Бруно Апиц

Голые среди волков

Bruno Apitz

NACKT UNTER WÖLFEN

Bruno Apitz: Nackt unter Wölfen. Roman + © Aufbau Verlage GmbH & Co. KG, Berlin 2012 +

Re-edition of the first edition published at Mitteldeutscher Verlag Halle in 1958 extended by unpublished passages from the first manuscript and the last edited manuscript before first publication.

© Горфинкель Д., перевод на русский язык, наследники, 2024

© Мальки М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Иллюстрация на обложке Натальи Портяной

* * *

Голые среди волков

Этой книгой я отдаю дань уважения нашим боевым товарищам всех национальностей, которых на пути, усеянном жертвами, нам пришлось оставить в лагере Бухенвальд.

В их честь я назвал их именами многих героев книги.

I

Деревья на вершине Эттерсберга сочились сыростью и словно замерли в безмолвии, которое окутывало гору, обособляя ее от окружающей местности. Листва, пролежавшая под снегом, бурая, истощенная, догнивала на земле, поблескивая влагой.

Весна поднималась сюда нерешительным шагом.

Щиты, установленные между деревьями, казалось, предостерегали ее:

«Зона комендатуры концентрационного лагеря Бухенвальд. Внимание! Опасно для жизни! Проход воспрещен. Охрана стреляет без предупреждения».

А вместо подписи – череп и две скрещенные кости.

Беспрестанно моросивший дождь не давал просохнуть шинелям пятидесяти эсэсовцев, которые в предвечерний час в марте 1945 года стояли под навесом на бетонном перроне. У этого перрона, называемого «станцией Бухенвальд», кончалась железнодорожная ветка, проложенная от Веймара до вершины Эттерсберга. Поблизости находился лагерь.

На его обширном, покатом к северу аппельплаце[1] выстроились заключенные для вечерней поверки. Блок за блоком – немцы, русские, поляки, французы, евреи, голландцы, австрийцы, чехи, богословы, уголовники… – необозримая масса, согнанная в ровный гигантский квадрат.

Сегодня заключенные тайком перешептывались. Кто-то принес в лагерь известие, что американцы перешли Рейн под Ремагеном…

– Слыхал? – спросил Герберта Бохова староста блока Рунки, стоявший рядом с ним в первой шеренге тридцать восьмого блока. Бохов кивнул. – Говорят, они закрепились на правом берегу.

В их перешептывание вмешался Шюпп, стоявший позади, во второй шеренге:

– Ремаген? Это еще очень далеко.

Ему не ответили. Он заморгал, уставясь в затылок Бохову. На простодушно-удивленном лице лагерного электрика Шюппа, с приоткрытым ртом и чуть вытаращенными глазами за стеклами очков в черной оправе, отразилось возбуждение от неожиданного известия. В шеренге стали перешептываться, но Рунки пресек разговоры, прошипев: «Идут!» От ворот лагеря приближались блокфюреры, эсэсовцы низших рангов, направляясь к подчиненным им блокам. Шепот затих, лица окаменели.

Ремаген!

Это действительно еще очень далеко от Тюрингии.

И все-таки. Благодаря решающему зимнему наступлению Красной армии, которая через Польшу вторглась в Германию, фронт на западе пришел в движение.

Лица заключенных ничем не выдавали волнения, вызванного этим известием.

Каждый молча равнялся на впереди стоящего и на соседа, тайно следя взглядом за блокфюрерами, которые обходили блоки и пересчитывали заключенных. Равнодушно, как и в любой другой день…

У ворот староста лагеря Кремер подал коменданту список общего состава и стал, как полагалось, чуть в стороне от гигантского квадрата. Лицо его было непроницаемо, хотя мысли – те же, что и у десятков тысяч стоявших позади него.

Блокфюреры давно уже подали коменданту Райнеботу свои рапорты и гурьбой встали у ворот. Тем не менее прошел еще целый час, прежде чем цифры сошлись. Наконец Райнебот шагнул к укрепленному на штативе микрофону.

– Внимание! Смирно!

Гигантский квадрат застыл.

– Шапки долой!

Заключенные разом сорвали с голов замусоленные шапки. У кованых ворот помощник начальника лагеря Клуттиг выслушал рапорт коменданта. Потом лениво поднял правую руку. Так повторялось из года в год.

Между тем новость не давала Шюппу покоя. Он больше не мог молчать и, скривив рот, пробормотал в затылок Бохову:

– Начальство-то скоро понос прохватит!

Бохов спрятал улыбку в складках неподвижного лица.

Райнебот снова подошел к микрофону:

– Шапки надеть!

Руки вскинулись. Шапки нахлобучили, как пришлось, кто – набекрень, кто – поперек, и заключенные стали похожи на компанию весельчаков. Зная, что военная точность доводила в этом случае до комизма, комендант по привычке скомандовал в микрофон:

– Поправить!

Десятки тысяч рук затеребили шапки.

– Отставить!

Руки хлопнули по швам брюк. Теперь, должно быть, шапки сидели ровно. Квадрат стоял навытяжку.

Эсэсовцы в своих взаимоотношениях с заключенными намеренно игнорировали войну. В лагере все шло по заведенному распорядку день за днем, как если бы время здесь остановилось. Но автоматическое исполнение этого распорядка не заслоняло реальной жизни. Всего лишь несколькими днями раньше города Кольберг и Грауденц «пали, героически сопротивляясь превосходящим силам врага…».

Красная армия!

«Форсирование Рейна под Ремагеном…»

Союзники! Клещи сжимались!

Райнебот скомандовал:

– Вещевая команда – на склад! Парикмахеры – в баню!

Ничего необычного для лагеря в этом распоряжении не было. Просто, как уже не раз за последние месяцы, прибывал новый транспорт заключенных. Эвакуировались концентрационные лагеря на востоке: Освенцим, Люблин…

Бухенвальд, переполненный до отказа, вынужден был принимать еще и еще. Число вновь прибывающих росло, как столбик ртути в термометре у лихорадящего больного. Куда девать людей? Чтобы как-нибудь разместить массовое пополнение, пришлось срочно строить бараки в пределах лагерной зоны, поодаль от основного лагеря. Людей тысячами загоняли в бывшие конюшни. Вокруг конюшен возвели двойную ограду из колючей проволоки, и то, что здесь возникло, стали называть Малым лагерем.

Лагерь в лагере, обособленный, живущий по своим законам. Здесь ютились представители всех европейских наций. Никто не знал, где их родной дом, о чем они думают, да и говорили многие из них на языках, которых никто не понимал. Безымянные, безликие существа. Эсэсовская администрация больше не имела представления о составе заключенных Малого лагеря.

Половина отправленных из других лагерей умерла в пути или была пристрелена эсэсовским конвоем. Трупы оставляли на дорогах. Пересылочные списки не сходились. Номера заключенных перепутались, – номера живых с номерами мертвых. Как звали этих людей, кто они и откуда – никому не было известно…

– Разойдись!

Райнебот выключил микрофон. Гигантский квадрат ожил. Слышались команды старост. Блок за блоком приходил в движение. Огромное людское скопище растекалось, устремляясь по аппельплацу к баракам. Блокфюреры исчезли за воротами.

В то же время к станции подошел товарный состав с новой партией заключенных. Не успел поезд остановиться, как вдоль вагонов, срывая с плеч карабины, побежали эсэсовцы. Они откидывали засовы и раздвигали двери.

– А ну, выходи, падаль вонючая!

Заключенные, сгрудившись, стояли в зловонной тесноте вагонов, от внезапного притока свежего воздуха у людей закружилась голова. Под крики эсэсовцев они протискивались к дверям и прыгали вниз, валясь друг на друга. Эсэсовцы сгоняли их на перроне в беспорядочную кучу. Подобно лопнувшим нарывам, извергали вагоны свое содержимое.

Одним из последних прыгал польский еврей Захарий Янковский. Когда он взялся за свой чемодан, эсэсовец ударил его прикладом по руке.

– Жид проклятый!

Янковскому удалось поймать чемодан, который разъяренный эсэсовец швырнул ему вслед.

– Верно, у тебя там ворованные брильянты, сволочь!

Янковский с чемоданом нырнул под защиту толпы.

Эсэсовцы забрались в вагоны и прикладами выталкивали тех, кто еще не вышел. Больных и обессилевших сбрасывали вниз, как мешки. Остались только мертвые, которых во время долгого переезда складывали в углу, с трудом выделив для этого место. Один из трупов застыл в полусидячем положении и скалился в сторону эсэсовца.

Почти в каждом бараке была географическая карта, приклеенная к стене или к конторке старосты, обычно опытного, просидевшего много лет заключенного. Эти карты вырезали из газет еще в то время, когда фашистские войска двигались через Минск, Смоленск, Вязьму на Москву и позже – через Одессу и Ростов на Сталинград.

Блокфюреры, в основном злобные эсэсовцы, любители рукоприкладства, не возражали против появления карт, и даже порой, когда были в хорошем настроении, а кругом гремели победные фанфары, они самодовольно постукивали пальцем по названиям русских городов: «Ну, где ваша Красная армия?»

Это было давно.

Теперь они старались не замечать этих карт. Не видели они и черточек, проведенных на картах заключенными. Толстых и тонких, синих, красных и черных.

Захватанные тысячью пальцев, названия прежних мест боев стерлись, превратившись в черные пятна. Гомель, Киев, Харьков…

Кого они теперь интересовали?

Теперь дело шло о Кюстрине, Штеттине, Грауденце, о Дюссельдорфе и Кёльне.

Но и эти названия большей частью представляли собой шершавые пятна. Сколько раз здесь писали, зачеркивали, стирали и снова писали, пока от тонкой газетной бумаги остались дырки.

Тысячи пальцев скользили вдоль линий фронтов, замазывали их, стирали. Неудержимо приближалась развязка!

Вот и сейчас заключенные, наполнив шумом затихавшие на день бараки, облепили карты.

В тридцать восьмом бараке сквозь кучку заключенных, изучавших карту на конторке старосты, протиснулся Шюпп.

– Ремаген. Вот он – между Кобленцем и Воином.

– Сколько же оттуда еще до Веймара? – спросил кто-то.

Шюпп по привычке сделал удивленное лицо и заморгал, стараясь уловить мелькнувшую мысль.

– Вот подойдут они поближе…

Его палец проделал по карте предстоящий путь: Эйзенах, Лангензальц, Гота, Эрфурт…

Наконец Шюпп поймал ускользавшую мысль:

– Когда они будут в Эрфурте, то будут и в Бухенвальде.

Но когда? Через несколько дней? Недель? Месяцев?

– Поживем – увидим. Только ничего хорошего не жди. Думаешь, эсэсовцы так просто отдадут нас американцам?! До этого они всех нас укокошат.

– Смотри, не обделайся заранее со страху! – ввернул Шюпп.

В группу вклинился дневальный.

– Тащили бы лучше миски, жрать пора!

Застучали деревянные башмаки, задребезжали миски.

Толпу прибывших построили в колонну, и заключенные, сопровождаемые эсэсовской сворой, спотыкаясь, двинулись к лагерю.

Янковскому удалось втиснуться в середину шеренги и тем самым спастись от ударов свирепствовавших эсэсовцев. Шагая в колонне, никто не думал о соседе. Каждый был полон тревоги перед тем неизвестным, что ожидало его самого. Больных и ослабевших поддерживали по привычке, превратившейся в животный инстинкт самосохранения. Так, нетвердым шагом колонна ползла по дороге и через ворота вливалась в лагерь.

Онемевшая от удара эсэсовца рука Янковского висела, словно чужая, и страшно болела. Но, сосредоточив все свое внимание на чемодане, он почти забыл о боли. Чемодан во что бы то ни стало надо было пронести в новый лагерь.

Янковский зорко оглядывался по сторонам. Толпа тащила его в ворота. Опыт помог ему спрятаться так искусно, что он, не замеченный эсэсовцами, в общей давке проник в лагерь.

Чудом было, что он вообще довез сюда свой чемодан. Янковский, дрожа, отгонял от себя мысль об этом, чтобы не спугнуть чуда. Только в одно верил он горячо: милосердный бог не допустит, чтобы чемодан попал в руки эсэсовцев.

На аппельплаце новоприбывших опять построили.

Из последних сил Янковский старался более или менее твердо шагать в колонне, которая теперь направилась в глубь лагеря. Только не шататься и не падать, это эсэсовцы сразу заметят! У Янковского гудела голова, но он держался и вот наконец с облегчением увидел, что теперь колонну сопровождают заключенные.

На площадке между высокими каменными зданиями новичков ожидали парикмахеры, сидевшие на выставленных длинным рядом табуретках. Здесь снова началась суматоха. Новоприбывшие должны были раздеться, чтобы идти в баню. Но сделать это было не так просто, потому что какой-то шарфюрер орал и бесновался, расшвыривая заключенных, точно кур.

Когда восстановился порядок и шарфюрер исчез в бане, измотанный Янковский опустился на каменистую землю. Острая боль в руке стихла, глухо отдаваясь пульсирующими ударами. Янковский долго сидел, опустив голову, и встрепенулся, лишь когда его кто-то встряхнул. Перед ним стоял один из заключенных, сопровождавших колонну; он принадлежал к внутрилагерному надзору.

– Эй ты, не спать! – по-польски сказал он.

Янковский поднялся, пошатываясь.

Большинство уже разделись донага. Жалкие фигуры вылупились из рваных обносков и, дрожа под холодным мелким дождем, стояли перед парикмахерами. А те машинками остригали им все волосы с головы и тела.

Янковский попытался здоровой рукой снять с себя убогую одежду. Поляк-надзиратель помог ему.

Тем временем двое заключенных бродили среди толпы и ворошили снятые вещи. Иногда они брали какой-нибудь мешок или узел и осматривали его. Янковский испугался.

– Что они ищут?

Поляк-надзиратель посмотрел на тех двоих и добродушно рассмеялся.

– Это Гефель и Пиппиг с вещевого склада. – Он успокоительно махнул рукой. – Здесь у тебя ничего не стянут. Иди, брат, брейся!

Осторожно ступая босыми ногами по острому щебню, Янковский направился к парикмахерам.

У входа в баню шарфюрер снова создал толкотню, криками загоняя новичков в большой деревянный чан.

Пять-шесть человек одновременно должны были погружаться в дурно пахнущий от долгого употребления дезинфекционный раствор.

– Окунайтесь с башкой, вонючее зверье!

Толстой дубинкой он размахивал над наголо остриженными головами, которые мгновенно ныряли в жижу.

– Опять нализался! – пробормотал маленький кривоногий Пиппиг, бывший наборщик из Дрездена.

Гефель внимательно разглядывал чемодан Янковского.

– Чего только они не тащат с собой!..

Когда Пиппиг нагнулся над чемоданом, к ним, спотыкаясь, поспешил Янковский. Его лицо исказилось от страха. Он протиснулся мимо Пиппига и что-то затараторил. Но они не понимали поляка.

– Как зовут? – спросил Гефель. – Фамилия?

Это поляк, очевидно, понял.

– Янковский, Захарий, Варшава.

– Чемодан твой?

– Так, так.

– Что у тебя там?

Янковский говорил без умолку, размахивал руками и заслонял ими чемодан.

На площадку выскочил шарфюрер и с проклятиями стал загонять людей в баню. Чтобы не привлекать внимания к поляку, Гефель впихнул его обратно в очередь. Янковский попал прямо в лапы шарфюрера, тот схватил его за локоть и швырнул к двери. Янковскому пришлось влезать в чан, а затем робко теснившиеся люди протолкнули его в душевую.

Влажное тепло вскоре согрело его прозябшее тело, а под душем Янковский безвольно предался недолгой неге. Напряжение и страх растворились, и его кожа жадно впитывала тепло.

Пиппиг присел на корточки и с любопытством открыл чемодан.

Но тут же захлопнул крышку и, пораженный, взглянул на Гефеля.

Гефель нагнулся к нему.

Пиппиг снова приоткрыл чемодан, но лишь настолько, чтобы Гефель мог заглянуть внутрь.

– Сейчас же закрой! – прошипел тот и, выпрямившись, со страхом огляделся. Но шарфюрер был в бане.

– Если они пронюхают… – прошептал Пиппиг.

Гефель замахал руками.

– Убрать! Спрятать! Живо!

Пиппиг воровато покосился в сторону бани. Убедившись, что за ним не следят, он бросился с чемоданом к каменному зданию и исчез.

В бане от душа к душу ходил Леонид Богорский и приглядывался к прибывшим. На нем были только тонкие штаны и деревянные сандалии. Его атлетический торс блестел от воды. Этот русский, капо[2] банной команды, когда прибывали новички, предпочитал держаться на заднем плане, в душевой. Здесь ему не мешал шарфюрер, развлекавшийся у чана.

Под струями теплой воды перепуганные люди впервые по прибытии в лагерь наслаждались покоем. Казалось, вода смывает с них всю тревогу, весь страх и пережитые ужасы. Богорский не раз видел это неизменно совершавшееся превращение. Он был молод, лет тридцати пяти. Летчик. Офицер. Но фашисты в лагере об этом не знали. Для них он был просто русский военнопленный, которого, подобно многим, отправили из прифронтового лагеря в Бухенвальд. Богорский делал все, чтобы о нем как можно меньше знали. Он был членом интернационального лагерного комитета, ИЛКа, строго засекреченной организации, о существовании которой, кроме нескольких посвященных, не знал ни один узник, а тем более – эсэсовцы.

Богорский молча прохаживался по душевой. Его улыбки было порой достаточно, чтобы придать новичкам чувство некоторой уверенности. Возле Янковского он остановился, разглядывая тощего человека, который, закрыв глаза, предавался благодетельному воздействию теплого душа.

«Где он теперь витает?» – подумал Богорский, улыбнулся и спросил на безукоризненном польском языке:

– Сколько времени вы были в пути?

Янковский, очнувшись от далеких, неясных видений, испуганно открыл глаза.

– Три недели, – ответил он и тоже улыбнулся.

Хотя Янковский по опыту знал, что молчание – лучшая защита, особенно в новой, незнакомой обстановке, он вдруг почувствовал потребность высказаться.

Бросая по сторонам беспокойные взгляды, он стал торопливым шепотом рассказывать о том, что пережил в пути. Поведал об ужасах эвакуации, о том, как эсэсовцы выгоняли их из лагеря Освенцим, натравливая собак и размахивая прикладами винтовок. Более двух недель они тащились пешком, голодные, ослабевшие, без отдыха. Ночью их среди поля сгоняли в кучу, они без сил валились на промерзшее поле, в снег и тесно прижимались друг к другу, спасаясь от лютой стужи. Многие утром уже не могли встать, чтобы идти дальше. Конвойные-эсэсовцы ходили по полю и пристреливали всех, кто еще был жив, но не мог подняться. Крестьяне потом закапывали трупы тут же в поле. А сколько падали без сил на марше! Как часто щелкали тогда затворы! И всякий раз, когда выстрелами в упор приканчивали несчастных, колонну гнали ускоренным шагом. «Бегом, свиньи! Бегом, бегом!»

Когда Янковский умолк, потому что рассказывать больше было не о чем, Богорский спросил:

– Сколько вас вышло из Освенцима?

– Три тысячи… –    тихо ответил Янковский.

По лицу его промелькнула робкая улыбка. Он хотел сказать что-то еще. Его тянуло поделиться с кем-нибудь здесь, в чужом лагере, тайной своего чемодана, но в эту минуту шарфюрер резко просвистел в свисток, приказал закрыть воду и погнал в баню новую партию.

Из-за угла вещевого склада появился пожилой, лет шестидесяти, эсэсовец и направился к вновь прибывшим заключенным.

– Внимание! Идет папа Бертхольд, – зашептали охранники лагеря и постарались как можно скорее скрыться с глаз старика, тяжело ступавшего в стоптанных сапогах, сквозь которые проступали шишки на больших пальцах.

На смуглом морщинистом лице с дряблыми щеками близко друг к другу сидели два веселых глаза, с его выступающей вперед нижней губы свисала короткая табачная трубка.

Сначала он сцапал двух охранников лагеря, которые не успели скрыться от него в безопасном месте, и подал им знак рукой, чтобы шли к стене напротив прачечной. Заметив, что те неохотно выполняют приказ, он только добродушно ухмыльнулся. Затем он стал ходить среди прибывших заключенных. Подобно старьевщику выбирал он самых истощенных и приказывал охранникам нести их к стене. Туда же отправлял стариков и больных заключенных. Из бани вышел шарфюрер и, заметив Бертхольда, крикнул:

– Опять освобождаешь место?

Бертхольд ухмыльнулся и крепче зажал трубку между зубов.

Когда он собрал достаточно заключенных, охранники выстроили их в шеренгу; тех, кто не мог стоять сам, держали остальные. Бертхольд тщательно пересчитал их.

– Ровно тридцать два, – доверительно сообщил он охранникам и повел шеренгу за собой.

Охранники вынуждены были идти следом. Они не решались смотреть друг на друга, зная, для чего их сейчас используют.

Янковский, пошатываясь, вышел на дождь и холод.

Чемодан исчез!

Гефель, поджидавший поляка, быстро закрыл ему рот ладонью и прошептал:

– Молчи! Все в порядке!

Янковский понял, что должен вести себя тихо. Он уставился на немца. Тот заторопил его:

– Забирай свое барахло и проваливай!

Гефель бросил Янковскому на руки его тряпье и нетерпеливо втолкнул его в ряды тех, кого после бани отводили на вещевой склад, где им меняли грязную одежду на чистую.

Янковский засыпал немца словами. Тот не понял поляка, но почувствовал, что за этим словоизвержением скрывается глубокая тревога, и успокоительно похлопал его по спине.

– Да-да! Все хорошо! Иди, иди!

Втиснутому в строй Янковскому осталось только шагать с колонной.

– Ничего худо? Совсем нет худо?

Гефель отмахнулся:

– Ничего худого, совсем ничего худого…

В шестьдесят первом блоке Малого лагеря, в инфекционном бараке, лежали тысячи умирающих. Всех заключенных Малого лагеря с симптомами дизентерии, сыпного и брюшного тифа или другого смертельного заболевания отправляли в инфекционный барак. Старостой этого блока был поляк Йозеф Цидковский, хороший, тихий и набожный человек. Еще несколько польских заключенных помогали ему ухаживать за больными. Но они мало что могли сделать для них, кроме как ждать их смерти, чтобы затем сложить покойников позади барака. Во время вечерней переклички за трупами обычно приезжал грузовик и отвозил в крематорий.

В этот раз время вечерней переклички еще не наступило, а позади инфекционного барака уже стоял грузовик с откинутыми боковыми стенками, внутри лежало с десяток голых трупов.

Папа Бертхольд был за работой.

Из отобранных тридцати двух человек осталось менее двадцати. Голые, сгорбленные, дрожащие и испуганные, они стояли перед запертой дверью.

Бертхольд находился в отдельном кабинете. Внутри размещался небольшой стол и табурет, на столе – большая коричневая медицинская бутыль. Бертхольд в белом врачебном халате стоял перед табуретом и держал в руке шприц, перед ним лежал голый труп.

Он подошел к задней двери и постучал по ней носком сапога. Вошли два польских санитара, подняли и вынесли труп. Бертхольд закрыл за ними дверь, прошел к передней двери, так же носком сапога постучал по ней и в ожидании уселся на табурет. Снаружи охранники подали следующему раздевшемуся заключенному безмолвный знак заходить внутрь. Новичок взглянул на них вопросительно, в ответ те кивнули и натужно улыбнулись.

Папа Бертхольд тоже улыбнулся, когда ничего не подозревающий заключенный переступил порог кабинета. Жестом он приказал ему бросить вещи в кучу одежды, лежавшей в углу. Посасывая трубку и дружелюбно кивая головой, подозвал к себе раздетого заключенного.

Какими худыми были его руки и ноги…

Вздохнув, папа Бертхольд покачал головой, взял обнаженного человека за руку и утешающе похлопал по ней. Щелчком пальцев он указал на коричневую бутыль на столе и посмотрел на голого человека непроницаемым взглядом.

– Добже[3], – сказал он, похлопал себя по руке, кивнул заключенному обнадеживающе и взял шприц.

Он быстро и умело сделал укол в артерию на сгибе локтя, тут же снова наполнил шприц и положил его на стол.

Заключенный продолжал стоять перед ним, а папа Бертхольд выпускал тонкие струйки дыма из своей курительной трубки.

Внезапно лицо заключенного изменилось. Его рот раскрылся от изумления и превратился в черную дыру, глаза расширились от страха, а грудь конвульсивно поднялась, как будто он хотел сделать глубокий вдох. Но тут ноги его подкосились, и, вскинув руки, он упал, как сбитая кегля. Взмахом руки он задел трубку папы Бертхольда и выбил ее изо рта.

К счастью, трубка не разбилась.

Как осчастливленный подарком мальчишка Пиппиг взбежал с чемоданом по лестнице в вещевой склад.

В этот поздний час в большой кладовой, где висели тысячи мешков с одеждой, уже не было никого из вещевой команды. Один лишь Аугуст Розе, пожилой заключенный, стоял у длинного, перегораживавшего помещение стола и разбирал какие-то бумаги.

Он удивленно взглянул на крадущегося Пиппига.

– Чего это ты тащишь?

Пиппиг приложил палец к губам.

– Где Цвайлинг?

Розе указал на кабинет гауптшарфюрера.

– Последи! – бросил Пиппиг и шмыгнул в глубину полутемного склада.

Розе посмотрел ему вслед, а затем стал наблюдать за гауптшарфюрером, который был виден через застекленную перегородку.

Подперев голову руками, Цвайлинг сидел за письменным столом перед развернутой газетой. Казалось, он спит. Однако худой, долговязый эсэсовец не спал, он тревожно размышлял о последних сводках с фронта. Цвайлинг обдумывал варианты побега. По мере приближения линии фронта становилось опасным принадлежать к эсэс. Лучше всего было переодеться в гражданское и смешаться с толпой. А если американцы прибудут внезапно, и он не успеет выбраться из лагеря? Тогда окажется в самом центре событий. И прощай, Готхольд!

«А если временно сговориться с заключенными?» – размышлял Цвайлинг.

Но это не так просто. Парни подозрительны, и кто гарантирует, что они не убьют его в конце концов? Авантюрные мысли плавали в мозгу Цвайлинга как клецки в супе.

Во время побега придется застрелить коменданта, и вдобавок Клуттига и Райнебота, ну и еще пару-тройку… Так, глядишь, американцы запишут его в антифашисты… Цвайлинг ухмыльнулся. Но очень быстро сомнения вновь одолели его. Чертова ситуация. Как выпутаться из нее без потерь?

Пиппиг вернулся и сделал знак Розе, что все в порядке. Затем он с шумом открыл дверь в канцелярию рядом с кабинетом Цвайлинга и намеренно громко крикнул:

– Мариан, пошли, будешь переводить!

Цвайлинг испуганно встрепенулся. Он увидел, как поляк, которого позвал Пиппиг, ушел вместе с ним.

– И что ты на этот раз затеял? – проворчал Розе, увидев, как Пиппиг придержал за руку поляка, который, ничего не подозревая, намеревался покинуть вещевой склад. Пиппиг шепотом огрызнулся на сварливого Розе:

– Слушай, хватит разыгрывать драму! Лучше следи за Цвайлингом.

Пиппиг подал знак Кропинскому, и оба проскользнули в глубь склада. В дальнем углу, за высокими штабелями мешков с вещами и одеждой умерших заключенных, стоял чемодан.

Пиппиг, необычайно взбудораженный, вытянул шею и еще раз прислушался, затем потер руки и ухмыльнулся, как бы говоря Кропинскому: «Ну-ка, взгляни, что я принес!..» Он щелкнул замками и поднял крышку чемодана. С залихватским видом засунув руки в карманы, он наслаждался произведенным эффектом.

В чемодане, свернувшись в комок и прижав ручки к лицу, лежал завернутый в тряпки ребенок. Мальчик лет трех, не больше.

Кропинский присел на корточки и уставился на него. Малютка лежал неподвижно. Пиппиг нежно погладил маленькое тельце.

– Ах ты, котеночек… Вот ведь, приблудился к нам…

Он хотел повернуть ребенка за плечо, но тот уперся. Наконец Кропинский нашел нужные слова:

– Бедная крошка! – сказал он по-польски. – Откуда ты?

Услышав польскую речь, ребенок вытянул головку, словно насекомое – спрятанные щупальца. Это первое слабое проявление жизни так потрясло двух узников, что они как зачарованные не могли оторвать глаз от малютки. Его худенькое личико было серьезно, как у зрелого человека, и глаза блестели совсем не по-детски. Ребенок смотрел на незнакомых людей в немом ожидании. А те едва смели дышать.

Одолеваемый любопытством, Розе тихо прокрался в угол и внезапно появился перед Кропинским и Пиппигом.

– Это еще что такое?

Пиппиг в испуге огляделся и зашипел на изумленного Розе:

– Ты что, спятил? Зачем пришел? Ступай обратно! Хочешь натравить на нас Цвайлинга?

Розе махнул рукой.

– Он дрыхнет. – И, с любопытством склонившись над ребенком, спросил:

– И что вы собираетесь с ним делать?

Пиппиг оттеснил Розе от чемодана и пригрозил:

– Скажешь хоть слово…

Розе пробурчал:

– Недурную игрушку навязал ты себе на шею.

И с обеспокоенной улыбкой покинул опасное место.

– Это же надо, чтобы именно он нас застукал, – раздосадованно прошептал Пиппиг, когда Розе скрылся из виду.

У длинного стола-прилавка стояло несколько новоприбывших, они сдавали всякую мелочь – кто обручальное кольцо, кто связку ключей.

Работники команды складывали это в бумажные пакеты, а Гефель в качестве капо надзирал за их операциями.

Рядом с ним стоял Цвайлинг и тоже следил. Вечно полуоткрытый рот сообщал его неподвижному лицу выражение какой-то опустошенности. Груда хлама не интересовала его, и он отошел от стола. Гефель проводил взглядом долговязого эсэсовца: небрежная осанка придавала его тощей фигуре сходство с кривым гвоздем. Цвайлинг большими шагами возвратился в кабинет.

Новичков скоро отпустили, и Гефель наконец получил возможность заняться ребенком. Розе, вернувшийся к столу, задержал капо.

– Если ты ищешь Пиппига…

Он загадочно показал на кладовую.

– Знаю, – отрезал Гефель. – Об этом молчок, понял? Розе изобразил возмущение.

– Что я, доносчик?

Он обиженно посмотрел вслед Гефелю. Работники команды насторожились и стали его расспрашивать, но Розе не отвечал. Таинственно улыбаясь, он ушел в канцелярию.

Ребенок сидел в чемодане, а Кропинский, стоя перед ним на коленях, пытался завязать с ним беседу.

– Как тебя зовут? Скажи мне. Где папа? Где мама? Jak się nazywasz? Musisz mi to powiedzieą. Gdzie jest twói ojciec? Gdzie jest twoja mama?

Подошел Гефель.

– Что же с ним делать? – растерянно зашептал Пиппиг. – Если он им попадется, убьют.

Гефель опустился на колени и в раздумье посмотрел в лицо малютке.

– Nie mówi. Он не говорит, – в отчаянии объяснил Кропинский.

Появление еще одного незнакомого человека, по-видимому, напугало ребенка. Он теребил свою рваную курточку, лицо же оставалось странно застывшим. Похоже было, что он и плакать не умеет.

Гефель взял беспокойную ручку малыша.

– Кто же ты, маленький?

Ребенок пошевелил губами и проглотил слюну.

– Он голоден! – Пиппиг просиял от своей догадливости. – Я что-нибудь принесу.

Гефель поднялся и глубоко вздохнул. Все трое беспомощно переглянулись. Гефель сдвинул шапку на затылок.

– Да-да… конечно… –    пробормотал он.

Пиппиг усмотрел в этом знак согласия и хотел уже идти. Однако бормотание Гефеля было всего лишь попыткой привести в порядок блуждающие мысли. Что будет с ребенком? Куда его деть? Пока что придется спрятать его здесь. Гефель остановил Пиппига и задумался.

– Приготовь ребенку постель, – сказал он наконец Кропинскому. – Возьми старые шинели, положи в углу и…

Он запнулся. Пиппиг вопросительно посмотрел на него. На лице Гефеля отразилась тревога.

– А что, если малыш закричит? – Гефель прижал руку ко лбу. – Когда маленькие дети пугаются, они кричат… Что же делать, черт возьми? – Он уставился на ребенка и долго смотрел на него. – А может… может, он и кричать не умеет?.. – Гефель взял малыша за плечи и слегка потряс. – Тебе нельзя кричать, слышишь? Не то придет эсэс.

Внезапно лицо ребенка перекосилось от ужаса. Он вырвался, забрался опять в чемодан, съежился в комок и закрыл ручками лицо.

– Понимает, – пробормотал Пиппиг.

Чтобы проверить свое предположение, он захлопнул крышку. Они прислушались. Из чемодана – ни звука.

– Ну, ясно, он понимает, – повторил Пиппиг и снова открыл чемодан.

Ребенок не шелохнулся. Кропинский поднял его, и малютка, как скрючившееся насекомое, повис у него на руках. Трое мужчин растерянно глядели на диковинное создание, и Пиппиг произнес:

– Боже, через что только прошел этот кроха?

Гефель взял у Кропинского ребенка и повернул его, чтобы лучше рассмотреть. Малютка втянул ножки и головку, прижал ручки к лицу. Он был похож на младенца, только что извлеченного из материнского чрева, или на жука, который прикинулся мертвым. Потрясенный Гефель возвратил малыша Кропинскому, и тот, прижав ребенка к себе, стал что-то нашептывать ему по-польски.

– Он наверняка будет вести себя тихо, – глухо произнес Гефель и сжал губы.

Снова все трое переглянулись. Каждый ждал, что другой предложит какое-то решение в этом необычном деле. Опасаясь, как бы их отсутствие не было замечено Цвайлингом, Гефель потянул Пиппига.

– Пойдем, – бросил он и, обращаясь к Кропинскому, сказал: – А ты оставайся здесь, пока все не разойдутся.

Кропинский опустил оцепенелый комочек обратно в чемодан. У него тряслись руки, пока он из нескольких шинелей сооружал ребенку постель. Бережно уложив малыша, он укрыл его и осторожно отвел ручонки от лица. При этом поляк заметил, что малютка слегка сопротивляется, но глаза его оставались крепко зажмуренными.

К тому времени, когда Пиппиг принес кружку кофе и кусок хлеба, Кропинскому удалось уговорить мальчонку открыть глаза. Поляк усадил его и подал алюминиевую кружку. Ребенок начал жадно пить. Пиппиг с ободряющей улыбкой протянул хлеб. Но ребенок не взял его.

– Боится! – решил Пиппиг и сунул хлеб ему в ручки. – Ешь! – ласково сказал он.

– Теперь ты должен поесть и уснуть, – зашептал Кропинский. – И ничего не бойся! Мы с дядей Пиппигом посторожим. И я возьму тебя с собой в Польшу. – Он, посмеиваясь, указал на себя. – У меня там есть домик!

Ребенок поднял на Кропинского серьезные глаза, личико его выражало напряженное внимание. Малютка приоткрыл рот и вдруг с проворством зверька уполз под шинели. Они подождали немного, но ребенок не вылезал. Кропинский тихонько приподнял шинель. Мальчик лежал на боку и жевал хлеб. Бережно накрыв ребенка, Кропинский и Пиппиг покинули укромное место и заложили проход грудой мешков. Прислушались. За мешками было тихо.

Когда они вернулись в переднее помещение, команда уже собралась на ежевечернюю поверку. Заключенные, работавшие на вещевом складе, числились «прикомандированными», они были заняты более продолжительное время и потому не участвовали в общей поверке лагеря на аппельплаце. Их пересчитывал на месте работы командофюрер, эсэсовец низшего ранга, и рапортовал коменданту, который делал отметку в общем списке. Цвайлинг только что вышел из своего кабинета, и Пиппиг с Кропинским поспешно встали в строй. Чтобы прикрыть их опоздание, Гефель сердито проворчал:

– Вам что, нужно особое приглашение?

Вытянувшись с шапкой в руке перед Цвайлингом, он доложил:

– Команда вещевого склада в количестве двадцати заключенных построена на поверку! – и стал в общий строй.

Цвайлинг шагал, считая заключенных.

Гефель напряженно прислушивался к звукам из глубины склада. А вдруг ребенок все-таки испугается и закричит?

Сосчитав людей, Цвайлинг махнул рукой, что означало – «Разойдись!». Строй распался, и заключенные возвратились к своим занятиям. Только Гефель остался на месте – он не заметил знака Цвайлинга.

– Что еще? – невыразительным, тягучим голосом спросил тот.

Гефель вздрогнул.

– Ничего, гауптшарфюрер!

Цвайлинг подошел к столу и подписал рапорт.

– О чем это вы сейчас задумались?

Это должно было звучать дружелюбно.

– Ни о чем особенном, гауптшарфюрер.

Цвайлинг, приоткрыв рот, коснулся кончиком языка нижней губы: это означало у него улыбку.

– Верно, побывали дома, а?

Гефель пожал плечами и недоуменно спросил:

– То есть как?

Цвайлинг не ответил. Многозначительно усмехнувшись, он ушел в кабинет и вскоре покинул склад, чтобы сдать рапорт. На нем было коричневое кожаное пальто – признак, что он больше не вернется. Ключи от склада Гефель в конце дня сдавал на вахту у ворот.

В канцелярии вокруг Гефеля столпились заключенные, они желали узнать подробности, так как Розе проболтался. Когда Гефель выругал его, тот начал громко оправдываться:

– Я в ваших фокусах не участвую.

Заключенные шумели, перебивая друг друга:

– Где, где ребенок?

– Тихо! – осадил их Гефель и посмотрел на Розе: – Никто не затевает фокусов. Ребенок только переночует здесь, а завтра покинет лагерь.

Кропинский слушал с удивлением. Пиппиг молчал. Может Гефель придумал отговорку для Розе? Заключенные хотели взглянуть на малыша. Они прокрались в дальний угол. Кропинский осторожно приподнял шинель. Заглядывая друг другу через плечо, все рассматривали маленькое существо. Ребенок лежал, свернувшись, как личинка, и спал. Лица заключенных просияли, они давно не видели детей. Вот диво!

– Самый настоящий человечек…

Гефель дал им вдоволь насмотреться, а затем тихо сказал:

– Ладно, парни, дайте ему поспать. И чтобы никому ни слова.

Кропинский сиял. Он тихонько накрыл спящего, и заключенные на цыпочках удалились. В этот вечер все слонялись без дела по канцелярии, сидели на длинном столе, болтали и радовались, сами толком не зная чему. Счастливее всех был Кропинский.

– Польский малыш, польский малыш! – с гордостью повторял он ежеминутно и улыбался.

Пиппиг заметил, что Гефель избегает его. После работы Пиппиг подсел в бараке к нему за стол и молча стал смотреть, как тот без удовольствия хлебает остывший суп. Гефель догадывался, о чем хочет спросить Пиппиг. Он с досадой бросил ложку в миску и поднялся.

– Ребенка придется куда-то деть, – прервал молчание Пиппиг.

Гефель отмахнулся и, протиснувшись между рядами столов, направился в умывальную сполоснуть миску. Пиппиг пошел за ним. Здесь они были одни.

– Куда же ты его денешь?

Вот привязался! Гефель недовольно нахмурил брови.

– Отстань!

Пиппиг промолчал. К такому тону Гефеля он не привык. Тот почувствовал это и с раздражением, а отчасти из желания оправдаться набросился на Пиппига:

– У меня свои соображения. Ребенок завтра исчезнет. Не спрашивай ни о чем!

Он вышел из умывальной. Пиппиг остался. Что это нашло на капо?

Гефель поспешно покинул барак. На дворе все еще моросил пронизывающий мелкий дождь. Гефель зябко поежился. Он сожалел, что так грубо обошелся с Пиппигом. Но рассказать этому славному парню причину своего молчания он не мог – то была глубочайшая тайна. Ни Пиппиг, ни кто-либо другой из команды не знали, что он, бывший фельдфебель рейхсверовского гарнизона в Берлине и член коммунистической партии, здесь, в лагере, был военным инструктором интернациональных групп Сопротивления.

Из интернационального лагерного комитета с течением времени образовался центр Сопротивления. Первоначально в интернациональном лагерном комитете, ИЛКе, объединились члены коммунистических партий разных стран просто как представители своих наций, чтобы помочь тысячам согнанных в лагерь людей осознать свою общность, наладить взаимопонимание между национальностями и пробудить чувство солидарности, которого вначале не было и в помине. По образу мыслей и действий заключенные представляли собою разнородную массу. Например, из числа заключенных-немцев одни только профессиональные преступники занимали несколько бараков. А среди этих уголовников немало ради личной выгоды унизились до роли добровольных приспешников эсэсовцев. Они были заодно с блокфюрерами и командофюрерами и становились доносчиками и холуями, как их называли в лагере, и часто причиняли вред достойным заключенным, которые не соглашались издеваться над товарищами. В каждом бараке, даже среди политических заключенных любой национальности, попадались ненадежные элементы, которые собственную жизнь ставили выше общего блага и безопасности.

Не каждый, носивший красный треугольник[4], действительно был «политическим», то есть сознательным противником фашизма; всяким «нытикам» и прочим неугодным лицам, схваченным гестапо, тоже нашивали красные треугольники, поэтому в бараках для политических состав был неоднородный – от «неустойчивых элементов» до потенциальных преступников, и кое-каким обитателям этих бараков, собственно говоря, надлежало бы носить зеленый треугольник – отличительный знак уголовников. Между бараками немцев и иностранцев – поляков, русских, французов, голландцев, чехов, датчан, норвежцев, австрийцев и многих других – из-за различия языков, а также по иным причинам вначале не получалось никакого контакта. Коммунистам, объединившимся в ИЛКе, пришлось преодолеть немало трудностей, прежде чем удалось победить недоверие иностранных заключенных, которым в стенах немецкого фашистского концлагеря было сложно привыкнуть считать немецких заключенных товарищами. Один походил на другого, и по виду нельзя было сказать, бьется ли честное сердце под тюремными лохмотьями, которые все они носили. Потребовалась упорная и тайная, а потому опасная работа членов ИЛКа, чтобы пробудить у тысяч людей мысль о солидарности и добиться их доверия. В каждый барак ИЛК поместил своих людей и постепенно укрепил свое положение среди заключенных, хотя ни один человек даже не подозревал о существовании тайных связей. Члены ИЛКа не занимали в лагере видных постов и старались не привлекать к себе внимания. Они жили и работали скромно и незаметно. Богорский работал в банной команде, Кодичек и Прибула – как специалисты в бараке оптиков, ван Дален – санитаром в лазарете, француз Риоман – поваром в столовой эсэсовцев, где его весьма ценили любители вкусно поесть. Наконец, Бохов занимал скромную должность писаря в тридцать восьмом бараке. Здесь бывший депутат ландтага Бремергафена от коммунистической партии создал для себя и своего опасного дела надежное убежище. Искусно владея пером рондо, Бохов хорошо писал печатными буквами, благодаря чему придурковатый блокфюрер очень им дорожил. Бохов изготовлял для него десятки картонных табличек с глубокомысленными изречениями вроде: «Моя честь – верность», «Мой народ – мой рейх – мой фюрер». Эсэсовец сбывал эти изделия своим знакомым не без выгоды для себя. Ему и в голову не приходило, что искусный писарь не просто «безобидный» заключенный.

Это Бохов на совещании ИЛКа предложил назначить Андре Гефеля военным инструктором групп Сопротивления. «Я его знаю, это верный товарищ. Я поговорю с ним».

Когда год назад Бохов после вечерней поверки прогуливался по лагерю с Гефелем – ибо то, что хотел сообщить ему Бохов, не предназначалось для посторонних ушей, – был такой же дождливый вечер, как сегодня. Пятидесятилетний мужчина шагал, засунув руки в карманы, рядом с худощавым Гефелем, который был на десять лет моложе его. Отличавшийся звучным голосом, Бохов говорил сейчас приглушенно. Он взвешивал каждое слово, чтобы сказать ровно столько, сколько Гефелю следовало знать.

– Мы должны готовиться, Андре… к концу… Интернациональные боевые группы… понимаешь? Оружие…

Гефель с изумлением поднял на него глаза, но Бохов резким взмахом руки пресек какие-либо вопросы.

– Об этом позже, не теперь!

И под конец, когда они расставались, Бохов сказал:

– Ни в коем случае не привлекай к себе внимания даже по пустякам, понял?

Это было год назад, и с тех пор все шло хорошо. Тем временем Гефель узнал, где достают оружие, о котором Бохов тогда не хотел говорить. Заключенные тайком изготовляли рубящее и колющее оружие в разных мастерских лагеря. Советские военнопленные делали на токарных станках веймарских оружейных заводов, где им приходилось работать, ручные гранаты и тайком проносили их в лагерь, а специалисты, занятые в лазарете для заключенных и в патологоанатомическом отделении, готовили из припрятанных химикалий заряды для гранат. Все это Гефель теперь знал, и, когда он вечерами в тайном месте обучал членов групп обращению с оружием, ему было особенно приятно показывать, как надо пользоваться пистолетом «вальтер» калибра 7,65. Этот пистолет украли у помощника начальника лагеря Клуттига во время попойки в эсэсовском клубе. Украл его один из заключенных, которые обслуживали кутил. Виновника так и не обнаружили, ибо даже заядлый ненавистник коммунистов Клуттиг не мог предположить подобной дерзости от заключенных. Он подозревал одного своего собутыльника. Каким ледяным спокойствием нужно было обладать тому, кто после пиршества вместе с командой подневольных «кельнеров» шагал через ворота в лагерь, мимо эсэсовцев, неся под одеждой пистолет!.. Этот ледяной холод Гефель ощущал всякий раз, когда держал в руке драгоценное оружие, когда доставал его из тайника и прятал под одеждой, отправляясь на получасовые учения через весь лагерь, то и дело отвечая на приветствия ничего не подозревавших друзей, то и дело встречая по дороге эсэсовцев. В такие мгновения он ощущал холод металла на теле.

До сих пор все шло удачно.

Но вот в лагерь попал ребенок! Попал таким же тайным и опасным путем, как пистолет «вальтер». Об этом Гефель ни с кем не мог поговорить, кроме Бохова. До тридцать восьмого барака было несколько шагов. И все же этот путь показался Гефелю очень долгим. На душе у него было тяжело. Может, ему следовало поступить иначе? Искорка жизни прилетела сюда, вырвавшись из лагеря смерти. Разве не обязан он сберечь эту крохотную искорку, чтобы ее не затоптали?

Гефель остановился и задумчиво посмотрел на блестевшие от дождя камни. Обязан сберечь. На всем свете не могло быть более очевидной истины.

На всем свете!

Но не здесь!

Вот о чем он теперь думал.

В сознании Гефеля мелькали смутные мысли об опасностях, которые могли разгореться от маленькой искры, тлевшей в потайном уголке лагеря, но он гнал эти мысли от себя. Не поможет ли Бохов?

Вот тридцать восьмой барак – одноэтажное каменное здание, одно из тех, что построили вслед за первыми деревянными бараками в лагере. Каменный барак состоял из четырех общих помещений для заключенных и примыкавшего к ним спального. В том, что капо вещевого склада явился в один из бараков, не было ничего необычного, и поэтому заключенные не обратили внимания на вошедшего Гефеля. Бохов сидел за столом старосты и составлял рапортичку личного состава для утренней поверки. Гефель протиснулся между тесно сидевшими вокруг заключенными к Бохову.

– Выйди на минутку.

Ни слова не говоря, Бохов встал, надел шинель, и оба покинули барак. Сначала они шли молча, и только когда выбрались на широкую, ведущую к лазарету дорогу, по которой еще сновали в обоих направлениях заключенные, Гефель сказал:

– Есть дело.

– Важное?

– Да!

Они беседовали тихо, не привлекая к себе внимания.

– Один поляк, Захарий Янковский, привез с собой ребенка.

– Это ты называешь важным?

– Малыш у меня на складе.

– Что? Почему?

– Я спрятал его.

В темноте Гефель не видел лица Бохова. Какой-то заключенный быстро шел им навстречу из лазарета, нагнув голову, и нечаянно толкнул их. Бохов остановился.

– Ты что, рехнулся? – спросил он погодя.

Гефель поднял руку.

– Дай объяснить, Герберт…

– Ничего не хочу слышать!

– Нет, ты должен выслушать, – настаивал Гефель.

Он знал Бохова, тот всегда проявлял твердость и непреклонность. Они пошли дальше. В груди у Гефеля вдруг поднялась горячая волна.

– У меня у самого дома мальчуган, ему теперь десять лет, – без всякой связи с предыдущим заговорил он. – Я еще ни разу не видел его.

– Сантименты! Тебе дано строжайшее указание ни во что не впутываться. Ты об этом забыл?

Гефель защищался:

– Если эсэсовцы сцапают малютку, ему крышка. Не могу же я притащить его к воротам: «Смотрите, вот что мы нашли в чемодане».

Они дошли почти до лазарета и повернули обратно. Гефель чувствовал, что Бохов настроен непримиримо, и заговорил с упреком:

– Герберт, дружище, неужели у тебя нет сердца?

– Повторяю – это сантименты! – произнес Бохов, сам не ожидая того, слишком громко и тут же понизил голос: – Нет сердца? Речь идет не об одном ребенке, а о пятидесяти тысячах человек!

Гефель шел молча. Он был глубоко взволнован. Возражение Бохова ошеломило его.

– Ладно, – сказал он, пройдя несколько шагов. – Завтра я снесу ребенка к воротам.

Бохов покачал головой.

– Мало одной глупости, хочешь сделать другую?

Гефель разозлился.

– Хорошо: или я спрячу ребенка, или сдам его!

– Ну и стратег!

– Так что же делать?

Гефель выдернул из карманов руки и беспомощно развел ими. Бохов старался не поддаться волнению, охватившему Гефеля. Пытаясь успокоить товарища, он заговорил деловитым, как бы безучастным тоном:

– Я слыхал в канцелярии, что завтра отправляют этап, и я позабочусь, чтобы поляк туда попал. Ребенка ты отдашь ему.

Решение было жестоким. Гефель испугался. Остановившись, Бохов шагнул к нему вплотную и посмотрел в глаза.

– Ну, чего еще?

Гефель тяжело дышал. Бохов понимал его.

Что бы ни случилось, прежде всего надо выполнять свой долг перед товарищами, это было первой заповедью Бохова. ИЛК назначил его ответственным за группы Сопротивления. Мог ли он, Бохов, допустить, чтобы из-за какого-то ребенка военный инструктор групп навлек опасность на себя, а может быть, и на сами группы? Или на весь созданный с такими усилиями подпольный аппарат? А может быть, и на внутрилагерную охрану, которая официально считалась вполне легальной организацией, но, по существу, была отличным военным подразделением? Никогда не знаешь, во что выльется самое безобидное дело. Случай с ребенком может быть первым толчком, и разом обрушится смертельная лавина, сметая всех и все. Такие мысли проносились в голове Бохова, когда он глядел на Гефеля. Он повернулся, чтобы продолжать путь, и печально сказал:

– Иногда сердце очень опасная вещь! Поляк уж сообразит, что делать с ребенком. Раз он провез малыша сюда, довезет и дальше.

