий и других цветов, не заботясь о том, что может их повредить.

– Если она так будет сидеть на солнце, – наконец прошептала миссис Эрбутнот, – у нее закружится голова.

– Ей следовало надеть шляпу, – также шепотом ответила миссис Уилкинс.

– Она испортит лилии.

– Но они принадлежат ей так же, как и нам.

– Лишь на четверть.

Леди Кэролайн повернулась, чтобы рассмотреть их внимательнее. Она была удивлена тем, что они оказались значительно моложе и менее привлекательными, чем тогда в клубе. На самом деле они могли быть достаточно красивы, если бы в неподходящей одежде кто-то вообще мог быть привлекательным. Она пробежала взглядом по ним, быстро оценив все, что требовалось, затем улыбнулась, помахала им рукой и приветствующе крикнула: «Доброе утро!» Она сразу поняла, что ничего интересного в них не было, судя по их одежде. Эта мысль пришла ей сама по себе, поскольку она пренебрегала красивыми нарядами, так как они превращали ее в рабыню. Она знала, что как только ты приобретешь шикарное платье, оно незамедлительно овладевает тобой. Леди Кэролайн не ходила на рауты в платьях – это платья ходили с ней на рауты. Неудивительно, что мужчины остаются молодыми дольше. Что им новые брюки? Это не так важно. И невозможно предположить, что даже совершенно новые брюки будут вести себя так же и таскать за собой своего владельца как добычу, стиснутую зубами. Появляющиеся у нее образы были странными, но она думала так, как хотела, и то, что ей было по вкусу. Пока она спускалась со стены и шла к окну, ей пришла в голову мысль, что это хороший отдых – целый месяц в обществе людей, одетых по моде пятилетней давности.

– А я только вчера утром приехала, – сказала она, глядя на них сверху вниз и улыбаясь. Она была явно очаровательна. Кажется, ей всего хватало – даже ямочек на щеках.

– Вот и замечательно, – ответила миссис Эрбутнот. – Мы только собирались выбрать для вас лучшую комнату.

– О, я это уже сделала, – сказала леди Кэролайн. – По крайней мере, я думаю, что это лучшая. У нее есть окна на две стороны – это мне нравится, когда окна выходят на две стороны. Одно окно смотрит на море, а другое – на иудино дерево.

– Мы также хотели украсить ее цветами, – добавила миссис Уилкинс.

– О, Доменико уже поставил их. Как только я приехала, я сразу попросила его об этом. Он садовник. Отличный.

– Это очень хорошо, – сказала миссис Эрбутнот после небольшой паузы, – быть самостоятельной и знать точно, чего ты хочешь.

– Да, это избавляет от многих проблем, – согласилась леди Кэролайн.

Миссис Уилкинс усомнилась:

– Но вряд ли нужно быть чересчур независимой, поскольку это лишает возможности другим помочь тебе.

Леди Кэролайн вдруг взглянула на нее. В том неуютном клубе она как будто и не заметила миссис Уилкинс, потому что разговор вела другая дама, а о миссис Уилкинс у нее сложилось впечатление как о девушке чрезмерно робкой и стесненной. Она даже не могла нормально попрощаться, все мучилась, переливаясь пунцовыми волнами. Потому сейчас леди Кэролайн смотрела на нее несколько удивленно и была еще больше поражена, когда миссис Уилкинс, восхищаясь ею, вдруг заявила:

– Я и не думала, что вы настолько прекрасны.

Леди Кэролайн уставилась на нее. Еще так быстро и так прямо ей об этом не говорили. К подобным фразам привыкнуть невозможно даже за полные двадцать восемь лет. Она была поражена такой откровенностью, особенно вырвавшейся из дамских уст.

– Вы очень добры, – ответила она.

– Вы чудесны, – сказала миссис Уилкинс. – Совершенно чудесны.

– Надеюсь, вы этим непременно пользуетесь, – любезно отметила миссис Эрбутнот.

Теперь леди Кэролайн заинтересовалась ею.

– О да, – ответила она. – Пользуюсь столько же, сколько себя помню.

– Ибо, – сказала миссис Эрбутнот, соответствующе поднимая указательный палец вверх, – это не продлится вечно.

И в этот момент леди Кэролайн начала переживать, что эти две дамы окажутся теми еще оригиналками. Если так, ей будет очень скучно. Ничто не наводило на нее такую скуку, как люди, которые пытались быть оригинальными, которые приходили, хватали тебя за пуговицы и заставляли ждать, пока ты не почувствуешь всю их оригинальность. И та, которая так восхитилась ею, – будет утомительно, если она начнет ходить за ней по пятам. Чего она хотела от этого отпуска, так это полного избавления от всего, что у нее было раньше, она хотела полного контраста с прошлым. Восхищение, настойчивость – это не контраст, это повторение; а что касается этих оригиналок, то, как она опасалась, оказаться запертой вдвоем на вершине крутого холма в средневековом замке, построенном специально для того, чтобы препятствовать легким прогулкам, не принесло бы ей особого успокоения. Вероятно, ей нужно быть менее приветливой. В тот день в клубе они казались такими робкими, даже темноволосая – она не могла вспомнить их имен, – такими, что она позволила себе быть дружелюбной. И вот они показали себя. Вот так. Сразу. Ни в одной из них не было и следа робости. Если они сбросили кожу так мгновенно, при первом контакте, то вскоре могут начать давить на нее, и плакала ее мечта о тридцати спокойных, тихих днях, когда ее никто не беспокоил бы, пока она лежит на солнышке, приглаживая перышки, и никто бы с ней не разговаривал, не трогал и не захватывал, об отпуске, за который она излечилась бы от усталости, глубокой и печальной.

Помимо прочего, среди путешественников находилась и миссис Фишер, с которой тоже следовало быть аккуратной. Леди Кэролайн отправилась в путь на два дня раньше договоренного срока по двум причинам. Во-первых, она желала приехать первой и выбрать подходящие комнаты для себя. А во-вторых, она не хотела путешествовать вместе с миссис Фишер. Она не видела никаких поводов вести дела с этой женщиной.

К несчастью, миссис Фишер также решила приехать первой и выбрать комнату себе по вкусу. В итоге они путешествовали вместе. Они заподозрили это в Кале, испугались в Париже, а в Модене уже все поняли. В Медзаго они продолжили прикидываться равнодушными, отправившись в Кастаньето на двух разных пролетках. Но когда дорога оборвалась возле церкви и ступеней, обманывать судьбу стало невозможно, и им пришлось объединить усилия на последнем и самом сложном участке пути.

Из-за трости, которой приходилось управляться миссис Фишер, леди Кэролайн пришлось брать всю ответственность на себя. Миссис Фишер была и не против помочь, но ей мешала трость.

– Я полностью доверяюсь вам, – заявила она, несокрушимо сидя в пролетке. – Вы можете считать меня простой старой женщиной с палкой.

И дальше, спустившись по ступенькам, через мощеную площадь, вдоль пристани, по извилистой тропе, леди Кэролайн медленно шагала рядом с миссис Фишер, будто та ей приходилась родной бабушкой.

– Все из-за этой палочки, – время от времени замечала миссис Фишер, добродушно улыбаясь.

На поворотах дороги стояли скамейки для отдыха, и леди Кэролайн, которая давно уже достигла бы вершины, была вынуждена садиться рядом с миссис Фишер из соображений человечности. Все-таки у нее трость. Миссис Фишер делилась с ней историей о том, как она гуляла по такой же извилистой тропинке со своим знакомым Теннисоном.

– Он замечательно держит удар, не правда ли? – рассеянно сказала леди Кэролайн.

– Я говорю о настоящем Теннисоне, – сказала миссис Фишер и посмотрела на нее поверх очков.

– Не может быть, – удивленно произнесла леди Кэролайн.

– Да, та тропинка тоже была извилистой, – настаивала миссис Фишер, – удивительно, как они похожи. Конечно, здесь не было эвкалиптов, но сходство все равно поражает. И на одном из поворотов он обернулся и сказал мне…

Да, сдерживать придется и миссис Фишер. Так же, как и этих двух в окне. И лучше начать как можно скорее. Она уже жалеет, что слезла со стены. Надо просто махнуть рукой и ждать, пока те сами придут к ней в сад.

Поэтому она проигнорировала слова миссис Эрбутнот и ее предупреждающий взгляд и с холодностью в голосе – по крайней мере, она так старалась, чтобы в нем была заметна холодность, – сказала, что, возможно, они могли бы пойти на завтрак, так как она уже позавтракала. Однако ее злой умысел рушился, так как холодность неумолимо превращалась в теплоту и радушие. Это происходило потому, что ее голос был милым и приятным благодаря своеобразию гортани и нёба, которые не соответствовали ее истинным чувствам. Из-за этого никто никогда не понимал, что его отталкивают. Это было утомительно. А когда она пыталась выглядеть холодной, то ее глазам, прекрасным сами по себе, добавлялись очаровательные длинные, мягкие и темные ресницы. Из таких глаз не могло исходить холода, он терялся в ресницах, и тот, на кого так смотрели, считал, что она оказывает ему почести и особое внимание. И если она сердилась – и кто из нас, скажите, в таком мире никогда не сердился? – то выглядела настолько обидчивой, что все окружающие стремились ее успокоить, в лучшем случае поцелуем. И это было более чем утомительно, это просто злило. Природа привела к тому, что она должна говорить и выглядеть словно ангел. И каждый раз, когда она пыталась проявить своего рода бунтовщину или быть несколько грубой, ее неправильно истолковывали.

– Я уже позавтракала у себя, – сказала она, стараясь быть сдержанной. – Может, увидимся позже.

Она быстро кивнула и вернулась к стене, опустив ноги в прохладу лилий.

Глава 7

Их глаза восхищенно следили за ней. Они и не подозревали, что их только что оттолкнули. Конечно, было досадно узнать, что она опередила их и что им не повезло подготовиться к встрече с ней, увидеть ее лицо, когда та приедет, но оставалась еще миссис Фишер. Они обратят на нее все свое внимание и станут смотреть на ее лицо, но, как и все прочие, они предпочли бы наблюдать за лицом леди Кэролайн.

Пожалуй, раз уж леди Кэролайн заговорила о завтраке, им лучше пойти и позавтракать, потому что в этот день предстояло сделать слишком много, чтобы тратить время на любование пейзажами: нужно было опросить слуг, осмотреть дом и, наконец, подготовить и украсить комнату миссис Фишер.

Они помахали рукой леди Кэролайн, которая, казалось, была увлечена чем-то вдалеке и ничего не замечала, и, отвернувшись, обнаружили, что к ним бесшумно подошла служанка в легких тапочках на веревочной подошве.

Это была Франческа, пожилая горничная, которая, по словам хозяина, работала здесь много лет и чье присутствие помогало ему не беспокоиться о сохранности имущества; пожелав им доброго утра и выразив надежду, что они выспались, она сказала о завтраке, уже ждавшем их в столовой на этаже ниже, и своей готовности их к нему сопроводить.

Они последовали за ней, хоть и не разобрали ни слова, которые использовала служанка, чтобы рассказать им о таком пустяке, как завтрак. Спустившись по лестнице, они прошли через коридор, такой же, как и наверху, с той лишь разницей, что здесь были стеклянные двери, ведущие в сад. Миссис Фишер уже сидела за столом и завтракала.

На этот раз они не смогли удержать эмоций. Миссис Эрбутнот даже вскрикнула: «О!»

– Вот это да! Будто кусок хлеба изо рта вырвали! – в свою очередь воскликнула миссис Уилкинс.

– Здравствуйте, – сказала миссис Фишер. – Простите, что не встаю, это все из-за моей палочки, – и она протянула над столом свою руку.

По очереди они ее пожали.

– Мы не знали, что вы уже здесь, – сказала миссис Эрбутнот.

– Да, – ответила продолжившая завтракать миссис Фишер, – я здесь.

Она уверенно срезала верхушку с отваренного яйца.

– Какая досада! – воскликнула миссис Уилкинс. – Мы как раз планировали грандиозную встречу.

Миссис Фишер окинула ее взглядом и вспомнила – это та самая, которая еще на Принс-оф-Уэйлс-террас уверяла, что встречала Китса. С ней лучше быть аккуратнее и с самого начала поставить на место.

Поэтому она ничего не ответила миссис Уилкинс и, глядя на яйцо, невозмутимо произнесла:

– Я прибыла вчера, вместе с леди Кэролайн.

– Какой кошмар! – сказала миссис Уилкинс, не поняв, что она ее совсем не интересует. – Теперь совершенно не о ком позаботиться. Я расстроена. Будто отобрали кусок хлеба, как раз тогда, когда я хотела его проглотить!

– Присоединитесь? – спросила миссис Фишер у миссис Эрбутнот – она осознанно обращалась только к ней, так как сравнение с хлебом было попросту неуместно.

– О, благодарю вас. – И неожиданно для себя миссис Эрбутнот села рядом.

На столе лежали только две пары приборов, по обе стороны от миссис Фишер. Она села с одной стороны, миссис Уилкинс же устроилась напротив нее.

Миссис Фишер сидела во главе стола, и именно подле нее расположились кофейник и чайник. Они поровну разделили плату за аренду Сан-Сальваторе, но ведь именно они с Лотти, вдруг пришло в голову миссис Эрбутнот, нашли это место и сделали все, чтобы его снять, и ведь именно они пригласили сюда миссис Фишер. Она бы никогда не оказалась здесь, если бы не они. Поэтому, если говорить о морали, миссис Фишер все-таки была гостьей. Конечно, официально никакой хозяйки здесь быть не могло, но если бы и была, то ей стала бы точно не миссис Фишер или леди Кэролайн, а она или Лотти. Миссис Эрбутнот не могла не думать об этом, а миссис Фишер, сделав соответствующий жест в сторону рукой, которую когда-то жал сам Рескин, спросила: «Чай или кофе?» Мысли миссис Эрбутнот лишь укоренились, когда миссис Фишер ударила в стоявший рядом с ней маленький гонг, словно с самого детства била в этот гонг и сидела за этим столом. Она обратилась к появившейся Франческе слогом Данте и попросила подать еще молока. Миссис Эрбутнот подумала, что миссис Фишер ведет себя как хозяйка замка, и если бы не ее прекрасное настроение, то скорее всего указала бы ей на это.

Миссис Уилкинс также это заметила, и это натолкнуло ее взбалмошный разум на мысли о кукушках. Нет сомнений в том, что если бы сейчас она была в том же эмоциональном состоянии, что и во время первой встречи с миссис Фишер, она заговорила бы о кукушках. Но счастье очистило ее от всех страхов, она была сдержанна, могла следить за своим языком, чтобы не пугаться самой себя, которую еле-еле остановишь. Она была естественна и покойна. Досада от раннего приезда миссис Фишер и невозможности подобающе ее встретить тоже мгновенно прошла, потому что в раю нет места никакой досаде. Она не была против и того, что миссис Фишер здесь хозяйничает. В конце концов, какая разница? В раю нет места и возражениям. Поэтому они сели с миссис Эрбутнот за стол рядом с миссис Фишер (может быть, в другое время они бы так легко это и не сделали), пока свет наполнял собой столовую через два выходящих на воду окна, а сквозь двери был виден сад, полный удивительных цветов, особенно – фрезий.

Их изысканный аромат так и вился около ноздрей миссис Уилкинс. В Лондоне таких цветов ей не достать. Иногда она заходила в цветочную лавку и интересовалась об их стоимости, лишь бы услышать запах букета. Она прекрасно знала, что целый шиллинг за три цветка – издевательство. Здесь же они росли всюду, вырывались из-под земли на каждом углу, покрывали собой все окрестности. И не представишь такого – рвешь фрезии себе в удовольствие, комната залита солнцем, а ты в летнем сарафане, хотя на дворе только первое апреля.

– Думаю, вы уже поняли, что мы попали в рай? – по-ангельски улыбнулась она миссис Фишер.

«Они куда моложе, чем я думала, и не такие уж простушки», – про себя сказала миссис Фишер. Она тут же вспомнила, как на Принс-оф-Уэйлс-террас, хотя и пыталась не обращать внимание на наивность миссис Уилкинс, все же отметила то, как они взволнованно отказались предоставлять гарантии.

Но ничего не могло повлиять на нее. Ничто и никто. Она была чрезмерно перспективна. У нее за спиной – обладатели трех громких имен, на которых она ссылалась в беседе, и если бы было нужно, она привела бы еще более длинный список. Если эти молодые особы – и все-таки у нее не было никаких оснований верить, что женщина в саду и правда леди Кэролайн Дестер, – даже если они окажутся теми, кого Браунинг именовал – ах, прекрасна и очаровательна была его манера выражаться! – «ночными бабочками», то разве ей должно быть до этого дела? Пусть летают себе всю ночь, если хотят. В шестьдесят пять лет о таком уже не стоит беспокоиться. Так или иначе, терпеть их придется всего четыре недели, а после они ни разу не встретятся. Тут достаточно места, чтобы отдалиться от них и думать о своем. Более того, ей была доступна собственная гостиная, прекрасная, с мебелью медового оттенка и картинами, видом на море, там где Генуя, и дверью, ведущей к крепостной стене. Помимо ее в доме была еще одна гостиная, и она смогла объяснить прелестной леди Кэролайн – с ней точно хотел бы прогуляться по холмам сам Теннисон, – почему медовая гостиная должна достаться именно ей, – ведь все дело в трости.

– Неужели кто-то захочет смотреть на пожилую даму, да еще хромающую? – сказала она леди Кэролайн. – Лучше я буду пребывать в одиночестве или у садика, расположенного рядом со стеной.

Спальня была так же приятна, с двумя окнами. В одном виднелся залив, и в него по утрам попадало солнце, а во втором – сад. Как они поняли вместе с леди Кэролайн, в доме было только две спальни с видом на обе стороны, и в них точно можно было вздохнуть полной грудью. В каждой было по две кровати, они с леди Кэролайн тут же попросили убрать лишние и перенести их в две другие спальни. Стало просторнее. Леди Кэролайн превратила свою спальню в гостиную комнату, попросив перенести туда из зала софу, письменный столик и роскошное кресло. Миссис Фишер же ничего не было нужно, поскольку всего в комнате было предостаточно. Сначала леди Кэролайн подумала о том, почему бы ей не оставить зал исключительно для себя, потому что две другие комнаты могли в перерывах между приемами пищи пользоваться столовой этажом ниже, тем более что это было приятное помещение с удобными стульями, но зал ей не понравился – это была круглая комната, потому что располагалась в башне, с узкими окнами, толстыми стенами и высоким потолком-куполом, напоминающим раскрытый зонт, и все это здесь создавало гнетущую атмосферу. Несомненно, леди Кэролайн заглядывалась и на медовую комнату и точно взяла бы ее себе, если бы не упорство миссис Фишер. Что, в сущности, было бы совершенным абсурдом.

– Надеюсь, – сказала миссис Эрбутнот, пытаясь выразить своей улыбкой, что миссис Фишер и не гостья, но и не хозяйка, – вас устраивает комната.

– Вполне, – ответила миссис Фишер. – Не хотите еще кофе?

– Нет, спасибо. А вы?

– Спасибо, нет. У меня в спальне было две кровати, одна из которых просто занимала место, поэтому я попросила от нее избавиться. Стало куда удобнее.

– О, так вот почему в моей комнате две кровати! – вскрикнула миссис Уилкинс. Как только она зашла к себе, сразу же посчитала вторую кровать неуместной.

– Подобных указаний я не давала, – сказала миссис Фишер, вновь обращаясь только к миссис Эрбутнот. – Я лишь попросила Франческу убрать вторую кровать.

– В моей комнате тоже две кровати, – ответила миссис Эрбутнот.

– По всей видимости, одна из них из спальни леди Кэролайн. Она тоже попросила оставить лишь одну кровать. Какая глупость иметь кроватей больше, чем необходимо.

– Но и мы приехали без супругов, – отметила миссис Уилкинс, – и нет смысла держать вторую кровать, если на ней не планирует разместиться муж. Возможно ли избавить и нас от лишних кроватей?

– Они не могут бесконечно перемещаться из комнаты в комнату, – с холодом ответила миссис Фишер. – Где-то им нужно найти пристанище.

Замечания миссис Уилкинс показались миссис Фишер совершенно неуместными. Каждый раз, когда та хотела сказать что-либо, наружу выходило лишь то, чему не следовало быть произнесенным. В кругах, к которым принадлежала миссис Фишер, болтовня о мужьях не приветствовалась. В восьмидесятые годы, когда она была в расцвете сил, к мужьям относились со всей серьезностью. И про кровати, если о них и заходила речь, высказывались с осторожностью, а упомянуть мужа и кровать в одном предложении считалось верхом неприличия.

Она снова обратилась к миссис Эрбутнот:

– Позвольте налить вам кофе.

– Нет, спасибо. А вам?

– Не стоит. На завтрак я никогда не пью больше двух чашек. Не хотите ли вы апельсина?

– Спасибо, нет. А вы?

– О, я не ем на завтрак фуркты. Это американская мода, и в моем возрасте к новому не следует привыкать. Значит, вам больше ничего не нужно?

– Совершенно верно. А вам?

Миссис Фишер взяла паузу, прежде чем ответить ей. Что это за привычка, отвечать вопросом на вопрос? Если это действительно так, то лучше сразу с ней разобраться, потому что прожить с кем-либо в окружении, имеющим такую привычку, четыре недели невозможно.

Она посмотрела на миссис Эрбутнот. Нет, у нее слишком строгий пробор и слишком спокойный лоб, чтобы иметь такую привычку. Это просто случайность. Скорее у второй голубки найдется привычка, чем у миссис Эрбутнот. Она подумала, какой прекрасной та могла бы стать женой для бедного Карлейля. Куда лучше, чем эта дурнушка Джейн. Она точно была бы способна его успокоить.

– Тогда мы пойдем? – сказала она.

– Позвольте помочь, – с бесконечным вниманием и заботой произнесла миссис Эрбутнот.

– Спасибо, я прекрасно справляюсь и сама, однако эта палочка…

И миссис Фишер легко поднялась. Миссис Эрбутнот можно было не беспокоиться так сильно.

– А вот я, пожалуй, и вкушу этого апельсина, – сказала миссис Уилкинс, оставшаяся за столом, протянув руку к глубокой черной чаше с целой горой апельсинов.

– Роуз, не могу понять, как можно отказаться от такого. На вот, возьми этот. Взгляни, как он прекрасен… – и она дала ей огромный апельсин.

– Нет, у меня дела, – сказала миссис Эрбутнот, направляясь к двери. – Простите, я вас покину, – вежливо сказала она, обращаясь к миссис Фишер.

Миссис Фишер тоже двигалась в сторону выхода, и довольно резво – палочка ей ничуть не мешала. Она и не могла подумать, что придется остаться наедине с миссис Уилкинс.

– Во сколько вы хотели бы устроить обед? – поинтересовалась миссис Эрбутнот.

– Обед будет в половине первого, – сказала миссис Фишер.

– Что ж, тогда в половине первого, я скажу об этом кухарке. Хотя без сложностей не обойдется, – улыбнулась миссис Эрбутнот. – Но у меня с собой есть словарь, поэтому…

– Она знает.

– Да? – только и удивилась миссис Эрбутнот.

– Леди Кэролайн с ней поговорила, – сказала миссис Фишер.

– Да? – повторила миссис Эрбутнот.

– Да. Леди Кэролайн владеет итальянским, который ясен кухаркам. Я же из-за палочки вряд ли дойду до кухни, да и моего итальянского не хватит, чтобы они поняли меня…

– Но… – завела миссис Эрбутнот.

– Но это же чудесно! – подхватила ее миссис Уилкинс, обрадовавшись неожиданному облегчению ее и присутствию здесь Роуз. – Значит, здесь совершенно нечего делать, кроме как быть счастливыми. Вы не поверите, – она обратались к миссис Фишер, держа в каждой руке по апельсиновой дольке, – сколько нам с Роуз приходилось трудиться все эти годы, без передышки, и как нам важен этот покой.

Миссис Фишер ничего ей на это не ответила и, уже выходя, задумалась вновь: «С ней нужно, просто необходимо разобраться».

Глава 8

Между тем свободные от забот миссис Уилкинс и миссис Эрбутнот спустились по старым каменным ступеням и вышли в нижний сад, прежде этого пройдя цветущую колоннаду. Миссис Уилкинс, видя, что миссис Эрбутнот о чем-то задумалась, спросила:

– Ты не видишь, как это прекрасно, что нас освободили от дел?

Миссис Эрбутнот согласилась, что это прекрасно, но призналась, что чувствует себя неловко из-за того, что у нее отобрали возможность что-то сделать.

– А мне нравится, когда мне освобождают руки, – сказала миссис Уилкинс.

– Но ведь это мы отыскали Сан-Сальваторе, и странно, что миссис Фишер строит из себя хозяйку.

– Протестовать было бы странно, – легко ответила ей миссис Уилкинс. – Нет смысла жертвовать своей свободой, чтобы воспрепятствовать чьей-либо власти.

На это миссис Эрбутнот ничего не сказала. Во-первых, она была поражена тем, как внутри у взбалмошной Лотти разливается покой. Во-вторых, она и сама как будто лишилась желания что-либо говорить из-за открывшейся перед ней красотой.

С двух сторон лестницы росли барвинки, а то, что ее взволновало прежде своим ароматом, оказалось глицинией. Глицинии и солнечный свет… Она вспомнила объявление из газеты. Все оказалось взаправду так: первого и второго было невероятно много. Стебли глицинии переплетались между собой, и их пышная естественность показывала саму красоту жизни, а там, где колоннада кончалась, росли под солнцем пурпурные герани, настурции, бархатцы, как будто о них можно обжечься, и львиный зев. Все они боролись своими оттенками, вслед за ними земля шла к воде, и на каждой здешней террасе рос отдельный прекрасный сад, а между оливами по шпалерам поднимался виноград, росли фиговые деревья, персики, вишни. Вишневые и персиковые деревья были в цвету – прекрасные россыпи белых и темно-розовых цветов среди трепещущей нежности оливок; листья инжира были достаточно большими, чтобы благоухать, почки на виноградной лозе только начинали распускаться. А под этими деревьями росли кустики голубых и фиолетовых ирисов, кусты лаванды и серые остролистные кактусы, и трава была густо усеяна одуванчиками и маргаритками, а прямо внизу росло море. Казалось, что цвета разбросаны где попало. Всевозможные цветы, сваленные в кучу, растекающиеся реками – барвинки выглядели так, словно их поливали по обеим сторонам ступенек, – и цветы, которые в Англии растут только в клумбах, гордые, здесь держатся особняком. Их окружали маленькие, блестящие, обыкновенные растения, такие как одуванчики, маргаритки и белые колокольчики, и от этого они казались только лучше и пышнее.

Они стояли и молча смотрели на это буйство красок, на это величественное месиво. Рядом с такой красотой миссис Фишер может делать что угодно. Недовольство миссис Эрбутнот прошло. В теплоте и солнечном свете она испытала для себя новое Божественное откровение, после которого раздражаться хоть чем-то невозможно. И если бы Фредерик был рядом и тоже увидел все это, как будто на заре их любви, когда он смотрел на мир ее глазами, когда любил все то же, что она…

Она вздохнула.

– Не стоит тебе вздыхать, – сказала миссис Уилкинс. – В раю не вздыхают.

– Я лишь подумала о том, как печально, что нельзя разделить это с теми, кого любишь, – сказала миссис Эрбутнот.

– В раю не о чем печалиться, – ответила миссис Уилкинс. – В раю ведь всего всем достаточно. А ведь это рай наяву, верно, Роуз? Взгляни же на все окружающее нас единство – одуванчики и ирисы, простейшее и торжественное, я и миссис Фишер. Тут всему нашлось место, все перемешалось, и всего довольно.

– Только Миссис Фишер не кажется довольной, – улыбнулась на это миссис Эрбутнот.

– Скоро станет, вот увидишь.

Миссис Эрбутнот заявила, что после определенного возраста люди не могут открыться новому.

Миссис Уилкинс сказала, что подобной красоте не сможет воспрепятствовать самый старый и закоснелый. Пройдет время, дни или даже часы, и миссис Фишер перевоплотится.

– Я убеждена, что мы попали в рай, и как только миссис Фишер поймет, где она очутилась, она станет другой, вот увидишь. Она станет мягче, растает, и мы ее полюбим, – сказала миссис Уилкинс.

Мысль о том, что миссис Фишер, глубоко запертая в собственном футляре, может чему-то восторгаться, позабавила миссис Эрбутнот. Она не спорила с вольными разговорами Лотти о небесах, потому что в таком месте, в такое утро это и правда чувствовалось в самом воздухе. Кроме того, разве не в этом и есть смысл! А леди Кэролайн, сидевшая на стене, где они оставили ее перед завтраком, выглянула, услышав смех, и увидела их, стоящих внизу на тропинке, и подумала, какое счастье, что они смеялись там, внизу, а не поднялись наверх и не делали этого рядом с ней. Ей всегда не нравились шутки, но по утрам она их особенно терпеть не могла, вблизи, когда они звенели у нее в ушах. Она надеялась, что эти особы только отправились на прогулку, а не возвращались с нее. Они смеялись все громче и громче. Над чем они так заливаются? Она смотрела на них сверху с очень серьезным выражением лица, потому что мысль о том, чтобы провести месяц среди шутников, была слишком пугающей, и они, словно почувствовав ее взгляд, внезапно повернулись и посмотрели вверх.

Ужасные разговорчивые дамочки…

Она отшатнулась от их улыбок и взмахов, но не могла скрыться из виду, не упав в заросли лилий. Она не улыбнулась и не помахала в ответ, а обратила свой взор к еще более дальним холмам, внимательно разглядывая их, пока эти двое, устав махать, не двинулись прочь по тропинке, не свернули за угол и не исчезли.

На этот раз они обе заметили, что их встретили как минимум холодно.

– Если бы мы не были на небесах, – безмятежно сказала миссис Уилкинс, – я бы сказала, что к нам отнеслись пренебрежительно, но поскольку там никто никого не презирает, то, конечно, этого не могло быть.

– Возможно, она несчастлива, – предположила миссис Эрбутнот.

– Что бы с ней ни случилось, здесь она переживет это, – убежденно сказала миссис Уилкинс.

– Мы должны попытаться помочь ей, – сказала миссис Эрбутнот.

– О, но на небесах никто никому не помогает. С этим покончено. Вы не пытаетесь быть кем-то или что-то делать. Вы просто есть.

Миссис Эрбутнот не стала бы вдаваться в подробности – ни здесь, ни сегодня. Она знала, что викарий назвал бы Лотти легкомысленной, если не богохульницей. Каким старым он представлялся ей здесь – старым-престарым викарием.

Они сошли с тропинки и стали спускаться вдоль террас, полных оливами, все ниже и ниже, туда, где внизу теплое, сонное море мягко ворочалось среди скал. Там у самой воды росла сосна, и они сели под ней, а в нескольких десятках метров от них неподвижно лежала перевернутая вверх зеленым днищем рыбацкая лодка. Вода у их ног негромко плескалась. Они щурили глаза, чтобы иметь возможность разглядеть сияние за пределами тени своего дерева. Горячий запах сосновых иголок и зарослей дикого тимьяна, которыми были обиты промежутки между камнями, а иногда и запах чистого меда, исходящий от зарослей теплых ирисов, греющихся на солнце позади них, овевал их лица. Очень скоро миссис Уилкинс сняла туфли и чулки и опустила ноги в воду. Понаблюдав за ней с минуту, миссис Эрбутнот сделала то же самое. Их счастье было безграничным. Их мужья никогда не узнали бы их. Они перестали разговаривать. Они перестали упоминать небеса. Они были словно чаши, полные покоя.

Тем временем леди Кэролайн, сидя на своей стене, размышляла. Сад на вершине стены был восхитительным, но его расположение делало его небезопасным, и в него часто заглядывали. В любой момент могли прийти все остальные и захотеть остаться здесь, ведь и в коридоре, и в столовой были двери, ведущие прямо к ней. Возможно, подумала леди Кэролайн, она могла бы устроить так, чтобы дом принадлежал исключительно ей. Миссис Фишер получила в свое полное распоряжение крепостную стену, восхитительно украшенную цветами, и башню, кроме того, она заняла единственную по-настоящему красивую комнату в доме. Было много мест, куда могли пойти эти оригинальные особы – она сама видела по крайней мере два других маленьких сада, а холм, на котором стоял замок, сам по себе был огромным садом с дорожками и скамейками. Почему бы это место не сохранить исключительно для нее? Ей эта идея нравилась, нравилась больше всего на свете. Здесь было и иудино дерево, и сосны-зонтики, фрезии и лилии, розовый тамариск. Здесь была удобная невысокая стена, на которой можно было расположиться. С нее открывались прекрасные три вида – на востоке залив и горы, на севере деревня над тихой зеленой водой маленькой бухты и холмы, усеянные белыми домиками в апельсиновых рощах, а на западе линия, связывающая Сан-Сальваторе с материком, а дальше – открытое море и побережье, растянувшееся от Генуи до Франции, виднеющейся сквозь голубой туман. Да, она бы сказала, что хотела бы побыть здесь наедине с собой. Было бы разумно, если бы у каждой из них было свое особое место, где они могли бы посидеть отдельно друг от друга. Для ее комфорта было важно, чтобы у нее была возможность побыть в стороне, побыть одной, чтобы с ней никто не заговаривал. Остальным это тоже должно понравиться. Почему необходимо набиваться в кучу? Этого достаточно в Англии, где родственники и друзья – о, как их много! – постоянно окружают тебя. Она смогла отделаться от них, так к чему сбиваться в стадо с теми, к кому она вообще никакого отношения не имеет?

Она закурила. Красота и покой. Эти две ушли гулять. Миссис Фишер нигде не видно. Чудесно.

Кто-то вышел из стеклянных дверей как раз в тот момент, когда она сделала глубокий вдох, почувствовав себя в полной безопасности. Это не могла быть миссис Фишер, которая хотела посидеть с ней. У миссис Фишер были свои стены. Она должна была оставаться среди них, раз уж так за них боролась. Было бы слишком утомительно, если бы она отказалась, а ведь ей хотелось не только иметь их и свою гостиную, но и поселиться в этом саду.

Нет, это была не миссис Фишер, а кухарка.

Она нахмурилась. Неужели ей придется и дальше заказывать еду? Наверняка одна из этих двух машущих женщин сделала бы это сейчас.

Кухарка, которая в растущем волнении ждала на кухне, наблюдая, как стрелки часов приближаются к обеду, в то время как она все еще не знала, что они будут есть, наконец отправилась к миссис Фишер, которая от нее лишь отмахнулась. Затем она побродила по дому в поисках хозяйки, любой хозяйки, которая говорила бы ей, что готовить, и не нашла никого; и наконец, следуя указаниям Франчески, которая всегда знала, где кто находится, вышла к леди Кэролайн.

Ее нанял Доменико. Ее звали Костанца, она была сестрой одного из его двоюродных братьев, который держал ресторан на пьяцца. Она помогала брату готовить, когда у нее не было другой работы, и знала все виды самых аппетитных, загадочных итальянских блюд, которыми любили полакомиться рабочие Кастаньето, заполнявшие ресторан в полдень, и жители Медзаго, приезжавшие по воскресеньям. Она была пятидесятилетней старой девой, седовласой, проворной, красноречивой и считала леди Кэролайн красивее всех, кого она когда-либо видела; и Доменико тоже так считал; и то же самое сделал мальчик Джузеппе, который помогал Доменико и был, кроме того, его племянником; и то же самое сделала девочка Анджела, которая помогала Франческе и была, кроме того, племянницей Доменико; и то же самое сделала сама Франческа. Доменико и Франческа, единственные, кто их видел, сочли двух дам, прибывших последними, очень красивыми, но по сравнению с белокурой молодой леди, прибывшей первой, они были как восковые свечки в сравнении с недавно установленным электрическим освещением или как жестяные ванны в спальнях в сравнении с чудесной новой ванной. Хозяин договорился об этом во время своего последнего визита.

Леди Кэролайн сердито посмотрела на кухарку. Хмурый взгляд, как обычно, чуть позже сменился на что-то вроде сосредоточенной и прекрасной серьезности, и Костанца подняла руки и громко призвала всех святых в свидетели, что перед ней тот самый образ Божьей Матери.

Леди Кэролайн сердито спросила ее, чего она хочет, и Костанца склонила голову набок, пребывая в восторге, услышав мелодию ее голоса. Подождав немного, не продолжит ли играть музыка, ведь она не хотела пропустить ни ноты, она сказала, что ей нужны указания. Она была у матушки-синьорины, но это было тщетно.

– Она мне не матушка, – сердито возразила леди Кэролайн, и ее гнев прозвучал как мелодичный плач сиротки. Костанца испытала жалость. У нее тоже, как она объяснила, не было матери. – Леди Кэролайн прервала ее, коротко сообщив, что ее мать жива и находится в Лондоне. Костанца вознесла хвалу Богу и святым за то, что молодая леди еще не знает, каково это – остаться без матери. Несчастья настигают человека довольно быстро. Без сомнения, у молодой леди уже был муж.

– Нет, – холодно ответила леди Кэролайн. Мысль о мужьях была для нее страшнее утренних шуток. И все постоянно пытались надавить на нее – все ее родственники, все ее друзья, все вечерние газеты. В конце концов, она все равно могла выйти замуж только за одного, но, судя по тому, как все говорили, и особенно те, кто хотел стать ее мужем, можно было подумать, что она могла бы выйти замуж по меньшей мере за дюжину мужчин. Ее мягкое, трогательное «нет» вызвало сочувствие у Костанцы.

– Бедная малышка, – сказала Костанца и даже хотела ободряюще притронуться к ее плечу, – не теряй надежды. Еще есть время.

– На обед, – так же холодно произнесла леди Кэролайн, удивляясь, что, произнося эти слова, она заслуживает того, чтобы ее погладили, она, которая приложила столько усилий, чтобы попасть в такое отдаленное и укромное место, где она могла быть уверена, что среди прочих вещей такого же угнетающего характера не было и похлопываний, – у нас будет…

Костанца по-деловому встрепенулась. Она стала сыпать предложениями, и все они были достойны восхищения и недешевы.

Но Леди Кэролайн не подозревала, что перечисленные блюда так дороги, и сразу же ими заинтересовалась. Они представлялись ей очень вкусными. К ним прилагались всевозможные свежие овощи и фрукты, а также много масла, сливок и невероятное количество яиц. В конце Костанца с энтузиазмом сказала, отдавая должное этому молчаливому согласию, что из многих леди и джентльменов, с которыми она работала, подобных этой, она предпочитает англичан. Они ей более чем нравились – они заслуживали преданности. Потому что они знали, что заказать, и не экономили. Они воздерживались от унижения бедняков.

Из этого леди Кэролайн сделала вывод, что она была расточительна, и немедленно отказалась от сливок.

Лицо Костанцы вытянулось, потому что у ее двоюродного брата была корова, и сливки пошли бы на пользу всем.

– И, думаю, мы бы обошлись без цыплят, – сказала леди Кэролайн.

Лицо у Костанцы вытянулось еще больше, поскольку ее брат, владелец ресторана, держал их на заднем дворе, многие из которых уже были достаточно зрелые.