Гефель молчал. Они свернули с дороги и остановились между бараками. Тут никого не было. Промозглый ветер пробирал до костей. Лица смутно белели в темноте. Гефель засунул руки поглубже в карманы и зябко поеживался. Уходить он и не думал. Бохов потряс его за плечи.

– Не валяй дурака, Андре! – мягко сказал он. – Ложись спать, завтра поговорим.

Они расстались.

Бохов посмотрел Гефелю вслед. Тот устало брел по дороге. Бохова охватило чувство жалости, но к кому – он сам не знал, к Гефелю, или к ребенку, или к тому незнакомому поляку, который даже не подозревал, что в эту минуту решалась его судьба. Решалась заключенными, его собратьями, которые в силу сложившихся обстоятельств распоряжались им. Бохов подавил в себе это чувство. Действовать надо быстро и бесстрашно. Он лихорадочно соображал. Скорей в барак!

Старосту блока Рунки Бохов перехватил у выхода, когда тот собирался нести заполненную рапортичку в канцелярию старосте лагеря.

– Дай сюда, Отто, я отнесу сам.

– Что-нибудь случилось? – спросил Рунки, заметив необычный тон Бохова.

– Ничего особенного, – ответил тот.

Рунки знал, что Бохов – один из лагерных «старожилов», чье слово имеет вес. О принадлежности Бохова к ИЛКу и вообще о существовании этой организации он не имел ни малейшего понятия. Среди политических заключенных действовал закон конспирации, связывавший их всех безусловным взаимным доверием. Проявлять любопытство не полагалось, люди знали обо всем, что должно было произойти в лагере, но молчали. Здесь царили строгая внутренняя дисциплина и сознание полного единства, не допускавшее необдуманных вопросов о вещах, которых не следовало знать. Все руководствовались само собой разумеющимся правилом: молчание помогает делу. Так они защищали друг друга и охраняли сокровенные тайны от разоблачения. Круг таких заключенных был велик, он охватывал весь лагерь. Повсюду были товарищи, которые носили в сердце тайну, окутанную молчанием. Партия, их связавшая, была с ними здесь, в лагере, невидимая, неуловимая, вездесущая. Конечно, тому или иному она, так сказать, открывала свое лицо, но только тем, кому дозволено было его видеть. В остальном все они были на один лад: наголо остриженные, в лохмотьях, с красным треугольником и номером на груди… Поэтому Рунки не стал расспрашивать Бохова, когда тот забрал у него рапортичку.

В комнате рядом с канцелярией, где помещались старосты лагеря Кремер и Прёлль, вечерняя беготня уже закончилась. Прёлль, второй староста лагеря, был чем-то занят в канцелярии. Кроме Кремера, составлявшего для завтрашней поверки сводку всего состава лагеря, здесь находилось несколько старост блоков и писарей, уже сдавших свои рапортички и болтавшихся без дела. Вошел Бохов. По его поведению – Бохов медлил передать рапортичку – Кремер понял, что писарь тридцать восьмого блока что-то хочет сообщить.

Кремер тоже принадлежал к кругу знающих и молчащих. Эту должность раньше занимал назначенный Клуттигом уголовник, который злоупотреблял полномочиями в корыстных целях и потому был смещен. Назначение Кремера лагерным старостой стало результатом противоречий между Клуттигом и Шваалем. Клуттиг любил назначать на внутрилагерные должности уголовников. А Швааль, опираясь на опыт работы тюремным надзирателем, предпочитал использовать интеллект и чистоплотность политических заключенных. Он лично назначил Кремера первым старостой лагеря, и, как показало время, не прогадал. С тех пор как Кремер стал старостой, в лагере прекратились хулиганство и поножовщина. Швааль знал, что может положиться на «своего» старосту. Кремер всегда находился в центре событий. Ничто в лагере не могло произойти без его ведома. Он получал приказы от Швааля, от его помощников и от коменданта. Через него администрации лагеря взаимодействовала непосредственно с самим лагерем. Приказы нужно было выполнять, но так, чтобы жизнь и безопасность заключенных не ставились под угрозу. Это требовало ума и искусного маневрирования. Кремер, плотный, широкоплечий медник из Гамбурга, был олицетворением спокойствия. Ничто не могло вывести его из равновесия. Он исполнял свои тяжкие обязанности, негласно сотрудничая с партией. Подпольная партийная организация лагеря воплощалась для него в лице Герберта Бохова. И хотя никто ни разу не сказал об этом вслух, Кремер знал, что все исходящее от Бохова исходило от партии. Заботясь о том, чтобы староста лагеря как можно меньше знал о структуре подполья, Бохов нередко перебарщивал. «Не спрашивай, Вальтер, так для тебя лучше!» – часто говаривал он, когда Кремеру хотелось вникнуть в смысл указаний, которые давал ему Бохов. Кремер обычно молчал, хотя порой ему казалось странным, что из указаний делают тайну. В эти минуты ему хотелось похлопать Бохова по плечу: «К чему такое скрытничанье, Герберт, я и сам кое-что понимаю!» Иногда он втихомолку посмеивался – ведь он знал то, что ему знать не полагалось, – но чаще сердился. Во многих случаях Бохов, по его мнению, сделал бы лучше, поговорив начистоту. Вот и сейчас он с добродушным ворчанием выпроводил лишних посетителей и выжидательно посмотрел на Бохова.

– Глупая история! – начал тот.

– Что стряслось?

– Ты готовишь новый этап?

– Ну и что? – вопросом ответил Кремер. – Список составляет Прёлль.

– С последним транспортом прибыл один поляк, Захарий Янковский. Он наверняка в Малом лагере. Можешь сунуть его в этап?

– Зачем?

– Да так, – неопределенно ответил Бохов. – Свяжись с Гефелем. Он передаст тебе кое-что для поляка.

– Что именно?

– Ребенка.

– Ребенка?!

От изумления Кремер выронил карандаш.

– Пожалуйста, не спрашивай меня, – сказал Бохов. – Так нужно.

– Но ведь речь о ребенке! Подумай, Герберт! Этап уходит неизвестно куда! Ты понимаешь, что это значит?

Бохов начал нервничать.

– Я больше ничего не могу сказать.

Кремер встал.

– Чей это ребенок? Откуда он?

Бохов отмахнулся.

– Дело не в нем.

– Могу себе представить! – фыркнул Кремер. – Послушай, Герберт, обычно я много не спрашиваю и полагаюсь на то…

– Вот и не спрашивай!

Кремер мрачно смотрел перед собой.

– Иногда ты чертовски усложняешь дело, Герберт.

Бохов примирительно положил руку ему на плечо:

– Никто, кроме тебя, не может этим заняться. Гефель все знает. Скажи, что это я прислал тебя.

Кремер угрюмо что-то проворчал. Он был недоволен.

На душе у Гефеля было неспокойно. Он быстро шагал между барачных рядов, направляясь к себе. Несколько запоздавших заключенных стучали башмаками, спеша в свои бараки. Через короткие промежутки времени слышался свист: староста лагеря делал вечерний обход. Его свистки означали, что никто из заключенных больше не должен находиться вне бараков. Свистки раздавались все дальше и тише. Мокрые от дождя крыши бараков тускло блестели. Под шагами Гефеля шуршал и скрипел щебень. Иногда Гефель спотыкался, он был так зол на Бохова, что шел, не замечая дороги. И чего Бохов мудрит из-за ребенка? Продрогший, вошел Гефель в барак. Общее помещение опустело, все уже лежали на нарах. Дневальные гремели суповыми бачками. За столом сидел староста блока. В воздухе еще висел запах вечерней похлебки, смешанный с запахом одежды, которая лежала, аккуратно сложенная, на скамьях. Никто не обратил внимания на Гефеля, он разделся и положил одежду на свое место.

«Может, и прав Бохов? Какое мне дело до чужого ребенка? – размышлял Гефель. – Хватит забот и без того!»

Мысль эта показалась Гефелю настолько гадкой, что он устыдился ее. А попытавшись прогнать эту недобрую мысль, он вдруг вспомнил свою жену Дору. С чего бы это вдруг? Неужели спавший в углу склада малютка извлек это мучительное воспоминание из глубин его души? Оно переполнило его, и он удивился, что в каком-то чужом мире живет женщина, которая была его женой. Словно блуждающие огни, замелькали картины прошлого. У него был сын, которого он ни разу не видел, была квартира, настоящая квартира – с комнатами, окнами, мебелью. Но все эти образы не складывались в некое целое, а мелькали смутными видениями, подобно обломкам какого-то разрушенного мира в непроглядной тьме. Гефель, сам того не заметив, закрыл руками лицо и, казалось, пристально всматривался в черную бездну. Раз в месяц он посылал письмо во мрак: «Дорогая Дора! Живу неплохо, я здоров, что поделывает малыш?» Каждый месяц к нему приходило письмо из мрака, и каждый раз жена в конце приписывала: «…горячо целую тебя…»

«Из какого мира залетала эта весточка? Боже мой, откуда? – думал Гефель. – Конечно, из мира, где тоже есть маленькие дети, только их не крутят в воздухе, схватив за ножки, и не разбивают им, как котятам, голову о стену». Гефель неподвижно смотрел перед собой. Под властью воспоминаний мысли увядали, рассыпались в ничто, и он чувствовал лишь одно: теплоту своих ладоней. И вдруг ему почудилось, будто из мрака протянулись две руки, обхватили его лицо и неведомый голос прошептал: «Андре… эта бедная крошка…» Гефель вздрогнул в испуге. «Спятил я, что ли?»

Он опустил руки. Холодный воздух скользнул по щекам. Гефель посмотрел на свои руки – они снова послушно выполняли привычные действия: свернули штаны, сложили куртку, как было предписано, номером наружу.

Да, Бохов прав. Ребенка нужно убрать. Здесь он стал бы опасным для всех. Поляк сам позаботится, как его провезти. Гефель вошел в спальное помещение. Знакомая вонь окончательно вернула его к действительности, «…горячо целую тебя…». Гефель забрался на соломенный тюфяк и накрылся колючим одеялом.

В спальном помещении с трехъярусными нарами нескоро водворилась тишина. Известие о переправе американцев у Ремагена взбудоражило людей. Гефель прислушивался к глухому рокоту голосов. Сосед по нарам уже спал, и его негромкий храп выделялся на фоне общего возбуждения. Раз американцы перешли Рейн, значит, они скоро будут и в Тюрингии, а тогда это уже долго не протянется! ЭТО! Что именно? Что тогда долго не протянется? В слове «это» было что-то недоговоренное. Годы заключения, годы надежд и отчаяния спрессовались в нем в опасный заряд. Слово, маленькое, но весомое, точно граната в руке, и когда придет время… Вокруг шептались, бормотали, мирно посвистывал носом сосед, и Гефель поймал себя на том, что он, как и другие, думал: это долго не протянется… пожалуй, ребенка в углу склада можно будет… Перешептывание, к которому он машинально прислушивался, убаюкало его, унесло куда-то, и ему было приятно, как от ласки тех далеких рук… Внезапно Гефель открыл глаза и рывком повернулся на другой бок. Нет, довольно! Хватит! Ребенка надо убрать – завтра, послезавтра!

Начальник лагеря штандартенфюрер Алоиз Швааль сидел в этот вечер с обоими помощниками, Вайзангом и Клуттигом, в своем служебном кабинете. У Швааля, приземистого, склонного к полноте шестидесятилетнего мужчины с дряблыми щеками и круглым лицом, была привычка, разговаривая, ходить вокруг стола или стульев. Поэтому массивный письменный стол стоял посредине пышно обставленного кабинета. Швааль был явно любителем торжественных речей. Свои слова он всегда сопровождал выразительными жестами и паузами. Форсирование неприятелем Рейна привело его, а еще более Клуттига в состояние нервного раздражения. На диване, позади длинного стола для совещаний, раздвинув ноги, сидел штурмбаннфюрер Вайзанг – перед ним неизменная бутылка трофейного французского коньяка – и прислушивался к спору, разгоревшемуся между Шваалем и Клуттигом. Вайзанг уже изрядно хлебнул. Мутными глазами дога следил он за каждым движением своего хозяина.

Предвидя события, которые должны были последовать за переправой американцев через Рейн, Швааль решил сформировать из заключенных санитарную команду: ввиду постоянных воздушных тревог и угрозы нападения на лагерь она будет придана в помощь эсэсовцам. Вопрос об этой команде и дал повод к спору, который становился все более жарким. Костлявый, тощий Клуттиг, невзрачный человек лет тридцати пяти, с длинным шишковатым носом, стоял перед письменным столом, и его близорукие злые глаза ядовито жалили собеседника сквозь стекла очков. Между ним и начальником лагеря кое в чем существовали непримиримые разногласия, которые сейчас, в этой трудной ситуации, привели к взрыву. Клуттиг не скрывал, что не питает к Шваалю никакого уважения. Его приказы он выслушивал с высокомерным молчанием и если в конечном счете их все-таки выполнял, то лишь в силу того простого факта, что Швааль был выше рангом, как начальник лагеря и штандартенфюрер. Швааль брал верх над Клуттигом только благодаря своему рангу, втайне же испытывал в его присутствии мучительный комплекс неполноценности. Начальнику не нравилось, что Клуттиг всегда идет напролом, и в то же время он завидовал его смелости.

Швааль был труслив, нерешителен, не уверен в себе, однако глубоко убежден, что обладает дипломатическими способностями и в этом превосходит Клуттига, бывшего владельца мелкой плиссировочной мастерской. У Клуттига, разумеется, и быть не могло предпосылок для такого таланта, который Швааль развил в себе за тридцать лет службы в тюремном ведомстве. Он сумел дослужиться до инспектора. В прежние годы они во время попоек иногда в шутку называли друг друга «тюремщиком» и «плиссировщиком», не предполагая, что это подтрунивание когда-либо выльется в опасную ссору. Сегодня это и случилось.

Спор начался из-за состава санитарной команды. Клуттиг решительно восстал против намерения Швааля использовать только политических заключенных из числа тех, кто провел в лагере уже несколько лет. Как начальник Швааль мог себе позволить покровительственно поучать бывшего владельца мастерской:

– Вам, дорогой мой, не хватает знания людей и широты кругозора. Мы должны извлечь выгоду из дисциплинированности коммунистов. Из них никто не удерет. Они держатся вместе – водой не разольешь.

В Клуттиге все кипело. Его возражения становились все резче, а голос приобрел ту колючую озлобленность, которой Швааль втайне боялся; уж очень она напоминала ему голос начальника тюрьмы, где он когда-то служил.

– Я должен обратить ваше внимание на то, что использовать коммунистов в сложившейся ситуации опасно. Возьмите для этой цели других заключенных.

Швааль напыжился.

– Ба-ба-ба! – Он остановился перед Клуттигом, расправил плечи и выпятил живот. – Других заключенных? Профессиональных преступников? Воров?

– В лагере существует тайная организация коммунистов.

– Что они могут против нас предпринять?

Швааль прошелся вокруг письменного стола.

– В лагере есть тайный радиопередатчик!

Клуттиг подошел к столу, и Швааль вынужден был остановиться. Властелин лагеря, великолепно разыгрывая роль великодушного начальника, затеребил пуговицу на мундире Клуттига.

– Вы знаете, что я распорядился запеленговать этот воображаемый передатчик. Результат? Нуль! Не теряйте спокойствия, господин гауптштурмфюрер!

– Я восхищаюсь вашим спокойствием, господин начальник!

Они смерили друг друга холодным взглядом. Шваалю казалось, что у него ширится грудь, но в тот же миг искусственно разыгрываемое самообладание покинуло его, и он закричал:

– Я не распускаю нервы, как вы! Стоит мне приказать, и весь лагерь будет в полчаса расстрелян! Весь лагерь, да, да! Вместе с вашей организацией коммунистов.

Теперь уже и Клуттиг не владел собой. От его костлявого лица отлила вся кровь, и он так заорал на Швааля, что Вайзанг в испуге вскочил и, встав между спорящими, попытался оттеснить Клуттига.

– Постой, Клуттиг, постой!..

Клуттиг презрительно оттолкнул штурмбаннфюрера:

– Пошел прочь, болван! – и опять заорал на Швааля: – Эти негодяи, наверное, уже запасли оружие, а вы ничего не предпринимаете! И, возможно, они уже установили связь с американцами. Я отказываюсь выполнять ваш приказ!

Вайзанг снова попытался выступить посредником.

– Да тебе никто и не приказывает, приказ ведь получает Райнебот…

Но он достиг лишь того, что разозленный Клуттиг рявкнул:

– Заткни глотку!

– Гауптштурмфюрер! – взревел Швааль. От бешенства у него тряслись щеки.

– Я не позволю мной командовать!

– Начальник лагеря пока еще я!!!

– Сук…

Клуттиг вдруг оборвал себя, повернулся и плюхнулся на диван, где до этого сидел Вайзанг.

Так же внезапно, как Клуттиг, отрезвел и Швааль. Он подошел к длинному столу и спросил:

– Что вы только что хотели сказать?

Клуттиг не шелохнулся. Он сидел, свесив голову, бессильно опустив руки на широко расставленные колени. После такой яростной перебранки Швааль, по-видимому, и не ждал ответа. Он подошел к шкафчику в углу, взял рюмки, сел за стол и налил коньяку.

– Выпьем за прошедший испуг.

Он жадно осушил рюмку. Вайзанг подтолкнул Клуттига и протянул ему коньяк:

– А ну, хлебни, это успокаивает!

Клуттиг нехотя взял у штурмбаннфюрера рюмку и залпом выпил, как лекарство, мрачно глядя перед собой. О взаимно нанесенных оскорблениях они, казалось, забыли, и отрезвление перешло у них в душевную усталость. Швааль взял сигарету и откинулся в кресле. Он курил, глубоко затягиваясь. Клуттиг неподвижно сидел, уставившись в пространство, а на тупом лице Вайзанга нельзя было прочесть даже признаков какой-либо мысли. Швааль посматривал то на одного, то на другого и с мрачным юмором наконец сказал:

– Н-да, почтенные, песенка-то наша спета!

Клуттиг ударил рукой по столу и закричал истерично:

– Нет! – Он выпятил подбородок. – Нет!

Швааль видел, что Клуттиг охвачен паникой. Он отбросил сигарету, поднялся и с наслаждением почувствовал, что опять держит себя в руках. За письменным столом на доске висела большая географическая карта. Швааль подошел к ней и стал рассматривать ее с видом знатока. Потом постучал пальцем по булавкам с разноцветными головками.

– Вот как проходит фронт: здесь, здесь и вот здесь. – Он повернулся и оперся руками о стол. – Или что-нибудь не так, а?

Вайзанг и Клуттиг молчали. Швааль подбоченился.

– А что будет через месяц? Через два месяца? А может, даже через три недели?

Ответил на это он сам, ударяя кулаком по карте. По Берлину, Дрездену, Веймару. Доска громыхала. Швааль был удовлетворен. По тому, как Клуттиг стискивал зубы, а Вайзанг беспомощно смотрел собачьими глазами, он заметил, что его слова производят впечатление. Поступью полководца вернулся он к длинному столу и надменно изрек:

– Будем ли мы еще обманывать себя, господа? Нет уж, довольно! – Он сел. – На востоке большевики, на западе американцы, а мы посередке. Ну, что скажете? Подумайте, гауптштурмфюрер? Ведь никому до нас нет дела, и никто нас отсюда не вызволит. Разве что сам дьявол!

Во внезапном порыве глупой бравады Вайзанг швырнул на стол свой пистолет и процедил:

– Меня он не заберет. У меня еще есть вот это.

Швааль не обратил внимания на героический жест баварского кузнеца, и тот бесславно спрятал свое оружие. Начальник лагеря скрестил руки на груди.

– Нам остается только действовать на свой страх и риск.

Тут вскочил Клуттиг.

– Я вижу вас насквозь! – завопил он, опять впадая в истерику. – Вы хотите примазаться к американцам. Вы трус!

Швааль досадливо отмахнулся.

– Пожалуйста, без громких слов! Храбрецы мы или трусы, что мы можем поделать? Мы должны убраться в безопасное место, вот и все. Для этого требуется ум, господин гауптштурмфюрер! Ум, дипломатия, гибкость. – Швааль тряхнул на ладони свой пистолет. – Вот это уже недостаточно гибко.

Клуттиг тоже выхватил из кармана пистолет и помахал им.

– Но зато убедительно, господин начальник лагеря, убедительно!

Они готовы были снова завязать ссору. Вайзанг простер между ними руки:

– Успокойтесь! Не перестреляйте друг друга!

– В кого же вы хотите стрелять? – спросил Швааль почти весело.

– Во всех, всех, всех! – с пеной у рта заорал Клуттиг и забегал по кабинету. Затем он в отчаянии снова плюхнулся на диван и провел рукой по своим редким белесым волосам.

– Время для геройства, пожалуй, прошло, – саркастически заметил Швааль.

На другое утро Клуттигу волей-неволей пришлось передать приказ начальника лагеря Райнеботу. Он сидел с едва достигшим двадцатипятилетнего возраста гауптшарфюрером в его кабинете, который помещался в одном из крыльев здания при входе в лагерь. Райнебот, холеный, подтянутый, резко отличался от Клуттига. Тщеславный молодой человек очень следил за своей внешностью. Розоватые щеки и словно напудренный подбородок без малейшего намека на растительность делали Райнебота похожим на опереточного буффона, однако он был всего-навсего сыном обыкновенного пивовара.

Небрежно откинувшись на стуле и упершись коленями в край стола, он выслушал приказ.

– Санитарная команда? Изумительная мысль! – Он цинично скривил губы. – Кто-то, по-видимому, испугался черного человека?[5]

Клуттиг, ничего не ответив, подошел к радиоприемнику. Широко расставив ноги и подбоченясь, он стоял перед ящиком, из которого звучал голос диктора, передававшего последние известия:

– …после усиленной артиллерийской подготовки вчера вечером разгорелась битва за Нижний Рейн. Гарнизон города Майнца был отведен на правый берег реки…

Райнебот некоторое время смотрел на помощника начальника лагеря. Он знал, что происходит в душе Клуттига, и скрывал собственный страх перед надвигавшейся опасностью под маской плохо разыгрываемого презрения.

– Пора тебе засесть за английский язык, – сказал он, и его наглая улыбка застыла жесткой складкой в углах рта.

Клуттиг не обратил внимания на насмешку.

– Они или мы! – злобно проворчал он.

– Мы! – ответил Райнебот, изящным жестом швырнув на стол линейку, и поднялся.

Они смотрели друг на друга и молчали, скрывая свои мысли. Клуттиг вдруг взъярился:

– Если нам придется уйти… –    Он сжал кулаки и процедил сквозь зубы: – Я ни одной мыши не оставлю тут в живых!

Райнебот это уже слышал. Он знал цену Клуттигу: много шуму, мало толку.

– Как бы ты не опоздал, господин гауптштурмфюрер! – с язвительной усмешкой заметил он. – Наш дипломат уже выпускает мышей из ловушки…

– Растяпа! – Клуттиг потряс кулаком. – Почем мы знаем, может, эти сволочи уже установили тайную связь с американцами. Те пришлют несколько бомбардировщиков и за одну ночь вооружат весь лагерь. Как-никак это пятьдесят тысяч человек, – с дрожью в голосе добавил он.

Райнебот высокомерно отмахнулся:

– Это сплошь кретины. Два-три залпа с вышек – и…

– А если американцы сбросят парашютистов? Что тогда?

Райнебот пожал плечами.

– Тогда тарарам здесь окончится. – И он надменно усмехнулся. – А я пробьюсь в Испанию.

– Ты увертлив, как угорь, – презрительно фыркнул Клуттиг. – Речь идет не об одной твоей шкуре.

– Правильно! – холодно возразил Райнебот. – И о твоей тоже. – Он ухмыльнулся Клуттигу в лицо. – Плохи дела и у штурмбаннфюрера и даже у начальника лагеря. – Райнебот насмешливо перебирал руками, как бы поднимаясь по воздушной лестнице. – Наша песенка спета, Адель! Утешься, я твой товарищ по несчастью!

Клуттиг плюхнулся на стул. Его злило, что Райнебот так хладнокровно говорит об их рухнувших честолюбивых планах. Вообще-то дело шло к концу! Теперь задача – обезопасить себя от тех, кто за колючей проволокой. Клуттиг разразился проклятиями по адресу начальника лагеря.

– Растяпа! Он отлично знает, что скоты в лагере организовались. Вместо того чтобы выловить десяток и перещелкать…

– Неизвестно, поймает ли он тех, кого надо, – заметил Райнебот, – а не то, дорогой мой, дело выйдет боком! Под первый выстрел надо настоящих, руководство, верхушку.

– Кремера! – быстро сказал Клуттиг.

– Это один, а кто другие?

Райнебот закурил. Сев на угол стола, он лениво покачивал ногой.

– Я возьму в оборот этого гада, – яростно прошипел Клуттиг, – и выжму его, как лимон.

Райнебот нагло расхохотался.

– Наивно, господин начальник, очень наивно. Во-первых, Кремер не станет болтать. Из него ты ни одного слова не вытянешь. Во-вторых, забрав Кремера, ты тем самым предупредишь остальных. – Он направился к микрофону. – Хорошенько присмотрись к парню, и тогда ты поймешь, что ни шиша от него не добьешься, – сказал он и включил микрофон: – Лагерный староста Кремер! К коменданту!

В тот момент, когда этот вызов прозвучал из всех громкоговорителей лагеря, Кремер находился на складе у Гефеля. Цвайлинга еще не было, и Кремер с Гефелем тихо разговаривали в углу у окна.

– Завтра уходит этап. Ты знаешь, что требуется, Андре.

Гефель молча кивнул.

Вторично прозвучал вызов:

– Лагерный староста Кремер! К коменданту! Да поживее!

Кремер, сердито засопев, уставился на громкоговоритель. Гефель сжал губы.

Клуттиг сидел, сгорбясь, на стуле. Райнебот потряс его за плечо.

– Возьми себя в руки! Иначе этот тип сразу увидит, что наша последняя победа засела у тебя в печенке.

Клуттиг послушно встал и оправил мундир.

Через несколько минут в комнату вошел Кремер. С одного взгляда он оценил ситуацию. Прислонясь к стене, стоял Клуттиг и подозрительно поглядывал на него. На стуле за письменным столом сидел, вернее, полулежал нахальный юнец.

– Есть кое-что новенькое для вас, слушайте внимательно.

Кремер хорошо знал этот небрежный, заносчивый тон. Райнебот неторопливо поднялся, засунул руки в карманы брюк и принялся расхаживать по комнате. Он решил сообщить о приказе начальника лагеря вскользь, как о чем-то несущественном.

Но как раз подчеркнутое равнодушие Райнебота и настороженные взгляды Клуттига, которые Кремер все время чувствовал на себе, подсказали ему, что речь идет о каком-то необычном деле.

– Шестнадцать заключенных, шестнадцать политических заключенных со стажем требуется выделить в санитарную команду, – сказал, грассируя, нахальный юнец. Говоря как бы в пространство и еще чуть равнодушнее, он пояснил, что санитарная команда при воздушных тревогах должна будет выходить за наружную цепь постов… У Кремера захватило дух, но он взял себя в руки и ничем не выдал мыслей, мелькнувших в его мозгу: шестнадцать надежных товарищей по ту сторону постов… Клуттиг, оттолкнувшись от стены, вдруг вырос перед Кремером и пролаял:

– Заключенные выходят без охраны, понятно? – С трудом сдерживая возбуждение, он прошипел: – Но не стройте себе никаких иллюзий, мы бдительны!

Он и сам не знал, в чем выразится эта бдительность. Они молча посмотрели друг на друга. Кремер спокойно встретил полный ненависти взгляд эсэсовца. И вдруг им овладело торжествующее чувство уверенности. За ненавистью, горевшей в этих бесцветных глазах с красной каемкой век, он увидел страх, один страх. Клуттиг все более распалялся, но и Кремер не был спокоен, как казалось. В его уме одна комбинация сменяла другую. Райнебот, опасаясь, что Клуттиг вот-вот потеряет самообладание, вмешался:

– Завтра утром вы доставите ко мне шестнадцать «орлов».

Кремер повернулся к стоявшему у него за спиной Райнеботу и ответил:

– Так точно!

– Они получат ящики с перевязочными материалами, противогазы и каски.

Кремер напряженно думал.

– Так точно!

Юнец ленивой походкой подошел к Кремеру и взял его за грудки.

– Если кто-нибудь из «орлов» улетит… –    Он коварно улыбнулся. – Мы сумеем возместить убытки.

Не успел Кремер ответить, как Клуттиг опять очутился перед ним и, стараясь его запугать, прошипел:

– За счет всего лагеря!

– Так точно!

Эта неизменная формула покорности, к которой прибегал Кремер, не давала Клуттигу повода для нападения.

– Я хочу знать, понятно вам! – пролаял он.

– Так точно!

Клуттиг хотел разразиться руганью, но спокойствие Кремера задушило его порыв, и он лишь прохрипел:

– Ступайте!

Едва Кремер направился к двери, как Клуттиг, потеряв самообладание, заорал:

– Стойте! – И когда Кремер с удивлением обернулся, подошел к нему вплотную и с коварным видом спросил: – Вы, кажется, были партийным активистом?

Кремер соображал: «Куда он гнет?» И ответил:

– Так точно!

– Коммунистическим?

– Так точно!

Подобная откровенность ошеломила Клуттига.

– И вы говорите мне это так… так…

На губах Кремера промелькнула чуть заметная усмешка.

– Именно поэтому я здесь.

– Нет! – резко возразил Клуттиг, снова овладев собой. – Вы здесь для того, чтобы не могли вербовать шайки заговорщиков и создавать на воле тайные организации, как в лагере!

Клуттиг впился взглядом в Кремера. За Клуттигом стоял Райнебот, заложив палец за борт кителя, и покачивался на носках.

«Тайная организация? – Кремер выдержал сверлящий взгляд. – Неужели они что-нибудь знают?» Но тут же ему стало ясно, что Клуттиг лишь закидывает удочку. «Вот, значит, что! – подумал Кремер, – вы видите во мне организатора! Тут вы дали маху!» У него было такое чувство, будто он своей широкой спиной прикрывает Бохова. И он спокойно ответил:

– Организацию, господин гауптштурмфюрер, вы ведь сами вызвали к жизни.

Оторопевший Клуттиг выдавил из себя лишь протяжно «Что-о?», а Райнебот подошел на шаг ближе.

– Неужели?

Кремер почувствовал, что его смелый выпад увенчался успехом.

– И она вовсе не тайная, – продолжал он. – Лагерь многие годы находится под самоуправлением заключенных, и мы точно выполняем все распоряжения лагерного начальства.

Клуттиг растерянно посмотрел на Райнебота, но тот, иронически посмеиваясь, казалось, потешался над ним. Это взбесило Клуттига, и он заорал на Кремера:

– Вот именно! И вы, конечно, всюду насажали своих людей.

– Приказ начальника лагеря гласил: доверять управление только порядочным и добросовестным заключенным.

– Коммунистам, не правда ли?

– О каждом заключенном, – бесстрашно возразил Кремер, – докладывали лагерному руководству, представляли кандидата и получали утверждение.

Клуттигу нечем было крыть. В бешенстве он метался по комнате и вопил:

– Негодяи все вы, сволочи, преступники!

Кремер стоял неподвижно и молча выслушивал брань Клуттига. Гауптштурмфюрер снова подошел к нему, размахивая руками:

– Мы знаем, как обстоит дело! Не думайте, что мы дураки.

Райнебот стал между Кремером и брызгавшим слюной Клуттигом.

– Ступайте! – процедил он.

Клуттиг, задыхаясь от ярости, бросился к двери, хотя она уже закрылась за Кремером.

– Пес проклятый!..

Райнебот стоял, небрежно опершись о стол.

– Я же говорил тебе, что от него ни шиша не добьешься, – заметил он с насмешкой.

Клуттиг тяжело затопал по комнате.

– Я и знать не желаю, каких мерзавцев он сыщет для этой… этой санитарной команды. – Он взмахнул кулаком. – С каким удовольствием я заехал бы ему в рыло! Пристрелил бы собаку!

Райнебот оттолкнулся от стола.

– Ты делаешь все шиворот-навыворот, господин начальник! Зачем ты орешь на него? Негодяй давно уже почуял, что он у нас на примете.

Клуттиг продолжал бушевать:

– Пусть знает, пес! Пусть знает, что мы идем по следу!

– Неверно!

Клуттиг резко остановился и выпучил глаза на молодого коменданта. Весь его гнев теперь обрушился на Райнебота.

– Ты, кажется, хочешь меня учить, как обращаться с этой сволочью?

Его сварливый тон не произвел на Райнебота никакого впечатления. Он снова закурил и задумчиво пускал дым в потолок.

– У большевиков, несомненно, есть тайная организация, согласен. Кремер у них наверняка одна из главнейших фигур, тоже согласен. – Он небрежной походкой подошел к Клуттигу. – Послушай-ка, господин начальник. Поговорим с глазу на глаз. Приказ нашего дипломата нам обоим не по вкусу, верно? Если он выпускает мышей, значит, мы должны захлопнуть ловушку. Нам нужна верхушка! И мы уничтожим ее одним ударом! – Он мотнул головой в сторону лагеря. – В конце концов, не все они большевики. Надо подсадить к ним своего человечка. Безобидного, с приветливой физиономией. Но с длинным носом, чтобы умел вынюхивать, понятно?

Он заговорщицки ухмыльнулся. Клуттига, по-видимому, эта мысль воодушевила.

– Но где ты сейчас раздобудешь такого, чтобы…

– Предоставь это мне, уж я раздобуду! – быстро и решительно ответил Райнебот.

Клуттиг капитулировал перед Райнеботом, как человеком более умным. Он расхохотался.

– А ты и вправду ловкая бестия!

На этот раз Райнебот принял его слова за похвалу и улыбнулся.

– Когда нужно, и мы можем быть дипломатами…

В той «конюшне» Малого лагеря, куда попал Янковский, царила дикая суматоха. Обитатели толпой обступили дневального, наливавшего похлебку из огромного бачка. Люди кричали, визжали и спорили на всех языках, перебивая друг друга и размахивая руками. «Старожилы» отпихивали новичков от бачка. Один оттеснял другого, а староста блока орал на всех. Снова и снова пытался он призвать к порядку изголодавшихся людей.

– Отойдите ж наконец, болваны этакие! Станьте в очередь!

Никто его не понимал, никто не обращал на него внимания. Те, кого оттеснили, с еще большим остервенением рвались снова к бачку. Другие подстерегали какого-нибудь новичка, кто уже получил порцию супа и торопливо работал ложкой или, не имея ложки, пил прямо из миски. Суп стекал у него на куртку. Ожидавшие хватали миску прежде, чем ее владелец успевал доесть, тянули ее в разные стороны, миска со звоном падала, и все кидались на нее. Счастливец, которому удавалось ее схватить, крепко прижимал трофей и проталкивался сквозь толпу к бачку, волоча за собой гроздь жалких фигур, ждавших лишь последнего глотка, чтобы завладеть посудиной.

Единственный, кто не принимал участия в свалке, был сам дневальный. Он равнодушно, не поднимая глаз, черпал поварешкой. Когда толпа слишком напирала, он освобождал себе место, действуя локтями и задом.

Вошел Пиппиг. Измученный староста блока, коренастый человек с круглой, как шар, головой, в отчаянии всплеснул руками, радуясь, что в лице Пиппига видит наконец хоть одного разумного человека.

– Каждый день одно и то же! – прохрипел он. – Хотя бы мисок дали вдоволь! Этих несчастных никак не вразумишь.

Без особой надежды на утешение беднякам Пиппиг посоветовал:

– Выставь их, а потом впускай столько, сколько у тебя мисок.

– Так они подымут вой, хоть беги.

Пиппиг ничего больше не мог придумать и, вытянув шею, озирался среди царившей сумятицы.

– Нет ли у тебя среди новичков Янковского?

– Вроде есть.

Староста блока попытался перекричать толпу:

– Янковский!

Слабый хриплый звук утонул в общем гуле.

Пиппиг принялся сам разыскивать поляка. Янковский стоял в углу, судорожно сжав руки под подбородком, и смотрел на кипевшую вокруг битву. Он заметил Пиппига и, по-видимому сразу узнав его, поспешил ему навстречу.

– Ты! Ты! Где ребенок?

Пиппиг предостерегающе приложил ко рту палец и кивнул Янковскому, чтобы тот шел с ним.

Кремер был занят с Прёллем, готовившим список этапа до Берген-Бельзена. Нужно было отправить тысячу обитателей Малого лагеря. Бухенвальд задыхался. До людей дела не было, а вот до их количества… Прёлль распределил общую численность этапа между блоками Малого лагеря так, чтобы старосты могли передохнуть. Уйдет этап, и опять освободится немного места в переполненных «конюшнях».

Составление списков по блокам поручили старостам, которые вместе с дневальными и писарями блоков решали, кого отдать. В этап назначали наиболее ослабевших. Человеческий мусор, который сгребали в кучу. Скажи тогда кто-нибудь старосте «Эй, ты что делаешь? Ты же одних полумертвых собираешь», то он бы ответил с удивлением «А нам что с ними делать?»

Безжалостный закон самозащиты вершил печальный отбор беднейших среди бедных. Хорошие – в горшочек, поплоше, те в…

Тягостное молчание повисло между лагерным старостой и его помощником. Прёлль стоял возле Кремера, который, склонившись, сидел за столом и изучал представленный ему список. Время от времени он поглядывал снизу вверх на Прёлля и морщил лоб. Оба молчали, но, по-видимому, думали об одном и том же. У Прёлля дрогнули губы в горестной улыбке.

– Опять посылаем в путь тысячу трупов…

Кремер положил локти на стол, сплел пальцы и долго разглядывал их, выпятив губу.

– Иногда я думаю, – тихо заговорил он наконец, – иногда я думаю, как же мы дьявольски очерствели.

Прёлль мысленно согласился с ним, но все-таки переспросил:

– Мы? Кого ты имеешь в виду?

– Нас! – безжалостно ответил Кремер и поднялся.

Он подошел к окну, засунул руки в карманы и стал смотреть на просторный аппельплац. В конце его, у ворот, вытянулось здание комендатуры с башней. На плоской крыше здания было установлено двенадцать гигантских прожекторов. Утром и вечером, когда лагерь выстраивался, они извергали на плац беспощадный свет и сверкающими саблями полосовали усталые лица. Вокруг башни – мостки, на которых в это холодное мартовское утро топали часовые. Тяжелый пулемет высунул через перила мостков свое вынюхивающее рыльце.

Заключенные в одиночку, парами или группами двигались по аппельплацу взад и вперед, выходили за ворота или входили в лагерь. Стоя навытяжку, с шапкой в руке, они отмечались у окошка вахты. Дежурный блокфюрер пропускал их. Сегодня он опять был не в духе – орал на заключенных, одних угощал пинками, других – кулаком по шее.

Кремер смотрел на это безучастно. Ежедневная рутина. Он думал о поручении, которое было ему совсем не по душе. Зачем столько возни с ребенком? Чтобы избежать опасности? Из-за ребенка? Исключено! Нет, тут что-то связано с Гефелем. Но что? Если бы знать, тогда ребенка, пожалуй, можно было бы… Какого черта Бохов скрытничает!.. Из-за него как слепой. Ничего не знаешь… «Не спрашивай! Делай, что я сказал. Того требует дело партии».

Кремер нахмурился. Дело партии требует, чтобы он отправил ребенка на верную смерть? Берген-Бельзен… Кто туда попадает… Он стоял, прислонившись плечом к оконному переплету. С досадой он стукнул кулаком по раме.

– Что с тобой? – услышал он голос Прёлля.

Вздрогнув, Кремер обернулся.

– Ничего, – сухо ответил он.

Прёлль догадывался, что Кремер думает о судьбе тех, кого перевозят, и ему захотел утешить его:

– Это будет последний этап. Может, американцы перехватят его.

Кремер молча кивнул и возвратил Прёллю список.

– Да, вот что еще. Сделай так, чтобы поляки, прибывшие вчера, – понимаешь? – попали в этап…

В канцелярии склада вокруг Янковского толпились заключенные, работавшие в вещевой команде. Пиппиг сунул ему в карман пайку хлеба. Янковский украдкой отщипывал от нее кусочки и отправлял в рот. Он почему-то стеснялся показать, что голоден.

– Жуй хорошенько, старина, – подбадривал его Пиппиг. – Сегодня у нас клецки с хреном.

И с этими словами он поставил перед ним кружку кофе. Янковский благодарно улыбнулся Пиппигу. Гефель, сидевший напротив, дал тому доесть, а затем Кропинский выступил в роли переводчика. Оба поляка поговорили между собой, и Кропинский сообщил:

– Он сказать, что он не отец ребенку. Отец мертвый, и мать тоже, в Освенцим, в газовая камера. Он сказать, ребенок имел три месяца, когда с отец и мать приехал из варшавский гетто в лагерь Освенцим. Он сказать, эсэс делали все дети мертвый. Этот маленький он прятать.

Янковский перебил переводчика и торопливо начал ему что-то объяснять. Кропинский перевел:

– Он сказать, ребенок не знать, что такое люди. Он только знать, что есть эсэс и что есть заключенный. Маленький очень хорошо знать, когда приходит эсэс, и прятаться, он всегда совсем тихо.

Кропинский умолк. Молчали и другие, опустив головы. Янковский с тревогой обвел их взглядом. Гефель положил руку на плечо поляка, и тот ласково улыбнулся: его поняли правильно.

– Мариан, – обратился Гефель к Кропинскому. – Спроси его, как зовут мальчугана.

Кропинский передал вопрос.

– Ребенок звать Стефан Цилиак, а отец ребенок был адвокат в Варшава, – перевел он ответ.

Гефель с глубоким сочувствием поглядел на тщедушного человечка, которому, наверно, было уже далеко за пятьдесят.

Янковский доверчиво смотрел на окруживших его заключенных. Они оказались такими добрыми, и он застенчиво улыбался, уверенный, что ребенок после стольких опасностей теперь наконец-то в надежных руках. У Гефеля стало тяжело на душе. Поляк не подозревал, почему Гефель послал за ним. Он явно радовался, что нашел славных товарищей. А Гефель думал о том, что «славные товарищи» должны будут сказать поляку: «Возьми ребенка с собой, здесь нам не до него». И тихий человек безропотно возьмет свою ношу и потащит ее дальше, оберегая искорку жизни от эсэсовского сапога. Янковский, видимо, почувствовал, что немец разглядывает его как-то по-особенному, и улыбнулся Гефелю. Но тот все больше погружался в свои мысли. Вот беспомощный человек тащит повсюду за собой частичку жизни, которую ухитрился вырвать из когтей освенцимской смерти только для того, чтобы понести навстречу смерти в Берген-Бельзене. Какая бессмыслица! Смерть, ухмыльнувшись, отберет у него чемодан: «Ишь ты, ишь ты! Какую прелесть мне принес!..» Гефель не сомневался, что заключенных повезут в Берген-Бельзен, и все в нем взбунтовалось против такой нелепости. Покончить с ней надо здесь и сейчас. Только здесь есть надежда спасти ребенка. Больше нигде на целом свете! Гефель огляделся. Все молчали, не зная, что говорить. Гефель посмотрел на Пиппига и встретил его красноречивый взгляд. Какому же велению долга последовать? Тяжкое бремя выбора сжимало сердце Гефеля, и он с болью осознал, как одинок он в этот миг. Взор Пиппига притягивал его, и он готов был кивнуть товарищу в знак безмолвного согласия. Однако Гефель лишь тяжело вздохнул и поднялся.

– Оставайтесь здесь, – сказал он заключенным, – следите, вдруг Цвайлинг заявится.

В сопровождении Янковского, Кропинского и Пиппига он направился в глубину склада. Увидев Янковского, мальчик пошел ему навстречу и, как доверчивая собачонка, дал взять себя на руки.

Янковский, прижав к себе ребенка, заплакал беззвучно, без слез. Воцарилась гнетущая тишина. Пиппиг не выдержал.

– Ну, не устраивайте тут поминки! – грубо сказал он, хотя спазмы сжимали ему горло.

Янковский спросил о чем-то Гефеля, забыв, что немец не поймет его. Кропинский пришел на помощь:

– Он спрашивать, остаться ли ребенок здесь.

И вот сейчас он, Гефель, должен сказать поляку, что тот завтра уедет с этапом, а ребенка… но он не смог произнести ни слова и почувствовал облегчение, когда Пиппиг ответил за него. Он успокаивающе похлопал Янковского по спине, мальчик, мол, конечно, останется здесь. При этом он с вызовом посмотрел на Гефеля. Тот молчал, не в силах возразить Пиппигу. Гефеля охватил страх. Ведь своим молчанием он сделал первый шаг к тому, чтобы нарушить указание Бохова. Правда, он успокаивал себя, надеясь, что завтра еще успеет вернуть поляку ребенка, но в то же время с тревогой осознал, что испытывает в этом все меньше и меньше уверенности.

И только когда Пиппиг, по-своему истолковав молчание Гефеля, улыбнулся Янковскому:

– Не горюй, старина, мы знаем, как ухаживать за ребенком!

Гефель огрызнулся:

– Не болтай глупостей!

Но его протест прозвучал слишком слабо, чтобы убедить Пиппига. Тот лишь рассмеялся.

Янковский спустил ребенка на пол и стал с благодарностью трясти Гефелю руки, что-то радостно приговаривая. И Гефелю пришлось молчать.

После того как Прёлль ушел в Малый лагерь, Кремер послал одного из работавших в канцелярии заключенных за Боховом.

– С Гефелем договорился? – в лоб спросил Бохов.

– Успею! – угрюмо ответил Кремер. – Лучше послушай, что творится.

Он коротко рассказал Бохову о своей встрече с Клуттигом и Райнеботом и сообщил о приказе начальника лагеря.

– Они что-то почуяли, это ясно, но ничего определенного не знают. Пока они считают меня главным коноводом, вы в безопасности, – заключил он свой отчет.

Бохов внимательно слушал его.

– Значит, ищут нас, – сказал Бохов. – Ну что ж, ладно! Пока не наделаем ошибок, не найдут. Но то, что ты становишься козлом отпущения, мне совсем не нравится.

– Не бойся, у меня спина широкая, всех вас прикрою!

Бохов пристально посмотрел на Кремера, уловив в его словах иронию. Поэтому он не без раздражения сказал:

– Да-да, Вальтер, конечно. Я тебе доверяю, то есть мы тебе доверяем. Ты удовлетворен?

Кремер резко отвернулся от Бохова и сел за стол.

– Нет!

Бохов насторожился.

– Что это значит?

Кремер больше не мог сдерживаться:

– Почему я должен отсылать маленького ребенка в Берген-Бельзен? В Берген-Бельзен, черт возьми! У нас ему безопаснее всего! Неужели не понимаешь? Что у вас связано с этим ребенком?

Бохов ударил кулаком по ладони.

– Не ставь меня в трудное положение, Вальтер! С ребенком ничего не связано!

– Тем хуже!

Кремер встал и заходил по комнате, стараясь успокоиться. Затем он остановился, мрачно глядя перед собой.

– Дисциплина дисциплиной, но мне это не по душе, – глухо произнес он. – Нельзя ли сделать иначе?

Бохов не ответил, а только развел руками, как бы говоря, что не видит иного выхода. Кремер подошел ближе.

– Все дело в Гефеле, не так ли?

Бохов уклонился от прямого ответа.

– От подобных вопросов тебе легче не станет.

– Ты говоришь – вы мне доверяете, – с издевкой в голосе сказал Кремер. – А я плевать хотел на такое доверие!

– Вальтер!

– Брось! Пустые слова! Это проклятое секретничанье мне надоело. Ты помешался на конспирации!

– Вальтер! Черт возьми! Ради твоей же безопасности ты не должен знать о делах больше, чем необходимо. Неужели непонятно? Ведь мы бережем тебя.

– Надо сберечь ребенка! Ты требуешь от меня… не знаю, ты или вы требуете, чтобы я слепо и без раздумий отправил ребенка на смерть!

– Кто сказал, что на смерть…

– Берген-Бельзен! Этого недостаточно? Я же не хладнокровный убийца!

Бохов резко пресек гнев Кремера, наседавшего на него.

Кремер перешел к уговорам:

– Неужели с ним нельзя поступить иначе? Я спрячу его! Ладно? А? Не сомневайся, со мной он будет в целости и сохранности.

На миг показалось, что Бохов готов уступить, но затем он стал еще энергичнее давить на Кремера.

– Исключено! Совершенно исключено! Ребенка надо убрать из лагеря немедленно! Сейчас же!

Подавленный Кремер мрачно уставился перед собой и поджал губы. В знак солидарности Бохов похлопал его по плечу, и на сердце у Бохова потеплело.

– То, что я от тебя требую, возможно, жестоко, согласен. Но ведь жестоки и обстоятельства. Конечно, дело связано с Гефелем, зачем скрывать, раз ты и сам знаешь. Скажу тебе больше, не думай, что я помешан на конспирации. Гефель сидит в уязвимом месте. Слышишь, Вальтер? В очень уязвимом. Если цепочка здесь порвется, могут полететь все звенья.

Он на минуту умолк. Кремер мрачно смотрел перед собой. Слова Бохова подействовали на него. Чтобы доказать Кремеру неосуществимость его желания, Бохов развил его же мысль.

– Ты берешь у Гефеля ребенка и где-нибудь его прячешь. Хорошо. А можешь ли ты скрыть и тот факт, что ребенка взял у Гефеля? Непредвиденная случайность, ребенка находят и…

Кремер поднял руку, но Бохов продолжал:

– Всего-навсего случайность, Вальтер, у нас же немалый опыт, дружище! Достаточно мелочи, чтобы провалить самое верное дело… и вот такой мелочью является этот ребенок. Ты не можешь зарыть его, как дохлую кошку. Кто-то должен присматривать за малышом. Этот «кто-то», представь, попадет в карцер и… выдаст тебя.

Тут Кремер уже не мог сдержаться и от души расхохотался.

– Они скорей укокошат меня, чем дождутся, чтоб я…

– Я верю тебе, Вальтер, – сердечно произнес Бохов. – Верю безусловно. Но что будет, если тебя прикончат?

– Интересно, что же? – торжествующе спросил Кремер.

– Ребенок-то останется.

– То-то и оно! – с победоносным видом возразил Кремер.

Бохов горестно улыбнулся.

– Семь тысяч советских офицеров получили здесь пулю в затылок, и ни один из них так и не узнал, что эсэсовец в халате врача, ставивший его перед измерительной рейкой, был его убийцей…

– Какое отношение это имеет к ребенку? – сердито спросил Кремер.

Однако Бохов продолжал:

– От тебя мертвого они уже ничего не добьются. Но ты же знаешь их методы. Кто поручится, что они не отвезут ребенка в Веймар? Посадят его там на колени к какой-нибудь проинструктированной нацистской тетушке: «Ты из лагеря Бухенвальд, бедняжка? А как зовут доброго дядю, который прятал тебя от злых эсэсовцев?» – Кремер прислушался. – И славная тетушка до тех пор будет выспрашивать у ребенка – по-немецки, по-русски, по-польски, смотря, какой язык малыш понимает, – пока он… Но тогда, Вальтер, уже не будет того, кто мог бы прикрыть Гефеля своей широкой спиной.

Бохов засунул руки в карманы. Он сказал достаточно. Оба помолчали. Наконец Кремер после мучительного раздумья сказал:

– Я… я зайду к Гефелю…

Он преодолел себя. Бохов тепло улыбнулся другу.

– И вовсе не обязательно, что ребенок в Берген-Бельзене… Я хочу сказать, если поляк сумел довезти малыша сюда, он сумеет провезти его и дальше. Удача и воля случая, Вальтер. И хотя мы обычно опасаемся случайностей, будем сейчас надеяться на них. Большего мы сделать не в силах.

Кремер молча кивнул. Бохов понял, что вопрос исчерпан.

– Теперь о санитарной команде, – сказал он, переходя к другой проблеме. – Тут надо действовать быстро.

Сначала он подумал было использовать эту команду как информационную группу. Мысль эта была слишком заманчивой. Но затем у него возникли сомнения. Клуттиг искал заговорщиков. Бохов потер стриженую голову.

– Знать бы, чего они замышляют!

– Тут все, по-моему, в порядке, – заметил Кремер. – Приказ ведь исходит от начальника лагеря.

Бохов махнул рукой.

– Что приказывает Швааль и что делает из этого Клуттиг, не одно и то же.

– Потому и говорю, – перебил его Кремер, – предоставьте санитарную команду мне. Полностью!

Бохов широко раскрыл глаза.

– Что ты задумал?

Кремер хитро улыбнулся.

– То же, что и ты.

– Что и я? – слукавил Бохов.

– Слушай, хватит играть в конспиратора, – обозлился Кремер, – надоело. Есть у тебя мыслишки насчет санитарной команды? – Кремер постучал себя по лбу. – Может, и в моей голове те же самые.

Бохов, чуть растерявшись, потер ладонями щеки. Кремер наседал.

– Вот видишь?! О чем думаем мы двое, о том будут думать и ребята, которых я сегодня же подберу. Полагаешь, они станут ждать, пока я им подмигну? Они будут смотреть в оба, когда попадут за ворота. При тайном руководстве и без тайного руководства… о котором они ничего знать не будут, – поспешно добавил он, чтобы успокоить Бохова. – Можешь быть уверен. А то, что они там высмотрят, я так или иначе узнаю. Зачем же тебе создавать сложную систему связи, если через меня известия пойдут по прямому проводу?

Бохов согласился не сразу, и Кремер дал ему время подумать. Предложение было разумное. Но без одобрения ИЛКа Бохов не мог дать на него согласие, – ведь тем самым пассивная до сих пор роль старосты лагеря превращалась в активную.

– Прикиньте там, – сказал Кремер, заметив, что Бохов колеблется, – но решать надо быстро.

Бохов уже думал о том, как бы срочно переговорить с ИЛКом. Богорского повидать нетрудно, голландца Петера ван Далена тоже. Но как добраться до Прибулы и Кодичека? Правда, они находились в лагере, но работали в одном из оптических бараков, построенных вдоль аппельплаца. Там изготовлялись прицелы, и доступ туда был строго запрещен. С французом Риоманом тоже нельзя было связаться. Он работал в кухонной команде при офицерской столовой, за пределами лагеря. Тех, с кем трудно было встретиться, можно было уведомить только через «проверку линии». Бохов неохотно пользовался этим способом уведомления, который приберегали для крайних случаев. Однако спешность и важность дела требовали этого. Бохов посмотрел на Кремера:

– Можешь распорядиться проверить линию?

– Могу, – кивнул Кремер, догадавшись, о чем речь. Он уже как-то выполнял такое поручение.

Бохов принял решение.

– Запомни числа: три, четыре, пять и в конце восьмерка.

Кремер кивнул.

– ИЛК! – с лукавой усмешкой сказал он.

В мастерской лагерных электриков у тисков стоял заключенный и старательно опиливал какую-то металлическую деталь.

Вошел Кремер.

– Шюпп здесь? – спросил он.

Заключенный указал напильником на деревянную перегородку в глубине мастерской и, заметив недовольное лицо Кремера, сказал:

– Там никого больше нет.

Шюпп сидел за столом главнокомандующего шарфюрера и возился с механизмом будильника. Он поднял глаза на вошедшего Кремера. Круглые очки в черной оправе, глаза-бусинки и маленький круглый рот придавали его лицу выражение искреннего удивления.

– Нужно проверить линию, Генрих, – сказал Кремер. Шюпп понял его.

– Сделаем и немедленно!

Кремер подошел ближе.

– Числа такие: три, четыре, пять и под конец восьмерка.

Шюпп поднялся. О значении чисел он не спрашивал. Просто шло важное сообщение от кого-то к кому-то. Он сгреб в кучку лежавшее на столе и достал ящик с инструментами.

– Я пошел, Вальтер.

– Смотри, чтобы все было гладко, слышишь?

Шюпп сделал удивленное лицо.

– У меня всегда все проходит гладко.

От Шюппа Кремер направился к Гефелю. Цвайлинг был на месте. Увидев старосту лагеря, который стоял с Гефелем у длинного стола, он сейчас же вышел из кабинета.

– Что случилось?

– Да ничего, Гефель должен приготовить вещи, – не растерявшись, ответил Кремер. – Завтра уходит этап.

– Куда? – Цвайлинг от любопытства высунул кончик языка.

– Не знаю.

Цвайлинг оскалил зубы.

– Бросьте втирать очки! Вы ведь знаете больше нас.

– Откуда? – с наивным видом переспросил Кремер.

– Я не интересуюсь вашими плутнями. – И ушел назад в кабинет.

– Ишь умник выискался, – проворчал Кремер, глядя ему вслед. – Я от Бохова, – прошептал он. – Надо поговорить. Выйдем.

Пиппиг с кипой одежды в руках вынырнул из глубины склада и подошел к столу. Он слышал последние слова Кремера и недоверчиво поглядел им обоим вслед. Кремер и Гефель остановились на площадке наружной каменной лестницы, которая вела на второй этаж склада. Кремер оперся о железные перила.

– Короче, Андре, я в курсе дела. Завтра уходит этап. Янковский увезет ребенка с собой, понял?

У Гефеля был вид осужденного, он опустил голову.

– Неужели с ребенком нельзя поступить иначе? – тихо спросил он.

Теми же словами и с тем же вопросом обращался Кремер к Бохову. По-видимому, на всем свете не было других слов для этого безвыходного положения. И теми же словами Бохова Кремер ответил теперь Гефелю:

– Исключено! Совершенно исключено!

После продолжительной паузы Гефель спросил:

– Этап идет в Берген-Бельзен?

Кремер с досадой ударил ладонью по перилам и не ответил. Гефель посмотрел на него в упор.

– Вальтер…

Кремер начал терять терпение.

– Нам нельзя здесь долго стоять. Ты лучше моего знаешь, как обстоят у тебя дела. Так что не крути. Завтра у меня будет полно хлопот, проверять насчет ребенка некогда. Значит…

Он расстался с Гефелем и спустился по лестнице. Гефель пошел на склад.

– Что ему от тебя надо? – спросил Пиппиг.

Гефель не ответил. Лицо у него было мрачное. Он прошел мимо Пиппига в канцелярию.

Холодный сырой ветер дул между бараками, и Кремер поглубже засунул руки в карманы. Он пересек проулок, за которым с восточной стороны аппельплаца открывался вид на крематорий – зловещее здание с торчавшей дымовой трубой. Сплошной забор из бурых, пропитанных карболкой досок окружал участок, скрывая его от любопытных взоров. Что происходило за забором? Ни один заключенный этого не видел, так как доступ туда был строго воспрещен. Но Кремер знал.

Как староста лагеря он уже не раз бывал за этим забором, когда новые эшелоны привозили по несколько сотен мертвецов. Их кучами складывали на дворе. Поляки, работавшие в крематории носильщиками, стаскивали трупы с кучи и срывали с них одежду. Ткани были ценным текстильным сырьем, которое не полагалось сжигать вместе с их бывшими владельцами. Раздевать трупы было нелегким делом. Скрюченные оцепеневшие тела добровольно не расставались с одеждой. Но у носильщиков уже выработалась сноровка. Двое хватали труп. Первый носильщик крепко держал труп, а второй стаскивал верхнюю одежду. Это было жуткое зрелище. Покойник с повисшей головой и вытянутыми вперед руками напоминал пьяного, которого раздевают, чтобы уложить в постель. Судорожно сведенные пальцы крючьями цеплялись за рукава. Сильным рывком куртку или пальто выдергивали из цепких рук трупа. На многих женщинах, особенно доставленных из Освенцима, было надето элегантное шелковое белье. От нежнейшего цвета «сомон» до «перванш». В разрезе сорочки виднелась тощая грудь с торчащими ключицами. Оголенный труп беспомощно валялся в грязи, жалостливо прижав руки и склонив остриженную голову. Разинутый рот, зиявший черной дырой, создавал впечатление, будто покойник до упаду хохочет над этим маскарадом. Ведь в маскараде не было нужды – бедняга и без того давно окоченел.

Кусачками носильщики вспарывали шнуровку на обуви – обычно узловатую бечевку или проволоку, – срывали ее с босых ног. У некоторых трупов стягивали по нескольку пар тончайших женских чулок. Между голыми трупами, лежавшими как попало, бродил еще один заключенный с зубоврачебными щипцами в руках. Он обследовал ротовые полости в поисках золотых коронок. Протезы вырывал целиком. Если они не представляли ценности, он тут же совал их обратно в черную дыру, пристукивая теми же щипцами. Лишь после этого два других носильщика хватали обобранного мертвеца за руки или за ноги, смотря по тому, как он лежал, и оттаскивали к общей куче. Привычными движениями они раскачивали труп, и он шлепался на груду нагой плоти…

Кремер остановился, проигрывая в голове ту картину.

По всему лагерю снова смердело горелым мясом. Острый запах въедался в слизистые оболочки. Высокая труба извергала в небо багровое пламя. Ветер разносил густой черно-бурый чад, повисавший клочьями над лагерем.

Кремер вспомнил одну ночь в августе 1944 года. Это было за несколько дней до бомбежки лагеря американцами. Из окна барака Кремер увидел над трубой такое же, как сейчас, красное зарево и подумал: «Кого это они сжигают среди ночи?» На следующий день по лагерю шепотом передавали: «В крематории расстреляли Тельмана[6] и сожгли». Был ли верен этот слух? Никто не мог точно сказать. Хотя нет! Один человек знал точно.

18 августа 1944 года команда крематория получила приказ растопить одну печь на ночь. Вечером команду заперли в запасных помещениях при крематории. Эсэсовцам не нужны были свидетели. Однако один поляк-носильщик ускользнул и спрятался за грудой угля во дворе крематория. Он видел, как отворилась калитка в заборе и во двор ввалилась орава эсэсовцев. Они вели человека в штатском. Высокий, широкоплечий, в темном костюме, он шел без пальто, голова была непокрыта.

Незнакомца подтолкнули к входу в камеру – и тут же грянули выстрелы. Эсэсовцы втащили расстрелянного в камеру. Через несколько часов – столько времени им потребовалось, чтобы сжечь труп, – фашисты покинули крематорий. Уходя, один шарфюрер сказал своему спутнику: «Знаешь, кого мы сунули в печь? Коммунистического вожака – Тельмана».

Несколько дней спустя Шюпп, взволнованный, прибежал к Кремеру. В регистрационной книге коменданта он случайно прочел запись о расстреле Эрнста Тельмана.

Кремер долго смотрел на дымовую трубу. В ту ночь ему не спалось, он не мог оторвать глаз от алого пламени, полыхавшего в черном небе. И вот теперь это же пламя снова жгло его сердце. Кремер знал, почему цвет его знамени был алым.

Подойдя к деревянным ступенькам, ведущим в канцелярию, он услышал в громкоговорителе голос Шюппа, разносившийся по всему лагерю:

– Внимание! Проверка линии!

Помедлив у лестницы, Кремер улыбнулся.

После разговора с Кремером Шюпп перекинул через плечо ремень ящика с инструментами и, выйдя за ворота, направился в служебное помещение коменданта.

Удостоверение Шюппа открывало ему доступ всюду. То здесь, то там требовалось что-нибудь исправить, и Шюпп с удивительной ловкостью сумел сделаться незаменимым. Он знал, что его простодушное лицо и находчивость располагают к нему людей, и пользовался этим. Он вытянулся в струнку перед Райнеботом и на грубый окрик: «Чего надо?» – с невинным видом ответил:

– Придется опять проверить линию, господин комендант, несколько динамиков неисправны.

Райнебот, читавший что-то за письменным столом, лениво процедил:

– Наверно, сами чего-нибудь напортачили, а?

С детским изумлением на лице Шюпп возразил:

– И вовсе я не портачил, господин комендант. Проволока теперь такая хрупкая, что провода то и дело рвутся: ведь материал-то военного времени!

– Хватит болтать! Протявкайте, что надо, в микрофон и проваливайте!

Это означало, что Шюппу разрешили привести в действие лагерную радиосеть.

– Так точно, господин писарь.

По его покорному выражению лица нельзя было сказать, что, отворачиваясь, он думал: «Если бы ты, болван эдакий, только знал, что бы я мог с тобой сделать…»

Он подошел и включил радиопередатчик. В проводах загудело. Шюпп подул в микрофон и откашлялся.

– Внимание, проверка линии! Внимание, проверка линии! Даю пробу: три, три, четыре, четыре, пять, пять… восемь. Повторяю: три, три, четыре, четыре, пять, пять… восемь.

Голос Шюппа был услышан во всех бараках; в оптической мастерской на миг подняли глаза от работы Кодичек и Прибула. В офицерской столовой внимательно слушал голос электрика повар-француз Анри Риоман. Три, четыре, пять – это были цифры ключа и вместе с тем условные номера отдельных членов ИЛКа. Их извещали, что сегодня в восемь часов вечера они должны явиться в известное им место. Риоман стал сосредоточенно помешивать в кастрюле. Прибула и Кодичек многозначительно переглянулись. Очевидно, произошло что-то особенное.

– Проверка линии окончена. Проверка линии окончена.

Шюпп выключил установку, Райнебот, слушавший лишь краем уха, насмешливо заметил:

– До трех, слава богу, вы еще способны считать!

– Так точно, господин комендант, настолько меня хватает.

Сияя, он вытаращил глаза на щеголеватого юнца, который со скучающим видом кивнул ему, приказывая удалиться.

Довольный, Шюпп возвратился в мастерскую.

Незадолго до восьми Бохов отправился к условленному месту встречи. Было холодно и темно. Между бараками изредка появлялись одиночные фигуры. В тамбурах затемненных бараков стояли курильщики, прикрывая сигареты ладонью. Только на длинной дороге, ведущей от аппельплаца к лазарету, было оживленно. Заключенные шли в амбулаторию или возвращались оттуда, торопясь в свои бараки. Рядом с лазаретом находился барак, служивший складом для соломенных тюфяков и больничного инвентаря. Бохов вошел туда. Двое санитаров при свете тусклой электрической лампочки, казалось, были заняты набивкой тюфяков. Когда вошел Бохов, они прервали работу и сдвинули в сторону большой ворох соломы. В грубо сколоченном полу была аккуратно перепилена половица. Бохов приподнял ее и протиснулся в узкую щель. Санитары тотчас передвинули солому на прежнее место. Под бараком был котлован глубиной немногим более одного метра. Вдоль котлована стояли низкие, сложенные из кирпича тумбы, на которых покоился барак, а в поперечном направлении шли опорные балки, поддерживавшие пол. Все это напоминало рудничную штольню. На голой земле валялись куски известки; спотыкаясь о них, Бохов направился в глубь подвала.

Члены ИЛКа, сидевшие на корточках вокруг свечи, прервали разговор, поджидая Бохова. Он подсел к ним, прислушался к спору, который завел поляк Йозеф Прибула. Весть о том, что фашисты оставили город Майнц, со всей очевидностью показывала: американцы расширяли предмостное укрепление у Ремагена и продвигались дальше. Добрая весть! И Прибула от избытка чувств бил кулаком по ладони.

– Скоро и мы ударить!

Но его чрезмерная уверенность вызвала возражения. Кодичек что-то недовольно ворчал, а ван Дален хлопнул Прибулу по плечу.

– Ты очень дельный малый, – сказал он, растягивая немецкие слова, – но очень нетерпеливый.

Добродушное лицо голландского боксера бороздили глубокие морщины. Могучие, густые брови нависали над светло-голубыми глазами подобно двум темным церковным аркам.

Прибула, самый молодой среди них, был и вправду самым нетерпеливым. Ему всегда казалось, что события развиваются слишком медленно.

– Очень нетерпеливый, – повторил ван Дален и, как наставник, предостерегающе поднял указательный палец.

Богорский, положив руку на колено поляку, рассказал о том, что он узнал от приехавших из Освенцима.

– Ударить? Скоро?

Богорский с сомнением покачал головой и нагнулся вперед, так что свеча, призрачно осветив его лицо, проложила на лбу резкие тени.

– Из трех тысяч человек только восемьсот добрались до Бухенвальда, – подчеркнул он.

– Эвакуация – это всегда смерть, – добавил Богорский, резко взмахнув рукой. По потолку метнулась его увеличенная тень.

Все поняли, почему Богорский заговорил об этом. Риоман отбросил кусок известки, который он рассеянно перекатывал из ладони в ладонь. Только Прибула не желал понять Богорского.

– Я говорить, мы не ждать, пока фашисты гнать нас из лагерь. Я говорить, мы пробивать забор и бежать к американцам.

Бохов недовольно засопел, а Богорский покачал головой.

– Нехарашо, – произнес он по-русски. – Американцы еще далеко. Очень далеко. Мы должны отложить или… извините, как это правильнее? – Он вопросительно посмотрел вокруг.

– Выждать, – выручил его Бохов.

– Харашо, выждать. – Богорский поблагодарил улыбкой и продолжал развивать свою мысль: – Мы должны каждый день знать, где проходит фронт. И постоянно следить, где американцы, и что делают фашисты. Когда американцы приехать, не будем держать эсэс в казармах. Забрать эсэс и оружие, и сбежать через забор.

Прибула повернулся и спросил:

– С два-три пистолет, который у нас есть?

Прежде чем Богорский успел ответить, заговорил Риоман. Сопровождая свои слова выразительными жестами, он стал доказывать неукротимому поляку, что тот не прав.

– Ты сам говорить, у нас почти нет пистолё. Как же ты хочешь делать восстань с два-три пистолё? Это ведь… –    Он щелкнул пальцами, не находя нужного немецкого выражения. – Это ведь нонсенс.

И тут все, перебивая друг друга, накинулись на Прибулу, хотя говорить приходилось шепотом. Ему разъясняли, что преждевременное выступление может привести к гибели всего лагеря. Но Прибулу не так просто было переубедить. Он молча выслушивал их аргументы, а меж бровей у него залегла негодующая складка. Ван Дален примирительно похлопал Прибулу по плечу: все-таки следует понять, что нельзя легкомысленно ставить на карту жизнь пятидесяти тысяч человек.

Бохову пришлось успокаивать спорщиков.

– Не горячитесь! – уговаривал он их. – Именно сейчас мы должны сохранить трезвую голову. – Он уперся руками в колени и выпрямился. – Есть еще одно дело. Только мне неясно, как нам следует поступить.

Товарищи насторожились, и он сообщил о санитарной команде, высказав тут же свои сомнения. Богорский покачал головой.

– Ну, харашо, – сказал он. – Они нас ищут, ищут уже давно и еще не нашли. Если найдут – с ловушкой или без ловушки – все равно… Понимаете? Я говорю, не надо бояться. Я говорю, нужна большая осторожность, и все шестнадцать товарищей должны быть умные, очень умные. Понимаете?

С трудом подбирая немецкие слова, он рассуждал, что совершенно безразлично, безобидна ли затея с санитарной командой или скрывает ловушку. Главное здесь – возможность наблюдать за чертой лагеря. Команда будет бродить повсюду: у казарм, у гаражей, у интендантских складов…

Бохов прервал его:

– Может быть, эсэсовцы как раз и хотят заманить команду туда. Что, если они потом посадят одного из товарищей, а то и всех шестнадцать? В карцере их будут обрабатывать до тех пор, пока они не скажут, кому сообщают о своих наблюдениях. Ведь эсэсовцам достаточно «дожать» только одного, чтобы выведать связь с организацией.

– Нет, нет, нет! – сказал упрямо Богорский. – Не с организацией, вовсе не с организацией!

Он предложил установить связь между ним лично и каким-нибудь товарищем из санитарной команды. Но Бохов тоже заупрямился.

– А если тебя выдадут?

Богорский улыбнулся.

– Тогда умрет не аппарат, а один я!

Против этого восстали все и подняли шум. Богорский рассердился. Опасность есть всегда, сказал он. Разве не опасно сидеть здесь и совещаться? Не опасно было создавать такую разветвленную сеть Сопротивления с интернациональными группами? Разве не опасно хранить оружие?

– Мы поклялись молчать и умереть, и я хочу сдержать клятву, – сказал Богорский.

– Смысл клятвы не только в этом, – возразил Бохов.

– Разве можно рассчитывать на кого-нибудь еще? – спросил Богорский.

– Можно, – ответил Бохов и рассказал товарищам о предложении Кремера.

Чем больше Бохов обдумывал это предложение, тем более приемлемым находил его. Остальные товарищи тоже оценили идею Кремера: новых связей устанавливать не придется, а Бохов и без того поддерживал со старостой постоянный контакт. Даже Богорский отказался от своего плана. Он поднял руки и улыбнулся.

– Ну что ж, как говорится, я давать себя убедить…

Совещание длилось менее получаса. Его участники поодиночке, незаметно покинули место встречи и разошлись по баракам.

Кремер как раз собирался идти в лазарет, чтобы сформировать из санитаров команду, когда к нему явился Бохов. Долгого разговора не потребовалось. Бохов сообщил Кремеру, что товарищи согласились с его предложением. Кремер возьмет на себя руководство санитарной командой. Они обсудили, кого из санитаров выбрать. Тут нужны надежные, испытанные товарищи.

Чуть позже Кремер отправился в лазарет. В длинном коридоре амбулатории толпились больные. Кремер протиснулся в перевязочную. Здесь кипела работа. Больных впускали по десять человек. От кислого запаха ихтиола и зловония, распространявшегося от всевозможных нарывов, было почти невозможно дышать. Санитары в изношенных белых халатах обслуживали пациентов. Все делалось молча, по раз навсегда заведенному порядку. Санитары срезали грязные размокшие бумажные бинты и очищали воспаленные раны от черной корки – застывшей ихтиоловой мази. Деревянной лопаточкой накладывали на рану порцию свежего ихтиола. Быстро, привычными движениями наматывали бумажный бинт, словно манжету на цветочный горшок. И все это молча, без лишних слов. Приходилось как можно полнее использовать короткий промежуток между вечерней поверкой и сигналом отбоя. Легким толчком в спину санитар отсылал пациента:

– Готово, следующий!

Следующий, уже успев спустить штаны, с безмолвной мольбой показал санитару черно-синюю флегмону на тощей ляжке. Его отделили от прочих, и он, придерживая рукой сползавшие штаны, заковылял к тем, кто уже ждал очереди у операционного стола.

Оперировал старший санитар Эрих Кён, коммунист, в прошлом актер. У него не было времени даже взглянуть в лицо больного, которого клали на операционный стол – деревянный помост с черной клеенчатой подушкой. Кён видел только нарывы и опухоли, и, пока его ассистенты накладывали эфирную маску, он прикидывал взглядом продольные и поперечные разрезы, которые ему предстояло сделать, и вот его скальпель уже врезался в больную ткань. Большими пальцами обеих рук он выдавливал гной и очищал рану. Ассистент, стоя наготове с ихтиолом и бинтом, тут же накладывал повязку.

Другой ассистент приподнимал оперированного и, усадив его, быстро приводил в чувство парой крепких затрещин по правой и левой щеке. (Не обижайся, приятель, нам некогда ждать, пока ты очухаешься!)

Еще оглушенный эфиром, пациент после такого подбадривания сползал со стола и, ничего не соображая, тащился к скамье у стены. Здесь можно было посидеть вместе с другими, прошедшими такую же процедуру, и поклевать носом, пока не выветрится наркоз. Никому до них больше не было дела. Лишь время от времени один из санитаров поглядывал на скамью.

– Ну как, очухался? Ступай, освободи место!

Кремер скрепя сердце наблюдал за происходящим. Охотно и покорно больные ложились на стол. Жадно вдыхали наркоз. Для них важно было, чтобы сон обогнал нож… Девятнадцать… двадцать, двадцать од… Многие вдруг издавали стон – нож опережал наркоз.

Кён, не отвлекаясь от работы, кивнул Кремеру, когда тот вошел, хотя сразу понял, что староста лагеря хочет с ним поговорить. Проделав еще три операции, Кён закончил прием. Он прошел с Кремером в комнату санитаров и вымыл руки. Кремер, все еще под впечатлением увиденного, сказал:

– Как ты только справляешься…

Вытирая руки, Кён присел на скамью к Кремеру и усмехнулся с видом бывалого хирурга.

– М-да, так вот и справляюсь… –    Больной желудком, он несколько лет назад попал в лазарет, там санитары понемногу отходили его, и… он остался с ними. Со временем из него вышло что-то вроде полумедика, и мало-помалу, в силу необходимости, он усвоил хирургические приемы. Теперь он резал, как заправский врач. – М-да, так вот и справляемся!

В его тоне прозвучала нотка тщеславия.

Немногословный и сосредоточенный у операционного стола, он становился беспечным и благодушным, когда тяжелый труд оставался позади. Этот худощавый сорокалетний человек веселил своих друзей, черпая темы из неистощимого источника театральных воспоминаний, а в больничной палате его щедрое сердце вдохнуло бодрость во многих, уже утративших было волю к жизни.

«Ну, парень, дело идет на лад? – обычно приветствовал он больного, подходя к койке. – Вот видишь, я тебе всегда говорил: все не так плохо без аха и оха!»

Эрих Кён умел творить чудеса и широко использовал свой талант. Но сейчас он сидел серьезный и задумчивый подле Кремера.

– Да-да, – закивал он, когда Кремер объяснил ему причину своего визита. – Начинается блицкригом, а кончается санитарной командой из заключенных. Сперва – победные фанфары, затем – сирены воздушной тревоги. – Он встал и повесил полотенце на гвоздь. – Немецкий народ, какое же ты, в общем, стадо баранов! Сначала затемняешь себе мозги, а потом приходится затемнять окна…

Он горько рассмеялся. Затем неожиданно повернулся к Кремеру, и его серые глаза проницательно поглядели на старосту.

– Без охраны за цепь постов? Послушай, ведь это же…

– Потому и пришел с тобой посоветоваться, – отозвался Кремер.

Кён, заинтересовавшись, присел, и они беседовали до тех пор, пока Кремер не был вынужден покинуть лазарет, чтобы дать сигнал отбоя. Они успели отобрать шестнадцать санитаров.

– Пока ничего им не говори! – сказал Кремер. – Я сам с ними потолкую.

На другое утро Пиппиг принес из канцелярии список отправляемых с этапом. Нахмурившись, он вручил его Гефелю. Тот молча взял список. С того дня, как они приютили ребенка, между ними возникла какая-то отчужденность. Прежние отношения были нарушены.

Гефель, обычно ровный и приветливый, стал неразговорчив и отмалчивался, когда речь шла о ребенке. Все уговоры Пиппига оставить малыша ни к чему не привели. У них не было принято в случае разногласия допытываться о причинах. Один из них уступал, если чувствовал, что другой прав. В вопросе о ребенке Пиппиг никак не мог понять приятеля, ему казалось, что все не так уж сложно.

Фронт придвигался все ближе. Неясное положение должно было так или иначе разрешиться. Либо все они скоро будут свободны, либо… мертвы. Третьей возможности не было.

Проще всего спрятать ребенка здесь, пока чаша весов не склонится в ту или другую сторону. Вместе с ними он выйдет на свободу или вместе с ними умрет.

Придя к такому простому выводу, Пиппиг не мог взять в толк, почему Гефель твердо решил отдать малыша. Трусил он, что ли?

Гефель бросил список на стол.

– Приготовь вещи. Когда в полдень начнем выдачу, позовешь поляка и вернешь ему чемодан, – распорядился он.

Пиппиг засунул руки в карманы и сощурился.

– Конечно, пустой? – спросил он с вызовом.

Гефель взглянул коротышке в глаза.

– Нет! – бросил он и хотел уйти.

Пиппиг удержал его за руку:

– Ребенок останется здесь!

Гефель круто повернулся.

– Это не тебе решать!

– И не тебе! – отрезал Пиппиг.

Разгоряченные, они в упор смотрели друг на друга.

– Ты боишься? – примирительно спросил Пиппиг.

Гефель презрительно отвернулся.

– Чепуха!

Пиппиг снова схватил его за руку.

– Оставь ребенка здесь, Андре! – попросил он. – Ни о чем не беспокойся, я отвечу за все.

Гефель сухо рассмеялся.

– Ответишь? А если погорим, кого возьмут за жабры? Тебя или меня?.. Меня, я капо! Ничего не выйдет, ребенок отправится с поляком.

Оставив Пиппига, он ушел в канцелярию.

Пиппиг грустно посмотрел на дверь. Ему было ясно: Гефель трусил! В Пиппиге поднялась волна негодования и презрения. «Ладно, если он трусит и не желает рисковать, я сам позабочусь о безопасности малыша. Его надо убрать из склада, причем – немедленно. Если спрятать мальчонку в другом месте, Гефель уже не будет за него отвечать». Пиппиг озабоченно засопел.

Куда же деть ребенка? Сейчас он еще не знал, но это нисколько не меняло его решения. «Надо посоветоваться с Кропинским, что-нибудь придумаем!»

Нелегко было Гефелю так круто обойтись со славным Пиппигом, и он знал, что тот о нем думает.

Одно слово – и Пиппиг все понял бы. Но этого слова нельзя было произнести.

Позже пришел Кремер. Он отошел с Гефелем в угол склада.

– Этап уходит во второй половине дня.

– У меня уже есть список, – кивнул Гефель.

– Ну и как? – спросил Кремер.

Гефель смотрел мимо Кремера в окно.

– Что «ну как»? – спросил он и пожал плечами. – Ребенок, конечно, уедет.

Почувствовав в голосе Гефеля горечь, Кремер дружески сказал:

– Я ведь не изверг, Андре, но ты должен понять…

– А я, по-твоему, не понимаю? – Голос Гефеля теперь звучал почти враждебно.

Кремеру не хотелось спорить, однако он должен был проявить твердость, как бы это ни было мучительно для него самого. Поэтому он молча кивнул, протянул Гефелю руку и сказал примирительно:

– Я не стану больше с этим возиться, так и знай! Теперь все в твоих руках.

Он ушел.

Гефель мрачно смотрел ему вслед. «Теперь все в твоих руках!» Устало направился он в дальний угол склада. Мальчик сидел на шинели и забавлялся «цветной картинкой» – старой игральной картой, которую принес ему Кропинский.

Тот примостился здесь же на корточках. Увидев Гефеля, он с благодарностью взглянул на него. Гефель сдвинул шапку на затылок и провел рукой по лбу.

Ребенок уже привык к нему и улыбнулся. Но Гефель был необычно серьезен. Мельком взглянув поверх головки мальчика, он заговорил с Кропинским тоном, который ему самому показался чуждым:

– Ты отнесешь ребенка поляку.

Кропинский, казалось, не понял его, и Гефель резко добавил:

– Поляк сегодня уйдет с этапом.

Кропинский медленно поднялся.

– С этапом?

Гефель уже не мог совладать с охватившим его раздражением, ему хотелось как можно скорее поставить точку на этом деле.

– Что тут особенного? – накинулся он на Кропинского.

Кропинский машинально закивал головой. В этапе действительно не было ничего особенного. Но почему Гефель говорил с такой злобой?

– Куда этап? – спросил Кропинский.

Лицо Гефеля еще больше помрачнело, и он грубо ответил:

– Тебе какое дело? Делай, как сказано.

Глаза Кропинского широко раскрылись. Берген-Бельзен! С его губ уже готово было слететь слово протеста, но он промолчал и только смотрел с растерянной, безнадежной улыбкой в нахмуренное лицо Гефеля. А тот, боясь поддаться слабости, прикрикнул:

– Унеси ребенка, пока не пришел Цвайлинг, и…

Кропинский опустился на корточки, осторожно забрал у малыша «картинку», сложил ее вдвое и взял ребенка на руки. Когда он уже собрался идти, Гефель погладил мягкие волосики ребенка.

Лицо Кропинского просияло надеждой, он одобрительно закивал Гефелю, и в его голосе прозвучала мольба.

– Хорошо посмотри малютка! – нежно произнес он. – Такие красивые глазки, и малый носик, и малые ушки, и малые ручки… Все такое малое…

У Гефеля стеснило грудь. Как бы прощаясь, он нежно погладил ребенка по голове, медленно опустил руку, словно завешивая покровом лицо мальчика, и сказал протяжно:

– Да, да, маленький еврейский ребенок из Польши…

Кропинский оживился.

– Что значит ребенок из Польши? – сказал он, качая головой. – Дети есть на весь свет. Надо любить дети и защищать.

Измученный Гефель выругался:

– Черт побери! Да не могу я иначе! Кремер сказал мне… он требует, чтобы ребенка…

У Кропинского заблестели глаза, он решительно перебил Гефеля:

– Ты не слушай Кремер. Кремер крутой человек. Ты смотри на Красная армия. Идет все ближе, ближе, и американцы тоже. Что потом будет? Еще две недели, и фашисты все вон, и мы свободны… и малютка.

Гефель до боли стиснул зубы. Он уставился перед собой бессмысленным взглядом. Очнувшись наконец, он махнул рукой, словно отбрасывая все сомнения.

– Я передумал, – совершенно другим голосом сказал он. – Сейчас нельзя нести ребенка к поляку. Что он будет с ним делать? Когда отправляют этап, там черт знает что творится. Подожди часов до двух.

Кропинский облегченно вздохнул.

Тем временем Кремер отправился в лазарет. В одном из помещений его ждали шестнадцать человек, отобранные в команду. Они еще не знали, зачем их вызвали. Это должен был сообщить им Кремер. Он поспешно вошел в комнату и начал без обиняков:

– Товарищи, с нынешнего дня вы числитесь в санитарной команде.

Санитары с любопытством обступили его. Он знал их всех. Они были молодые, смелые, надежные товарищи и в лагере находились давно.

– Что это за штука – санитарная команда?

Кремер вкратце объяснил смысл ее назначения. В случае воздушного налета на лагерь их используют как санитаров в помощь эсэсовцам.

– Наверно, будем менять им штаны, когда они обделаются? – ехидно заметил один из санитаров под общий смех.

Собравшиеся с интересом выслушали Кремера, который сообщил, что их снабдят касками, противогазами, перевязочным материалом и разрешат выходить без охраны за наружную цепь постов.

– Ну и ну! – зашумели санитары. – Такого еще не бывало!

Кремер, усмехнувшись, кивнул:

– Видно, скоро конец.

– И начальнички занервничали, а? – сказал кто-то.

Кремер опять кивнул.

– Мне незачем подробно вам расписывать, сами поймете, что к чему. – Он оглядел всех и добавил: – Отобрали вас мы, а не начальство. Для них вы санитарная команда – и только. Понятно?

Он сделал паузу. Шестнадцать молодых людей смекнули, что речь идет о чем-то необычном, и, когда Кремер, понизив голос, заговорил еще более проникновенно, они сразу поняли, чего от них ждут.

– Хорошенько присматривайтесь. Вам придется бывать везде, так что обо всем, что заметите, сообщайте Эриху Кёну, он будет вашим командиром. Остальное я уже с ним обсудил.

Кён кивком подтвердил его слова.

– Послушайте! – Кремер снова оглядел санитаров.

– После этого я отведу вас к воротам, но вот еще что, товарищи…

Но тут Кремер вынужден был прерваться. В комнату вошел папа Бертхольд. Никто из присутствующих заключенных не счел необходимым вытянуться по стойке «смирно», как предписано. Бертхольд этого как будто и не ожидал. Он соскреб грязь со своих истоптанных сапог.

– У вас тут собрание, как я погляжу?

Его морщинистое лицо растянулось в ухмылке. Он прошёл в свой кабинет и снял пальто, но тут же вернулся и надел белый халат.

– И кто это? – спросил он, указывая на группу заключенных, обступивших Кремера.

– Новый отряд санитаров, штурмшарфюрер, – ответил Кремер в той же непринужденной манере.

– Санитаров? – пробормотал Бертхольд и набил трубку. – Опять что-то новенькое.

Посасывая трубку, которая плохо тянула, он приблизился к шестнадцати санитарам:

– Что ж, и Райхерт тоже в деле. Вечно он там, где что-то происходит.

Болтовня Бертхольда вызвала у Райхерта только ухмылку, а Кремер ее вовсе проигнорировал и снова обратился к шестнадцати санитарам.

В этом заключалась особенность конспирации. Бывший торговец сигарами не понимал двойного смысла в словах Кремера, зато его понимали остальные шестнадцать присутствующих.

– Комендатура возложила на вас особую задачу. Выполняйте работу хорошо, чтобы не к чему было придраться. Ясно?

Еще как ясно!

Бертхольд сосал трубку, слушал Кремера, словно тот оратор, и одобрительно кивал.

– Я несу за вас ответственность, – продолжил Кремер, – и требую строжайшего повиновения, военной дисциплины и соблюдения полной секретности. Никого в лагере не касается то, что вам поручено, ясно? Выполняйте, что я сказал…

– А что вы сказали?

– То, что мне приказал писарь, – ответил Кремер, и Бертхольд удовлетворенно причмокнул.

Райнебот встретил их надменной ухмылкой. Он вышел из своего кабинета, остановился перед командой и с явным наслаждением стал натягивать перчатки из свиной кожи. Затем гарцующей походкой прошелся вдоль шеренги. Заключенные стояли навытяжку, ни один мускул не дрогнул на их лицах.

Усмешка Райнебота стала язвительной.

– Вы, конечно, отобрали лучших? – обратился он к Кремеру.

– Самых наилучших, господин комендант, так точно! – безбоязненно ответил Кремер.

И вопрос, и ответ прозвучали двусмысленно.

– Надеюсь, вы предупредили ваших товарищей, какие удовольствия ожидают лагерь, если хоть один из них вздумает улизнуть?

– Так точно, господин комендант! Заключенные получили от меня необходимые инструкции.

– Великолепно! – с той же двусмысленной интонацией произнес Райнебот. – Кто же у них главный?

– Я! – выступил вперед Кён.

– Ага! – Райнебот засунул большой палец за борт шинели и забарабанил пальцами. – Конечно, Кён! Что бы ни случилось, без него не обходится.

– Он старший санитар лазарета, – пояснил Кремер.

– Ага! – сказал опять Райнебот. – Вот, значит, как обстоит дело! – и кивком дал понять Кремеру, что тот ему больше не нужен.

Команда зашагала назад в лазарет.

Двое сидевших в углу вещевого склада не подозревали, что уже довольно долго их подслушивал Цвайлинг.

Он явился на склад неожиданно. Пиппиг, стоявший в проходе между мешками с одеждой и внимательно следивший за тем, что происходило в углу, не заметил эсэсовца. Но Цвайлинг, взглянув на Пиппига, сразу понял, что на складе что-то творится. Он тихонько подкрался сзади к Пиппигу и тягучим голосом спросил:

– На что это вы пялите глаза?

Мгновенно обернувшись, Пиппиг в страхе уставился на разинутый рот Цвайлинга. Гауптшарфюрер мрачно усмехнулся и сказал:

– Молчать, ни звука!

– Господин гауптшар…

– Молчать! – грозно зашипел тот, на цыпочках подошел к штабелям мешков и прислушался.

Гефель и Кропинский, покинув «тайник», заложили проход мешками и уже направились было к длинному столу, как вдруг лицом к лицу столкнулись с Цвайлингом. У Гефеля застыла кровь в жилах, заледенело сердце. Но он быстро овладел собой. Указав на несколько штабелей, он внешне спокойно сказал Кропинскому.

– А потом положишь мешки сюда.

Цвайлинг тоже принял равнодушный вид.

– Разбираете вещи?

– Так точно, гауптшарфюрер, чтобы не завелась моль.

Кропинский хладнокровно сложил в проход еще штабель мешков.

Цвайлинг быстро подошел к Кропинскому, пнул его коленом пониже спины и отодвинул мешки в сторону.

Перепуганный Пиппиг увидел, как Цвайлинг исчез в глубине склада. Гефель и Кропинский молча обменялись выразительными взглядами.

Когда Цвайлинг вдруг вырос из-за мешков, малыш, спасаясь от эсэсовца, забился в угол и сжался в комок. Тут подоспел Гефель. Цвайлинг растянул губы в глупой ухмылке, отчего складки вокруг рта образовали нечто вроде венца.

– Ну ясно! Здесь завелась моль… – добродушно сказал он.

Коварное дружелюбие его тона насторожило Гефеля, и он решил грудью встретить опасность. Только мужество и полнейшая откровенность могли как-то спасти положение.

– Гауптшарфюрер… –    начал Гефель.

– Ну что?

– Я хотел бы объяснить…

– Понятно. Как же иначе? – Цвайлинг носком сапога указал на ребенка. – Захватите-ка эту моль с собой.

Кропинский вслед за Гефелем и Цвайлингом вошел в кабинет. Гефель опустил ребенка на пол, и малыш испуганно забился в угол. Цвайлинг указал Кропинскому на дверь, и тому пришлось удалиться.

Едва Цвайлинг уселся за письменный стол, как у ворот завыла сирена. Она ревела, как голодный хищник. Цвайлинг выглянул в окно, и Гефель решил воспользоваться ситуацией.

– Воздушная тревога, гауптшарфюрер! Не сойдете ли в убежище?

Цвайлинг осклабился, по-видимому, силясь улыбнуться. И лишь когда сирена стихла, испустив гортанный звук, он ответил:

– Не-ет! На этот раз я останусь тут, с вами.

Он закурил сигарету и стал дымить, глядя перед собой. После каждой затяжки челюсть его отвисала. Казалось, он что-то обдумывал.

Гефель, готовый ко всему, настороженно следил за странным поведением Цвайлинга. Наконец шарфюрер поднял глаза на Гефеля. И опять Гефелю показалось, будто он его прощупывает.

– Вчера они уже были за Эрфуртом, – неожиданно проговорил Цвайлинг.

Гефель молчал. «Что ему от меня надо?»

Цвайлинг, высунув кончик языка, долго смотрел на заключенного, который с самым безучастным видом стоял перед ним.

– Собственно говоря, я всегда хорошо с вами обращался… –    начал он и, сощурив глаза, через щелки стал наблюдать за Гефелем, ожидая ответа.

Но Гефель упорно молчал, не понимая, куда тот клонит.

Цвайлинг встал и прошел, волоча ноги, в угол, куда заполз ребенок. Бессмысленным взглядом он смотрел некоторое время на маленькое существо, потом осторожно потрогал его кончиком сапога. Малютка сжался, отстраняясь от сапога. Гефель стиснул кулаки.

У длинного стола Кропинский и Пиппиг усердно занимались оформлением вещей этапируемых и то и дело посматривали на застекленную перегородку. Ожидая ужасной сцены, они удивлялись, что в кабинете начальства так тихо. Вот Цвайлинг подошел к Гефелю и сказал ему, по-видимому, что-то любезное. Что же там происходит?

И в самом деле, на лице Цвайлинга застыла улыбка.

– Стоит мне захотеть, – сказал он, – стоит мне захотеть, и вы сегодня же загремите в карцер… –    Он добродушно прищурился, следя за реакцией Гефеля.

Затем Кропинский и Пиппиг увидели, как Цвайлинг, осклабившись, провел себе пальцем поперек горла.

– Смотри, кажется, дело дрянь, – испуганно прошептал Пиппиг.

На лице Гефеля ничего не отразилось. Он все так же неподвижно стоял перед эсэсовцем. Но мысль его лихорадочно работала. «Ему наверняка что-то от меня надо!»

Цвайлинг вдруг поднял голову. Зловещий гул самолетов раздавался как раз над складом. Шарфюрер долго прислушивался к грозному реву, потом опять перевел взгляд на Гефеля. Оба молча смотрели друг другу в глаза, и каждый думал свое. Маловыразительное лицо Цвайлинга не могло служить зеркалом его мыслей, и только моргающие глаза показывали, что за узким лбом идет мучительная работа.

– Но я не захочу… –    после долгой паузы произнес он.

– Знать бы, что он замышляет, – взволнованно прошептал Пиппиг.

Кропинский отозвался шепотом:

– Неужели посадит в карцер?

Внезапно кровь бросилась Гефелю в голову: он догадался, чего хочет Цвайлинг. От неожиданности он даже потерял дар речи. Цвайлинг почувствовал, что Гефель его понял. Испугавшись собственной смелости, он сел за стол и начал бесцельно перебирать бумаги. Испытующий взгляд Гефеля лишал его уверенности, но идти на попятный уже было поздно. Решающее слово было произнесено. И он еще более доверительно промолвил:

– Пока эта моль здесь, она в безопасности…

Теперь он высказался уже совсем недвусмысленно. В Гефеле боролись противоречивые чувства. Все, что до сих пор угнетало его, было отброшено одним махом, и он наконец увидел возможность надежно спрятать ребенка. Гефель решительно шагнул к Цвайлингу. Тот вдруг испугался. Он затряс указательным пальцем перед лицом Гефеля и прокаркал:

– Если вас накроют, виноваты будете вы, а не я! Вы меня поняли?

Отбросив всякую осторожность, Гефель ответил:

– Даже очень хорошо.

Цвайлинг, опасаясь, что зашел слишком далеко, сделал над собой усилие. Он сердито кивнул в сторону ребенка и обычным повелительным тоном скомандовал:

– Убрать!

Гефель взял мальчика на руки и направился к выходу. Когда он был уже у двери, Цвайлинг окликнул его:

– Гефель! – Их взгляды скрестились. Цвайлинг прищурился: – Вы хотите выйти отсюда живым, а?

Наступила пауза. Они, казалось, прощупывали друг друга.

– Так же, как и вы, гауптшарфюрер! – ответил Гефель и поспешно покинул кабинет.

Видя, что Гефель взволнован, Пиппиг благоразумно удержался от расспросов. Гефель глубоко вздохнул.

– Отнеси его на прежнее место, – сказал он, передавая Кропинскому ребенка.

Кропинский хотел что-то спросить, но Пиппиг цыкнул на него:

– Неси, живо!

Кропинский, прижав к груди ребенка, поспешно скрылся.

Ожидаемая катастрофа не разразилась, но вместо нее создалась совершенно новая и пока еще не поддававшаяся оценке ситуация. Гефель был не в состоянии что-либо объяснить, однако Пиппиг и не требовал этого. По тому, как он взглянул на Гефеля, было видно, что он догадывается о содержании разговора в кабинете. Помолчав, Гефель медленно повернулся и, тяжело ступая, ушел в канцелярию. Пиппиг не последовал за ним.

Злобными глазами Цвайлинг наблюдал за тем, что происходило за стеклянной перегородкой. Ведь они стали теперь его сообщниками. Гауптшарфюрера так и подмывало наброситься на них, заорать и в привычном опьянении властью утопить свою неуверенность. Но вдруг он испуганно обернулся: вдалеке совершенно отчетливо раздалось громыханье – одна за другой рвались бомбы. Разинув в ужасе рот, он смотрел в пустоту и прислушивался. Потом нервно потер щеку, словно проверяя, выбрита ли она.

Воздушная тревога застала шестнадцать санитаров в тот момент, когда они в необычном обмундировании выстроились перед административным зданием.

Заключенные разбегались по баракам. На дороге, ведущей к лагерю, было оживленно. Рабочие команды бегом устремлялись к воротам. Эсэсовцы спешили в свои убежища.

В связи с тревогой в кабинете Швааля собралась лагерная администрация, и, когда Райнебот вошел доложить о прибытии санитарной команды, начальник лагеря нервно повернулся к коменданту:

– Что такое?.. Ах да!

Он небрежно махнул рукой: мол, сейчас не до речей. Пусть команда немедленно приступит к своим обязанностям.

Гул самолетов наполнял воздух. Где-то неподалеку слышались разрывы.

Райнебот вышел из здания и в своей обычной манере передал санитарной команде приказ начальника лагеря:

– Можете разлетаться!

Кён крикнул:

– Санитарная команда, смирно! – Шеренга застыла. – Налево! Бегом… марш!

Райнебот насмешливо глянул им вслед, вздохнул и поспешно удалился в бомбоубежище.

Вокруг не было видно ни души, только шестнадцать санитаров в непривычных касках рысцой бежали по наружной территории лагеря. Усмехаясь, они понимающе подмигивали друг другу.

Над ними с ревом проносились бомбардировщики, грохотали разрывы.

Где это – в Гота или в Эрфурте?

У наружной цепи постов Кён доложил начальнику караула о прибытии команды и с особым удовольствием молодцевато гаркнул:

– Четыре человека – к казармам эсэс! Четыре – к интендантскому складу! Четыре – к войсковым гаражам! Остальные со мной – к домам начальства! Через десять минут после отбоя команде быть здесь в полном составе. Ясно?

– Так точно! – ответили санитары хором.

– Исполняйте!

Санитары разбежались в указанных направлениях, а начальник караула молча стоял и смотрел. На этот раз не ему пришлось командовать.

Гефель сел за стол и уставился на лежавшие перед ним списки этапа. К счастью, заключенные, работавшие в канцелярии, не заметили того, что произошло на складе, и это спасло Гефеля от расспросов любопытных. Он все еще не успокоился. Его взволновало вовсе не коварное предложение Цвайлинга, а неожиданная возможность спасти ребенка. Это казалось таким заманчивым, легким и простым, но, тем не менее, что-то теснило ему грудь. Ведь он только что обещал Кремеру убрать ребенка из лагеря. А Кремер верил его слову. Что, если он нарушит обещание?.. Если спрячет малыша?.. Цвайлинга теперь нечего бояться. Гефель смотрел на столбцы цифр. За каждым номером человек, но один номер пропущен – ребенок. У него нет номера. Он не существует. Достаточно сунуть его в чемодан и… Один из тысяч, проходя ворота, потащит нечто с собой… Гефель закрыл глаза. Разве строгое выполнение долга не есть лучшее алиби перед собственной совестью?

Но вот мучительное чувство вины нахлынуло снова. И снова у Гефеля появилось гнетущее ощущение, будто издалека на него смотрят два глаза, молча и неотступно. Глаза ребенка? Или глаза жены («…горячо целую тебя…»)? Или его собственные глаза? Были ли это вообще глаза? Быть может, это вовсе палец, указывающий на него? Это молчаливое существо кричало на него, кричало, кричало! Еще никогда за все годы заточения Гефель не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас.