– И давайте, пожалуйста, обойдемся без клубники, пока я не посоветуюсь с остальными дамами, – сказала леди Кэролайн, вспомнив, что сейчас лишь первое апреля, и, скорее всего, люди, живущие в Хэмпстеде, бедны, потому что иначе зачем жить в Хэмпстеде? – Все-таки я здесь не хозяйка.

– А кто хозяйка? Пожилая дама? – хмуро осведомилась Костанца.

– Нет, – ответила леди Кэролайн.

– Кто-то из тех двух дам?

– Никто.

Костанца улыбнулась, подумав, что та просто шутит. В добродушной итальянской манере она сообщила ей об этом, добавив, что по-настоящему восхищена.

– Я никогда не шучу, – бросила леди Кэролайн. – И вам лучше бы начать делать дела, ведь обед к половине первого сам себя не сготовит.

Слова были резкими, но все равно показались Костанце милыми и даже комплиментом, и она напрочь забыла о сливках и цыплятах, после чего удалилась с доброй улыбкой.

«Так не пойдет, – сказала про себя леди Кэролайн. – Я приехала сюда не хозяйничать. И я не буду этого делать».

Она окликнула Костанцу, и та поспешно вернулась. Она была очарована тем, как эта молодая леди произнесла ее имя.

– Сегодня я давала указания насчет обеда, – сказала леди Кэролайн с ангельской собранностью, которая проявлялась в моменты ее раздражения. – И я дам указания насчет ужина, но с завтрашнего дня решайте эти вопросы с другими дамами. Больше я этого делать не стану.

Мысль о том, что ей придется чем-то распоряжаться, показалась ей сущей глупостью. Дома она никогда не давала указаний. Да и никто бы никогда не решился ее просить о таком. Забавно, что эта нудная работенка свалилась на нее здесь и лишь благодаря ее способности выражаться на итальянском. Если миссис Фишер отказывается, то пусть распоряжаются хохотуньи. Однако больше всего на эту роль подходит миссис Фишер, что свойственно ее естеству. Она выглядела очень убедительно, одеваясь и причесываясь как хозяйка.

Она сказала о своем отказе резко, но и он обернулся лаской, что сильно разозлило ее, поскольку Костанца и сейчас стояла с головой набок, пребывая в восхищении.

– Уходите прочь! – крикнула по-английски вышедшая из себя леди Кэролайн.

Утром у нее в спальне появилась муха, не менее назойливая, чем Костанца. Всего одна, но таких может быть и сотня, и это ужасно утомительно. Насекомое так и норовило сесть на лицо леди Кэролайн, но та решила, что ни за что не допустит этого. Почему муха так себя вела, было необъяснимо. Она заставила ее проснуться и не давала заснуть вновь. Она предпринимала попытки прихлопнуть ее, но они оказались тщетны, и шлепнуть получилось лишь саму себя. Муха вернулась обратно на щеку. Та снова попыталась ее прихлопнуть, но вновь попала по себе. Терпение леди Кэролайн кончилось, и она села на кровать, наблюдая за будущей жертвой. Сколько бы она ни била и какую силу бы ни применяла, муха изящно уворачивалась и без всякой злобы на нее вновь возвращалась обратно. Вот почему она так рано оделась и вышла. Франческе уже было велено повесить над кроватью сетку, потому что она не собиралась позволять так раздражать себя дважды. Люди были похожи на мух. Ей хотелось, чтобы и от них тоже были сетки. Она осыпала их словами и хмурыми взглядами, и они, как мухи, ускользали от ее ударов, оставаясь нетронутыми. Хуже того, они, казалось, даже не подозревали, что она пыталась их ударить. Муха, по крайней мере, на мгновение исчезла. Единственный способ избавиться от них – это уйти самой. Именно это, такая уставшая, она и сделала в апреле этого года; и, приехав сюда, познакомившись поближе с подробностями жизни в Сан-Сальваторе, она поняла, что и здесь ее не оставят в покое.

Из Лондона эти детали были не видны. Сан-Сальваторе оттуда казался пустым, удивительно пустым. И все же спустя сутки она обнаружила, что это вовсе не пустое место и что ей приходится защищаться так же активно, как и раньше. К ней уже сильно привязались. Миссис Фишер провела здесь почти целый день, и в это утро не было ни минуты покоя, ни десяти минут непрерывного одиночества.

Костанце, конечно, в конце концов пришлось уйти, потому что ей нужно было готовить, но как только ушла она, появился Доменико. Он пришел полить и подвязать цветы. Это было нормально, поскольку он был садовником, но он поливал и подвязывал все, что было ближе всего к ней. Он подходил все ближе и ближе. Он поливал и поливал их. Подвязывал растения, которые и так были прямыми, как стрелы. Что ж, по крайней мере, он был мужчиной, а значит, не таким надоедливым, и его улыбчивое «доброе утро» было встречено ответной улыбкой. После этого Доменико забыл о своей семье, о жене, о матери, о своих взрослых детях и обо всех своих обязанностях и хотел только поцеловать ноги молодой леди.

К сожалению, он не мог этого сделать, но мог говорить во время работы и говорил пространно, выкладывая всевозможную информацию, иллюстрируя свои слова такими оживленными жестами, что ему пришлось отбросить лейку и таким образом выиграть время.

Леди Кэролайн терпела, но вскоре не выдержала, и, поскольку он не хотел уходить, а она не могла ему приказать, видя, что он занят своим делом, ей пришлось переместиться.

Она слезла со стены и перешла на другую сторону сада, где в деревянном сарае стояло несколько удобных низких плетеных стульев. Все, что она хотела, – это развернуть один из них спинкой к Доменико, а передом – к морю, в сторону Генуи. Необыкновенное мелкое желание. Казалось бы, ей можно было позволить сделать это безо всяких помех. Но он, который следил за каждым ее движением, увидев, что она приближается к стульям, бросился за ней, схватил один из них и попросил указать, куда его поставить.

Неужели она никогда не избавится от этого прислуживания и попыток сделать ей поудобнее, от вопросов, куда положить ее вещи, вынуждающие отвечать «спасибо»? Она была резка с Доменико, который тут же решил, что у нее разболелась голова от солнца, побежал в дом и принес ей зонтик, подушку и скамеечку для ног, и был умелым, и был замечательным, и был прирожденным джентльменом.

Она закрыла глаза в глубоком смирении. Она не могла быть недоброй к Доменико. Она не могла встать и войти в дом, как сделала бы, если бы это был кто-то другой. Доменико был умным и очень компетентным человеком. Она сразу поняла, что именно он по-настоящему управляет домом, он по-настоящему здесь все делает. И манеры у него были, безусловно, восхитительные, и он, несомненно, был обаятельным человеком. Просто ей так хотелось, чтобы ее оставили в покое. Если бы только ее можно было оставить в покое на этот месяц, она чувствовала, что, возможно, все-таки смогла бы чего-то добиться. Она держала глаза закрытыми, потому что тогда он подумал бы, что она хочет поспать, и ушел бы прочь.

Романтичная итальянская душа Доменико таяла в нем при виде этой картины, потому что ей необычайно шло держать глаза закрытыми. Он стоял как зачарованный, совершенно неподвижно, и она подумала, что он ускользнул, поэтому снова открыла их.

Нет, он был здесь, пристально смотревший на нее. И его взгляда невозможно было избежать.

– У меня болит голова, – сказала она, снова закрывая глаза.

– Это все солнце, – сказал Доменико, – вы сидели на стене без шляпы.

– Я хочу спать.

– Si, синьорина, – сказал он с сочувствием и тихо удалился.

Она открыла глаза и облегченно вздохнула. По тихому звуку закрывающихся стеклянных дверей она поняла, что он не только ушел, но и запер ее в саду, чтобы ее никто не беспокоил. Теперь, возможно, она останется одна до самого обеда.

Это было очень любопытно, и никто в мире не удивился бы больше, чем она сама, но ей хотелось подумать. Раньше ей никогда не хотелось этого делать. Все остальное, что можно сделать без особых неудобств, она либо хотела сделать, либо уже делала когда-то в своей жизни, но раньше думать об этом ей не приходилось. Она приехала в Сан-Сальваторе с единственным намерением пролежать четыре недели на солнце в полной безмятежности где-нибудь, где нет ее родителей и друзей, погрузившись в забытье, просыпаясь только для того, чтобы поесть, и вот она не пробыла тут и нескольких часов, как ею овладело это странное новое желание.

Накануне вечером на небе сияли чудесные звезды, и после ужина она вышла в верхний сад, оставив миссис Фишер наедине с орехами и вином, и, сидя на стене в том месте, где призрачные головки лилий теснились друг к другу, смотрела в бездну ночи, и ей вдруг показалось, что вся ее жизнь – шум из ничего.

Она была очень удивлена. Она знала, что звезды и темнота действительно вызывают необыкновенные чувства, потому что она видела, как они возникают у других, но у нее самой они этого прежде не вызывали. Шум из ничего. Может быть, с ней что-то случилось? Она задалась этим вопросом. В течение долгого времени она думала, что ее жизнь – лишь шум, но казалось, он был связан с чем-то очень важным. И шум взаправду был связан со столь многим, что она чувствовала, как должна ненадолго скрыться от всего, иначе вовсе оглохнет, и может быть, навсегда. Но что, если это был шум из ничего?

Прежде ее не беспокоил этот вопрос. Это заставило ее почувствовать себя одинокой. Она хотела побыть одна, но не в одиночестве. Это было совсем по-другому. Это было что-то такое, от чего у человека все болит внутри. Этого она боялась больше всего. Именно это заставляло ее посещать так много вечеринок, а в последнее время даже и они перестали быть хоть сколько-нибудь убедительны. Возможно ли, что одиночество не имеет ничего общего с обстоятельствами, а только с тем, как человек их встречает? Возможно, подумала она, ей лучше отправиться в постель. Она почувствовала себя не очень хорошо.

Она легла спать, а утром, после того как избавилась от мухи, позавтракала и снова вышла в сад, и ее снова охватило то же чувство, но уже при свете дня. У нее снова возникло отвратительное подозрение, что до сих пор ее жизнь была не просто шумной, но пустой. Что ж, если это так и если ее первые двадцать восемь лет – лучшие годы – прошли в пустом и бессмысленном шуме, то ей лучше остановиться на минутку и оглядеться вокруг. Сделать паузу, как говорится в скучных романчиках. В конце концов, ей предстоит прожить еще двадцать восемь лет не так много раз. Еще один – и она станет напоминать миссис Фишер. Целых два раза по двадцать восемь… Она закатила глаза.

Ее мать была бы обеспокоена, если бы узнала о мыслях дочери. Ее мать души в ней не чаяла. Ее отец тоже был бы обеспокоен, потому что он тоже души в ней не чаял. Все вокруг души в ней не чаяли. И когда она, упрямая как струна, настояла на том, чтобы отправиться на целый месяц в Италию со странными спутницами, которых она нашла по объявлению, отказавшись даже взять свою горничную, единственным объяснением, которое могли придумать ее друзья, стало то, что у бедняжки Крохи – так ее звали – случился нервный срыв.

Ее мать была расстроена ее отъездом. Это был такой странный поступок, полный разочарования. Она соглашалась с опасениями, что та пребывала на грани. Если бы она могла увидеть свою обожаемую Кроху, обожаемую сильнее, чем ребенок любой другой матери, предмет ее величайшей гордости, источник всех ее самых заветных надежд, сидящей, уставившись на пустынное полуденное Средиземное море, и размышляющей о своих трех возможных двадцати восьми годах, она испытала бы несчастье. Отправиться куда-то одной уже худо, но думать, будучи одной, – еще хуже. Ничего хорошего в раздумьях молодой и красивой девушки быть не могло. Сколько сложностей они могут породить, и при этом без всякой пользы. Мысли неизбежно приводят красавиц в отчаянье. И хорошо, что она не могла видеть ее, погруженную в глубокие раздумья. Раздумья о том, о чем раньше сорока́ обычно никто не задумывается.

Глава 9

Та гостиная, которую миссис Фишер выбрала для себя, была комнатой с очарованием и характером. Войдя в нее после завтрака, она с удовлетворением осмотрелась и была рада, что та принадлежит ей. Пол в ней был выложен плиткой, стены цвета бледного меда, мебель с инкрустацией янтаря и книги, многие в переплетах цвета слоновой кости или лимонного цвета. Там было большое окно, выходившее на море, там где Генуя, и стеклянная дверь, через которую она могла выйти к стене и пройти мимо причудливой и красивой сторожевой башни, которая сама по себе была комнатой, полной стульев, с письменным столом, там же, где стена заканчивалась, располагалась мраморная скамья, с которой открывался вид на западную бухту и мыс, за которым начинался залив Специя. На южной стороне, между этими двумя полосами моря, открывался вид на еще один холм, более высокий, чем Сан-Сальваторе. Он оставался в свете уже заходящего солнца, когда все вокруг погружалось в темноту. Да, она очень уютно устроилась. Здесь были и другие каменные сооружения, чье назначение пока миссис Фишер не поняла, напоминающие маленькие желобки, возможно саркофаги, окруженные цветами.

Эти стены, подумала она, были бы для нее идеальным местом, чтобы тихонько прогуливаться в те моменты, когда она меньше всего нуждалась в своей палочке, или сидеть на мраморной скамье, предварительно подложив на нее подушку, если бы, к сожалению, не было еще одной стеклянной двери, которая разрушала приятную атмосферу покоя. Эта дверь вела в круглую гостиную, которую и она, и леди Кэролайн отвергли как слишком темную. В этом помещении, вероятно, будут пребывать женщины из Хэмпстеда, и она боялась, что они не ограничатся тем, что будут сидеть в ней, а выйдут через стеклянную дверь и вторгнутся в ее владения. Это все бы разрушило. По ее мнению, они могут все разрушить, даже если не придут сюда, ведь и через стеклянную дверь все видно. Никто не мог бы чувствовать себя спокойно, если бы за ним наблюдали и он знал об этом. Чего она хотела и на что, нет сомнений, имела полное право, так это уединения. У нее не было желания мешать другим. Почему же тогда они должны были вторгаться в ее жизнь? Она могла бы нарушить свое уединение, если, познакомившись поближе со своими спутницами, сочтет, что это того стоит, но она сомневалась, что кто-то из них трех развит достаточно, чтобы вызвать в ней подобное желание.

Вряд ли что-то действительно стоит этого, размышляла миссис Фишер, кроме прошлого. Это было поразительно, это было просто поразительно – превосходство прошлого над настоящим. Те ее друзья в Лондоне, солидные люди ее возраста, знали то же прошлое, что и она, могли говорить о нем с ней, могли сравнивать то, как она жила с шумным настоящим, и, вспоминая великих людей, на мгновение забывать об обыкновенных и бесплодных молодых людях, которые, несмотря ни на что, даже на войну, будто бы заполонили собой весь мир. Она рассталась со своими друзьями, этими разговорчивыми зрелыми подругами, не для того, чтобы провести время в Италии, болтая с тремя незрелыми дамочками. Она уехала, чтобы избежать тяжести лондонского апреля. То, что она сказала тем двоим, пришедшим на Принс-оф-Уэльс-террас, было правдой. Все, что она хотела бы сделать в Сан-Сальваторе, – это посидеть в одиночестве на солнышке и вспоминать прошлое. Им было это известно. Она выразила это со всей ясностью. Следовательно, она имела право ожидать, что они останутся в круглой гостиной и не будут внезапно вламываться в ее покои.

Но справятся ли они? Эти сомнения испортили ей утро. К обеду она поняла, что лучше подстраховаться, и позвала Франческу, выражаясь на итальянском медленно и величественно, и указала ей закрыть ставни на стеклянных дверях, а затем прошла с ней в комнату, где стало темнее, чем обычно. Миссис Фишер указала Франческе, сегодня особенно разговорчивой, что из-за этой самой темноты здесь будет стоять приятная прохлада, и, в конце концов, в стенах было множество щелочек, которые пропускали свет, и если вдруг они не станут его пропускать, что ж, ничего не поделаешь, и вместе с этим распорядилась поставить перед дверью шкаф с разными безделушками.

Это будет мешать выходить.

После она позвала Доменико и попросила его передвинуть один из саркофагов, увенчанных цветами, так же около двери, но уже снаружи.

Это будет мешать входить.

– Но ведь никто, – с недоумением сказал Доменико, – не сможет пользоваться дверью.

– Никто и не станет, – уверенно ответила миссис Фишер.

Затем она удалилась в гостиную, откуда, полная спокойствия, осматривала свои укрепленные и принадлежащие лишь ей владения.

Находиться здесь, безмятежно размышляла она, было гораздо дешевле, чем в гостинице, тем более если она сможет держаться подальше от остальных, это станет в разы приятнее. Она платила за свои комнаты – очень приятные, если учесть, как она в них устроилась, – три фунта в неделю, что составляло примерно восемь шиллингов в день, учитывая имеющиеся вокруг стены, смотровую башню и многое прочее. Где еще за границей она могла бы жить так хорошо и за такие небольшие деньги, принимать столько ванн, сколько захочет, и всего-то за восемь шиллингов в день? Конечно, она еще не знала, сколько будет стоить питание, однако она выбирала питаться с умом, но не без изыска. Эти два условия легко выдержать, если постараться. Стоимость услуг, как она поняла, была не такой большой из-за соотношения количества и качества, так что волновала ее только сама еда. Если бы она увидела то, что сойдет за расточительность, она предложила бы, чтобы каждый из гостей еженедельно передавал леди Кэролайн определенную сумму, которая покрывала бы счета, а все неиспользованные средства возвращались бы им, а в случае превышения – разницу выплачивал бы ответственный за еду.

Миссис Фишер была хорошо обеспечена и стремилась к удобствам, подобающим ее возрасту, но лишних трат не любила. Она была настолько обеспечена, что, будь ее воля, могла бы жить в роскошном районе Лондона и ездить из него и в него на «роллс-ройсе». Но она не хотела этого. Чтобы справиться с домом в роскошном районе и роллс-ройсом, требовалось куда больше жизненных сил, чем для истинного комфорта. К такому имуществу прилагались заботы, всевозможные хлопоты, и самое главное – счета. В отрезвляющей темноте Принс-оф-Уэлс-террас она могла безмятежно наслаждаться недорогим, но подлинным комфортом, не подвергаясь посягательствам вороватых слуг или представителей благотворительных фондов, а в конце улицы располагалась стоянка такси. Ее ежегодные расходы были невелики. Дом достался ей по наследству. Сама смерть обставила его для нее. В столовой она ходила по отцовскому ковру из Турции. Свой день она определяла по чудесным каминным часам из черного мрамора, которые помнила еще с детства. Стены тут и там были увешаны фотографиями, подаренными ей или ее отцу знаменитыми покойными друзьями, с их личными подписями внизу. Окна будто бы вечно были занавешены бордовыми шторами, а на подоконниках стояли те же аквариумы, которым она была обязана за свои первые уроки о подводной жизни, – в них все так же плавали золотые рыбки ее юности.

Были ли это те же самые золотые рыбки? Она не знала. Возможно, они, как и карпы, долгожители. Или, например, скрываясь в водорослях, одно поколение успевало незаметно сменить другое. Были ли это те самые золотые рыбки, размышляла она порой, разглядывая их в перерывах между одинокими трапезами, которые были там в тот день, когда Карлейль – как она это помнила – сердито подошел к ним в разгар какого-то спора с ее отцом, который становился все более жарким, и бросался, стуча кулаком по стеклу. Он кричал им: «Эй вы, глухие дьяволы! О, вы, счастливые глухие дьяволы! Вы же ничего не слышите из этой проклятой, бессвязной, дребезжащей чепухи, которую несет ваш хозяин, не так ли» Или что-то вроде этого.

Дорогой, великодушный Карлейль. Такие естественные порывы, такая подлинная свежесть, такое истовое величие. Грубоватый, скажете вы – да, не без этого, порой суровый и жуткий в той гостиной, но все-таки великолепный. Кого теперь можно было поставить рядом с ним? Кто подобный придет на ум? Ее отец, а он обладал талантом понимать людей, сказал: «Томас бессмертен». И теперь это поколение, это ничтожное поколение, смеет сомневаться в нем и открывать рот попусту, и что еще хуже, не прикасается к нему, даже не читает его – она была ошеломлена, когда ей об этом сказали. Миссис Фишер тоже не читала его, но это ведь совсем другое дело. Точнее, она читала его, раньше, да, она определенно знакома с ним. Конечно, читала. У него был Тойфельсдрек – она хорошо помнила портного по фамилии Тойфельсдрек. Так похоже на Карлейля, это в его духе. Да, она, должно быть, читала его, хотя, естественно, подробности ускользнули от нее.

Прозвучал удар гонга. Погрузившаяся в воспоминания, миссис Фишер совершенно забыла о времени и поспешила в свою спальню, чтобы вымыть руки и привести в порядок волосы. Она не хотела опаздывать и подавать плохой пример, а также, возможно, обнаружить, что ее место во главе стола занято. Что касается манер, молодому поколению не стоило доверять, особенно этой миссис Уилкинс.

Однако она появилась в столовой первой. Франческа в белом фартуке стояла наготове с огромным блюдом горячих, блестящих макарон, но рядом никого не было, чтобы их съесть.

Миссис Фишер села за стол с суровым видом. Расслабься, расслабься.

– Подавайте, – сказала она Франческе, которая, судя по всему, собиралась дождаться остальных.

Франческа послушалась. Из всей компании миссис Фишер понравилась ей меньше всего, сказать точнее, она ей совсем не нравилась. Она была единственной из четырех дам, кто еще не улыбнулся. Конечно, она была стара, конечно, она была некрасива, конечно, у нее не было причин улыбаться, но добрые дамы улыбались без всякой на то причины. Они улыбались не потому, что были счастливы, а потому, что хотели сделать кого-то счастливым. Франческа решила, что она не может быть доброй, поэтому угрюмо протянула ей макароны.

Они были прекрасно приготовлены, но миссис Фишер никогда не любила макароны, особенно такие длинные, напоминающие червяков. Ей было трудно есть – они скользили, падали с вилки, придавая ей, по ее мнению, недостойный вид, когда, отправив их, как она думала, в рот, они из него свисали. И еще, когда она ела, это всегда напоминало ей о мистере Фишере. Во время их супружеской жизни он вел себя как спагетти. Он оступался, извивался, заставлял ее чувствовать себя недостойной, и когда наконец она спаслась от него, как ей представлялось, какие-то детали напоминали о его присутствии.

Франческа, стоя у буфета, мрачно наблюдала за тем, как миссис Фишер расправляется с макаронами, и стала еще мрачнее, когда увидела, что та наконец взялась за нож и мелко нарезала их.

Миссис Фишер действительно не знала, как еще справиться с этим блюдом. Она знала, что ножи в данном случае неуместны, но в конце концов потеряла терпение. В Лондоне макароны никогда не появлялись на ее столе. Помимо того, что блюдо было утомительным, оно ей даже не понравилось, и она сказала леди Кэролайн, чтобы та больше его не заказывала. Миссис Фишер размышляла о том, что, нарезая его, потребуются годы практики, а также годы жизни в Италии, чтобы научиться правильно его готовить. Браунинг превосходно готовил макароны. Она вспомнила, как однажды наблюдала за ним, когда он пришел на обед с ее отцом и они заказали это блюдо в честь его связи с Италией. Восхитительно, как оно было подано. Никакой беготни по тарелке, никаких соскальзываний с вилки, никаких оттопыренных кончиков – всего одна ложечка, один взбиватель, один толчок, один глоток – и вот еще один поэт накормлен.

– Должна ли я пойти искать юную леди? – спросила Франческа, не в силах видеть, как мучают ножом ее чудесные макароны.

Миссис Фишер с усилием отбросила воспоминания.

– Она знает, что обед в половине первого, – сказала она. – Все они знают.

– Она могла уснуть, – предположила Франческа. – Другие леди могли далеко уйти, но она же рядом.

– Тогда снова ударьте в гонг.

Что за манеры, думала она, что за манеры. Это же не гостиница, где нужно придерживаться распорядка. Стоит сказать, что она была удивлена непунктуальности со стороны миссис Эрбутнот, которая таковой не выглядела. Леди Кэролайн тоже показалась ей приветливой и обходительной хотя бы. От третьей женщины она, конечно, ничего не ожидала.

Франческа взяла гонг, вышла с ним в сад и приблизилась, ударяя в него на ходу, вплотную к леди Кэролайн, которая, все еще вытянувшись в своем кресле, подождала, пока она закончит, а затем повернула голову и нежнейшим голосом проговорила что-то, что походило на музыку, но при этом оскорбительную.

Франческа не восприняла это как оскорбление, да и как она могла различить в этой музыке оскорбление? И с улыбкой на лице, потому что она не могла не улыбнуться, глядя на эту молодую леди, сказала ей, что макароны остывают.

– Если я не выхожу к столу, значит, что я не хочу выходить к столу, – объявила раздраженная Кроха. – И больше меня не беспокойте.

Встревоженная, но неспособная не улыбаться Франческа спросила, не плохо ли ей. Никогда, никогда та не видела таких великолепных локонов, словно лен, будто волоски детишек с севера. Такую головку только и целовать, она годится лишь для нимба, как у святых!

Кроха закрыла глаза и промолчала. Это было неразумно, потому что обеспокоенная Франческа сразу доложила миссис Фишер, что леди приболела. Миссис Фишер, которая не могла из-за палочки, как она сказала, подойти к леди Кэролайн сама, послала к ней остальных – они, разгоряченные и сыпавшие через края извинениями, заявились к моменту, когда она переходила ко второму блюду, чудесно сготовленному омлету, неожиданно, кстати, увенчанному горошком.

– Подавайте, – сказала она Франческе, которая вновь хотела подождать остальных.

«Ну почему они не могут оставить меня одну?» – спросила себя леди Кэролайн, по звуку хрустящей гальки там, где не было травы, различившая, что к ней кто-то приближается.

На этот раз она закрыла глаза еще крепче. Почему она должна идти на обед, если ей не хочется? Она же не в гостях, где нужно держать себя перед вредной хозяйкой. Да и чем Сан-Сальваторе вообще отличается от отеля? В отеле отчитываться ей не нужно – будет она есть или не будет.

К сожалению, сидящая с закрытыми глазами Кроха у всех вызывала желание притронуться к ее плечу. Даже у кухарки. И вот нежная ладонь – о, как она опасалась таких нежных рук! – коснулась ее лба.

– Боюсь, вы нездоровы, – сказал голос, который не был миссис Фишер, а значит, был голосом одной из тех хохотушек.

– У меня болит голова, – пробормотала Кроха. Возможно, только так можно говорить, если хочешь побыть в одиночестве.

– Какая жалость, – сказала миссис Эрбутнот, ведь нежная ладонь принадлежала ей.

«А я, – произнесла про себя Кроха, – приехала сюда без матушек».

– Не выпить ли вам чаю? – нежно спросила миссис Эрбутнот.

Чай? Кроха почувствовала отвращение от этой мысли: пить чай в эту жару, в середине дня…

– Нет, – сквозь зубы сказала она.

– Полагаю, – произнес другой голос, – лучше для нее будет, когда мы оставим ее в покое.

Как точно, подумала Кроха и слегка приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть, кто это сказал.

Это была та, которая с веснушками. А та, которая темненькая, ее трогала. И та, которая с веснушками, заработала себе уважение.

– Но я и подумать не могу, что вы тут сидите с мигренью и никто ничего с этим не может сделать, – сказала миссис Эрбутнот. – Может, горячий кофе?

Кроха молчала. Неподвижная и немая, она выжидала, когда миссис Эрбутнот уберет со лба свою ладонь. Она же не может простоять так весь день, точно когда-нибудь уйдет и ладонь свою с собой заберет.

– Думаю, – сказала та, что с веснушками, – что ей хочется лишь тишины и покоя.

Похоже, она дернула миссис Эрбутнот за рукав, потому что лоб Крохи почувствовал себя свободнее, и после минуты тишины, в течение которой они ее изучали – ее то и дело изучали, – галька вновь захрустела под ногами, звук утихал и скоро вовсе прекратился.

– У леди Кэролайн мигрень, – сказала миссис Эрбутнот, вернувшись в столовую, где располагалась рядом с миссис Фишер. – Даже не смогла дать ей чай или кофе. Вы знаете, как будет аспирин по-итальянски?

– Лучшее средство от головной боли, – уверенно сказала миссис Фишер, – это касторка.

– Но у нее нет никакой мигрени, – сказала миссис Уилкинс.

– Карлейль, – заявила миссис Фишер, покончив с омлетом и используя передышку перед следующим блюдом, чтобы высказаться, – страдал ужасной мигренью и постоянно пил касторовое масло. Я сказала бы, что он пил его чрезмерно, и помню, как витиевато он его именовал – «масло моих печалей». Папочка говорил, что оно олицетворяло сам подход к жизни. Но это потому, что он пил его чрезмерно. Леди Кэролайн же нужна всего одна доза. Касторовым маслом лучше не злоупотреблять.

– А вы знаете, как спросить его по-итальянски? – спросила миссис Эрбутнот.

– Боюсь, что нет. Наверное, она сама знает. Можете спросить.

– Но у нее нет никакой мигрени, – повторила, борясь с макаронами, миссис Уилкинс. – Она просто хочет, чтобы ее не трогали.

Обе дамы пристально посмотрели на нее. Миссис Фишер, глядя на то, что делает миссис Уилкинс, подумала о лопате.

– И почему она не сказала об этом? – спросила миссис Эрбутнот.

– Потому что пока хочет оставаться вежливой. Но скоро перестанет, когда привыкнет и соединится с этим местом. Без труда. Естественно.

– Понимаете ли, у Лотти… – миссис Эрбутнот посмотрела на миссис Фишер с улыбкой, когда с самым серьезным выражением лица ждала следующего блюда, но задерживающегося, ведь миссис Уилкинс никак не могла разобраться со спагетти, которые, чем больше проходило времени, становились менее вкусными, – понимаете ли, у Лотти есть теория, касающаяся этого места…

Миссис Фишер ничего не хотела слышать ни о каких теориях миссис Уилкинс.

– Представить не могу, – вмешалась она, сурово глядя на миссис Уилкинс, – почему вы решили, что леди Кэролайн не сказала правды.

– Я не решала, я знаю.

– Как же так вы это знаете? – холодно спросила ее миссис Фишер, пока миссис Уилкинс подкладывала себе спагетти, зачем-то предложенные ей надоедливой Франческой.

– Когда мы стояли около, я просто видела ее внутри.

Но миссис Фишер не собиралась ничего на это отвечать, к чему отвечать на подобный бред. Вместо этого она резко ударила в маленький гонг, хотя Франческа все еще стояла у буфета, и заявила, что больше ждать не может:

– Подавайте.

И Франческа, не без издевки, предложила ей макароны.

Глава 10

Других путей, чтобы войти или выйти из верхнего сада Сан-Сальваторе, кроме как через стеклянные двери столовой или коридора, не существовало, и, к сожалению, они находились с одной стороны. Поэтому пройти через них из сада незамеченной было невозможно – ты неизбежно столкнешься с человеком, на встречу с которым явно не рассчитываешь. Сад тоже оказался маленьким и прямоугольным, без укрытий. Все деревья – иудино, тамариск и пиния – были расположены у низкого парапета. За розами тоже не спрячешься. Шаг в сторону, и ты уже на виду. Лишь в северо-западном углу крепостной стены находилось укромное место, скорее всего, когда-то служившее наблюдательным пунктом, где можно было скрыться, так как рядом густо росла волчья ягода.

Кроха, убедившись, что за ней никто не следит, тихонько перетащила туда свое кресло, осторожно, словно собиралась совершить что-то запретное. На стене была еще одна площадка, аналогичная северо-западной, но она была хорошо проглядываемой, и хотя оттуда открывался более живописный вид, там не было никакой безопасности. Поэтому леди устроилась на своей площадке, подтянула подушку и положила ноги на парапет, решив, что здесь точно никто ее не найдет.

Миссис Фишер нашла ее, следуя за сигаретным дымом. Кроха, не проявившая осторожности, об этом не подумала. Миссис Фишер сама не курила, поэтому у нее был острый нюх на этот запах. Сильный запах резанул ей ноздри, как только она вышла из столовой. После обеда она планировала выпить кофе в саду. Она попросила Франческу поднести ей кофе в тень около двери в столовую, и когда миссис Уилкинс, увидев, что столик уносят, напомнила ей, что леди Кэролайн хочет побыть в одиночестве, но миссис Фишер с достоинством ответила, что сад принадлежит всем.

Она вышла и в тот же миг поняла, что леди Кэролайн курит. Подумав: «Вот уж современные дамы!» Теперь палочка не мешала ей так, как до еды, когда та была, как подметил Браунинг – или это был не Браунинг? Вспомнила, как эта мысль ее развеселила, так что точно он, – да, когда еда была надежно поглощена.

Никто больше не мог вызвать у нее такой смех, размышляла миссис Фишер, уверенно шагая к кустам. Мир стал уж слишком скучным, лишенным юмора. Конечно, у молодежи есть свои шутки, но какие? Теккерей был бы в шоке от нынешнего поколения. И, конечно, она не могла изменить всех, но стремилась донести свою точку зрения до леди Кэролайн.

– Я слышала, у вас плохо со здоровьем, – сказала она, стоя перед узким проходом, абсолютно не сомневаясь в том, что делает. Ее голос был низким, почти мужским, с теми необычными чертами, что иногда появляются у женщин в пожилом возрасте. Кроха пыталась казаться спящей, и у нее бы это могло получиться, если бы сигарета не была зажата в пальцах.

Она напрочь о ней забыла. Миссис Фишер, однако, это заметила и, направившись на площадку, устроилась на узком каменном сиденье, пристроенном к стене. Посидеть здесь можно, но недолго – камень слишком холоден, чтобы долго оставаться на нем.

Она внимательно смотрела на фигуру перед собой. Безусловно, это прекрасное создание, которое могло бы вызвать восторг в Фаррингфорде. Удивительно, насколько сильно внешний вид влияет на мужчин, даже на самых выдающихся. Она была свидетелем того, как Теннисон отошел от всех гостей на празднике в его честь и остался наедине с юной дамой, случайно оказавшейся в их кругу и обладающей лишь одной важной чертой – красотой. Красота! Чем же она является? Мимолетностью – просто мгновением, за которое может произойти что угодно. К сожалению, в тот момент, пока она существует, она может повлиять на мужчин самым неожиданным образом. Даже женатые не защищены от этого болезненного влияния. У мистера Фишера в жизни тоже были свои испытания…

– Думаю, вы утомились в путешествии, – произнесла она низким голосом. – Вам следует взять простое лекарство. Я спрошу Доменико о касторовом масле, есть ли оно в деревне.

Кроха открыла глаза и посмотрела на миссис Фишер.

– Ах, – сказала миссис Фишер, – я знала, что вы не спите. Если бы вы спали, то уронили бы сигарету на землю.

Кроха выбросила сигарету за парапет.

– Напрасно, – сказала миссис Фишер. Мне не нравится, когда женщины курят, но еще меньше я люблю расточительство.

Что делать с такими людьми? – спросила себя Кроха, не сводя глаз с миссис Фишер и желая показать свое негодование, но миссис Фишер видела в ней лишь милую покорность.

– Теперь вы последуете моему совету, – сказала растроганная миссис Фишер, – и не пренебрегайте тем, что вполне может перерасти в болезнь. Мы, знаете ли, в Италии, и нужно быть осторожным. Для начала вам следует лечь в постель.

– Я никогда не сплю днем, – резко произнесла Кроха, и этот ответ прозвучал так жалобно, что миссис Фишер вспомнила, как в детстве она плакала в красном бархате.

Голос Крохи поразителен. За десятилетие, прошедшее с ее первого выхода в общество, он помог ей добиться всяческих успехов, так как все, что она произносила, казалось значимым и запоминающимся. Ей следовало стать певицей, но она лишь дарила всем мелодию своей речи, наполненную очарованием. Ее лицо было настолько выразительным и живым, что ни один мужчина, увидев его, не мог остаться равнодушным. В их глазах мгновенно загоралась искра живого интереса, а услышав голос, она разгоралась в яркое, неугасимое пламя. Это касалось всех мужчин – образованных и необразованных, молодых и пожилых, завидных и не очень, от представителей ее круга до кондукторов автобусов, генералов и солдат – особенно тяжело ей было во время войны – епископов и алтарников – на ее конфирмации произошли несколько удивительных событий, – не имело значения, кто они и как долго были женаты. Увидев ее, они загорались, а ее голос раздувал это чувство до неугасимого пламени.

Крохе это все порядком наскучило. Это приносило лишь неприятности. Сначала она была рада этому. Это захватывало ее, она ощущала себя победительницей. Только представьте, что бы ни сделала или ни сказала – все принималось с восторгом, ей аплодировали, к каждому ее слову прислушивались, где бы она ни появлялась – повсюду высказывали восхищение, а вернувшись домой, ее встречали с нескрываемым гордым обожанием… Нет, это было крайне приятно. И без усилий. Такое положение не требовало ни подготовки, ни усилий, ни изучения. Не нужно было напрягаться. Все, что ей нужно было делать, – это просто появляться и время от времени что-то говорить.

Но переживания сгущались. Ей стало необходимо напрягаться, она начала прикладывать усилия, потому что, к ее удивлению и недоумению, ей пришлось защищаться. Этот жадный взгляд означал, что кто-то хочет ее присвоить. Некоторые из них были скромны, но все, так или иначе, имели намерение завладеть ею, и, входя в этот мир с беззаботностью и доверием, она вскоре утратила веру в людей и стала избегать их, полная злобы и разочарования. Ей казалось, что она уже не принадлежит самой себе, а стала лишь предметом охоты. Эти мужчины… Вокруг возникали ссоры, и она стала объектом непонятной вражды. Эти женщины… И когда началась война, это окончательно ее сломило. Эти генералы…

Война доконала Кроху. Война лишила ее единственного человека, с которым она ощущала себя защищенной, того, за кого могла бы выйти замуж, что окончательно сделало ее равнодушной к любви. Она стала жестокой. В своей беспомощной ярости она терзалась в этой сладкой, но недоступной жизни, словно оса, застрявшая в меду. Она пыталась вырваться, но тщетно. Успех в соперничестве с другими женщинами не приносил ей радости, а мужчины, что были рядом, вызывали лишь скуку. Зачем нужны такие мужчины? О чем с ними говорить? Никто не мог поддержать с ней беседу, кроме как о пустых любовных похождениях, и эта болтовня была раздражающе глупа. Это было как если бы здоровому человеку не разрешали есть ничего, кроме сладкого. Любовь, любовь… само упоминание этого слова вызывало в ней желание кого-то ударить. «Почему я должна вас любить? Почему именно я?» – недоуменно спрашивала она тех, кто пытался – а это случалось постоянно – сделать ей предложение. Но ни разу не получала внятного ответа, а лишь какое-то бессмысленное бормотание.

Бедная Кроха стала глубоко цинична. Внутри она будто замерзла от отчаяния, но снаружи оставалась такой же нежной и прекрасной, продолжая радовать мир своим присутствием. Какое будущее ее ждало? Она не могла этого представить и не была к нему готова. Она чувствовала себя бесполезной – все свое время потратила на то, чтобы быть красивой. Когда-то она перестанет быть такой, и что тогда? Кроха не знала, и даже сама мысль об этом пугала ее. Да, ей надоело всеобщее внимание, но быть в центре его – это было ее привычное состояние, другого она никогда не испытывала. Мысль о том, что она может стать незаметной, выцвесть, потускнеть, казалась ей мучительной. Этот процесс, начавшись однажды, мог растянуться на долгие годы. Только подумать, что значительная часть жизни пройдет совершенно иначе. Идея о том, что старость продлится в два-три раза дольше молодости, приносила ей горечь. Боже, какая бессмысленность. Она не видела ничего, что привлекало бы ее, но была масса вещей, которые ей были не по душе. Убежать в тишину, стать незаметной – вот что ей было нужно, но и здесь ей не давали покоя, и эта странная женщина заставляла ее лечь в постель и принимать касторку, ссылаясь на болезнь.