Он бежал от заманчивого предложения Цвайлинга. Бежал от безмолвного взора Пиппига. Только от себя он не мог убежать, хотя и сознавал, что слишком слаб, чтобы принять решение на свой страх и риск.

Гефель вышел к Пиппигу. Тот по-прежнему стоял у длинного стола, словно поджидая товарища. В воздухе висел непрерывный гул. Похоже было на массированный налет. Цвайлинг стоял в углу своего кабинета у окна и наблюдал за небом. Взглянув в сторону Цвайлинга и убедившись, что тот их не видит, Гефель шепнул Пиппигу:

– Пойдем.

Они прошли в дальний угол склада. Кропинский сидел в углу, качал ребенка на руках и нашептывал ему польские слова. Затем он положил ребенка и подошел к ним. Он сгорал от нетерпеливого ожидания. Все трое стояли близко друг к другу. Гефель повел головой в сторону кабинета гауптшарфюрера.

– Цвайлинг предложил мне оставить ребенка.

В отличии от Кропинского, который жадно ловил каждое слово Гефеля, Пиппиг остался безучастным.

– Я так и предполагал, – сухо заметил Пиппиг. – Вроде выкупа, если дела повернутся иначе. Совсем не глупо. Ну а ты что?

Гефель нерешительно пожал плечами. Пиппиг рассердился.

– Чего ты боишься? Если это делается с его разрешения, то теперь он у тебя в руках, господи, Андре, он тебя не выдаст.

Гефель, все еще колеблясь, возразил:

– Если оставим ребенка, Цвайлинг решит, что мы приняли его предложение…

– Даже если и так, не все ли нам равно?

– А если Розе проболтается?

– Этого я держу в ежовых рукавицах, не бойся… –    сказал Пиппиг и решительно добавил: – Ребенок остается!

Гефель попытался еще что-то возразить, но Кропинский похлопал его по плечу:

– Ты хороший товарищ!

Гефелю было больно видеть радость этих двоих. Хотя чувство вины перед ребенком онемело в его груди, тем сильнее тяготило оно, когда он думал о Кремере. В растерянности от своей нерешительности Гефель молча засунул руки в карманы и горько улыбнулся.

Воздушная тревога продолжалась. В бараках заключенные толпились у печек, которые согревали только стоявших вблизи, ибо топили скупо. Дополнительное тепло поступало от человеческих тел, сгрудившихся в тесном помещении. Многие спали, облокотившись на стол, – ни шум, ни грохот им не мешал. Лагерь как вымер, просторный аппельплац опустел, у ворот тоже никого не было видно. Лишь на вышках вокруг лагеря часовые, переминаясь с ноги на ногу, поглядывали на небо.

За лагерным ограждением, у казарм эсэсовцев, патрулировали четверо из санитарной команды. Внимательно присматриваясь, они неторопливо шагали от здания к зданию. Сколько же из этих казарм заполнено?

Другая группа ходила по лесу с северной стороны лагеря. Отсюда сквозь деревья хорошо просматривались дали Тюрингии. Под косыми взглядами часовых четверка двигалась вдоль ограды.

У этой группы тоже было задание: найти, учитывая расположение леса и вышек, место в ограде, наиболее удобное для прорыва на случай восстания.

Трофейные каски скрывали пытливые взгляды санитаров. Временами четверка, словно желая передохнуть от наскучившего патрулирования, останавливалась полюбоваться ландшафтом. Однако при этом безобидном любовании «туристы» запоминали ориентиры, прикидывали на глаз дистанции и шепотом, чтобы не услышали часовые, делились результатами наблюдений.

Лишь во второй половине дня дали отбой тревоги. Сирена возвестила об этом продолжительным воем.

Лагерь ожил. Из бараков высыпали заключенные. На кухне загремели бачками, но жалкая похлебка уже успела остыть. У ворот тоже зашевелились, и вскоре Райнебот через громкоговоритель вызвал к воротам отбывающий этап. Услышав приказ, Малый лагерь засуетился, как потревоженный муравейник. Перед «конюшнями» во все стороны сновали заключенные. К этому времени подтаяло, и кишевший здесь люд шлепал по топкой грязи. Старосты блоков и дневальные с ног сбились, стараясь внести в неразбериху хоть какой-нибудь порядок. Люди кричали, толкались, куда-то протискивались, пока наконец после шума и беготни не были сформированы маршевые колонны.

На вещевом складе с выдачей жалкого скарба покончили быстро. Гефель, Пиппиг и Кропинский стояли рядом, словно три заговорщика. Гефель чувствовал: настала критическая минута. Пиппиг предложил позвать Янковского, чтобы тот простился с ребенком. Но Гефель не согласился, он не хотел видеть поляка, не хотел ничего знать, не хотел ни о чем слышать.

– Андре, дружище, нельзя же, чтобы бедняга так уехал…

– Оставь меня в покое!

Гефель был, как в лихорадке. Резко повернувшись, он ушел в канцелярию.

Пиппига охватило отчаяние.

– Мариан, – сказал он наконец Кропинскому, – сбегай в Малый лагерь и расскажи поляку про малыша.

Янковский был в смятении. Этап вот-вот отправят, а ребенка никто не принес. Он то и дело выходил из рядов и заклинал по-польски старосту, чтобы тот разрешил ему сходить на склад. Староста блока, довольный тем, что наконец собрал свою колонну, был глух к мольбам Янковского и нетерпеливо пихал его обратно в строй. Янковский дрожал, как пойманная птица.

Увидев подошедшего Кропинского, поляк кинулся ему навстречу. Слезы бежали по его лицу. Почему он должен уехать без ребенка? Кропинский не находил слов, чтобы утешить несчастного.

– Не надо плакать, брат, – без конца твердил он. – Поверь мне, мы лучше сумеем защитить маленького Стефана.

Янковский мотал головой. Вид у него был жалкий. Серую «зебровую» шапку он от холода натянул на уши, она сползла ему на глаза, штаны и куртка, слишком большие, болтались на нем, на голых ногах еле держались бесформенные деревянные башмаки. Длинным обтрепанным рукавом Янковский вытирал слезы. Исстрадавшееся, несчастное существо. У него хватало сил только на то, чтобы смиренно просить:

– Отдайте его мне, ну, пожалуйста, отдайте!

Он хотел броситься перед Кропинским на колени, но тот, схватив его за локти, встряхнул, словно этим можно было его вразумить.

– Не плачь, брат, не плачь! – повторял Кропинский. – Ну чего плачешь? Ведь ты даже не отец ему.

Янковский возмутился:

– Я больше, чем отец!

В порыве чувств Кропинский прижал несчастного к себе и поцеловал.

– Ступай, брат, да хранит тебя пресвятая Матерь Божия!

Но Янковский, вцепившись в Кропинского, не желал уходить. Кропинский едва выносил эту муку. Он вновь и вновь прижимал к себе одинокого горемыку, потом оторвал его от себя и быстро зашагал прочь.

– Брат, брат! – кричал ему вслед Янковский, но тот не обернулся. Янковский, бессильно уронив руки, тихонько застонал, а блоковый староста, увидев поляка вне строя, накинулся на него:

– Черт бы тебя побрал! Чего ты тут бродишь! Убирайся на место, живо!

Янковский покорно вернулся в свой ряд и, согнувшись от горя, поплелся вместе с длинной колонной на аппельплац. Здесь опять поднялись шум и крик. Наконец Райнебот, пересчитав колонну, построил ее, затем ворота раскрылись, и серая тысяченожка медленно поползла из лагеря.

В суете отправки этапа Кремер забыл о ребенке. Теперь же, когда жалкое шествие двигалось мимо него, он, заметив в рядах заключенного с мешком на спине, подумал: «Не этот ли?»

Но это не был польский еврей Захарий Янковский. Тот, шатаясь, брел без багажа к неведомой следующей остановке.

Итак, все было кончено! Того, что Гефель сделал, уже нельзя было поправить, он это понимал, но пути назад не было.

Пока транспорт не покинул лагерь, Пиппиг избегал встречи с Гефелем, но был наготове на случай, если Гефель передумает в последнюю минуту.

Гефель же больше не думал об этом, он сидел в канцелярии и ждал. Ждал…

Пиппиг меж тем вздохнул с облегчением. Все в порядке, ребенок спасен. Дело ясное! Пиппиг ликовал. Такую ловкую шутку удалось сыграть! Но с кем? С эсэсовцами? С несчастным польским евреем Янковским? С жизнью? С судьбой?.. Слишком сложные вопросы! Он не стал ломать себе голову, а только радовался, что удалось заполучить «милого котеночка».

А Кропинский? После своего побега от Янковского тот сидел в углу, держа мальчика на коленях, и тихо-тихо напевал ему песни родины.

Гефель подал Цвайлингу вещевой список.

– Кстати, насчет моли, – сказал Цвайлинг. – Она должна была отправиться с этапом, не так ли?

Он высунул кончик языка. Гефель секунду помедлил с ответом.

– Так точно, гауптшарфюрер!

– А теперь вы должны помалкивать, и другие тоже.

– Так точно, гауптшарфюрер!

Цвайлинг скривился.

– «Так точно, так точно!» – передразнил он. – Нечего нам притворяться друг перед другом. Через неделю-другую американцы будут здесь, и тогда вы возьмете свою моль на руки и скажете американцам: «Вот этим мы обязаны нашему гауптшарфюреру…»

– Так точно, гауптшарфюрер! – с трудом выдавил из себя Гефель.

Цвайлинг отбросил дружеский тон.

– Ну что вы заладили свое «так точно»! В конце концов, это безумие, что я… Если история выплывет, все вы загремите в карцер. Мне-то ничего не будет. Надеюсь, это вам ясно?

– Так точно!

Цвайлинг проигнорировал непроницаемость Гефеля:

– Вы что думали, я дам вам попасться?

Гефель больше не мог уклоняться от вопроса и неохотно ответил:

– Это было очень благородно с вашей стороны, гауптшарфюрер.

– Не так ли? – Цвайлинг облизнул губы. – Надеюсь, вы не забудете об этом.

– Да, гауптшарфюрер…

Этот разговор заставил Гефеля почувствовать отвращение, но что ему оставалось отвечать? Внезапно ему стало противно и от самого себя, а это дело с ребенком казалось теперь грязной сделкой.

Цвайлинг откинулся в кресле со словами:

– Стало быть, скажите своим, чтоб держали язык за зубами.

– Так точно, гауптшарфюрер!

Пиппиг принес мальчику чашку жидкого кофе, куда добавил несколько ложек свекольного сока. Малыш сделал глоток и отодвинул чашку.

– Мне это тоже не понравилось бы, – озабоченно вздохнул Пиппиг.

– Что же мы давать для малютка? – Кропинский беспомощно пожал плечами. – У него такие тонкие ручки, такие тонкие ножки!..

Пиппиг ощупал худенькое тельце.

– Н-да, в чем только душа держится!

– Малютка надо иметь хлеб, белый хлеб, и сахар, и молоко.

Пиппиг рассмеялся.

– Молоко? Ты что, Мариан! Не могу же я кормить его грудью.

Кропинский озабоченно покачал головой. Пиппиг потер стриженый затылок и вдруг выпалил:

– Ну ясно! Малышу нужно молоко.

– Откуда ты взять?

Но у Пиппига, по-видимому, уже возник план, а если он на что-либо решался, то без колебаний.

– Пиппиг-цыпик, не тужи и себя покажи! – задорно произнес он, подсел к ребенку и ласково потрепал его ручонки. – Вот увидишь, мой маленький, завтра дядя Пиппиг пойдет на большой луг, там много коров, и они делают «му-у»… –    Мальчик улыбнулся. Пиппиг, обрадовавшись, взял его личико в ладони. – Ты еще научишься у нас смеяться, малыш! – И, хитро подмигнув недоумевающему Кропинскому, ткнул его пальцем в плечо. – А ты завтра покормишь его грудью, понятно?

В канцелярии Гефель не стал распространяться об изменившейся ситуации. Ребенок останется на складе, все понемногу улаживается, объяснил он, многозначительно кивнув в сторону кабинета Цвайлинга.

– В лагере не болтайте о том, что у нас тут…

Конец фразы он заменил выразительным жестом. Этим все было сказано.

Один только Розе заворчал, ему это не понравилось. Пиппиг пришел как раз, когда заключенные ополчились на Розе и перешли к оскорблениям:

– Ах ты, слюнтяй! Паразит! Мусульманин! Только попробуй проболтаться кому-нибудь, и мы тебя так отделаем!

Пиппиг протиснулся сквозь толпу разъяренных заключенных.

– Что тебе сделал этот ребенок? – спросил он Розе, который, в отличие от остальных, сидел за столом и демонстративно работал.

Розе враждебно взглянул на Пиппига.

– Ничего он мне не сделал, – возразил он, – но когда это выйдет наружу…

Пиппиг непринужденно склонился над письменным столом Розе.

– Если это выйдет наружу, значит, один из нас проболтался…

– Ты что, на меня намекаешь? – возмутился Розе.

В ответ Пиппиг многозначительно ухмыльнулся.

Гефель не хотел, чтобы между этими двоими дошло до ссоры. Оттеснив Пиппига в сторону, он сказал примирительно:

– Да не бойся ты так, Аугуст, доверься нам.

Остальные не отступались:

– Если с нами слишком опасно, он может поискать себе другое место!

– Я не дам себя прогнать! – бурно запротестовал Розе.

На что некоторые из заключенных презрительно рассмеялись:

– Конечно, он рад, что нашел себе здесь тепленькое местечко.

– Я всего лишь выполняю свою работу! Ясно вам? – Розе привстал и ударил кулаком по столу.

Ссора становилась опасной.

– Никто тебя не прогоняет, – Гефель усадил Розе обратно на стул. – Спокойно, товарищи! Розе не доносчик.

– Зато слюнтяй, – продолжали издеваться они.

Жест Гефеля смягчил Розе. С мрачным видом он вернулся к работе. Только руки дрожали, когда он писал.

По окончании работы в блоке Гефель сидел в канцелярии за столом. Пиппига не было. Многие уже улеглись спать. Позади Гефеля, сгрудившись в кучку, несколько человек перешептывались.

У капо вещевого склада путались мысли, теснило грудь. Как все сложно! Он подпер голову руками и закрыл глаза. Бохову придется дать отчет, это ясно. Хватит ли у него мужества на это? Может, надо было спрятать ребенка и никому об этом не говорить? Ни Бохову, ни Кремеру? Унылые думы одолевали Гефеля. Но вот до его слуха долетел шепот.

У Оппенгейма американцы создали новое предмостное укрепление. Танки прорвались на восток! Их авангарды достигли Майна у Ганау и Ашаффенбурга. Восточнее Бонна маневренные бои. Гарнизон Кобленца отведен на восточный берег. В Бингене уличные бои.

Гефель прислушался. Вот они уже где! Как быстро!

«Ребенка просто надо спрятать…» – шептал ему внутренний голос. Он открыл глаза.

Действовал ли он хладнокровно и разумно? Он последовал велению сердца. Не устоял под напором чувств. Значит, сердце оказалось сильнее рассудка? И одновременно он задумался: а у Бохова, получается, рассудок сильнее сердца?

Чувство – рассудок, рассудок – чувство…

Думы Гефеля скользили, как корабль без руля. Измученный, он придумывал себе тысячу оправданий. Что бы он сделал, если бы увидел в реке тонувшего ребенка? Конечно, не задумываясь, бросился бы в быстрину, и ничто не могло бы быть более естественным. Разве не чувствовал бы он то же гнетущее чувство вины, пройди он как трус мимо тонущего ребенка, заботясь лишь о собственной безопасности? То же чувство вины, которое испытывал перед ребенком, спрятанным в том углу, когда еще был готов выполнить приказ Бохова? Разве не появился бы из глубины и безмолвия перст, указующий на него?

Вот и всё! По сути, всё оказалось просто.

Гефель глубоко вздохнул и поднялся, готовый пойти к Кремеру, чтобы рассказать хотя бы ему.

В третьем бараке помещались «прикомандированные», то есть заключенные, работавшие в офицерской столовой кельнерами или на кухне, а также обслуживавшие эсэсовцев в качестве портных, сапожников, посыльных и уборщиков.

– Здорово, Карл!

Пиппиг подсел к работавшему в эсэсовской кухне Вундерлиху и хитро ему подмигнул. Вундерлих, зная, с кем имеет дело, поинтересовался:

– Чего тебе?

– Молока!

– Молока? – Вундерлих рассмеялся удивленно. – Зачем?

– Чтобы пить, балда!

– Тебе лично?

Пиппиг сделал вид, что обиделся.

– Я бы выпил пива, если бы оно было. – Он притянул Вундерлиха к себе и шепнул ему на ухо: – У нас ребенок.

– Что-о?

– Тс-с!

Пиппиг осторожно огляделся и, обняв за плечи Вундерлиха, шепотом посвятил его в тайну.

– Да, Карл, малышу нужно молоко. Вот такие у него ручки, вот такие ножки. Как бы кроха не скапутился… Так что, Карл, договорились – два стакана!

Вундерлих задумался.

– А как ты пронесешь молоко через ворота?

Значит, он согласен! Пиппиг просиял.

– Это уж моя забота.

– А если тебя накроют?

Пиппиг рассердился.

– Я – Пиппиг-цыпик, я не тужу и себя покажу!

Вундерлих засмеялся. Но задача была не из простых: как Пиппигу добраться до молока? Наконец решили: Пиппиг придумает какое-нибудь дельце с выходом за ворота, ну хотя бы понесет старую одежду в эсэсовскую швальню. Итак, молоко требовалось доставить в швальню.

Вундерлих оглянулся и кивком подозвал одного из посыльных.

– В чем дело? – спросил тот, подходя к столу.

– Послушай, завтра с утра зайдешь ко мне и отнесешь в швальню бутылку молока. Руди за ней придет.

Посыльный протянул Пиппигу руку.

– Здорово, Руди!

– Здорово, Альфред!

Для посыльного такое поручение было пустяком. Он мог свободно ходить по всей территории.

– Будет сделано! – сказал он без лишних вопросов, так как даже необычное дело всегда выполнялось как само собой разумеющееся.

– Нужно еще предупредить Отто, – сказал Вундерлих и направился с Пиппигом в другой конец барака.

Отто Ланге, капо эсэсовской швальни, в прошлом портной, попавший в лагерь «за распространение слухов», стоял у громкоговорителя и слушал передачу последних известий.

Вундерлих отвел его в сторону.

– Завтра утром я пришлю тебе бутылку молока. Пиппиг зайдет к тебе за ней.

Портной кивнул и провел пальцем по верхней губе – привычка, оставшаяся еще с «воли», когда он носил усы.

– Имей в виду, – наставлял Пиппиг портного, – я притащу тебе старые пальто. Ты затребовал их у нас, понятно?

Ланге кивнул:

– Давай тащи!

Какой сложный путь, чтобы раздобыть пол-литра молока. И несмотря на готовность всех участников, – путь опасный. Если Пиппига накроют у ворот, все лопнет. Он отправится прямиком в карцер. Повезет – получит двадцать пять ударов по заднице. Примите с благодарностью. Весьма обязан. Все ради мальчугана. Не повезет – отправят в крематорий, и дело с концом. Но Пиппиг не трусил. При всевозможных отчаянных проделках, на какие он пускался, его не покидал оптимизм: бог не оставит в беде вольнодумца. Прощаясь возле барака, Вундерлих напомнил:

– Смотри, не попадись, цыпик!

Пиппиг собрался было возмутиться, но Вундерлих со смехом махнул рукой:

– Знаю-знаю, ты себя покажешь!..

Пиппиг, довольный собой, удалился. Вернувшись в барак, Вундерлих встретил санитара из эсэсовского лазарета.

– Слушай, Франц, можешь прислать мне завтра утром немного глюкозы?

Санитар с сомнением покачал головой.

– Глюкозы? У нас у самих ее почти нет.

– Мне для товарища.

– Одну коробочку, не больше, – вздохнул санитар. – Пришлю с посыльным.

Вундерлих похлопал Франца по плечу.

Кремер сидел над сводкой для утренней поверки, когда вошел Гефель. Опустившись на табурет, он закурил. Кремер быстро взглянул на него.

Гефель молча курил.

– Сошло благополучно?

– Один там, в колонне, нес мешок за спиной, наверно, и был тот самый поляк? – спросил Кремер, продолжая писать.

Гефелю достаточно было кивнуть, и Кремер был бы удовлетворен. Но Гефель не откликнулся и упорно глядел в пол. Кремер удивился.

– В чем дело?

Гефель раздавил каблуком окурок.

– Должен тебе кое-что сказать…

Кремер отложил карандаш.

– Ты что, не отдал ребенка?

Гефель посмотрел ему в лицо.

– Нет.

Наступило молчание.

– Послушай!..

Кремер вскочил, подбежал к двери и открыл ее. Он по привычке хотел проверить, нет ли посторонних. В канцелярии было пусто. Кремер закрыл дверь и прислонился к ней спиной словно в поисках опоры. Засунув руки в карманы и сжав губы, он смотрел перед собой. Гефель ожидал бурной вспышки и намеревался изо всех сил защищаться.

Но Кремер сохранял странное спокойствие, и прошло немало времени, прежде чем он заговорил.

– Ты не выполнил указания!

– И да и нет! – Под пристальным взглядом Кремера Гефель растерялся. – Да, увы, Вальтер.

Кремер ждал, что Гефель продолжит, но тот молчал.

– Ну? – спросил наконец Кремер.

Гефель перевел дух.

– Случилось кое-что…

Запинаясь, он поведал Кремеру, что произошло между ним и Цвайлингом. Гефель полагал, что это будет и объяснением, и оправданием.

Кремер дал ему договорить. На скулах старосты заходили желваки, он долго молчал даже после того, как Гефель окончил свой рассказ. Его лицо посуровело, зрачки сузились. Наконец хриплым голосом он проговорил:

– Сам-то ты веришь этому?

К Гефелю уже вернулась прежняя уверенность, и он сердито ответил:

– Я тебе не вру.

Кремер оттолкнулся от двери, прошелся несколько раз по комнате и сказал, обращаясь скорее к самому себе:

– Конечно, мне ты не врешь, но… –    Он остановился перед Гефелем. – Но, может быть, ты врешь себе?

Гефель недовольно пожал плечами, тогда Кремера прорвало, и он почти перешел на крик:

– Ты связался с негодяем! Цвайлинг самый настоящий негодяй! Он только и ждет, чтобы мы прикрыли его с тыла!

Гефель, решив принять вызов, горячо возразил:

– Зато теперь он у нас в руках!

Кремер саркастически рассмеялся.

– У нас в руках? Андре, дружище, сколько времени ты в лагере? Всего полгода, не так ли? – Он повертел большим пальцем. – Тыл он сумеет прикрыть и своими дружками. Так или этак, смотря, куда ветер подует. Стоит им отбросить американцев километров на пять, как наш Цвайлинг опять петухом заходит. Вот тогда он прижмет тебя к ногтю, да и мальчонку тоже. Ах, Андре, что ты натворил!

Гефель поднял руки. Казалось, он хочет заткнуть уши.

– От того, что ты сказал, мне еще труднее.

– А от того, что ты сделал, еще труднее нам! – парировал Кремер холодно.

Гефель простонал:

– Не мог же я ребенка…

– Ты должен был вернуть ребенка тому, кто взял на себя заботу о нем. Вот что тебе было приказано. Но ты сделал по-своему. Ты нарушил дисциплину!

– Если мы выйдем отсюда живыми, я отвечу перед партией, на этот счет можешь быть спокоен, – возразил Гефель.

Кремер твердо посмотрел ему в глаза.

– Партия здесь!

Гефель хотел было резко возразить, но сдержался.

Под тяжелым взглядом Кремера он опустил глаза. Как ни мучительно это было, он не мог не признать, что Кремер прав. Тем не менее все в нем восставало, когда он думал о том, что должен был предоставить ребенка его судьбе. Он как бы сопротивлялся невидимой мощной руке, которая грозила воткнуть ему в сердце ключ и запереть его. Он чувствовал себя виноватым и перед ребенком, и перед партией. Голова его поникла.

– Я не мог иначе… не мог, – тихо проговорил он. В голосе его звучали мольба и горечь.

Кремер в эту минуту любил Гефеля и понимал его страдания, но он взял себя в руки.

– Не когда-нибудь, а здесь и сейчас надо это уладить, – твердо произнес он.

Оба помолчали. У Кремера между бровей легла глубокая складка. Он беспокойно заходил по комнате, словно в поисках выхода из ситуации.

– Теперь нам не избавиться от ребенка, – сказал он наконец, обращаясь больше к самому себе, а затем снова накинулся на Гефеля, – или ты воображаешь, что я могу подсунуть его кому-нибудь в качестве багажа? – Он опять яростно зашагал. – Если бы ты вернул ребенка поляку, его уже увезли бы из лагеря, и все было бы хорошо. А что теперь делать? Что?

Он присел на стол и бессильно опустил руки.

Гефель устало опустился на табурет. От прежнего порыва души не осталось и следа… Ожидаемой стычки не произошло, и все высокое и благородное в его поступке испарилось. Остался только голый, трезвый факт – нарушение дисциплины! Гефель тоскливо смотрел перед собой.

Кремер разнял сплетенные пальцы и, немного смягчившись, сказал:

– Нам с тобой незачем враждовать, Андре. Незачем! Мерзавец Цвайлинг этого не стоит. – Он тяжело спустился со стола и решительно добавил: – Ты должен поговорить с Боховом. Должен! – настойчиво повторил он в ответ на горячий протест Гефеля.

Но Гефель упорствовал:

– Оставим это между нами, Вальтер! Пусть Бохов думает, что ребенок уехал с поляком.

Кремер не смог сдержать раздражения.

– Теперь, когда ребенка приходится оставить в лагере – ты слышишь, приходится, – прорычал он, – это уже не только наше дело. Я не знаю о твоих обязанностях. Не надо рассказывать мне о них, но ты должен понять, какой опасности ты подверг себя из-за ребенка.

– А что мне было делать, раз я его нашел?

– Вздор! Речь не об этом. Тебе приказали отправить его из лагеря.

– В Берген-Бельзен!

Этот возглас отчаяния ударил Кремера, как ножом. Он тяжело дышал, взгляд его помрачнел. Два товарища в упор смотрели друг на друга и мучительно искали выхода. Не выдержав, Кремер опять зашагал. Он почти не слушал Гефеля, который вновь принялся убеждать его:

– Это не протянется долго, Вальтер, поверь мне. Не сегодня завтра американцы будут здесь. Несколько дней мы сумеем продержаться. Зачем тревожить Бохова? Ребенка теперь все равно не отправишь. Ты ведь сам сказал. Так в чем дело? Пусть это остается между нами. Никто ничего не знает. Только ты да я.

– А Цвайлинг?

– Он не пикнет, – с горячностью заверил Гефель.

Кремер горько рассмеялся. Создавшееся положение требовало немедленных действий, – все равно, будет Бохов уведомлен или нет. В конце концов, что тот мог сделать? Он мог чертыхаться и отчитывать Гефеля, но все это не поможет увезти ребенка из лагеря. Разве не ему, лагерному старосте, предстояло избавить Гефеля от опасности, которой он себя подверг, совершив ошибку? Кремер чувствовал, что лучше вообще не докладывать Бохову о новых обстоятельствах. Поручение, переданное Кремеру через Бохова, он не выполнил. Его долг был – проверить действия Гефеля, он же понадеялся на него, а теперь?..

– Черт знает что! – ворчал Кремер, метаясь по комнате и проклиная себя и все на свете. Ему не хотелось уступать Гефелю. – Допустим, мы ничего не скажем Бохову. Что тогда? Что?

Это было уже почти согласие! Гефель обрадованно протянул руки, словно желая обнять Кремера, но тот увернулся и крикнул:

– Ребенка убрать со склада и подальше!

– Куда? – спросил Гефель.

– Вот именно – куда? Видишь, что ты натворил? Куда же его приткнуть? Главное, подальше от тебя и от проклятого Цвайлинга, в такое место, куда не заглядывают эсэсовцы.

Таким местом – и единственным – был инфекционный барак в Малом лагере. Все эсэсовцы обходили его стороной, опасаясь подхватить брюшной или сыпной тиф.

Кремер остановился перед Гефелем и твердо посмотрел на него.

– Шестьдесят первый блок, – лаконично изрек он.

– В инфекционный барак? – ужаснулся Гефель. – Ни в коем случае!

– Не спорь! – Кремер решительно отверг возражения Гефеля. – Ребенок отправится в шестьдесят первый блок – и точка! – Говоря это, Кремер старался убедить самого себя в правильности решения. – Санитары-поляки живут там месяцами, и никто из них не заразился. Они молодцы. О ребенке они позаботятся, будь спокоен. Это же их дитя, польское… Или прикажешь спрятать его здесь, в корзинке для бумаг, а?

Гефель молчал, кусая губы. А Кремер бушевал:

– Другого выхода нет. Баста! Хватит и того, что ты втянул меня в эту историю. И в любом случае это лучше, чем Берген-Бельзен. Так что без фокусов! Ребенка поместить в шестьдесят первом. Я поговорю с польским старостой блока и прослежу, чтобы о детеныше позаботились.

Гефель задумался. Все-таки это лучше, чем Берген-Бельзен. Он взглянул на Кремера.

– А Бохов?

Кремер рассердился.

– Я думал, это наше дело? Разве ты не так сказал?

Гефель молча кивнул, у него уже не было сил радоваться.

Цвайлинг жил в стороне от лагеря, в красивом поселке, построенном заключенными для эсэсовцев. Два года назад он женился, и его двадцатипятилетняя супруга Гортензия – полногрудая, пышущая здоровьем женщина – стала предметом тайной зависти многих шарфюреров в поселке. Однако брак по разным причинам не принес Цвайлингу счастья. Шикарный мундир когда-то пленил воображение Гортензии, но в последние месяцы она убедилась, что за эффектной декорацией скрывается пустой и слабовольный субъект. Гортензия в мечтах уже не раз сравнивала своего муженька с подтянутым гауптштурмфюрером Клуттигом, который, правда, был некрасив, зато мужествен. В результате этих сравнений на долю Цвайлинга оставались только презрение и пренебрежение. Семейная жизнь становилась все более скучной и безрадостной, и супругам было почти не о чем говорить. Но не это в первую очередь печалило жену Цвайлинга. Гортензия оставалась бездетной. Врач ничем не мог помочь – внутренние спайки препятствовали зачатию. Женщина не желала с этим мириться и мысленно во всем винила узкогрудого мужа, который своим дряблым телом и бледной кожей так невыгодно отличался от нее. Неудовлетворенность семейной жизнью ожесточила Гортензию, и нередко в постели она бесцеремонно отталкивала мужа: «Ах, оставь!» Но иногда из жалости она безрадостно допускала его к себе, и он как обласканный песик уползал потом в свою постель. Хозяйство Гортензия вела самостоятельно и не позволяла Цвайлингу вмешиваться, да и вообще все делала по-своему, не спрашивая мнения мужа.

В этот вечер Гортензия сидела в столовой перед буфетом и укладывала в ящик фарфоровую посуду, заботливо обертывая каждую вещь газетой.

Цвайлинг был уже дома. Стащив с себя сапог, он поставил босую ногу на сиденье кресла, толстым серым носком вытер разопревшие пальцы и с огорчением стал рассматривать пятку – опять натер до крови!

Гортензия, занятая укладкой посуды, не обращала на него внимания. Цвайлинг надел носок, с усилием снял другой сапог и вынес сапоги. Затем в шлепанцах, расстегнув китель, вернулся в комнату и сел в кресло.

Некоторое время он наблюдал за Гортензией, поджав нижнюю губу. В памяти мелькнуло, как один шарфюрер, смачно ухмыльнувшись, сказал ему: «Ножки у твоей жены… ого!» Цвайлинг посмотрел на округлые, чуть полноватые икры Гортензии и на кусочек голой ляжки под задравшейся юбкой. Да, у того парня губа не дура!..

– Что ты делаешь?

– На всякий случай… –    небрежно процедила Гортензия.

Цвайлингу ответ показался непонятным. Он попытался осмыслить слова жены, но это ему не удалось.

– Что ты хочешь сказать? – снова спросил он.

Гортензия, взглянув на мужа, раздраженно ответила:

– Думаешь, я брошу мой чудесный фарфор?

Теперь Цвайлинг понял. Он неопределенно махнул рукой.

– До этого еще не дошло…

Гортензия, язвительно рассмеявшись, с яростью продолжала упаковывать посуду. Цвайлинг откинулся в кресле, с наслаждением вытянул ноги и сложил руки на животе. Помолчав, он сказал:

– Но я уже принял меры…

Гортензия откликнулась не сразу, сначала она не придала значения словам мужа, но затем, повернув к нему голову, с любопытством спросила:

– Да? А что именно?

Цвайлинг хихикнул.

– Ну, говори же! – сердито крикнула Гортензия.

– Видишь ли, один заключенный, мой капо, спрятал на складе маленького жиденка. – Цвайлинг опять хихикнул.

Теперь уже Гортензия всеми своими телесами повернулась к мужу:

– Ну… и что же дальше?

– Я его накрыл.

– Отобрал ребенка?

– Я не дурак.

– Так что же ты сделал?

Скривив рот и прищурив глаз, Цвайлинг доверительно наклонился к жене:

– Ты прячешь фарфор, а я – жиденка. – Он беззвучно захихикал.

Гортензия стремительно поднялась.

– Рассказывай!

Цвайлинг снова откинулся в кресле.

– Что тут, собственно, рассказывать? Я накрыл капо, а дальше все было очень просто… Если бы я отправил его в карцер, он теперь был бы уже трупом.

Гортензия слушала с возрастающим напряжением.

– Так почему ж ты не…

Цвайлинг постучал пальцем по лбу.

– Ты не трожь меня, я не трону тебя. Так будет вернее. – Заметив, что Гортензия испуганно вытаращила на него глаза, он удивился: – Что с тобой? Чего пялишься?

– А ребенок? – спросила Гортензия, затаив дыхание. Цвайлинг пожал плечами.

– Он еще на складе. Мои черти смотрят в оба, можешь не беспокоиться.

Гортензия бессильно опустилась на стул.

– И ты полагаешься на своих чертей?.. Хочешь торчать в лагере, пока не придут американцы? Ну, знаешь…

Цвайлинг устало махнул рукой.

– Не болтай чепухи! Торчать в лагере? А ты уверена, что удастся вовремя смотаться, когда начнется горячка? На этот случай жиденок – отличная штука! Ты не находишь? По крайней мере, они будут знать, что я добрый человек.

Гортензия в ужасе всплеснула руками.

– Готхольд! Что ты наделал!

– Чего тебе еще надо? – удивился Цвайлинг. – Все будет в порядке.

– Как ты себе это представляешь? – гневно возразила Гортензия. – Когда придет их час, эти разбойники не станут обсуждать, добрый ли ты человек. Они ухлопают тебя прежде, чем появится первый американец. – Она снова всплеснула руками. – Шесть лет прослужить в эсэс…

Цвайлинг едва сдержался. Смеяться над его службой в СС он Гортензии не позволит! Тут он не терпел никакой критики. Но жена не дала ему и рта раскрыть.

– А ты подумал о том, что будет дальше? Если времена переменятся, чем ты займешься?

Сбитый с толку, Цвайлинг вытаращил глаза. Гортензия встала перед ним, воинственно подбоченясь. Он растерянно заморгал.

– Я-то могу работать! – злобно выпалила жена. – Могу пойти в кухарки! А ты?.. Ты ничему не учился. Если твоей эсэсовской службе придет конец, что тогда?

Цвайлинг лишь лениво отмахнулся, но Гортензию это не удовлетворило.

– Может, еще я тебя кормить стану?

– Перестань трещать! – Цвайлинг чувствовал, что Гортензия его презирает. – Посмотрим еще, как все обернется. Ты же видишь, что я был предусмотрителен.

– С этим жиденком? – Гортензия визгливо расхохоталась. – Предусмотрителен! Надо же додуматься! Пойти на сговор с коммунистами!

– Ты ничего не понимаешь!

Цвайлинг вскочил и зашагал по комнате. Гортензия подбежала к нему и, дернув за рукав, повернула к себе. Он огрызнулся, но это не произвело на нее никакого впечатления.

– А если выплывет? Что тогда?

Цвайлинг испуганно посмотрел на нее:

– Что может выплыть?

Она теребила его рукав, назойливо повторяя:

– А что, если выплывет?

Цвайлинг угрюмо оттолкнул ее руку, но Гортензия не сдавалась. Он хотел было обойти ее, но она загородила ему дорогу.

– Есть у тебя голова на плечах? Или бог обидел? Натворить такое под самый конец! Неужели ты не понимаешь, что наделал? Если эта история выплывет, твои же дружки прищелкнут тебя в последнюю минуту.

Растерянный Цвайлинг пролаял:

– Так что же прикажешь делать?

– Не ори! – зашептала Гортензия. – Ты должен отделаться от жиденка, и чем скорее, тем лучше!

Неподдельный страх Гортензии передался Цвайлингу. Он вдруг осознал опасность.

– Но как это сделать?

– Мне-то откуда знать? – крикнула она. – Ведь ты гауптшарфюрер, а не я! – Испугавшись собственного крика, она смолкла. Разговор прервался.

Гортензия встала на колени у ящика и вновь занялась укладкой, с яростью разрывая газетные листы. Откровенный страх поселился в них, и за весь вечер супруги не обменялись больше ни единым словом.

Цвайлинг искал выхода из положения. Улегшись в постель, он мучительно раздумывал. Вдруг он приподнялся и толкнул жену в спину:

– Гортензия!

Она испуганно села и долго не могла прийти в себя.

– Придумал! – торжествующе воскликнул Цвайлинг.

– Что такое?

Цвайлинг включил свет.

– Скорей! Вылезай!

– Ну чего тебе? – дрожа от холода, проворчала Гортензия.

Цвайлинг был уже у двери и повелительно рычал:

– Скорей же! Иди!

Сейчас это был гауптшарфюрер, и Гортензия боялась его. Она вылезла из теплой постели, надела поверх тонкой ночной сорочки халат и пошла за мужем в столовую, где тот принялся ворошить содержимое одного из ящиков буфета.

– Нужна бумага, для письма…

Гортензия оттолкнула мужа и стала рыться в ящике.

– На, держи! – Она подала ему старый пригласительный билет от Объединения женщин-нацисток, но Цвайлинг яростно швырнул его обратно в ящик.

– Ты спятила? – Он оглядел комнату. На стуле лежал сверток. Цвайлинг оторвал кусок обертки. – Это подойдет. – И, положив клочок бумаги на стол, он грубо скомандовал: – Карандаш, живо! Садись, будешь писать. – Войдя в раж, он нетерпеливо скреб щеку. – Ну, как же это…

– Я же не знаю, что ты хочешь, – буркнула Гортензия, усевшись с карандашом за стол.

– Пиши! – прикрикнул Цвайлинг, но, едва жена коснулась карандашом бумаги, удержал ее руку: – Погоди! Печатными буквами! Должно выглядеть так, будто писал заключенный.

Гортензия с возмущением бросила карандаш.

– Ну, знаешь ли…

– Чепуха! Пиши! – Он опять почесал щеку и начал диктовать: – Капо Гефель и поляк Кропинский прячут на вещевом складе еврейского ребенка, а гауптшарфюрер Цвайлинг ничего об этом не знает.

Гортензия большими печатными буквами написала это на бумаге. Цвайлинг задумался. Нет, не то! Он оторвал от обертки еще клочок и сунул его жене.

– Гефель с вещевого склада и поляк Кропинский хотят насолить гауптшарфюреру Цвайлингу. Они спрятали на складе, в правом дальнем углу, еврейского ребенка. – Цвайлинг подошел к жене и заглянул через ее плечо: – Вот так, правильно. А теперь подпишись: заключенный с вещевого склада.

Выводя буквы, Гортензия спросила:

– Что ты сделаешь с запиской?

Цвайлинг с довольным видом потер руки:

– Подсуну Райнеботу.

– Ну и мошенник же ты! – презрительно сказала Гортензия.

Цвайлинг счел это за одобрение. Тугие груди Гортензии под ночной сорочкой дразнили его взгляд. Ухмыляясь, он заключил жену в крепкие объятия.

На другое утро Пиппиг сразу же после поверки примчался в лазарет. В перевязочной он застал Кёна.

– Послушай, мне нужна резиновая грелка!

– Зачем? – Кён удивленно посмотрел на запыхавшегося Пиппига и отрицательно покачал головой. – У нас их очень мало.

– Сегодня же верну.

Пиппиг не отставал, и потребовалось все его красноречие, чтобы выманить у недоверчивого Кёна одну из драгоценных грелок. После этого Пиппиг помчался на склад и попросил Кропинского привязать ему грелку к животу. Захватив связку приготовленных Кропинским пальто, он через аппельплац направился к воротам. У вахты он объяснил, куда идет. Эсэсовец за окошком выписал пропуск. Дежурный блокфюрер оглядел Пиппига.

– Куда ты тащишь этот хлам?

Готовый к любым вопросам и неожиданным препятствиям, Пиппиг четко повернулся налево, зная, что военная выправка, которой эсэсовцы придают особое значение, может послужить лучшим пропуском.

– Несу отобранные шерстяные вещи для ремонта в швальню эсэс! – отчеканил он, делая ударение на слове «шерстяные», особенно благозвучном для уха блокфюрера. Как-никак война шла уже пятый год…

Пиппиг охотно дал блокфюреру осмотреть пальто. Правдоподобное объяснение и отличное качество вещей не давали повода придраться к заключенному. Кивком блокфюрер отпустил Пиппига.

– Ну, проваливай!

Уже без надобности Пиппиг проделал образцовый поворот «налево кругом». Когда он выбрался за ворота, у него было такое чувство, словно он только что проскользнул сквозь игольное ушко.

В швальне его встретил роттенфюрер.

– Что это вы принесли?

Не успел Пиппиг ответить, как Ланге издали крикнул эсэсовцу:

– Это вещи для починки, роттенфюрер. Я затребовал их со склада. Все в порядке.

Роттенфюрер пропустил Пиппига.

Тот протащил связку между рядами заключенных, работавших на швейных машинах, и плюхнул ее на закройный стол перед Ланге. Капо обстоятельно осмотрел каждое пальто. Он поднимал его, вертел во все стороны, выворачивал наизнанку, расстилал на столе, проверял подкладку, сукно и вообще делал вид, что очень занят. Но глаза его во время этой кипучей деятельности частенько посматривали в определенном направлении, и Пиппиг смекнул: ага, под столом, в ящике для обрезков!

Пиппиг присел на корточки. Ланге прикрыл его, широко распялив в руках пальто, внизу же Пиппиг был скрыт обшивкой стола. Пиппиг проворно расстегнул куртку, вытащил подол рубашки, отвинтил пробку грелки, порылся в ящике, нашел бутылку и, перелив молоко, сунул пустую бутылку под лоскутья. В этот миг сверху упала коробочка. Глюкоза! Пиппиг взглянул на Ланге. Тот подмигнул. Они поняли друг друга.

Пиппиг спрятал коробочку, привел в порядок одежду и выпрямился. Перекинувшись несколькими словами с Ланге, коротышка затопал прочь. У входа роттенфюрер сделал отметку на пропуске.

Ледяное молоко студило Пиппигу живот. По дороге он переложил коробочку с глюкозой в шапку. Таким образом коробочка всегда оказывалась зажатой в руке, когда приходилось срывать с головы шапку, приветствуя кого-либо из эсэсовцев.

Подходя к воротам, Пиппиг еще издали увидел у вахты группу заключенных и заметил, что блокфюрер обыскивает каждого.

Вот дьявол, вздумал шмонать!..

Повернуть назад или остановиться Пиппиг уже не мог – он был слишком близко к воротам. Что делать?.. Смелость города берет! Пиппиг-цыпик, не тужи и себя покажи! Пиппиг бесстрашно полез в игольное ушко. Протиснувшись между заключенными, он сорвал с головы шапку, щелкнул каблуками и выкрикнул:

– Заключенный две тысячи триста девяносто восемь следует из швальни эсэс в лагерь!

Когда занятый обыском блокфюрер повернулся к Пиппигу, тот протянул ему пропуск, сделал четкий поворот и… вот он уже проскользнул сквозь игольное ушко. В эти секунды напряжение, казалось, достигло предела. А что, если бы за его спиной раздался окрик: «Эй ты, со склада! Назад!»

С каждым шагом, удалявшим Пиппига от ворот, напряжение в нем ослабевало. Холода на животе он больше не ощущал. Окрика не раздалось! За Пиппигом ширилась спасительная пустота. Оставив позади половину аппельплаца, Пиппиг побежал трусцой. Напряжение совсем исчезло, и вместо него в груди Пиппига разлилось чувство ликования.

Пиппиг мчался вперед. Радуйся, малыш, есть молоко!

У Кропинского в глазах стояли слезы радости. Опустившись перед ребенком на корточки, они любовались малышом. Обеими ручками он крепко держал большую алюминиевую кружку и, словно медвежонок, все чавкал, чавкал…

– Добрый брат, храбрый брат!.. – то и дело шептал Кропинский, поглаживая Пиппига по руке.

Пиппиг возражал:

– Брось! Если бы ты знал, как я передрейфил… –    Он смеялся, сам не веря, что все обошлось.

Неожиданно появился Гефель, и они радостно взглянули на него.

– Откуда у вас молоко?

Пиппиг осклабился, слегка ткнул мальчика пальцем в живот.

– На лугу коровка стоит и громко «мы-ы-ы-чит»!

Ребенок засмеялся.

Пиппиг сел на пол и захлопал в ладоши.

– Он засмеялся! Вы слышали? Он засмеялся!

Гефель оставался серьезным. Он провел тревожную ночь и выглядел усталым. Еще до утренней поверки он узнал от Кремера, что тот уже обо всем договорился с поляком Цидковским, старостой шестьдесят первого блока.

Гефель стоял и смотрел, с каким удовольствием малыш пьет молоко. И вот сейчас придется им объяснять…

– Послушайте… –    начал Гефель.

Пиппиг сразу догадался, что устами Гефеля говорит лагерный староста. Он видел утром, как Кремер приходил к Гефелю. Очевидно, у старосты были причины убрать ребенка со склада. Но почему именно в инфекционный барак?

Гефель успокоил обоих. Днем нельзя перенести ребенка в Малый лагерь. Это можно сделать только в темноте. После вечерней поверки Цвайлинг обычно уходил. Вот тогда наступит благоприятный момент. Пиппиг засунул руки в карманы и голосом, полным печали, проговорил:

– Бедный котеночек!

Подошел заключенный и предупредил: явился Цвайлинг. Пришлось разойтись.

Цвайлинг сразу же направился в свой кабинет. Ему пока еще не удалось подбросить записку. Придя в лагерь, он осторожно заглянул в комнату коменданта. Райнебот сидел за письменным столом и удивленно посмотрел на Цвайлинга, который, смущенно поклонившись, удалился. Что нужно этому олуху?

До полудня Цвайлинг неоднократно выходил со склада, но ему не везло – каждый раз у ворот что-нибудь мешало его замыслу.

Цвайлинг надеялся, что возможность появится во время обеденного перерыва, когда все будут сидеть в казино. Он долго крутился вокруг казино, но Райнебот так и не вышел.

Вторую половину дня Цвайлинг провел у себя в кабинете, погруженный в думы. После вечерней поверки Райнебот обычно садился на мотоцикл и уезжал к своей милашке в Веймар. Чтобы избавиться от записки, Цвайлингу ничего не оставалось, как провести поверку и выждать, пока Райнебот покинет лагерь.

А хорош ли вообще этот план с проклятой запиской?

Страх, который нагнала на Цвайлинга жена, еще не прошел. Все время, что он служил в частях СС, ему не приходилось задумываться о будущем. Эмблема «Мертвая голова» и принадлежность к частям СС, охранявшим лагерь, освобождала его от житейских хлопот. Лишь после вчерашнего объяснения с Гортензией он с устрашающей ясностью понял, что конец лагерю близок и этот момент уже не отодвинешь в блаженную даль. О том, что сам может погибнуть, Цвайлинг не думал. Для этого он был слишком туп. Со скукой смотрел он сквозь стеклянную перегородку на заключенных, работавших на складе. Что с ним будет? «Может, еще я тебя кормить стану? Ты ничему не учился». Эти слова не выходили у него из головы, а мысль о нелегкой жизни в неопределенном будущем лишала его покоя. И надо же, чтобы на фронте все пошло вкривь и вкось!

Он жил, не зная забот. И вдруг все разом должно измениться! Фюрер просчитался. Фюрер? Чушь! О нем Цвайлинг в эту минуту думал как о ком-то совершенно постороннем и недосягаемом. Отсиживается себе в надежном бомбоубежище! А где-то его еще и самолет ждет.

Цвайлинг чувствовал себя покинутым. Начальник лагеря не замечает его. А другие? Клуттиг? Райнебот? Они с ним любезны, лишь когда можно чем-либо поживиться. Золотым портсигаром какого-нибудь еврея, брильянтовым перстнем, золотой авторучкой… «Дружище гауптшарфюрер…» – и хлопают его по плечу. Дружище? Цвайлинг горько усмехнулся, представив себе, как будут глумиться над ним эти «господа друзья», если ему в один прекрасный день понадобится их помощь. Безотчетный страх, охвативший Цвайлинга, внезапно перешел в страх перед Клуттигом и Райнеботом. Если всплывет история с ребенком, они без колебаний отправят его на тот свет…

У длинного стола стоял Гефель и беседовал с заключенными. Цвайлинг ненавидящими глазами смотрел на них. Страх в нем превратился в ненависть к «подлому псу», который подложил ему такую свинью… «Вот кого я должен благодарить! – думал Цвайлинг. – Погоди, уж я поджарю тебя, скотина, на медленном огне!»

«Заткнись! Опять распустил слюни!..» Гортензия часто шпыняла его, не церемонясь, – она видеть не могла его вечно разинутый рот. Цвайлингу почудился голос жены, и он очнулся от своих дум. Словно застигнутый врасплох, он тут же закрыл рот, поднялся и, шагнув к двери, отворил ее:

– Гефель!

Гефель вскинул глаза и проследовал в кабинет. Каждый раз, когда он встречался с Цвайлингом, между ними вставало нечто обоюдоопасное, о чем приходилось умалчивать, – ребенок! Оба постоянно помнили об этом, и Гефель при каждой встрече с любопытством ждал, что скажет Цвайлинг.

Гефель спокойно смотрел в лицо гауптшарфюреру. Тот, усевшись, вытянул под столом длинные ноги.

– Сегодня больше этапа не будет. После поверки убирайтесь все в бараки.

Что это значило?

– Вам не нравится, что вы раньше уйдете отдыхать? – Это прозвучало почти приветливо.

– У нас еще очень много дел.

Цвайлинг махнул рукой.

– Доделаете завтра. На сегодня хватит! К тому же скоро конец, – добавил он.