– Я уверена, – сказала миссис Фишер, ощутив, как холод камня влияет на нее, и поняла, что сидеть здесь больше невозможно, – что вы поступите мудро. Так бы пожелала ваша мать – у вас есть мать?

В глазах Крохи мелькнуло любопытство. Есть ли у нее мать? Конечно, Кроха была уверена, что у нее есть мать. Она даже не подозревала, что существуют люди, которые никогда не слышали о ней. Ее мать принадлежала к важным маркизам. В этом Кроха хорошо разбиралась и была уверена, что все прекрасно об этом знают, ведь маркизы точно существуют. Она занимала высокую должность при дворе. А ее отец тоже был значительной фигурой, хотя со временем стал менее заметным после войны из-за нескольких серьезных ошибок. Сейчас он очень постарел, но все же оставался известным человеком. Какое же было облегчение встретить кого-то, кто не знал о ее семье или, по крайней мере, еще не осознал, откуда она происходит.

Кроха почувствовала, как ее настроение заметно улучшилось. Если в Сан-Сальваторе никто не ведает о ее существовании, то у нее появится возможность на целый месяц освободиться от себя, от всех связанных с ней проблем, забыть о том, что ее тянуло на дно, что цепляло за руки и ноги. Она сможет отстраниться от этого шума и, возможно, поймет, что ей делать дальше. У нее будет шанс действительно обдумать свою жизнь, очистить разум и принять важное решение.

– Все, что мне нужно здесь, – произнесла она, наклонившись вперед в кресле и обхватив колени руками, глядя на миссис Фишер с надеждой, так как скамья была выше кресла, и ее переполняло ощущение радости от мысли, что миссис Фишер ничего о ней не знает. – Это всего лишь обрести ясность. И все. Разве это так уж много? Всего лишь это.

Она наблюдала за миссис Фишер и поняла, что любое решение будет ей по душе – главное, чтобы она могла за что-то ухватиться. Миссис Фишер внимательно смотрела на нее своими маленькими глазками.

– Позвольте заметить, – произнесла она, – что молодой женщине, как вы, нужны муж и дети.

– Это один из вариантов, который стоит рассмотреть, – ответила Кроха с доброй улыбкой. – Но вряд ли это можно считать полноценным решением.

– В данный момент, – сказала миссис Фишер, вставая, потому что замерзла на каменном выступе, – я бы не стала слишком беспокоиться о поиске решений. Женская голова не предназначена для этого, уверяю вас. На вашем месте я бы отправилась спать, чтобы не заболеть.

– У меня все в порядке, – ответила Кроха.

– Так почему же вы говорили, что вам нездоровится?

– Я этого не говорила.

– Получается, я зря волновалась и пришла сюда?

– Что лучше для вас – прийти и увидеть, что со мной все хорошо, или обнаружить, что я приболела? – с улыбкой спросила Кроха.

Этой улыбке не могла сопротивляться даже миссис Фишер.

– Вы действительно прелестное создание, – произнесла она по-доброму. – Жаль, что вы не появились на свет пятьдесят лет назад. Моим друзьям вы бы точно понравились.

– Я рада, что не родилась тогда, – ответила Кроха. – Мне не нравится, когда на меня обращают внимание.

– Как это абсурдно, – нахмурилась миссис Фишер. – Это как раз предназначение молодых женщин вроде вас. Для чего же еще они нужны? Уверяю вас, внимание моих друзей было бы истинным наслаждением.

– Мне не нравятся великие люди, – сказала Кроха недовольно. Не так давно ей довелось столкнуться с одним из таких мировых лидеров…

– Что мне действительно не нравится, – заметила миссис Фишер, став такой же холодной, как камень, с которого встала, – так это позы, в которые встают современные девицы. Это весьма печальное зрелище, глупо до крайности. И, постукивая своей палочкой по гальке, она удалилась.

«Вот и чудно», – подумала Кроха, устраиваясь поудобнее – головой на подушке, ногами на периле. Если бы люди просто уходили, можно было бы и не противиться их приходу.

– Вы не замечаете, что наша дорогая Кроха становится немного экстравагантной? – спросила матушка у ее отца незадолго до происшествия – отъезда в Сан-Сальваторе. Она стала вести странные разговоры и избегала общения, кроме, что тут поделать, совсем молодых людей.

– Что? Экстравагантной? Ну и пускай будет экстравагантной, если ей того хочется. Девушка такой красоты вправе делать все, что пожелает, – так говорил очарованный своим дитя родитель.

– Я ей не препятствую, – смиренно ответила мать, да и в самом деле – а если б препятствовала? Никакой разницы бы не было.

Миссис Фишер вскоре пожалела, что решила потратить время на леди Кэролайн. Она двигалась через коридор к своей гостиной, и ее палочка, выразительно стуча по каменному полу, отражала ее дурное настроение. Как же глупо выглядят эти манеры! Она не выносила их. Современное поколение не способно ни на что, не стоит ни гроша, и при этом все стремятся казаться умными, отвергая очевидные достоинства и восхваляя всякие безобразия, лишь бы не быть похожими на своих предков. Кривляки, подумала сердитая миссис Фишер. Кривляки. Кривляки. И когда она вошла в свою гостиную, ее встретили те же кривляки, по крайней мере, она так чувствовала. Миссис Эрбутнот упоенно наслаждалась кофе, а за ее письменным столом, который миссис Фишер считала своим, сидела миссис Уилкинс с ручкой, привезенной с Принс-оф-Уэйлс-террас.

– Какая чудесная комнатушка, – радостно заметила миссис Эрбутнот. – Мы только что ее нашли.

– Я пишу Меллершу, – с такой же радостью объяснила миссис Уилкинс, и миссис Фишер подумала, что ей совершенно неинтересно, кому она пишет, особенно учитывая, что она не знает, кто такой Меллерш. – Наверняка ему любопытно знать, – добавила, светясь оптимизмом, миссис Уилкинс, – что я добралась в целости и сохранности.

Глава 11

Ароматы сладостей в Сан-Сальваторе уже вполне могли бы создать атмосферу согласия. Они наполняли комнату благодаря цветам, растущим вдоль крепостной стены, и смешивались с запахами других растений, украшающих гостиную. Миссис Уилкинс почти могла представить, как эти ароматы обмениваются нежными поцелуями, словно ангелы. Как можно сердиться в таком месте, наполненном теплом? Кто в присутствии этой щедрой красоты способен оставаться жадным, эгоистичным или раздражительным, сохраняя характер, присущий самым строгим лондонцам?

Оказалось, что миссис Фишер могла.

При этой великолепной красоте, одной из самых удивительных, на всех хватило бы с избытком, но зачем же пытаться запереть хоть каплю этого великолепия в своем небольшом уголке?

Тем не менее миссис Фишер попыталась, оставив часть красоты исключительно для себя. После нескольких дней, проведенных в удивительном Сан-Сальваторе, она, безусловно, преодолеет это состояние, была уверена миссис Уилкинс. Однако сейчас, очевидно, миссис Фишер даже не начала справляться с собой. Она стояла рядом с Роуз, глядя на них с выражением, которое походило на гнев. Гнев. Удивительно. Старые, нелепые, выматывающие лондонские причуды, подумала миссис Уилкинс. Ее глаза сталкивались только с лучистыми поцелуями, которыми была полна комната и которые осыпали миссис Фишер так же щедро, как и ее саму, и Роуз.

– Вам не нравится, что мы здесь, – заметила миссис Уилкинс, вставая и, как всегда, искренне выражаясь. – Почему так?

– Я подумала, вы догадались, – ответила миссис Фишер, опираясь на палочку, – это моя комната.

– Вы имеете фотографии? – спросила миссис Уилкинс.

Миссис Эрбутнот, удивленная и слегка покрасневшая, тоже поднялась.

– И из-за канцелярских принадлежностей, – добавила миссис Фишер. – На бумаге написан мой лондонский адрес. И ручка…

Она указала на ручку, которую все еще держала миссис Уилкинс.

– О, так это ваша! Прошу прощения, – сказала миссис Уилкинс, кладя ручку на стол и с улыбкой добавив, что писала ею исключительно добрые вещи.

– Но почему, – спросила миссис Эрбутнот, которая решила выразить протест против устава миссис Фишер, – мы не можем находиться здесь? Это же гостиная.

– В этом доме есть другая, – ответила миссис Фишер. – Вы с подругой не можете занимать обе гостиные, и раз я не собираюсь мешать вам в вашей, не вижу повода, почему вы должны беспокоить меня в моей.

– Но почему… – снова завела миссис Эрбутнот.

– Это совершенно нормально, – прервала ее миссис Уилкинс, заметив, что Роуз проявила упрямство. Затем она обратилась к миссис Фишер с дружелюбной улыбкой и заявила, что, хотя делиться с близкими всегда приятно, она понимает, что миссис Фишер, все еще придерживающаяся старомодных взглядов, свойственных Принс-оф-Уэйлс-террас, не стремится этого делать. Однако она уверена, что вскоре миссис Фишер изменит свои взгляды и будет чувствовать совершенно иначе. – Вскоре вы сами ощутите желание делиться, – добавила миссис Уилкинс, стараясь поддержать ее. – Вы даже сможете попросить меня воспользоваться вашей ручкой, если обнаружите, что свою я не взяла.

Миссис Фишер была настолько шокирована этим замечанием, что едва смогла сдержать злость. Как могла эта никчемная девица из Хэмпстеда говорить с ней таким высокомерным тоном, будто ей, миссис Фишер, необходимо стать лучше, чем она есть на самом деле? Это утверждение поразило ее сильнее, чем что-либо с того момента, когда она поняла, что мистер Фишер не оправдывает ее ожиданий. Нет, миссис Уилкинс определенно нужно поставить на место. Но как? Она казалась настолько самоуверенной, будто не сказала ничего предосудительного. Возможно, ей вообще не приходило в голову, насколько она безрассудна. А что тогда? Придется избегать ее, за исключением случаев, когда это касается гостиной.

– Я пожилая женщина, – заметила миссис Фишер, – и мне необходима отдельная комната. С палкой мне сложно передвигаться. Если я не могу ходить, я должна оставаться где-то на месте. Почему же я не могу наслаждаться спокойствием и тишиной, о которых говорила вам в Лондоне? Если кто-то будет постоянно заходить, заговаривать и оставлять двери открытыми, это помешает моему отдыху.

– У нас никогда не было такого намерения, – начала миссис Эрбутнот, но ее прервала миссис Уилкинс:

– Мы просто рады, что эта комната приносит вам удовольствие. Мы просто не знали об этом, вот и все. Мы не будем вас беспокоить, по крайней мере, пока вы нас не пригласите. Я предполагаю, – она с доброй улыбкой взглянула на миссис Фишер, – что это произойдет очень скоро.

Она, забрав письмо, потащила миссис Эрбутнот к двери.

Но миссис Эрбутнот не собиралась уходить. Эта мягкая женщина испытывала странное и явно неподобающее желание остаться и настоять на своем. Нет, не в прямом смысле и даже без агрессивных слов. Она просто хотела вежливо выразить свое мнение и показать, что не позволит себя унижать, как школьницу.

Однако миссис Уилкинс уверенно вела Роуз к выходу, и та вновь восхитилась спокойствием и уравновешенным характером Лотти, которая в Лондоне была просто невыносима. С момента их приезда в Италию Лотти стала казаться более зрелой. Она явно испытывала неподдельное счастье, находясь в состоянии истинного блаженства. Разве счастье не дает такую защиту? Не делает ли оно человека столь стойким и мудрым? Роуз тоже была счастлива, но в гораздо меньшей мере. Четко ощущалось, что ее желания выходят за рамки простых радостей, ей нужно было что-то большее, помимо этого замечательного места. Ей был нужен Фредерик. Впервые в жизни, окруженная безупречной красотой, она мечтала поделиться ею с ним, показать ему все это. Она испытывала тоску по Фредерику. Ей был нужен Фредерик. О, Фредерик…

– Бедная старушка, – заметила миссис Уилкинс, закрывая двери, которые отделяли их от триумфа миссис Фишер. – Как же это грустно – в такой день!

– Она действительно груба, – ответила миссис Эрбутнот.

– Но это скоро пройдет. Жаль, что мы решили посидеть в ее комнате.

– Эта комната самая красивая, – возразила миссис Эрбутнот. – А она не имеет на нее прав.

– Здесь столько места, всем хватит, а ей так плохо. Пусть остается ей эта комната, разве это важно?

Миссис Уилкинс сообщила, что планирует отправиться в деревню, чтобы найти почтовое отделение и отправить письмо Меллершу. Роуз присоединится к ней?

– Я тут размышляла о Меллерше, – сказала миссис Уилкинс, когда они спускались по узкой петляющей тропинке, той самой, по которой они поднимались прошлой ночью.

Она шла первой, а миссис Эрбутнот, как будто это было совершенно нормально, следовала за ней. В Англии все было бы наоборот. Лотти, застенчивая и нерешительная, обычно следовала за сдержанной и разумной Роуз.

– Я думала о Меллерше, – повторила миссис Уилкинс, обернувшись, поскольку решила, что Роуз не расслышала ее в первый раз.

– Правда? – откликнулась Роуз с легким недовольством в голосе, ведь ее взаимодействие с Меллершем не оставило приятных воспоминаний. Она обманула его, поэтому он вызывал у нее антипатию. Она не осознавала, что именно это было причиной ее чувства, и считала, что дело в его недостаточной благостности. В тот же момент она укорила себя за высокомерие. Так думать было неправильно. Конечно, муж Лотти был ближе к Богу, чем она сама. И все же он ей не нравился.

– Я вела себя как злобная эгоистка, – произнесла миссис Уилкинс.

– Что? – переспросила миссис Эрбутнот, не веря своим ушам.

– Ну, я уехала, оставив его одного в этом ужасе, в то время как сама наслаждаюсь раем. Я же говорила, что он собирался свозить меня в Италию на Пасху?

– Нет, – коротко ответила миссис Эрбутнот, которая не поддерживала разговоры о мужьях. Стоило Лотти начать говорить о своем супруге, как она сразу же меняла тему. Один муж невольно подводил к разговору о другом, и миссис Эрбутнот не собиралась обсуждать Фредерика. Она никогда не упоминала его. Одного факта его существования ей хватало. О Меллерше говорили не раз, особенно когда он пытался вмешаться в их дело, но миссис Эрбутнот зорко следила за тем, чтобы этот разговор не выходил за рамки.

– Да, так и было, – подтвердила миссис Уилкинс. – Никогда в жизни не сталкивалась с чем-то подобным и была в шоке. Представьте, в тот момент, когда собиралась сама приехать сюда!

Она замялась и уставилась на Роуз.

– Да… – тянула Роуз, пытаясь найти слова для ответа.

– Теперь ты понимаешь, почему я назвала себя эгоисткой? Он собирался провести отпуск в Италии со мной, а я мечтала об отпуске в Италии без него. Полагаю, – сказала она, пристально глядя на Роуз, – у Меллерша есть все основания сердиться и обижаться.

Миссис Эрбутнот была шокирована. Удивительная скорость, с которой Лотти становилась все более мудрой и бескорыстной, сбивала ее с толку. Она словно превращалась в святую. Внезапно она начала с нежностью говорить о Меллерше – именно о том Меллерше, о котором сегодня утром, сидя с ногами в воде, утверждала, что он растаял в тумане. Но это было утром, а всего через пару часов Лотти уже вернула его из этой дымки и написала довольно длинное послание. Прошло еще немного времени, и она заявила, что у него есть все причины для злости и обиды и что она повела себя – выражение, передающее истинное раскаяние, – как эгоистка.

Роуз ошеломленно смотрела на нее. Если так продолжится, вскоре над ней действительно появится нимб, хотя его уже можно было увидеть – как будто свет пробивается сквозь листву и играет на ее рыжеватых волосах.

Кажется, Лотти захватило сильное желание любить и дружить, любить всех и каждого и со всеми дружить, тем самым прокладывая путь к истинной добродетели. Однако собственный опыт Роуз показывал, что такое состояние достигается лишь через усилия и страдания. Чтобы добиться этого, необходимо время, и никто не может достигнуть его, разве что на короткие мгновения. Путь к добродетели требует огромных трудов, он пестрит испытаниями. И Лотти стремительно пронеслась по этому пути. Роуз поняла, что она не потеряла свою импульсивность. Просто это качество изменило свое направление. Теперь она встала на путь обретения святости. Может ли кто-то так быстро обрести добродетель? И не опасна ли будет реакция?

– Я не уверена в этом, – тихо произнесла Роуз, глядя на сияющие глаза Лотти, спуск был крут, и Лотти стояла немного ниже ее.

– Но я в этом уверена, я так и написала.

– Да, но сегодня утром…

– Все здесь, – перебила Лотти, с удовлетворением постучав по конверту.

– Что – «все»?

– Ты про объявления и мои накопления? Нет, об этом я пока не писала. Скажу сама, когда он приедет сюда.

– Приедет сюда?.. – отозвалась Роуз.

– Я пригласила его.

Роуз смогла только молча смотреть на нее.

– Это меньшее, что я могу сейчас сделать. И ты посмотри! – вскрикнула Лотти, показав рукой на все окружающее. – Не делиться всем этим просто-напросто неприлично. Да, я поступила как эгоистка, уехав и оставив его, но даже самая большая эгоистка не могла бы не попытаться пригласить Меллерша, чтобы он тоже насладился всем этим. Справедливо, если он тоже сможет насладиться плодами моих трудов. И как-никак он обеспечивал меня крышей над головой и кормил все эти годы. Быть такой неблагодарной невозможно.

– И… думаешь, он приедет?

– О, я очень на это надеюсь, – ответила Лотти серьезно. – Бедняжка.

Роуз почувствовала, что ей нужно присесть. Это Меллерш бедняжка? Тот, который всего несколько часов назад был лишь смутным образом в ее голове? Она подошла к скамейке и села. Ей нужно было перевести дух. Если бы у нее было время, она бы придумала, как остановить настойчивую Лотти, прежде чем та сделает нечто, о чем потом пожалеет. Меллерш в Сан-Сальваторе? Тот самый, от которого Лотти совсем недавно пыталась всеми силами убежать?

– Я вижу его здесь, – сказала Лотти, будто бы читала ее мысли.

Роуз взглянула на нее с искренним беспокойством. Каждый раз, когда Лотти произносила: «Я вижу», ее предсказания сбывались. Значит, и видение мистера Уилкинса может оказаться правдой.

– Очень жаль, – сказала Роуз обеспокоенно, – но я понимаю тебя.

– Не стоит, – ответила с улыбкой Лотти.

– Но мне это нужно, потому что я тебя люблю.

– Дорогая Роуз, – Лотти склонилась и поцеловала подругу.

– У тебя все так быстро меняется, – сказала Роуз, – за тобой невозможно угнаться. Я не понимаю. Так же было и с Фредер…

И она испуганно прервала сама себя.

– Суть нашего путешествия, – Лотти не заметила совершенной ею оговорки, а потому продол-жила, – заключалась в том, чтобы скрыться от всех, не так ли? Вот мы и скрылись. Один только день, а ты уже пишешь тем, от кого мы…

Она замолчала.

– От кого мы хотели сбежать, – закончила Лотти. – Все так. Кажется, что это бред. Но я счастлива, я наконец-то чувствую себя собранной. Это место… Я так и переполняюсь любовью.

Будто удивившись своим словам, она закончила.

Чуть погодя, Роуз сказала:

– Думаешь, что на мистера Уилкинса это место подействует тем же образом?

Лотти рассмеялась.

– Кто его знает! Но если нет, то в таком количестве любви утонет хоть пятьдесят мистеров Уилкинсов, как ты выражаешься. Пусть вокруг будет любовь, море любви. Дома мне казалось, что важно измерять любовь. Я как последняя скряга пыталась взвесить все. Но справедливость вряд ли отличается чем-либо от желания мести. Лишь любовь имеет смысл. Там я не любила Меллерша в ответ на его нелюбовь, и столько, сколько он меня любил, столько же люблю и я его. Разве это нормально? Дома было так душно, тесно…

Роуз растерялась. Среди прочего влияния Сан-Сальваторе на Лотти она заметила и то, что ее стремительно меняющаяся подруга вдруг начала употреблять грубые словечки. В Хэмпстеде такого от нее не услышать. Да и вообще для Хэмпстеда это слишком. Это значит, что и в своей речи Лотти обрела свободу.

Как бы ей хотелось, чтобы и она стала способна написать мужу «скорее». Брак Уилкинсов, каким бы противным Роуз ни казался Меллерш, был куда здоровее, чем ее собственный. Ведь Лотти могла отправить весточку и получить на нее ответ. Она же написать Фредерику не могла, так как знала, что он не ответит. Или же ответит, но так небрежно, на скорую руку, самим своим почерком показывая, как ему это скучно. Зато с формальной и обязательной благодарностью. Лучше уж не получить никакого ответа, чем такой, ведь и почерк, и имя на конверте ранят сердце. Она вспоминала письма их первых дней любви, когда он открыто признавался в том, что тоскует, переживает разлуку. И теперь получить конверт, так похожий на прошлые, чтобы открыть его и прочесть:

«Дорогая Роуз, благодарю тебя за письмо. Рад, что ты хорошо проводишь время. Скажи, если понадобятся деньги. Здесь все как и всегда.

Твой Фредерик».

Нет, это было бы убийственно.

– Не думаю, что я сейчас пойду с тобой в деревню, – посмотрев на Лотти туманным взглядом, сказала Роуз. – Останусь здесь и подумаю.

– Хорошо, – сказала Лотти и рванула вниз по тропинке. – Но слишком долго не думай, – бросила она, убегая. – Напиши и пригласи его.

– Пригласить кого? – спросила обескураженная Роуз.

– Мужа.

Глава 12

Они впервые собрались все вместе за ужином, на который явилась Кроха.

Она появилась ровно по часам, нарядившаяся в одно из свох роскошных платьев, которые многие назвали бы ошеломляющим. Оно и было таким. Как минимум оно ошеломило миссис Уилкинс, которая от него взгляда не могла отвести. Платье было желтовато-розоватым, цвета раковины, и шло Крохе так, словно она в нем родилась.

– Какое изумительное! – воскликнула миссис Уилкинс.

– Что? Эта тряпка? – уточнила Кроха, глянув сверху вниз на одеяние, как будто не помнила, в чем она пришла. – Ему сто лет в обед, – сказала она и приступила к еде.

– В нем, должно быть, прохладно, – сурово произнесла миссис Фишер, поскольку платье было чересчур откровенным – открытые руки от плеча до кончиков пальцев, да и там, где платье было, казалось, что Кроха все равно просвечивает сквозь него.

– Мне? – спросила Кроха, оторвавшись от супа. – О, нет.

– Лишь бы не простудились, – сказала миссис Эрбутнот, показывая, как она хотела бы сохранить такую красоту. – После захода солнца здесь довольно прохладно.

– Мне тепло, – парировала Кроха, занятая своим супом.

– Кажется, что у вас под ним ничего нет, – сказала миссис Фишер.

– Так и есть. Или почти ничего, – сказала Кроха, расправляясь с последней ложкой.

– Как странно, – сказала миссис Фишер. – И очень неприлично.

Тут Кроха бросила на нее пристальный взгляд.

Миссис Фишер шла на ужин с доброжелательным отношением к леди Кэролайн. Во всяком случае, та к ней не вламывалась, не сидела за ее столом и не трогала ее руку. Миссис Фишер решила, что Кроха умеет себя вести. Увы, и она показала себя не с лучшей стороны, раз допустила возможность иметь такой внешний вид, сидя за столом? Это не только непристойно, но и просто глупо. Ведь можно что-то подхватить, а потом всех заразить. Миссис Фишер точно была против чьей-либо простуды. Одни заболевают из-за своего неблагоразумия, а она болеет ни за что.

«Курица, – подумала миссис Фишер, глядя на леди Кэролайн. – В голове ничего, кроме самолюбия».

– Здесь нет мужчин, – сказала миссис Уилкинс, – почему это неприлично? Вы замечали, – обратилась она к миссис Фишер, которая делала вид, что оглохла, – что быть неприличной в отсутствие мужчин довольно затруднительно?

Миссис Фишер промолчала и даже глазом на нее не посмотрела, зато снова взглянула на Кроху, которая скривила рот в усмешке, как многие бы подумали, но это была одна из самых естественных улыбок.

У нее очень живое лицо, подумала Кроха, с интересом глядя на миссис Уилкинс. На нем, будто бы в ржаном поле, играли тень и свет. Кроха заметила, что она, и та, темненькая, переоделись, надев шелковые рубашки. Да уж, одеть их подобающе будет непросто. Без всяких сомнений, в них они выглядели ужасно. Как одета миссис Фишер, говорить не нужно. Она одевалась всегда в одно и то же, и недоставало, быть может, ей лишь роскошной мантии с мехом горностая… Но эти-то были свежи и симпатичны. У них явно были интересные лица. Интересно, как могла измениться их жизнь, если бы они не прятали себя, а, напротив, украшали. Кроха почувствовала усталость от собственных мыслей, которые, пока она отстраненно хрустела тостом, поплелись в другую сторону. И какой в этом смысл? Только нарядишься, как сразу же набежит толпа, и кто-нибудь норовит тебя украсть и заточить.

– У меня был настоящий чудесный день, – завела миссис Уилкинс восторженно.

Кроха смотрела куда-то вниз. «Вот, – думала она, – сейчас начнется».

«Кому вообще есть дело до того, как прошел ее день», – думала миссис Фишер и тоже посмотрела куда-то вниз.

Стоит сказать, что, как только миссис Уилкинс заводила разговор, миссис Фишер тут же всем напоказ опускала свой взгляд. Это подчеркивало ее неодобрение. Да и куда еще деть свои глаза, если не знаешь, в какой момент эта взбалмошная дама захочет что-то ляпнуть. К примеру, то что она сейчас сказала о мужчинах, глядя на миссис Фишер, что она хотела этим сказать? Лучше не думать об этом, решила миссис Фишер, и ее глаза, пусть и опущенные, заметили, как леди Кэролайн потянулась за очередной порцией кьянти.

Очередной. Она уже себе подливала, к тому же рыбу убрали. Миссис Фишер заметила, что другая дальновидная особа за этим столом, миссис Эрбутнот, также это заметила. Она верила в перспективы миссис Эрбутнот. Пусть она ворвалась к ней, но, скорее всего, ее надоумила та, вторая. Миссис Фишер ничего не имела против нее и запомнила, что та пила лишь воду. Так и нужно. Кстати, та, что с веснушками, стоит сказать, тоже пила воду. И в их возрасте это нормально. Сама миссис Фишер пила вино, но разумно. Одно блюдо, один бокал. В ее возрасте, а ей шестьдесят пять, это даже полезно.

– А вот это, – заявила она леди Кэролайн, прерывая лепет миссис Уилкинс и указывая на бокал, – крайне вредно для вас.

Но леди Кэролайн, кажется, не услышала ее, и, положив локоть на стол, продолжила слушать щебет миссис Уилкинс.

Что она сказала? Кого она позвала? Мужчину?

Миссис Фишер была в замешательстве. Это точно мужчина, ведь не зря она говорила «он».

И на сей раз миссис Фишер обратилась напрямую к миссис Уилкинс. Ей уже шестьдесят пять, и не так важно, с какими дамами ей придется прожить месяц, но если те поведутся мужчинами… Это другой разговор. Она не была готова стать марионеткой в чужих руках. И приехала она сюда не для того, чтобы прикрывать поведение, во все времена считающееся непристойным. Когда они встречались в Лондоне, и слова не было сказано о мужчинах. В ином случае она бы попросту не поехала.

– Как его зовут? – сурово спросила миссис Фишер.

Миссис Уилкинс в легком недоумении ответила:

– Уилкинс.

– Уилкинс?

– Да.

– Ведь вас зовут так же?

– И его.

– Родственник?

– Не родной.

– Свояк?

– Муж.

Миссис Фишер опустила глаза. Она не могла беседовать с миссис Уилкинс. Она так произнесла это «муж», будто бы их у нее было… Почему не сказать «мой муж»? Да и миссис Фишер, по неизвестным ей самой причинам, считала их вдовами. Военными вдовами. Во время их разговора они не упомянули своих мужей, и она, что нормально, решила, что их нет. И если муж не родственник, то кто он тогда? «Не родной». Что это значит? Муж ведь ближайший из родственников. Она прекрасно помнила, как Рескин сказал – или это был не он, а что-то пришло из Библии, – что оставит человек отца и мать своих и прилепится к жене своей. Это значит, что в браке они становятся больше, чем просто родственниками. И если отец и мать мужа в сравнении с женой – ничто, то отец и мать жены в сравнении с мужем – меньше, чем ничто. У нее не получилось оставить отца и мать своих, чтобы прилепиться к мистеру Фишеру, потому что, когда она выходила замуж, их уже не было на этом свете, а так бы точно оставила. «Не родной», вот же еще что. Чушь.

Ужин был хорош. Все было соблюдено, и, как полагается, блюдо шло за блюдом. Костанца решила в первую неделю использовать столько сливок и яиц, сколько считала нужным, уже потом посмотреть, как они отреагируют на предоставленный счет. По ее опыту англичане о счетах не разглагольствуют. Они на слова вообще скупые. И ко всему прочему легковерны. И кого из них считать хозяйкой? В этой неразберихе она решила считать хозяйкой саму себя. Она сама приняла решение, что подавать на ужин. И он получился хорош.

Эти четверо так погрузились в разговор, что ели и не замечали, как это вкусно. Даже особенно вредная миссис Фишер не обратила внимания на вкус, что, пожалуй, говорило о ее большой встревоженности.

Да, она была встревожена. И все из-за миссис Уилкинс. Она могла встревожить кого угодно, тем более ее поддерживала леди Кэролайн, которую, в свою очередь, поддерживало кьянти.

Миссис Фишер была рада отсутствию мужчин, потому что леди Кэролайн определенно заставила бы их поглупеть. Она была как раз из тех молодых женщин, которые сшибали их с ног. Возможно, что кьянти сделало ее еще прелестнее, так или иначе, в эти самые минуты она была потрясающая, а если миссис Фишер чего и не выносила, то это превращения рассудительных мужчин, беседующих о высоких материях, в дураков с идиотскими улыбками, – и ей приходилось много раз это видеть, – только лишь из-за одного появления в комнате напыщенной курицы. Даже мистер Гладстон, великий чиновник, чья рука – и ей этого не забыть – прикоснулась к ее детской головке, даже он бы сошел с ума при виде леди Кэролайн и стал бы сорить пошлыми шуточками.

– Видите ли, – сказала миссис Уилкинс – странная фраза, с которой она часто начинала свою реплику, на которую миссис Фишер хотела бросить: «Извините, но я не вижу, а слышу», но смысл? – Видите ли, – миссис Уилкинс наклонилась к леди Кэролайн, протянувшись через стол, – мы еще в Лондоне говорили о том, что каждый может, если захочет, пригласить по одному гостю, верно? Я и пригласила одного гостя.

– Ничего подобного, – сказала миссис Фишер, смотря в свою тарелку.

– Мы говорили – верно, Роуз?

– Да, я помню, – сказала леди Кэролайн. – Но я не верила, что кто-то кого-то захочет все-таки пригласить, ведь мы уехали от друзей.

– И от мужей.

И вновь это неприличное множественное число. Как это все пошло, подумала миссис Фишер. Эти намеки. Миссис Эрбутнот явно подумала о том же самом, потому что покраснела.

– И от семейных уз, – добавила леди Кэролайн – или это вдруг заговорило кьянти? Определенно оно.

– И от жажды семейных уз, – сказала миссис Уилкинс. Теперь ясно, какие порядки у нее дома.

– Это не так уж и плохо, – сказала леди Кэролайн. – На этом я бы и остановилась. Так и появляется место для себя самой.

– О, нет, нет, это кошмарно! – воскликнула миссис Уилкинс. – Быть по себе – все равно, что быть голой.

– Но мне это нравится, – сказала леди Кэролайн.

– Извините… – сказала миссис Фишер.

– Чудесное ощущение, когда скидываешь с себя все лишнее, – сказала леди Кэролайн, обращаясь непосредственно к миссис Уилкинс, при этом совершенно игнорирую двух других дам.

– Как это прекрасно, стоять на прохладном ветре, без всего, понимая, что больше на тебе ничего и не будет, никогда, и медленно замерзать, пока не окочуришься от холода. Вот что значит жить с тем, кто тебя не любит.

Какое распутство, подумала миссис Фишер… И миссис Уилкинс, которая пила только воду, не заслуживает прощения. Миссис Эрбутнот, судя по всему, негодовала вместе с миссис Фишер. Она нервно перебирала то приборы, то скатерть.

– Он вас не любит? – спросила леди Кэролайн, так же развязавшая язык, как и миссис Уилкинс.

– Меллерш? Так или иначе, не показывает этого.

– Чудесно, – прошептала леди Кэролайн.

– Извините… – сказала миссис Фишер.

– Нет, не думаю, что чудесно. Я пребывала в отчаянии. И сейчас, приехав сюда, я понимаю, насколько плохо мне было. Я была так ничтожна. И Меллерш…

– Хотите сказать, он не стоил ваших переживаний?

– Извините… – сказала миссис Фишер.

– Нет, я хочу сказать другое. Просто здесь мне стало неожиданно хорошо.

Леди Кэролайн, крутя в руке бокал, держа его за ножку, внимательно следила за одухотворенным лицом напротив.

– И теперь, когда мне хорошо, я не могу позволить себе наслаждаться этим в одиночку. Я не могу быть счастлива, не позвав его сюда. Теперь я понимаю, что именно чувствовала Блаженная дева.

– А кто это – Блаженная дева? – спросила Кроха.

– Извините… – повторила миссис Фишер, на этот раз так отчетливо, что леди Кэролайн оглянулась.

– Я должна это знать? – поинтересовалась она. – Но я из естествознания ничего не знаю. Словно так именуют птичку.

– Это стихотворение, – сказала миссис Фишер с невыразимым холодом.

– О, – сказала Кроха.

– Я дам вам прочесть, – сказала миссис Уилкинс, держась из последних сил, чтобы не засмеяться.

– Не стоит, – сказала Кроха.

– Автор, – добавила миссис Фишер, – часто сидел за одним столом с моим отцом, правда, может быть, не в самом лучшем состоянии.

– Какая скука, – сказала Кроха. – Моя мать тоже любит созывать гостей, а я терпеть их не могу. Ничего бы не потеряла, если бы они вообще ничего не написали. Вернемся к Меллершу, – сказала она к миссис Уилкинс.

– Извините… – сказала миссис Фишер.

– И все эти пустые кровати, – сказала миссис Уилкинс.

– Какие пустые кровати? – спросила Кроха.

– Те, что в доме. Каждая из них должна принять в себя по одному счастливцу. В доме восемь кроватей, но только четыре заняты. Это кошмарно, кошмарно, что мы такие жадные и решили заграбастать все себе. Я хочу, чтобы Роуз тоже пригласила своего мужа. У вас с миссис Фишер нет мужей, но почему бы вам не пригласить знакомых, чтобы вместе провести время?

Роуз прикусила губу. Она то розовела, то бледнела. Вот бы Лотти замолчала. Прекрасно, так легко стать святой, полюбить всех вокруг, но почему нужно быть такой невежливой. Роуз казалось, что она топчется по всем ее больным местам. Вот бы Лотти замолчала…

Миссис Фишер, с еще большей холодностью, чем в ответ Крохе о «Блаженной деве», произнесла:

– Свободна спальня в этом доме одна.

– Только одна? – удивилась миссис Уилкинс. – Кто занял остальные?

– Мы заняли, – сказала миссис Фишер.

– Не может быть, чтобы мы заняли все спальни. Их как минимум шесть, две остались свободны, восемь спальных мест, верно, Роуз?

– Здесь шесть спален, – ответила миссис Фишер, которая, прибыв одновременно с леди Кэролайн, внимательно осмотрела весь дом, чтобы выбрать для себя лучшие помещения, и знала, что свободных спален две, и обе очень маленькие. В одной ночевала Франческа, составив компанию стулу и буфету, вторая, такая же бедная, пустовала вовсе.

Миссис Уилкинс и миссис Эрбутнот едва же осмотрели дом, предаваясь торжеству на воздухе, а во время беседы с хозяином Сан-Сальваторе решили, что восемь спальных мест – то же, что восемь спален, но, увы. Здесь действительно было восемь спальных мест, но четыре из них в комнатах миссис Уилкинс и миссис Эрбутнот.

– Здесь шесть спален, – повторила миссис Фишер. – Мы занимаем четыре, Франческа пятую, последняя пустует.

– Получается, – сказала Кроха, – что, даже если бы мы захотели, добродетели не бывать. Разве не чудно?

– Значит, осталось помещение только на одного? – спросила миссис Уилкинс.

– Да, и как раз вы его и пригласили, – сказала Кроха.

Миссис Уилкинс была поражена. Эта история оказалась для нее более чем неожиданной. Приглашая Меллерша, она думала, что поселит его, по своим расчетам, в одну из четырех спален. Когда так много места и хватает прислуги, к чему тесниться, как в Лондоне, где дом их был маленький, а слуг – всего два человека. Любовь, даже вселенского масштаба, любовь, которая накрыла ее здесь с головой, не должна подвергаться подобным испытаниям. Для хорошего супружеского сна нужно время и отстраненность. Также благожелательность и надежда. Она была уверена, что относилась бы к Меллершу с большей любовью, и он был бы добрее, если б они не были заперты вместе по ночам, а встречались бы по утрам, как добрые друзья, между которыми нет вопросов о закрытом или открытом окне, или очереди к утреннему туалету, если б они с большим трудом не подавляли эти проблемы. Она, которая счастлива и способна дружить со всеми, последствия свободы и покоя. Но не исчезнет ли это после первой совместной ночи с Меллершем? Останется ли она так добра к нему и любвеобильна с утра, как сейчас? Так или иначе, в раю она пребывала не так долго. Может быть, к приезду Меллерша она успеет крепче преисполниться лаской небес? Буквально этим утром она наслаждалась счастливым одиночеством и возможностью разложиться в постели так, как ей нравится!

Франческе пришлось подтолкнуть ее локотком. Она задумалась так глубоко, что даже не заметила, как подали пудинг.

«Если я поселю Меллерша у себя, – думала миссис Уилкинс, растерянно накладывая десерт, – я могу терять то, что сейчас испытываю. Если же я поселю его в свободной комнате, я не дам миссис Фишер и леди Кэролайн позвать кого-то из своих знакомых. Хоть и сейчас непохоже, чтобы они испытывали такое желание, но ведь наверняка, побыв здесь еще несколько дней, либо одна, либо другая захочет сотворить добродетель, а из-за Меллерша не смогут этого сделать».

– Это проблема, – сказала она серьезно.