– Как прикажете вас понять, гауптшарфюрер? – прикинулся наивным Гефель.

– Зачем же вы так, – с притворной доверительностью сказал Цвайлинг. – Мы оба знаем, о чем речь. – Они смерили друг друга взглядом. – Объявите построение. Ключ я сегодня возьму с собой.

Выходя из кабинета, Гефель чувствовал спиной настороженный взгляд Цвайлинга. Незаметно подмигнув Пиппигу, который стоял у стола и подозрительно следил за кабинетом, он дал тому понять, что назревают какие-то события. Они не обменялись ни единым словом, только глаза их сказали: «Не зевай!»

– Стройся на поверку! – объявил Гефель. – Стройся на поверку!

Заключенные, удивляясь преждевременной поверке, собрались у длинного стола. Тем временем Гефель ходил по складу и проверял, закрыты ли окна. Он размышлял: если Цвайлинг сам отнесет ключ на вахту, дверь им не открыть и проникнуть в склад можно будет лишь через окно. Первоначальный план пришлось отбросить. Гефель чувствовал, что где-то притаилась опасность. Почему Цвайлинг дольше обычного торчит на складе? Что он задумал?

Из угла вышел Кропинский, тоже удивленный ранней поверкой.

– Что случилось?

Гефель успокоил поляка и велел ему становиться в строй. Затем открыл одно из двух окон в торцовой части склада и выглянул наружу. На три метра ниже окна начиналась крыша здания, соединявшего вещевой склад с баней. Гефель остался доволен. Он притворил створку, но шпингалет в гнездо не задвинул, так что окно можно было теперь открыть снаружи. После этого Гефель пошел на поверку.

Уже стемнело, общелагерная поверка давно окончилась, а Цвайлинг еще не уходил со склада. В темном углу между кухней и баней стояли Гефель, Пиппиг и Кропинский. Они молча наблюдали за окнами во втором этаже большого каменного здания. Сеял мелкий холодный дождь. Грея руки в карманах тонких штанов, трое мужчин не отрывали взгляда от окон. Над лагерем нависла мертвая тишина. Не было видно ни одного заключенного. Время от времени по хрусткому гравию проходил, возвращаясь из канцелярии, какой-нибудь блоковый староста и исчезал в бараке. Вспугнутая тишина опять застывала. Мерцали красные лампочки на заборе. Тускло поблескивал мокрый от дождя асфальт на широком аппельплаце. Вокруг лагеря чернел лес.

Кропинский что-то прошептал друзьям, но они его не расслышали, а переспрашивать не стали.

Заснул ли мальчик?

Цвайлинг поставил лампу под письменный стол и завесил ее, чтобы свет не проникал сквозь незатемненные окна. Прошло достаточно времени, и он был уверен, что теперь Райнебот покинул лагерь, а часовые у ворот сменились. Записка лежала наготове в верхнем наружном кармане кителя. Цвайлинг потушил лампу и поставил ее обратно на стол. Ощупью пробираясь вдоль окон склада, он прошел в дальний угол, отодвинул в сторону штабель мешков с одеждой и посветил перед собой карманным фонариком. От слепящего света ребенок широко раскрыл глаза и тут же заполз под одеяло.

На дворе Кропинский дернул Гефеля за рукав:

– Гляди!

Все трое уставились на последнее окно, за которым мерцал свет… Пиппиг внезапно сорвался с места и побежал к складу. Гефель догнал его прежде, чем тот успел распахнуть незапертую дверь, и оттащил назад.

– Ты спятил? – зашипел Гефель.

– Убью собаку! – прохрипел Пиппиг.

Подоспел Кропинский. Наверху скрипнула дверь. Надо было немедленно принимать решение. Трое заключенных торопливо зашептались.

Гефель скользнул в дверь, а двое шмыгнули в темную нишу под наружной лестницей. Гефель молниеносно закрыл за собой дверь. Над его головой по каменным ступеням застучали кованые сапоги. Тусклый свет от затемненного карманного фонаря, словно призрак, плыл вниз. В вестибюле стоял мрак. У Гефеля было меньше секунды, чтобы решить, куда спрятаться, да и выбирать, собственно, не приходилось. Оставался только угол двухметрового простенка рядом с входной дверью. Ждать стоя или сесть? Повинуясь инстинкту, Гефель мгновенно опустился на корточки у голой стены, прижал голову к коленям и закрылся рукой. Он даже зажмурился, словно это могло сделать его невидимым.

Цвайлинг, сойдя с последней ступеньки, направился к двери. Сейчас решится, будет ли ближайший миг счастливым или… Стоит фонарю случайно качнуться в сторону, и Гефель будет обнаружен. Но Цвайлинг направил луч на дверную ручку.

Гефель, затаив дыхание, всем своим существом отсчитывал бесконечно тянувшиеся секунды. Но вот они миновали – и никаких событий не произошло. С глубоким облегчением он услышал, как открылась и захлопнулась дверь. Загремел вставляемый снаружи ключ, дважды щелкнул замок, и заскрипели удалявшиеся шаги.

Гефель поднял голову. «С какой невероятной быстротой мелькали мысли в эти секунды», – подумал он. Но сейчас не время предаваться размышлениям. Он выпрямился.

Двое в нише под каменной лестницей замерли, стараясь слиться со стеной. Цвайлинг прошел почти рядом. Его кожаное пальто блестело, поднятый воротник упирался в края фуражки.

Длинными не гнущимися в коленях ногами он вышагивал по дороге, поднимаясь к аппельплацу, и постепенно его тощая, наклоненная вперед фигура растаяла, как привидение, в дожде и мраке.

Теперь все пошло так, как друзья обсудили и наметили за время между двумя поверками – на складе и общелагерной.

Пиппиг с Кропинским крадучись пошли вдоль фасада, куда выходили подвальные окна, и спустились в последний приямок. Осторожно нажав на створку, открыли окно и пролезли в подвал.

Гефель в это время находился на первом этаже. Он все точно продумал. С крыши смежного здания нетрудно попасть на второй этаж склада, но переправить тем же путем ребенка не удастся. Это заняло бы слишком много времени, да и опасность обнаружить себя была слишком велика.

Открыв окно на лестничной клетке, Гефель прислушался. Голова была ясной, он отметил это с удовлетворением. Он очень четко представлял себе, как все должно произойти. Сначала подождать и прислушаться. Два-три мгновения, пока не возникнет уверенность, что поблизости нет никого: ни заключенного, ни эсэсовца, который именно в эту минуту мог случайно пройти мимо. Позади тянулся забор, в темноте его не было видно, только слабые красные точки лампочек напоминали о нем. Напротив торцовой стены склада стояла сторожевая вышка. Но она не смущала Гефеля. Между вышкой и зданием склада находилась баня, закрывавшая часовому обзор. Следующая вышка находилась в двадцати пяти метрах от первой. Она была опаснее. Но и это Гефель учел. При таком дожде, в потемках, часовому пришлось бы немалое время всматриваться, чтобы что-либо различить. Вряд ли можно было предполагать, что часовой остановит взгляд на стене вещевого склада именно в тот миг, когда Гефель махнет с крыши в верхнее окно. Конечно, может не повезти. Тогда вспыхнет прожектор – и… конец!

Впрочем, рискуют головою и ради менее важных вещей и при этом всегда хоть немного полагаются на удачу. Итак, вперед, Андре! Гефель бесшумно вылез на крышу смежного здания, лег ничком, прислушался. Тишина!.. Осторожно подполз к торцовой стене склада и сжался в комок. При первом же прыжке надо уцепиться за карниз.

Гефель пригнулся, как бегун на старте, разум и воля сосредоточились на одной-единственной цели, и он изо всех сил бросил свое тело вверх. Руки ухватились, он повис! Однако подтянуться удалось не сразу и с большими усилиями, чем он рассчитывал. На какую-то долю секунды Гефелю показалось, что он попал в полосу яркого света и стал видим. И тут в нем поднялась волна страха. Жаркая, неодолимая. Эта волна тотчас разлилась по мышцам, и мышцы напряглись. Гефель подтянулся. Когда он лбом уперся в оконную раму, ему показалось, что стена, к которой он прижимался, оттолкнула его и он летит вниз. Держась за карниз левой рукой, он правой распахнул створку, словно это было самым обычным делом, и вот уже он крепко ухватился за раму. Еще рывок – и Гефель внутри. Быстро запер окно, пригнулся и закрыл глаза с чувством огромного облегчения.

Краткий миг расслабленности, и Гефель очнулся. Он отодвинул штабель мешков с одеждой. Его руки нащупали ребенка.

– Это я, малыш! Тихо! Совсем тихонько!

Первоначально Кропинский хотел, спрятавшись на складе с вечера, забрать ребенка, но Гефель на это не согласился. Если бы Цвайлинг «накрыл» поляка, тот бы вряд ли сумел объясниться с гауптшарфюрером.

Радуясь, что Цвайлинг не причинил вреда ребенку, Гефель прижал к себе детское тельце и быстро прошел в канцелярию, минуя гардеробную комнату. Время торопило – в подвале ждали товарищи. Ребенок, привыкший в своей лагерной жизни к необычным событиям и подготовленный Кропинским, вел себя образцово. Гефель спустил его на пол, принес одну из раздвижных стремянок, на которые вешали мешки с одеждой. На стремянке висел пустой мешок, будто случайно забытый. В нем лежала длинная веревка. Гефель вынул ее, посадил ребенка в мешок, затянул его и прочно обвязал. Потом поставил стремянку на стол и взобрался на нее. Рядом с дымоходом был люк для выхода на крышу. Избегая малейшего шума, Гефель открыл люк, вслушался в темноту, а затем с веревкой в руке выбрался на покатую крышу. Прячась за дверцей люка, он вытащил наверх мешок, распластался на крыше, подполз к дымовой трубе и снова прислушался. Потом решительным движением поднял мешок и опустил его в трубу.

В подвале Пиппиг и Кропинский, открыв дверцу дымохода, с напряжением прислушивались к звукам, доносившимся сверху. Нетерпеливый Пиппиг даже всунул голову в узкое отверстие. Видеть он ничего не видел, в дымоходе была кромешная тьма. На лицо ему падала сажа. Пиппиг вытащил голову из трубы и, чертыхаясь, вытер запорошенные глаза.

Веревка, шурша, терлась об острые края дымовой трубы. Что, если она перетрется?.. Испугавшись, Гефель приостановил спуск. После недолгого раздумья он, невзирая на риск быть обнаруженным, выпрямился во весь рост, подложил под веревку руку и снова начал травить.

Веревка, соскользнув с рукава на голое запястье, обожгла кожу. Стиснув зубы, Гефель прижался лбом к трубе. Наконец снизу подали условный сигнал – дернули за веревку. Гефель отпустил ее. Сунув ободранную руку под мышку, он в изнеможении сел на крышу. Так просидел он довольно долго, пока боль не утихла.

В подвале двое друзей старались протащить мешок сквозь отверстие. Мальчик захныкал.

– Мариан, осторожней!

Кропинский остановился и начал шепотом успокаивать ребенка. Мальчик умолк и задвигался. Кропинский помогал ему, потягивая за мешок, пока ребенок не протиснулся из дымохода.

– Вылез?

– Так-так.

Кропинский дрожащими пальцами развязал веревку и открыл мешок.

– Слава богу! – вздохнул Пиппиг. – Вот уж действительно роды с наложением щипцов!

Малютка дрожал всем телом, его крохотная душа испытала сильное потрясение. Кропинский гладил и утешал мальчика, а тот, всхлипывая, прижимался к нему. Наконец ребенок настолько успокоился, что можно было начать опасный путь через лагерь. Они снова посадили мальчика в мешок и прибрали сор у дверцы. Гефель вытянул веревку наверх. Пиппиг с Кропинским посовещались. Кропинский вызвался пойти вперед на разведку. Если он в пределах двадцати метров не заметит ничего подозрительного, то вернется за Пиппигом. Они выползли из подвала на воздух. К счастью, дождь полил сильнее. Оба сверлили глазами мрак.

– Давай, Мариан!

Кропинский ушел, а Пиппиг остался в темном приямке. Кропинский прошелся мимо ближайших бараков. Кое-где в тамбурах стояли заключенные и курили. Кропинский прислушался. Его тончайший слух далеко проникал в тишину. Он безошибочно отличал шаги эсэсовца от шагов заключенного: первый – в тяжелых, прочных сапогах – шагал уверенно, со скрипом, шаги второго – в неудобных деревянных колодках, да еще в такой мерзкий дождь – стучали гулко и торопливо. Поблизости никого не было. Кропинский быстро вернулся за Пиппигом. Вместе они дошли до того места, где только что стоял Кропинский. Здесь, в тени барака, Пиппиг остановился, а Кропинский продвинулся еще на двадцать метров. Словно лоцман, вел он Пиппига мимо бараков, пока они не добрались до Малого лагеря. Последний участок пути был самым опасным. Теперь, выйдя из-под прикрытия бараков, надо было пройти значительный участок по широкой дороге, которая вела к лазарету. По ней брели в амбулаторию заключенные; правда, из-за дождя их было меньше, чем обычно. Спрятавшись за последним бараком, друзья смотрели на дорогу. Лишь одиночные фигуры появлялись в поле зрения – признак, что скоро прозвучит отбой. Заключенные шли, натянув от дождя на голову тонкое полосатое пальто или прикрывшись куском мешковины.

– Ну как, Мариан? – спросил Пиппиг.

– Будем пытать счастье, – ответил поляк.

– Пошли за теми тремя. Давай!

И Пиппиг выскочил на дорогу, Кропинский – за ним. Они держались вплотную к троим заключенным, направлявшимся в лазарет. Двое из них шли, закутавшись с головой. Через несколько шагов Кропинский схватил Пиппига за руку.

– Эсэс!

И в самом деле, навстречу им шагали два шарфюрера. Пиппиг испугался не меньше Кропинского, но его лагерная находчивость мгновенно сработала. Не успели эсэсовцы приблизиться, как Пиппиг поднял мешок на плечо, а свисающий конец его набросил себе на голову. Он почувствовал, как тельце ребенка прижалось к нему, а ручонки искали в мешке, за что уцепиться. С видом закутавшегося от дождя человека, прячась за спинами трех заключенных, Пиппиг ловко проскользнул мимо эсэсовцев. Те, ничего не заметив, продолжали с ожесточением топать по мокрой дороге.

Наконец друзья свернули в Малый лагерь, за колючей проволокой которого они будут в безопасности. Сюда эсэсовцы никогда не заходили. В нос ударил отвратительный запах, когда они вступили в шестьдесят первый блок – мрачное здание бывшей конюшни, без окон, слабо освещенное внутри двумя-тремя лампочками. Весь пол был устлан соломенными тюфяками. Цидковскому и его помощникам приходилось хозяйничать в этой тесноте, используя каждый уголок для размещения больных. Умирающие лежали на тюфяках. Покойника проще было поднять с пола, чем вытаскивать с трехъярусных нар, установленных вдоль стен. Рациональный подход требовал, чтобы на нары укладывали пациентов с «легкими» недугами. Однако распределение соломенных тюфяков не было продумано. «Легкие» пациенты, несомненно, больше нуждались в тюфяках, чем умирающие, которым все равно уже ничто не могло помочь. Тем не менее последние, все без исключения, лежали на «мягком». Тут решал не расчет, а простое чувство человечности. Поэтому более легкие больные лежали на голых досках, укрытые лишь драным одеялом или поношенным «зебровым» пальто.

Безмолвно и неподвижно лежали и «легкие» больные, и умирающие, на чьи черты смерть уже поспешила наложить свою печать; о том, что они еще живы, можно было судить лишь по младенческому хныканью или по хриплому дыханию.

Пиппиг и Кропинский торопливо пробирались по узкому проходу между тюфяками. Навстречу им вышел поляк-санитар. Оба приятеля вместе с ним скрылись за перегородкой. Цидковский был предупрежден об их приходе. Он помог Пиппигу вытащить малыша из мешка, по-отечески взял его на руки и посадил на топчан. Санитары стояли вокруг малыша и улыбались. Мальчик, еще не пришедший в себя от переживаний, боязливо озирался на незнакомых людей. Он хныкал и тянулся ручонками к Кропинскому.

Пиппиг торопил. Он должен был до отбоя поставить в известность старосту своего блока, что Гефель переночует на вещевом складе. Они попрощались.

Выйдя из Малого лагеря, Кропинский глубоко вздохнул:

– Я никак не забыть два шарфюрер. Что, если они спросить, что там в мешке? Ох, ох!..

Он все еще не мог прийти в себя от пережитого страха, и Пиппиг успокаивающе похлопал его по спине:

– Не бойся, Мариан, милостивый боже не покинет в беде вольнодумца!

Шюпп выполнял поручение Кремера. Такая возможность появилась, когда электрика вызвали в войсковые гаражи, чтобы починить радиоприемник унтершарфюреру Брауэру, надзиравшему за гаражами.

– Воспользуйся случаем и послушай, – сказал Кремер, имея в виду передачи иностранных станций. После сдачи Ремагена фронтовые сводки гитлеровцев стали очень туманными.

Брауэр был в комнате не один, когда Шюпп, открыв дверь, доложил:

– Лагерный электрик просит разрешения войти!

Тут же сидел роттенфюрер Майзгайер, деливший с Брауэром обязанности по надзору.

– Входи, входи, радиот! – заорал Брауэр, явно находившийся в отменном настроении. – Чтобы через пять минут эта рухлядь была в порядке. Не то выверну тебе все пальцы, один за другим.

Шюпп сразу заметил, что оба подвыпивши. Тощий, прыщавый роттенфюрер в фуражке набекрень сидел перед испорченным приемником и тщетно пытался извлечь из него какие-нибудь звуки. Высоким, сдавленным голосом он тоже закричал на Шюппа:

– Тут в лампе какая-то дрянь. Давай-ка выковыри ее. А не сумеешь, так я тебе вдобавок и шею сверну, тварь вонючая!

Грубый тон эсэсовцев не вывел Шюппа из равновесия. Он поставил на пол ящик с инструментами и бесстрашно возразил:

– Шею вы мне лучше оставьте. Кто же вам тогда приведет этого брехуна в порядок? А то вы любите сворачивать ручки настройки.

– Сворачивать ручки! – прохрипел, развеселившись, Майзгайер и презрительно крутнул волноискатель. Такое обращение с приемником возмутило Шюппа как специалиста.

– Это никуда не годится! – упрекнул он эсэсовца.

Он мог позволить себе подобный вольный тон, зная, что эсэсовцам не обойтись без электрика. Оба болвана расхохотались, а Брауэр, сидевший за столом, подошел, шатаясь, к приемнику и с ухмылкой посмотрел на Шюппа.

Неожиданно физиономия эсэсовца перекосилась. С удивлением тыча пальцем в Шюппа, он подозвал Майзгайера.

– Погляди-ка на эту рожу, – сказал он, и оба уставились на электрика.

Ничего не понимая, Шюпп еще шире раскрыл свои круглые глаза.

– Этот радиот смахивает на нашего «рейхсгенриха»! – заорал Брауэр.

Майзгайер подтвердил необычайное открытие. Шюппа пронизал страх. Это становилось опасным. Еще миг, и Брауэр может заехать ему кулаком в лицо только за то, что он смеет быть похожим на Гиммлера.

Но страх исчез так же внезапно, как и возник. Брауэр и Майзгайер дружно загоготали. Брауэр одобрительно хлопнул Шюппа по плечу. Его утробному гоготу аккомпанировал майзгайеровский дискант.

Опасность миновала, и Шюпп благоразумно сделал «хорошую мину при плохой игре», которую эсэсовцы только начали.

Брауэр сорвал с головы Майзгайера эсэсовскую фуражку и нахлобучил ее на электрика, затем, выхватив из рук Шюппа лагерную шапку, напялил ее на острый череп роттенфюрера. Теперь наконец шутка получила свое завершение. Перед зрителями стоял удачный шарж на их «рейхсгенриха», и Майзгайер, давясь от хохота, изобразил стойку «смирно».

Через четверть часа англичане начнут передавать сводку, и Шюпп должен ее услышать. Подавляя в себе боль унижения, он терпеливо выждал, пока горе-вояки не нахохотались вволю и не устали от своей забавы. Тогда он снял эсэсовскую фуражку и положил ее на стол. Выражение его лица и жесты были настолько недвусмысленны, что это не ускользнуло от Брауэра. Эсэсовец удивленно поднял брови и повернулся к Майзгайеру:

– Смотри-ка, этот тип даже способен обижаться!

У Шюппа чуть было не сорвалось резкое словцо, но он сдержался. Если бы он дал понять эсэсовцам, что считает себя оскорбленным, шутка окончилась бы для него плохо. Он знал по опыту, что от подобных субъектов можно ждать чего угодно. Они напоминали хищных зверей в клетке, у которых когтистые лапы уже лишились былой силы, но еще способны внезапно ударить. Поэтому Шюпп, приняв деловой вид, подошел к радиоприемнику и начал с ним возиться.

Занимаясь своим прямым делом, Шюпп был неприкосновенен, и он с удовлетворением отметил, что смех эсэсовцев идет на убыль. Майзгайер бросил ему уже ненужный реквизит – лагерную шапку, надел свою фуражку и вышел из комнаты. Шюпп облегченно вздохнул, от одного избавился.

Он уже обнаружил в аппарате повреждение. Отошел один из контактов, и Шюпп мог его исправить в два счета. Но он не спешил. Прежде всего надо было отделаться от Брауэра. Тот совал нос в приемник и желал знать, в чем, собственно, загвоздка. У Шюппа был разработан метод отпугивания назойливых эсэсовцев, который он применял почти всегда успешно. Его практические навыки высоко ценили, однако ненавидели, когда он демонстрировал глубокое знание теории предмета. Чем невежественнее эсэсовцы были в технических вопросах, тем охотнее разыгрывали из себя знатоков, дабы скрыть от ничтожного заключенного свои слабые места. Шюпп пользовался этим. Вот и теперь, отвечая Брауэру, он пустился в пространное изложение истории радио. Он заговорил о Фарадее и Максвелле, от Генриха Герца перешел к Маркони, украсил свой «доклад» технической каббалистикой, пускал в уши унтершарфюреру электрические волны, забивал ему мозги конденсаторами, катушками, лампами, туманно распространялся о колебательных контурах и магнитных полях, об индукции, высоких и низких частотах, пока у эсэсовца не пошла голова кругом.

– Ну а что же с этой рухлядью? – нетерпеливо проворчал Брауэр.

Шюпп состроил невинную мину.

– Это мы и должны установить.

Брауэру стало невмоготу. Он глубже надвинул фуражку и проревел:

– Если через четверть часа не будет готово, я тебя в порошок изотру! Слышишь, радиот? – И он яростно хлопнул дверью.

Шюпп озорно усмехнулся. Он быстро исправил контакт и включил приемник. Очень тихо издалека донеслись знакомые четыре удара литавр. Англичане! А затем так же тихо и далеко на немецком языке с английским акцентом: «От Нижнего Зига до излучины Рейна, к северу от Кобленца кипит сражение. Американские танковые силы от предмостного укрепления под Оппенгеймом прорвались на восток. Их передовые части достигли Майна у Гапау и Ашаффенбурга. Между северными отрогами Оденвальда и Рейном тяжелые маневренные бои…»

Шюпп чуть не влез в коробку приемника. Каждое слово буквально выжигалось у него в мозгу, он ничего не должен забыть.

Когда Брауэр вернулся, Шюпп все еще увлеченно слушал. Он тотчас перевел волну и дал такой громкий звук, что аппарат взвизгнул. Брауэр в восторге бросился к приемнику.

– Ловкач! Радиот! Как тебе удалось? Я тут мудрил, мудрил, но у меня ни черта не вышло. Ты и вправду… –    Хвалить заключенного не полагалось, и Брауэр, оборвав свои излияния, буркнул: – Ах ты, чертов сын, главное, что ящик снова в порядке!

Шюпп собрал свои инструменты.

Вскоре Шюпп и Кремер стояли перед картой, висевшей у старосты лагеря на стене. От Ремагена американцы за несколько дней пробились до Оппенгейма. Отсюда наступление шло в направлении Франкфурта, а севернее Кобленца уже обозначился удар в сторону Касселя. Фронт, несомненно, приближался к Тюрингии!

Шюпп и Кремер молча переглянулись, думая об одном и том же. Кремер взял линейку и измерил расстояние от Ремагена до Франкфурта. Затем – до Веймара. Оставалось менее двух третей уже пройденного пути, и тогда…

Кремер глубоко вздохнул, положил линейку на стол и глухо произнес:

– Через две недели мы будем либо свободны, либо мертвы…

Шюпп рассмеялся.

– Мертвы? Вальтер, эсэсовцы ничего нам больше не сделают. У них уже полны штаны.

– Надо выждать… –    сказал Кремер.

Вдруг он схватил Шюппа за руку и показал в окно на ворота. По аппельплацу быстрым шагом шли Клуттиг и Райнебот. Заключенные, попадавшиеся им навстречу, снимали шапки, а потом украдкой глядели им вслед. Кремер и Шюпп тоже взволнованно следили за ними, пока те не скрылись из виду.

– Что-то случилось! Иди за ними, Генрих, посмотри, куда их понесло.

Шюпп выбежал из барака.

Кремера охватила тревога. У него вдруг возникло чувство, будто те двое явились по его душу. Вот сейчас распахнется дверь и голос Клуттига резнет, как плетью: «Следуйте немедленно за нами!» Кремер сжал голову кулаками, тревога переросла в страх. Что, если все раскрыто? Все!

И когда на самом деле распахнулась дверь, Кремер, вздрогнув, обернулся. В комнату торопливо вошел Шюпп.

– Они пошли на склад.

На какой-то миг Кремер испытал блаженное чувство облегчения, но оно тут же сменилось еще большим страхом. Он растерянно посмотрел на Шюппа.

Утром Райнебот нашел под дверью своего кабинета записку и долго вертел ее, ничего не понимая.

«Гефель с вещевого склада и поляк Кропинский хотят насолить гауптшарфюреру Цвайлингу. Они спрятали на складе, в правом дальнем углу, еврейского ребенка».

Райнебот перечитал записку несколько раз. Подпись: «Заключенный с вещевого склада».

Райнеботу вдруг припомнился вчерашний эпизод с Цвайлингом. Тот открыл дверь, растерянно остановился на пороге, потом смущенно поздоровался и ушел.

Райнебот присвистнул и сунул записку в карман. Позже он показал ее Клуттигу. Тот тоже перечитал ее несколько раз, но ничего не понял. Он закрыл воспаленные глаза, и толстые стекла его очков блеснули.

– Что скажешь насчет подписи? – спросил Райнебот, развалившись в кресле.

– Чей-то донос, – недоуменно ответил Клуттиг.

– Заключенного?

– Кого же еще?

Райнебот улыбнулся с сознанием своего превосходства.

– Цвайлинга! – сказал он и неторопливо поднялся, взяв у Клуттига записку. – Хорошо, что теперь тебе поздно идти к коменданту, а то бы они по тебе славно проехались…

И внезапно перешел на резкий тон:

– Это написал Цвайлинг и никто иной! – Недоумевающее лицо Клуттига раздражало Райнебота. – Ну как ты не понимаешь? Дело совершенно ясное. Этот чертов олух спутался с коммунистами, а теперь у него полные штаны.

Клуттиг старался уследить за ходом мысли догадливого юнца. Тот заложил левую руку за спину и сунул большой палец правой руки за борт кителя. Так он шагал взад и вперед, и слова его были полны цинизма.

– Не угодно ли господину гауптштурмфюреру сравнить сообщение высокочтимого ВКВ[7] с передачей англичан? – Он остановился перед Клуттигом и, повысив голос, продолжал: – Тогда бы ты увидел, мой милый, что американцы наступают от Оппенгейма. Они уже под Ашаффенбургом. Угодно взглянуть на театр военных действий? – С насмешливой любезностью Райнебот указал на висевшую на стене карту. – Направление удара – Тюрингия! Ну, так как? Не будем обманывать себя, господа, как говорит наш дипломат. – Он с довольным видом прошелся и взглянул на безмолвного Клуттига: – Так вот, прошу вас, господин помощник начальника, сопоставьте факты!

Клуттиг, по-видимому, начал что-то соображать.

– Ты хочешь сказать, что Цвайлинг подъехал к коммунистам, чтобы в случае чего…

– Весьма проницательно! – усмехнулся Райнебот. – Каждый на свой лад. Все может пойти быстро, даже очень. За неделю – от Ремагена до Франкфурта! Сам можешь подсчитать, когда они будут здесь… А теперь послушай, какие выводы делаю из фактов я. Этим жиденком они окрутили Цвайлинга. «Господин гауптшарфюрер, посмотрите разок сквозь пальцы! Если обстановка переменится, мы поступим так же!» Верно? – Райнебот не стал ждать ответа Клуттига и ткнул пальцем в воздух. – Кашу заварил Гефель, он из их организации. Итак, кто стоит за всей историей? Подпольная организация! Усек? Надо схватить Гефеля и поляка в придачу, как его там?

Теперь Клуттиг понял. Он с возмущением подбоченился.

– А что сделаем с Цвайлингом?

– Ничего, – ответил Райнебот. – Возьмем Гефеля и этого самого поляка – и конец нити у нас в руках. Долговязый осел будет еще рад помочь нам разматывать клубок.

Клуттиг поглядел на него с нескрываемым восхищением.

– Ну и бестия же ты!

Восторженное признание его проницательности пришлось тщеславному юнцу по душе. Он побарабанил пальцами по борту кителя.

– Мы займемся этой историей сами, без нашего дипломата, скорее даже – пойдем против него. Надо действовать с умом, господин гауптштурмфюрер, с умом! Дело-то может и провалиться. Я уже говорил тебе и повторяю: если бить, то уж по-настоящему, понятно? Мы можем позволить себе только один удар, и он должен попасть в точку. – Райнебот подошел к Клуттигу вплотную и внушительно сказал: – Только не вздумай делать глупости. Об организации – ни слова, она не существует, понятно? Речь идет только о еврейском ублюдке, уразумел?

Клуттиг кивнул и доверился мудрости Райнебота. Тот не желал терять ни минуты и решительно надвинул на лоб фуражку.

– Идем!

Они рванули дверь и быстро вошли на склад. В замок был вставлен ключ. Райнебот запер дверь.

Заключенные, работавшие у длинного стола, растерянно обернулись. Кто-то из них крикнул:

– Смирно!

Все стали навытяжку. Гефель, которого команда «смирно» застала в канцелярии, оторопел, увидев помощника начальника лагеря с Райнеботом. Он поспешно вышел и по привычке отрапортовал:

– Команда вещевого склада за работой!

Райнебот, держа палец за бортом кителя, прокартавил:

– Пусть построятся!

Гефель громко передал приказ по всем помещениям. В голове у него был сумбур. Со всех сторон сбегались заключенные и торопливо строились в две шеренги. Клуттиг спросил, где Цвайлинг.

– Гауптшарфюрер Цвайлинг еще не приходил, – доложил Гефель.

Ага, подумал Рейнбот, да парень уклоняется.

Наступила зловещая тишина. Заключенные стояли, не шевелясь, и смотрели на Клуттига и Райнебота, которые не произносили ни слова. Первые, самые напряженные мгновения после прихода эсэсовцев пронеслись, как хищные птицы, над головами заключенных, предвещая беду. Наступившая тишина, казалось, окаменела.

Клуттиг подал Райнеботу знак, и тот быстро направился в правый дальний угол склада. А пока что Клуттиг, присев на длинный стол, болтал ногой. Пиппиг с Кропинским стояли рядом в задней шеренге. Пиппиг незаметно ткнул кулаком поляка. В первой шеренге стоял Розе. Его откровенно испуганная физиономия заметно выделялась среди хмуро-сосредоточенных лиц других заключенных. Гефель, замыкавший, как обычно, первую шеренгу, лихорадочно размышлял. Сердце его заколотилось чаще, и он отчетливо слышал биение пульса на шее. Но думал он не о ребенке, а о пистолете «вальтер» калибра 7,65 мм. Кроме Гефеля, никто не знал про тайник, где он хранится.

Ему вдруг пришла на память старая детская игра с поисками спрятанной вещи, и он возликовал: «Холодно, холодно, холодно!» Он мысленно осматривал тайник с оружием, прикидывал, можно ли его обнаружить, и вспоминал, как он мальчиком радовался, когда спрятанную им вещь, несмотря на усердные поиски, никому не удавалось найти.

«Холодно, холодно, холодно!» Он совсем успокоился, тягостное тиканье пульса утихло, волнение улеглось. Теперь он даже искоса наблюдал за Клуттигом, который сидел на столе, постукивая пальцами по колену. Эсэсовец коварно оглядывал неподвижно стоявших, фиксируя каждое лицо; заключенные смотрели прямо перед собой. Царило то парализующее напряжение, которое ежеминутно могло взорваться. Прошло довольно много времени, пока возвратился Райнебот. На его лице блуждала насмешливая улыбка, брови были подняты.

– Пусто! – лаконично изрек он.

Клуттига захлестнула волна ярости. Он соскочил со стола.

– Гефель, вперед!

Гефель вышел из шеренги и остановился в двух шагах перед Клуттигом. Но тот смотрел не на него, а рыскал глазами по заключенным.

– А ну, где тут польская свинья Кропинский? Ко мне!

Кропинский медленно двинулся с места, прошел между рядами и встал рядом с Гефелем. Райнебот подрагивал коленкой. Розе стоял, оцепенев, и изо всех сил старался не сгибать ног, которые сделались словно ватными. Лица заключенных были жестки, сумрачны, неподвижны. Пиппиг переводил взгляд с Клуттига на Райнебота.

Клуттиг задыхался от бешенства. Голова его словно одеревенела. Он пытался овладеть собой.

– Где ребенок? – зловеще прошипел он сквозь зубы.

Кропинский от волнения проглотил слюну. Никто не издал ни звука. Клуттиг мгновенно потерял самообладание.

– Где еврейский ублюдок, я спрашиваю?!! – взвизгнул он и с пеной у рта накинулся на Гефеля: – Отвечайте, вы!!!

– Здесь нет никакого ребенка.

Клуттиг взглядом призвал на помощь Райнебота; от злости слова застревали у него в глотке.

Райнебот неторопливо подошел к Кропинскому, притянул его за куртку и почти дружелюбно спросил:

– Говори, поляк, где ребенок?

Кропинский энергично замотал головой:

– Я не знать…

Райнебот размахнулся. Искусный боксерский удар пришелся точно в подбородок Кропинскому. Удар был настолько сильным, что Кропинский отлетел к шеренге. Товарищи подхватили его. Изо рта у поляка потекла алая струйка.

Райнебот опять схватил Кропинского за грудки и повторил удар. Кропинский осел мешком. Райнебот сунул палец за борт кителя.

Своими ударами он подал Клуттигу сигнал, и тот принялся исступленно молотить кулаками по лицу Гефеля.

– Где еврейский ублюдок? – визжал эсэсовец. – Выкладывай!

Гефель прикрыл руками голову. Тогда Клуттиг с такой яростью пнул его сапогом в живот, что Гефель, вскрикнув, согнулся.

Пиппиг тяжело дышал. Он судорожно сжимал кулаки. «Продержаться, продержаться! – внушал он себе. – Они уже под Оппенгеймом! Осталось недолго. Продержаться, продержаться!..»

Внушал ли он эти мысли себе или двоим избитым? Он не знал, но чувствовал, словно его мысли обладали такой силой, что могли передаться им и поднять дух товарищей.

У Клуттига дрожала нижняя губа. Он оправил китель. Гефель с трудом выпрямился. Удар сапогом чуть не вышиб из него дух. Опустив голову, он хрипло дышал. Кропинский валялся без движения.

Райнебот лениво взглянул на свои часы.

– Даю вам всем минуту сроку. Кто скажет, где спрятан жиденок, получит награду.

Заключенные словно оцепенели. Пиппиг вслушивался в тишину. Неужели кто-нибудь заговорит? Он поискал глазами Розе. Тот стоял спиной к нему, но Пиппиг заметил, что у Розе дрожат руки.

После бесконечно долгих тридцати секунд Райнебот снова взглянул на часы. Внешне он казался беззаботным, но на самом деле напряженно думал. «Нагнать на болванов страху, – решил он, – и они размякнут».

– Еще тридцать секунд, – любезно сообщил он, – и мы заберем этих двух… к Мандрилу… –    Он сделал выразительную паузу и растянул губы в коварной усмешке. – Если с ними там что-нибудь случится, это будет на вашей совести.

Избегая смотреть на заключенных, он уставился на часы, словно спортивный судья на старте.

Взгляд Клуттига блуждал по лицам. Обе шеренги стояли неподвижно, будто отлитые из металла. Пиппига пробирала дрожь. Не взять ли все на себя? Выйти вперед и сказать: «Я спрятал ребенка, я один…»

Минута истекла. Райнебот опустил руку с часами. Пиппига словно толкнули в спину: «Ну выходи!» Но он не тронулся с места.

Райнебот носком сапога ткнул Кропинского в бок.

– Встать!

«Ну давай, выходи же!» – Пиппигу в самом деле показалось, что он двинулся вперед, невесомый, как во сне. Кропинский, шатаясь, поднялся и от пинка Райнебота отлетел к двери. Не страх и не трусость удерживали Пиппига. Остановившимися глазами смотрел он вслед Гефелю, когда тот пошел к двери…

Заключенные еще долго стояли, парализованные происшедшим, пока Розе, потрясая кулаками, не завопил истошным голосом:

– Я больше не могу!

Тогда наконец ряды ожили, и Пиппиг очнулся от оцепенения. Он протолкался к Розе, схватил его за куртку и пригрозил кулаком:

– Заткнись!

Цвайлинг выжидал, пока все окончится, и лишь тогда появился на складе. Он искоса поглядывал на заключенных. Одни сидели в канцелярии, ничего не делая, другие стояли у длинного стола. При появлении шарфюрера они зашевелились, делая вид, что работают.

Цвайлинг, стараясь не замечать угнетенного состояния заключенных, направился было в свой кабинет. У него вдруг появилось неприятное чувство. Неужели они догадались, что записку подбросил он? Цвайлинг нерешительно остановился и скривил лицо, изображая улыбку.

– Что это у вас такие глупые рожи? Где Гефель?

Стоявший у стола Пиппиг сосредоточенно развязывал мешок с одеждой.

– В карцере, – мрачно ответил он, не глядя на Цвайлинга.

– Он что-нибудь натворил? – Цвайлинг облизнул нижнюю губу.

Пиппиг не ответил, молчали и другие, и это отбило у Цвайлинга охоту продолжать расспросы. Не говоря ни слова, он ушел в кабинет, провожаемый подозрительными взглядами заключенных. Пиппиг сквозь зубы выругался ему вслед. Цвайлинг бросил на стул коричневое кожаное пальто и задумался. Неприятное чувство не исчезало. Все говорило о том, что заключенные его подозревают. Он угрюмо смотрел в одну точку. Лучше держать себя ровно, делать вид, будто ничего не знаешь.

Он позвал Пиппига.

– Расскажите-ка, что тут стряслось?

Пиппиг ответил не сразу.

В эту минуту, когда речь зашла о судьбе двух его любимых товарищей, у Пиппига возникло неодолимое желание дать волю своим самым глубоким чувствам; он питал обманчивую надежду, что ему удастся смягчить сердце того, кто сидит сейчас перед ним, прощупывая его взглядом. Что более высокое и благородное мог доверить Пиппиг эсэсовцу, чем свое вечно попираемое человеческое «я», заточенное в полосатую серо-синюю одежду, как в клетку? Стремление заговорить по-человечески было так сильно, что сердце уже готово было размягчиться, и на какой-то миг Пиппиг поверил, что это осуществимо. Мысли уже начали складываться в слова. Но вдруг, будто прозрев, он увидел всю подлость и коварство, написанные на лице Цвайлинга, и сдержал свой порыв.

Если его полосатая одежда была клеткой, в которой был заточен человек, то за серой формой эсэсовца, как за непробиваемой броней, притаился враг, хитрый, трусливый и опасный, как дикая кошка в джунглях.

Перед Пиппигом сидел доносчик, достаточно хладнокровный, чтобы использовать предложенное ему в минуту слабости человеческое доверие, а потом его растоптать, если это будет выгодно.

Пиппигу стало стыдно, что он чуть не поддался зову сердца.

– Ну рассказывайте же!.. – услышал он голос Цвайлинга.

Пиппиг был теперь холоден и спокоен.

– Что же могло стрястись? Гефеля и Кропинского из-за ребенка погнали в карцер.

Цвайлинг заморгал.

– Выходит, кто-то донес.

– Так точно, гауптшарфюрер, – быстро ответил Пиппиг, – кто-то донес.

– Значит, среди вас есть подлец? – помедлив, сказал Цвайлинг.

– Так точно, гауптшарфюрер, среди нас есть подлец!

С каким ударением произнес он это слово!

– И они, наверно… взяли… это самое с собой?

– Нет, гауптшарфюрер!

– Где же оно?

– Не знаю.

Цвайлинг явно был озадачен.

– Как же так? Вчера вечером оно еще было здесь.

– Не знаю.

Цвайлинг вскочил.

– Я сам его видел!

Теперь он себя выдал. То, что Пиппиг до сих пор только подозревал, превратилось в уверенность: доносчиком был Цвайлинг и никто иной!

Цвайлинг уставился в непроницаемое лицо Пиппига. И вдруг заорал:

– Пусть все построятся, вся команда! Мы найдем этого подлого пса! – Но в тот же миг передумал. Одним прыжком подскочив к Пиппигу, который уже взялся за ручку двери, он проговорил доверительно: – Нет, Пиппиг, так не годится! Не будем пока говорить об этом. За мое порядочное отношение к вам и меня могут потянуть к ответу. Не стоит трезвонить о наших делах! Постарайтесь выяснить, кто этот подлец, и дайте мне знать. Он у нас попляшет!

С нетерпением ожидая согласия Пиппига, Цвайлинг высунул кончик языка. Но Пиппиг молчал. Он, как положено, повернулся кругом и вышел из кабинета. Цвайлинг через перегородку посмотрел ему вслед. Рот эсэсовца остался разинутым.

Из окна Кремер видел, как через аппельплац прошли арестованные, а за ними Клуттиг с Райнеботом. Кропинский шатался, Гефель шел, опустив голову.

У окон канцелярии стояли заключенные и во все глаза следили за группой.

К Кремеру влетел Прёлль. Те четверо уже дошли до ворот. На таком расстоянии трудно было что-нибудь разглядеть. И все-таки Кремер и Прёлль заметили, что арестованных увели в правое крыло административного здания.

Карцер поглотил их.

– Вон, – выдавил из себя Кремер.

Прёлль, не в силах произнести хоть слово, испуганно смотрел на Кремера, и в его глазах застыл вопрос: «За что?»

Лицо Кремера было мрачно.

Весть о случившемся быстро облетела лагерь. Арест Гефеля был предупреждением об опасности. Что же произошло? Заключенные разносили волнующую новость по блокам. В барак оптиков ее принес рассыльный.

– Только что в карцер упрятали Гефеля и одного поляка. Их привели Клуттиг с Райнеботом. Скверная история…

Прибула и Кодичек озабоченно переглянулись: военный инструктор в карцере? Что бы это значило? Новость достигла и лазарета. Ван Дален, узнав о ней, ничего не сказал. Он мыл под краном грязные бинты. Его густые брови задумчиво сдвинулись. Дело принимало опасный оборот. Велико было искушение бросить все и бежать к Бохову. Однако, рассудив, он остался, ибо высший закон всех подпольщиков предписывал – никогда не привлекать внимания к себе. В случае прямой угрозы он своевременно получит указания.

На Шюппа, слонявшегося возле вещевого склада, налетели с расспросами заключенные, работавшие в бане. Они поделились новостью с Богорским, но тот, скрывая озабоченность, равнодушно заметил:

– Ну что могло случиться? Наверно, Гефель был неосторожен.

Бохов узнал об аресте от дневальных, принесших весть из кухни. Он был так встревожен, что не мог усидеть на месте. Воспользовавшись первым предлогом, он поспешил в канцелярию. Ему повезло – он застал Кремера одного. Тот втайне боялся встречи с Боховом. Староста слишком хорошо знал, почему он предоставил обремененному заботами Гефелю самому справляться с заданием Бохова. Неодолимое чувство сострадания усыпило его бдительность, и он, передав распоряжение, закрыл на дальнейшее глаза. Лишь бы этого больше не касаться! Ничего не видеть, ничего не знать!

Движимый тем же побуждением, Кремер горячо возражал Бохову, когда тот стал упрекать его в том, что он не проследил до конца за отправлением ребенка.

– Я свой долг выполнил! – защищался он.

Бохов молчал. Будучи человеком дисциплинированным, он привык воспринимать действительность такой, какая она есть, и понимал, что бессмысленно спорить о совершенной ошибке. Арест Гефеля создал опасное положение. Бохов догадывался, что между этим арестом и стараниями Клуттига и Райнебота нащупать подпольную организацию существовала связь. Эти двое, несомненно, подозревали в Гефеле подпольщика. Из-за одного только ребенка они не стали бы действовать так открыто. Ребенок был для них не значительнее кошки. Чтобы найти кошку на вещевом складе, было бы достаточно послать блокфюрера, но они пришли лично.

Поджав губы, Бохов мучительно искал выхода и не находил.

– Что же делать?

Кремер беспомощно пожал плечами.

– Из лагеря ребенка теперь не вывезти. Хорошо еще, что я вовремя распорядился убрать его со склада. Все подстроил Цвайлинг.

Бохов слушал его вполуха. Он размышлял. Только Кремер, лагерный староста, может разузнать, что происходит с Гефелем и Кропинским в карцере. Бохову, конечно, стоило сначала обсудить вопрос с товарищами из ИЛК, но действовать надо было срочно, а потому оставалось только посоветоваться с самим собой и решить, верен ли его план.

– Послушай, Вальтер! – сказал он наконец. – Ты должен помочь. Теперь нет необходимости скрывать что-либо от тебя. Ты все равно знаешь больше, чем я могу тебе сказать.

– Чего я не должен знать, я не знаю даже тогда, когда знаю, – возразил Кремер.

– Нас никто не подслушивает?

– Говори, – проворчал Кремер.

Бохов понизил голос:

– Тебе известно, что у нас есть оружие. Где мы его прячем – вопрос второстепенный. Гефель – военный инструктор групп Сопротивления. Один из самых нужных нам товарищей! Тебе понятно?

Кремер насупил брови и молча кивнул.

– Что с ним сейчас творят в карцере, никто не знает, – продолжал Бохов. – Несомненно одно, они постараются выжать из него все, что им нужно. Если Гефель не устоит, из-за него может погибнуть вся организация. Ему известно, где хранится оружие, он знает товарищей из групп Сопротивления, знает нас, подпольное руководство…

Бохов умолк. Молчал и Кремер. Он засунул руки в карманы и смотрел, не мигая, перед собой. От стойкости одного человека зависела жизнь многих, если не всего лагеря!

Кремер был потрясен. Он ясно сознавал чудовищность создавшегося положения.

– Надо было посоветоваться с тобой раньше, – продолжал после паузы Бохов. – Тогда бы ты успел забрать у Гефеля ребенка прежде, чем о нем пронюхал Цвайлинг…

Кремер молча кивнул.

– Послушай, Вальтер, ты должен выведать, держится ли Гефель. Мы не можем проникнуть в карцер. Как это устроить, тебе виднее, я тут не советчик. Может быть, используешь Шюппа?

Кремер уже и сам подумал об этом.

– Сразу же сообщай мне обо всем, что узнаешь. Тебе теперь ясно, в чем дело. И будь осторожнее, Вальтер! Тому, кого привлечешь, говори лишь самое необходимое… об остальном – молчок!

– Мог бы этого и не объяснять, – проворчал Кремер.

Бохов похлопал его по плечу:

– Знаю, знаю…

Не в характере Бохова было терять при опасности голову. Он был мужествен, но без лихости, он взвешивал, наблюдал, рассчитывал. Если что-либо признавал правильным, то осуществлял это не спеша, но настойчиво, нередко даже без ведома товарищей. Так, например, он действовал в августе 1944 года, когда, воспользовавшись паникой при налете американской авиации, удалось пронести в лагерь шесть карабинов. Бохову поручили тогда побыстрее спрятать драгоценное оружие в абсолютно безопасном месте, держать его в сохранности и под рукой. В ту же ночь Бохов нашел простейший способ решить сложную задачу. Кён ему при этом помогал.

На следующий же день он доложил ИЛКу, что задание выполнил. На вопрос, где спрятано оружие, он ответил: «В лазарете», но категорически отказался уточнить место: «Если бы я предложил вам это место, вы наверняка были бы против».

Товарищи испугались: вдруг что-нибудь не так? Но он отмолчался.

– Ищите, – говорил он, равнодушный ко всем упрекам и сомнениям. – Тому, кто найдет оружие, отдам свой хлебный паек за неделю.

Ван Дален, работавший в лазарете, облазил все закоулки. Кодичек и Прибула, когда им представлялся случай побывать в лазарете, обшаривали взглядом все места, которые, по их мнению, могли служить тайником. Эта игра в прятки вызывала у них досаду, а Бохова веселила. Только Богорский не принимал в ней участия.

– Уж если Герберт возьмется, то сделает, как надо!

Однажды в воскресный день в конце августа Бохов, Кодичек и Прибула направились в лазарет. К ним присоединился ван Дален. И вот все четверо сели на скамью напротив главного барака. Они пришли сюда, потому что Бохов согласился наконец показать им тайник.

– Ну же, ты говорить, где они, – торопил его Прибула. Он подразумевал карабины.

Бохов улыбнулся.

– Да ты сидишь перед ними!

Прибула и другие стали посматривать украдкой на стену барака. Бохов помог им, указав головой на зеленые цветочные ящики под окнами. В ящиках цвела красная герань.

Ван Дален смекнул первым.

– Там, внутри? – пораженный, прошептал он.

Бохов подтвердил взглядом. Все безмолвно уставились на цветочные ящики. Бохов дал товарищам вдоволь полюбоваться.

– Согласились бы вы со мной, – спросил он, – если бы я предложил вам это хранилище?

Никто не ответил, но все явно были недовольны.

– Это рискованно, – сказал наконец ван Дален.

– Зато надежно, – возразил Бохов. – Кто ищет спрятанное, роется в углах, но проходит мимо всего, что лежит у него под носом, а кроме того…

Бохов запнулся. С дороги к главному бараку направлялся эсэсовец. Он прошел мимо цветочных ящиков, не обращая на них внимания, но перед последним, ближайшим к двери, остановился. Что-то в этом ящике заинтересовало его. Прибула испуганно схватил Бохова за руку. Они увидели, как эсэсовец выпрямил цветок, свисавший из ящика, и вдавил его стебель в землю. С невероятным напряжением они следили за действиями эсэсовца. Бохов спокойно улыбался. И как только эсэсовец вошел в барак, он продолжил прерванную фразу:

– …а кроме того, сентиментальная бестия губит людей, но не цветы…

Все молчали. Эта сцена их убедила.

– Задание выполнено, – спокойно сказал Бохов. – Вещи спрятаны надежно, в любое время под рукой, и Кён тщательно завернул их в промасленные тряпки.

При расставании Бохов прищурил один глаз.

– Могу я оставить хлебный паек себе?

Ван Дален, качая головой, ушел в лазарет. Прибула в знак одобрения дал Бохову тумака.

Бохов рассмеялся.

Зима прошла. Герань давно завяла. А цветочные ящики по-прежнему стояли под окнами, не привлекая внимания. Земля в них была сухой и невзрачной…

Теперь уже Бохов не был так спокоен, как тогда. Он пошел к Богорскому. Дорог был каждый час, ибо каждый час можно было ждать беды. Боясь упустить время, Бохов решился нарушить заповедь осторожности. Может быть, удастся посоветоваться с Богорским без помех. На помощь пришел случай.

Шарфюрер бани торчал в своей комнате, душевая была пуста, а заключенные заняты тем, что перетаскивали в дезинфекционное отделение одежду прибывших с последним этапом. Богорский был там же. Недолго думая, Бохов схватил охапку тряпья и понес ее в дезинфекционную. Богорский, разгадав его маневр, незаметно пошел вслед за ним. Заключенных нечего было опасаться, а в дезинфекционной им никто не помешает. Они встали за грудой одежды; оттуда была видна дверь. Богорский уже знал об аресте.

– Если расколют Гефеля… если он не выдержит…

Они молча посмотрели друг на друга. Богорский развел руками. Он не знал, что сказать. Опасность была столь велика, что они едва решались о ней говорить. Темная и зловещая, она горой надвигалась на них. Они понимали свою беспомощность. Что могут они сделать, если Гефель назовет хоть одно имя?

Тогда цепь размотается! И потянет всех в пучину. Как хорошо ни была законспирирована их организация, она все же состояла из людей, правда, решительных, готовых встретить любую опасность, но тем не менее живых людей. А там, в строго изолированных камерах карцера, царили другие законы. Там человек был наедине с самим собой; а кто может сказать о себе, что, несмотря на телесные и душевные пытки, он останется твердым, как сталь, и не превратится в жалкую тварь, в истерзанный ком человеческой плоти, в котором перед лицом страшной боли и неизбежной мучительной смерти не возобладает животный страх и не окажется сильнее воли и мужества? Каждый из них дал клятву скорее умереть, чем совершить предательство. Но дать клятву – одно, а сдержать ее – другое, и тут все зависит от силы духа человека, которую не определишь заранее.

Быть может, уже в эту минуту Гефель лежит изувеченный, с трепетом думает о жене и детях и, слабея, называет одно-единственное имя, имя, которое он, возможно, считает не столь важным. И вот цепь начинает разматываться…

Кто из тысячи членов групп Сопротивления может с уверенностью сказать, что там, в карцере, у него окажется достаточно сил, чтобы выстоять до конца?

– Провал вполне возможен, – прошептал Бохов.

Богорский, задумчиво глядевший в одну точку, печально улыбнулся, как бы отметая путаницу неспокойных мыслей и преодолевая минутную слабость.

– Что будет, – тихо произнес он, – мы не знаем. Мы еще ничего не знаем.

Лицо Бохова помрачнело.

– Мы должны доверять Гефелю, – сказал Богорский.

– Доверять, доверять! – рассердился Бохов. – Ты так уверен, что он выдержит?

Богорский поднял брови.

– Разве ты можешь знать это обо мне? Или о себе? Или о других?

Бохов недовольно отмахнулся от жестоких вопросов.

– Конечно, никто этого о себе не знает. Вот потому-то Гефелю и не следовало впутываться в историю с ребенком. С самого начала. Ну а что вышло? Сперва он прячет ребенка у себя, потом грубо нарушает дисциплину, а теперь сидит в карцере и…

– Ты тоже допустил ошибку.

– Я?.. – вспыхнул Бохов. – При чем тут я?

– Ты говоришь, это не твое дело, это дело Гефеля.

– Ну и что? – возразил Бохов. – Разве я не приказал Гефелю убрать ребенка из лагеря?

– Кто это приказал? Твое сердце это приказало?

Бохов всплеснул руками.

– Ради бога, Леонид, к чему ты клонишь? Разве мало того, что Гефель, послушавшись голоса сердца, дал маху? А теперь ты требуешь, чтобы я…

– Нехорошо, очень нехорошо! – Богорский нахмурился. – Ты сделал ошибку от ума, а Гефель – от сердца. Голова Герберта и сердце Андре действовали врозь. И это нехорошо.

Бохов не возражал. Ему были чужды рассуждения, которыми руководит чувство. Он бросил в кучу принесенные им вещи и с угрюмым видом слушал упреки Богорского.

Он, Бохов, только приказывал и распоряжался, оставив Гефеля наедине с его душевной мукой. Вместо того чтобы ему помочь, Бохов просто отослал его. «Ты должен вернуть ребенка поляку, и баста!»

Бохов в ярости ударил кулаком по куче тряпья.

– А что я мог сделать?

Богорский пожал плечами.

– Не знаю… –    сказал он.

– То-то, – с торжеством ответил Бохов.

Богорский остался невозмутим. Он знал, что ошибки и правильные поступки неразлучны, как свет и тень. Бохов совершил ошибку, но он с таким же успехом мог поступить и правильно.

– Харашо, – сказал Богорский по-русски.

Убрать ребенка из лагеря! Это было необходимо, и он, Бохов, потребовал этого от Гефеля.

– Ладно, – согласился Богорский, – но почему же Гефель этого не сделал?

Бохов вскипел:

– Потому что он… – и вдруг замялся под взглядом Богорского.

Может он и правда чересчур жестоко отнесся к велению сердца Гефеля?

Голова сама по себе, сердце само по себе…

Наверно, ему следовало самому проследить за тем, чтобы ребенка действительно увезли из лагеря… Может, надо было до последней минуты контролировать Гефеля? Может, он лишь потому предоставил все Гефелю, что и сам, будучи рассудочным и хладнокровным, поддался тому же человеческому чувству, что и Кремер, который, добросовестно выполнив данное ему поручение, закрыл на дальнейшее глаза. Оставшись один, Гефель вынужден был взвалить всю тяжесть на себя. Кто виноват? Никто? Все? Кто сделал ошибку? Никто не сделал! Все сделали!.. Бохов смотрел в глаза другу…

Человеческие глаза! В их сиянии, как в бездонном море, скрывались тайны знания и незнания, все ошибки и заблуждения сердца, понимание и постижение, вся любовь. Бохов был глубоко взволнован. Он думал: «Ты человек, докажи это!..»

Думал он о себе? О Гефеле? Или это была мысль широкая, как мир, охватывавшая всех, кто зовется человеком?

Ты человек, докажи это!..

Бохов чувствовал, что за пределами рассудка лежала непостижимая бездна, где все слова и мысли не найдут отклика и откуда не дождешься ответа. Быть может, и Гефель, заглянув в эту бездну, поступил так, как само собой разумелось, без лишних сомнений.

Вина? Ошибка?

Человек, считающий себя достойным этого звания, обязан прежде всего исполнить свой высший долг.

В груди Бохова поднялась буря. Он боялся расчувствоваться.

– Так что же нам делать? – спросил он сухо, скрывая за этим тоном свою слабость.

Богорский опять пожал плечами. Что они могут сделать?.. Все занятия по военной подготовке немедленно прекратить. Оружие пусть лежит в тайниках, боевым группам не собираться. Разветвленной сети подполья затаиться. Вот все, что можно сделать. И ждать, терпеливо ждать.

Посадка в карцер состоялась без каких-либо издевательств над арестованными. Обычных жестокостей не было. Мандрак, шарфюрер карцера, только собрался завтракать – из его комнаты тянуло приятным запахом жареного картофеля. Жуя, он вышел в проход и по знаку Клуттига запер Гефеля с Кропинским в камеру. Второй кивок Клуттига означал, что Мандрака приглашают в кабинет Райнебота. Мандрак, не торопясь, пропустил обоих начальников вперед, зашел к себе, облачился в форменный китель и застегнулся на все пуговицы. Затем спокойно проследовал в комнату коменданта. Он остался стоять, хотя Клуттиг и Райнебот сели. Клуттиг нервно затягивался сигаретой. Райнебот, небрежно развалясь на стуле, сунул большой палец за борт кителя. Мандрак кончил жевать.

– Послушайте, коллега, – начал Клуттиг, – эти двое – особый случай, мы займемся ими вместе.

– Допрос – до признания, – вставил Райнебот и злобно ухмыльнулся.

Клуттиг заклинающе поднял руку.

– Ради бога, не угробьте их: они нам нужны.

Он изложил Мандраку суть дела, подчеркнув, что Гефель – ключ, который поможет раскрыть подпольную организацию. Мандрак слушал молча и только раз облизнул губы. На его мертвенно-землистом лице, изрытом множеством оспин, не отразилось ни малейшего интереса. Тупой взгляд его мрачных, тусклых глаз тоже ничего не выражал. В том, как он стоял перед начальством, чувствовалась угодливость.

Клуттиг поднялся.

– Теперь вы знаете, – с ударением сказал он, – в чем ваша задача.

Мандрак медленно засунул руки в карманы брюк и тихо спросил:

– Что же мне с ними делать?

Райнебот побарабанил пальцами.

– Приласкай их, Мандрил, приласкай! – цинично сказал он.

Мандрак искоса взглянул на Райнебота, и по его лицу скользнуло что-то вроде усмешки. Ему нравилось, когда его называли Мандрилом. В этой отвратительной кличке было что-то первобытное, устрашающее, Мандраку она доставляла наслаждение. Он говорил мало, спрашивал еще меньше. И когда Клуттиг опасливо вмешался: «Нет, Мандрил, оставьте пока обоих в покое, мы еще поговорим», – Мандрил медленно повернул к нему голову и лишь молча кивнул. Он направился к выходу, и казалось, ему трудно было вытащить из кармана руку, чтобы взяться за дверную ручку. Выйдя, он захлопнул дверь ногой и двинулся в карцер. Длинный, шириной не более двух метров коридор был постоянно погружен в полутьму. Несколько лампочек на потолке своим тусклым светом только сгущали царивший здесь сумрак. Коридор запирался прочной решетчатой дверью, а в другом конце его было забранное прутьями окошко. За массивными, окованными железом деревянными дверями камер не было слышно ни звука. Камеры располагались по обе стороны коридора, окоченелые и застывшие, как мертвецкие. Единственным живым существом здесь был бесшумно сновавший по коридору уборщик Фёрсте.

Мандрил подошел к камере помер пять и отодвинул крышку глазка. Долго смотрел он в отверстие. В камере не было ни стола, ни стула, ни тюфяка, ни одеяла. Пустой четырехугольный ящик длиной в два метра, высотой в три и шириной в полтора. Единственным инвентарем была электрическая лампочка в проволочной сетке, подвешенной к потолку. Окошко в наружной стене было забрано толстой решеткой. Мандрил отпер камеру. Гефель и Кропинский встали навытяжку. Не говоря ни слова, Мандрил схватил Кропинского за грудки и рванул его к двери. То же он проделал с Гефелем, поставив его рядом с Кропинским. Затем проверил, как стоят арестанты, и пнул обоих в коленные чашечки.

– Стоять смирно! – мрачно произнес он. – Кто шевельнется, буду бить, пока ему не станет весело.

Он вышел из камеры и подозвал к себе Фёрсте.

– Жратвы не давать.

Фёрсте выслушал приказ, стоя навытяжку.

Гефель и Кропинский замерли, словно два испуганных зверька. Они не сводили глаз с двери, ожидая самого ужасного, что могло разразиться в любую минуту. Их мысли оцепенели, только слух был напряжен до предела. Они прислушивались к лагерным шумам, проникавшим сюда от ворот. Там, за стенами карцера, все шло заведенным порядком. Как странно!..

Дежурный блокфюрер кричал на кого-то, быстро и сторожко постукивали деревянные башмаки… В громкоговорителе раздался щелчок включенного микрофона, загудел ток, и чей-то голос вызвал капо, ведавшего учетом рабочей силы. Через некоторое время другой голос пригласил какого-то оберштурмфюрера к начальнику лагеря. Потом через ворота протопало множество деревянных башмаков, будто провели конский табун. Блокфюрер бесновался, орал… Гефель стал внимательнее, оцепенение прошло. Он вслушивался в деловую суету лагерного дня, которую раньше совсем не замечал. Теперь она врывалась ему в уши, подобно тревожным звонкам трамвая. Возникали странные мысли. Ты же в концентрационном лагере! А что это такое? Он вдруг обнаружил, что совсем забыл о внешнем мире, о тамошней жизни. Ни мыслью, ни чувством он не мог проникнуть по ту сторону колючей проволоки. Единственно сущим и понятным были рявканье блокфюрера, вечные крики, топот и суета. В минуты напряженного внимания эта действительность тоже показалась Гефелю призрачной, нереальной. И вдруг он подумал совершенно отчетливо: «Нет, ведь это все не настоящее, это просто наваждение!»

И в эту призрачную действительность из безвестной дали вдруг влетели слова, исполненные бесконечной нежности: «…горячо целую тебя…»

Но и они прозвучали призрачно, мелькнули каким-то пунктиром…

Гефель дрожал от охватившего его озноба. Он таращил глаза на откидную створку «кормушки», забыв о стоявшем рядом Кропинском… И тут что-то будто восстало внутри него, словно открылось второе дыхание, и Гефель внезапно увидел действительность! Она была далеко, но она приближалась, неудержимая, на танках и пушках! Настоящим было только это! Ничего иного!

Тут он вспомнил о Кропинском.

– Мариан, – выдохнул он, так как говорить было запрещено.

– Так? – дохнул в ответ Кропинский.

– Американцы подходят все ближе… Ждать недолго.

Кропинский ответил не сразу:

– Ведь я говорить, всегда…

Больше они не произнесли ни слова. Стояли, не шевелясь. Но в душе каждый почувствовал опору. Вновь пробудившееся ощущение жизни горячей волной растекалось по жилам.

Клуттиг волновался, словно актер перед выходом на сцену. Он сидел с Райнеботом в столовой. Взяв бутылку вина, они расположились в укромном углу и шептались. Стекла очков Клуттига азартно поблескивали. Ему не терпелось посмаковать «добычу» заранее. Райнебот сощурил глаза.

– Сперва мы им хорошенько всыплем, – предложил он. – Потом пусть поварятся в собственном соку, а ночью – допрос до признания.

Клуттиг, беспокойно ерзая на стуле, пил бокал за бокалом.

– А если ничего не вытянем?

Райнебот утешил его:

– Будем лупить до тех пор, пока они не забудут, самцы они или самки. Не беспокойся, запоют соловьями. – Райнебот отпил глоток, смакуя. – Не надирайся! – упрекнул он Клуттига, который залпом осушил очередной бокал.

Клуттиг нервно облизал губы.

– А вдруг мимо? – спросил он озабоченно. – Промахиваться нам нельзя!

Райнебот был невозмутим. Откинувшись на стуле, он холодно ответил:

– Знаю, Роберт, знаю!

Клуттиг горячился за двоих.

– Что ты за человек, Герман? Как ты можешь быть спокоен?

Рисуясь, Райнебот вытянул губы и наклонился к Клуттигу. Тот впитывал в себя каждое слово, которое нашептывал ему Райнебот.

– Сейчас самое время показать, на что мы годны. Ты что-нибудь понимаешь в психологии?.. Так вот, слушай, господин помощник начальника! Гефель и другой… как его… для лагеря умерли. Их единственное общество теперь – мы. Ты, я и Мандрил. Пусть думают, что сам господь бог от них отвернулся. – Он постучал пальцем по локтю Клуттига. Тот, не отрываясь, смотрел в хитрое лицо Райнебота. Затем, выждав, пока его идеи проникли в мозг Клуттига, юнец продолжал: – Чем более заброшенными они себя будут чувствовать, тем легче нам удастся расколоть их. Мандрилу позволим забавляться с ними, как ему угодно, только не угробить.

Клуттиг кивнул в знак согласия.

– Мы выколотим из Гефеля одно имя за другим. Все будет ол райт… Изучать английский язык и быть начеку! Понятно, господин помощник начальника лагеря? – Он встал, бормоча: – «К оружию, народ!»

– Куда? – спросил Клуттиг.

– Лупить, – любезно ответил Райнебот.

– Прямо сейчас? – Клуттиг осовелыми глазами смотрел на Райнебота.

– Куй железо, пока горячо! – промолвил тот.

Мандрил отпер камеру. Молча схватив Гефеля, он вышвырнул его в коридор. За ним последовал Кропинский. Мандрил повернулся к ним спиной и запер камеру. Гефель и Кропинский обменялись взглядом, полным испуга, но и решимости. Пинками Мандрил погнал арестованных по коридору мимо Фёрсте, прижавшегося к стене, и вывел из карцера. В большой комнате блокфюреров в противоположном крыле здания уже стояла «кобыла». Здесь толклись свободные от службы эсэсовцы, которых привлекло предстоявшее зрелище. Позади «кобылы» сидел на стуле Клуттиг и покачивал ногой. Когда Мандрил втолкнул обоих узников в комнату, Райнебот подошел к Кропинскому и взял его за пуговицу куртки.

– Где жидовский ублюдок? – спросил он. Кропинский ничего не ответил, и Райнебот повысил тон: – Подумай, поляк!

У Кропинского забегали глаза, он искал лазейки:

– Я не понимать немецкий…

Это прозвучало беспомощно и нелепо.

– Ах, ты «не понимать немецкий»? – отозвался Райнебот. – Мы тебе сейчас дадим урок немецкого языка.

Не без умысла Райнебот принялся сначала за Кропинского. Пусть Гефель посмотрит. Райнебот дал знак.

Трое блокфюреров схватили Кропинского и толкнули к «кобыле». Его ноги засунули в особый ящик-хомут и крепко зажали. Затем эсэсовцы сдернули с Кропинского штаны и уложили его грудью на лоткообразную решетку. Ягодицы выступали вверх. Отработанными приемами два блокфюрера схватили поляка за запястья и прижали плечи. Третий прижал его голову к решетке. Теперь тело лежало неподвижно, словно привинченное. Тем временем Райнебот и Клуттиг готовились. Райнебот тщательно натянул кожаные перчатки и согнул длинную, в палец толщиной, камышовую трость, проверяя ее словно рапиру. После этого началась экзекуция.

Гефель стоял вытянувшись, сдавленный крик комом застрял в горле, сердце отчаянно стучало. «Кобыла» притягивала его взор. Райнебот расставил ноги и, примериваясь, коснулся тростью голых ягодиц. Изящным движением он размахнулся, и в тот же миг трость со свистом рассекла воздух. Хлясть! Кропинский дернулся, это было заметно лишь по тому, как чуть приподнялось зажатое эсэсовцами тело. После Райнебота стегнул Мандрил. Его удар, нанесенный с такой же силой, но без спортивной элегантности Райнебота, пришелся в поясницу.

Кропинский хрипел, его поясница дрожала. Блокфюреры еще сильнее придавили ему плечи. Теперь снова взял трость Райнебот. Он сладострастно выпятил нижнюю челюсть и, прищурившись, нацелился в огненно-красную полосу, оставшуюся от первого удара. Кропинский пронзительно вскрикнул. Мандрил с равнодушным видом деловито бил по почкам. Удар следовал за ударом. Райнебот почти со снайперской меткостью бил по одному и тому же месту. Набухший рубец лопнул, брызнула кровь и потекла по ногам. Кропинский, полузадушенный, глухо стонал. Райнебот, казалось, только и ждал этого.

Его плотоядная улыбка стала жестче, глаза сузились в щелочки, а трость точно ложилась на кровоточащую рану. Кропинский обмяк. Райнебот и Мандрил прервали экзекуцию. Блокфюреры отпустили безжизненное тело, и один из них вылил ведро воды на потерявшего сознание поляка. Райнебот пристально поглядел на Гефеля. Тот словно остолбенел. На его лице застыл ужас. Он почувствовал, что Райнебот смотрит на него. Их взгляды встретились. Райнебот видел, как подействовало на Гефеля зрелище, и был доволен. Тонкая улыбка играла у него на губах, он перевел взгляд на Клуттига, как бы делясь с ним впечатлением. Мандрил тем временем закурил.

Кропинский зашевелился, пытаясь подняться. Казалось, ему не удается сориентироваться. Блокфюреры схватили его и снова прижали к решетке. Мандрил отбросил сигарету, и экзекуция продолжалась. Придя в себя от холодной воды, поляк начал кричать, эсэсовцы с трудом удерживали его метавшееся тело. Градом сыпались свирепые удары, пока наконец оба палача не нашли, что довольно. Блокфюреры стащили истерзанного Кропинского с «кобылы» и отшвырнули в сторону. Кропинский рухнул мешком.

– Встать! – рявкнул Клуттиг.

Кропинский машинально повиновался. Цепляясь дрожащими руками за стену, он поднялся и стоял, шатаясь.

– Натяни штаны, свинья! – снова заревел Клуттиг. – Ты что, своим добром похвастать захотел?

Кропинский повиновался, как автомат.

Окровавленным концом трости Райнебот ткнул Гефеля в грудь и указал на «кобылу». Жест означал приглашение: прошу занять место.

Негнущимися ногами Гефель сделал несколько шагов, и блокфюреры распластали его на «кобыле».

Со времени ареста прошло уже несколько часов, а в лагере пока все оставалось по-прежнему. Между лагерем и карцером не было контакта. В лагерь никогда не проникало вестей о том, что происходит в карцере. Лишь по утрам, когда к воротам вызывали носильщиков, заключенные знали, что Мандрил опять кого-то прикончил.

Конечно, с Гефелем и Кропинским не станут расправляться так быстро. Но это больше всего и волновало Бохова. Он был один в бараке. Рунки находился в канцелярии, а дневальные понесли в кухню бачки. Бохов малевал для блокфюрера дурацкие изречения, и его мучила тревога. Он отбросил перо и подпер кулаками голову. Необходимо прежде всего оповестить группы Сопротивления. Но это можно сделать только вечером, когда вернутся с работы. А что еще разыграется до тех пор? Голова Бохова раскалывалась от дум. Может быть, все его опасения беспочвенны? Может быть, Гефель выстоит и скорее умрет, чем… Но он еще жив, а пока он жив, не исчезла опасность… Бохов уперся взглядом в стол.

Неужели он желает Гефелю смерти?

Содрогнувшись, он отбросил эту жестокую мысль в глубь своего сердца… в самую его бездну. Да, он желал Гефелю смерти!

Однако бесконечные тревожные мысли расплывались, как круги по воде. Бохов подумал об оружии, которое спрятано в надежных местах. Гефелю были известны некоторые тайники. Однако о карабинах в цветочных ящиках он не знал.

Но разве не сам Гефель спрятал в мешках на вещевом складе несколько пистолетов, принесенных в лагерь советскими и польскими товарищами? Это было в ту пору, когда американцы еще не разбомбили оружейные заводы вблизи лагеря.

Не посвященный в тайну не сумел бы отыскать пистолеты: на мешках с одеждой стояли фальшивые номера. Но тому, кто знал секрет, достаточно было протянуть руку… Знал его один Гефель. Тайник был надежным, и только при измене…

Бохов закрыл глаза. Не думать бы ни о чем! Но кругообразные волны, расходясь от той точки, где кануло в глубину жестокое желание, непрестанно возникали вновь…

Только при измене…

Думать об этом без конца становилось невыносимо! Что, если какому-нибудь заключенному, работающему на складе, по глупой случайности попадет в руки такой мешок?

Бохов застонал. Вся подпольная деятельность была парализована, и это угнетало его. Ему показалось вдруг, что его суставы отяжелели, стало давить под ложечкой. Что же делать? Конечно, прежде всего следует обезопасить организацию от возможного провала. Но удастся ли обезопасить ее? Или, может, первым делом спрятать понадежнее пистолеты? А как это осуществить? Как?

Нельзя же просто так подойти к какому-нибудь работяге с вещевого склада: «Послушай, мне надо тебе кое-что сказать, только держи язык за зубами, понял?»

Бохов прижал к глазам кулаки. Тревога, словно крыса, вгрызалась в мысли. Защитная сеть беззакония превратилась в веревки, связавшие его по рукам и ногам. Словно шквалистый ветер его пронизала ненависть к Гефелю, виновнику подкравшихся со всех сторон опасностей. Из-за легкомыслия Гефеля он, Бохов, вынужден теперь выдавать одну тайну за другой. Но Бохов быстро подавил в себе эту ненависть, зная, как опасно поддаваться чувствам, и тут же рассудок подсказал ему, что надо идти к Кремеру и посвятить того в тайну хранения оружия. Кремеру, и только ему одному, можно доверить пистолеты. Надо поручить Кремеру найти человека из вещевой команды, который наблюдал бы за тайником. Черт побери! Вот так уплывает одна тайна за другой…

Бохов опустил руки на стол. Что пользы от этих мучительных раздумий? Иного решения все равно не найдешь.

Кремер тоже сидел у себя в комнате. Сжав голову кулаками, он проклинал Гефеля с его мягкосердечием и ребенка, виноватого лишь в том, что попал в лагерь. Старосту грызла тревога, он, как и Бохов, понимал свое бессилие перед лицом опасностей, грозивших обрушиться на лагерь, подобно стихийному бедствию. Он тоже не имел права терять время на раздумья, надо было действовать.

И Кремер начал действовать. Из карманного фонарика, которым ему, как лагерному старосте, разрешено было пользоваться, он вынул батарейку, заменил ее старой, перегоревшей, вставил лампочку и вышел из барака.

Он отправился к Шюппу. Хорошо, что его осенило захватить фонарик! Шарфюрер как раз находился в бараке, а у Кремера был предлог для посещения. Он пришел, чтобы Шюпп сменил ему батарейку. Два-три тихо произнесенных слова, быстрый взгляд – и вскоре Шюпп явился в барак к старосте.

– Попытайся выяснить, чего они хотят от Гефеля.

Шюпп озабоченно почесал в затылке.

– Как же это сделать?

Кремер нетерпеливо махнул рукой.

– Все равно как. Ты выполнял и не такие поручения. Ступай в карцер и чини там хотя бы электропроводку.

Шюпп вздохнул.

– Но сначала надо, чтобы она испортилась. – И вдруг лицо его приняло наивно-удивленное выражение. Рот и глаза округлились. Кажется, он что-то придумал. – Фёрсте! – произнес Шюпп.

Кремер с сомнением покачал головой.

– Я уже думал о нем. Кто такой, собственно, Фёрсте? Держит он нашу сторону или это прислужник Мандрила?

Шюпп усиленно заморгал. Взглянув через окно на большие часы над воротами лагеря, он вдруг заторопился.

– Попытаюсь.

«Будь осторожен, Генрих!» – хотел сказать Кремер, но электрика уже след простыл.

Шюпп вспомнил, что у Фёрсте, которого держали в строгой изоляции от лагеря, ежедневно в это время были свободные полчаса. Он обычно прогуливался близ ворот с наружной стороны. Шюпп знал о Фёрсте очень мало. Расхаживая по своим делам, Шюпп часто встречал уборщика. Из простого любопытства, желая хоть немного прощупать этого человека, Шюпп, проходя мимо, дружески подмигивал ему.

Фёрсте не отвечал на приятельское подмигивание, но лицо его не выказывало и недовольства. Шюпп считал это хорошим признаком. Полный надежды, направился он теперь с ящиком инструментов к воротам. Отмечаться на вахте электрику не требовалось, его удостоверение обеспечивало ему свободный выход из лагерной зоны. Он принялся возиться у здания комендатуры, проверяя кабель к микрофону. Этот кабель выходил из кабинета коменданта и, обогнув здание, шел в лагерь. В этот час у ворот было тихо. Дежурный блокфюрер топтался у окошка, томясь от скуки. Время от времени он подходил к Шюппу и глазел, как тот проверяет контакты.

– Что-нибудь неладно? – спросил он.

– Пока еще нет, – философски изрек Шюпп. – Но если комендант включит микрофон и тот окажется неисправным, то поднимется буча. – Шюпп постучал пальцем по контактному стерженьку. – Дело в том, что это изделие военного времени, а с ним всегда что-нибудь случается. Вот посмотрите, здесь внутри пластинки, они часто перегорают.

Блокфюреру стало скучно.

– Заткнись! – добродушно буркнул он. Объяснения Шюппа его не интересовали.

Шюпп был доволен. Он выискивал одно занятие за другим. Уборщик карцера должен был появиться с минуты на минуту. В самом деле, вскоре лязгнула железная решетка карцера и показался Фёрсте. Отметившись у блокфюрера, он отправился на прогулку. Шюпп весь напрягся. Обстоятельно исследовав контакт, он пошел вдоль кабеля.

– У вас проводка исправна? – непринужденно спросил он Фёрсте так, чтобы блокфюрер мог его слышать.

Уборщик, удивленный столь непосредственным обращением, глянул на Шюппа и ответил коротким кивком. Незаметно для блокфюрера Шюпп зажмурил один глаз. Фёрсте уловил этот тайный знак, но не подал виду. Для Шюппа началась вторая фаза маневра. Проверяя кабель, он прошел в ворота и обогнул здание комендатуры. Если его знак пробудил у Фёрсте любопытство, тот будет искать встречи. На это Шюпп и рассчитывал. Он с удовлетворением отметил, что уборщик хочет подойти ближе и вопросительно смотрит на него. Шюпп, возясь с кабелем, сквозь зубы процедил:

– Жаль, я бы не прочь починить вам проводку!.. Что им надо от Гефеля? – скороговоркой добавил он.

Фёрсте прошел мимо в сторону ворот, чтобы показаться блокфюреру. Шюпп был как на иголках. Решающее слово сказано. Как отзовется уборщик? По его виду ничего нельзя было понять. Он спокойно продолжал прогулку. Но когда он опять проходил мимо Шюппа, тот заметил в лице уборщика что-то новое: черты его лица были по-прежнему строги и неподвижны, но, поравнявшись с Шюппом, он медленно опустил глаза. Это означало согласие. Для Шюппа теперь все было ясно. Он повесил ящик с инструментами через плечо. Кабель микрофона оказался в порядке.

Возвратившись к Кремеру, он сказал:

– Думаю, дело пойдет!

Сеть лагерного Сопротивления, состоявшая из групп по пять человек, охватывала все национальности. В каждом бараке была одна, а то и несколько таких групп. Только сами участники, входящие в группу, знали друг друга. У ИЛКа была разработана система оповещения. Связные заботились о том, чтобы новости и приказы быстро доходили до руководителей групп, а те, в свою очередь, осведомляли отдельных членов.

У Бохова был только один связной, который передавал его указания инструкторам, причем те понятия не имели, откуда это шло… Встретиться со связным Бохов мог только после вечерней поверки. Ожидание было томительно. Но теперь его сообщение, как искра, полетело по лагерю, от барака к бараку, и вскоре каждый участник групп Сопротивления знал об опасности, знал, что всякие собрания и военное обучение прекращаются. Вся организация, пока существовала опасность, должна была замереть. Каждый понимал, что обязан молчать и в случае ареста унести тайну с собой в могилу.

Парализующий страх, исходивший от безмолвного карцера, распространился повсюду.

В эту ночь уборщик карцера не спал. Он лежал на тюфяке в камере и ждал. Мандрил в эту пору обычно пьянствовал в столовой. По возвращении он нередко вытаскивал кого-либо из арестантов и у себя в комнате самовольно учинял ему допрос. По воплям, разносившимся в ночной тишине, уборщик мог определить «степень» допроса. Иногда Фёрсте вызывали, и он должен был волочить залитое кровью тело обратно в камеру. Бывало и так, что по утрам, до того как приходили носильщики, он обнаруживал под койкой Мандрила мертвеца. Тогда уборщик перетаскивал его в умывальную.

В карцере стояла мертвая тишина. Фёрсте лежал, закинув руки за голову. Сколько же сейчас времени? За стенами шелестел непрекращающийся дождь. Фёрсте было задремал, но вдруг очнулся, как от толчка. Коридор ожил.

Раздались тяжелые шаги. Фёрсте прислушался, он уже окончательно проснулся. По шагам, прошаркавшим мимо его камеры, он узнал Мандрила. Вместе с Мандрилом явились Райнебот и Клуттиг, они сбросили с себя мокрые плащи. Райнебот сел на койку; Клуттиг в расстегнутом кителе беспокойно сновал по комнате. На столе Мандрила белел освещенный изнутри череп. Рядом лежала плеть из длинных кожаных ремней, сшитых в гибкий, квадратного сечения жгут с толстыми латунными кнопками. Они служили для украшения.

Подталкиваемые Мандрилом, Кропинский и Гефель вошли в комнату и остановились, шатаясь и дрожа. Их одежда была еще мокрой. Кропинский стоял, согнувшись и втянув голову в плечи. Его знобило. Гефель тоже трясся от холода. Челюсти его дрожали. Он попытался их сжать, но от этого зубы застучали еще сильнее.

Райнебот разглядывал обоих с интересом знатока. Побои, видимо, сделали свое дело. Он неторопливо поднялся.

– Слушайте, вы, – высокомерно начал он. – Сегодня мы с вами только шутили. А теперь дело пойдет всерьез.

Для начала он снова выбрал Кропинского.

– Я вижу, ты хорошо усвоил немецкий язык. Браво, сынок! – Он взял со стола плеть и покачал ею в воздухе, касаясь носа Кропинского.

– Куда вы дели жидовского ублюдка? – По лицу Кропинского прошла судорога. Он посмотрел на Райнебота, и в его взгляде была мольба. Тот взмахнул плетью. – Считаю до трех, отвечай! – Кропинский сжал губы, лицо его задрожало, словно он собирался заплакать. – Раз… два… три…

Кропинский решительно покачал головой. Райнебот дважды хлестнул его по лицу. Кропинский дико закричал. Удары свистели… Ослепленный, он отпрянул, наткнулся на Клуттига, тот пнул его обратно, и поляк закачался под градом ударов, пока не рухнул с глухим стоном. Райнебот продолжал яростно стегать упавшего, который катался по полу. Все это происходило за спиной у Гефеля. Он стоял, вытянув шею, и прислушивался, перед его отсутствующим взглядом застыло серое лицо Мандрила. Тот, казалось, что-то обдумывал, посматривая на прыгающий кадык Гефеля. Неожиданно Мандрил положил свои огромные ручищи на шею Гефеля и большими пальцами сдавил ему гортань. У Гефеля потемнело в глазах, его тошнило, он задыхался. Но в тот миг, когда он уже терял сознание, Мандрил отпустил его.

Гефель тяжело дышал. За спиной он слышал пронзительные крики разъяренного Клуттига и булькающие, хриплые вопли Кропинского. Райнебот хлестал его, пока поляк не замолк. Тогда он бросил плеть Мандрилу, который ловко поймал ее. На холеном лице юнца не осталось ничего от обычного высокомерия, оно было безобразно искажено. Райнебот вцепился в Гефеля и прохрипел, возбужденный экзекуцией:

– Теперь твой черед!

На Гефеля сзади набросился Клуттиг и вывернул ему руки за спину. Гефель скорчился. Клуттиг уперся коленом ему в поясницу и завел руки еще выше. Гефель взвыл от дикой боли и рухнул на колени. Тогда начал работать Мандрил. Кончик кнута, окованный латунью, безжалостно хлестал по затылку Гефеля. Тот упал лицом на пол и потерял сознание.

– Пока хватит! – остановил Райнебот Мандрила. – Через полчаса продолжим.

Мандрил перетащил истерзанных узников в камеру, облил их ледяной водой и запер дверь.

Очнувшись после холодного душа, Кропинский зашевелился. Он сделал попытку приподняться, но руки подогнулись, и он упал ничком. Кровь стучала в мозгу. Кропинский медленно приходил в себя. Во рту был соленый привкус. Поляк открыл глаза. Гнетущая тишина окружала его в кромешной тьме. В спине он чувствовал колющую боль, и каждый вздох был подобен удару ножа. Голова, казалось, увеличилась вдвое. Так он лежал довольно долго. Несмотря на боль, он грезил, и его сумеречное сознание погружалось в туманные видения, как в ласковые волны. «… у него такие малые ручки, и такой малый носик, и все такое еще малое…» – слышал он собственный голос, и ему казалось, что он улыбается. И вдруг туманное видение стало маленьким пятнышком – и исчезло. Кропинский перепугался. Он стал шарить вокруг себя, почувствовал что-то мокрое и холодное, но вот рука его уперлась в чье-то тело. К поляку полностью вернулось сознание. И хотя вокруг было темно, он понял, что находится в камере, а то, что он нащупал, было Гефелем. Прошло еще некоторое время, и Кропинский более или менее овладел своим разбитым телом. С мучительным трудом он поднялся на колени.

Он хотел заговорить, но губы его невероятно распухли. Срывающимся голосом он окликнул Гефеля:

– Андре!

Тот не шевелился. Лишь после того, как Кропинский потряс его за плечо, он издал глухой стон.

– Андре!..

Кропинский ждал ответа. Рубцы на его лице пульсировали болью. Вдруг Гефель заплакал – судорожно, без слез. Кропинский ощупал лицо и тело друга и не знал, чем ему помочь.

– Андре…

Гефель смолк. Еще какое-то время он лежал, оцепенелый и безмолвный, затем приподнялся. Это стоило ему больших усилий. Он оперся на руки и свесил голову в полном изнеможении. С него стекала вода. Он потрогал нывший затылок; волосы слиплись, прикосновение было болезненным. С затылка на щеки сбегали капли. Но это была не вода… Гефель тыльной стороной ладони вытер рот и простонал:

– Мариан…

– Андре…

– Что они с тобой сделали?

Тяжело дыша, Кропинский ответил, стараясь подбодрить Гефеля:

– Я опять скоро… уже… совсем здоровый…

Они замолчали. Слышно было только их дыхание. Оба думали о перенесенных муках.

Внезапно на потолке вспыхнула лампочка. Дверь распахнулась, и в камеру торопливо вошел Клуттиг. За ним – Райнебот и Мандрил с какими-то веревками.

– Встать!

Резкий голос Клуттига безжалостно прервал одиночество, создававшее иллюзию безопасности, и обнаженные нервы узников затрепетали в ожидании новых мук. Оба с трудом держались на ногах.

Клуттиг сгорал от нетерпения.

– Кто еще состоит в вашей организации?! – заорал он на Гефеля.

Леденящий ужас охватил несчастного.

– Будешь говорить?

Клуттиг схватил Гефеля за грудки и ударил о стену. Гефель упал, как подкошенный. На него набросился Мандрил, вывернул ему руки за спину, связал их веревкой и рывком поставил Гефеля на ноги. Гефель ощутил на своем лице дыхание Клуттига.

– Кто еще? – заорал он опять. – Говори, или я тебя убью!

Гефель застонал. Клуттиг принялся хлестать его по лицу и не переставая вопил:

– Кто еще? Называй имена!

Райнебот некоторое время не мешал, затем отстранил обезумевшего Клуттига и внушительно сказал:

– Говори, Гефель, не то будешь болтаться на веревке, пока не позовешь мамочку.

Теперь Гефель знал, чего от него хотят, но знал также и то, что его ожидает, если он будет молчать. Он собрал все свои силы и со стоном отвернулся, стараясь преодолеть душевные муки. Райнебот следил за борьбой, отражавшейся на лице Гефеля, и, когда ему показалось, что кризис близок, он кивнул Мандрилу:

– Вздернуть!

Словно адское пламя обожгло Гефеля. Он издал протяжный крик. Страх перед ужасной пыткой как бы обнажил его и, казалось, содрал даже кожу. Задыхаясь от крика, он изо всех сил упирался, когда Мандрил потащил его к окну. Перебросив веревку через оконную решетку, Мандрил уже хотел потянуть за конец, но Райнебот остановил его. Заглушая крики Гефеля, он заорал:

– Назови двух! Назови одного, слышишь, только одного! Ну! Говори!

Райнебот выждал несколько секунд. Сейчас страх прорвет плотину воли и затопит ее.

– Ну, живо! Говори!

Но Гефель не слышал его. Он кричал, судорожно мотая головой. Тут Мандрил рванул за веревку.

Руки Гефеля вздернулись вверх, плечевые суставы затрещали. Он повис!.. Его крик перешел в свистящий звук. Напряженные до предела мышцы затылка затвердели, как железо, натянутая шея окаменела. Прикрутив веревку к решетке, Мандрил бросился на Кропинского, испуганно забившегося в угол.

– Я ничего не знать, – рыдал он.

Его связали, подтащили к окну и вздернули рядом с Гефелем. Оба истошно вопили, Райнебот знал, что за этим последует.

Больше двух минут редко кто кричал, силы человека иссякали, их хватало лишь на детский писк. Клуттиг, подбоченясь, стоял перед подвешенными, мигая воспаленными веками. Пока оба кричат, говорить с ними бесполезно, они все равно ничего не слышат. Надо подождать. Мандрил закурил сигарету.

Трое эсэсовцев вели себя так, словно производили научный опыт. У Гефеля голова упала на грудь. Он теперь лишь хрипел. Пора!

– Слушай, Гефель! Мы сейчас тебя отвяжем. Но если ты не скажешь, что тебе известно, будешь болтаться до тех пор, пока не превратишься в паяца. – Райнебот подошел к Кропинскому. – Это относится и к тебе, поляк!

В подкрепление своей угрозы Райнебот схватил обоих за пояса штанов и стал дергать. При каждом рывке, который, казалось, на центнер увеличивал вес висящего тела, Гефель и Кропинский пронзительно вскрикивали. Оба были бледны, как смерть. Райнебот сопровождал эту дьявольскую игру любезными словами:

– Вы сейчас убедитесь, что мы не изверги, мы вас отвяжем. Советую выказать нам свою благодарность.

По его знаку Мандрил отвязал веревки, и оба несчастных рухнули на пол.

Райнебот вопросительно посмотрел на Клуттига, тот кивнул в знак согласия. Мандрил прислонил узников к стене в полусидячем положении. Райнебот носком сапога приподнял свисавшую голову Гефеля.

– Что ты знаешь про Кремера?

Гефель не открывал глаз. На миг он даже почувствовал облегчение от того, что его подбородок покоится на носке сапога.

Райнебот немного подождал, потом отпустил его голову, и она опять упала на грудь.

– Хорошо, начнем с другого конца. Что ты можешь рассказать о себе самом?

Тишину ожидания, длившуюся несколько секунд, нарушил Клуттиг. Бросившись на заключенных, словно футболист на мяч, он бешено заревел:

– Говорите, негодяи!

Райнебот, будучи умнее и выдержаннее, сделал Клуттигу знак пока не вмешиваться. Он склонился к обоим:

– Слушайте! Мы оставим вас в покое. Но мы скоро вернемся. Отдышитесь пока, хорошенько подумайте. Либо вы расскажете нам, что мы хотим знать, и останетесь живы, либо мы повесим вас по-настоящему, и тогда ваш малютка останется без добрых дядюшек. – Он выпрямился и насмешливо произнес: – Пойдемте, господа! Пациентам надо дать время подумать.

В замке злобно проскрежетал ключ, свет погас.

Благодетельна была ночь: спокойствие и тишина парили бесшумно над двумя страдальцами, исцеляя их. Фёрсте больше не прислушивался, он знал – их оставили в покое до утра.

Он заснул. Но в камере неподалеку от него началось перешептыванье, такое тихое, что даже воздуха не шелохнуло.

– Какие имя они хотеть знать от нас?

Гефель не ответил. Поддерживая друг друга, они поднялись и прислонились к стене, чтобы в мокрой одежде не замерзнуть на ледяном цементном полу.

– Ты не хотеть мне сказать? – вскоре опять спросил Кропинский.

Гефель по-прежнему молчал. Он опустил голову и был рад, что Кропинский в темноте не может видеть его лица. Вопросы товарища, точно лемехом, врезались в сознание Гефеля и пластами выворачивали его вину. Душевные муки сливались с муками истерзанного тела. Воля Гефеля крошилась, как хрупкий камень. И зачем он увлек за собой в эту бездну Кропинского! По его вине невиновный должен пройти с ним через все муки и вместе с ним принять неминуемую смерть. Из этой камеры не было другого выхода.

Думая, что он попал сюда из-за мальчика, Кропинский спрашивал, почему из них хотят выжать имена, не имеющие отношения к ребенку.

Холод от бетонной стены проникал сквозь промокшую куртку Гефеля. Онемевшие от подвешивания руки безжизненно болтались. Кропинский больше не спрашивал. Он думал теперь о себе. Холод леденил спину. Темнота в камере-ящике была черным отмершим куском ночи, вырезанным из тела дышавшей за стенами природы. Теперь у них больше не было ничего своего, кроме сердца, которое на удивление упрямо билось, словно исправные часы.

Мысли Гефеля не могли оторваться от каменной глыбы вины. Они блуждали в осыпи распавшегося «я», спотыкаясь, искали путь сквозь хаос бездорожья. Его нервы были подобны раскаленным проволокам, все в нем кричало, словно он висел еще на веревке. Пытаясь прогнать страх, он зашептал поспешно и горячо:

– Они придут опять! Слышишь!.. Они придут!.. Нас опять подвесят… Слышишь, я больше не выдержу!.. Я…

Гефель сжал себе горло. От учащенного дыхания слова заглохли. Гефель прислушался. Рядом было тихо. Кропинский ничего не ответил. Отчаяние с новой силой охватило Гефеля. Его товарищ боится так же, как он, и отказывает ему в спасительном слове, за которое Гефель мог бы уцепиться в водовороте душевного распада.

– Я трус, – прошептал он, совершенно уничтоженный. Он не видел, что Кропинский жадно впитывает слова друга, но спорит с ним, отрицательно качая головой.

– Ты только бояться. Я тоже бояться, – прошептал Кропинский. – Мы только бедный маленький люди, как малый дитя.

Простой человек, он не знал более сильных слов. Гефель вдруг часто задышал. Его горячий шепот был похож на крик:

– Да ведь дело теперь уже не в ребенке! Дело совсем в другом! – Он застонал. – Если они опять придут! Я не могу висеть, не могу! О господи! Ты ведь ничего не знаешь, Мариан, ничего…

Так в чем же дело? Кропинский предположил:

– Имена?..

– Да что там имена! Они все неверны! Дело в другом, в другом…

Стараясь помочь другу, Кропинский прошептал:

– Что еще есть! Ты должен мне говорить.

Гефелю хотелось высказаться, чтобы снять с себя тяжесть вины перед Кропинским, но что-то внутри него противилось этому желанию. Тайну надо сберечь. Но ведь тот, кто стоял рядом, был его товарищем перед лицом смерти. Он унесет тайну с собой… И Гефель начал рассказывать, запинаясь, словно отрывал клочок за клочком от тайны.

– Они хотят знать, кто состоит в организации… У нас, видишь ли, есть организация… Об этом в лагере не знают. Никто ничего не знает… –    Он рассказал о своей деятельности военного инструктора. – Знаешь, мы сидим по вечерам под одним из бараков в лазарете, под землей, понимаешь?.. И я показываю, как держать пистолет, как целиться…

Он поведал, как советские товарищи тайком протащили в лагерь оружие, и когда Кропинский спросил, есть ли в группах и польские товарищи, Гефель подтвердил и описал мужественный поступок Йозефа Левандовского:

– Это было до бомбежки лагеря, тогда еще работали заводы Густлофа и в большом цехе изготовляли карабины. Мы решили унести один карабин в лагерь. Это устроил Левандовский… Выбрали день, когда у ворот дежурил кривоглазый блокфюрер из девятнадцатого блока… Дело в том, что он видеть не может крови. В этот день Левандовский притворился, что ему дурно, упал у станка и… –    Гефель судорожно глотнул, – и при этом будто нечаянно ухватился за суппорт. Ему разодрало руку от локтя до кисти. Кровь так и хлестала. Мы положили его на носилки и под него – карабин… Кровь больше не лилась, так, сочилась немного, но Левандовский, когда мы подошли к воротам, лежал как мертвый. Сутулый блокфюрер, напугавшись до чертиков, ничего не спросил, и мы быстро пронесли Левандовского через ворота. Карабин потом укоротили со ствола и приклада. Мы используем его теперь для занятий. На нем я показываю, как заряжают, как разбирают и собирают затвор.

Гефель умолк. Он рассказал столько, сколько заставил его страх… Он был рад, что теперь возле него есть близкий человек, посвященный в его тайну.

Кропинский слушал, затаив дыхание. Ему хотелось многое сказать, но он был ошеломлен.

– Добже, добже, – лишь повторял он снова и снова.

Исповедь чуть подбодрила Гефеля. Он почувствовал, что, в сущности, он не труслив и что у него хватит воли держаться. Только бы не сдали нервы. Стоило ему подумать, что эсэсовцы могут вернуться и снова подвесить его, как он весь начинал дрожать. От страха мутилось сознание, и он опять вспоминал тот ужасный миг, когда мостик между силой и волей грозил рухнуть… Вот почему он искал опоры в Кропинском и чуть не молил его о поддержке.

– Теперь ты понимаешь, зачем им нужны имена?

– Но ты их не выдать?

– Выдать, выдать… Я не хочу выдать! Но меня снова подвесят, и я больше не выдержу!

Кропинский понимал его, он хотел помочь и не мог ничего предложить, кроме своей готовности страдать вместе с другом.

– Я тоже буду висеть, и я теперь все знать, как ты. Мы бедный маленький люди и совсем одни, и никто нас не защитить. Но мы ничего не сказать, ни слово. Правда, Андре, мы не сказать ни слово? Мы кричать, всегда кричать, когда они хотеть имена. Это лучше, чем мы сказать…

Простые слова Кропинского вызвали у Гефеля искреннее чувство благодарности.

– Да, ты… ты прав. Мы просто будем кричать, верно? Тогда мы ничего не выдадим.

Так они помогали друг другу и пользовались слабостью, как силой, укрепляя устои моста, дабы он не рухнул под приближавшимся новым напором стихии.

Утро Кремер провел в мучительной неизвестности. Бохов уже побывал у него, но Кремер ничего не мог ему сообщить, он не знал даже, удастся ли Шюппу проникнуть в карцер. Кремера, как старосту, часто вызывали к воротам. Прогулка туда была не из приятных. Сегодня Райнебот уже дважды вызывал его. Вот громкоговоритель снова щелкнул, и в комнате Кремера раздался квакающий голос коменданта:

– Староста, к воротам! Да поживей!

Кремер надел пальто, напялил шапку. «Что этому черту еще надо?»

Кремер бежал через аппельплац к воротам, как по тонкому льду. Долго ли выдержит этот лед?.. Может быть, Гефеля уже заставили говорить? За себя Кремер мог поручиться, что бы ни случилось. Он знал, что его даже в самый опасный момент не одолеет слабость. Пульс у него всегда бился ровно. Он умел обуздывать чувства, поэтому его голова оставалась ясной, и Кремер при всей своей страстности всегда сохранял хладнокровие. Это давало ему большое преимущество над противником.

Он спокойно смотрел на Райнебота. Тот уселся на край стола и даже предложил Кремеру сигарету.

– Я некурящий.