– Что именно? – спросила Кроха.

– Куда поселить Меллерша.

Кроха удивилась:

– Разве одной комнаты для него не достаточно?

– Да, достаточно. Но тогда не останется ни одной комнаты для того, кого захотели бы позвать вы.

– Я точно не захочу, – сказала Кроха.

– Или вы, – миссис Уилкинс взглянула на миссис Фишер. – Роуз, конечно, не в счет. Уверена, она будет счастлива разделить комнату со своим супругом. По ней это видно.

– Извините… – сказала миссис Фишер.

– Извинить за что? – миссис Уилкинс повернулась к ней, надеясь, что так звучит начало ценного предложения.

Но начало ничем не продолжилось. Оно было само по себе. И таким же холодным, как и прежде.

Миссис Фишер приняла вызов и добавила:

– Извините, я правильно поняла, что вы планируете занять вторую комнату исключительно для пользования вашей семьей?

– Он не моя семья, – ответила миссис Уилкинс. – Он мой муж. Видите ли…

– Ничего я не вижу, – на сей раз миссис Фишер не сдержалась, – а только слышу, и то приходится!

Миссис Уилкинс, как миссис Фишер и думала, пропустила это мимо ушей, и повторила, после чего завела длинное и неприличное рассуждение, посвященное тому, где лучше всего спать мужчине по имени Меллерш.

Меллерш… Миссис Фишер знала Томасов и Джонов, Альфредов и Робертов, которые смогли прославить свои простые имена, и подумала, что глупость носить имя Меллерш. Правда, он женился на миссис Уилкинс, а это о чем-то да говорит. К чему разговоры? Она, словно ожидая его приезд, позаботилась о том, чтобы в комнате миссис Уилкинс находилась вторая кровать. Есть то, что нужно просто делать, а не обсуждать. Многое из связанного с мужьями вслух не произносится, и втягивать в разговор собравшихся за одним обеденным столом в разговор на тему, где одному из них возлечь, крайнее безрассудство. Как и где мужья спят, должно быть известно только их женам. Иногда они этого не знают, из-за чего брак идет насмарку, но и это вежливо не обсуждают. Так было раньше. А выслушивать, нужно или не нужно мистеру Уилкинсу спать вместе с миссис Уилкинс, и почему нужно, а почему нет – крайне неприлично и неделикатно.

Она могла бы вернуть беседу в нужное русло, если бы не леди Кэролайн. Леди Кэролайн активно поддерживала миссис Уилкинс и принимала участие в обсуждениях не меньше, чем она сама. Безусловно, кьянти способствовало этому, но разве это ее оправдывает? Интересно, что леди Кэролайн полностью поддерживала идею о том, чтобы предоставить единственную свободную комнату миссис Уилкинс. Она рассматривала это как само собой разумеющееся. Все остальные варианты, по ее мнению, были недопустимыми – как она сама выразилась, варварскими. Миссис Фишер с трудом сдерживалась от желания спросить леди Кэролайн… разве ей никогда не приходилось читать Библию? В ней четко говорится, что двое станут одной плотью. Следовательно, нужна одна спальня. Однако миссис Фишер ничего не сказала. Она ни за что не стала бы упоминать подобные тексты в компании незамужней дамы.

Существовал лишь один способ поставить миссис Уилкинс на место и исправить ситуацию. Следовало заявить, что именно она собиралась пригласить свою подругу. У нее есть на это все основания. Все это подтвердят. Помимо того что это крайне невежливо, это также просто ужасно, что миссис Уилкинс решила занять единственную свободную спальню, в то время как в ее комнате имеется все необходимое для ее мужа. Может, она действительно кого-то и пригласит или предложит приехать. Например, Кейт Ламли. Кейт вполне может позволить себе оплатить свою долю, тем более она одного возраста с миссис Уилкинс и хорошо знает многих из тех, кто ей знаком. Конечно, Кейт никогда не была в центре внимания. Ее зовут лишь на большие вечеринки, а не на камерные вечера, так что она всегда остается в стороне. Есть такие люди, кто неизменно остается на втором плане, и Кейт из их числа. Тем не менее нередко такие люди оказываются весьма приятными, и даже более приятными, чем другие, так как имеют способность быть благодарными.

И вправду стоит задуматься о Кейт. Бедная, она никогда не состояла в браке. Трудно ожидать, что каждой повезет с этим. Однако она была вполне устроена, не роскошно, но достаточно, чтобы покрыть свои нужды и быть за это благодарной. Да, Кейт – это выход. Если она появится, миссис Фишер одним мановением руки поставит семью Уилкинс на место и предотвратит попытки миссис Уилкинс захватить больше одной комнаты. Кроме того, миссис Фишер сможет преодолеть изоляцию, душевную изоляцию. Ей физически было необходимо уединение между приемами пищи, но она на изоляции души. Испытать ее в компании молодых дам, придерживающихся иных взглядов, совершенно естественно. Даже миссис Эрбутнот, судя по ее связи с миссис Уилкинс, мыслила иначе. Кейт поддержит ее. И Кейт не будет навязываться, так как она скромная и сговорчивая дама, а во время еды будет рядом, предлагая миссис Фишер нужную заботу. В тот момент миссис Фишер промолчала, но позже, когда все собрались в общей гостиной у камина, ведь у нее камина не оказалось, а вечерами было прохладно, ей пришлось решиться проводить их вместе с остальными. Когда Франческа подала кофе, леди Кэролайн закурила, и миссис Уилкинс с явным облегчением произнесла:

– Если никому эта комната не нужна и ее никак не планируют использовать, я буду очень рада, если Меллерш сможет здесь расположиться.

– Сколько угодно, он и должен там быть, – сказала леди Кэролайн.

И вот тут миссис Фишер вступила:

– У меня есть подруга, – начала таким низким голосом, что окружающие сжались, – Кейт Ламли.

Все молчали.

– Возможно, – она обратилась к леди Кэролайн, – вы с ней знакомы?

Но нет, леди Кэролайн не знала Кейт Ламли, и миссис Фишер, не спрашивая о том же остальных, ведь откуда им ее знать, продолжила:

– Я хочу пригласить ее ко мне.

Тишина.

Затем Кроха, повернувшись к миссис Уилкинс, сказала:

– Это решает вопрос с Меллершем.

– Это решает вопрос миссис Уилкинс, – отрезала миссис Фишер, – хоть мне и не ясно, как такой вопрос вообще мог возникнуть, но решение одно-единственное.

– Думаю, вам будет туго, – сказала леди Кэролайн, обращаясь к миссис Уилкинс, – только если он не сможет приехать.

Миссис Уилкинс нахмурилась – неужели она недостаточно закрепилась на небесах? – и встревоженно произнесла короткое:

– Я вижу его здесь.

Глава 13

Однообразные – только на первый взгляд – дни проносились в потоках солнечного света, и слуги, наблюдая за четырьмя дамами, пришли к выводу, что в них едва теплилась жизнь.

Слугам Сан-Сальваторе казался спящим. Никто не пришел на чай, да и дамы не выезжали никуда для чаепития. Прежние постояльцы в другие весны были куда более активными. Царил переполох, постоянно что-то предпринималось, использовалась лодка, посещались экскурсии, пролетка Беппо не поспевала. Народ из Медзаго приезжал провести день. Дома звенели голоса. Иногда даже распивалось шампанское. Они были предоставлены самим себе. Они скучали.

Недоумение вызывало и абсолютное отсутствие джентльменов. Как могли джентльмены оставаться вдали от такой красоты? Ведь и после вычета пожилой дамы три, вместе взятые, молодые девушки являли собой полную совокупность всего того, к чему обычно стремятся джентльмены.

Очевидное желание каждой из дам подолгу бывать отдельно от остальных также озадачивало слуг. В результате во всем доме царила мертвая тишина, нарушаемая лишь приемами пищи. Здесь могло бы быть так же пустынно, как и всю зиму, если бы не звуки жизни. Пожилая дама сидела в своей комнате одна. Темноглазая дама бродила в одиночестве, непонятно зачем праздно шатаясь среди скал, – так Доменико, иногда пересекавшийся с ней в ходе выполнения своих обязанностей, рассказывал. Очень красивая светленькая дама поднималась на холмы и оставалась там часами одна. И каждый день солнце медленно огибало дом, а вечером исчезало в море, и ничего не происходило.

Слуги зевали.

И тем не менее четыре дамы, сидевшие, как миссис Фишер, или лежавшие, как леди Кэролайн, или бездельничавшие, как миссис Эрбутнот, или уединившиеся на холмах, как миссис Уилкинс, были какими угодно, но не вялыми. Ум каждой был необычно напряжен. Даже по ночам их мозги были заняты, и сны, что приходили к ним, были чисты, тонки, быстры и совершенно отличны от тяжелых снов о доме. Нечто в атмосфере Сан-Сальваторе пробуждало разум во всех, кроме его обывателей. Они, как и прежде, несмотря на окружающую красоту и пытливые времена года, не допускали иных мыслей, кроме тех, к которым привыкли. Всю свою жизнь они видели, год за годом, удивительное повторяющееся апрельское зрелище в садах, и обычай сделал его невидимым для них. Они не замечали и не осознавали его, как собака Доменико, спящая на солнце.

Гости же не могли оставить его незамеченным – уж слишком захватывающе после особенно влажного и угрюмого лондонского марта. Внезапно перенестись туда, где воздух так неподвижен, что задерживал собственное дыхание, где свет переливается позолотой так, что преображались самые обыкновенные вещи, перенестись в это нежное тепло, в этот ласковый аромат, быть окруженными древним серым замком и вдали – безмятежные холмы Перуджини, это поразительный контраст. Даже леди Кэролайн, всю жизнь жившая в красоте, везде побывавшая и все повидавшая, изумлялась этому. В тот год была особенно чудесная весна, и из всех месяцев в Сан-Сальваторе апрель, если погода была хорошей, был самым лучшим. Май палил и увядал, март был неспокоен и в своей яркости мог быть жестким и холодным, но апрель приходил мягко, как благословение, и если это был славный апрель, то он был так прекрасен, что невозможно было не почувствовать себя другим, не ощутить волнения и умиления.

Миссис Уилкинс, как мы видели, отреагировала на него мгновенно. Она, так сказать, вмиг сбросила с себя все одежды и с восторженным криком сразу нырнула в блаженство.

Миссис Эрбутнот была взволнована и тронута, но иначе. Она испытывала странные ощущения, которым только предстоит быть описанными.

Миссис Фишер, будучи пожилой, была более тяжелой и непроницаемой и оказывала большее сопротивление. Но и она испытывала странные ощущения, которым также только предстоит быть описанными.

Леди Кэролайн, уже достаточно знакомая с красивыми домами и климатом, для которой они не могли стать таким же сюрпризом, тем не менее реагировала на все почти так же быстро, как миссис Уилкинс. Это место почти мгновенно подействовало и на нее, и часть этого влияния она осознавала. Оно заставило ее, начиная с первого же вечера, захотеть думать и любопытно действовало на нее, как совесть. То, что эта совесть, казалось, продавливала в ней с такой настойчивостью, поразило ее – леди Кэролайн колебалась принять то, что все время приходило ей в голову, – она безвкусна.

Она. Безвкусна. Представляете?

Она должна обдумать это.

На следующее утро после первого совместного ужина она проснулась с чувством сожаления. Накануне она была слишком разговорчива с миссис Уилкинс. Что заставило ее так поступить, задавалась она вопросом. Теперь, конечно, миссис Уилкинс заявит на нее права, захочет быть с ней неразлучной. При мысли о неразлучной дружбе в течение четырех недель у Крохи что-то сжималось внутри. Несомненно, ободренная миссис Уилкинс затаится в верхнем саду, поджидая, когда та выйдет на улицу, чтобы утренне-жизнерадостно приветствовать ее. Как же она ненавидела, когда ее приветствовали в подобной манере, да и вообще, когда ее приветствовали. Зря она ободряла миссис Уилкинс вчера. Смертельная ошибка. Обычно свойственное ей молчание вредно, потому что уже вовлекло бы ее в диалог, но энергичное поощрение было самоубийством. Что же заставило ее так себя вести? И вот теперь ей придется потратить драгоценное, предназначенное для размышлений время на то, чтобы избавиться от миссис Уилкинс и остаться наедине с собой.

С большой осторожностью, ступая на цыпочках, балансируя, чтобы не поцарапаться о камешки, она, одевшись, прокралась в свой уголок; но сад был пуст. Отмахиваться ни от кого не пришлось. Ни миссис Уилкинс, ни кого-либо еще не было видно. Она была полностью предоставлена самой себе. Кроме Доменико, который вскоре пришел и засуетился, поливая свои растения, особенно ближайшие к ней, никто вообще не выходил; и когда после долгого преследования мыслей, которые, казалось, ускользали от нее, как только она их получала, и в перерывах между этой погоней она обессиленно падала спать, она почувствовала голод, посмотрела на часы и увидела, что уже три, и поняла, что никто даже не удосужился позвать ее обедать. Так что, не могла не заметить Кроху, если кто и отлынивал от работы, так это она сама.

Как же это восхитительно и как ново. Теперь она действительно сможет думать не прерываясь. Прекрасно, что о ней забыли.

И все-таки она была голодна, а миссис Уилкинс, после такого чрезмерного дружелюбия накануне вечером, могла хотя бы сказать, что обед готов. А она и впрямь была чрезмерно дружелюбна – так мило отнеслась к тому, что Меллерш укладывается спать, похлопотала, чтобы у него была отдельная комната, и все такое. Обычно ее не интересовало, кто как отходит ко сну, да и вообще они ее никогда не интересовали, так что, по мнению Крохи, можно было сказать, что она чуть ли не из кожи вон лезла, чтобы быть приятной миссис Уилкинс. А в ответ миссис Уилкинс даже не поинтересовалась, поела ли она.

И все же, хотя она проголодалась, она была не против пропустить обед. Жизнь полна обедов. Они занимают огромную долю человеческого времени. И миссис Фишер была, боюсь, одной из тех, кто длит эту обеденную агонию. Уже дважды отобедав с миссис Фишер, она каждый раз находила сложным откланяться, налегая на медленно щелкающие бесконечные орешки и потягивая бокал вина, который, казалось, был бездонным. Возможно, хорошо было бы завести привычку пропускать обеды, ведь ей несложно просить подавать себе чай, поскольку она завтракала в своей комнате, и тогда лишь раз в день ей приходилось бы сидеть в столовой и выносить эти безумства.

Кроха удобно расположила свою голову в подушках дивана, и ее ступня пересекла нижний парапет, отказав себе в дальнейших размышлениях. Она сказала себе то же, что повторяла с перерывами утром: «Сейчас я собираюсь подумать». Но это было сложно сделать, не обдумав толком ничего за всю свою жизнь. Удивительно, как внимание человека не может оставаться на месте. Удивительно, как мысли постоянно уходят в сторону. Усадив себя за размышления о своем прошлом, в качестве предварительного шага для обдумывания будущего и для начала охоты в нем за любым оправданием этого тревожащего слова «безвкусная», следующим, что она осознала, было то, что она вовсе не думала обо всем этом, а каким-то образом переключилась на миссис Уилкинс.

О мистере Уилкинсе думать было довольно легко, хотя и неприятно. Она отнеслась к его появлению с опаской. Мало того, что появление в доме мужчины, да еще такого, как мистер Уилкинс, – абсолютная и неожиданная обуза, к тому же она боялась, что он может захотеть повиснуть на ней, – и этот страх был результатом тоскливо привычного опыта.

Такой исход событий, очевидно, еще не приходил в голову миссис Уилкинс, и поэтому она, хоть и не родилась вчера, не могла обратить на это внимание. Она пыталась надеяться, что мистер Уилкинс окажется замечательным исключением из этого ужасного правила. Если бы это было так, она была бы ему столь обязана, что он даже мог бы ей понравиться.

Но у нее были сомнения. Предположим, он увяжется за ней так, что она будет изгнана из своего чудесного верхнего сада; предположим, свет в смешном, мерцающем лице миссис Уилкинс потухнет. Кроха чувствовала, что ей бы особенно не хотелось, чтобы подобное сталось с лицом миссис Уилкинс, но в жизни она не встречала ни одной жены, ни одной вообще, которая была бы способна понять, что ей ничуть не нужны их мужья. Часто она встречала жен, которым свои мужья также не были ничуть не нужны. Но от этого они не переставали возмущаться, если думали, что их хочет заполучить кто-то другой, даже, если видели, что те сами крутятся вокруг Крохи, все равно продолжали считать, что это она пытается их заполучить. Пытается их заполучить! Одна только мысль, одно только воспоминание об этих ситуациях нагоняло на нее такую скуку, что она тут же снова погружалась в сон.

Проснувшись, она продолжила размышлять о мистере Уилкинсе.

Вот если бы, подумала Кроха, мистер Уилкинс не был исключением и вел себя как обычно, поняла бы миссис Уилкинс или это просто испортило бы ей праздник? Она казалась сообразительной, но будет ли она сообразительна именно в этом случае? Казалось, она достаточно проницательна, чтобы все понимать, но поймет ли она и будет ли так проницательна, когда дело дойдет до мистера Уилкинса?

Опытная Кроха была полна сомнений. Она переставляла ноги на парапете; мяла подушку, выпрямляя. Возможно, ей лучше попытаться объясниться с миссис Уилкинс в оставшиеся до приезда дни: в общих чертах, довольно расплывчато и многословно донести свое отношение к подобным вещам. Она могла бы также рассказать ей о своей особой неприязни к чужим мужьям и о своем глубоком желании хотя бы на месяц быть оставленной в покое.

Но Кроха сомневалась и в этом. Подобный разговор значил бы некоторую фамильярность, начало дружбы с миссис Уилкинс; и начав ее, она обязательно столкнется с таящейся в этой затее опасностью – чересчур много общества миссис Уилкинс; мистер Уилкинс окажется хитрым – а люди действительно становятся очень хитрыми, когда что-то затевают, – и, сумев легко проскочить в верхний сад, миссис Уилкинс может быстро обнаружить, что ее провели и что она, Кроха, обманула ее. Обманщица! И насчет мистера Уилкинса! Жены были действительно жалкими.

В половине четвертого она услышала звон блюдец по ту сторону кустов волчеягодника. Неужели ей принесли чай?

Но нет. Звуки не приближались, они остановились возле дома. Чай должен был быть в саду, в ее саду. Кроха предположила, что ее могли хотя бы спросить, не возражает ли она против того, чтобы ее беспокоили. Все знали, что она сидит там.

Может быть, кто-нибудь принесет ей чай в ее уголок.

Нет, никто ничего не принес.

Ну что ж, она была слишком голодна, чтобы не спуститься и не поесть вместе с остальными днем, но на будущее дала Франческе четкие указания по этому поводу.

Она встала и с той медленной грацией, которая была еще одним из ее возмутительно притягательных качеств, направилась на звуки чая. Она чувствовала не только голод, но и желание вновь поговорить с миссис Уилкинс. Миссис Уилкинс никто не хватился, она оставила ее на весь день свободной, несмотря на сближение накануне вечером. Конечно, та была оригинальна и надела к ужину шелковый джемпер, но не более. Это было замечательно. Кроха направилась к чайному столу, предвкушая встречу с миссис Уилкинс, но, подойдя к нему, увидела только миссис Фишер и миссис Эрбутнот.

Миссис Фишер разливала чай, а миссис Эрбутнот предлагала миссис Фишер пирожные макарун. Каждый раз, когда миссис Фишер предлагала миссис Эрбутнот что-либо – чашку, молоко или сахар, – миссис Эрбутнот предлагала ей макаруны, странно настаивая на них, почти упрямясь. «Это игра?» – поинтересовалась Кроха, садясь и беря макарун.

– Где миссис Уилкинс? – поинтересовалась Кроха.

Они не знали. По крайней мере, миссис Эрбутнот не знала; лицо миссис Фишер при упоминании этого имени стало подчеркнуто незаинтересованным.

Оказалось, что миссис Уилкинс не видели с завтрака. Миссис Эрбутнот решила, что она, вероятно, отправилась на пикник. Кроха скучала по ней. Она в тишине ела огромные макаруны, самые лучшие и большие из всех, что ей попадались. Чай без миссис Уилкинс был скучен, а от миссис Эрбутнот исходил тот роковой флер материнства, который вечно преследовал Кроху и заставлял других то приласкать ее, то устроить поудобнее, то уговорить поесть – уговорить ее, которая и так уже, откровенно говоря, чрезмерно ест. Неужели люди не могут оставить человека в покое? Она вполне могла есть все, что хотела, без принуждения. Она пыталась умерить пыл миссис Эрбутнот, будучи с ней немногословной. Бесполезно. Недостаток не был заметен. Она осталась, как и все дурные чувства Крохи, прикрытой непроницаемой завесой ее прелести.

Миссис Фишер сидела как статуя, не обращая ни на кого из них внимания. У нее был любопытный день, и она немного волновалась. Она была совершенно одна, поскольку никто из троих не пришел на обед и никто из них не потрудился предупредить ее, что не придет; а миссис Эрбутнот, случайно забредшая на чай, вела себя странно, пока к ним не присоединилась леди Кэролайн и не отвлекла ее внимание.

Миссис Фишер была готова не испытывать неприязни к миссис Эрбутнот, чьи волосы, уложенные набок, и мягкое выражение лица казались крайне уместными и женственными, но у нее были привычки, которые трудно было полюбить. Например, мгновенно откликаться на любое предложение поесть или выпить, как бы отбрасывая это предложение назад, как-то не вязалось с тем, что от нее ожидали. «Не хотите ли вы еще чаю?» – Это, конечно, был вопрос, на который нужно было ответить просто «да» или «нет», но миссис Эрбутнот упорно продолжала использовать трюк, который она продемонстрировала накануне за завтраком, добавляя к «да» или «нет» слова «А вы будете?». В то утро она вновь выразилась так за завтраком, а теперь делала это за чаем – двумя приемами пищи, которыми заправляла миссис Фишер. Почему она так поступала? Миссис Фишер не могла понять.

Но ее беспокоило не это, оно даже в меньшей степени. Ее беспокоило то, что в тот день она совершенно не могла ни на чем успокоиться и только и делала, что беспокойно слонялась из гостиной в башню и обратно. День прошел впустую, а она так не любила пустую трату времени. Она пыталась читать, пыталась составить письмо Кейт Ламли, но нет – несколько прочитанных слов, несколько написанных строк, и она снова вставала, выходила на крышу и смотрела на море.

Неважно, что письмо Кейт Ламли так и не было написано. Для этого оставалось достаточно времени. Пусть другие думают, что ее приезд уже дело решенное. Тем лучше. И мистера Уилкинса не поселят в свободную комнату и поставят на место. Кейт останется. Ее можно было держать про запас. Кейт ожидаемая была так же сильна, как и Кейт реальная, в некоторых моментах Кейт ожидаемая оказывалась даже важнее реальной Кейт. Например, когда миссис Фишер начинала вести себя беспокойно, лучше было бы ей Кейт не видеть. В беспокойстве, в рысканье взад-вперед было какое-то достоинство. Что было важно, так это то, что она не могла прочесть ни одного предложения из сочинений своих великих умерших друзей; нет, даже Браунинга, который так часто бывал в Италии, или Рескина, чьи «Камни Венеции» она привезла с собой, чтобы перечитать почти в описываемых местах; даже ни одного предложения из действительно интересной книги, вроде той, которую она нашла в гостиной, о приватной жизни германского императора – бедняга написана в девяностые годы, до того как его стали клеймить больше, чем он грешил, а именно это, по ее глубокому убеждению, с ним сейчас и происходило, и потому была полна захватывающих подробностей о его рождении, правой руке и акушерах и не требовала откладывать ее и идти смотреть на море.

Без чтения никуда; тщательно упражняться в развитии ума – первостепенная обязанность. Как можно читать, если постоянно бродить туда-сюда? Любопытна эта неугомонность. Может, она заболела? Нет, она чувствовала себя хорошо, более того, необычайно хорошо, и входила и выходила довольно легко и фактически без трости. Очень странно, что она не может сидеть на месте, подумала она, глядя через верхушки фиолетовых гиацинтов на залив Специя, сверкающий за мысом; очень странно, что она, которая прежде ходила так медленно, опираясь на трость, вдруг засеменила мелкими быстрыми шажками.

Было бы интересно поговорить об этом с кем-нибудь, подумала она. Но не с Кейт, а с незнакомцем. Кейт только посмотрела бы на нее и предложила чашку чая. Кейт всегда предлагала чашку чая. Кроме того, Кейт была немного бесчувственна. Миссис Уилкинс, которая сейчас раздражала ее, была распущенной, дерзкой, несносной, наверняка поняла бы и, возможно, знала, что заставляет ее быть такой. Но она ничего не могла сказать миссис Уилкинс. Она была последним человеком, которому можно было признаться в своих чувствах. Достоинство запрещало это делать. Довериться миссис Уилкинс? Никогда.

И миссис Эрбутнот, с тоской поглядывая на упрямую Кроху за чаем, чувствовала, что у нее выдался любопытный день. Как и у миссис Фишер, он был активным, но, в отличие от миссис Фишер, активным только в воображении. Тело ее было совершенно неподвижно, а вот ум наоборот, он был чрезмерно активен. На протяжении многих лет она заботилась о том, чтобы у нее не было времени на размышления. Распланированная жизнь в приходе не позволяла воспоминаниям и желаниям вторгаться в ее сознание. В тот день они нахлынули. Она вернулась к чаю в подавленном состоянии, и то, что она должна была чувствовать себя подавленной в таком месте, где есть все, чтобы радоваться, только удручало ее еще больше. Но как она могла радоваться в одиночестве? Как вообще кто-то может радоваться, наслаждаться и ценить, по-настоящему ценить что-либо в одиночестве? Разве что Лотти. Лотти, похоже, умела. Она спустилась с холма сразу после завтрака, одна, но явно радуясь, потому что не предложила Роуз присоединится к ней, и напевала на ходу.

Роуз провела этот день в одиночестве, сидя, обхватив руками колени, и глядя прямо перед собой. Она смотрела на серые стебли агав, на бледные ирисы, которые росли в том отдаленном месте, которое она нашла, а за ними, между серыми листьями и голубыми цветами, виднелось море. Место, которое она нашла, было укромным уголком, где выжженные солнцем камни были устланы тимьяном, и сюда никто не мог прийти. На краю мыса, в дали от дома и тропинок, она сидела так тихо, что вскоре ящерицы запрыгали у нее под ногами, а несколько крошечных птичек, похожих на зябликов, сначала испугавшись, вернулись и запорхали среди кустов вокруг нее, как будто ее там и не было. Как это было красиво. И что в этом хорошего, если рядом нет никого, кто мог бы разделить это, кто любил бы ее и кому можно было бы сказать: «Смотри». И в ответ, конечно: «Смотри, дорогая?» Да, можно сказать «дорогая», и это сладкое слово, просто сказать его тому, кто любит и делает счастливым.

Она сидела совершенно неподвижно, глядя прямо перед собой. Странно, что здесь ей не хотелось молиться. Она постоянно молилась дома, а тут, похоже, вообще не могла этого делать. В первое утро, встав с постели, она лишь коротко поблагодарила небеса и подошла к окну, чтобы посмотреть, как все выглядит, – небрежно бросив молитву как мячик, она более не думала об этом. Наутро, устыдившись, она решительно опустилась на колени; но, возможно, решительность вредна для молитвы, потому что она не смогла придумать, что сказать. А что касается молитв перед сном, то ни в одну из ночей она не произнесла ни одной. Она забыла о них. Она была настолько поглощена другими мыслями, что забыла о них; и, оказавшись в постели, она заснула и закружилась среди ярких, тонких, быстрых снов, едва ее голова коснулась подушки.

Что на нее нашло? Почему она бросила молитвы? К тому же ей было трудно вспомнить о своих бедняках, вспомнить, что они вообще существуют. Праздники, конечно, были хороши, и это признавали все, но разве они должны полностью перечеркивать и разрушать реальность? Возможно, забывать о своих бедах полезно для здоровья; с таким рвением она бы возвращалась к ним. Но забывать о своих молитвах было признаком нездоровья, и уж тем более не обращать на них внимания.

Роуз не возражала. Она знала, что не возражает. И, что еще хуже, она знала, что не возражает против того, чтобы не возражать. В этом месте она была равнодушна к тому, что наполняло ее жизнь ранее и делало ее счастливой на протяжении многих лет. Если бы только она могла радоваться своему новому чудесному окружению, хотя бы это можно было бы противопоставить равнодушию, безразличию, но она не могла. У нее не было работы, она не молилась, она была пуста.

Лотти испортила ей день, как и накануне, – Лотти, пригласив ее мужа и предложив ей пригласить своего. Накануне вернув Фредерика в ее мысли, она после обеда оставила ее наедине с ними. С тех пор она могла думать только о Фредерике. Если в Хэмпстеде он приходил к ней только во сне, то здесь он оставил ее сны и был с ней днем. И снова в то утро, когда она пыталась не думать о нем, Лотти спросила ее, перед тем как исчезнуть на тропинке, не написала ли она ему и не пригласила ли его, и снова он пронесся в ее мыслях, и она не могла его оттуда выкинуть.

Как она смела пригласить его? Их разлука длилась так долго, столько лет; что она вряд ли знает, какие слова подобрать. И, кроме того, он не придет. Да и зачем ему ехать? Ему было все равно, что с ней. О чем они могли говорить? Между ними была стена из его работы и ее религии. Она не могла – да и как она могла, веря в чистоту, в ответственность за последствия своих поступков, – выносить его работу, жить, не возражая ей; а он, она знала, сначала возмущался, а потом просто скучал по ее вере. Он позволил ей ускользнуть; он отказался от нее. Он больше не возражал. Он принял ее веру равнодушно, как свершившийся факт. Оба они – неожиданно осознала Роуз, чей разум, ставший более светлым в ясном свете апреля в Сан-Сальваторе, – надоели ему.

Естественно, когда она это осознала, когда в то утро это впервые промелькнуло перед ней, ей это не понравилось. Понравилось так мало, что на какое-то время вся красота Италии померкла. Что же было делать? Она не могла отказаться от веры в добро и не могла любить зла, а жить исключительно на доходы от прелюбодеев, какими бы покойными и выдающимися они ни были, должно быть дурно. К тому же, если она так поступит, если пожертвует всем своим прошлым, своим воспитанием, своей работой за последние десять лет, и станет ли она меньше ему надоедать? Роуз до глубины души чувствовала, что если ты однажды основательно наскучил кому-то, то разрядить эту скуку практически невозможно. Раз надоел – значит, навсегда, – подумала она.

Тогда, подумала она, глядя на море затуманенными глазами, лучше держаться за свою веру. Это явно лучше – она почти не замечала предосудительности своей мысли, – чем ничего. Но как же ей хотелось ухватиться за что-то осязаемое, полюбить что-то живое, что-то, что можно прижать к сердцу, что можно увидеть, потрогать, ради чего можно что-то сделать. Если бы ее бедный ребенок не умер… Дети не надоедают друг другу, им требуется время, чтобы вырасти и обрести способность скучать. И, возможно, какой-то ребенок так и не научился бы этому; возможно, он, каким бы старым и бородатым он ни стал бы, навсегда остался бы кем-то особенным, кем-то непохожим на других, и едва ли по какой-то иной причине, ценным в том, что он никогда не повторяется.

Сидя с тускнеющим взглядом и смотря на море, она ощущала необыкновенное желание прижать к груди что-то свое, родное. Роуз была стройной и сдержанной как в фигуре, так и в характере, но она испытывала странное чувство – как бы это описать? В Сан-Сальваторе было что-то такое, что заставляло ее чувствовать всей грудью. Ей хотелось прижать его к себе, утешить и защитить, успокаивая нежными поглаживаниями и шепотом любви милую головку, которая должна была лежать на ней. Фредерик, ребенок Фредерика, пришедший к ней, прижавшийся к ней, потому что они были несчастны, потому что им было больно… Тогда она стала бы нужна, если бы вновь было больно; тогда они позволили бы себя любить, будь они несчастны.

Ребенка же не стало, теперь он никогда не придет; но, возможно, Фредерик когда-нибудь вернется, когда он станет старым и усталым…

Таковы были размышления и эмоции миссис Эрбутнот в тот первый день, проведенный в Сан-Сальваторе в одиночестве. Она вернулась к чаю удрученной, какой не была уже много лет. Сан-Сальваторе отнял у нее тщательно создаваемое подобие счастья и ничего не дал взамен. Да, взамен он дал ей тоску, эту боль и тоску, это странное ощущение в груди; и это было хуже, чем ничего. И она, выучившаяся уравновешенности, никогда не раздражавшаяся дома, но всегда умевшая быть доброй, не смогла, даже в своем унынии, в тот полдень вынести того, что миссис Фишер заняла место хозяйки за чаем.

Можно было бы предположить, что такая мелочь не тронет ее, но она тронула. Неужели ее натура изменилась? Неужели она не только вернулась к давно подавляемой тоске по Фредерику, но и превратилась в человека, который хочет ссориться по мелочам? После чая, когда и миссис Фишер, и леди Кэролайн вновь исчезли – было совершенно очевидно, что она никому не нужна, – она была как никогда подавлена несоответствием между окружающим великолепием, теплой, бурлящей красотой и самодостаточной природой её пустого сердца.

Потом вернулась Лотти, к ужину, невероятно веснушчатая, излучающая солнечный свет, который как будто накапливался в ней весь день. Она болтала, смеялась, была бестактна, неумна, не сдержанна; и леди Кэролайн, такая тихая за чаем, оживилась, и миссис Фишер немного ушла в тень. Фишер укрылась, и Роуз начала понемногу оживать, потому что настроение Лотти было заразительным. Описывая прелести своего дня, дня, который для любого другого состоял бы только из очень долгой прогулки по горящей земле и бутербродов, как вдруг она сказала, поймав взгляд Роуз: «Письмо ушло?»

Роуз покраснела. Такая бестактность…

– Что за письмо? – заинтересованно спросила Кроха. Локти ее лежали на столе, а подбородок был подперт руками, так как, перейдя к орехам, ей оставалось только ждать в максимально удобной позе, пока миссис Фишер закончит их раскалывать.

– Приглашение своему мужу приехать сюда, – сказала Лотти.

Миссис Фишер подняла глаза. Еще один муж? Неужели им не будет конца? Она тоже не была вдовой, но ее муж, несомненно, был порядочным, уважаемым человеком, занимавшимся достойным, уважаемым делом. Она настолько не имела надежд в отношении мистера Уилкинса, что воздержалась от расспросов о его делах.

– Так? – продолжала Лотти, Роуз ничего не ответила.

– Нет, – ответила Роуз.

– Ну, тогда до завтра, – сказала Лотти.

Роуз снова захотелось отказаться от этой затеи. Лотти на ее месте так бы и поступила и, кроме того, изложила бы все свои доводы. Но она не могла вот так извернуться и пригласить всех и каждого. Как же так вышло, что столь наблюдательная Лотти не заметила, как ее сердце защемило и что ее молчание скрывало то, что Фредерик был ее больным местом.

– Кто ваш муж? – спросила миссис Фишер, аккуратно подкладывая очередной орешек между крекерами.

– Кем он может быть, – быстро ответила Роуз, которая была сразу же раздражена миссис Фишер, – кроме как мистером Эрбутнотом?

– Разумеется, но кто он такой, мистер Эрбутнот?

И Роуз, болезненно покрасневшая при этом, после небольшой паузы ответила: «Мой муж».

Естественно, миссис Фишер была в ярости. Она не могла поверить, что эта особа с приличными волосами и мягким голосом может дерзить.

Глава 14

В первую же неделю начала увядать вистария, а цветы иудиного дерева и персиковых деревьев опали и усеяли землю розовым ковром. Затем исчезли все фрезии, ирисы поредели. А потом, пока первые цветы самоустранялись, расцвели двойные розы банксии, и большие летние розы вдруг заиграли на стенах и шпалерах. Среди них была и Желтая Фортуна – очень красивая роза. В это время тамариск и дафны предстают в самом лучшем виде, а лилии – в самом высоком. К концу недели фиговые деревья дали тень, среди оливок распустился цветок сливы, скромные вейгелы предстали в своих свежих розовых одеждах, а на скалах распустились массы толстолистных цветов в форме звезды, некоторые ярко-фиолетовые, а некоторые прозрачные, бледно-лимонные.

К концу недели приехал и мистер Уилкинс – как предвидела его жена, так оно и вышло. И в том, что он принял ее предложение, читались признаки почти что нетерпения, поскольку он не стал дожидаться ответного письма от нее, а телеграфировал.

Нетерпение, несомненно, правило бал. И, как думала Кроха, отражало страстное желание воссоединения. Глядя на счастливое лицо жены и осознавая ее желание, чтобы Меллерш наслаждался отпуском, Кроха сказала себе, что он будет необычным глупцом, если станет тратить время, беспокоясь о ком-то еще. «Если он не будет с ней любезен, – подумала Кроха, – то будет таинственным образом опрокинут с уличной стены». К концу недели они с миссис Уилкинс стали друг для друга Кэролайн и Лотти и подружились.

Миссис Уилкинс всегда была подругой, но Кроха изо всех сил старалась не быть ею. Она изо всех сил старалась быть осторожной, но как же трудно быть осторожной с миссис Уилкинс! Позабыв про всякую предусмотрительность, она открылась, и ее раскованность распространилась вскоре и на Кроху, которая, почти не понимая, что делает, тоже стала свободной. Если Кроха позволяла себе раскованность – ее никто в этом не мог перещеголять.

Единственная сложность с Лотти заключалась в том, что она почти всегда была где-то далеко. Ее нельзя было поймать, нельзя было заставить прийти и поговорить. Опасения Крохи, что она может вцепиться в нее с намерениями дружбы, в ретроспективе казались комичными. Ей это было совсем не свойственно. За ужином и после ужина – единственные моменты, когда ее действительно можно было увидеть. Весь день она не попадалась на глаза, а после обеда возвращалась в следующем виде: в волосах – клочья мха, а веснушки еще хуже, чем прежде. Возможно, она использовала время до приезда Меллерша, чтобы успеть сделать все, что хотела, а после намеревалась посвятить себя прогулкам с ним, опрятная и в лучшей одежде.

Кроха наблюдала за ней, сама себе удивляясь: как необычно – быть счастливым, имея так мало. Сан-Сальваторе был прекрасен, погода стояла божественная, но пейзажи и климат никогда не удовлетворяли Кроху, да и как они могли быть достаточными для того, кто должен был покинуть их совсем скоро и вернуться к жизни в Хэмпстеде? К тому же приближался Меллерш, тот самый Меллерш, от которого Лотти так недавно сбежала. Конечно, все знают, что нужно делиться и делать красивые жесты, но те, которые знала Кроха, никого не делали счастливыми. Никому не нравилось быть объектом такого жеста, и это всегда означало усилия со стороны того, кто его делал. Однако Лотти абсолютно не старалась; было совершенно очевидно, что все, что она делает и говорит, не требует усилий и что она просто счастлива.

И миссис Уилкинс тоже была счастлива; ведь сомнения в том, успела ли она стать достаточно невозмутимой, чтобы и дальше оставаться таковой в обществе Меллерша, когда он будет рядом с ней круглые сутки, развеялись к середине недели, и она почувствовала, что теперь ничто не может ее поколебать. Она готова ко всему. Она закалена, твердо стоит на земле и устремлена к небесной благодати. Что бы ни говорил и ни делал Меллерш, она ни на дюйм не отступит от выстроенного рая, ни на мгновение не пошевелится, чтобы выйти из него и перечить. Напротив, она собиралась затащить его туда, к себе, и они будут уютно сидеть вместе под солнцем и смеяться над тем, как сильно она боялась его в Хэмпстеде и как напрасны были ее страхи. Да его и не нужно будет особо убеждать. Через день-другой он войдет в дом самым естественным образом, неудержимо влекомый ароматными бризами этого божественного воздуха; и там он будет сидеть, усыпанный звездами, думала миссис Уилкинс, в голове которой, среди прочего мусора, изредка проплывали яркие обрывки стихов. Она немного посмеялась про себя, представив Меллерша, этого респектабельного поверенного в черной шляпе, обвешанного звездами, но посмеялась ласково, почти с материнской гордостью за то, как великолепно он будет выглядеть в такой прекрасной одежде. «Бедняжка», – ласково пробормотала она про себя. И добавила: «Что ему нужно, так это основательно проветриться».

Так было в течение первой половины недели. К концу недели, по приезде мистера Уилкинса, она перестала уверять себя в обретенных спокойствии и благодати, она больше не думала об этом и не замечала этого, принимая как должное. Если можно так сказать – а она, несомненно, так говорила, причем не только себе, но и леди Кэролайн, – она «вознеслась».

Вопреки представлениям миссис Фишер о благопристойности – впрочем, конечно, вопреки; чего еще ожидать от миссис Уилкинс? – она не поехала встречать мужа в Медзаго, а просто спустилась пешком до того места, где Беппо оставит его с багажом на улице Кастаньето. Миссис Фишер не одобряла приезд мистера Уилкинса и была уверена, что любой, кто мог бы жениться на миссис Уилкинс, должен быть по меньшей мере неблагоразумного нрава, но мужа, каков бы ни был его нрав, следует встречать должным образом. Мистеру Фишеру всегда оказывали должное внимание. Ни разу за всю свою супружескую жизнь он не остался без встречи или проводов на вокзале. Такие проявления вежливости укрепляли узы брака и позволяли мужу чувствовать, что он может рассчитывать на то, что жена всегда будет рядом. Всегда быть рядом – вот главный секрет жены. О том, что стало бы с мистером Фишером, если бы она пренебрегла этим принципом, она предпочитала не думать. С ним и так было достаточно проблем; в корабле супружеской жизни, несмотря на все усилия, оставались трещины.

Но миссис Уилкинс не стала мучиться. Она просто спустилась с холма, напевая – миссис Фишер могла ее слышать, – и подхватила мужа на улице так небрежно, словно он был упавшей булавкой. Все три, еще лежавшие в постелях, потому что вставать было не время, услышали, как она прошла под их окнами по зигзагообразной дорожке, чтобы встретить мистера Уилкинса, который ехал утренним поездом. Кроха улыбнулась, Роуз вздохнула, а миссис Фишер позвонила в колокольчик и попросила Франческу принести ей завтрак в комнату. В тот день все три завтракали в своих комнатах, движимые единодушным порывом оставаться в укрытии.

Кроха всегда завтракала в постели, но сегодня она особенно нуждалась в укрытии и во время завтрака уже строила планы, как провести весь день в своей обители. Возможно, сегодня это не так необходимо, как завтра. Пока, по расчетам Крохи, Меллерш будет обустраиваться. Он захочет принять ванну, а принятие ванны в Сан-Сальваторе – дело сложное, даже настоящее приключение, и занимает много времени. В подготовке банных процедур участвовал весь персонал – Доменико и мальчик Джузеппе. Они сначала уговаривали патентованную печь разгореться, потом тушили ее, когда она распалилась слишком сильно, использовали мехи, когда та грозила погаснуть, вновь растапливали ее, когда она гасла; Франческа беспокойно возилась с краном, регулируя его напор: от слишком сильного вода мгновенно становилась холодной, а от недостаточно сильного – печь взрывалась внутри и таинственным образом затапливала дом. Костанца и Анжела бегали туда-сюда и носили из кухни ведра с кипятком, чтобы восполнить недостаток воды из крана.

Установленная недавно ванна вызывала у слуг одновременно гордость и ужас. Она была очень необычной. Никто толком не понимал ее. На стене висела длинная печатная инструкция по правильному обращению с ней, в которой то и дело встречалось слово pericoloso[2]. Когда миссис Фишер, придя туда, увидела это слово, она вернулась в свою комнату и заказала вместо нее губку. А когда остальные узнали, каково пользоваться ванной, и как неохотно слуги оставляли их наедине с плитой, и как Франческа категорически отказывалась ее наполнять, и стояла, повернувшись спиной к крану, и как остальные слуги с тревогой ждали за дверью, пока купающийся благополучно выйдет, им тоже принесли в комнаты влажные губки для банных процедур.

Мистер Уилкинс, однако, будучи мужчиной, наверняка захочет принять ванну. По расчетам Крохи, она займет его надолго. Затем он распакует вещи, а после ночи, проведенной в поезде, возможно, проспит до вечера. Таким образом, он будет располагаться весь день и до обеда не кажет носа.

Так Кроха пришла к выводу, что в этот день она будет в полной безопасности в саду. Она, как обычно, встала после завтрака и, как обычно, бездельничала, одеваясь, прислушиваясь к звукам шагов мистера Уилкинса, к тому, как его багаж вносят в комнату Лотти на другой стороне лестницы, к его воспитанному голосу, когда он спрашивает Лотти сначала: «Дать ли этому молодому человеку что-нибудь?» – и сразу после этого: «Можно мне принять горячую ванну?» – Голос Лотти весело заверил его, что ему не нужно ничего давать, потому что он садовник, и конечно, он может принять горячую ванну. Вскоре лестничная площадка зазвучала дровами, водой, бегом ног, звяканьем языков – в общем, приготовлениями к принятию ванны.

Кроха закончила одеваться и затаилась у окна, ожидая. Ей нужно было убедиться, что мистер Уилкинс вошел в ванную, и тогда она сразу же выскользнет наружу, устроится в саду и продолжит вопрошать о вероятном смысле жизни. С этим у нее все было в порядке. Она дремала гораздо реже и уже была склонна согласиться с тем, что к ее прошлому подходит слово «безвкусица». Кроме того, она боялась, что ее будущее – мрачно.

Тут она снова услышала воспитанный голос мистера Уилкинса. Он выходил из комнаты Лотти, спрашивая дорогу в ванную.

– Это там, где толпа, – сказала Лотти.

«По-прежнему бодрый», – подумала про себя Кроха.

Его шаги удалялись вверх по лестнице, а шаги Лотти, похоже, спустились вниз, после чего у дверей ванной завязалась короткая перепалка – не столько перепалка, сколько столкновение возгласов протеста с молчаливой решимостью, по мнению Крохи, принять ванну в одиночестве.

Мистер Уилкинс не знал итальянского, и выражение pericoloso не произвело на него того впечатления, какое должно было бы, если бы он его хотя бы увидел. Но, естественно, он не обратил внимания на печатную надпись на стене. Он плотно закрыл дверь перед слугами, сопротивляясь Доменико, который до последнего пытался протиснуться, и заперся, как положено мужчине, чтобы принять ванну. Приготовляясь, мистер Уилкинс оценивающе раздумывал о необычном поведении этих иностранцев, которые, как мужчины, так и женщины, очевидно, желали остаться с ним, пока он принимает ванну. В Финляндии, по слухам, местные женщины не только присутствуют при банных процедурах, но и фактически моют принимающего ванну путешественника. Однако ничего не известно о существовании подобного обычая в Италии, которая почему-то казалась куда более цивилизованной – возможно, потому, что он приехал именно сюда, а не в Финляндию.

Беспристрастно проанализировав эти мысли и тщательно взвесив претензии на цивилизованность Италии и Финляндии, мистер Уилкинс залез в ванну и закрыл кран. Естественно, он закрыл кран. Так обычно и делают. Но на инструкции, напечатанной красными буквами, был пункт, гласивший, что кран не следует перекрывать, пока в печке горит огонь. Его следует оставлять работающим, при этом сбавив напор воды, до тех пор пока огонь не погаснет. В противном случае, и здесь снова прозвучало слово pericoloso, плита взорвется.

Мистер Уилкинс залез в ванну, закрыл кран, и плита взорвалась, как и предупреждала инструкция. Взорвалась она, к счастью, только внутри, но взорвалась с ужасающим шумом, и мистер Уилкинс выскочил из ванны и бросился к двери, и только инстинкт, рожденный годами тренировок, заставил его схватить полотенце, пока он бежал.

Кроха, наполовину пересекшая лестничную площадку по пути к выходу, услышала взрыв.

«Боже правый, – подумала она, вспомнив инструкцию, – вот и мистер Уилкинс!»

Она ринулась к лестнице, чтобы позвать слуг, куда в этот момент выбежал мистер Уилкинс, сжимая в руках полотенце. Они столкнулись друг с другом.

«Эта чертова ванна!» – воскликнул мистер Уилкинс, возможно, единственный раз в жизни позабыв о самоконтроле; но он был раздосадован.

Так и случилось знакомство. Мистер Уилкинс, едва прикрытый полотенцем, оставляющим на виду его плечи и ноги, и леди Кэролайн Дестер, ради встречи с которой он, проглотив весь свой гнев на жену, приехал в Италию.

Ведь Лотти в своем письме сообщила ему, кто находится в Сан-Сальваторе, кроме нее самой и миссис Эрбутнот, и мистер Уилкинс сразу понял, что это шанс, который может больше не подвернуться. Лотти вскользь указала: «Здесь есть еще две женщины, миссис Фишер и леди Кэролайн Дестер», но этого было достаточно. Он знал все о Дройтвичах, об их богатстве, связях, месте в истории и о том, что, если они захотят, то смогут осчастливить еще одного поверенного, добавив его к тем, кого они уже наняли. Некоторые люди нанимали одного поверенного для одной области своих дел, а другого – для другой. Дела Дройтвичей, должно быть, крайне многообразны. Он также слышал – поскольку, по его мнению, слышать и запоминать было частью его профессии – о красоте их единственной дочери. Даже если сами Дройтвичи не нуждались в его услугах, их дочь могла. Красота заводит человека в странные ситуации, и совет никогда не будет лишним. И если никто из них – ни родители, ни дочь, ни их блестящие сыновья – не нуждался в его профессиональных услугах, это было, несомненно, ценнейшее знакомство. Оно открывало перспективы. Оно открывало новые возможности. Он мог бы жить в Хэмпстеде годами и больше не встретить такого шанса.

Как только письмо жены дошло до него, он телеграфировал и собрал вещи. События приняли деловой оборот. Он был не из тех, кто теряет время в таких случаях, и не из тех, кто рискует шансом, пренебрегая приветливостью. Он встретил жену вполне приветливо, понимая, что приветливость в таких обстоятельствах – это мудрость. Кроме того, он и в самом деле чувствовал себя в настроении быть приветливым. В кои-то веки Лотти действительно помогала ему. Он ласково поцеловал ее, выходя из «Мухи Беппо», и испугался, что она, должно быть, встала очень рано; он не жаловался на крутизну подъема; он с удовольствием рассказывал ей о своем путешествии, а когда к нему обращались, послушно любовался видами. В его голове все было четко расписано: что он собирается сделать в этот первый день – побриться, принять ванну, надеть чистую одежду, немного поспать, а затем – обед и знакомство с леди Кэролайн.

В поезде он подбирал слова, тщательно продумывая их, чтобы хоть как-то выразить свое удовлетворение от встречи с той, о ком он и весь мир знают не понаслышке. И сделать это, конечно, деликатно, очень деликатно: небольшое, тактичное упоминание о ее выдающихся родителях и той роли ее семьи в истории Англии; пара фраз о ее старшем брате лорде Уинчкомбе, представленном к Кресту Виктории в конце войны при обстоятельствах, что могли заставить, а могли и не заставить сердце каждого англичанина чаще биться от гордости. И вот первые шаги к тому, что вполне могло бы стать поворотным моментом его карьеры, были бы сделаны.

И вот он здесь… нет, это просто ужасно, что может быть ужаснее? Только полотенце на нем, вода, стекающая с ног, и это восклицание. Он сразу понял, что эта женщина – леди Кэролайн, – как только прозвучало это восклицание. Мистер Уилкинс редко выражался подобным образом и никогда, никогда в присутствии дамы или клиента. А что касается полотенца… зачем он приехал? Почему он не остался в Хэмпстеде? Пережить это было бы невозможно.

Но мистер Уилкинс сокрушался от отсутствия Крохи. Она, по правде говоря, при первом же взгляде на него предприняла нечеловеческое усилие, чтобы не рассмеяться, но, подавив смех и вернув лицу серьезность, заговорила так обыденно, словно на нем была вся одежда: «Как поживаете?»

Какие безупречные манеры! Мистер Уилкинс мог бы поклониться ей. Это изысканное спокойствие. Голубая кровь, конечно же, дает о себе знать.

Переполненный благодарностью, он взял предложенную ею руку с ответным: «Как поживаете?», и простое повторение привычных слов, казалось, волшебным образом вернуло ситуацию в нормальное русло. Действительно, он почувствовал такое облегчение, как естественно – пожимать руку, формально здороваться. Он и забыл, что на нем только полотенце: к нему вернулась его профессиональная выучка. Он забыл, как выглядел, но не забыл, что это леди Кэролайн Дестер, дама, ради которой он проделал весь путь в Италию, и не забыл, что именно ей, ее прекрасному и важному лицу, он адресовал свое ужасное восклицание. Он должен немедленно попросить у нее прощения. Произнести подобное при даме – любой даме, но из всех дам именно ей…

– Боюсь, я использовал непростительные выражения, – начал мистер Уилкинс серьезно, столь же серьезно и чинно, как если бы на нем была одежда.

– Я сочла это вполне уместным, – сказала Кроха, привыкшая ко всякого рода «чертам».

Мистер Уилкинс вновь почувствовал невероятное облегчение и успокоение от такого ответа. Значит, обиды не было. Вновь голубая кровь. Только голубая кровь могла позволить себе такое терпимое, такое понимающее отношение.

– Я говорю с леди Кэролайн Дестер, не так ли? – спросил он, и голос его зазвучал еще более серьезно, чем обычно, ибо он должен сдерживать слишком большое удовольствие, слишком большое облегчение, слишком большую радость от помилования и освобождения от наказания, чтобы не провалиться в них.

– Да, – ответила Кроха и, к своему ужасу, не смогла сдержать улыбки. Она просто не смогла. Вроде и не собиралась она ему улыбаться, но он действительно выглядел, если не обращать внимания на полотенце и обнаженные ноги, словно в церкви, позже он так и заговорил.

– Позвольте представиться, – сказал мистер Уилкинс со всей строгостью салонного церемониала, – меня зовут Меллерш-Уилкинс.

На этих словах он инстинктивно протянул руку второй раз.

– Я подумала, что, вероятно, это вы и есть, – сказала Кроха, второй раз пожав руку и вновь не сдержав улыбки.

Он уже собирался приступить к первой из изящных речей, которые заготовил в поезде, не обращая внимания на то, что остался без одежды, но по лестнице сбежали слуги и одновременно в дверях гостиной появилась миссис Фишер. Все закрутилось, и слуги, шедшие на кухню, и миссис Фишер, вышагивающая по своим комнатам, не успели, услышав шум, появиться до второго рукопожатия.

Слуги, услышав страшный шум, сразу поняли, что произошло, и бросились в ванную, чтобы попытаться остановить потоп, не обращая внимания на фигуру в полотенце на лестничной площадке, но миссис Фишер не догадывалась о причине шума и, выйдя из своей комнаты, встала, облокотившись на дверной проем.

Этого было достаточно, чтобы сбить с толку любого. Леди Кэролайн пожимает руку тому, кто, будь он одет, очевидно, был бы мужем миссис Уилкинс, и оба они разговаривают так, словно…

Тут Кроха заметила миссис Фишер. Она сразу же повернулась к ней.

– Позвольте представить вам мистера Меллерша-Уилкинса, – изящно произнесла она, – он только что приехал. А перед вами, – обратилась она уже к мистеру Уилкинсу, – миссис Фишер.

И мистер Уилкинс, не отличавшийся учтивостью, сразу же отреагировал по общепринятым правилам этикета. Сначала он поклонился пожилой даме в дверях, затем подошел к ней, оставляя мокрые следы на полу, и, дойдя до нее, вежливо протянул руку.

– Очень приятно встретить друга моей жены, – сказал мистер Уилкинс своим точно настроенным голосом.

Кроха же растворилась в саду.

Глава 15

После произошедшего у миссис Фишер и леди Кэролайн, когда они собрались на ужин, росло глубокое понимание мистера Уилкинса. Теперь он больше не казался им просто незнакомцем. В той ситуации при их первой встрече, если бы он был полностью одет, он не смог бы произвести на них такое впечатление. Лед тронулся. Они ощутили нечто вроде близости и снисходительности, напоминающей чувства медсестер к пациентам или нянечек к детям, когда те купаются, ведь они видели его обнаженные ноги.

Что именно сказала ему миссис Фишер на следующий день, когда первичное волнение спало, так и останется загадкой. Тем не менее извинения от мистера Уилкинса оказались столь искренними и уместными, что в конце концов она почувствовала к нему симпатию и доброту. Это был просто несчастный случай, а от них никто не застрахован. И когда в конце концов она встретилась с ним на ужине – одетого с иголочки и гладко выбритого, – ее охватило это необычное чувство понимания, а также гордость за его внешний вид и то, что он говорил вслух.

Миссис Фишер не сомневалась, что общество мужчин лучше компании женщин. Само присутствие мистера Уилкинса, его речи возводили обычный ужин в ранг торжества – именно что торжества, – до уровня настоящего светского раута. Он говорил так, как обычно разговаривают мужчины между собой, хоть и оставался достаточно изящен в отношении леди Кэролайн, но до пошлости не опускался. Изящен он был и в отношении миссис Фишер, и когда за этим столом впервые коснулись политики, слушал ее как полагается, уважая ее желание высказаться, и относился к замечаниям в нужной степени уважительно. Что касалось Ллойда Джорджа и литературных пристрастий, он во многом с ней соглашался. Что ж, это был живой застольный разговор. К тому же он любил орехи. Странно, как он умудрился жениться на миссис Уилкинс.

Лотти, наблюдая за происходящим, была приятно удивлена. Она считала, что Меллершу нужно как минимум два дня, чтобы достичь такой близости, но волшебство Сан-Сальваторе сработало сразу. И дело было не только в его вежливом поведении за столом – она уже много раз была свидетелем его обаяния на официальных ужинах, но сегодня он был ласков с ней наедине, так что, когда она укладывала волосы, он сделал ей комплимент и поцеловал. Поцеловал! И никаких «доброе утро» или «доброй ночи»!

Она решила не говорить ему до завтра о своих финансовых тратах и о том, что Роуз вовсе не является хозяйкой. Зачем портить такой чудесный вечер? Лотти собиралась поделиться всей правдой позже, когда он немного расслабится, но ей не хотелось омрачать его радостное настроение в первый день. Пусть он укоренится в этом раю.

Она светилась от восторга, охваченная магией Сан-Сальваторе, и даже неприятный инцидент с ванной не испортил ей настроения. Она осознала, что отпуск был ему необходим. Как же она была к нему сурова, когда сама предпочла бы Италию! Но, как оказалось, это место даже лучше, хотя она не имела к этому никакого отношения.

Она весело общалась и смеялась, страх перед ним полностью исчез, и даже когда, пораженная его безупречным видом, сказала, что он такой чистый, что его можно есть, это вызвало смех не только у Крохи, но и у Меллерша. В домашней обстановке она бы не осмелилась на такое замечание и он бы не допустил этого.

Вечер складывался замечательно. Каждый раз, когда Кроха смотрела на мистера Уилкинса, она представляла его в полотенце, оставляющем за собой влажные следы, и это помогало ей чувствовать себя с ним спокойнее. Миссис Фишер была в восторге от него. В Роуз мистер Уилкинс увидел подходящую хозяйку, умиротворенную и разумную, и был восхищен тем, что она уступила место во главе стола – это было знаком уважения к возрасту миссис Фишер. Миссис Эрбутнот показалась ему довольно стеснительной, самой скромной из трех дам. Он встретил ее одну в гостиной перед ужином и, выразив благодарность за доброту и приглашение присоединиться, заметил, как она смутилась. Возможно, она была от природы робкой. Она покраснела и что-то пробормотала, в это время пришли остальные. За ужином она держалась наиболее сдержанно. Позже он обязательно узнает ее лучше, в чем не сомневался ни на секунду.

Леди Кэролайн была именно такой, как он ее себе вообразил, и даже лучше; с удовольствием воспринимала все его слова, которые он ловко произносил в паузах между блюдами. Миссис Фишер соответствовала тому образу пожилой дамы, о котором он мечтал на протяжении всей своей карьеры; и даже Лотти изменилась к лучшему, став, совершенно очевидно, au mieux[3] – мистер Уилкинс знал все необходимые нюансы французского языка. Весь день его мучила мысль о том, как он разговаривал с леди Кэролиной, не осознавая, что не одет, и в конце концов он написал ей записку с искренними извинениями и надеждой, что она простит его удивительную и непростительную рассеянность. Она ответила ему написанным карандашом на обратной стороне конверта: «Не переживайте». Успокоившись, он принял ее слова. В итоге он чувствовал внутреннее спокойствие. Перед сном даже щипнул жену за ушко. Она оказалась в шоке. Такие проявления нежности…

Утро не принесло никаких перемен, и мистер Уилкинс сохранял спокойное настроение в течение всего дня, несмотря на то что это был первый день второй недели, а значит, настало время платить по счетам. В этот момент Лотти наконец решилась на признание – отвлекать было больше нельзя, хотя ей этого очень хотелось. Она не испытывала страха, была смелой и готова ко всему, но настроение Меллерша было настолько хорошим, что не стоило рисковать его портить. Однако после завтрака Костанца пришла с целой связкой помятых листков, где карандашом были записаны суммы, и, постучав к миссис Фишер, была отослана, затем, постучав в дверь леди Кэролайн, также была прогнана. Когда она постучала в спальню Роуз и не получила никакого ответа, так как Роуз ушла на прогулку, она поймала Лотти, которая показывала дом Меллершу, и, произнося все быстрее, начала ей торопливо передавать бумаги, сбрасывая с себя тяжесть. Тогда Лотти осознала, что прошла неделя а никто не расплатился.

– Чего хочет эта дама? – поинтересовался Меллерш самым доброжелательным тоном.

– Денег.

– Денег?

– Да, это счета за содержание.

– Ну, тебя это не касается, – с легкостью ответил мистер Уилкинс.

– О нет, касается…

И в результате последовало неизбежное признание. Меллерш воспринял это удивительным образом. Создавалось впечатление, что его намерение копить деньги имело в виду именно такую трату на роскошь. Он не стал допрашивать Лотти, как это сделал бы дома, просто выслушал ее историю о том, как она его обманула, и, когда она завершила извинениями, он лишь произнес: «Ну что может быть лучше хороших каникул?»

После этого она взяла его под руку и, прижавшись к нему, вскликнула:

– О Меллерш, ты такой замечательный!

И она покраснела от гордости за него.

То, как быстро он адаптировался к обстановке и стал добр, явно указывало на его истинную склонность к добру и красоте. Он чувствовал себя совершенно комфортно в этом оазисе спокойствия. Удивительно, насколько неправильно она его воспринимала, а на самом деле он был настоящим дитя света. Можно только подумать, он не выругал ее за ту ужасную ложь, которую она сказала перед отъездом, более того – он вообще ничего на эту тему не произнес! Невероятно. Но это не так уж странно – он сейчас в раю. А в раю никто не упрекает и не стремится прощать: все слишком счастливы для этого. Она крепко сжала его руку в порыве благодарности, и хотя он не отстранился, он также не ответил на ее жест. Мистер Уилкинс был спокойным человеком и редко испытывал нужду что-либо сжимать.

Согласно мнению слуг, именно она соответствовала своему возрасту и манерам, чтобы оплачивать услуги. Именно ей, пока миссис Фишер завершала свой туалет – надевала шляпу с вуалью, поправляла перьевое боа и натягивала перчатки, так как впервые за время своего пребывания собиралась прогуляться по нижнему саду, – Костанца сообщила, что если ей не предоставят деньги для уплаты долгов прошлой недели, лавки в Кастаньето откажутся давать кредит на грядущую неделю. А дело было не только в кредите, но и в том, что Костанца также хотела рассчитаться со всеми своими родственниками и понять, как гостьи замка отреагируют на получившиеся цифры. Ей нечем будет оплатить еду для завтрашнего обеда. Вскоре будет colazione[4], а как же готовить colazione без мяса, рыбы, яиц и прочего…

Миссис Фишер забрала у нее счет и была ошеломлена получившимися суммами, да так, что решила сесть за стол и внимательно все изучить.

Костанце пришлось пережить крайне неприятные полчаса. Она совсем не ожидала, что англичане могут проявлять такую мелочность. А la Vecchia[5], как на кухне окрестили миссис Фишер, неплохо владела итальянским и с настойчивостью, заставлявшей Костанцу испытывать стыд, подробно изучала каждый пункт, требуя разъяснений по всему.

К сожалению, объяснить почти не было чем, кроме того факта, что Костанца провела чудесную неделю, свободно занимаясь всем, чем только захотела, и вот к чему это привело. Вместо слов Костанца зарыдала. Ей уже сейчас было ужасно осознавать, что она вынуждена готовить под бдительным контролем в атмосфере недоверия, но что скажут ее родные, когда ей придется аннулировать ранее сделанные заказы? Они подумают, что у нее нет власти, и начнут ее презирать.

Костанца плакала, но миссис Фишер была непреклонна. На медленном и возвышенном итальянском, напоминающем слог «Ада», она заявила, что до конца недели ничего не заплатит, и что с этого момента еда должна быть такой же качественной, но стоить вчетверо меньше.

Костанца в ужасе лишь развела руками.

На следующей неделе, продолжала упрямая миссис Фишер, если все будет выполнять, как она приказывала, она полностью оплатит две недели. В противном случае – и здесь она замерла, не имея четкого плана действий в таком случае. Ее молчание и грозный взгляд испугали Костанцу не на шутку.

После этого, жестом отпустив Костанцу, миссис Фишер отправилась на поиски леди Кэролайн. Сначала ей казалось, что именно леди Кэролайн отвечает за меню и цены, но вскоре стало ясно, что повар с самого начала оставался один на один с самой собой, что было абсолютно неприемлемо.

В спальне Крохи не оказалось, однако миссис Фишер открыла дверь, заподозрив, что Кроха просто не отзывается на стук. В комнате все еще витал ее запах.

«Какой аромат!» – поморщилась миссис Фишер. Как жаль, что Карлейль не поговорил с девушкой хотя бы несколько минут. Но, вероятно, даже он…

Спустившись в сад, чтобы отыскать Кроху, она столкнулась с мистером Уилкинсом, который сидел в шляпе и потягивал только что подоженную сигару. Несмотря на свое снисходительное к нему отношение, она не могла вынести дыма в доме. Места для курения было с головой, и даже мистер Фишер скоро избавился от этой вредной привычки.

Мистер Уилкинс, завидев ее, тут же снял шляпу и выбросил сигару. Он бросил ее в вазу, в которой стоял роскошный букет лилий. Миссис Фишер, зная, какую ценность для мужчин имели только что раскуренные сигары, не могла не впечатлиться таким стремительным и очаровательным аманд онорабль.

Правда, сигара не добралась до воды, а застряла в цветах. И теперь дымилась в вазе – странная и неуместная деталь.

– Куда вы, моя ми… – завел мистер Уилкинс, но одернул себя.

Неужели здешнее утро так на него повлияло, что ему пришло в голову обратиться словами из детского стишка к самой миссис Фишер? Он даже не думал, что знает их. Невероятно. Как эта глупость могла прилипнуть к нему, еще и сейчас? Он чувствовал глубокое уважение к миссис Фишер и никогда не посмел бы оскорбить ее, обратившись к ней как к служанке, все равно, милой или нет. Он старался быть крайне вежливым. Она была женщиной со связями и, думал он, с капиталом. За завтраком они прекрасно провели время, и он был поражен ее близкими отношениями со столь известными личностями Викторианской эпохи. Это был отдых, вспоминать их, учитывая, как он уставал на георгианских вечеринках у своего зятя в Хэмпстед-Хите. Они с миссис Фишер сближались, и она уже намекала, что в будущем не против стать его клиенткой. Он ни за что ее не оскорбит. Так испугался, что все испортил.

Но та даже не обратила внимания.

– Решили пройтись? – спросил он чрезмерно обходительно, уже навострившийся ее сопроводить, если та даст положительный ответ.

– Я ищу леди Кэролайн, – сказала миссис Фишер и пошла к стеклянной двери, выходившей в сад.

– Приятное дело, – ответил мистер Уилкинс. – Могу ли я вам помочь? Позвольте… – он открыл перед ней дверь.

– Уже обыкновенно она сидит среди тех кустов, – сказала миссис Фишер. – И я не думаю, что это приятное дело. Из-за ее попустительства у нас накопились огромные суммы, на что ей необходимо указать и отчитать.

– Леди Кэролайн? – мистер Уилкинс не желал ей этой участи. – Скажите, какое отношение леди Кэролайн имеет к счетам?

– Право управлять хозяйством досталось ей, и, так как мы платим равные доли, это благородное право…

– Что ж… Вы хотите сказать, что леди Кэролайн управляет всем тем, что разделяете вы? В том числе и моя жена? Моя дорогая, я не знаю, что сказать. Вам известно, что она дочь Дройтвичей?

– Вот она кто такая, – сказала леди Фишер, тяжело ступая по камешкам, ведущим к тайному месту. – Теперь все ясно. Путаница, которую этот Дройтвич устроил в своем департаменте во время войны, стала скандалом. Дело касалось хищений из общественных фондов.

– Но это невозможно, чтобы дочь Дройтвичей… – завел мистер Уилкинс.

– Дройтвичи здесь ни при чем, – прервала его миссис Фишер. – Если есть обязательства, выполни их. Я не желаю расставаться с деньгами попусту из-за Дройтвичей.

Суровая старая дама. Возможно, общение с ней окажется сложнее, чем он предполагал. Но несомненно, она обеспеченная. Только осознание своего колоссального богатства может позволить ей так вести себя с Дройтвичами. Он спрашивал Лотти о миссис Фишер, но у нее было весьма расплывчатое представление о ее финансовом положении. Она лишь заметила, что ее дом напоминает мавзолей с плавающей золотой рыбкой. Однако теперь он пришел к выводу, что обстоятельства действительно благоприятны. И он сожалел, что согласился сопровождать миссис Фишер. У него не было желания наблюдать, как она будет упрекать леди Кэролайн Дестер.

И вновь он, разумеется, не мог представить, что творилось в голове у Крохи. Что она чувствовала, увидев, как мистер Уилкинс обнаружил ее место с самого утра – ведь выражение ее лица было поистине невинным. Она убрала ноги с парапета, на который уселась миссис Фишер, и внимательно выслушала вступление о том, что у миссис Фишер нет возможности бездумно тратить деньги на хозяйственные нужды. Однако Кроха прервала ее, вытащив одну из подушек из-под головы.

– Вот, возьмите, – предложила Кроха, протягивая подушечку миссис Фишер. – Вам будет комфортнее сидеть на ней.

Мистер Уилкинс быстро поднялся и принял от нее подушечку.

– Спасибо большое, – поблагодарила миссис Фишер.

После небольшой паузы ей было трудно вернуться к своей мысли. Мистер Уилкинс, проявив такт, аккуратно положил подушечку между слегка поднявшейся миссис Фишер и каменным парапетом, за что она снова ощутила необходимость сказать «спасибо». Ее прервали. Кроме того, леди Кэролайн не произнесла ни слова в свое оправдание, лишь наблюдала за ней с видом внимательного ангела.

Мистер Уилкинс подумал, что, вероятно, нелегко делать замечания представительнице рода Дестеров, особенно когда она выглядит так беззащитно и молчаливо. Он обрадовался, заметив, что и миссис Фишер это почувствовала, потому что ее напор ослаб, и в конце она даже растрогалась.

– Вам следовало сообщить мне, что не собираетесь этим заниматься.

– Но я и не думала, что вы можете посчитать, будто я займусь этим, – сказала Кроха удивительно мелодично.

– Мне хотелось бы узнать, что вы предлагаете делать вплоть до нашего отъезда, – сказала миссис Фишер.

– Ничего, – ответила Кроха, улыбнувшись.

– Ничего? То есть…

– Прошу прощения, дамы, – аккуратно вмешался мистер Уилкинс, как можно более вежливо, – могу я сделать предложение…

Обе взглянули на него и, вспомнив, как они с ним встретились, стали внимательны.

– Я бы посоветовал не портить столь прекрасный отпуск такими мелочами, – сказал он.

– Абсолютно! – подтвердила миссис Фишер. – Именно это я и пытаюсь сказать.

– Вы правы. Наиболее разумно, – предложил мистер Уилкинс, – будет позволить нашей кухарке, которая при всем при этом прекрасна, рассчитывать на оплату по количеству человек.

– Эту сумму она должна использовать для качественного обслуживания. Вычислить ее довольно просто. Например, взять стоимость стандартного номера в гостинице и разделить ее наполовину или даже на четверых.

– А что делать с этой неделей? – спросила миссис Фишер. – С этими огромными суммами за первую неделю? Как быть?

– Пусть они будут моим подарком Сан-Сальваторе, – сказала Кроха, которой не понравилась мысль о том, что Лотти придется взять из накоплений больше, чем та планировала.

Тишина. Миссис Фишер начала терять равновесие.

– Что ж, если вы готовы так легко прощаться с деньгами… – сказала она, осуждая расточительность, но чувствуя облегчение. Мистер Уилкинс вновь удивился манерам, свойственным голубой крови. Его восхищение вызывала не только готовность беззаботно тратить деньги, но и легкость, с которой это делают. Это было важно и для его профессиональной деятельности. Однако миссис Фишер, увы, не проявила должного понимания. Она согласилась на предложение, что заставило его подумать о том, что, несмотря на свое богатство, она обладала бережливым характером. Это не было ее желанием. Подарок пусть останется подарком, тут не стоит рассуждать. Если леди Кэролайн находит радость в том, чтобы предоставить его жене и миссис Фишер пищу на неделю, то они должны принять это предложение с искренней признательностью. Подарки нужно уметь принимать.

От лица своей супруги мистер Уилкинс изложил все мысли, которые она могла бы донести, добавив с улыбкой, обращаясь к леди Кэролайн, что только с легким намеком на остроумие можно принимать подарки, чтобы не вызвать неловкости у того, кто решил расщедриться. Он заметил, что в этом случае его жена может принять леди Кэролайн как хозяйку замка на протяжении первой недели. Затем, обратившись к миссис Фишер, он высказался, что ей и его жене стоит написать леди Кэролайн письмо с благодарностью. «И адресовать его следует “некоему Коллинзу”, – с легким вопросом усмехнулся он, продемонстрировав свои познания в литературной истории. – Да, адресовать следует “некоему Коллинзу”, это гораздо изящнее, чем просто “Управляющему”».

Кроха улыбнулась и протянула портсигар. Миссис Фишер не могла не растаять. Благодаря мистеру Уилкинсу был найден способ избежать лишних трат, которые она ненавидела так же сильно, как саму необходимость платить. При этом появился способ вести хозяйство более трезво. Она уже решила, что, несмотря на свой краткий отдых, ей все равно придется заниматься этим хозяйством. Либо из-за полного равнодушия леди Кэролайн, либо из-за неспособности тех двоих двух слов связать на итальянском. В конечном итоге, ей все равно придется вызвать Кейт Ламли. Кейт могла бы помочь. Они обе учились итальянскому вместе. Это стало бы поводом для ее приезда.

Предложение мистера Уилкинса было куда более разумным, чем могло показаться. Он удивительный человек. Что ни говори, но трудно представить себе более подходящего и приятного спутника, чем умный и достаточно зрелый джентльмен. Когда она встала, так как дело, ради которого пришла, было завершено, и сказала, что хочет немного прогуляться перед обедом, мистер Уилкинс, в отличие от большинства мужчин, знакомых ей, не остался с леди Кэролайн, а попросил разрешения составить ей компанию. Он предпочитал занимательные беседы привлекательным дамам. Это разумный и приятный в общении человек, образованный и светский. Она искренне обрадовалась, что не отправила сообщение Кейт накануне. Зачем ей Кейт, когда рядом было более интересное общество?

На самом деле мистер Уилкинс сопровождал миссис Фишер и по другой причине. Он просто встал, намереваясь попрощаться, но заметил, что леди Кэролайн снова устроилась на парапете, положив ноги и закрыв глаза.

Дочь Дройтвичей решила отдохнуть.

Он и подумать не мог, чтобы ей помешать.

Глава 16

На вторую неделю настали спокойные времена. Прибытие мистера Уилкинса, которого три опасались, в то время как четвертая была спокойна благодаря вере в силу Сан-Сальваторе, не только не нарушило эту гармонию, но и усилило ее. Мистер Уилкинс легко вписался в коллектив. Он был настроен угодить всем и действительно справился с этой задачей. Его доброта по отношению к жене проявлялась не только на глазах у публики, что было привычно для нее, но и наедине, что говорило о его искреннем желании быть милым. Он чувствовал благодарность к ней за то, что она познакомила его с леди Кэролайн, и в результате возникли теплые чувства. Кроме того, он испытывал гордость. Оказалось, что в ней есть нечто большее, чем он первоначально предполагал, раз леди Кэролайн так тепло к ней относилась. Чем более он воспринимал Лотти как действительно милую особу, тем больше она раскрывалась и очаровывала. Это трогательное соприкосновение способствовало обоюдному одухотворению, истинному добродетельному кругу.

Меллерш приобрел с ней особую близость. Так, как ему представлялся этот процесс. По своей сути он был человеком сдержанным, и от него трудно было ожидать проявлений тепла, но, как считала Лотти, Сан-Сальваторе оказал на него такое сильное влияние, что во второй неделе он иногда гладил ее за обеими ушами, а не только за одним. Лотти, пораженная таким быстрым развитием их связи, размышляла. Все будет продолжаться в том же духе до тех пор, пока на третьей неделе ушей от ее ласк не останется вовсе.

Он проявлял особую заботу в отношении к туалету и искренне старался не занимать много места в их тесной спальне. В ответ на это Лотти старалась не мешать ему, и спальня стала ареной дружеского соперничества, где каждый из них все больше восхищался качествами другого. Он перестал принимать ванну, несмотря на то что поломки были устранены, и каждое утро, просыпаясь, спешил к морю. Несмотря на холодные ночи, в которые вода была прохладной, он в ней окунался, как настоящий мужчина, и приходил на завтрак, потирая руки и заявляя миссис Фишер, что готов на все.