– Ах, верно! Наш лагерный староста ведь не курит!.. Странный староста…

Лицо Кремера было непроницаемо, и Райнебот не мог понять, принял ли Кремер его шутку. Закуривая, Райнебот решил брать быка за рога.

– Про Гефеля вы, наверно, знаете?

– Так точно, господин комендант, два человека с вещевого склада арестованы по обвинению в укрывательстве ребенка.

– Вы хорошо осведомлены.

– К этому меня обязывает должность лагерного старосты.

– Тогда вы, наверно, также знаете, что произошло этой ночью в карцере?

– Нет.

– Гефель умер.

Райнебот прищурил глаз, словно прицелился из пистолета, но ничего не уловил. Ни в глазах Кремера, ни в выражении его лица. В черепную коробку Кремера он заглянуть не мог. А там мелькнула уверенная мысль: «Врешь!» Своей невозмутимостью Кремер выбивал у Райнебота почву из-под ног. Эсэсовец отвернулся и заметил с напускным равнодушием:

– К вечерней поверке спишите двоих из общего состава: Гефеля и этого поляка, как его…

– Кропинского.

– Да, Кропинского, – сердито бросил он. Молодой комендант все больше терял власть над собой и допускал ошибки. – Эти двое, можно сказать, окочурились вовремя! – Он скривил губы. Райнебот умел произносить даже грубое слово элегантно. – Вы, наверно, рады, а? – Его взгляд скользнул по лицу Кремера. – Но тут вышла маленькая неувязка. Перед своей блаженной кончиной оба покаялись.

Кремер высоко поднял брови:

– Значит, ребенка нашли?

Он перехитрил лису. Райнебот опять допустил ошибку.

– Ребенка?.. Да, это благодаря ему мы напали на след.

Теперь ложь стала явной! Ведь «покаяться» мог только Гефель, Кропинский ничего не знал. А Гефель, значит, жив и ни в чем не признался!

Так они поговорили вокруг да около, то касаясь дела, то избегая его. Райнебот не преуспел и опасался, что наболтал лишнего. Но ему хотелось посмаковать скрытую угрозу. Он подошел вплотную к Кремеру и опять «прицелился»:

– Так вот, спишите со счета.

– Слушаюсь!

Кремер выдержал его взгляд, не моргнув. Они стояли друг против друга и огромным напряжением воли держали себя в руках. Взгляд Райнебота стал зловещим, комендант почувствовал, что он не в силах сдерживаться и вот-вот обрушится на Кремера. Но он ни малейшим жестом не выдал своего состояния и только кивнул:

– Идите!

Когда Кремер ушел, Райнебот отшвырнул сигарету, сунул руки в карманы и плюхнулся на стул. «Психологический путь» он сам себе отрезал!..

«А что, если они в самом деле прикончили Гефеля?.. Вычеркивать из списков живого человека как умершего? Такого еще никогда не было!» С тяжелыми мыслями вернулся Кремер в свой барак.

Что, если Райнебот сказал правду? Как узнать: правда это или ложь?.. Речь ведь шла не о ребенке!

Невероятно тревожными были часы ожидания с того момента, как Гефеля посадили в карцер! В любую минуту мог произойти взрыв. И тогда разом блокфюреры бросились бы в бараки, где находились подпольщики. Меньше чем за час они схватили бы этих людей. И карцер стал бы их последним этапом!

Если Кремеру, когда он шел к Райнеботу, казалось, будто он ступает по тонкому льду, то обратный путь он совершал, словно по узким мосткам над пропастью. Едва он обогнул здание канцелярии, как из громкоговорителя раздалось:

– Электрика к воротам!

Кремер остановился. Приказ повторили:

– Электрика к воротам, живо!

Кремер повернулся и побежал к мастерской. Шюпп с ящиком инструментов через плечо шел ему навстречу.

– Дело клеится, Вальтер!

Они быстро обменялись новостями.

– Гефель якобы умер…

У Шюппа от ужаса округлились глаза.

– Сходи, Генрих, – напутствовал его Кремер, – может, узнаешь точнее.

Шюпп зашагал прочь. Кремер смотрел ему вслед.

Фёрсте сдержал слово. По непонятной причине в карцере погасло электричество. Перегорели предохранители. Шюпп обследовал электрический чайник в комнате Мандрила и попросил, чтобы Фёрсте ему помог. Мандрил с недоверчивым видом стоял тут же, он неохотно допустил заключенного в свои владения. Между Шюппом и Фёрсте установилось молчаливое взаимопонимание. Шюпп кратко объяснил уборщику, что тот должен делать: держать чайник, пока он отвинчивает шурупы. Тщательно осмотрев спираль и контакты, он не нашел никакого повреждения.

– Чайник в порядке, – объявил Шюпп и добавил чуть живее: – В случае короткого замыкания обычно виноваты эти штуки.

– Хватит болтать, – грубо оборвал его Мандрил, – и чини, что надо.

– Слушаюсь, господин гауптшарфюрер, – отозвался Шюпп и стал обращаться к Фёрсте лишь с деловыми замечаниями.

Проверяя выключатели, он заметил:

– Проводка, кажется, не дышит…

Верным чутьем заключенного уборщик понял намек.

Взаимопонимание, установившееся между заключенными, позволило им, несмотря на присутствие Мандрила, объясняться и дальше.

– Гауптшарфюрер уже сам осмотрел всю аппаратуру и ничего не нашел, – сказал Фёрсте.

Шюпп принял «шифровку» и небрежно заметил:

– Все же придется проверить. Где-то должно быть замыкание.

«Значит, они ищут тех, кто в аппарате, то есть в организации, а Гефель не умер. Он пока ни в чем не признался». Так Шюпп раскодировал слова Фёрсте. Это были ценные сведения. Но как устроить, чтобы с помощью Фёрсте быть в курсе дальнейшей судьбы обоих арестованных? Не мог же Шюпп целыми днями возиться с проводкой!

– Зачем тебе нужно осматривать проводку? – брюзгливым топом осведомился Мандрил.

Шюпп успокоил его:

– Это недолго, господин гауптшарфюрер. Вероятно, где-нибудь порвался проводок.

Он попросил Фёрсте принести стремянку и принялся осматривать проводку под потолком. Фёрсте держал лестницу. Начав с комнаты Мандрила, они метр за метром продвигались в глубь темного коридора. Мандрил стоял в дверях комнаты и наблюдал за ними. С этим зверем надо было обращаться осторожно. Шюпп молча продолжал работу. В то же время мозг его усиленно изыскивал способ безопасно поговорить с Фёрсте. Они оба выжидали подходящего момента, втайне надеясь, что Мандрил не пойдет за ними следом. Они двигались по коридору все дальше, и расстояние между ними и Мандрилом увеличилось. Но, может быть, он крался за ними?

Чтобы усыпить его подозрения, они развили усердную деятельность, громко произнося слова, предназначенные для слуха Мандрила: «Поставь стремянку чуть круче… Так, хорошо… Держи!..» В то же время они успевали шепотом обмениваться другими словами.

– Подойду, когда ты выйдешь на прогулку.

Не дожидаясь ответа Фёрсте, Шюпп поднялся по лесенке и стал возиться с проводом.

Оба незаметно наблюдали за Мандрилом. Это не мешало Фёрсте с интересом следить за работой электрика. Шюпп спустился и, когда они вместе переносили стремянку, сказал:

– Ну, посмотрим последний участок.

Фёрсте прошептал:

– Если Гефель сдаст, я нагнусь завязать шнурок…

Этого было достаточно, чтобы узнать главное. Шюпп влез на стремянку и крикнул Фёрсте:

– Все в порядке!

Они обменялись взглядом, все необходимое было сказано. Вместе они понесли стремянку по коридору.

– Ну, что там? – зарычал Мандрил.

Шюпп пожал плечами, выражая сожаление.

– В верхней проводке ничего не нашел. Надо осмотреть наружный ввод.

Наружная проводка спускалась по фронтону к подземному кабелю. Место соединения находилось у самой земли. Здесь и был порван провод. Шюпп усмехнулся. Фёрсте был находчивый малый.

Шюпп тут же устранил повреждение. Вернувшись в карцер, он ввинтил новые предохранители, и свет вспыхнул.

Неразговорчивый Мандрил, по-видимому, был доволен.

– Что же там стряслось?

– Ничего особенного, господин гауптшарфюрер: небольшое замыкание у ввода.

– Почему же сразу не поглядел там?

Шюпп с невинным видом развел руками:

– Кабы все знать заранее…

Мандрил не нашел, что возразить электрику, и отпустил его надменным кивком. Шюпп повесил ящик с инструментами через плечо. Когда электрик покидал карцер, Фёрсте уже не обращал на него внимания.

Шюпп докладывал Кремеру о том, что удалось узнать. Казалось бы, тот должен был слушать его с интересом. Староста, как обычно, сидел за столом, широко расставив локти и подперев кулаками подбородок. Но вскоре он перестал воспринимать слова Шюппа, который красочно повествовал о том, как он перехитрил Мандрила. Гефель устоял!.. Лишь теперь Кремер понял, в каком смятении он жил с минуты ареста Гефеля. Он любил Гефеля. Проклял его, а теперь снова возлюбил.

Из задумчивости Кремера вывел вопрос электрика:

– Гефель входит в руководство? – И, словно испугавшись сказанного, Шюпп быстро добавил: – Можешь не отвечать.

Кремер лишь посмотрел на Шюппа. Тот прочел в этом взгляде ответ и больше не стал спрашивать, он был догадлив. Оба помолчали, погрузившись каждый в свои думы. Кремер начал оттаивать, злость уступила место братскому чувству к Гефелю.

– Из-за этой глупой истории с ребенком их могут прикончить… –    Он хмуро глядел перед собой.

– Надо рискнуть, – сказал Шюпп, – и вызволить их из карцера.

Кремер недоверчиво рассмеялся:

– Как же ты это устроишь?

– Через Цвайлинга!

Шюпп, видно, продумал это. Кремер покачал головой:

– Этот пес и упрятал их туда.

– Знаю, – кивнул Шюпп. – Пиппиг мне рассказал. Вот потому и надо попытаться. В штрафной команде ведь уже раз удалось.

Однако это не убедило Кремера.

– Там было совсем другое, – ответил тот.

Несколько лет назад группа политических заключенных из-за провокации, подстроенной уголовниками, попала в штрафную команду и была освобождена оттуда лишь благодаря солидарности товарищей в лагере. Несмотря на возражения Кремера, Шюпп упорно настаивал на своем. Он аж заерзал на стуле:

– Цвайлингу нужны лазейки и тут и там, а сам он хочет оставаться в стороне. На этом нужно сыграть. Я поговорю с Пиппигом, он сумеет подобрать ключик…

На миг в Кремере поднялось отвращение. Он был не против того, чтобы использовать эсэсовцев, когда требовалось отвести опасность от товарищей, – к этому уже прибегали в случае со штрафной командой. Тогда товарищи попали в беду благодаря проискам уголовников. Теперь же именно из-за эсэсовца Гефелю и Кропинскому грозила гибель. И с этим доносчиком придется… Противно! Однако ничего не поделаешь – нужно подумать и об этом варианте. Начальник лагеря и Клуттиг вечно враждовали. Клуттиг мирволил уголовному отребью, а начальник предпочитал политических. Если бы удалось подогреть эту вражду с помощью Цвайлинга…

Кремер не сомневался, что у Пиппига достанет и сообразительности, и ловкости. Круглые глаза Шюппа с волнением следили за старостой. А тот что-то бормотал, водя ребром ладони по столу.

– Ладно, только действуйте осторожно! – наконец промолвил Кремер.

После разговора с Шюппом Пиппиг проникся надеждой через Цвайлинга помочь друзьям. Он выжидал случая завязать с гауптшарфюрером беседу. Такой случай представился.

– Что-нибудь узнали про доносчика? – спросил однажды Цвайлинг Пиппига, когда тот принес ему в кабинет какую-то ведомость.

– Нет, гауптшарфюрер. Вероятно, ничего и не удастся узнать.

– Почему же? – Цвайлинг облизнул губу.

Пиппиг был скроен из иного материала, чем доброжелательный Гефель, и смело пошел прямо к цели. Подобно канатоходцу, который осторожно и все же уверенно ставит ногу, Пиппиг выбирал слова, лежавшие на острой грани двусмысленности.

– Негодяй слишком хорошо замаскировался, – сказал он и тут же добавил: – Но мы теперь знаем, зачем он это сделал.

– Это любопытно.

– Он считает себя очень умным и хочет насолить начальнику лагеря.

– Чего ради? – настороженно спросил Цвайлинг.

Пиппиг медлил с ответом. Он лихорадочно соображал, и решение пришло мгновенно. Он уже ступил на канат, и ему ничего не оставалось, как двинуться дальше.

– Тут не приходится особенно гадать, гауптшарфюрер. Достаточно взглянуть на карту фронта.

Цвайлинг невольно обернулся к стене, на которой висела карта. Пиппиг напряженно следил за эсэсовцем, и, когда Цвайлинг снова посмотрел на него, на лице Пиппига играла многозначительная улыбка. Цвайлинг растерялся. Относилась ли эта улыбка к нему?.. Он тоже шел по канату. Цвайлинг решил продолжить игру в прятки.

– Вы думаете, доносчик хочет иметь лазейку на случай, если все повернется?

– Ясно, – сухо ответил Пиппиг.

Разговор заглох. Теперь Пиппиг должен был сделать следующий шаг.

– Если все повернется… –    повторил он слова Цвайлинга и жестом показал, как это произойдет. – Но в какую сторону?.. Этого никто не знает…

Цвайлинг откинулся в кресле и отозвался неопределенной фразой:

– Ну, ничего страшного, думаю, не стрясется.

Пиппига словно наэлектризовало. Цвайлинг понял намек. Теперь еще один шаг:

– Это зависит от вас, гауптшарфюрер.

Цвайлинг опять облизал губу. Он был в не меньшем напряжении, чем Пиппиг. Но эсэсовец промолчал, и Пиппиг вынужден был продолжать:

– Мы были бы рады сказать: «Гауптшарфюрер Цвайлинг – молодчина, вызволил Гефеля и Кропинского из карцера…»

Цвайлингу стало жарко: это был открытый вызов. В нем боролись противоречивые побуждения. Пока еще он защищен стеной, воздвигнутой между ним и заключенными. Но рано или поздно она рухнет, и тогда они возьмут его за горло: у тебя на совести Гефель и Кропинский!.. Однако эсэсовцы тоже были неумолимы: «или – или». Для заключенных – свобода или смерть, для эсэсовцев – борьба до последнего человека или бегство в Неведомое. У Цвайлинга не было охоты сражаться «до последнего». Предложение было заманчивым.

– Как же я могу это сделать? – неуверенно спросил он.

Победа! Пиппиг прошел по канату, и под ногами снова была твердая почва!

– Вам ведь нетрудно поговорить с начальником лагеря. Вы знаете, как высоко он ставит политических…

Цвайлинг порывисто встал и шагнул к окну. В душе его шла внутренняя борьба. Вышвырнуть Пиппига вон или согласиться на предложение?.. Ему хотелось сделать и то и другое. Но вышло это крайне неуклюже. Вдруг, повернувшись к Пиппигу, он грубо сказал:

– Убирайтесь! – А когда Пиппиг направился к двери, он крикнул: – Держите язык за зубами, понятно?

– Что вы, гауптшарфюрер! О таких вещах не болтают…

Цвайлинг был разъярен. Он сел за стол, и взгляд его забегал по карте. Всего лишь несколько дней назад пришлось удлинить стрелки до Майнца, а теперь они уперлись уже во Франкфурт… Наверху, в северной части Западного фронта, стрелки указывали на Дуйсбург. Через сколько дней придется направить их на Кассель? А потом из Касселя в Вестфалию и Гессен, в Тюрингию…

Бессильная ярость Цвайлинга, понимавшего, что он отдал себя в руки Пиппига, сменилась жгучим страхом… «У тебя на совести Гефель и Кропинский…» Сколько уверенности появилось вдруг у этих мерзавцев… Поговорить с начальником лагеря? Как они себе это представляют?

Около полудня Бохов зашел к Кремеру.

– Есть новости?

– Нет.

Бохов сжал губы. В глазах его была тревога.

– Что-нибудь случилось? – спросил Кремер.

Бохов молчал. Он сдвинул шапку на затылок и хотел было сесть на стул, но раздумал. Решение обратиться к Кремеру, чтобы он поручил постороннему человеку спрятать оружие в более надежное место, чрезвычайно его тяготило. Впервые тайна выходила за круг посвященных.

– Ну, говори уж!

Бохов вздохнул.

– Ах, Вальтер, что за жизнь, что за жизнь!.. Порой я готов проклинать этого парня, что сейчас сидит там… –    Он говорил о Гефеле.

– Да полно тебе, – упрекнул его Кремер. – Это ведь наш товарищ. Правда, он начудил, но зачем же проклинать?.. Возьми себя в руки, дружище!

Грубоватая сердечность Кремера пришлась Бохову по душе.

– Да-да, ты прав, прав… Но, видишь ли, есть еще одно дело, которое надо уладить, и срочно.

Кремер не удивился, услышав от Бохова, что вещевой склад служит одним из тайников для оружия. Он знал человека, кому можно было поручить охрану тайника, – Пиппиг!

– Я все устрою, не волнуйся, – успокоил он Бохова.

Тот назвал ему номера мешков и объяснил, где они висят.

– Самое скверное в этой истории, – сказал он со вздохом, – это то, что приходится стоять в стороне и ничего нельзя предпринять…

Кремер выпятил губу.

– Как это ничего нельзя?.. Можно, например, попытаться вытащить их из карцера. – Бохов рассмеялся, словно услышал шутку. – Я уже кое-что предпринял…

Смех Бохова оборвался.

– Ты не спятил?

– Нет, – сухо ответил Кремер. – И надеюсь, ты одобришь.

Он рассказал о своем разговоре с Шюппом.

– Тот, наверно, уже столковался с Пиппигом. А на Пиппига можешь положиться: хитрейший малый! Он сумеет подцепить Цвайлинга на крючок. Разве не стоит попробовать?

– Что же будет… –    проскрипел сквозь зубы Бохов и закрыл ладонями лицо. Качая головой, Кремер смотрел на этого волевого человека, у которого вдруг сдали нервы.

– Я всегда говорил: Бохов – бесчувственный чурбан; его ничем не проймешь. А теперь поглядите-ка на этого чурбана…

Бохов не откликнулся. Так приятно было укрыться за ладонями. Немного погодя он отнял руки от лица и устало улыбнулся.

– Ты прав, Вальтер, сейчас нельзя терять голову. – Он поднялся, собираясь идти. – А что касается Цвайлинга… хорошо, надо испробовать все…

Бохов вышел из барака.

С глубоким сочувствием Кремер смотрел ему вслед. Как стал сутулиться Бохов…

В тот же час Мандрил, сидя в столовой, обратил внимание на заключенного, который в углу зала чинил столик. С тупым любопытством Мандрил следил за тем, как столяр сжимал струбциной склеиваемые детали. Вроде бы обычная столярная операция…

Однако вечером, потягивая в той же столовой шнапс, Мандрил вспомнил о струбцине. Она вдруг заинтересовала его. Он подошел к сдвинутому в сторону столику и принялся рассматривать инструмент. Попробовал открутить винт, но это удалось сделать с большим трудом. В зале в это время было уже мало посетителей. Несколько блокфюреров наблюдали за странным поведением Мандрила. Заключенные, обслуживающие эсэсовцев, тоже украдкой следили за ним. Мандрил вертел в руках снятую струбцину, и за его твердым лбом шла какая-то мыслительная деятельность. Блокфюреры не решались заговорить с этим страшным человеком, который со струбциной вернулся к своему столику. Заметив, что на него поглядывают, он скривил бесцветные губы в тупую усмешку. Было уже поздно, когда Мандрил покинул столовую.

Глядя на него, трудно было понять, пьян он или нет. Чем больше спиртного он поглощал, тем тверже был его шаг. Несмотря на хмель в голове, он отдавал себе отчет в своих действиях. Только движения его становились неуклюжими и как будто направлялись не им самим.

«Допрос – до признания». Струбцина навела его на кое-какую идею.

Ночью он отправился в камеру помер пять. Гефель и Кропинский лежали, тесно прижавшись друг к другу, на холодном полу и поднялись, когда увидели свет и входящего Мандрила. Дрожа от холода и испуга, они стояли перед ним. На землистом лице Мандрила ничего нельзя было прочесть.

– Ну как, успел подумать? – спросил он Гефеля.

Гефель проглотил слюну. Он молчал. Вспугнутой птицей затрепетал в нем страх. Камера была освещена тусклым светом лампочки, у которой, казалось, не хватало сил на большее. Мандрил несколько мгновений прислушивался к тишине, словно ожидая чего-то, потом оттолкнул Кропинского, стоявшего рядом с Гефелем, в угол.

– Будешь говорить? – обратился он к Гефелю.

У того пересохло в горле, он снова глотнул, едва дыша. Кропинский прижался к стене, готовый срастись с нею. Мандрил не торопился.

– Ну, так в чем дело? Будешь говорить?

В груди Гефеля, словно в пустой бочке, раздался гулкий всхлип. Он хотел было броситься в угол к Кропинскому, но его ноги словно приросли к полу.

– Значит, не желаешь!

Мандрил подошел к Гефелю и надел ему на голову струбцину так, как это делал столяр, когда склеивал стол.

– Будешь говорить?..

Гефель в ужасе вытаращил глаза. Мандрил начал поворачивать винт, стискивая голову арестанта.

Кропинский издал тихий писк. В висках Гефеля бешено запульсировала кровь. Крик, рвущийся из горла, заставил его разинуть рот, но тут же заглох.

Мандрил засунул руки в карманы и, как бы подбадривая, пнул Гефеля коленом в живот.

– Одного я уже знаю – это ты. Кто второй? Говори!

В черепе Гефеля горел адский огонь. Руки судорожно сжались. Ужас душил его.

Мандрил облизал губы, неторопливо вынул руку из кармана и повернул винт еще. Гефель застонал. Словно две каменные громады сдавили ему голову, и спасения не было. Кропинский упал на колено и в беспредельном отчаянии от своего бессилия, всхлипывая, пополз к Мандрилу. Тот отшвырнул его назад в угол, как мешок с тряпьем.

– Лежи, собака, и не шевелись!

Гефель, воспользовавшись тем, что палач отвлекся, сорвал с себя смертоносные тиски. Струбцина с грохотом упала. У Гефеля потемнело в глазах, он прижал к вискам кулаки и зашатался. Мандрил в ярости набросился на него и сбил с ног. От боли Гефель вновь пришел в себя.

Уклоняясь от посыпавшихся на него ударов, он катался по полу. Казалось, идет рукопашная схватка. Однако ослабевший, истерзанный Гефель быстро сдался. Тюремщик коленями придавил ему руки и опять надел на голову струбцину.

Надрываясь от крика, Гефель мотал головой, но тиски сидели крепко. Мандрил чуть довернул винт.

У Гефеля заклокотало в горле, глаза готовы были выскочить из орбит.

– Кто второй?

Кропинский, зажав ладонями рот, с беспредельным ужасом смотрел на то, что совершалось над его товарищем.

– Кто второй?

От адской боли Гефель бился на полу.

Имена! Имена!.. Они сидели у него в клокочущей гортани и ждали, чтобы их выпустили.

– Кто второй? Будешь говорить?

Когда Мандрил убрал руку, изо рта Гефеля вырвался задушенный крик:

– Кррааа…

Это были они, имена. Гефель выкрикивал их одно за другим:

– Крррааа, кррааа…

Вдруг закричал и Кропинский. Сжав голову руками, он кричал… Казалось, кричал сам воздух карцера, стены не могли поглотить этих криков, и безумие металось по камере.

Мандрил поднялся и, расставив ноги, стал над Гефелем. Пока еще нельзя было допустить, чтобы он умер. И Мандрил снял струбцину.

Дикие вопли Гефеля перешли в хриплые стоны. Освобожденное тело вытянулось.

Кропинский боязливо сжался в комок и, как только Мандрил ушел из камеры и потушил свет, подполз к Гефелю, дрожащими руками ощупал его и начал всхлипывать в тихом отчаянии.

Гефель чувствовал, как жизнь борется в нем со смертью. Кровь, словно подхлестываемая бичами, неистово мчалась по жилам, мозг, казалось, расплавился от боли, даже мысли жгли, как язычки пламени. Он лихорадочно дышал.

– …имена… Мариан…

Кропинский гладил дрожавшего товарища.

– Ты кричать, брат, только кричать…

Гефель хрипел, он был слишком слаб, чтобы ответить. Его измученное сознание блуждало на краю беспамятства, но не провалилось в спасительную бездну.

– О боже, – всхлипывал Гефель, – о боже!..

На другой день Фёрсте во время прогулки встретил электрика. Они взглянули друг на друга. Шюпп чуть замедлил шаг. Будет ли Фёрсте завязывать шнурок?

Казалось, уборщик не обращает на Шюппа никакого внимания. Он приподнимал заложенные за спину руки, и можно было подумать, что он выполняет гимнастические упражнения. Когда Шюпп поравнялся с ним, направляясь к вахте, Фёрсте положил руку на сердце. Шюпп понял: Гефеля и Кропинского пытали, но рука на сердце означала, что они держатся стойко. Он вернулся в лагерь.

Прошло всего два дня, но дни эти были наполнены тревогой, которой, казалось, хватило бы на годы. Вся организация была парализована. Группы Сопротивления после известия об аресте товарищей полностью бездействовали. Участники групп избегали даже разговаривать друг с другом. Встречаясь, они обменивались лишь беглыми взглядами. Нельзя было показывать, что они знакомы. В воздухе пахло бедой. И хотя в первый и второй день ничего не произошло, это отнюдь не успокаивало. У каждого было такое чувство, словно опасность лишь коварно притаилась и появится внезапно, как раз в тот момент, когда будешь думать, что можно вздохнуть с облегчением. Все были подавлены.

Члены ИЛКа тоже прекратили всякое общение между собой. Единственный, с кем в эти два дня встречался Бохов, был Богорский. Вести о том, что Гефель держится, вселяли некоторую уверенность, и Бохов решил, что можно рискнуть и созвать ИЛК. Богорский согласился, и вечером члены ИЛКа собрались, как всегда, в подвале лазаретного барака. Они внимательно выслушали доклад Бохова. Ход событий стал понятен. Для Клуттига и Райнебота ребенок был счастливым поводом, чтобы нащупать невидимые нити организации. Члены ИЛКа узнали, что Гефеля и Кропинского подвергали неслыханным пыткам и что пока оба выдержали испытание «на разрыв». Только одного не знали подпольщики, что будет завтра и послезавтра…

Будущее казалось им миной замедленного действия.

Обычно совещания ИЛКа протекали оживленно, сегодня же все сидели вокруг слабо потрескивавшего огарка и почти не говорили. Затишье в лагере после ареста было обманчиво, и ему не доверяли. То, что так болезненно пережил Бохов, теперь вместе с ним переживали его товарищи.

Как тщательно велась подготовка к восстанию! Сколько было доставлено оружия и боевых припасов и с каким риском! Нередко то или иное отчаянно смелое предприятие, казалось, висело на волоске. Они обо всем подумали. Тысячи перевязочных пакетов лежали наготове в надежных уголках лазарета. Были накоплены лекарства, собраны хирургические инструменты. Ломы, ножницы для резки проволоки с изолированными ручками – все было добыто.

Были разработаны оперативные планы восстания. Боевые группы разных национальностей прошли подготовку, получили четкие задания. Лагерь разделили на секторы. Боевые удары будут нанесены в нескольких направлениях. Польские группы ударят на север, советские группы штурмуют эсэсовские казармы. Задача французов, чехов, голландцев и немцев – занять район комендатуры. Главный удар предполагалось нанести в западном направлении – для установления связи с приближающимися американцами и закрепления успеха восстания.

Были выделены отряды для выполнения особых задач. Широко разветвленная организация, невидимая, неуловимая, вездесущая и готовая ударить в любое время, возникла в результате искусной подпольной работы. Настанет час – буря грянет. Но час еще не настал, и американцы были еще далеко… А там, в недоступном карцере, изнемогал от пыток их товарищ. Достаточно одного его слова, слова, оброненного в бреду, во сне или из страха смерти, – и разверзнется земля лагеря и отдаст свои тайны. Оружие, оружие! Не успеют пятьдесят тысяч ничего не подозревающих заключенных опомниться, как на лагерь обрушится чудовищный ураган уничтожения…

Члены ИЛКа неподвижно сидели, глядя на потрескивающий огонек свечи. Бохов сдержанно и спокойно докладывал о событиях. Он рассказал, что Гефель и Кропинский до сих пор мужественно держатся. Люди слушали, их думы слились воедино. Лишних слов не требовалось. Но молчание затянулось, и Бохов начал сердиться.

– Нельзя же так, товарищи! Что вы повесили головы, черт возьми! Надо решать, что будем делать, если…

– Если! Да, если!.. – процедил сквозь зубы Кодичек. – Закопать оружие? – Он скрипуче рассмеялся. – Оно и так закопано…

– Чепуха! – буркнул Бохов. – Оружие останется на своем месте.

Он поднял кусок известки и отбросил его. Взгляд беспокойно блуждал по каменистой почве. Было заметно, что он старается овладеть собой. Сейчас не время для споров. Он повернулся к Кодичеку, погруженному в мрачное раздумье, и сказал решительно:

– В прошлый раз я уже говорил вам, что эсэсовцы нас ищут. Тогда мы посмеялись… ведь Гефель еще не был в карцере. А теперь дело серьезнее… Если он не выдержит, если не устоит… –    Бохов обвел пристальным взглядом окаменевшие лица и безжалостно высказал то, что думал каждый: – Если до нас доберутся, нас ждет смерть! – Свеча тихо потрескивала. – Кое-кого из нас еще можно перебросить в безопасное место. – Все насторожились, и Бохов, вернув себе самообладание, продолжал: – Например, отправить с этапом в другой лагерь. Там нетрудно затеряться… –    Воцарилось тягостное молчание. Наконец ван Дален сказал:

– Не может быть, чтобы ты говорил это серьезно, Герберт!

– Серьезно, подумайте, – настаивал Бохов. – Гефель знает членов ИЛКа. Стоит ему назвать хоть одно имя…

Ван Далей повел плечами.

– Тогда этот один должен будет умереть.

– А если он назовет всех?

– Тогда умрем все, – просто ответил ван Дален.

Бохов покачал головой.

– Кто хочет отправиться с этапом? – спросил он.

Прибула ударил кулаком по колену и тихо сказал:

– Ты хочешь делать нас трусы?

Вопрос прозвучал, как крик. Бохов ответил не сразу, но необычайно спокойно:

– Мой долг, товарищи, спросить вас. – Он опустил глаза. – Я тоже виноват в том, что так все случилось. – Его голос показался каким-то странным, и все удивленно взглянули на него. Он сжал губы. – Я оставил Гефеля одного, – еще тише продолжал он. – А должен был, не откладывая, заняться им и ребенком. Я… этого не сделал.

Это было исповедью. Один только Богорский понял ее смысл. Риоман кашлянул.

– Камерад Герберт, – ласково сказал он, – ошибка, но не скажи про вина.

Бохов взглянул на француза.

– Из ошибки вырастает вина, – мрачно заметил он.

Кодичека вдруг прорвало.

– К черту Гефеля, – сердито воскликнул он, – к черту этого ребенка!

Прибула встрепенулся.

– Гефель и товарищ из Полыни в карцере, – жарким шепотом заговорил он, – а ты кричать «к черту»? Немец и поляк защищать малое польское дитя, а ты говорить «к черту»! Ступай к черту сам!

Его побелевшие губы дрожали от гнева. Ван Дален схватил Прибулу за руку. Молодой поляк отбросил руку голландца, в глазах загорелась вражда.

И тут произошло нечто удивительное: вдруг засмеялся Богорский. Он смеялся тихо, и плечи его вздрагивали. Этот смех так резко контрастировал с накалившейся атмосферой, что все с испугом уставились на русского. А он распростер над ними руки и с шутливой горечью воскликнул:

– Какие мы, однако, весельчаки! – Он хотел сказать – «смешные люди», но не нашел нужного немецкого слова.

И вдруг лицо его преобразилось. Лоб нахмурился, глаза гневно сверкнули, он резко взмахнул кулаком.

– Но мы не весельчаки, мы коммунисты! – Он на своем родном языке обрушился на участников собрания. То, что он заговорил по-русски, поразило его самого – ведь никто его не понимал, – и он, оборвав себя на полуслове, продолжал на ломаном немецком языке: – Ошибки, вина, брань по адресу ребенка и товарищей! Разве так коммунисты обсуждают опасное положение? Должна ли обстановка командовать нами? Не достойнее ли коммунистам самим стать хозяевами положения? – Он помолчал, остывая от гнева, и закончил уже спокойнее: – Ну, харашо, где-то в лагере спрятан ребенок, неужели от этого все потеряли голову…

Прибула пожелал знать, где теперь находится ребенок.

– Он в шестьдесят первом блоке Малого лагеря, – ответил Богорский. – Не беспокойтесь, – поспешно добавил он, – его устроили хорошо… –    Он оглядел сидевших. – А в сущности, не наше ли это общее дитя, раз из-за него двум товарищам пришлось сесть в карцер?.. Не обязан ли ИЛК взять его под свою защиту? – Богорский улыбнулся. – А сейчас самое важное – добыть ребенку приличную еду. – Прищурив один глаз, он взглянул на Риомана. Повар-француз понял его и, рассмеявшись, закивал головой. Богорский тоже засмеялся. – Харашо, – произнес он по-русски. – Мальчик это или девочка?

Бохов, к которому был обращен вопрос, угрюмо ответил:

– Не знаю.

Богорский подбоченился и с наигранным удивлением воскликнул:

– У нас ребенок, а мы даже не знаем, мальчишка это или девчонка!

Эта фраза рассмешила всех, понуренные головы поднялись. У Богорского стало легче на сердце. Товарищи явно ожили и принялись обсуждать, как помочь Гефелю и Кропинскому.

Предлагались отчаянно смелые планы – от насильственного освобождения до восстания, но их пришлось отбросить. В конце концов, пришли к выводу, что вырвать товарищей из когтей Мандрила невозможно. Бохов сразу смекнул, что странное выступление Богорского было лишь средством преодолеть ту подавленность, жертвой которой стал ведь и сам Бохов. Его мрачное настроение развеялось, он энергично принялся отговаривать товарищей от необдуманных планов. Он сказал, что есть только одна возможность спасти арестованных, правда маловероятная, и предложил обсудить принятое им с Кремером решение использовать Цвайлинга.

– Вы скажете – акт отчаяния? Но разве есть иной путь?

Члены ИЛКа одобряли эту попытку, однако вновь и вновь высказывали опасения. Что, если Гефель не устоит?.. Богорский решительно пресек никчемные вопросы.

– Ничего не надо делать, ровно ничего! – резко повторял он. – Но, может, кто-то все же хочет отправиться с этапом?

Если прежде вопрос Бохова товарищи встретили растерянным молчанием, то теперь они возмутились. Никто не хотел покидать лагерь, все хотели остаться.

– Харашо, – кивнул Богорский.

Он и сам не верил в серьезность предложения Бохова, догадываясь, что тот сделал его лишь потому, что раскаивался в своей вине. Но депрессию удалось преодолеть. И если сегодняшняя встреча не дала иного результата, она все же принесла большую пользу. Прежде всего нужно было убить страх, это был самый опасный противник.

– Мне тоже бывает страшно, товарищи, – промолвил Богорский, – но мы не должны терять веру. Пока что Гефель выдержал пытки! Кто дал нам право сомневаться в нем? Разве тем самым мы не сомневаемся в самих себе? Опасность не столько в Гефеле и польском товарище, сколько в фашистах. От Кюстрина и Данцига до Бреславля Красная армия все дальше и дальше гонит фашистов. Второй фронт продвинулся уже до Франкфурта. – Богорский сделал охватывающее движение руками и свел кулаки. – Вот, товарищи, как это выглядит, – сказал он со сдержанной силой. – Чем ближе видят фашисты свой конец, тем больше они звереют – и Гитлер, и Швааль с Клуттигом. Они хотят нас уничтожить, и мы это знаем. Поэтому мы должны противопоставить им нашу тайную силу. Пока мы будем крепки, как Гефель и Кропинский… Да, да, – воскликнул Богорский, воодушевляясь, – их не сломят! Пока мы будем держаться, как они, фашисты не доберутся до нас, они будут чувствовать нашу силу. Пусть ищут, они ничего не найдут. Ни единого патрона, ни единого человека! – В его сжатых кулаках, лежавших булыжниками на коленях, чувствовалась мощь. – Фашисты, – продолжал он более спокойно, – наголо остригли нас, отняли у нас имя и лицо. Дали нам номера, сняли нашу одежду и нарядили в полосатое рядно. – Он дернул свою полосатую куртку. – Мы для них прилежные рабочие пчелки, строим им дома, разбиваем сады. Ж-ж-ж-ж! Каждая пчелка – полосатая. Я похож на тебя, а ты на меня. – Он разжал и снова сжал кулаки. – Харашо, – прошептал он со скрытой угрозой, – но у каждой пчелы есть жало. Ж-ж-ж-ж! Пусть-ка Клуттиг попробует сунуть руку в наш улей… Мы все одинаковы, как две капли воды… Как хорошо, что они отняли у нас лица и сделали полосатыми, это хорошо! Вы понимаете, товарищи? – Богорский нежно погладил ненавистную куртку, откинулся назад и закрыл глаза.

Бохова речь Богорского смутила. Он, с его суховатым характером, не был способен говорить о суровых вещах с чувством. Образные слова Богорского впечатляли. Лица слушателей просветлели.

На этот раз не было вынесено никакого решения, да этого и не требовалось. Каждый принял его сам для себя. Но когда собрались расходиться, Прибула предложил возложить на кого-нибудь ответственность за безопасность ребенка.

– Не нужно, – сухо заявил Бохов, – я беру это на себя… А ты, – обратился он к Риоману, – если найдешь, чем покормить малыша, перешли Кремеру, он позаботится.

– Oui, oui[8], – закивал француз.

Выбирались поодиночке, через интервалы и, выйдя из барака, смешивались с другими заключенными, которые сновали по темной дороге в лазарет и обратно, пока не раздавался свисток лагерного старосты.

Гортензия была готова к отъезду. Она все продумала, вплоть до вида транспорта. У Цвайлинга не было машины, зато она была у Клуттига. Гортензия давно носилась с мыслью закрепить за собой бравого гауптштурмфюрера, уж тогда бы он не отказался прихватить ее багаж. Вообще это был мужчина совсем другого сорта, чем ее растяпа-муженек. Иногда на так называемых «товарищеских вечерах» Клуттиг приглашал ее потанцевать. Женский инстинкт подсказывал Гортензии, что гауптштурмфюрер млеет, обнимая ее пышную фигуру, и она, танцуя, охотно льнула к нему. Большего между ними не было. Клуттиг жил один. Он уже несколько лет назад развелся с женой.

В отличие от многих за ним не водилось никаких «историй с бабами». Это еще более поднимало его в глазах Гортензии. Ей от природы были чужды страсти, она была флегматична и ленива в своих чувствах. Сыграло свою роль и разочарование в семейной жизни.

Однажды вечером (Цвайлинг еще не вернулся домой) Гортензия стояла в спальне перед зеркалом и, скучая, разглядывала себя. Она боролась с искушением зайти к Клуттигу. Ведь все не так просто: между ним и ее мужем значительная разница в ранге. Разница в ранге? Гортензия презрительно надула губы. Этому скоро будет конец. Через некоторое время Цвайлинг опять станет тем, кем был раньше, то есть никем. А Клуттиг? Гортензия равнодушно вздернула плечи. Она знала, что до войны Клуттиг был хозяином плиссировочной мастерской. Во всяком случае, он мужчина! Забота о багаже перевесила все сомнения. И Гортензия решила навестить Клуттига. Она критически оглядела себя в зеркале.

Блузка ей не понравилась, и Гортензия сменила ее на пуловер, который плотно облегал ее и особенно волнующе подчеркивал формы. Поглаживая груди, она вертелась перед зеркалом и болтала сама с собой: «Чего только не сделаешь, чтобы вывезти какое-то барахло! Жаль, что нельзя прихватить чудесную мебель».

Клуттиг был дома. Он занимал на территории комендатуры отдельный домик. Увидев Гортензию, он удивился и пригласил ее в комнату. Она опустилась на стул, забыв снять пальто:

– Я только насчет вещей, ведь у Готхольда нет машины.

Клуттиг недоуменно моргал. Гортензия смиренно сложила руки на коленях и сделала умоляющие глаза.

– Не возьмете ли вы наши вещи в машину? Всего два-три чемодана и пакеты…

– Куда это? – выпалил Клуттиг.

Гортензия растерянно пожала плечами. Наконец Клуттиг понял. Он что-то проворчал, засунул руки в карманы и принялся расхаживать по комнате.

– Вы хотите сказать, если…

Гортензия усердно закивала. Клуттиг остановился перед ней, широко расставив ноги.

– Военная операция, – решительно заявил он, – военная операция – это не переезд на новую квартиру!

Гортензия вздохнула. В военных операциях она ничего не смыслила.

– Вы один можете мне помочь. Что же мне делать? У Готхольда ведь нет машины!

Визит этой женщины пришелся не вовремя. У Клуттига было плохое настроение. Из Гефеля и поляка не удалось ничего выбить. Раздраженный этой неудачей, Клуттиг взглянул на женщину. Та распахнула пальто. Взгляд Клуттига прилип к ее груди. Он сглотнул слюну. Гортензия видела борьбу на лице гауптштурмфюрера. Она кокетливо улыбнулась, надежда сменилась уверенностью в успехе. Но она заблуждалась. Возбуждение, обозначившееся на физиономии Клуттига, было не столь сильным, как ей бы хотелось. Глядя на Гортензию, Клуттиг внутренне возмущался, что эта соблазнительная женщина досталась такому болвану, как Цвайлинг. Из нее вышла бы отличная жена для гауптштурмфюрера. Подтянув к себе стул, Клуттиг уселся напротив Гортензии.

– Скажите, вы счастливы? – спросил он без обиняков.

Гортензия испугалась пристального взгляда Клуттига.

– Нет, господин гауптштурмфюрер. Нет, нисколько. Вообще нет…

Клуттиг положил ей руку на колено.

– Хорошо, я возьму ваш багаж.

– О господин гауптштурмфюрер!..

Млея от радости, Гортензия зажала его соскользнувшую руку между колен. На какой-то миг Клуттиг готов был отдаться приятному ощущению, но он все же убрал руку и откинулся на стуле, не сводя глаз с Гортензии. От его острого, пронизывающего взгляда она испытывала мимолетный, давно позабытый трепет.

– Вы, конечно, знаете, – без всякого перехода сказал Клуттиг, – что ваш муж сделал с еврейским ублюдком?

Гортензии стало страшно. Она открыла было рот, чтобы ответить, но Клуттиг угрожающе зашипел:

– И записку подбросил тоже он.

Гортензия была настолько ошеломлена, что Клуттиг по одному ее виду убедился в предательстве Цвайлинга. Важность этого открытия поразила его самого. Оцепенение Гортензии перешло в жгучий страх.

– Но я тут ни при чем.

– Конечно, – сказал Клуттиг покровительственно. Он вдруг почувствовал в ней союзницу. – За измену полагается смерть! – резко сказал он.

Гортензия вскочила с воплем:

– Ради бога, господин гауптштурмфюрер, ради бога!

Ее лицо исказилось от ужаса. Клуттиг тоже поднялся. Они стояли друг против друга. Клуттигу казалось, что он ощущает теплоту тела Гортензии. Он схватил ее за руки. Отчаянный страх погасил в ней всю чувственность, а в Клуттиге она вспыхнула сейчас жарким пламенем. Он бесцеремонно разглядывал Гортензию.

– Такая женщина, – прошептал он с вожделением, – такая женщина…

Но Гортензия не слышала его. Ее охватила дрожь.

– Неужели вы его убьете?

Клуттиг отпустил Гортензию и усмехнулся. Испуг женщины доставлял ему наслаждение. Он не отвечал. Он вспомнил, что говорил про Цвайлинга Райнебот: «Долговязый осел будет еще рад помочь нам разматывать клубок». Эти слова навели его на мысль, которая продолжала задуманную Райнеботом комбинацию.

– Убить – этого было бы для него мало, – сказал наконец Клуттиг. – Негодяй должен загладить свою вину.

Страх Гортензии сменился надеждой.

– Как именно? – отважилась она спросить.

И Клуттиг быстро ответил:

– Если уж он завел шашни с коммунистами, то наверняка знает этих молодчиков. И не просто каких-нибудь – тех мы тоже знаем, а настоящих, из верхушки подпольной организации.

Гортензия не имела понятия о том, что делалось в лагере, который был для нее только местом службы мужа. Ее снова обуял страх.

– Ради бога, господин гауптштурмфюрер!

Глаза ее то вспыхивали, то гасли. Клуттиг подошел к ней вплотную. Он был на голову выше ее, Гортензия смотрела на него снизу вверх. Клуттиг заглянул в ее тревожные глаза, и волна страсти опять накатила на него.

– Поговорите с мужем, – хрипло произнес он, стараясь подавить дрожь в голосе.

Гортензия испуганно кивнула. Она запахнула на груди пальто и повернулась к двери. Клуттиг порывисто схватил ее за руки. Думая, что он хочет сказать ей что-то важное, Гортензия вопросительно взглянула на него, но не прочла в его лице ничего, кроме нескрываемого вожделения.

– Дайте ему отставку, – проговорил Клуттиг, тяжело дыша. – Ваши вещи я прихвачу, – пообещал он ей.

У Гортензии было лишь одно желание – поскорей убраться прочь. Чувственность этого человека, на которой она построила свои расчеты, вдруг вызвала в ней отвращение.

Когда Гортензия ушла, Клуттиг бросился в кресло и вытер потное лицо. Возбуждение все еще клокотало в нем.

В тот самый час, когда Гортензия была у Клуттига, Цвайлинг находился в кабинете Райнебота. Пойти к начальнику лагеря он не осмелился. Райнебот, казалось, был в превосходном настроении.

– Ну, дорогой мой, не повезло же тебе с твоим капо! – Райнебот самодовольно улыбнулся.

Цвайлинг усмотрел в этом благоприятный признак и осторожно «замолвил словечко» за Гефеля. Райнебот с огорченным видом покачал головой.

– Глупая история вышла. К сожалению, дело касается не только Гефеля, но и тебя.

Цвайлинг насторожился.

– Я-то тут при чем? – Он глотнул слюну.

Райнебот со скрытым удовольствием наблюдал за ним.

– Вот и я спрашиваю себя об этом, – лицемерно промолвил он и вынул из книги рапортов записку Цвайлинга. – До сих пор не могу этому поверить…

Цвайлингу стало не по себе. Он узнал записку. Райнебот сочувственно вздохнул. Ему хотелось помучить Цвайлинга.

– Мы немножко пощекотали Гефеля и этого поляка, как его, и, видишь ли… –    Райнебот прищурил один глаз. – Короче говоря, они всю вину сваливают на тебя.

Цвайлинг чуть не подскочил от испуга, но, сдержавшись, лишь слабо махнул рукой:

– Это просто месть.

Райнебот откинулся на спинку стула и уперся руками в край стола.

– И я так думаю. – Он выдержал небольшую паузу и многозначительно повертел запиской.

Цвайлинг робко забормотал:

– Уж не думаешь ли ты, что я…

– Я ничего не думаю, – перебил его Райнебот. – Дело это заковыристое. Кое-какие мелочи любопытны. Например, записка… –    Он небрежно бросил бумажку Цвайлингу. Тот, рассматривая ее, изображал удивление, но Райнебот ясно видел его игру и все более убеждался в правильности своего предположения. – Из твоей команды ее никто не писал…

Цвайлинга уже мутило.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

Райнебот с заговорщицкой улыбкой взял записку, сложил ее и спрятал в карман, изводя Цвайлинга неторопливостью манипуляций. Цвайлинг не умел ловкими возражениями парировать удары, и поэтому минута безмолвия выглядела допросом с признанием.

Райнебот знал теперь достаточно. Наслаждаясь достигнутым, он снова откинулся назад и сунул большой палец за борт кителя.

– Н-да, дорогой мой… –    Он побарабанил пальцами.

Лицо Цвайлинга стало пепельным. Словно утопающий, он хватался за соломинку:

– Кто докажет, что я…

Райнебот быстро подался вперед.

– Как ты докажешь, что это не ты?..

Они пронизали друг друга взглядом. Лицо Райнебота приняло любезное выражение.

– Я убежден, что ты тут совершенно ни при чем. – Это было чистейшее лицемерие, и Цвайлинг так и должен был его понять. – Пока подробности знаем только мы с Клуттигом. – Он зловеще усмехнулся и поднял палец. – Пока!.. Можно было бы сказать и так: гауптшарфюрер Цвайлинг впутался в историю с еврейским ублюдком, чтобы напасть на след подпольной организации… Можно было бы даже сказать, что гауптшарфюрер Цвайлинг действовал по тайному поручению… –    Райнебот почесал подбородок. – Все это можно было бы сказать…

Тут Цвайлинг вновь обрел дар речи.

– Но… я ведь никого из них не знаю.

Райнебот нацелился в него указательным пальцем.

– Видишь ли, вот это-то мне еще и неясно. Говорю тебе прямо и без обиняков, мой милый…

Цвайлинг пустился было в заверения, но Райнебот резко оборвал его:

– Не болтай вздора! На карту поставлена твоя голова! А время бежит. Не втирай мне очки!

Цвайлинг беспомощно опустил руки.

– Как же я могу…

Райнебот поднялся. Вместо скользкого угря перед Цвайлингом теперь был удав.

– Как ты это сделаешь – твое дело, – угрожающе прошипел комендант. – Ты заигрывал с коммунистами… насколько ты увяз и как будешь выкарабкиваться – твоя забота, ясно? Мы хотим знать одно: кто заправилы. Кого ты знаешь?

Глаза Цвайлинга беспокойно забегали.

– Я знаю Гефеля и Кропинского.

– Кого еще?

– Пиппига…

– Пиппига, хорошо. Кого еще?

Цвайлинг растерянно пожал плечами и сказал наугад:

– Кремера…

– Кремера ты тоже знаешь? Замечательно! – издевался Райнебот. – К сожалению, всех их знаем и мы, нам нужны другие.

– Какие другие?

Райнебот стукнул кулаком по столу. Но, тут же овладев собой, поднялся, оправил китель и с любезной улыбкой произнес:

– Срок короткий. Надо поднатужиться, дорогой мой…

Цвайлинг пришел домой совершенно обессиленный.

– Готхольд, ты знаешь, они хотят схватить тебя за горло! – встретила его Гортензия.

Цвайлинг слишком устал, чтобы расспросить, откуда она это узнала. В изнеможении он упал на стул и расстегнул ворот кителя.

– Я должен подать им тайную организацию.

– Так подай! – воскликнула Гортензия.

– Да я никого не знаю!