Не зря Лотти была убеждена, что воспротивиться божественной атмосфере Сан-Сальваторе невозможно, и получила тому ясное подтверждение, когда мистер Уилкинс, известный Роуз как человек с темными желаниями, а Крохе как человек с холодным сердцем, изменился. Это заставило Роуз и Кроху задуматься о том, что слова Лотти о благоприятности Сан-Сальваторе чистая правда. Они стали более открытыми к ее мнению, поскольку сами ощутили влияние этого места. На второй неделе их пребывания туман спал. Кроха разбиралась с самой собой и уже начала теплее относиться к родным и друзьям, осознав, какие невероятные подарки преподнесла ей судьба. Роуз же, чья внутренняя жажда была неутомима, поняла, что просто хотеть счастья – пустое. Нужно или прекратить это или дать волю чувствам и написать Фредерику приглашение.

«Если мистера Уилкинса можно изменить, – подумала Роуз, – то почему не Фредерика?» Как было бы чудесно, как даже чересчур чудесно, если бы это место подействовало и на него и помогло им хоть немного понять друг друга, хоть немного сблизиться. Роуз, чей характер все больше раскрывался, теперь начинала думать, что ее упрямая непримиримость к его книгам и суровая увлеченность добрыми делами были глупостью и, возможно, даже неправильными. Он был ее мужем, и она отпугнула его. Она отпугнула любовь, драгоценную любовь, и это не могло быть добром. Разве Лотти не была права, когда сказала на днях, что ничто, кроме любви, не имеет значения? Ничто, безусловно, не кажется таким уж полезным, если оно не основано на любви. Но, однажды напуганное, может ли оно когда-нибудь вернуться? Да, возможно, в этой красоте, возможно, в атмосфере всеобщего счастья, Лотти и Сан-Сальваторе, которое, казалось, распространялось между ними как некая божественная инфекция.

Однако сначала она должна была доставить его туда, а он, конечно, не смог бы добраться туда, если бы она не написала ему и не сообщила, где находится.

Она напишет. Она должна написать, потому что, если она напишет, у него, по крайней мере, будет шанс приехать, а если нет, то его явно не будет. И тогда, оказавшись здесь, в этой красоте, когда вокруг все такое мягкое, доброе и ласковое, было бы легче сказать ему, попытаться объяснить, попросить о чем-то другом, по крайней мере, о попытке изменить что-то в их жизни в будущем, вместо пустоты разлуки, холод – о, холод – вообще ни от чего, кроме великой ветрености веры, великой безрадостности дел. Ведь один человек в мире, один-единственный человек, принадлежащий тебе, самый родной, с которым можно разговаривать, о котором можно заботиться, любить, которым можно интересоваться, стоил больше, чем все речи с трибун и комплименты председателей в мире. К тому же это стоило большего – Роуз ничего не могла с собой поделать, – чем все молитвы.

Эти переживания были не в голове, как у Крохи, которая была свободна от желаний, а в груди. Они поселились там. Именно в груди Роуз испытывала боль и чувствовала себя такой ужасно одинокой. А когда мужество покидало ее, как это случалось в большинстве случаев, и казалось невозможным написать Фредерику, она смотрела на мистера Уилкинса и приходила в себя.

Однако сначала его надо залучить сюда, а как же он приедет, если она не напишет ему и не сообщит, где именно находится?

Вот он, изменившийся человек. Вот он, каждый вечер входящий в эту маленькую, неуютную комнату, близость которой вызывала у Лотти единственное опасение, и выходящий из нее утром, и Лотти тоже выходит оттуда, и они оба такие же безоблачные и такие же приятные друг с другом, как и тогда, когда вошли. И разве он, такой придирчивый к домашнему хозяйству, как сказала ей Лотти, при малейшей неприятности, не вышел из катастрофы в Бате таким же нетронутым духом, как Седрах, Мисах и Авденаго, когда они вышли из огня? В этом месте происходили чудеса. Если это могло случиться с мистером Уилкинсом, то почему бы не случиться с Фредериком?

Она быстро встала. Да, она будет писать. Она сейчас же пойдет и напишет ему.

Но…

Она помолчала. Допустим, он не ответит. Допустим, даже не ответит.

И она снова села, чтобы еще немного подумать.

В этих раздумьях Роуз провела большую часть второй недели.

Затем появилась миссис Фишер. На второй неделе ее беспокойство возросло. Оно возросло до такой степени, что у нее с таким же успехом могло вообще не быть собственной гостиной, потому что она больше не могла сидеть. Миссис Фишер не могла усидеть и десяти минут. И в дополнение к беспокойству, когда дни второй недели шли своим чередом, у нее появилось странное ощущение, которое беспокоило ее, – поднимающийся сок. Ей было знакомо это чувство, потому что в детстве она иногда испытывала его особенно быстрыми веснами, когда сирень и сиреневый цвет, казалось, расцветали за одну ночь, но было странно испытывать его снова спустя более пятидесяти лет. Ей хотелось бы поделиться с кем-нибудь этим ощущением, но ей было стыдно. В ее возрасте это было такое нелепое ощущение. Однако все чаще и чаще, и с каждым днем все чаще и чаще, у миссис Фишер возникало нелепое чувство, что она вот-вот лопнет.

Она из-за всех сил постаралась подавить это ужасное чувство. Да уж, расцвет. Она слышала о сухих палочках, кусках сухого дерева, которые внезапно распускают свежие листья, но только в легендах. Она не была легендой. Она прекрасно понимала, что ей причитается. Чувство собственного достоинства требовало, чтобы в ее возрасте она не имела ничего общего со свежими листьями. И все же это было так. Ощущение, будто в любой момент на ней зашелестит зелень.

Миссис Фишер была расстроена. Было много вещей, которые ей не нравились больше всего на свете, и одной из них было то, что пожилые люди воображали, что чувствуют себя молодыми, и вели себя соответственно. Конечно, они только воображали это, они только обманывали себя. Но какими плачевными были результаты. Сама она старела так, как и положено стареть людям, неуклонно и прочно. Никаких перерывов, никаких запоздалых воспоминаний и судорожных возвращений. Если после стольких лет она сейчас поддастся обману и совершит какой-нибудь неподходящий прорыв, это будет унизительно.

На второй неделе она была благодарна судьбе за то, что рядом не было Кейт Ламли. Было бы крайне неприятно, если бы в ее поведении что-то изменилось, если бы Кейт наблюдала за ней. Кейт знала ее всю свою жизнь. Она чувствовала, что может позволить себе расслабиться – тут миссис Фишер нахмурилась, глядя на книгу, на которой тщетно пыталась сосредоточиться, ибо откуда взялось это выражение? – гораздо менее болезненно перед незнакомцами, чем перед старым другом. Старые друзья, размышляла миссис Фишер, постоянно сравнивают человека с тем, кем он был раньше. Они всегда так делают, если человек развивается. Они удивляются такому развитию событий. Они оглядываются назад. Они ожидают покоя, скажем, после пятидесяти лет, до конца своих дней.

«С их стороны это полная чушь», – подумала миссис Фишер, пробегая глазами строчку за строчкой по странице, и ни одно слово из этого не доходило до ее сознания. Это обрекает человека на преждевременную смерть. Человек должен продолжать развиваться, не без достоинства, каким бы старым он ни был. Она ничего не имела против развития, против наступающей старости, потому что, пока человек жив, он не мертв – очевидно, решила миссис Фишер, а развитие, перемены, созревание – это жизнь. Что бы ей не понравилось, так это незрелость, возвращение к чему-то невнятному. Ей бы это очень не понравилось. И она чувствовала, что это может произойти, что ее беспокоило. Только в постоянном движении она могла отвлечься. Становясь все более беспокойной и не в силах больше сидеть взаперти, она все чаще и чаще бесцельно бродила по верхнему саду, на удивление Крохи, особенно когда та обнаружила, что все, что делала миссис Фишер, так это внимание пейзажу, собирание ягод, возвращение домой, после чего та снова приходила, срывала несколько сухих листочков с розоватых кустов и вновь удалялась.

В беседе с мистером Уилкинсом она находила временное облегчение, но, хотя он присоединялся к ней, когда мог, он не всегда был рядом, поскольку благоразумно распределял свое внимание между тремя дамами, а когда он был где-то в другом месте, ей приходилось самой справляться со своими мыслями. Возможно, именно из-за избытка света и красок в Сан-Сальваторе все остальные места казались темными. А Принс-оф-Уэльс-террас действительно казалась очень мрачным местом, куда хотелось вернуться – темная, узкая улочка, и ее дом, такой же темный и узкий, как улица, где на самом деле ничего нет. Золотых рыбок едва ли можно было назвать живыми, максимум – полуживыми и уж точно не молодыми, а кроме них, здесь были только служанки, да и те уже хрычовки.

Хрычовки. Миссис Фишер закончила размышления, поразившись. Откуда взялось это слово? Как это произошло? Скорее, это слово принадлежит миссис Уилкинс. Может быть, она его уже слышала от нее и бессознательно переняла.

Если так, то это бы ее не на шутку испугало. Это глупое создание проникло в самое сердце миссис Фишер и утвердило там свою личность, которая, несмотря на гармонию, по-видимому, существовавшую между ней и ее развитым супругом, все еще оставалась такой чуждой самой миссис Фишер, такой далекой от того, что она понимала и любила, и заражала ее своей страстью. Ее нежелательные фразы вызывали наибольшее беспокойство. Никогда в жизни миссис Фишер не приходило в голову такое слово. Никогда в жизни она не думала о своих горничных или о ком-либо еще, как о хрычовках. Ее горничные не были хрычовками. Это были разумные, опрятные женщины, которым разрешалось пользоваться ванной каждую субботу вечером. Пожилые, конечно, но такие же, как и она сама, как и ее дом, как и ее мебель, как и ее золотые рыбки. Все они были пожилыми, какими и должны быть. Но была большая разница между тем, чтобы быть пожилым, и тем, чтобы быть хрычовкой.

В этот момент миссис Фишер больше, чем когда-либо, хотелось поделиться своими странными чувствами. Однако, кроме самой миссис Уилкинс, понять ее было некому. Она бы поняла. Миссис Фишер была уверена, что она сразу поймет, что она чувствует. Но это было невозможно. Это было бы так же унизительно, как просить защиты от заразившего тебя микроба.

Соответственно, она продолжала молча переносить свои ощущения, и они привели к очередному бесцельному появлению в верхнем саду, которое привлекло внимание Крохи.

Кроха некоторое время недоумевала, пока однажды утром мистер Уилкинс, поправляя для нее подушки, решил, что ежедневно заботиться о леди Кэролайн было его особой привилегией, не случилось ли чего с миссис Фишер.

В этот момент миссис Фишер стояла у восточного парапета, прикрыв глаза от солнца и внимательно разглядывая белые домики Медзаго. Они видели ее сквозь ветви волчьей ягоды.

– Не знаю, – ответила Кроха.

– Вряд ли она из тех леди, которых что-то волнует, – сказал мистер Уилкинс.

– Полагаю, это правда, – улыбнулась Кроха.

– Но если ее что-то волнует, а ее беспокойство показывает, что это так, я буду рад помочь ей добрым словом.

– Это будет мило с вашей стороны.

– Конечно, обычно у нее советник, но здесь его нет. А я есть. Ручной адвокат, – сказал мистер Уилкинс, который взял за обыкновение говорить с леди Кэролайн по-простому, ибо был уверен, что только так и следует говорить с молодыми девушками.

– Вы бы поговорили с ней.

– Спросить, нужна ли ей помощь? Думаете? Разве это не будет… Невежливо? Спрашивать у дамы, что у той на уме?

– Вероятно, вам она признается, если вы подойдете и поинтересуетесь. Я думаю, быть миссис Фишер – очень одиноко.

– Вы – сама проницательность и внимательность, – сказал мистер Уилкинс, пожалев, что не родился иностранцем, ведь тогда, прежде чем подойти к миссис Фишер, он мог бы поцеловать ей руку.

Просто удивительно, как искусно она избавлялась от мистера Уилкинса. Каждое утро она находила новый способ, но он уходил довольный, прежде этого подложив ей подушки. Она позволяла ему это делать, потому что сразу же, в первые же пять минут, поняла, что ее опасения, что он прильнет к ней и будет смотреть с нескрываемым восхищением, были беспочвенны. Он был сама почтительность. Она могла управлять им одним лишь мановением своих ресниц. Его единственная забота – следовать за ними. Она была готова полюбить его, если только он будет настолько любезен, что не будет восхищаться ею, и он ей действительно нравился. Она не забыла его трогательную беззащитность в то первое утро, когда он был завернут в полотенце, и он забавлял ее, и он был добр к Лотти. Это правда, что он нравился ей больше всего, когда его не было рядом, но обычно ей все нравились больше всего, когда их не было рядом. Конечно, он казался ей одним из тех редких мужчин, которые никогда не смотрели на женщину глазами хищника. Утешение от этого, упрощение, которое это вносило в их отношения, было огромным. С этой точки зрения мистер Уилкинс был просто идеален, он был такой один. Всякий раз, когда она думала о нем и, возможно, была склонна останавливаться на тех его чертах, которые казались ей немного скучными, она вспоминала об этом и бормотала: «Настоящее сокровище».

На самом деле единственной целью мистера Уилкинса во время его пребывания в Сан-Сальваторе и было стать сокровищем для них. Любой ценой три свободные дамы должны были полюбить его и довериться. Затем, когда в их жизни возникали проблемы – а в какой жизни рано или поздно не возникали проблемы? – они вспоминали, каким надежным человеком он был и каким отзывчивым, и обращались к нему за советом. Женщины, у которых что-то было на уме, то, что ему было нужно. Леди Кэролайн, по его мнению, была особенной, и такая красавица – ибо он не мог не видеть того, что очевидно, – должно быть, испытывала трудности в прошлом и столкнется с ними еще не раз. Но прежде у нее не было, но он надеялся, что окажется с ней в будущем. Что касается профессионального интереса, миссис Фишер вела себя очень интересно. Было ясно, она о чем-то думает. Он внимательно наблюдал за ней и не сомневался в этом.

Глава 17

В первый день третьей недели Роуз решила написать Фредерику.

Чтобы не поддаться волнению и не оставить письмо без отправки, она доверила его Доменико с просьбой отнести на почту. Если бы она отложила это, времени больше не оставалось. Полмесяца прошло в Сан-Сальваторе. Даже если Фредерик сразу отправится после получения письма, что, конечно, маловероятно – ему нужно собраться и взять паспорт, и он, скорее всего, не будет спешить, – он все равно останется здесь не дольше пяти дней.

После отправки письма Роуз ощутила сожаление. Она сомневалась, что он приедет и даже ответит. А если и ответит, это будет лишь отговорка о его загруженности, и она лишь усугубит свое недовольство. Как же праздность влияет на людей… Разве попытка возродить отношения с Фредериком не была следствием ее безделья? Она бы предпочла не уезжать отсюда. Работая в Хэмпстеде, она отвлекалась от тоски по нему, тогда как спокойное времяпрепровождение здесь вернуло ее в болезненное состояние. Даже если Фредерик приедет, она ему быстро надоест. Не осознала ли она, что он отдалился, потому что им было неинтересно? Бедная Роуз уже тысячу раз жалела об этом. Лотти же, услышав, что письмо отправлено, радостно обняла ее и воскликнула: «Теперь мы будем счастливы!»

Однако Роуз не была уверена в этом, и ее лицо становилось всё более серьезным и печальным. Мистер Уилкинс, решив разобраться в ситуации, надел панаму и начал прогуливаться, иногда как бы случайно встречая ее взглядом.

– Не знал, – произнес он при первой встрече, галантно приподнимая панаму, – что это место тоже привлекает вас.

И сел рядом.

После обеда она переместилась в другое место, но спустя каких-то тридцать минут из-за угла появился мистер Уилкинс, помахивая своей тросточкой.

– Видимо, нам суждено пересекаться в наших прогулках, – сказал он, улыбаясь. И вновь сел рядом.

Мистер Уилкинс проявлял большую доброту, и она поняла, что, будучи в Хэмпстеде, составила о нем ошибочное мнение. Он был настоящим мужчиной, который вызревал подобно фрукту под ласковым солнцем Сан-Сальваторе. Тем не менее Роуз стремилась к уединению. Однако она испытывала благодарность к нему, как к тому, кто являлся доказательством того, что, хотя она могла показаться скучной Фредерику, все же находился кто-то, кто не считал ее такой, иначе он не стал бы постоянно общаться с ней, пока не приходило время возвращаться в дом. Честно говоря, ей было не очень интересно с ним, но это вряд ли могло сравниться с тем, как будто бы она была скучна ему. И в ней, увы, пробудилось тщеславие. Теперь, когда Роуз не могла молиться, в ней возродились все слабости: тщеславие, чувствительность, раздражительность и несговорчивость – чуждые ей ранее дьяволы, овладевшие пустыми душами. Она никогда не была такой. Может ли солнце Сан-Сальваторе оказать такой непривычный эффект, наполнив ее горечью, в то время как мистер Уилкинс расцвел сладостью…

На следующее утро, чтобы действительно насладиться одиночеством, она, пока мистер Уилкинс с удовольствием уделял внимание миссис Фишер после завтрака, направилась к скалам у воды, где они с Лотти сидели в первый день. Фредерик, должно быть, уже получил письмо. И если он поступит так же, как мистер Уилкинс, то сегодня она получит от него ответную весточку.

Она попыталась посмеяться над своей нелепой надеждой. Если мистер Уилкинс смог отправить телеграмму, почему Фредерик не мог бы сделать то же самое? Казалось, что чары Сан-Сальваторе могли проникать даже в почтовую бумагу. Лотти и не мечтала о телеграмме, но когда она пришла на обед, сообщение уже ожидало её. Какое удивительное чудо это было бы, если бы, вернувшись к обеду, она тоже обнаружила, что ее ждет телеграмма.

Роуз крепко обхватила руками колени. Как страстно она желала снова стать важной для кого-то, не в рамках компании, а лично, только для одного человека, совершенно интимно, чтобы никто другой не знал и не замечал ее. Казалось, что в мире, столь переполненном людьми, не о чем просить, просто побыть одному из них, только одному из миллионов, наедине с самим собой. Кто-то, кто нуждался в нем, кто думал о нем, кто стремился прийти к нему. О, как хочется быть любимым!

Все утро она просидела под сосной у моря. Никто не подошел к ней. Долгие часы тянулись медленно, они казались бесконечными. Но она не поднималась до обеда, она хотела дождаться, когда придет телеграмма.

В тот день Кроха, подстрекаемая Лотти, поднялась со стула и подушек и ушла вместе с ней и бутербродами в горы до вечера. Мистер Уилкинс, пожелавший поехать с ними, по совету леди Кэролайн остался с миссис Фишер, чтобы скрасить ее одиночество, и хотя около одиннадцати он перестал подбадривать ее, чтобы отправиться на поиски миссис Эрбутнот, чтобы немного подбодрить и ее, таким образом, беспристрастно разделив себя между этими одинокими дамами. Вскоре он вернулся, вытирая лоб, и продолжил разговор с миссис Фишер с того места, на котором остановился, потому что на этот раз миссис Эрбутнот благополучно скрылась. Пришла телеграмма для нее, которую он заметил. Жаль, что он не знал, где она.

– Следует ли нам вскрыть конверт? – спросил он миссис Фишер.

– Нет, – сказала миссис Фишер.

– Возможно, потребуется ответ.

– Я не одобряю вмешательств в чужую корреспонденцию.

Вмешательств! Моя дорогая…

Мистер Уилкинс был потрясен. Вот это слово. Он питал к миссис Фишер величайшее уважение, но временами находил ее слишком сложной. Он был уверен, что нравится ей, и, по его мнению, у нее были все основания стать его клиенткой, но он опасался, что она окажется упрямой и скрытной. Она, несомненно, была такой, потому что, хотя он был искусен и отзывчив в течение целой недели, она до сих пор не дала ему ни малейшего намека на то, что ее так сильно беспокоит.

– Бедная хрычовка, – сказала Лотти, когда тот спросил, не знает ли, что ее гнетет. – У нее нет любви.

– Любви? – недоумевающе переспросил мистер Уилкинс. – Но, моя дорогая, в ее летах…

– Любви вообще, – уточнила Лотти.

В то самое утро он спросил свою жену, поскольку теперь интересовался ее мнением и уважал его, не может ли она рассказать ему, что случилось с миссис Эрбутнот, поскольку она тоже, хотя он и делал все возможное, чтобы добиться от нее откровенности, упорно не открывалась.

– Она желает своего мужа, – сказала Лотти.

– А, – сказал мистер Уилкинс, и это пролило новый свет на застенчивую и скромную печаль миссис Эрбутнот. И добавил:

– Это верно.

И Лотти, улыбнувшись ему, ответила:

– Да, конечно.

И мистер Уилкинс, улыбнувшись ей, спросил:

– Правда?

И Лотти, улыбнувшись ему, ответила:

– Конечно.

И мистер Уилкинс, очень довольный ею, хоть и стоял час, когда ласки будут не так ярки, ущипнул ее за ухо.

Незадолго до половины первого Роуз медленно вышла из беседки и прошла между камелиями, растущими по обе стороны старых каменных ступеней. Ручейки барвинков, которые стекали по ним, когда она только приехала, исчезли, и теперь там были эти кусты, усыпанные розочками. Розовые, белые, красные, в полоску – она перебирала их пальцами и нюхала одну за другим, чтобы не слишком быстро расстроиться. До тех пор, пока она не убедилась в этом сама, не увидела, что стол в коридоре совершенно пуст, если не считать вазы с цветами, она все еще могла надеяться, она все еще могла испытывать радость, представляя, что телеграмма лежит на нем и ждет ее.

Да. Она знала. Она была уверена. В тот момент Роуз словно вновь стала юна и красива. Она взлетела по ступенькам, красная, как камелия, которую только что трогала пальцами, и, прежде чем мистер Уилкинс закончил фразу, оказалась в коридоре и вскрыла конверт. Почему, но если все могло случиться так, как сейчас…

– Надеюсь, никаких плохих новостей? – спросил мистер Уилкинс, который последовал за ней, потому что, прочитав телеграмму, она стояла, уставившись на нее, и лицо ее медленно бледнело. За ней было любопытно наблюдать.

Она повернулась и посмотрела на мистера Уилкинса, словно пытаясь вспомнить его.

– Нет, напротив…

Ей удалось улыбнуться.

– У меня будет гость, – сказала она, протягивая телеграмму, и, когда он ее забрал, направилась в столовую, пробормотав что-то о том, что обед готов.

Мистер Уилкинс прочитал письмо. Оно было отправлено из Медзаго этим утром:

«Направляюсь в Рим. Могу ли заехать сегодня после полудня и засвидетельствовать свое почтение?

Томас Бриггс».

Почему это письмо заставила побледнеть прекрасную даму? Это было так неожиданно, что мистер Уилкинс ненароком подумал, что та получила удар.

– Кто такой Томас Бриггс? – поинтересовался он, войдя вслед за ней в столовую.

Она странно посмотрела на него.

– Кто такой?.. – повторила миссис Эрбутнот, стараясь собраться с мыслями.

– Томас Бриггс.

– Это владелец. Это его дом. Он очень милый. Собирается заехать сегодня днем.

В этот момент Томас Бриггс уже заходил в дом. Пока он летел в пролетке от Медзаго к Кастаньето, он верил, что темненькая леди все поймет, поймет, что ему нет дела до дома, что все, что ему нужно, – это увидеть ее.

Он так много думал о ней! Роуз Эрбутнот. Какое красивое имя. И такое милое создание – нежное, цвета молока, материнского в лучшем смысле этого слова. Она не была ему матерью и не могла бы ею стать, даже если бы попыталась, потому что родители – это единственное, что не может быть моложе вас. Казалось глупостью не спросить, как она тут поживает. Он жаждал увидеть ее в своем доме. Он жаждал видеть ее как бы в этих декорациях, как она сидит в его креслах, пьет из его чашек, пользуется всеми его вещами. Подложила ли она в гостиной под свою маленькую темноволосую головку большую подушку из малиновой парчи? На этом фоне ее волосы и белизна кожи выглядели бы прелестно. Видела ли она свой портрет на лестнице? Интересно, понравился ли он ей. Если бы она не прихорашивалась и не сказала, что делает это, он, возможно, не заметил бы, как точно очерчены брови и нежны ее щеки…

Он велел ждать его в Кастаньето, пересек площадь, приветствуемый детьми и собаками, которые все его знали и внезапно выскочили из ниоткуда, и, быстро шагая по петляющей тропинке, – это был энергичный молодой человек, немногим старше тридцати, дернул за старинную цепь, и она зазвенела. Он ждал снаружи открытой двери.

Увидев его, Франческа подняла все, что можно, – брови, ресницы, руки, сразу же заявила, что дома все великолепно и что она выполняет все обязанности как полагается.

– Да-да, – остановил ее Бриггс. – Никто и не сомневается.

Он попросил отнести визитку нынешней хозяйке.

– Какой из хозяек? – спросила Франческа.

– Какой из?

– Их четыре, – сказала Франческа, решил, что происходит что-то странное, потому хозяин сразу озадачился, и одновременно обрадовалась, ведь странности вносят интерес в ее скучную жизнь.

– Их четыре? – повторил он. – Что ж, отнеси им всем, – произнес он, и прошлое выражение сошло с его лица, как только он увидел, как та обрадовалась.

Кофе пили в саду на верхнем этаже, в тени сосны. Его пили только миссис Фишер и мистер Уилкинс, потому что миссис Эрбутнот, которая ничего не ела и хранила полное молчание во время обеда, сразу после этого исчезла.

Пока Франческа уходила в сад с визитной карточкой, хозяин поместья стоял на лестнице и рассматривал картину «Мадонна» кисти итальянского художника, имя которого неизвестно. Он нашел ее в Орвието, такую похожую на приехавшую отдохнуть. Сходство действительно было поразительным. Конечно, в тот день на его лондонской гостье была шляпка, но он был уверен, что волосы у нее росли точно так же. Выражение глаз, серьезное и нежное, было точно таким же. Он радовался, думая, что у него всегда будет ее портрет.

Услышав шаги, он поднял голову и увидел, что она спускается по лестнице, именно такая, какой он ее себе представлял, одетая во все белое.

Она была удивлена, увидев его так быстро. Она предполагала, что он придет к чаю, а до тех пор собиралась посидеть где-нибудь на свежем воздухе в полном одиночестве.

Он наблюдал, как она спускается, с подлинным интересом. Вот секунда, и она поравняется с портретом.

– Это и правда удивительно, – сказал Бриггс.

– Здравствуйте, как вы себя чувствуете? – спросила Роуз, желая сказать самое уместное из возможного.

Она не хотела его приветствовать. Письмо по-прежнему горело в ее сердце, и ей казалось, что он приехал сюда вместо Фредерика, и сделает то, чего она хотела бы от Фредерика.

– Пожалуйста, остановитесь…

Она рефлекторно послушалась.

– Да, удивительно! Вы не могли бы снять шляпку?

Роуз вновь послушалась и удивленно сняла шляпку.

– Да, я так и думал, я лишь хотел проверить. Скажите, вы заметили?..

Он принялся странно жестикулировать, показывая на портрет, то смотря на него, то на нее.

Удивленная Роуз не могла не улыбнуться:

– Вы приехали, чтобы сравнить его с оригиналом?

– Вы удивительно похожи!

– Не знала, что я выгляжу так величественно и печально.

– Вы не выглядите. Не сейчас. Но еще минуту назад вы были печальны. О, простите меня, здравствуйте! – закончил он, увидев ее протянутую руку. Он рассмеялся и, похоже, это была свойственная ему манера, покраснел.

Появилась Франческа.

– Синьора Фишер, – сказала она, – будет рада вас увидеть.

– Кто такая синьора Фишер? – спросил он у Роуз.

– Одна из четырех дам, которые снимают ваше поместье.

– Получается, вас четыре?

– Да, мы с подругой поняли, что не можем позволить себе снимать его на двоих.

– О, но зачем, – завел обескураженный мистер Бриггс, потому что он так желал, чтобы Роуз Эрбутнот – как прекрасно ее имя – жила в Сан-Сальваторе, сколько ей угодно, в качестве его гостьи.

– Миссис Фишер пьет кофе в верхнем саду, – сказала Роуз. – Пойдемте, я вам ее представлю.

– Я не хочу. Вы надели шляпку, значит, собрались прогуляться. Можно присоединиться? Буду счастлив увидеть все вашими глазами.

– Но миссис Фишер ждет вас.

– Она не сможет подождать?

– Думаю, да, – сказала Роуз с улыбкой, поразившая его в день знакомства. – Полагаю, она потерпит до чая.

– Вы говорите по-итальянски?

– Нет, – сказала Роуз. – А что?

Он повернулся к Франческе и быстро сообщил ей, потому что по-итальянски он говорил достаточно бегло, чтобы она отправилась к синьоре в верхний сад и передала ей, что тот встретил давнюю подругу синьору Эрбутнот и уходит на прогулку, после чего явится к ней.

– Вы пригласите меня на чай? – осведомился он у Роуз, когда Франческа ушла.

– Конечно. Это же ваш дом.

– Нет. Он ваш.

– Лишь до понедельника на следующей неделе, – она улыбнулась.

– Покажите мне все ваши любимые виды, – сказал он так ярко, что Роуз, привыкшая к самобичиванию, приняла, что он не находит ее скучной.

Глава 18

Они с удовольствием прогулялись, иногда останавливаясь в теплых уголках, напоенных ароматом чабреца. Если что и помогало Роуз справиться с неприятным утренним настроением, так это общение с мистером Бриггсом. Его поддержка помогла ей прийти в себя, и с каждым его комплиментом о том, как она очаровательна, она становилась все привлекательнее.

Бриггс был человеком, который не скрывал свои намерения и всегда стремился использовать время с пользой. В тот день они еще не достигли маяка, и он предложил ей прогуляться туда, зная, что дорожка довольно широкая и ровная – в отличие от впечатления, которое она произвела на него в Лондоне.

Даже самые скромные и разумные женщины приятно удивляются, когда осознают, что произвели впечатление, особенно без связи с их внутренним миром, и Роуз не стала исключением. Она улыбнулась и с каждой улыбкой становилась все более притягательной. На ее лице появился румянец, а в глазах – искорки. Она говорила что-то, что удивляло ее саму. Если бы Фредерик услышал это сейчас, она сама улыбнулась бы мысли о том, что все не так уж безнадежно скучно, рядом с ней был привлекательный молодой человек, и, судя по его умным глазам, он это замечал.

Мистера Бриггса действительно интересовало многое. Он хотел узнать все о том, что она делала с момента своего прибытия. Он расспрашивал, заметила ли она какие-либо детали в доме, что ей больше всего понравилось, в какой комнате она поселилась, удобно ли ей там, довольна ли она заботой Франчески и как Доменико ухаживает за ней, а также использует ли она желтую гостиную, в которую значительно проникает солнечный свет и которая выходит на Геную.

Роуз почувствовала смущение от того, что проявила так мало интереса к окружающему. Она осознала, что почти не заметила того, что ему было интересно или красиво. Погруженная в мысли о Фредерике, она словно была слепа в Сан-Сальваторе. Уже прошла половина ее пребывания, а она так и не увидела ничего замечательного. Она могла бы так же сидеть и грустить в Хэмпстед-Хите. Нет, не могла, так как даже в своей печали понимала, что находится в самом центре прекрасного, и именно это желание поделиться красотой подтолкнуло ее вырваться из удушающего уныния.

Мистер Бриггс был так весело оживлен, что она не могла вернуться к мыслям о Фредерике. В ответ на его вопросы она похвалила и слуг, и желтую гостиную, не уточнив, что была там только однажды и была оттуда грубо выдворена. Также она отметила, что видела лишь немногие произведения искусства и диковины, и если бы их ей заранее описали, она смогла бы лучше их рассмотреть. Она добавила, что с самого приезда проводила все время на открытом воздухе, так как все вокруг было таким прекрасным и совсем непохожим на то, что она видела раньше.

Бриггс двигался рядом с ней по своей тропе, которая, к счастью, оказалась и ее тропой, и ощущал всю непорочную прелесть семейного уюта. Его родители ушли из жизни, и у него не было ни братьев, ни сестер, но по натуре он был теплым и домашним человеком. Если бы у него была сестра, он бы ее боготворил, он бы избаловал маму, он находился в возрасте, когда задумываешься о браке. До сих пор он был вполне доволен своими многочисленными возлюбленными, каждая из которых, расставшись с ним, вопреки обыкновению, оставалась его верной подругой; он обожал детей и думал, что, вероятно, пора уже ими обзавестись, чтобы не быть слишком старым, когда его старшему сыну исполнится двадцать лет.

В последнее время даже Сан-Сальваторе казался ему немного покинутым. Он чувствовал себя здесь уединенным, таким уединенным, что в этом году решил не встречать здешнюю весну и сдать замок внаем. Он хотел, чтобы в замке с ним жила жена. Ему необходимо было это прикосновение тепла и красоты, ведь всякий раз, когда он думал о будущей жене, он думал лишь о тепле и красоте. Несомненно, его жена будет женщиной добросердечной и милой. Он поражался тому, как сильно был влюблен в свою вымышленную жену.

Шагая по тропинке к маяку, он так легко погружался в дружбу с этой дамой с таким прекрасным именем, что был уверен – скоро он расскажет ей все о себе, о своих прошлых делах и надеждах на будущее. И мысль о этом быстро растущем доверии заставила его рассмеяться.

– Почему вы смеетесь? – спросила она, улыбнувшись.

– Это так похоже на возвращение домой, – сказал он.

– Но это и есть возвращение домой для вас.

– Я имею в виду, действительно похоже на возвращение домой. К своей семье. У меня никогда не было семьи. Я сирота.

– О, неужели? – спросила Роуз с подобающим сочувствием. – Я надеюсь, что вы были сиротой недолго. То есть, я хочу сказать, что не имею в виду, что вы были долго сиротой. Нет, тоже не то. Я просто хотела сказать, что мне жаль.

Он снова рассмеялся.

– О, я к этому привык. У меня никого нет. Ни сестер, ни братьев.

– Значит, вы единственный ребенок в семье, – точно заметила она.

– Да. И в вас есть нечто, что в точности соответствует моему представлению о семье.

Она была удивлена.

– Такая… теплая, – сказал он, глядя на нее и подыскивая подходящее слово.

– Я не верю, что место, где вы живете, не такое, как вы сама, – сказал он.

– Вы же не хотите соврать мне, что Сан-Сальваторе похож на меня?

– Я имею это в виду. Вы, конечно, признаете эту красоту?

Он сказал еще несколько похожих на эту фраз. Она наслаждалась прогулкой. Она не могла припомнить такой приятной прогулки со времен своего ухаживания.

Она вернулась к чаю, приведя с собой мистера Бриггса, и, как заметил мистер Уилкинс, выглядела совсем не так, как до этого. Вот беда, вот беда, подумал мистер Уилкинс, мысленно потирая свои профессиональные руки. Он уже представлял, как его самого вызовут консультировать. С одной стороны, был Эрбутнот, с другой – Бриггс. Назревали неприятности, которые рано или поздно возникнут. Но почему телеграмма Бриггса подействовала на леди как удар? Если она побледнела от избытка радости, значит, беда была ближе, чем он предполагал. Теперь она не была бледной; она больше походила на свое имя, чем он когда-либо видел. Что ж, он был человеком, способным на неприятности. Он, конечно, сожалел, что люди ввязываются в это, но раз уж они ввязались, он был их человеком.

И мистер Уилкинс, воодушевленный этими мыслями, так как его карьера была для него очень дорога, с большим гостеприимством принялся оказывать мистеру Бриггсу всяческие почести, будучи одним из временных жителей Сан-Сальваторе, так и в качестве возможного помощника в трудных ситуациях, и указал на разные интересности Сан-Сальваторе, подвел к парапету и показал на мезонин через залив.

Миссис Фишер тоже была любезна. Это был его дом. Он был состоятельным. Она любила собственность, и ей нравились состоятельные люди. Кроме того, в том, что он так молод, было особое достоинство. Наследство, конечно. Наследование более респектабельно, чем приобретение. И вновь она задумалась о предшественниках. Сегодня, когда большинство людей, казалось, не имели их или не хотели иметь, это радовало.

Что ж, это был приятный ужин, все были приветливы и довольны. Бриггс считал миссис Фишер милой старой дамой и показал, что он так думает. И вдруг волшебство сработало, и она превратилась в милую старую даму. Она проявила к нему доброжелательность, причем на грани с игривостью. На самом деле, еще до того, как чай был выпит, включая какое-то замечание, она сказала ему «Мой дорогой мальчик».

Странно слышать подобное из уст миссис Фишер. Сомнительно, чтобы она употребляла их раньше в своей жизни. Роуз была поражена. Какими милыми на самом деле были люди. Когда же она перестанет ошибаться на их счет? Она не подозревала об этой стороне миссис Фишер и начала задаваться вопросом, не были ли те ее другие стороны, с которыми была знакома только она, результатом ее собственного воинственного и раздражающего поведения. Возможно, так оно и было. Какой же ужасной она, должно быть, была. Она почувствовала глубокое раскаяние, когда миссис Фишер у нее на глазах расцветала настоящей любезностью, как только появлялся кто-нибудь, кто был с ней любезен, и она готова была провалиться сквозь землю от стыда, когда миссис Фишер вдруг рассмеялась, и по потрясению, которое это вызвало у нее, она поняла, что звук был совершенно новым. Ни разу прежде ни она, ни кто-либо другой из присутствующих не слышал, чтобы миссис Фишер смеялась. Какое обвинение всем им! Потому что все они смеялись, кто больше, кто меньше, в то или иное время с момента своего приезда, и только миссис Фишер не смеялась. Очевидно, что, поскольку она могла наслаждаться жизнью так, как сейчас, она не получала удовольствия раньше. Никому не было дела до того, делала она это или нет, за исключением, возможно, Лотти. Да, Лотти заботилась о ней и хотела, чтобы она была счастлива, но Лотти, казалось, плохо действовала на миссис Фишер, а что касается самой Роуз, то она и пяти минут не проводила с ней без желания, истинного желания спровоцировать ее и воспротивиться.

Какой же ужасной она была. Она вела себя непростительно. Ее раскаяние проявилось в застенчивой и почтительной заботливости по отношению к миссис Фишер, которая заставила наблюдательного Бриггса подумать о том, что она еще более невинная, и на мгновение пожалеть, что он сам не старая дама, чтобы Роуз Эрбутнот вела себя с ним точно так же. Очевидно, думал он, нет предела этой нежности. Он был бы даже не прочь принять лекарство, по-настоящему противное лекарство, если бы над ним склонилась Роуз Эрбутнот с протянутой ложкой.

Она почувствовала, что его ярко-голубые глаза, казавшиеся еще ярче из-за того, что он так загорел, смотрели прямо на ней, и, улыбаясь, спросила его, о чем он думает.

По его словам, он не мог ей этого сказать. И добавил:

– Когда-нибудь позже.

«Беда, беда», – подумал мистер Уилкинс, снова мысленно потирая руки. «Что ж, я им пригожусь».

– Я убеждена, – добродушно сказала миссис Фишер, – что у вас нет никаких мыслей, которые мы могли бы не услышать.

– Я убежден, – сказал Бриггс, – что через неделю я расскажу вам все свои секреты.

– В таком случае вы бы рассказали об этом кому-нибудь в уединении, – благожелательно заметила миссис Фишер, – именно такого сына она бы хотела иметь. – А в ответ, – продолжила она, – я осмелюсь рассказать вам о своем секрете.

– О нет, – сказал мистер Уилкинс, с тоном, как будто соответствующим этой шуточной беседе, – я должен противиться. Я действительно должен. У меня есть преимущественное право, я старший друг. Я знаком с миссис Фишер десять дней, а вы, Бриггс, ее совсем не знаете. Я заявляю о своем праве первым узнать ее секреты. То есть, – добавил он, изящно склонившись, – если они у нее есть, в чем я, конечно, сомневаюсь.

– О, вот это да! – воскликнула миссис Фишер. То, что она вообще воскликнула, было удивительно, но то, что она сделала это с веселостью, было чудом. Роуз могла могла лишь изумленно наблюдать за ней.

– Тогда я их вытяну, – с не меньшей веселостью сказал Бриггс.

– Их не нужно будет долго подготавливать, – сказала миссис Фишер. – Вся сложность заключается в том, чтобы не рассказать их все в одночасье.

Вот таким образом могла бы высказаться Лотти. Мистер Уилкинс надел монокль, который всегда носил с собой на подобные случаи, и внимательно разглядывал миссис Фишер. Роуз тоже не могла удержаться от улыбки, поскольку миссис Фишер, казалось, удивлялась сама себе, хотя Роуз и не до конца понимала причину. Поэтому ее улыбка была немного неуверенной, ведь миссис Фишер, удивленная, но без демонстративности или высокомерия, была совершенно новым зрелищем, к которому нужно было привыкнуть.

А миссис Фишер размышляла о том, как бы все они удивились, если бы она рассказала им о своем странном и волнующем ощущении, будто она вот-вот распустится, как весенняя почка. Они бы подумали, что она невероятно глупая старуха, именно так она ощущала себя два дня назад. Теперь же она уже привыкла к идеи молодой листвы, как говорил дорогой Мэтью Арнольд, и хотя, несомненно, прекрасно, когда внешний облик и ощущения совпадают, даже если это не так – ведь невозможно иметь все и сразу, – разве не лучше чувствовать себя хотя бы частично молодой, чем старой везде? Ей еще предстоит почувствовать себя повсеместно старой, и изнутри, и снаружи, когда она вернется в свой саркофаг на Принс-оф-Уэйлс-террас.

И все же, если бы не появился Бриггс, миссис Фишер, вероятно, продолжала бы свою скрытую ферментацию в ороговевшей оболочке. Все знали ее как довольно строгую даму. Ее достоинство не позволило бы ей вот так просто расслабиться перед тремя молодыми женщинами. Но появился незнакомец Бриггс, который обращался с ней так, как ни один молодой человек до этого, и именно его приезд, его искреннее и явное расположение. Ведь Бриггс, тоскуя по семейному дому и его обитателям, воспринял ее как бабушку, которой у него не было, освободили миссис Фишер от ее футляра. И она, как предсказала Лотти, предстала перед ними довольной, благосклонной и полною доброго юмора.

Лотти, возвратившись с пикника на полчаса позже, чем следовало, отправилась в верхний сад на звуки голосов, надеясь, что чай еще не убрали, и тут же поняла, что произошло, потому что в этот момент миссис Фишер смеялась.

«Ну вот, она освободилась из своего кокона», – подумала Лотти. Будучи быстрой и импульсивной, она не задумывалась о том, что можно или нельзя делать. Она мгновенно подлетела к стулу миссис Фишер, наклонилась и поцеловала ее.

– Боже милостивый! – вскричала миссис Фишер, ужасно перепугавшись, потому что так близко подходить к ней позволял себе только мистер Фишер, и то при осторожных обстоятельствах. Этот поцелуй оставил на щеке миссис Фишер странное, но приятное и нежное ощущение.

Когда она поняла, кто ее поцеловал, она залилась краской. Ее поцеловала миссис Уилкинс, и это ей очень понравилось… Даже если бы она захотела, в обществе добродушного мистера Бриггса она не смогла бы вернуться к своей прежней строгости и начать снова порицать миссис Уилкинс. Да и не хотела этого. Может быть, ей все это время нравилась миссис Уилкинс, несмотря на все ее отторжения? Неожиданный поток тепла проник в холодное и защищенное сердце миссис Фишер. Молодой человек поцеловал ее – кто-то молодой захотел ее поцеловать… Все еще красная, она смотрела на это необычное существо, явно не осознававшее, что совершило нечто невероятное. Она видела, как миссис Уилкинс пожимает руку мистеру Бриггсу, которого ей представляет муж, и сразу же вступает с ним в дружескую беседу, как будто знала его всю жизнь. Какое странное создание, необычное. Настолько необычное, что, возможно, было естественно ошибаться относительно него…

– Вы, наверное, хотите чаю, – сказал Бриггс, стараясь быть максимально приветливым. Он находил ее очаровательной – веснушки, растрепанные волосы после пикника, и все такое. Вот бы у него была такая сестра…

– Чай совсем остыл, – заметил он, потрогав чайник. – Сейчас скажу Франческе принести вам свежий…

Он запнулся и покраснел.

– Ну вот, совсем забыл, – сказал он, смеясь и оглядывая всех.

– Все в порядке, все в порядке, – успокоил его мистер Уилкинс.

– Я пойду скажу Франческе, – предложила Роуз, поднимаясь.

– Нет, нет, – остановил ее Бриггс. – Оставайтесь.

Он сложил руки рупором и закричал:

– Франческа!

Она появилась мгновенно. За все время их пребывания она не откликалась ни на одну просьбу с таким желанием.

– «Это хозяин говорит через нее», – с юмором, как ему казалось подходящим, заметил мистер Уилкинс.

– Сделайте свежего чаю, – распорядился Бриггс на итальянском. – Поторопитесь, поторопитесь… – потом, опомнившись, снова покраснел и перед всеми извинился.

– Все в порядке, в порядке, – успокоил его мистер Уилкинс.

Бриггс объяснил Лотти, как уже дважды говорил Роуз и остальным, что направляется в Рим и счел своим долгом выйти в Медзаго, чтобы убедиться, что они устроились удобно. Сам он намеревался продолжить путь завтра, проведя ночь в отеле в Медзаго.

– Но это нелепо, – сказала Лотти. – Вам нужно остаться здесь. Это ведь ваш дом. Есть же комната Кейт Ламли, – обратилась она к миссис Фишер. – Не возражаете, если мистер Бриггс проведет там ночь? Видите ли, Кейт Ламли сейчас там нет, – добавила она, засмеявшись и повернувшись к Бриггсу. И миссис Фишер, к своему великому удивлению, тоже рассмеялась. В любой другой момент она бы посчитала замечание мягко говоря неприличным, но теперь оно показалось ей просто забавным.

– Разумеется, разумеется, – успокоила она Бриггса, Кейт Ламли в комнате отсутствует. К счастью, ведь она довольно крупная дама, а комната тесновата. Кейт Ламли, конечно, могла бы туда войти, но на этом все бы закончилось. Попав внутрь, она бы попросту застряла в ней и вряд ли смогла бы выйти. Поэтому вся комната в полном распоряжении мистера Бриггса, и она надеется, что он не станет перебираться в гостиницу. В конце концов, он владелец этого места. Роуз слушала эту речь и удивлялась. Все это время миссис Фишер заливалась смехом, и Лотти тоже смеялась, и в конце концов наклонилась и снова поцеловала миссис Фишер. И даже не один раз.

– Видите ли, мой дорогой мальчик, – обратилась миссис Фишер, – вы просто обязаны остаться и позволить нам дольше наслаждаться вашим присутствием.

– Вот именно, – искренне подтвердил мистер Уилкинс.

– Вот именно, – повторила миссис Фишер, выглядя при этом по-матерински добродушно.

– Пожалуйста, оставайтесь, – сказала Роуз, когда Бриггс посмотрел на нее с вопросом.

– Это очень любезно, – ответил Бриггс, улыбнувшись.

– Мне приятно быть здесь гостем. Странное, но приятное ощущение. И с тремя такими… Он остановился и осмотрелся.

– Разве нынче здесь не четыре хозяйки? – спросил он. – Франческа говорила, что их четыре.

– Да, еще леди Кэролайн, – добавила Лотти. – Стоит ли нам спросить ее?

– О, да… – начала Лотти.

– От дочери Дройтвичей, Бриггс, – уточнил мистер Уилкинс, – ожидайте самого теплого приема.

– Дочери… – повторил Бриггс, но замер как истукан, потому что в дверях уже появилась она, дочь Дройтвичей собственной персоной. Или, вернее, навстречу ему из темного дверного проема в лучах заходящего солнца выходила та, которую он еще ни разу в жизни не видел, а только мечтал увидеть. Его идеал красоты.

Глава 19

А потом, когда она заговорила… Какие шансы были у бедного Бриггса? Он был убит наповал. Все, что сказала Кроха, было: «Здравствуйте», когда мистер Уилкинс представил его, но этого было достаточно. Она уже убила Бриггса.

Из веселого, болтливого, жизнерадостного молодого человека, переполненного жизнью и дружелюбием, он превратился в молчаливого, торжественного человека с маленькими бусинками на висках. Кроме того, он стал неуклюжим, уронил чайную ложку, когда протягивал ей чашку, и не справился с миндальным печеньем, так что одно из них упало на землю. Его глаза ни на мгновение не могли оторваться от этого очаровательного лица, и когда мистер Уилкинс, объясняя ему, что он сам не смог ничего объяснить, сообщил леди Кэролайн, что в мистере Бриггсе она увидела владельца Сан-Сальваторе, который направлялся в Рим, но сошел в Медзаго, и так далее, и так далее… И что три хозяйки пригласили его провести ночь в том, что, по сути, было его собственным домом, а не отелем, и мистер Бриггс только ждал ее одобрения этого приглашения, поскольку она была четвертой хозяйкой, – когда мистер Уилкинс, выдерживая каждую фразу и испытывая наслаждение от того, как он их произносит, – объяснил леди Кэролайн положение дел, Бриггс сидел и не произносил ни слова.

Глубокая печаль охватила Кроху. Все симптомы схождения с ума были налицо и были ей слишком хорошо знакомы, и она знала, что, если Бриггс останется, пребывание в покое можно считать завершенным.

И тут ей на ум пришла Кейт Ламли. Она ухватилась за Кейт, как за спасительную соломинку.

– Это было бы восхитительно, – сказала она, слабо улыбнувшись Бриггсу – она не могла из приличия не улыбнуться, хотя бы чуть-чуть, но даже чуть-чуть выдала ямочку на щеке, и взгляд Бриггса стал еще более пристальным, чем когда-либо. – Я только хотела узнать, есть ли здесь место?

– Да, есть, – сказала Лотти. – Комната Кейт Ламли.

– Я думала, – сказала Кроха, обратившись к миссис Фишер, пока Бриггс думал о том, что он никогда прежде не слышал такой мелодии, – что мы ожидаем вашу подругу.

– О, нет, – со странным спокойствием, как показалось Крохе, произнесла она.

– Мисс Ламли, – сказал мистер Уилкинс, – или мне следует, – обратился он к миссис Фишер, – говорить «миссис»?

– Никто пока не взял Кейт замуж, – самодовольно заметила миссис Фишер.

– Верно. Мисс Ламли сегодня все равно не приедет, леди Кэролайн, а мистер Бриггс, к сожалению, если можно так выразиться, должен продолжить свое путешествие завтра, так что его пребывание никоим образом не повлияет на возможные передвижения мисс Ламли.

– Тогда я, конечно, присоединяюсь к приглашению, – сказала Кроха с ангельской нежностью, по крайней мере так послышалось Бриггсу.

Он, покраснев, что-то прошептал, и Кроха подумала: «Ох», и отвернулась, в результате чего Бриггс увидел ее в профиль, а если и существовало на свете что-то более очаровательное, чем анфас Крохи, так это ее профиль. Но это только на сегодняшний день и вечер. А утром он тут же уедет. До Рима еще долго добираться. Ужасно, если он задержится до вечернего поезда. Ей казалось, что ночной экспресс в Рим выезжает ночью. Почему эта Кейт Ламли до сих пор не приехала? Она о ней абсолютно забыла и только сейчас вспомнила, что приглашала ее еще две недели назад. Что с ней случилось? А этот человек, если его впустить, обязательно захочет встретиться с ней в Лондоне и начнет следовать за ней по всем ее знакомым местам. Она сразу распознала в нем задатки настойчивого и страстного ухажера. «Ага, – подумал мистер Уилкинс, наблюдая за лицом Бриггса и заметив то, как он неожиданно озадачился, – если между этим молодым человеком и миссис Эрбутнот установился некий вид взаимопонимания, тогда впереди неприятности. Но не те, что я сначала предполагал. В любом случае им понадобится мой совет, чтобы избежать публичного скандала. Бриггс, увлеченный ее красотой, примется ухаживать за дочерью Дройтвичей. Та, естественно, его отвергнет. Обманутая миссис Эрбутнот расстроится и покажет это. Вернувшись, Эрбутнот обнаружит жену в слезах. Узнав об их причине, он получит холодный отпор. Затем начнется новая череда неприятностей, и в поисках решения они обратятся за советом ко мне. Лотти сказала, что миссис Эрбутнот нужен муж, но она ошибалась. Миссис Эрбутнот нужен Бриггс, но, похоже, она его не получит. Прекрасно, без меня они точно не справятся».

– Где ваши вещи, мистер Бриггс? – спросила миссис Фишер с материнской заботой. – Разве их не надо сюда привезти?

Солнце уже закатывалось за море, и аромат влажного апрельского вечера начинал проникать в верхний сад.

Бриггс вздрогнул.

– Мои вещи? – повторил он. – О, да, их нужно привезти. Они находятся в Медзаго. Я отправлю Доменико. Моя пролетка стоит в деревне, он сможет вернуться на ней. Пойду скажу ему.

Он поднялся. К кому он обращался? Похоже, к миссис Фишер, хотя его взгляд был направлен на Кроху, которая сидела молча, не глядя ни на кого.

Затем, собравшись с мыслями, он сбивчиво проговорил:

– Извините… Постоянно забываю… Я спущусь и самостоятельно привезу их.

– Но мы действительно можем отправить Доменико, – сказала Роуз, и, услышав ее мягкий голос, он посмотрел на нее.

Да, это была его подруга, дама с прекрасным именем, но как же она изменилась за этот короткий промежуток времени! Может быть, это из-за сумерек она стала такой бесцветной, с расплывчатыми чертами, такой тусклой, такой похожей на привидение? Милое, доброе привидение, конечно, и все еще с красивым именем, но всего лишь привидение.

Он снова отвернулся от нее и забыл о существовании Роуз Эрбутнот. Как он мог беспокоиться о ком-то или о чем-то еще в этот первый момент, когда оказался лицом к лицу со своей сбывшейся мечтой?

Бриггс не предполагал и не надеялся, что существует кто-то настолько прекрасный, как он представлял себе в своих мечтах. До сих пор он никогда не встречал даже приблизительного представления о красоте. Красивые женщины, очаровательные женщины, которых он встречал и по достоинству ценил, но никогда – настоящие, богоподобные. Раньше он думал: «Если я когда-нибудь увижу идеально красивую женщину, я погибну». И хотя, встретив теперь женщину, которая, по его представлениям, была идеальной, он не погиб, он стал совершенно беспомощен.

Остальные были обязаны все устроить за него. Расспросами они выяснили у него, что его багаж находится в камере хранения на вокзале Медзаго, и послали за Доменико, и, по настоянию всех, кроме крохи, который сидел молча и ни на кого не смотрел, Бриггс дал ему необходимые инструкции, как попасть в вагон и вернуть свои вещи.

Это было печальное зрелище – наблюдать за крахом Бриггса. Это заметили все, даже Роуз.

«Честное слово, – подумала миссис Фишер, – то, как одно хорошенькое личико может превратить очаровательного мужчину в идиота, не может не выводить из себя».

И так как на улице похолодало, а смотреть на околдованного Бриггса было невыносимо, она пошла распоряжаться о подготовке для него комнаты, сожалея о том, что уговорила бедного парня остаться. Из-за того, что чары леди Кэролайн на мистера Уилкинса никак не подействовали, она совсем забыла об их силе. Бедный мальчик. Очаровательный мальчик вдобавок, и оставлен на произвол судьбы. Она не могла винить леди Кэролайн – ведь не она толкнула его в пропасть, она даже не обратила на него внимания, – однако дела это не меняло. Вполне разумные мужчины, стоит им увидеть милое личико, летят на него, как мотыльки на огонь свечи. Она не раз была этому свидетельницей. И, проходя мимо Бриггса, чуть не коснулась его светлых волос материнской рукой. Бедный мальчик.

После того как Кроха докурила сигарету, она поднялась и отправилась в дом. Не было смысла оставаться здесь и позволять мистеру Бриггсу пожирать ее глазами. Ей бы хотелось еще побыть в саду, посидеть в своем уголке среди волчьих ягод, полюбоваться закатом и смотреть, как поочередно загораются окна в деревне, вдохнуть сладкие вечерние ароматы, но тогда мистер Бриггс точно последует за ней. Вот оно, то самое знакомое мучение. Время покоя и свободы прерваны – возможно, и окончены, ведь кто знает, уедет ли он завтра? Из дома он, быть может, и съедет, изгнанный призраком Кейт Ламли, но что помешает ему снять жилье в деревне и ходить сюда каждый день? Это тирания, это насилие, когда один человек мучает другого! И при этом она складывается так, что даже не может его отвергнуть – ее неправильно поймут в любом случае!

Крошка очень любила проводить вечера в своем укромном месте и страшно рассердилась на мистера Бриггса, который лишил ее этой возможности, поэтому отвернулась от сада и от него и, не проронив ни слова, направилась к дому. Бриггс, поняв ее намерения, вскочил, раскидал стулья, которые вовсе не мешали ей, перевернул табуретку, которая теперь оказалась у нее на пути, бросился к широко открытым дверям, чтобы их распахнуть, и, пропустив ее вперед, прошел рядом с ней через коридор. Что теперь поделать с этим мистером Бриггсом? Этот коридор принадлежит ей, она никак не могла запретить ему туда входить.

– Надеюсь, – начал он, не сводя с нее глаз и натыкаясь на предметы, которые в обычной ситуации легко бы обошел, косяк книжного шкафа, старинный резной буфет, столик с вазой, из которой расплескалась вода, – вам тут удобно? Если нет, я… Я их сожгу!

Его голос дрожал. Она могла бы сослаться на плохое самочувствие и спрятаться в своей комнате, даже не выходя на ужин, но эта вся тирания…

– Мне здесь вполне удобно, – ответила Кроха.

– Если бы я знал, что вы приедете… – начал он снова.

– Прекрасный старинный уголок, – Кроха старалась говорить как можно холоднее и безэмоционально, но ни на что не надеясь.

Кухня находилась на этом же этаже, и когда они проходили мимо, дверь слегка приоткрылась. Слуги, наблюдавшие за ними, обменялись взглядами, которые, будь они словами, означали бы «ага» и «ого».

– Вы поднимаетесь? – спросил Бриггс, и она остановилась перед ступенями.

– Да.

– В какой комнате живете? В большой гостиной или в медовой?

– В своей спальне.

А значит, он не мог пойти за ней и был вынужден терпеть, пока она не появится снова. Ему очень хотелось узнать, какую именно спальню она занимает. Он был поражен, что она назвала хотя бы одну из комнат его дома своей, – чтобы вообразить ее там. А вдруг, по воле случая, это его собственная спальня, и отныне и навсегда она будет наполнена ее присутствием? Но он не решился спросить. Он позже сам выяснит это – у Франчески или у кого-то еще.

– Значит, мы не встретимся до ужина?

– Ужин в восемь, – уклончиво ответила Кроха, ступая по лестнице.

Он проводил ее взглядом. Она прошла мимо Мадонны, портрета Роуз Эрбутнот, и когда она проходила, образ с темными глазами, который он находил таким прелестным, стал абсолютно бесцветным и даже как будто уменьшился.

Она поднялась по лестнице, и лучи заходящего солнца, на мгновение осветившие ее лицо через западное окно, придали ему великолепие.

Она исчезла, и солнце тоже погасло, а на лестнице стало темно и пусто.

Он прислушивался, пока ее шаги не затихли, пытаясь по звуку закрывающейся двери определить, в какую комнату она ушла, затем снова бесцельно побрел через холл и снова оказался в верхнем саду.

Выглянув из окна, она увидела его там. Она увидела Лотти и Роуз, сидевших на краю парапета, где ей хотелось бы быть, и увидела, как мистер Уилкинс обнимает Бриггса и, очевидно, рассказывает ему историю об олеандровом дереве посреди сада.

Бриггс слушал с терпением, что было, по его мнению, приятно, учитывая, что это была история его собственного отца. Она поняла, что мистер Уилкинс рассказывает ему историю по жестам. Доменико рассказал ей об этом вскоре после ее приезда, а также рассказал миссис Фишер, которая рассказала мистеру Уилкинсу. Миссис Фишер была высокого мнения об этой истории и часто вспоминала ее. Речь шла о трости. Отец Бриггса воткнул трость в землю и сказал отцу Доменико, который тогда был садовником: «Здесь у нас будет олеандр». И отец Бриггса оставил эту палку в земле как напоминание об отце Доменико, и вскоре – сколько времени прошло, уже не вспомнить – трость дала ростки, и это был олеандр.

Бедный мистер Бриггс смиренно выслушивал историю, которую и так знал с младенчества.

Вероятно, он думал о чем-то своем. Она боялась, что так оно и было. Как прискорбно, как прискорбно, что люди стремятся завладеть другими и поглотить их. Если бы только можно было заставить их крепче стоять на ногах. Почему мистер Бриггс не мог быть больше похож на Лотти, которая никогда ни от кого ничего не хотела, но была цельной в себе и уважала цельность других людей? С Лотти было приятно находиться рядом. С ней можно было чувствовать себя свободно и в то же время дружить. Мистер Бриггс тоже выглядел очень мило. Она подумала, что он мог бы ей понравиться, если бы только она не нравилась ему так сильно.

Кроха почувствовала печаль. Она сидела взаперти в своей спальне, в которой было душно от дневного солнца, вместо того чтобы выйти в прохладный сад, и все из-за мистера Бриггса.

Невыносимая тирания, подумала она, вспыхнув. Она бы этого не вынесла; она бы все равно вышла. Она бы сбежала вниз по лестнице, пока мистер Уилкинс – настоящий клад – удерживал бы мистера Бриггса, рассказывая ему об олеандре, а сама выбралась бы из дома через парадную дверь и укрылась в тени петляющей тропинки. Никто не мог ее там увидеть, никому и в голову не пришло бы искать ее там.

Она схватила плед, потому что не собиралась возвращаться еще долго, возможно, даже к ужину – мистер Бриггс будет виноват, если она останется без ужина и останется голодной, – и, еще раз выглянув в окно, чтобы убедиться, что все в порядке, она выскользнула из дома и добралась до деревьев, укрывавших зигзагообразную тропинку, и там села на одно из сидений, расставленных на каждом повороте, чтобы помочь подняться тем, у кого перехватило дыхание.

– Ах, это было чудесно, – подумала Кроха со вздохом облегчения. Как здорово. Как вкусно пахло. Сквозь сосновые стволы она могла видеть спокойную воду маленькой гавани и огни, загорающиеся в домах на другой стороне, а вокруг нее зеленый сумрак был расцвечен розовыми пятнами гладиолусов в траве и белизной маргариток.

Ах, это было чудесно. Так тихо. Ничего не шелохнется. Единственным звуком был собачий лай, доносившийся откуда-то издалека, с холмов, или когда дверь маленького ресторанчика на площади внизу отворялась и раздавался гул голосов, который тут же затихал из-за того, что дверь захлопывалась.

Она глубоко вздохнула от удовольствия. Ах, это было…

Ее глубокий вдох прервался на полуслове. Что это было?

Она наклонилась вперед, прислушиваясь, ее тело было напряжено.

Шаги. На извилистом пути. Бриггс. Чтобы найти ее.

Стоит ли ей бежать?

Нет, шаги приближались. Кто-то из деревни. Возможно, Анджело с провизией.

Она снова расслабилась. Но шаги не были похожи на шаги Анджело, этого быстрого и подпрыгивающего юноши. Они были медленными и обдуманными, и он то и дело останавливался.

– Кто-то, кто не привык взбираться на холмы, – подумала Кроха.

Мысль о возвращении в дом не приходила ей в голову. Она ничего не боялась в жизни, кроме любви. Разбойники и убийцы как таковые не вызывали у дочери Дройтвичей страха. Она боялась бы их только в том случае, если бы они перестали быть разбойниками и убийцами и вместо этого начали пытаться заниматься любовью.

В следующее мгновение шаги свернули за угол ее тропинки и замерли.

– Нашел, – подумала Кроха.

Затем, поскольку он – судя по звукам шагов, которые, как она поняла, принадлежали мужчине, – не двинулся с места, она повернула голову и с удивлением увидела человека, с которым в последнее время часто встречалась в Лондоне, известного автора занимательных мемуаров, мистера Фердинанда Арундела.

Она уставилась на него. Ее больше не удивляло, что за ней следят, но то, что он узнал, где она была, удивило. Ее мать честно пообещала никому не рассказывать.

– Ты? – спросила она, чувствуя, что ее предали. – Здесь?

Он подошел к ней и снял шляпу. Его лоб под шляпой был мокрым из-за подъема. Он выглядел пристыженным, как провинившийся, но все-таки преданный пес.

– Вы должны простить меня, – сказал он. – Леди Дройтвич сказала мне, где вы находитесь, и, поскольку я случайно проезжал мимо на пути в Рим, я решил выйти в Медзаго и просто заглянуть к вам.

– Но… разве моя мама не сказала вам, что я лечусь от бессонницы?

– Да. Она так и сделала. И именно поэтому я не беспокоил вас раньше. Я подумал, что вы, вероятно, проспите весь день и проснетесь только сейчас, к трапезе.

– Но…

– Я знаю. Мне нечего сказать в свое оправдание. Я ничего не мог с собой поделать.

– Это все из-за того, – подумала Кроха, – что мама настояла на приглашении пишущих на обед, но я выгляжу гораздо более дружелюбным.

Она была любезна с Фердинандом Арунделом. Он ей нравился – или, скорее, она не испытывала к нему неприязни. Он казался веселым, простым человеком, и у него были милые собачьи глаза. Кроме того, хотя было очевидно, что он восхищался ею, в Лондоне он не пользовался успехом. Там он был просто добродушным, безобидным собеседником, который помогал сделать обеды приятными. Теперь оказалось, что он тоже был хапугой. Только представьте, что он пошел за ней и осмелился. Больше никто не осмеливался. Возможно, ее мать дала ему адрес, потому что считала его абсолютно безобидным и думала, что он может оказаться полезным и проводить ее домой.

Что ж, кем бы он ни был, он вряд ли мог доставить ей столько хлопот, сколько мог бы доставить такой активный молодой человек, как мистер Бриггс. Она чувствовала, что мистер Бриггс, увлеченный, был бы безрассуден, не остановился бы ни перед чем, публично потерял бы голову. Она могла представить, как мистер Бриггс что-то вытворяет с веревочными лестницами и поет всю ночь напролет под ее окном – это было действительно трудно и неуютно. Мистер Арундел не был склонен к безрассудству. Он прожил слишком долго и слишком хорошо. Она была уверена, что он не умеет петь и не захочет. Ему, должно быть, не меньше сорока. Сколько хороших обедов не смог бы съесть человек к сорока годам? И если бы в течение этого времени он вместо физических упражнений сидел и писал книги, то вполне естественно приобрел бы фигуру, которую на самом деле приобрел мистер Арундел, – фигуру, предназначенную скорее для бесед, чем для приключений.

Кроха, который впал в меланхолию при виде Бриггса, стал философом при виде Арундела. Вот и он. Она не могла отослать его раньше, чем закончится ужин. Его нужно было накормить.

А раз так, то ей лучше сделать все, что в ее силах, и сделать это с достоинством, чего в любом случае нельзя было избежать. Кроме того, он стал бы временным убежищем от мистера Бриггса. Она, по крайней мере, была знакома с Фердинандом Арунделом и могла узнавать от него новости о своей матери и ее друзьях, и такие разговоры за обедом воздвигали защитный барьер между ней и ее собеседником. И это был только один ужин, и он не мог съесть ее.

Поэтому она приготовилась к дружелюбию. – Меня накормят, – сказала она, проигнорировав его последнее замечание, – в восемь, и ты тоже должен подняться и покормить меня. Присядь, успокойся и расскажи мне, как у всех дела.

– Я действительно могу поужинать с тобой? В этих дорожных вещах? – сказал он, вытирая лоб, прежде чем сесть рядом с ней.

Она была слишком хороша, чтобы быть настоящей, подумал он. Просто смотреть на нее в течение часа, просто слышать ее голос было достаточной наградой за его путешествие и его страхи.

– Я полагаю, вы оставили свою ширинку в деревне и отправитесь из Медзаго ночным поездом.

Или остановитесь в отеле в Медзаго и отправляйтесь в путь завтра.

– Но расскажите мне, – попросил он, глядя на очаровательный профиль, – о себе. Лондон был необычайно скучным и пустым. Леди Дройтвич сказала, что вы были здесь с людьми, которых она не знает. Я надеюсь, они были добры к вам? Вы выглядите так, как будто ваше лекарство сделало все, что нужно.

– Они помогли мне, – сказала Кроха. – Я нашла их по объявлению.

– Объявлению?

– Я считаю, что это хороший способ завести новых друзей. Один из них нравится мне больше, чем кто-либо другой за последние годы.

– В самом деле? Кто это?

– Вы догадаетесь, когда увидите их. Расскажите мне о маме. Когда вы видели ее в последний раз? Мы договорились не писать друг другу без повода. Я хотела, чтобы этот месяц был абсолютно спокойно.

– И вот я пришел и помешал вам. Я не могу передать, как мне стыдно – и за то, что я это сделал, и за то, что не смог справиться с собой.

– О, нет, – протараторила Кроха, потому что он выбрал идеальный день для того, чтобы прийти, пока там, наверху, ее ждал влюбленный по уши Бриггс.

– Я действительно очень рада вас видеть. Расскажите мне о маме.

Глава 20

Кроха так много хотела узнать о своей матери, что Арунделу пришлось срочно что-то выдумать. Он готов был говорить о чем угодно, лишь бы побыть с ней какое-то время, увидеть и услышать ее, но на самом деле он очень мало знал о Дройтвичах и их друзьях. Если не считать того, что встречался с ними на больших вечеринках, где можно было увидеть литераторов, и развлекал их на обедах и ужинах. Для них он всегда оставался мистером Арунделом. Никто не называл его Фердинандом. И он знал только те слушки, которые были можно было выискать из газет и узнать от завсегдатаев клубов. Но тем не менее он был хорош в придумывании. И как только у него закончились сведения из первых рук, чтобы ответить на ее вопросы и оставить ее наедине с собой, он стал воображать. Было довольно легко переложить некоторые из занимательных мыслей, о которых он постоянно думал, на других людей и притвориться, что они принадлежат им. Кроха, которая испытывала к своим родителям ту привязанность, которая греет дитя в разлуке, жаждала новостей и все больше погружалась в то, что он рассказывал.

Сначала это были пустяки. Он познакомился с ее матерью здесь и видел ее там. Она выглядела очень хорошо, она сказала то-то и то-то. Но вскоре слова леди Дройтвич приобрели необычное звучание. Они стали забавными.

– Так сказала мама? Это мама сделала? – с удивлением перебила его Кроха.

И вскоре леди Дройтвич начала не только говорить, но и вытворять всякое смешное.

– Это мама сделала? – спросила Кроха, широко раскрыв глаза.

Арундел обожал свою работу. Он поделился с леди Дройтвич некоторыми из самых занимательных сюжетов, которые у него возникали в последнее время, а также всеми очаровательными забавными вещами, которые уже описал или только планировал описать.

Глаза Крохи округлились от удивления и нежной гордости за свою мать. Как же так, но какая забавная мама. Какая милая старушка. Она действительно это сделала? Как это прекрасно с ее стороны. И она действительно сказала… Как замечательно, что она об этом подумала. Какое выражение лица было у Ллойда Джорджа?

Она все смеялась и смеялась, и ей ужасно хотелось обнять маму, а время летело незаметно, и уже совсем стемнело, а мистер Арундел все продолжал развлекать ее, и было без четверти восемь, когда она вдруг вспомнила об ужине.

– О, боже мой! – воскликнула она, подскочив.

– Да, уже поздно, – сказал Арундел.

– Я быстро пойду и пришлю к вам слугу. Мне нужно бежать, иначе я не появлюсь вовремя.

И она побежала вверх по тропинке с быстротой молодой и грациозной лани.

Арундел последовал за ней. Он не хотел, чтобы ему было слишком жарко, поэтому шел медленно. К счастью, он был почти на самом верху, и Франческа спустилась, чтобы проводить его в дом, и, показав, где он может умыться, отвела его в пустую гостиную, где он мог отдохнуть у потрескивающего камина.

Он отошел как можно дальше от камина и встал в одной из глубоких оконных ниш, глядя на далекие огни Медзаго. Дверь гостиной была открыта, и в доме стояла тишина, какая бывает перед ужином, когда все обитатели запираются в своих комнатах и одеваются. Бриггс в своей комнате выбрасывал испорченный галстук за испорченным; Лоскуток в своей торопливо натягивала черное платье, смутно подозревая, что мистер Бриггс не сможет так хорошо разглядеть ее в черном; миссис Фишер застегивала кружевную шаль, которая по вечерам превращала ее дневной наряд в вечерний, брошью, подаренной ей Рескином на свадьбу, в виде двух жемчужных лилий, перевязанных голубой эмалевой лентой, на которой золотыми буквами было написано «Esto perpetua». Мистер Уилкинс перед сном расчесывал жене волосы – за эту третью неделю он заметно продвинулся в красивости, – в то время как она, со своей стороны, сидя на стуле перед ним, вставляла ему запонки в чистую рубашку. Роуз, уже одетая, сидела у окна, размышляя о том, как прошел день.

Роуз была прекрасно осведомлена о том, что случилось с мистером Бриггсом. Лотти дала свои чересчур откровенные комментарии, которые она сделала, когда они с Роуз сидели вместе у стены после чаепития. Лотти была в восторге от того, что в Сан-Сальваторе появилось больше любви, пусть даже односторонней, и сказала, что не думала об этом, когда мужа не было, и что Роуз это видит, да и старушка миссис Фишер обезумела. Роуз возмутилась на это выражение, а Лотти возразила, что его употреблял сам Китс. Было ли в мире другое место, более изобилующее счастьем, чем Сан-Сальваторе.

– Ваш муж, – сказала Лотти, болтая ножками, – может быть, приедет совсем скоро, возможно, завтра вечером, если займется этим как можно скорее, и это будут великолепные последние несколько дней, прежде чем мы все отправимся домой отдохнувшими на всю оставшуюся жизнь. Я не верю, что кто-то из нас когда-нибудь станет прежним, и я ничуть не удивлюсь, если Кэролайн в конце концов не влюбится в молодого человека по имени Бриггс. Это витает в воздухе. Вы должны полюбить здешних людей.

Роуз сидела у окна, размышляя обо всем этом. Ох уже этот оптимизм Лотти… Однако мистер Уилкинс поддержал его, – взгляните на миссис Фишер. Если бы только это сбылось и с Фредериком! Потому что Роуз, которая между обедом и чаем перестала думать о Фредерике, думает о нем еще сильнее, между ужином и чаем.

Это было забавно и восхитительно, эта небольшая пауза восхищения, но, конечно, она не могла продолжаться долго, как только появилась Кэролайн. Роуз знала свое место. Она, как никто другой, могла видеть необычную, неповторимую красоту леди Кэролайн. Однако какие теплые чувства вызывают у человека такие вещи, как восхищение и признательность, насколько он способен по-настоящему заслужить их, насколько он отличается от других, насколько он сияет. Казалось, они пробуждают к жизни неожиданные способности. Она была уверена, что между ленчем и чаем она была очень забавной женщиной, к тому же хорошенькой. Она была совершенно уверена, что была хорошенькой. Она видела это в глазах мистера Бриггса так отчетливо, как в зеркале. На какое-то мгновение, подумала она, она была похожа на сонную муху, жужжащую при свете камина в зимней комнате. Она до сих пор трепетала от одного воспоминания об этом. Как это было здорово – иметь поклонника, пусть даже на короткое время. Неудивительно, что людям нравятся поклонники. Казалось, они каким-то странным образом поддерживают в человеке жизнь.

Она оделась со всей тщательностью, хотя и знала, что мистер Бриггс ее больше не увидит, но ей доставляло удовольствие видеть, какой хорошенькой она может выглядеть, пока она в этом наряде. Она чуть было не воткнула малиновую камелию себе за ухо. Она подержала ее так с минуту, и она показалась ей почти греховно привлекательной и была в точности такого же цвета, как ее губы, но она снова вынула ее с улыбкой и вздохом и поставила в то место, где положено быть цветам, то есть в воду. Она не должна быть глупой, подумала она. Подумайте о бедных. Скоро она снова будет с ними, и как тогда будет выглядеть камелия у нее за ухом? Просто фантастика.

Но в одном она была твердо уверена. Первое, что она сделает, когда вернется домой, – это разберется с Фредериком. Если он не приедет в Сан-Сальваторе, это то, что она сделает, – самое первое, что она сделает. Давным-давно ей следовало бы это сделать, но, когда она пыталась, ей всегда мешало то, что она так ужасно любила его и так сильно боялась, что ее несчастному, мягкому сердцу будут нанесены новые раны. Но теперь, если бы он позволил себе ранить ее так сильно, как ему заблагорассудится, как только он сможет, она все равно бы с ним разобралась. Не то чтобы он когда-либо намеренно ранил ее. Она знала, что он никогда этого не хотел, она знала, что он часто и понятия не имел, что делал это. Для человека, который пишет книги, подумала Роуз, Фредерик, похоже, не отличался богатым воображением. В любом случае, сказала она себе, вставая из-за туалетного столика, так больше продолжаться не может. Она разберется с ним. Эта одинокая жизнь, это леденящее душу чувство – с нее хватит. Почему бы ей тоже не быть счастливой? С какой стати, – яркое выражение лица соответствовало ее бунтарскому настроению, – ее тоже нельзя любить и позволять ей любить?

Она посмотрела на маленькие часики. До ужина оставалось еще десять минут. Устав сидеть в своей спальне, она решила подняться на стену, там, где миссис Фишер, ведь в этот час уже никого не было, и посмотреть, как луна встает над морем.

С этим желанием она направилась к пустующему коридору, но по пути ее внимание привлек свет камина, проникавший через открытую дверь гостиной.

Как чудно это выглядело. Огонь преобразил комнату. Темная, неприглядная днем комната преобразилась точно так же, как преобразилась она сама под воздействием тепла… Нет, глупой она бы не стала. Она подумала о бедняках, которым помогала, ведь мысли о них всегда приводили ее в трезвое состояние духа.

Глава 21

Фредерик был не из тех, кто способен причинить кому-либо вред, если этого можно избежать. Он был совершенно сбит с толку. Его жена не только была здесь – именно здесь, в этом месте, – но и прижималась к нему так, как не прижималась уже много лет, и шептала слова любви, и приветствовала его. Если она встретила его, значит, ждала. Как ни странно, это было единственное, что волновало в сложившейся ситуации, – это, а также нежность ее щеки, прижатой к его щеке, и ее давно забытый сладкий запах.

Фредерик был потрясен. Но он был тем, кто не способен причинить кому-нибудь боль, если может этого избежать. О тоже обнял ее и, обняв, тоже поцеловал. Вскоре он целовал ее почти так же нежно, как она целовала его. И с каждым поцелуем он целовал ее все нежнее и как будто никогда не отрывался.

Он все еще ничего не понимал, но продолжал целоваться. Это казалось удивительно естественным. Это заставляло его чувствовать себя так, словно ему снова было тридцать, а не сорок, и Роуз была его двадцатилетней Роуз, той самой, которую он так обожал, пока она не начала взвешивать его поступки, исходя из своих представлений о справедливости, и весы не выдержали, и она стала странной и холодной как камень, и, он все еще потрясен, такой странной. В те дни он вообще не мог до нее достучаться. Она не хотела, она не могла его понять. Она продолжала говорить о глазах Господа, тех глазах, в которых видно, что правильно. Это не могло Ее несчастное личико – принципы не делали ее счастливой, – ее маленькое несчастное личико, искаженное от усилий быть терпеливой, в конце концов стало для него невыносимым, и он старался держаться от нее подальше, насколько это было возможно. Почему она была здесь, почему она снова стала его Роуз, не получалось осознать, а пока, до тех пор, пока он не понял этого, он продолжал целоваться. На самом деле он не мог перестать целовать ее. Но уже он начал шептать ей на ухо слова любви под волосами, которые так сладко пахли и щекотали его точно так же, как прежде.

И когда он прижал ее к своей груди, а ее мягкие руки обвились вокруг его шеи, он почувствовал, как его охватывает восхитительное чувство… сначала он не понял, что это было за нежное, всепроникающее тепло, но потом понял, что это чувство покоя. Да, покоя. Теперь не нужно стыдиться своей фигуры и отпускать шутки по этому поводу. Теперь не нужно стыдиться того, что ему жарко во время восхождения на холмы, или мучить себя представлениями о том, как он, вероятно, выглядит в глазах красивых молодых женщин. Как немолод, как нелеп в своей неспособности держаться на их глазах. Роуз это не волновало. С ней он чувствовал себя спокойно. Для нее он стал ее любимым, каким и был раньше. И она никогда не замечала и не возражала против тех постыдных изменений, которые с возрастом происходили в нем и которые будут происходить все больше и больше.

Таким образом, Фредерик продолжал целовать свою жену с возрастающей нежностью и усиливающимся наслаждением, и только ее присутствие в его объятиях заставляло его забыть обо всем остальном. Как же он мог, например, вспоминать или думать о леди Кэролайн, не говоря уже обо всех сложностях, которые усложняли его ситуацию, когда рядом была его дорогая супруга, чудесным образом вернувшаяся к нему, и шептала, прижимаясь щекой к его щеке, самые нежные и романтичные слова о том, как сильно она его любит и как сильно она скучала по нему? На одно короткое мгновение, потому что даже в моменты любви бывают краткие приступы ясности, он осознал огромную силу женщины, которая находится рядом и которую он действительно держит в объятиях, по сравнению с женщиной, пусть и красивой, которая находится далеко, но это все, что он смог вспомнить. Дальше ему думать не хотелось. Она напоминала сон, ускользающий с первыми лучами дня.

– Когда ты выехал? – прошептала Роуз ему на ухо. Она не собиралась разжимать объятия, даже чтобы поговорить.

– Прошлым утром, – тихо ответил он, крепче прижимая ее к себе. Он вопреки всему не хотел отпускать ее.

– Получается, сразу, – снова шептала Роуз.

Неясное замечание, но Фредерик ответил:

– Да, прямо сразу, – и поцеловал ее в шею.

– Как быстро пришла моя телеграмма, – прошептала Роуз, закрывая глаза от радости.

– Все так, – согласился Фредерик, и он тоже прикрыл глаза.

Письмо было. Уже скоро он все поймет, а пока ему просто хотелось крепко сжимать ту Роуз, которую он потерял в последние годы. В это время он пытался найти свое счастье. Жизнь то и дело подбрасывала ему варианты, новых друзей и женщин, которые были готовы сделать так, чтобы он забыл о своей холодной жене. Ведь она не пользовалась его деньгами, ненавидела его книги и все больше отдалялась от него, пока он пытался что-то спросить, выяснить напрямую, а та лишь причитала о том, как выглядят его книги в глазах Господа.

«Никто, – сказала она однажды, – не должен сочинять книги, которые Господь не стал бы читать. Это и есть единственное мерило, Фредерик». Тогда он разразился громким истерическим смехом и выбежал из дома, чтобы не видеть ее торжественно-серьезное и жалкое лицо.

А Роуз вновь почувствовала себя молодой, вспоминая лучшие времена своей жизни, когда они мечтали и во что-то верили. Как замечательно было им вместе мечтать, пока он не начал писать свои исторические романы, сколько у них было планов, сколько смеха и любви. Некоторое время они были самой сутью поэзии Последних дней, полных счастья, наступали такие же счастливые ночи, когда она засыпала на его груди и просыпалась утром в той же позе, почти не двигаясь, погруженная в глубокий счастливый сон. Какое счастье, что от одного его прикосновения все встало на круги своя, и ее лицо вновь касалось его груди, счастье, что она вернула ему молодость.

– Любимая… Любимая… – шептал он, прижимаясь к ней.

– Муж мой, любимый, – шептала она, пребывая в чистейшей истоме.

Бриггс, вышедший за несколько минут до гонга, надеясь застать леди Кэролайн в гостиной, стоял как вкопанный. Он был уверен, что Роуз Эрбутнот вдова, и думал так до нынешнего мгновения, совершенно ошеломленный.

«Будь я проклят», – подумал Бриггс, потому что то, что он увидел в окне, поразило его настолько, что на мгновение он вышел из своей растерянной задумчивости.

– О, я прошу прощения, – сказал он громко и покраснев, а затем остановился в нерешительности, размышляя, не следует ли ему снова вернуться в свою комнату.

Если бы он ничего не сказал, они бы и не заметили его присутствия, но когда он попросил у них прощения, Роуз повернулась и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого пытаются усиленно вспомнить, и Фредерик тоже взглянул на него, сначала вовсе не замечая.

Бриггс подумал, что они, похоже, не возражали и нисколько не смутились. Он не мог быть ее братом. Ни один брат никогда не вызывал у женщины такого выражения лица. Стало крайне неловко. Если они не возражали, то он возражал. Его расстроило, что его Мадонна забылась.

– Это одна из ваших подруг? – через мгновение Фредерик смог спросить Роуз, которая не сделала ни малейшей попытки представить молодого человека, неловко стоявшего перед ними, но продолжала смотреть на него с каким-то рассеянным, лучащимся добродушным выражением лица.

– Это мистер Бриггс, – сказала Роуз, узнав его. Это мой муж, – добавила она.

И Бриггс, пожав ему руку, только и успел подумать, что удивительно иметь мужа, когда ты вдова, как тут же прозвучал гонг, и леди Кэролайн должна была появиться через минуту, и он совсем потерял способность думать, а просто превратился в предмет, направляющийся к двери.

В дверь немедленно вошла, как ему показалось, нескончаемая процессия, сначала миссис Фишер, очень величественная в своей вечерней мантии и с брошью. Она увидела его и сразу же расплылась в улыбке и благожелательности, но тут же застыла, увидев незнакомца. Затем мистер Уилкинс, одетый с иголочки и так тщательно прихорошившийся на свете, как никто другой. Затем, что-то делая на ходу, вошла миссис Уилкинс. Больше никого не было.

Леди Кэролайн опаздывала. Где она была? Слышала ли она гонг? Не следует ли ударить в него еще раз? Предположим, она просто не пришла на ужин…

Бриггс похолодел.

– Представь меня, – сказал Фредерик, когда миссис Фишер вошла, тронув Роуз за локоть.

– Это мой муж, – сказала Роуз, держа его за руку, и ее лицо стало очаровательным.

– Это, – подумала миссис Фишер, – должно быть, последний из всех мужей, если только леди Кэролайн не достанет из-за пазухи кого-нибудь еще.

Но она приняла его благосклонно, потому что он действительно выглядел как настоящий муж, а не как один из тех людей, которые разъезжают по стране, притворяясь мужьями, хотя на самом деле ими не являются, и сказала, что, по ее предположению, он приехал забрать свою жену, и заметила, что теперь у них все в порядке. Дом был переполнен.

– Так что, – добавила она, улыбаясь Бриггсу, – мы наконец-то действительно получим то, за что заплатили.

Бриггс машинально улыбнулся, потому что только сейчас понял, что кто-то шутит с ним, но он не слышал ее и не смотрел на нее. Он не только не сводил глаз с двери, но и всем телом был прикован к ней.

Представленный в свою очередь, мистер Уилкинс был очень гостеприимен и назвал Фредерика «сэр».

– Ну что ж, сэр, – сердечно сказал мистер Уилкинс, – вот и мы пришли, вот и мы, – и, пожав ему руку с пониманием, которое не было взаимным только потому, что Эрбутнот еще не знал, какие неприятности его ожидают, он посмотрел на него так, как подобает мужчине, смотрел прямо в глаза и позволял своему взгляду настолько ясно, насколько это возможно, передать, что в нем можно найти стойкость, честность, надежность – по сути, друга, который в этом нуждается. Мистер Уилкинс заметил, что миссис Эрбутнот сильно покраснела. Он никогда раньше не видел ее такой раскрасневшейся. «Да, я точно им пригожусь», – подумал он.

Приветствие Лотти было бурным. Обеими руками.

– Разве я тебе не говорила? – со смехом обратилась она к Роуз через плечо, в то время как Фредерик обеими руками пожимал ее руки.

– Что ты ей сказала? – спросил Фредерик, чтобы хоть что-то сказать. То, как они все его приветствовали, сбивало с толку. Очевидно, все они ждали его, не только Роуз.

Рыжеватая, но приятная молодая женщина не ответила на его вопрос, но выглядела необычайно довольной его появлением.

– Какое это восхитительное место, – сказал Фредерик, смутившись, и высказал первое, что пришло ему в голову.

– Это чаша любви, – искренне сказала рыжеволосая молодая женщина, чем смутила его еще больше.

И его замешательство стало чрезмерным, когда он услышал следующие слова, произнесенные пожилой леди, которая сказала:

– Мы не будем ждать. Леди Кэролайн всегда опаздывает, – потому что только тогда, услышав ее имя, он по-настоящему вспомнил леди Кэролайн, и мысль о ней привела его в крайнее замешательство.

Он вошел в столовую, будто во сне. Он пришел сюда, чтобы повидаться с леди Кэролайн, и предупредил ее об этом. Он даже сказал ей по глупости – это было правдой, но какой же он был глупый, – что не мог не прийти. Она не знала, что он женат. Она думала, что его зовут Арундел. Все в Лондоне думали, что его зовут Арундел. Он пользовался этим именем и писал от него так долго, что почти решил, что это он сам. За то короткое время, что прошло с тех пор, как она оставила его на скамейке в саду, куда, как он сказал ей, он пришел, потому что ничего не мог с собой поделать, он снова нашел Роуз, страстно обнял ее и был обнят ею, и забыл о леди Кэролайн. Было бы невероятной удачей, если бы опоздание леди Кэролайн означало, что она устала или ей скучно и она вообще не придет на ужин. Тогда он мог бы… Нет, не мог. Он покраснел еще сильнее, чем обычно, сделав это словно по привычке. Нет, он не мог уйти после ужина, сесть на поезд и скрыться в Риме, если, конечно, Роуз не поедет с ним. Но даже в этом случае это было бы равносильно бегству. Нет, он не мог себе этого позволить.

Когда они вошли в столовую, миссис Фишер прошла во главу стола. Это дом миссис Фишер? – спросил он себя. Он не знал, он вообще ничего не знал – и Роуз, которая в прежние времена, когда она бросала вызов миссис Фишер, заняла свое место в другой части стола, потому что, в конце концов, никто не мог сказать, глядя на стол, где глава, а где… подвела Фредерика к месту рядом с собой. Если бы только, подумал он, он мог остаться наедине с Роуз. Еще хотя бы пять минут наедине с Роуз, чтобы он мог спросить ее… Но, вероятно, он не стал бы ее ни о чем спрашивать, а просто продолжил целовать. Он огляделся. Молодая рыжеволосая дама велела мужчине, которого они называли Бриггсом, подойти и сесть рядом с миссис Фишер – значит, хозяйка она, а не миссис Фишер? Он не знал, он вообще ничего не знал – и она села по другую сторону от Роуз, так что оказалась напротив него, Фредерика, и того милого человека, который сказал: «Вот и мы». Хотя то, что они пришли, было и так очевидно. Рядом с Фредериком, между ним и Бриггсом, стоял пустой стул, на котором должна была сидеть леди Кэролайн. Роуз не знала о присутствии леди Кэролайн в жизни Фредерика, как и леди Кэролайн не знала о Роуз. Что бы каждая из них подумала? Он не знал, он ничего не знал. Нет, все же кое-что он понял, а именно то, что его жена помирилась с ним – внезапно, чудесным образом, необъяснимо и божественно. Кроме этого, он ничего не знал. Он чувствовал, что не сможет выйти сухим из воды. Ему лишь оставалось плыть по течению.

Фредерик молча ел свой суп, в то время как проницательный, но вопрошающий взор девушки напротив внимательно следил за каждым его движением. Ее большие глаза, обрамленные рыжими волосами, были умными и доброжелательными, что придавало им обаяния. На самом деле он, вероятно, должен был бы начать разговор, но если бы она знала, что происходит, ей вряд ли бы это понравилось. Бриггс также не проронил ни слова и чувствовал себя неуютно. А что же с самим Бриггсом? Роуз тоже хранила молчание, и это было нормально для нее, так как она никогда не отличалась разговорчивостью. Ее лицо светилось очаровательным выражением, но долго ли это будет продолжаться после того, как появится леди Кэролайн? Фредерик не знал этого и вообще ничего не понимал.

Но любезный джентльмен, сидевший слева от миссис Фишер, говорил за всех. Этому мужчине стоило бы стать проповедником. С таким голосом отлично давать проповеди – и через полгода его бы уже посвятили в епископы. Он пояснял Бриггсу, который все время ерзал на стуле – почему он это делает? – что тот, вероятно, прибыл тем же поездом, что и Эрбутнот, а когда Бриггс, хоть и молча, жестами выразил несогласие, стал доказывать ему свою точку зрения длинными и четкими фразами.

– Кто такой с этим голосом? – тихо спросил Фредерик у Роуз, и молодая женщина напротив, у которой слух оказался острым, как у дикого зверя, откликнулась:

– Это мой муж.

– По этикету, – сказал Фредерик, пытаясь приятно улыбнуться, и сдерживая себя, – вы не должны сидеть вместе.

– Но мне так хочется. Мне нравится сидеть рядом с ним. До приезда сюда у меня не было возможности сидеть рядом с ним. Фредерик не знал, что на это ответить, поэтому просто улыбнулся. – Это место такое, – сказала она, кивнув. – Начинаешь многое урезонивать. Нельзя даже вообразить, сколько всего не осознаешь, пока сюда не приедешь.

– Надеюсь, что это так, – искренне сказал Фредерик.

Суп унесли и вместо него принесли рыбу. Бриггс, сидевший по другую сторону пустого стула, казался еще более встревоженным, чем обычно. Что случилось с Бриггсом? Он не любит рыбу?

Фредерик задумался, что бы сделал Бриггс, окажись он на его месте. Фредерик продолжал тереть усы и был не в состоянии оторвать взгляд от своей тарелки, и это было все, что он мог сказать о своих чувствах.

Хотя он и не поднимал глаз, он чувствовал, что глаза молодой женщины напротив прожигают его, как прожектора, и он знал, что глаза Роуз тоже были устремлены на него, но они были устремлены на него нежно, красиво, как благословение. Когда леди Кэролайн прибудет? Он не знал. Он вообще ничего не понимал.

Он в двадцатый раз без необходимости вытер усы и с трудом удержал руку, чтобы не продолжить, и молодая женщина, сидевшая напротив, заметила, что его рука не совсем тверда, и она окинула его взглядом. Почему ее глаза так пристально изучают его? Он не знал, он все еще ничего не понимал.

Затем Бриггс подскочил. Что случилось с Бриггсом? Вот он что… Она пришла.

Фредерик еще раз вытер усы и тоже встал. Теперь он был готов. Абсурдное, фантастическое положение. Что ж, что бы ни случилось, он мог только плыть по течению и предстать перед леди Кэролайн ослом, самым отъявленным и лживым ослом, ослом, который при этом был еще и подколодной змеей, потому что она вполне могла подумать, что он насмехался над ней в саду, когда сказал, без сомнения, дрожащим голосом, что он пришел, потому что ничего не мог с собой поделать. А что касается того, как он будет выглядеть в глазах своей Роуз, когда леди Кэролайн представит его ей как своего друга, которого она пригласила на ужин, – что ж, это одному Богу известно.

Поэтому, вставая, он в самый последний раз вытер усы перед катастрофой.

Но он не принял в расчет Кроху…

Эта образованная и опытная молодая женщина скользнула на стул, который Бриггс придержал для нее, и, когда Лотти нетерпеливо наклонилась к ней и сказала, прежде чем кто-либо другой успел вставить хоть слово: «Только представь, Кэролайн, как быстро приехал муж Роуз!» – повернулась к нему, даже не взглянув на него. На ее лице промелькнула едва заметная тень удивления, и она протянула руку, и улыбнулась, словно ангелок, и сказала:

– И я опоздала на ваш первый вечер.

Дочь Дройтвичей…

Глава 22

В этот вечер было полнолуние. Сад, освещенный лунным светом, казался очарованным, и создавалось ощущение, что в нем растут лишь белые цветы. Лилии, волчья ягода, флердоранж, белые левкои, белые гвоздики, белые розы – все они были видны так же отчетливо, как днем, в то время как другие цветы можно было заметить только по их аромату.

Три молодые женщины после ужина отправились в верхний сад и уселись на парапет. Роуз находилась немного в стороне, наблюдая за тем, как гигантская луна медленно перемещается по небу над местом, где Шелли провел свои последние месяцы столетие назад. По морю тянулась лунная дорожка, звезды мерцали и подмигивали. Вдали загадочно синели горы с разбросанными огоньками там, где днем можно было различить домики. Цветы стояли неподвижно и гордо. Сквозь застекленные двери столовой лился свет от свечей, все было убрано со стола, кроме цветов – настурций и бархатцев. Столовая напоминала волшебную, насыщенную теплым светом пещеру. Трое мужчин, сидевших и куривших за столом, оттуда, из прохлады и покоя сада, выглядели персонажами из анимационного фильма, так как за закрытыми дверями не было слышно никаких звуков.

Миссис Фишер направилась в гостиную, чтобы сесть у камина. Кроха и Лотти, повернув лица к небу, говорили тихо и редко. Роуз молчала. Ее тоже притягивало небо, которое она разглядывала сквозь ветви пинии, усыпанной звездами, превращавшими ее в сказочное дерево. Время от времени Кроха и Лотти бросали взгляды на Роуз. Роуз была ослепительно красива. В данный момент она затмевала всех прочих красавиц. Никто не мог бы соперничать с ее красотой. В этот вечер она по-настоящему светилась.

Лотти наклонилась к Крохе и сказала ей на ухо:

– Любовь.

– Да, – прошептала она в ответ.

Ей оставалось лишь признать, что Лотти была все это время права. Достаточно было взглянуть на Роуз, чтобы понять – любовь есть.

– И ничто с ней не сравнится, – прошептала Лотти.

Кроха промолчала.

– Нет ничего лучше, – прошептала Лотти, выдержав паузу, во время которой они обе смотрели на лицо Роуз, обращенное к небу, – чем воссоединиться с любимым человеком. Назови мне хоть одну вещь в этом мире, способную творить такие чудеса?

Кроха не могла, да и если бы могла, не стала бы, спорить в эту ночь. Эта ночь посвящена…

Она одернула себя. Очередная любовь. Снова любовь. От нее никуда не деться. Она приехала сюда в надежде спрятаться от нее, но она здесь везде, от нее не скрыться. Даже миссис Фишер, казалось, коснулось одно из многочисленных перышек крыла любви, и за обедом она была совсем другой – озабоченной, потому что мистер Бриггс отказывался есть, а ее лицо, когда она поворачивалась к нему, светилось материнской нежностью.

Кроха подняла глаза на сосну, неподвижно стоявшую среди звезд. Красота заставляет полюбить, а любовь делает красивее…

Она плотнее закуталась в шаль, словно защищаясь, стараясь держаться в стороне. Она не хотела впадать в сентиментальность. Но не сделать этого было трудно. Чудесная ночь прокрадывалась сквозь все щели и приносила с собой, хотел того человек или нет, невероятные чувства – чувства, с которыми он не мог справиться, великие мысли о смерти, времени и утрате. Великолепные и опустошающие слова, великолепные и мрачные одновременно, восторг и ужас, и безмерная, разрывающая сердце тоска. Она чувствовала себя маленькой и ужасно одинокой. Она чувствовала себя голой и беззащитной. Она плотнее укуталась в шаль. Этим платком она прикрывалась от вечности.

– Я полагаю, – прошептала Лотти, – муж Роуз кажется вам обычным добродушным мужчиной средних лет.

Кроха оторвала взгляд от звезд и посмотрела на Лотти, пока та снова собиралась с мыслями.

– Просто краснощекий, просто круглый мужчинка, – прошептала Лотти.

Кроха склонила голову.

– Это не так, – прошептала Лотти. – Роуз видит его насквозь. Это всего лишь одежка. Она видит то, чего не видим мы, и посему любит его.

Везде эта любовь.

Кроха встала и, поплотнее закутавшись в шаль, отошла в свой дневной уголок, села там одна на стену и стала смотреть на море, на море, за которым зашло солнце, на море с протянувшейся вдаль смутной тенью, которая, стало быть, Франция.

Да, любовь творит чудеса, и мистер Арундел – она не сразу смогла привыкнуть к его другому имени – был для Роуз самой настоящей любовью. Однако она творила и другие чудеса, не всегда, как ей было хорошо известно, превращая людей в святых и ангелов. К сожалению, иногда это приводило к обратному. В ее жизни она этого насмотрелась. Если бы ее оставили в покое, если бы это было, по крайней мере, умеренно и нечасто, она, возможно, стала бы вполне порядочным, великодушным, добрым человеком. И кем же она стала благодаря этой любви, о которой так много говорила Лотти? Кроха подыскивала подходящее описание. Она была избалованной, угрюмой, подозрительной и эгоистичной стервой.

Стеклянные двери столовой открылись, и трое мужчин вышли в сад, а до них донесся голос мистера Уилкинса. Казалось, все разговоры вел он, двое других молчали.

Пожалуй, ей лучше вернуться к Лотти и Роуз. Было бы утомительно, если бы мистер Бриггс обнаружил ее здесь и застал врасплох.

Она неохотно встала, потому что считала непростительным со стороны мистера Бриггса заставлять ее вот так передвигаться, выгонять ее с любого места, где она хотела посидеть. И она вышла из кустов, чувствуя себя изможденной, грустной фигурой, олицетворяющей справедливое негодование, и желая, чтобы и она выглядела такой же изможденной, и какой бы грустной она себя ни чувствовала, она хотела бы вызвать отвращение в душе мистера Бриггса и освободиться от него. Но она знала, что выглядит по-другому, как бы ни старалась. За ужином у него тряслись руки, когда он пил, и он не мог заговорить с ней, не покраснев, а затем не побледнев, и миссис Фишер посмотрела ей в глаза с мольбой человека, который просит, чтобы ее единственному сыну не причинили вреда.

«Как может человек, – подумала Кроха, нахмурившись, когда она вышла из своего угла, – как может человек, созданный по образу и подобию Божьему, вести себя так?» А он, она была уверена, годился для лучшего благодаря своей молодости, привлекательности и уму. У него хватало разума. Она внимательно разглядывала его всякий раз, когда за обедом миссис Фишер заставляла его отворачиваться, чтобы ответить ей, и была уверена, что у него он есть. Кроме того, у него был характер. Было что-то благородное в его голове, в форме лба – благородное и доброе. Тем более прискорбно, что он позволил увлечь себя простой внешности и растратил все свои силы, все свое душевное равновесие, общаясь с обыкновенной женщиной. Если бы только он мог видеть ее насквозь, видеть сквозь ее кожу и все прочее… Он бы вылечился, и она могла бы спокойно провести эту чудесную ночь в покойном одиночестве.

Выйдя из-за кустов волчьей ягоды, она увидела, как навстречу ей стремительно шел Фредерик.

– Перед тем как искать Роуз, решил сначала найти вас, – сказал он. И быстро добавил. – Я готов целовать ваши туфли.

– Правда? – усмехнулась Кроха. – Тогда мне следует переобуться в новые. Эти не очень хороши.

Она испытывала к Фредерику глубокую симпатию. Он больше никого не намерен захватывать и присваивать. Его дни захватов, внезапные и короткие, закончились. Приятный человек, хороший человек. Вот сейчас он ей точно нравился. Вполне очевидно, он оказался в сложной ситуации, и она была благодарна Лотти за своевременное вмешательство, которое помешало ей сказать что-то, что могло бы вызвать душевную суету. Но что бы ни произошло, теперь все было в порядке: его лицо и лицо Роуз излучали одинаковый свет.

– Теперь я буду восхищаться вами всю жизнь, – сказал Фредерик.

– Но за что? – кокетничала Кроха.

– Раньше я восхищался вашей красотой. Но теперь я уважаю вас не только за внешность, но и за ваше внутреннее благородство. Когда вспыльчивая молодая девушка сказала, что я – муж Роуз… Вы поступили так, как поступил бы настоящий друг.

– Серьезно? – спросила она, расплывшись в ослепительной улыбке.

– Это очень редкое и ценное качество, – сказал Фредерик, – сочетать в себе женственность и мужское благородство.

– Спасибо, – с легкой грустью ответила Кроха. Эти комплименты были важны для нее. Вот бы она и вправду была такой…

– Поэтому я хочу целовать ваши туфли.

– Может, не нужно так тревожиться? – спросила она, протягивая ему руку. Он взял ее, кротко поцеловал и поспешил, бросив вслед:

– Храни вас Господь.

– А где ваш багаж? – крикнула ему Кроха.

– О Боже, да… – Фредерик остановился.

– Остался на станции.

– Я пришлю кого-нибудь за ним.

Он растворился в кустах. Она вошла в дом, чтобы раздать указания, и поэтому Доменико, к своему большому удивлению, снова пришлось отправиться в Медзаго.

После того как все приготовления для полного счастья этой пары были завершены, она неторопливо вернулась на свое место, погрузившись в раздумья. Любовь приносила счастье всем, но не ей. Различные проявления любви охватили здесь каждого, но не ее. Бедный мистер Бриггс был увлечен наименее значительным видом любви. Бедный мистер Бриггс… Он был проблемой, и его завтрашний отъезд, к сожалению, ее не решит.

Когда она подошла к остальным, мистер Арундел – ей постоянно забывалось, что никакой он не мистер Арундел – уже уходил, ведя под руку свою Роуз. Возможно, они решили уединиться в нижнем саду. Без сомнения, им было что обсудить: между ними раньше были недоразумения, но сейчас все наладилось. Лотти сказала бы, что это чудеса Сан-Сальваторе. Кроха и сама начала верить в его магию. Ведь и она стала тут чувствовать себя счастливее, чем прежде. А значит, мистер Бриггс единственный, кто покинет это место, оставшись ни с чем.

Бедный мистер Бриггс. Когда она увидела всех, он выглядел слишком милым и будто мальчик. Казалось невероятным, что владелец этого места, человек, которому они были обязаны всем этим, единственный, кто уедет без прикосновения волшебства.

Кроху охватили угрызения совести. Какие же приятные дни она провела в его доме, лежа в его саду, наслаждаясь его цветами, здешними видами, пользуясь его вещами, чувствуя себя комфортно, отдыхая и, самое главное, выздоравливая. У нее было самое свободное, спокойное и задумчивое время в ее жизни, и все это благодаря ему. О, она знала, что платила ему какую-то смехотворно маленькую сумму в неделю, совершенно несоразмерную с теми выгодами, которые получала взамен, но что это значило в итоге? И разве не благодаря ему она познакомилась с Лотти? Они никогда бы не встретились. Она никогда бы ее не узнала.

После того как совесть ее успокоилась, Кроха почувствовала прилив благодарности и направилась к Бриггсу.

– Я вам очень благодарна, – сказала она, чувствуя стыд за свою грубость после обеда и ужина. Он, разумеется, не заметил, что она была груба. Ее внутреннее раздражение всегда было скрыто за маской, но она-то знала, что ощущала. Она была груба. Кроха была груба всю жизнь и со всеми. Любой достаточно проницательный человек, думала она, увидит, какая она в самом деле – испорченная, злая, подозрительная и эгоистичная стерва.

Подойдя к Бриггсу с этими тяжелыми мыслями, но полная искренности она произнесла:

– Я вам очень благодарна.

– Вы… Вы благодарны мне? Но я тот… – Он смотрел на нее с удивлением. Тот, кто… – он запнулся.

Странно видеть ее в собственном саду. Ничто здесь, ни один белый бутон, не сравнится с ней в утонченности.

– Прошу вас, – сказала Кроха, – неужели вы не можете оставить в уме только правду? Вы мне ничего не должны. Перестаньте.

– Я вам ничего не должен? – повторил Бриггс. – Я обязан вам своим первым знакомством с… с…

– О, ради всего святого, – умоляюще сказала Кроха, – пожалуйста, будьте обычным. Хватит унижаться. Вам не нужно унижаться. Вы стоите пятидесяти таких, как я.

«Опрометчиво», – подумал мистер Уилкинс, который тоже стоял там, в то время как Лотти сидела на парапете. Он был удивлен, он был обеспокоен, он был потрясен тем, что леди Кэролайн таким образом воспитывает Бриггса. «Опрометчиво… крайне опрометчиво», – подумал мистер Уилкинс и покачал головой.

Мистер Уилкинс считал, что состояние Бриггса и без того было настолько тяжелым, что единственным выходом было дать ему полный отпор. В отношении Бриггса не было никакой пользы от полумер, а любезность и фамильярный разговор были бы неправильно поняты несчастным юношей. Дочь Дройтвичей на самом деле не могла даже предположить этого, желая ободрить его. Бриггс – хорош, но Бриггс есть Бриггс. Имя уже доказывало это. Вероятно, леди Кэролайн не вполне оценила эффект, произведенный ее голосом и выражением лица, и то, как она превращала обычные слова в столь… Поддерживающие. Но эти слова были не совсем обычными. Он опасался, что она недостаточно обдумала их. Действительно, ей нужен был советчик – какой-нибудь проницательный, объективный, как он сам. Вот она, стоит перед Бриггсом, почти протягивая к нему руки. Бриггса, конечно, следовало бы поблагодарить, потому что они чудесно провели отпуск в его доме, но не в избытке, сделать должна была это не леди Кэролайн. В тот самый вечер он обдумывал, как на следующий день выразить ему коллективную благодарность по случаю отъезда. Но точно не так, в лунном свете, в саду, от леди, в которую он бесповоротно влюбился.

И господин Уилкинс, стремясь выручить леди Кэролайн из затруднительного положения своевременным проявлением такта, произнес, раскрыв сердце нараспашку:

– Совершенно верно, Бриггс, вас нужно поблагодарить. Мы будем очень признательны, если вы позволите нам дополнить слова леди Кэролайн нашими с женой выражениями благодарности. Мы должны были сделать это за ужином, за тостом в вашу честь. Это было бы правильно… Но Бриггс вовсе не обратил на него внимания – он просто стоял и глазел на леди Кэролайн, как будто она первая женщина, встретившаяся ему за жизнь. Мистер Уилкинс заметил, что и леди Кэролайн не обращала внимания на него – она тоже смотрела на Бриггса со странным интересом. Весьма не проницательно. Весьма. Что касается Лотти, то она направила все свое внимание на него как раз тогда, когда леди Кэролайн так нуждалась в помощи, чтобы сойти с парапета, взять его под руку и попытаться увести.

– Меллерш, мне необходимо тебе кое-что сказать, – объявила она.

– Потом, – ответил он, отмахнувшись.

– Нет, сейчас, – настояла Лотти и потянула его за собой. Он с явной неохотой последовал за ней. Бриггсу теперь неоткуда было ждать поддержки.

– Ну, в чем дело? – без всякого терпения спросил он, пока та вела его к дому. Нельзя было оставлять леди Кэролайн просто так.

– Ох, ей ничего не будет, – заверила его Лотти, как будто он озвучил свои мысли вслух, чего он, конечно, не делал.

– С Кэролайн все нормально.

– Вовсе не нормально. Этот молодой Бриггс…

– Ну еще бы! А чего ты ожидал? Пойдем в дом, к камину, где миссис Фишер. Она там совсем одна.

– Не могу, – сказал мистер Уилкинс, разворачиваясь назад. – Я не могу оставить леди Кэролайн в саду.

– Не глупи, Меллерш. К тому же мне необходимо тебе кое-что сказать.

– Что ж, говори.

– В доме.

С нежеланием, которое усиливалось с каждым шагом, мистер Уилкинс отдалялся все дальше и дальше от леди Кэролайн. Теперь он верил в свою жену и доверял ей, но в данном случае считал, что она совершает грубую ошибку. В гостиной у камина сидела миссис Фишер, и мистеру Уилкинсу, который предпочитал комнаты и камин после наступления темноты садам и лунному свету, было, конечно, приятнее находиться здесь, чем на улице. Но если бы он мог безопасно привести леди Кэролайн сюда… Или куда бы то ни было.

Миссис Фишер, положив руки себе на колени, ничего не делала, просто внимательно следила за пламенем. Лампа была установлена так, чтобы было удобно читать, но она не читала. Казалось, в тот вечер не стоило читать о ее великих умерших друзьях. Теперь они всегда говорили одно и то же – снова и снова они говорили одно и то же, и ничего нового от них уже не услышать. Без сомнения, они были величественнее, чем кто-либо другой, но был один большой минус… Они были мертвы. От них больше ничего нельзя было ожидать. А от живых разве можно было? Она жаждала чего-то живого, текучего. Твердое и неподвижное утомляло ее. Она думала о том, что если бы только у нее был сын – такой сын, как мистер Бриггс, такой милый мальчик, который шел вперед, развивался, был живым, любящим, заботился о ней и любил ее…

От выражения ее лица у миссис Уилкинс слегка сжалось сердце, когда она увидела это. «Бедная старушка», – подумала она, и все одиночество старости нахлынуло на нее, одиночество от того, что она не была желанной гостьей в этом мире, от того, что жила в нем только по принуждению, полное одиночество старой бездетной женщины, которая так и не смогла завести настоящих друзей. Действительно, казалось, что люди могут быть по-настоящему счастливы только в паре – в любой паре, не обязательно в паре влюбленных, но и друзей, родителей, братьев и сестер. Где же вторая половинка миссис Фишер?

Миссис Уилкинс подумала, что, возможно, ей стоит поцеловать ее еще раз. Поцелуи сегодня днем оказали хорошее влияние. Она знала это, она сразу почувствовала ее отклик миссис Фишер. Поэтому она подошла, наклонилась, поцеловала ее и весело сказала:

– Вот и мы, – и пусть это было очевидно.

На этот раз миссис Фишер действительно подняла руку и прижалась щекой к щеке миссис Уилкинс – этого живого существа, полного нежности, с теплой, бурлящей кровью. И, делая это, она чувствовала себя в безопасности рядом со странным созданием, уверенная, что она, которая сама старалась жить естественно, последует ее примеру и не станет смущаться.

Миссис Уилкинс нисколько не удивилась, она была в восторге. «Я уверена, что я – вторая половинка ее», – промелькнуло вдруг в голове. «Я знаю, что это я, определенно я, мы с миссис Фишер быстро подружимся!

Когда она подняла голову, ее лицо сияло от смеха. События, произошедшие в Сан-Сальваторе, были слишком странны. Она и миссис Фишер… Но она видела, что они близкие подруги.

– Где остальные? – поинтересовалась миссис Фишер. – Дорогая, спасибо вам, – добавила она вдруг, когда миссис Уилкинс подставила ей под ноги скамеечку, ведь у нее были такие короткие ножки.

«Я вижу себя в будущем, в протяжении», – подумала миссис Уилкинс, и ее глаза загорелись.

– Роузы, – сказала она, поднявшись, – ушли в нижний сад, чтобы уединиться.

– Роузы?

– Если угодно, то Фредериксы. Они едины, и их друг от друга не отличить.

– Почему бы не сказать Эрбутноты, моя дорогая? – заметил мистер Уилкинс.

– Ну ладно, Меллерш, – Эрбуноты. И… Кэролайны.

И мистер Уилкинс, и миссис Фишер вздрогнули. Мистер Уилкинс, обычно так хорошо владевший собой, вздрогнул даже сильнее, чем миссис Фишер, и впервые с момента своего приезда почувствовал, что сердится на жену.

– И правда что… – возмущенно произнес он.

– Хорошо, Меллерш, тогда это Бриггсы.

– Бриггсы! – вскричал мистер Уилкинс, на этот раз по-настоящему разозлившись, поскольку для него это было самым возмутительным оскорблением всего рода Дестеров, всех мертвых Дестеров, всех живых Дестеров и даже тех Дестеров, что еще не родились. – На самом деле…

– Прости, Меллерш, – сказала миссис Уилкинс с притворной покорностью, – если тебе это не по нраву.

– Нравится?! Вы, наверное, тут с ума посходили… Да ведь они никогда прежде друг друга не видели.

– Именно так. И поэтому, они могут начать…

– Начать! – мистер Уилкинс мог только повторить эти возмутительные слова.

– Прости, Меллерш, – повторила миссис Уилкинс, – если тебе это не по нраву…

Ее глаза сияли, а лицо загорелось сиянием провидения, которое так удивило Роуз в их первую встречу.

– Это бесполезно, – сказала она. – На твоем месте я бы не сопротивлялась. Потому что…

Она замолчала и посмотрела сначала на одно встревоженное лицо, а затем на другое, и комната, наполненная бликующим светом, озарилась смехом.

– Я вижу, что они Бриггсы, – подытожила миссис Уилкинс.

На прошлой неделе в Сан-Сальваторе расцвела сирень и все акации. Никто не замечал, как много здесь акаций, пока однажды сад не наполнился новым ароматом и там не появились нежные деревья, прекрасные наследники глицинии, увешанные трепещущими цветущими листьями. Лежать под акацией и смотреть сквозь ветви на ее хрупкие листья и белые цветы, трепещущие на фоне голубого неба, в то время как малейшее движение воздуха разносило их аромат, было огромным счастьем на прошлой неделе. И правда, весь сад постепенно одевался в белое и благоухал все сильнее и сильнее. Там были лилии, такие же роскошные, как и всегда, и белые штофы, и белые гвоздики, и белые розы банксии, и сиринга, и жасмин, и, наконец, акации со своим дурманящим ароматом. Когда первого мая все покинули замок, уже спустившись к подножию холма и пройдя через железные деревенские ворота, они все еще чувствовали его.

Сноски

1

Гинея – британская золотая монета, приравнивается к фунту стерлингов.

2

Опасно (итал.).

3

На высоте (фр.).

4

Завтрак (итал.).

5

Старуха (итал.).

Content

Элизабет фон Арним
Чарующий апрель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Сноски