Гортензия скрестила на груди руки.

– Все это из-за проклятого ублюдка! Жаль, что ты его не убил!

Цвайлинг в отчаянии заметался.

– Ну кого же я назову?

– Мне-то откуда знать! – закричала Гортензия. – Это ты знаешь всех негодяев в лагере, а не я!

– А если я назову не тех, кого надо?

Гортензия насмешливо фыркнула:

– Какое нам дело? Тебе надо свою голову спасать!

Цвайлинг потер шею.

Ночь он провел без сна. Рядом посапывала Гортензия. Но и она то и дело беспокойно ворочалась.

В команде вещевого склада появился новичок, присланный взамен двух арестованных. Обстоятельства, при которых он прибыл, показались Пиппигу, да и многим другим, подозрительными. Ни в одну из важнейших команд лагеря, будь то лазарет, вещевой склад, отдел учета рабочей силы или лагерная канцелярия, не принимали нового работника, прежде чем его надежность не проверят. Об этом знали староста лагеря, начальник отдела кадров и канцелярии, ведавшие комплектованием рабочих команд. В силу особенностей самоуправления лагеря предложения о приеме новичков подавались эсэсовскому инспектору рабочих команд. Так было всегда. Высшее начальство лагеря не интересовалось внутренними взаимоотношениями, лежавшими в основе этих предложений. Ему важно было только, чтобы в лагере все шло «как по маслу». У начальства не было ни охоты, ни умения руководить сложным управленческим аппаратом. Используя это, заключенные постепенно сформировали в лагере свой надежный «командный состав».

Появление на вещевом складе нового человека насторожило рабочую команду. Новичка, как заявил Цвайлинг, прислал ему инспектор рабочих команд.

– Кстати, – Цвайлинг дружески подмигнул Пиппигу, стоявшему перед ним в кабинете, – я прощупал почву, возможно, удастся вытащить Гефеля и Кропинского из карцера…

Почувствовав ложь, Пиппиг не поддался на удочку. Он спросил, чем будет заниматься новенький.

– Да чем же ему заниматься? – отозвался Цвайлинг таким тоном, будто это прибавление штата было неприятно и ему самому.

Новичок носил красный треугольник политического. Никто из команды его не знал. Кто он и откуда прибыл?

Пиппиг не мог успокоиться. При первом же удобном случае он улизнул со склада и поспешил к Кремеру.

– У нас появился новенький, – сообщил он. – Что-то тут неладно.

Кремер велел Прёллю принести из канцелярии регистрационную карточку Вураха – так звали новичка. Карточка ни о чем не говорила. Вурах, Максимилиан, бывший военнослужащий. В заключении два года. Причина ареста не указана. Наверно, воровство в воинской части, предположил Кремер. Несколько месяцев назад Вураха доставили одного в Бухенвальд из лагеря Заксенхаузен. Это было записано в карточке.

Почему одного?

Несколько месяцев назад в Заксенхаузене кто-то донес на группу политических. Всех их расстреляли… Об этом рассказывали заключенные, прибывшие из Заксенхаузена в Бухенвальд. Прёлль, Кремер и Пиппиг переглянулись.

– Вальтер…

Пиппиг уставился в одну точку. Кремер провел рукой по лбу.

– Черт бы его побрал!

Максимилиан Вурах: в Бухенвальд привезли одного; на вещевой склад его направил инспектор рабочих команд лично. Конечно, доносчик, и сомневаться нечего!

– Что ж это, Вальтер!..

Кремер, ни слова не говоря, возвратил карточку Прёллю, и тот отнес ее обратно в канцелярию.

Пиппиг был встревожен.

– Неужели он будет разнюхивать, куда мы дели ребенка?

Кремер сидел за столом, широко расставив локти. Он пристально смотрел в возбужденное лицо Пиппига, но мыслями был далеко.

Нет ничего опаснее доносчика, ползучего гада.

Главное, что беспокоило Кремера, – это оружие. Какое-то смутное предчувствие опасности связало в одно и оружие, и осведомителя. Кремер уже не мог от этого отрешиться. Какое задание было у шпиона? Мешки показались Кремеру недостаточно надежным тайником. Нужно убрать оттуда пистолеты! А может, сначала посоветоваться с Боховом? Кремер, поколебавшись, решил действовать самостоятельно. Он поднялся и тут только заметил, что Пиппиг продолжает говорить. Он жестом остановил его.

– Теперь вот что!

Пиппиг умолк.

Кремер направился к двери, постоял, прислушиваясь, затем подошел к Пиппигу вплотную и постучал ему пальцем по груди.

– Слушай внимательно, что я тебе скажу, и… помалкивай, ясно?

Пиппиг согласно кивнул.

Кремер задумчиво выпятил губу, казалось, он приводил в порядок мысли. Потом сказал:

– Три мешка с вещами, запомни! – Он назвал номера. – Это верхние в седьмом ряду, висят по прямой линии от среднего окна.

Смысл слов Кремера оставался для Пиппига неясен; он напряженно ждал, что староста пояснит их. Кремер сжал губы и твердо взглянул на Пиппига.

– Три пистолета… в каждом мешке по одному!

У Пиппига перехватило дыхание, но внешне он остался спокоен. «Это хорошо», – подумал Кремер.

– Вещицы должны исчезнуть, понял?

Пиппиг проглотил слюну. Да ведь это… Ах, малыш, малыш!.. Пиппиг вдруг вспомнил, что Гефель не хотел оставлять ребенка на складе, и устыдился, что заподозрил товарища в трусости. Теперь все стало ясно.

– Надо найти тайник понадежнее, – продолжал Кремер. – Подыщи местечко на складе. Если что придумаешь, сразу дай мне знать.

Пиппиг был настолько потрясен, что не мог говорить. Он только кивнул и крепко пожал Кремеру руку. Это означало обещание.

Затем он вернулся на склад. Оружие!

Радость распирала ему грудь. Другими глазами смотрел он теперь на лагерь и его обитателей. Ему уже не казалось, что ряды низких бараков боязливо гнулись к земле. Над полукольцом деревянных строений высоко поднималось каменное здание вещевого склада. Там было спрятано оружие. Лишь сейчас Пиппиг полностью осознал этот невероятный факт. Сердце у него готово было выпрыгнуть. Какая-то невидимая, вездесущая сила наполняла его трепетом и неизведанной до сих пор радостью.

Оружие!

Навстречу шел блокфюрер. Пиппигу полагалось снять перед ним шапку. Он обычно делал это машинально. На эсэсовцев запрещено было смотреть. Эсэсовцы тоже не удостаивали взглядом заключенного. Этого «дерьма» для них не существовало… Сейчас Пиппиг с веселой злостью сорвал с головы шапку, это было похоже на безмолвный вызов: «Пиппиг-цыпик, не тужи и себя покажи!» Маленький наборщик из Дрездена с короткими кривыми ногами никогда еще не испытывал такого удовлетворения, как в этот миг. «Я не тужу и – будь уверен – себя покажу».

Блокфюрер прошел мимо. Пиппиг напялил шапку. «Ясно, я себя покажу…» Сердце прыгало в груди. Но вдруг Пиппига охватил безумный страх. Он представил себе, что новичок роется в мешках…

Проклятье!

Пиппиг пустился бегом. Запыхавшись, он вошел в канцелярию. Заключенные ждали его с нетерпением.

– Где ты был? Новый уже полчаса торчит у Цвайлинга. О чем они могут толковать?

– Скоро всех нас посадят в карцер, – проворчал Розе. – Вечно вы во всякие истории влипаете.

Пиппиг накинулся на него.

– За ту историю отвечаю я один, понимаешь? Не впутывай товарищей!

– Из-за тебя нам всем нагорит! – огрызнулся Розе.

Пиппиг разозлился.

– По мне, ты хоть сейчас отправляйся домой и копайся в своих грядках.

Заключенные не дали разгореться ссоре.

Рассерженный Пиппиг вышел из канцелярии. По пути он взглянул через стекло в кабинет Цвайлинга. Новичок стоял навытяжку возле письменного стола.

В помещениях склада не было ни души.

Пиппиг прокрался вдоль длинных рядов вещевых мешков. «Где-то здесь, в середке», – подумал он и огляделся. Мешки висели в два яруса, до верхнего можно было добраться только с помощью стремянки. Седьмой ряд, по прямой линии от среднего окна – так описал это место Кремер. Значит, здесь, наверху! Пиппиг разглядел номера, крупно намалеванные на мешках. Притащив стремянку, поднялся по ней, ощупал один из мешков – ничего. Там вроде были самые обыкновенные вещи: костюм, пальто, белье, обувь… Пиппиг ощупал все три мешка. Ничего!

Однако он заметил, что в каждом мешке лежали сапоги с длинными голенищами. Он ощупал их, взвешивая в руке; в каждой паре один сапог казался тяжелее другого… Пиппиг убрал стремянку на место и глубоко вздохнул. Воздух на складе был сухой, пахло нафталином.

Инспектор рабочих команд назначил Вураха на склад по настоянию Цвайлинга.

Гауптшарфюрер ломал себе голову в поисках выхода. Он в тупике! Дело дошло до того, что его подозревали и эсэсовцы, и заключенные. Любой ценой он должен обелить себя перед Райнеботом. И если ради этого придется отправить на тот свет хоть сотню заключенных, его это не остановит. Но нельзя же назвать кого попало! Райнебот сразу уличит его в дезинформации и окончательно сочтет предателем. В конце концов, Гортензия навела его на дельную мысль.

– Ты сидишь меж двух стульев! – гневно воскликнула она. – Ну что ты за человек! И еще хочешь быть настоящим эсэсовцем! Пошевели мозгами, надо же выпутываться! У тебя в лагере полно сброда, который укажет нужные имена…

Тут-то Цвайлинг и вспомнил о Вурахе.

Вураха перебросили в Бухенвальд, чтобы спасти доносчика от расправы, грозившей ему со стороны заключенных в Заксенхаузене.

Услышав просьбу Цвайлинга, инспектор рабочих команд ухмыльнулся.

– Почему именно его?

– Ты ведь знаешь, что у меня случилось, – ответил Цвайлинг.

Формальности быстро уладили, и вот Бурах стоит перед Цвайлингом. Тот с любопытством разглядывает заключенного. Приземистая фигура, слишком крупная голова. На широком лице маленькая кнопка носа. «Похож на забияку», – подумал Цвайлинг.

– Солдат?

– Так точно, гауптшарфюрер!

– И что же вы там натворили?

Цвайлинг высунул кончик языка. Вураху явно не понравилось напоминание об «этом», и он уклонился от прямого ответа.

– Да так, пустяки…

– Обокрали товарища, а?

Бурах взглянул на Цвайлинга, как пес, который не доверяет хозяину. Цвайлинг подвинул к краю стола пачку сигарет и, видя, что Бурах колеблется, сказал ободряюще:

– Берите, берите!

Бурах поспешно спрятал пачку в карман.

– В Заксенхаузене вы провернули большущее дело, – продолжал Цвайлинг.

Бурах, рассчитывавший после «большущего дела» на освобождение из лагеря, не скрывал разочарования. Он пожал плечами и нахмурился.

– А что толку?

– Я позабочусь о том, чтобы вас выпустили.

Бурах насторожился.

– Начальник лагеря у нас порядочный малый… понимает, чем может быть обязан такому человеку, как вы…

– Вы думаете, что я… –    оживился Бурах.

– Я взял вас в свою команду не зря, – подогревал Цвайлинг его надежду. – Конечно, сперва я должен кое-что заполучить с вашей помощью, это, надеюсь, вы понимаете. – Бурах кивнул. – Вы, вероятно, знаете, что здесь случилось? – Вытянув шею, Цвайлинг поглядел через стеклянную перегородку и, убедившись, что за ними никто нe наблюдает, продолжал: – Здесь тоже нечисто. Как и у вас, в Заксенхаузене, завелись подпольщики… Надо к ним подобраться. Это секретное поручение. Лично от начальника лагеря, понимаете? У вас ведь есть опыт? – Цвайлинг осклабился. – Если найдем заправил и я смогу доложить начальнику лагеря: «Вот, благодаря заключенному Вураху…» Так что, вы понимаете…

Вурах пожевал губами.

– Конечно, я знаю многих. Ведь я сперва работал в дезинфекционной команде, приходилось бывать повсюду.

– Вот видите! – обрадовался Цвайлинг.

Вурах втянул голову в плечи.

– Но будут ли это как раз те самые?

– Это вы и должны выяснить. В моей команде, несомненно, есть людишки такого сорта. Ну, так как?

Вурах сделал неуверенное движение рукой.

– Сразу трудно сказать, надо подумать.

– Подумайте, Вурах, подумайте! – Цвайлинг поднялся. – Я сейчас представлю вас Пиппигу. Он наверняка из этой компании. А у нас… у нас с вами никаких дел нет!

Вурах чуть заметно усмехнулся.

Цвайлинг позвал Пиппига и, указав пальцем на Вураха, сообщил:

– Я тут пощупал этого парня. Возьмите его в канцелярию и сами к нему присмотритесь. Если будет плутовать, выгоним в шею. Пройдохи нам не требуются.

Когда Пиппиг вошел с новичком в канцелярию, никто, кроме Розе, не поднял глаз. Вурах почувствовал неприязненный холодок. Значит, надо держать ухо востро.

Куда девать пистолеты?

Всю вторую половину дня Пиппиг с необычайно занятым видом шнырял по складу в поисках подходящего тайника. Он облазил все помещения, от крыши до подвала. Куда девать? Куда? Ни одно место не казалось ему достаточно надежным. Что за чертовщина!

Через стеклянную перегородку он увидел Цвайлинга, скучавшего за письменным столом. «Ишь, развалился, писака! – с презрением подумал Пиппиг. – Да написал ли этот тип за всю жизнь хоть что-нибудь, кроме своей дурацкой фамилии под рапортичками? А расселся, словно генеральный директор!»

И вдруг задумчивый взор маленького наборщика изменился. Лицо его напряглось. И родилась блестящая идея. Есть место для тайника!

После вечерней поверки Цвайлинг, как обычно, ушел, а команда продолжала работу почти до отбоя.

Вместо Гефеля теперь Пиппиг запирал вечером склад и относил ключи на вахту, а перед утренней поверкой он их снова забирал. Это благоприятное обстоятельство играло существенную роль в плане Пиппига.

Если не помешает Цвайлинг, как в тот вечер, когда перепрятывали ребенка, «операция» пройдет гладко.

На этот раз все складывалось удачно. Цвайлинг убрался домой. За полчаса до отбоя команда покинула склад. Пиппиг закрыл дверь. Дважды щелкнул замок. Но это был искусный обман. На самом деле дверь осталась незапертой. Пиппиг отнес ключ к воротам.

Уже стемнело. Сговориться со старостой блока было для Пиппига пустячным делом.

– Послушай, Макс, сегодня я не буду спать в бараке – переночую на складе.

Староста добродушно заворчал:

– Что ты опять затеял, старый плут?

Но Пиппига уже и след простыл.

Склад находился в стороне от бараков, как и другие служебные помещения – кухня, прачечная, дезинфекционная камера и баня. Пиппиг ловко перебегал от барака к бараку, стараясь не попасться на глаза кому-либо из заключенных или припозднившемуся эсэсовцу. Оказавшись в тени склада, Пиппиг почувствовал себя в безопасности. Тихонько открыв дверь, он юркнул на лестницу…

Притаившись за штабелем мешков, где еще недавно прятали ребенка, Пиппиг некоторое время выждал. На дворе было сухо, безветренно, светила полная луна. Вскоре раздался пронзительный свисток старосты. Он повторялся в разных местах, то ближе, то дальше… Затем на лагерь опустился темный покров тишины.

Пиппиг ждал час, может, два… Часов у него не было, он определял время наугад. Решив, что уже настала полночь и ничто ему не угрожает, он вышел из своего убежища. В канцелярии взял молоток, клещи, стамеску – инструменты там были всегда – и прокрался в кабинет Цвайлинга. Порядок действий Пиппиг тщательно продумал, и все шло без задержки. Он отодвинул в сторону тяжелый письменный стол и осторожно откинул половинку истертого ковра. Пиппиг точно запомнил, что где находилось, дабы все поставить на прежние места. Цвайлинг не должен заметить, что кто-то трогал его стол.

Теперь предстояло самое трудное и сложное: отодрать метровую половицу. В ночном полумраке, напрягая зрение, Пиппиг нащупывал шляпки гвоздей. Как они глубоко ушли в дерево! Черт побери! Этого он не предвидел.

Ну, только не нервничать! «Не тужи и себя покажи!..»

Обшарив соседние доски, он нащупал шляпку, которая выступала чуть больше остальных, но не настолько, чтобы гвоздь можно было ухватить клещами. Пиппиг попробовал поддеть шляпку стамеской. Стамеска соскользнула.

Спокойно, Руди, спокойно! Не царапай доску! Помни о следах!

Пиппиг осторожно водит лезвием стамески вокруг шляпки. Где-нибудь да подлезет… Нет такого гвоздя, у которого шляпка не сидела бы в дереве хоть немного косо. Он нащупывает такое место. Но просунуть лезвие хоть на долю миллиметра под шляпку гвоздя – для этого требуется точнейшее взаимодействие инструмента, мускулов и нервов. Стамеска чуть-чуть подлезла. Покачивая ее, Пиппиг пытается приподнять гвоздь. Он трудится бесконечно долго, пока наконец ему удается поддеть шляпку. И вот ее уже можно захватить клещами. Он действует очень осторожно, избегая резких движений, чтобы не оставить на доске следов. Ползая на коленях вокруг гвоздя, он пробует сомкнуть клещи. Есть! Ухватил! Подложив под клещи шапку, он плавно начал вытаскивать гвоздь, миллиметр за миллиметром.

Готово!

Оставалось еще пять гвоздей. Но по сравнению с уже достигнутым это были пустяки. Орудуя стамеской, как рычагом, Пиппиг аккуратно, не забывая подкладывать шапку, приподнял половицу вместе с гвоздями. В первые годы заключения Пиппиг работал в строительной команде и знал, что под половым настилом засыпан шлак. Теперь дело пошло быстрее. Пиппиг отгреб шлак под соседние доски, приготовив ложе для «клада». Потом вернулся к вешалкам, установил стремянку и снял мешки. Пока еще он сохранял спокойствие. Но едва он, порывшись в первом мешке, запустил руку в сапог, как начал нервничать и торопиться. Спокойнее, черт возьми! Но дрожь в руке не унималась, ведь на дне сапога лежало что-то постороннее и таинственное, завернутое в тряпку. Пиппиг ощупал находку, и его бросило в жар. Оружие! Он вытащил пистолет.

Тяжелый и властный, пистолет милостиво разрешил подержать себя дрожащей человеческой руке. Недолго предавался Пиппиг восторженному трепету. Быстро извлек остальные пистолеты, завязал мешки, повесил их на место, убрал стремянку и побежал со своим сокровищем обратно в кабинет Цвайлинга.

Чтобы не терять времени, Пиппиг не стал разворачивать свертки, а поспешно опустил их на приготовленное ложе, словно каждый миг, пока пистолеты оставались неспрятанными, был для них осквернением. Но когда он уже собрался положить на место половицу, внизу что-то скрипнуло. Его пронизал отчаянный страх.

Пиппиг явственно услышал, как тихо отворилась и снова затворилась дверь.

На мгновение все стихло.

Потом – осторожные шаги. Пиппиг с доской в руках все еще стоял на коленях. Он оцепенел в ожидании того зловещего, что надвигалось извне. Холодная капля пота скатилась по груди Пиппига, прочертив ледяной след. Шаги неотвратимо приближались к приоткрытой двери кабинета. У Пиппига перехватило дыхание, когда дверь открылась и в темную комнату вошли двое – Мюллер и Брендель из внутрилагерной охраны. Во время обхода они случайно нажали на ручку входной двери…

– Ты что тут делаешь? – угрюмо спросил Брендель.

Пиппиг, оторопев, раскрыл рот, но не мог вымолвить ни слова. Брендель и Мюллер подошли ближе. Оба нагнулись над зиявшей дырой в полу, Брендель протянул руку к сверткам.

Тут Пиппиг очнулся от оцепенения и с силой толкнул Бренделя в грудь.

– Лапы прочь!

Мюллер тоже достал один сверток. Теперь оба, пораженные, держали в руках по пистолету.

– Откуда это у тебя?

Пиппиг вскочил на ноги.

– Не ваше дело!

Брендель схватил коротышку за плечи.

– Откуда? Говори!

Момент был критический.

Мюллер разнял их.

– Нам ты можешь сказать, Руди! Если ты не мерзавец и не собираешься втереть нам очки, то скажи…

– Это я – мерзавец? – вспылил Пиппиг. – Соображаешь, что говоришь? Сами знаете, что творится у нас в команде. Нам подсадили шпика. А вещи эти – Гефеля. Раз уж видели, хватит трепать языком, лучше помогите спрятать.

Охранники переглянулись. Гефель был их инструктором, и они тут же смекнули, что к чему. Если они не сразу поверили Пиппигу, то скорее от неожиданности, чем от подозрения, ибо знали коротышку уже много лет как надежного и верного товарища. Благодаря чутью, натренированному за долгие годы заключения, они научились отличать в самых непредвиденных ситуациях истинное от ложного и принимать нужные решения. Они тут же принялись помогать Пиппигу. Брендель, однако, высказал недоумение – уж очень необычным было место тайника.

– Руди, – прошептал он, – как ты додумался спрятать это под столом Цвайлинга?

И Пиппиг шепнул:

– Задница шарфюрера как-никак самая надежная крышка. Если начнут прочесывать, то сюда уж ни за что не заглянут. Ясно?

Столь несокрушимая логика восхитила Бренделя.

– Руди, ты гений!..

– Заткнись! – отозвался Пиппиг, весьма польщенный.

Пустое пространство заполнили шлаком. Потом положили доску, но перед этим Брендель сосчитал половицы, начиная от наружной степы, – пистолеты лежали под одиннадцатой. Стараясь не шуметь, они стали прибивать доску.

Чтобы заглушить удары молотка, Пиппиг подкладывал шапку. Прежде чем постелить ковер, убрали мусор. Потом подвинули стол на место, которое Пиппиг запомнил по узору ковра. Несмотря на слабый ночной свет, им удалось восстановить прежний порядок. Лишь теперь Пиппиг забеспокоился о тайнике.

– Ребята, – умоляюще заговорил он, – вы не проболтаетесь, а?

Они с радостью объяснили бы ему, чем является на самом деле внутрилагерная охрана, но лишь похлопали Пиппига по плечу:

– Не бойся, малыш, мы все понимаем!

Они исчезли так же тихо, как и появились.

Пиппиг убрал инструменты и расположился в углу, подстелив старые шинели. Заснуть он не мог. Обхватив руками колени, он сидел в ожидании рассвета.

Три пистолета, конечно, не были единственным оружием в лагере. Как человек дисциплинированный, Пиппиг подавлял в себе любопытство, но ему все-таки хотелось узнать побольше. Он догадывался, что существует какое-то подпольное руководство, но в точности ничего не знал. Пиппиг уткнулся подбородком в колени. Черт возьми, Руди, жалкий битый пес среди других таких же жалких битых, ты уже столько лет живешь в этом аду с одной-единственной мыслью в твоей глупой башке: беспросветная каторга когда-нибудь кончится, так или иначе… А что ты, темный человек, понимаешь под этим «так или иначе»?

Розгами гнала судьба Пиппига к концу. Жизнь или смерть. И в самом деле, разве не был он битым псом, который сидел сейчас на задних лапах в углу и с удивлением вдруг обнаружил, что другие, которых он считал такими же жалкими и битыми, давно уже сломали розги о колено и «так или иначе» превратили в решительное «либо – либо». Горько было Пиппигу сознаться в этом.

Почему он не вместе с ними, ведь Гефель один из тех? Не потому ли ему не доверяют, что он мал ростом и у него кривые ноги? Кого он знает из «тех»? Никого!

Может, Кремер тоже с ними? Наверняка!

«Завтра, – решил Пиппиг, – завтра я поговорю с Кремером. Не хочу быть жалким псом, смирившимся с «так или иначе»!

Было еще темно, когда Пиппиг после сигнала «подъем» вышел из склада. На дорожках между бараками было оживленно. Дневальные со всех сторон тянулись к кухне, чтобы затем разнести по баракам большие бачки с эрзац-кофе.

В бараке отсутствие Пиппига не заметили. Там уже прибирали постели. Однако сосед Пиппига по нарам все же спросил его, где он был ночью.

– У девочек, – ответил Пиппиг таким тоном, который исключал дальнейшие расспросы.

Между тем весть о случившемся дошла до Бохова. Вскоре после подъема связной Бохова узнал от капо внутрилагерной охраны о ночных событиях на складе. Сначала Бохов рассердился было на своевольного Кремера, который превысил полномочия. Однако, вспомнив, что в команду вещевого склада затесался сомнительный субъект, одобрил перемену хранилища, тем более – с этим нельзя было не согласиться – что коротышка Пиппиг проявил особую находчивость. Слова Пиппига связной передал буквально: «Задница шарфюрера как-никак самая надежная крышка…»

Бохов невольно рассмеялся.

Фёрсте теперь уже знал, чего хотят от арестантов из пятой камеры. Ночные допросы, а также разговоры между Райнеботом, Клуттигом и Мандрилом кое-что открыли ему. О том же, что происходило в лагере, он в силу своего изолированного положения не знал ничего определенного. Существовала вроде бы тайная организация, и камера номер пять должна была стать тем каналом, через который эсэсовцы рассчитывали проникнуть в ее скрытые коммуникации. Это Фёрсте себе уяснил.

Его отец был крупным чиновником в Вене, и сам Ганс Альберт Фёрсте, закончив образование, тоже поступил на государственную службу. После оккупации Австрии его арестовали вместе с отцом, и он долгие годы скитался по тюрьмам, пока наконец не осел в Бухенвальде. Фёрсте назначили в карцер. Здесь он и остался. Мандрил сделал его уборщиком. В отличие от своего предшественника, бывшего штурмовика, убитого Мандрилом, Фёрсте не принимал участия в истязаниях арестованных. Потому их с Мандрилом их ничего не связывало.

Фёрсте безропотно выполнял свою работу. Он был в карцере «тенью» Мандрила. Тому никогда не приходилось его звать, в нужную минуту Фёрсте оказывался на месте. Мандрилу ни о чем не надо было заботиться, все содержалось в полном порядке. И Мандрил за многие годы привык к своей «тени».

С тех пор как Гефель с Кропинским попали в карцер и у Фёрсте наладилось общение с электриком, служителю карцера захотелось помочь обоим несчастным. Но что он мог сделать?

Он знал, что Гефель и Кропинский пока еще не должны были умереть. Пока… После пытки струбциной Гефель в лихорадке валялся на мокром и холодном цементном полу. Не только Кропинский, но и Фёрсте опасались, что больной в бреду может выдать тайны, которые он до сих пор так стойко хранил.

Подметая и без того чистый пол, Фёрсте беспокойно сновал мимо пятой камеры, куда только что вошли Райнебот, Клуттиг и Мандрил. Они загнали Кропинского в угол и с любопытством наблюдали за Гефелем, которого трясла лихорадка. Он бредил. Виски у Гефеля посинели и распухли. Нижняя челюсть дрожала, зубы выбивали дробь.

Мандрил покуривал сигарету. Клуттиг, нагнувшись, прислушивался. Разрозненные слова, обрывки фраз слетали с трясущихся губ Гефеля. То шепот, сбивчивый и горячий, то выкрики:

– Ты… прав… Вальтер… ты… прав…

Гефель застонал и открыл мутные глаза, его веки дрожали. Стеклянным взглядом он всматривался в пустоту, но не понимал, где находится. Потом, судорожно прижав руки к груди, вдруг закричал:

– Партия здесь… здесь! – Тело его напряглось, лицо потемнело, он с усилием втянул в себя воздух, и внезапная судорога разрешилась пронзительными воплями: – Краа… я… назову… имена… краа, краа… –    Крики захлебнулись.

Клуттига охватило возбуждение.

– Хочет назвать имена! – обрадовался он и, словно надеясь вытрясти их из больного, стал пинать его сапогом. Голова Гефеля конвульсивно дергалась из стороны в сторону, сжатые руки вытянулись, и Гефель залился плачем.

– Здесь… здесь… –    слышалось сквозь рыдания. – Ты… прав, Вальтер… она здесь… здесь… и ребенок… она должна защитить, защитить…

Как и тогда, во время нестерпимой пытки, Гефель заколотил кулаками и ногами по каменному полу. Громкий плач перешел во всхлипыванье, на воспаленных губах выступила пена.

Райнебот заложил палец за борт кителя. Клуттиг выпрямился и вопросительно посмотрел на Райнебота. Тот попытался связать отрывочные слова.

– Партия получила от Вальтера задание защитить ребенка. – Райнебот прищурился. – Понятно, господин гауптштурмфюрер? Заполучив ребенка, мы заполучим и партию.

Быстро пройдя в угол камеры, Райнебот ударом сапога заставил Кропинского встать, схватил его за грудки и начал с ожесточением колотить головой о стену.

– Где ребенок? Проклятая польская падаль! Где ребенок? Не скажешь, собака, так околеешь раньше его! Где ребенок? – Озверевший Райнебот метнулся к Клуттигу. – Ребенка! Найти ребенка! – С тупой яростью он смотрел на бьющегося в лихорадке Гефеля. – Этот гад не смеет подохнуть. Он еще нужен… Здесь пока нечего делать. Пошли! – крикнул он Клуттигу, и они вышли в коридор. Мандрил последовал за ними.

Когда спустя некоторое время он вернулся в камеру, то увидел, что Гефель лежит на старом тюфяке, завернутый в два рваных одеяла, а Фёрсте на коленях стоит возле него. Игнорируя присутствие Мандрила, внешне он был полностью спокоен, словно не делал ничего необычного.

У Мандрила от изумления захватило дух. Приняв смелое решение помочь арестанту, Фёрсте поставил на карту все. Либо Мандрил сейчас затопчет его сапогами и сбросит Гефеля с тюфяка, либо…

– Что это значит? – услышал Фёрсте сиплый голос.

Отчаянный прыжок в неизвестное, казалось, удался. Теперь надо закрепить достигнутое. Фёрсте выпрямился с равнодушным видом и, выходя из камеры, мимоходом бросил:

– Этот не должен околеть, он вам еще нужен.

Через минуту – у Фёрсте все было заранее приготовлено – он вернулся с мокрой тряпкой и положил ее Гефелю на пылающий лоб. Именно на необычность – в карцере еще ни одному арестанту не оказывали помощи, и меньше всего человеку обреченному, – именно на необычность своего поступка и рассчитывал Фёрсте.

Мандрил наблюдал за уборщиком, пораженный тем, что такими простыми приемами можно сделать умирающего «годным к использованию».

Палач что-то буркнул, выражая не то неудовольствие, не то согласие.

– Но только самое необходимое!

– У нас не санаторий, – ответил Фёрсте.

Найти ребенка! Клуттиг готов был обыскать весь лагерь. Райнебот рассмеялся.

– Господи помилуй! Как ты себе это представляешь? Пятьдесят тысяч человек. Целый город! Можешь ли ты в городе сразу быть повсюду? Они станут перебрасывать ребенка, а мы будем бегать по кругу, как бараны. Неужели ты напоследок хочешь выставить себя на посмешище? – Райнебот плюхнулся на стул и заложил палец за борт кителя. – Чертово дерьмо! – Он вскочил и шмякнул фуражку о стол. – Что с нами будет?

Клуттиг попытался съязвить.

– Ты, кажется, собирался в Испанию?

– Ах, Испания…

Райнебот капризно махнул рукой. Клуттиг закурил.

– А пока что распустил нюни?

– Распустил нюни? – ядовито хохотнул Райнебот и вдруг направился к карте.

Два дня назад верховное командование сообщило, что англичанам и американцам после шестидневных атак удалось расширить свой плацдарм до Бохольта, Боркена и Дорстена и ворваться в Гамборн. А сегодня в утренней сводке передали: «Крепость Кюстрин после упорных боев пала под натиском превосходящих сил противника…»

Большевики!

За эти дни на Западном фронте появились совершенно новые названия. На севере бои, по-видимому, шли уже под Падерборном. С юга удар был направлен из долины Лана в сторону Бад-Трейза, Герсфельда и Фульда.

Американцы!

Трейза – это путь к Касселю. Фульда – прямая дорога на Эйзенах. Глаза Райнебота беспокойно бегали по карте.

– Чертово дерьмо! – Его лицо будто распухло. Он повернулся к Клуттигу. – Так-то, мой милый!.. А наш дипломат уже готовится к приему: «Прошу пожаловать, господа! Прошу вас: жидовские плутократы, большевики, все к вашим услугам!» – Он выпятил челюсть и поджал губу. – Чертово дерьмо! – И сразу переменил тон: – А в карцер мы все-таки засадили не тех!

Клуттиг от неожиданности замер, так и не донеся сигарету до рта.

– Не тех? Ну, знаешь!..

– Конечно, не что касается всего аппарата, тут все верно. Но эти собаки молчат! – раздраженно сказал Райнебот. – Надо еще раз прощупать вещевую команду, да хорошенько. Наверняка найдется один, кто наложит в штаны. Он-то нам и нужен!

– Опять на склад? Сейчас? – удивился Клуттиг.

Райнебот отмахнулся.

– Одним нам уже не справиться, времени не хватит… Попросим гестапо.

Он бросил это слово, как нож. Клуттигу стало не по себе.

– Ну это уж слишком! Довольно и того, что мы заварили кашу на свой страх и риск. А тут еще гестапо!.. Если узнает начальник лагеря…

– И этот человек еще хотел стать начальником лагеря!.. – процедил Райнебот. – Впрочем, завтра мы все равно напялим штатское тряпье, если, конечно, успеем, и тогда прощай, славное время. Но пока я ношу этот мундир…

Он встал в вызывающую позу. Клуттиг снова почувствовал превосходство этого юнца. Бывшему владельцу плиссировочной мастерской стало вдруг не по себе в мундире гауптштурмфюрера.

– Что ж, хорошо, – согласился он, – гестапо так гестапо!..

Работники вещевой команды, чувствуя пристальное внимание к себе лагерного начальства, были готовы к тому, что в любой час может грянуть беда. И все же появление Клуттига и Райнебота поразило их, как неожиданный удар. Даже Цвайлинг был настолько смущен приходом своих коллег, что в трусливом ожидании не сводил с них глаз. Не коснется ли это посещение и его? Заключенных тут же построили. В заднем ряду стоял Бурах. Он наблюдал за происходящим с чуть заметной усмешкой – у него-то было отличное алиби. Розе стоял в первом ряду, белый, как мел, и старался побороть дрожь в руках и ногах. Пиппиг стоял на месте Гефеля. Сделав шаг вперед, он доложил:

– Команда вещевого склада построена.

– Новый капо, а? – спросил Райнебот, ни к кому не обращаясь, и пошел вдоль рядов. Клуттиг последовал за ним.

Пиппиг мучился догадками: в чем причина опасного визита? Неужели Гефель?.. Эту мысль Пиппиг загнал в самый дальний уголок сознания. Бурах, Цвайлинг? Взор Пиппига скользнул по лицу Цвайлинга. Не его ли рук дело?

Цвайлинг, как и заключенные, застыл на месте.

Райнебот шагал вдоль рядов и мысленно отмечал, кого стоит изъять. Испуг на окаменевших лицах, мертвая тишина, которую нарушал только скрип его сапог: раз – два, раз – два, Райнебот упивался своей властью. Раз – два, раз – два. На губах играла циничная усмешка. «Эти болваны готовы наложить в штаны от одного нашего вида. Если б они знали, что и мы недалеки от этого!..» – посмеивался над собой Райнебот.

А заключенный Пиппиг в это время думал: «Вот вы видите, что мы стоим навытяжку перед вами, и воображаете, будто боимся вас. Погодите малость! Вы сами уже готовы наделать в штаны. Недолго тебе еще барабанить пальцами по кителю, подлая рожа!..»

В седьмом ряду по прямой от среднего окна…

Раз – два, раз – два…

Перед Розе Райнебот остановился. Он заметил испуг, плясавший у того в глазах. «Этот, кажется, подойдет!» Потянув за пуговицу куртки, Райнебот вытащил Розе из строя.

– Вы пожилой и разумный человек. Как вы могли впутаться в эту дурацкую историю?

– Господин комендант… у меня… Я ничего не знаю… ровно ничего…

Райнеботу стало весело. Он представил себе, что держит Розе за шиворот и тот болтается в воздухе. Да, именно такой ему и нужен!

– У вас или не у вас и знаете вы или не знаете – это еще выяснится. – сказал Райнебот со свойственным ему циничным натиском и вытянул Розе из строя. У того душа ушла в пятки.

– Господин комендант… я, право же, не…

«Еще слово, и я удавлю его!» – подумал Пиппиг.

Райнебот круто повернулся к Розе:

– Молчать! Свинья!

Окрик прозвучал, как выстрел. Тактика! Исключительно бесстрастная тактика запугивания. Райнеботу доставляло удовольствие, что он овладел ею в совершенстве. Следующего Райнебот поманил пальцем и молча указал на место рядом с Розе. Этим следующим был Пиппиг. Он вышел из строя, стал подле Розе и, улучив миг, ткнул его в спину. Пиппиг кипел от гнева.

В шестьдесят первый блок нежданно явился Кремер.

Малыш сидел на полу за нарами. Цидковский хотел было накинуть на него одеяло, чтобы скрыть от старосты, но тот махнул рукой.

– Оставь! Я все знаю.

Посыльный от Риомана принес ему бутылку молока и печенье. Кремер извлек все это из карманов и хотел протянуть ребенку, но почему-то застеснялся и передал Цидковскому.

– Держи!

Цидковский с благодарностью принял сокровища. Его лицо в глубоких морщинах просияло. Он спрятал бутылку и сверток в постель.

Кремер подошел к ребенку. Мальчик смотрел на большого, серьезного мужчину теплыми бархатными глазами маленького красивого зверька, и в них отражалась мудрость тысячелетий, еще недоступная человеку. Кремер прочитал на детском лице уже зрелые мысли, и это его потрясло.

Он оглядел помещение. Оно было оборудовано под амбулаторию: простой стол, несколько стульев, на этажерке – пузырьки, банки с мазями, скальпели, ножницы – самые необходимые материалы и инструменты для лечения paн.

– Куда ты спрячешь ребенка в случае опасности? – спросил он начальственным тоном.

Цидковский, улыбнувшись, покачал головой.

– Опасно нету. Сюда никто ходит. Ни врач, ни эсэс. Мальчик быстро шмыг-шмыг под нары. – Он рассмеялся.

Кремер сердито отчитал поляка.

– Нет опасности? Да что ты знаешь? Только что со склада уволокли полкоманды! Ищут ребенка. Стоит им у одного-единственного дознаться, где мальчик, как нагрянут сюда и начнут ползать по всем углам. Что тогда?

Цидковский, перепугавшись, схватил малыша на руки и прижал к себе.

– Куда? – страдальчески произнес он, затравленно озираясь по сторонам.

– Вот именно, куда? – гремел Кремер. – Защитники называется! Об этом надо было подумать прежде всего! Ребенок не игрушка, черт побери!

Цидковский почти не слушал упреков Кремера, он искал подходящий тайник. Первая мысль – спрятать ребенка среди больных – была сразу же отброшена. Оставалось только это помещение. Но где здесь надежный уголок?

Поляк лихорадочно осматривался вокруг, взглянул даже вверх, на стропила.

– Ну, так как же? – торопил его Кремер.

Цидковский пожал плечами. И вдруг его осенило. Посадив мальчика на нары, он прошел в угол, где стоял большой цинковый бак. Поляк в раздумье остановился перед баком и, когда подошел Кремер, сказал:

– Вот туда! – Он снял крышку.

– Ты спятил? – в ужасе воскликнул Кремер, заглянув в бак, который наполовину был забит гнойными и окровавленными бинтами.

Но Цидковский улыбался. Попросив Кремера обождать, он вызвал двух помощников.

Кремер слушал кипучую польскую речь Цидковского, который давал землякам указания, сопровождая их энергичными жестами. Санитары тотчас бросились выполнять поручение. Один стал опорожнять бак от грязных бинтов, а другой прибежал со щеткой и тряпками.

Скорее таз! Дезинфекционный раствор! Вымыть бак! Цидковский меж тем взял жестяную крышку и с помощью молотка загнул ее края. Крышка стала меньше. Цидковский просунул ее в суживающийся ко дну бак, она застряла примерно посередине. Поверх нее он набросал бинты. Они вываливались через края, создавая впечатление, что бак переполнен.

Вот и тайник на случай опасности!

Зная эсэсовцев, можно было не сомневаться, что они станут совать нос во все углы, но бак с его отвратительным содержимым обойдут подальше. Это понимал и Кремер, и Цидковскому оставалось только заверить лагерного старосту, что впредь кто-нибудь из его людей постоянно будет на страже и в случае появления эсэсовцев ребенка в одну минуту…

– Ты понимаешь, – тараторил Цидковский, воодушевленный удачной выдумкой, – бинты – вон, ребенок – в бак, закрыть крышка, бинты наверх, добже! – Он напряженно всматривался в лицо Кремера, ожидая одобрения.

Кремер опустил глаза. Да, наверно, это был лучший выход. А дальнейшее зависит от случая. Если эсэсовцы потребуют, чтобы опорожнили бак – Кремер оглядел обступивших его поляков, – ребенок умрет, а с ним и эти три храбрых человека. В глазах этих людей он увидел упорство и непоколебимость, – и такими они пойдут на смерть. Три пары глаз устремлены на него. Он ничего не знал об этих людях. Серо-синяя полосатая одежда болталась на их истощенных телах. И пусть на щеках торчала щетина, словно мох в канавках, пусть от недоедания обострились скулы, но глаза на изможденных лицах светились негасимым светом. Ни голод, ни страдания не могли замутить этих ясных глаз. Они, как светочи, посылали лучи из бездны человеческого унижения. Только выстрел зверя в сером мундире мог погасить этот блеск. Но и тогда его угасание было бы подобно тихому закату светила, а мрак смерти стал бы легким покрывалом, окутывающим вечную красоту.

Кремер, быть может, не думал именно так, но переживал в глубине души нечто подобное.

Цидковский дружески кивнул ему. Этот привет человеческого сердца перекинулся мостом между двумя людьми, который никто и никогда не сможет разрушить.

Кремер подошел к нарам. Ласково погладил малыша по головке, ничего не сказал и только подумал: «Бедный майский жучок!..» И в памяти всплыло: он, мальчишка, сажает жучков в коробочку, в крышке которой проделаны дырочки.

Непомерная тяжесть лежала на сердце у Кремера. Для ребенка он сделал все, что было возможно. Но сколько еще нужно сделать! Разве не держал этот ребенок, сам того не ведая, в своих невинных ручонках ту нить, которая скрепляла все?

Кремер задумчиво смотрел на маленькое существо. Из-за него Гефель и Кропинский попали в карцер. Из-за него десятерых из вещевой команды увели неведомо куда. Из-за него тысяча неизвестных пока борцов подвергалась постоянной опасности, а теперь вот трое добрых поляков готовы защищать ребенка голыми руками.

Сколь запутанны хитросплетения и повороты судьбы. Какими сложными путями приходится идти человеку, чтобы пробиться сквозь этот ад, населенный диким зверьем! На каждом шагу опасности. Каждый миг он может сорваться в пропасть… Нет, это не так! Дело обстоит иначе. То, что с ребенком соприкасается больше и больше людей, – это не лавина, которая грозит всех похоронить под собой, а сеть, которая шире и шире охватывает их защитным покровом.

От стойкости Гефеля и Кропинского, через преданность Пиппига, к самоотверженности этих трех простых людей тянулась нить, и чем больше за нее дергали, тем прочнее становилась вся сеть.

Так обстояло дело, а не иначе! Кремер будто глотнул свежего воздуха. Он протянул Цидковскому руку.

– Ну, старина, – добродушно пробурчал он, – ни пуха ни пера!

Цидковский и не сомневался в успехе.

В Малом лагере царила невообразимая суматоха. Толпами валили из бани новички. До прохода в проволочном ограждении их сопровождала внутрилагерная охрана. Те, кто не успел одеться, шли голые или в одних штанах, таща в охапке одежду. Многие несли в руках неуклюжие деревянные башмаки, шлепая босиком по гравию. Новичков принимали усталые, издерганные старосты блоков, которые не знали, как разместить эту массу в давно уже переполненных «конюшнях». А новоприбывшие, изнуренные многодневными пешими переходами и сбитые с толку хаосом непривычной обстановки, без вины становились причиной всеобщего раздражения. Их гоняли то туда, то сюда и всякий раз формировали из них новые группы.

Каждый староста стремился принять как можно меньше новичков, отчего в кишащей массе никак не мог установиться порядок, и Кремеру, когда он вернулся от Цидковского, пришлось действовать круто. Он распределил людей по блокам, не слушая протестов и не считаясь с перегрузкой помещений, – пусть старосты сами справляются.

Хлынувший поток новичков нужно было «рассредоточить» по каналам, чтобы избежать «наводнения». Ворча и ругаясь, старосты блоков вели навязанные им толпы в бараки, где начинались новые волнения, давка и галдеж. Каждая «конюшня» гудела и жужжала, как улей.

Наученные горьким опытом, «старожилы» спешили забраться в «гнезда» на трехъярусных нарах. Они лежали там, как приклеенные, и каждый яростно защищал свое место от нежеланного прибавления семейства. Среди вавилонского смешения языков, вопящих, взбудораженных людей дневальные казались немыми и глухими. Они энергично запихивали новых в стойла и на нары, тесня старых. Однако лишь немногим доставалось вожделенное лежачее место. Остальных просто втискивали в переполненный «вагон для скота». По грубому дощатому полу прыгали потревоженные блохи.

Клуттиг сам доставил арестованных в Веймар и передал местному гестапо. Райнебот нетерпеливо ждал возвращения помощника начальника лагеря и, когда тот прибыл, уединился с ним в своем кабинете. Там он вручил Клуттигу список, поданный Цвайлингом.

Клуттиг жадно прочитал его и вздохнул с облегчением.

– Ну, это уже кое-что! А имена те?

Райнебот воспринял сомнение как критику своих действий.

– Все, кто здесь назван, вероятные члены тайной организации. Так-то!.. Что, неясно?.. Сейчас не время для вопросов. – Он нервно зашагал по комнате. – Слышал последнюю сводку? Наступление на Кассель. А от Касселя до Эйзенаха рукой подать. Понимаешь, что это значит? – Райнебот сухо рассмеялся. – Будь доволен тем немногим, что я могу тебе предложить.

В словах Райнебота послышался упрек. Если уж он нервничает…

Клуттиг еще раз пробежал глазами список. Первым был Кремер. Далее следовали фамилии многих заключенных «старожилов», хорошо известных в лагере. Клуттиг поджал губы и задумался. Если хоть половина названных выбрана удачно, этого хватит, чтобы добраться до руководящего центра организации. В ближайшие дни положение на фронте решит судьбу лагеря!.. И вправду, для расспросов и проверок не оставалось времени. Нужно было действовать решительно.

Клуттиг аккуратно сложил драгоценный список и спрятал в карман. Губы разжались в злобной гримасе.

– Теперь мы насыплем нашему дипломату перцу под хвост! Если его и это не расшевелит, я в последнюю минуту сволоку его в суд чести! – Клуттиг, хихикая, плюхнулся на стул. – А неплохую сеть мы закинули, как ты считаешь? Гестаповские молодчики в Веймаре выжмут из арестованных, где ребенок, и найдут его, будь спокоен! Это обход с фланга. А это, – добавил он, похлопав по карману, в котором лежал список, – фронтальная атака. Однако, – он поглядел, моргая, на Райнебота, – что мы сделаем с ними?

Райнебот остановился.

– Отправим на тот свет! – ответил он раздраженно. – Что же еще? Или ты хочешь сперва отделить козлищ от агнцев? В каменоломню их – и расщелкать всю банду!

Клуттигу вдруг стало душно. Он вытянул шею из воротника. Райнебот заметил это движение.

– Опять испугался дипломата?.. Да, мой милый, сказав «а», надо сказать и «б». Я помогу тебе забросить невод, но вытаскивать его должен ты сам, это уж твое дело. В конце концов, помощник начальника лагеря ты, а не я.

Клуттиг напряженно думал, вперив в юнца невидящий взгляд. Наконец он кивнул:

– Хорошо! Ты прав. Это мое дело. – Он поднялся. – А Гефель? Как ты считаешь, нужен он нам еще? Пожалуй, с нас хватит и других.

– Подержи пока его и поляка! – посоветовал Райнебот. – Они от нас не уйдут. Пусть Мандрил еще немного поиграет с ними. Вдруг что-нибудь выдавит. Прикончить их можно и в последний день. Ведь они уже списаны…

Мужественное вмешательство Фёрсте спасло Гефеля от лихорадки. И хотя Мандрил держал пятую камеру на запоре, Фёрсте тихо, но решительно убеждал его, что для поддержания жизни умирающего, кроме мокрой тряпки, нужна еще пища, и каждый раз приносил Гефелю что-нибудь горячее. Как тень, уборщик проскальзывал в камеру, клал мокрую тряпку на пылающий лоб узника, вливал ему в рот согревающий напиток, а Мандрил в это время стоял в дверях.

Кропинский, сжавшись в углу, дивился чуду, совершавшемуся с его товарищем. Рассудив, что Гефелю надо дать оправиться настолько, чтобы он вновь стал «годным к использованию», Мандрил щадил его. Но как только заметил, что взгляд у Гефеля прояснился, он запретил всякую дальнейшую помощь.

Фёрсте лишили доступа в камеру. Но он успел оттащить Гефеля от порога смерти. По непонятной причине Мандрил оставил соломенный тюфяк в камере.

Как-то после ухода Мандрила Кропинский сидел, не шевелясь, в своем углу. Из страха он не решался приблизиться к Гефелю. Тот лежал, вытянувшись, с открытым ртом. Дыхания не было слышно. Но вот он сделал глотательное движение и прошептал:

– Мариан…

– Так?..

– Сколько времени… –    Пальцы Гефеля скребли тюфяк, – сколько времени мы здесь?

В углу по-прежнему было тихо. Немного спустя оттуда донесся ответ:

– Пять день, брат…

Взор Гефеля был обращен к потолку, словно неподвижное пламя тихо горящей свечи.

– Пять дней…

Гефель заморгал, и огонек его взгляда заколебался, как от дуновения воздуха.

– Мариан…

– Так?

– Я… Ты слышишь, Мариан?

– Так.

– Я сказал… что-нибудь? – Гефель проглотил слюну.

– Не, брат…

– Совсем ничего?

– Не… Ты только кричать.

– Правда?..

– Так.

Гефель закрыл глаза.

– А ты?.. Что ты?

– Я тоже…

– Кричал?

– Так.

Тишина. Больше ничего не было сказано.

II

По аппельплацу бежал посыльный. Он искал Кремера и расспрашивал всех встречных. «Куда он девался?»

Посыльный помчался в Малый лагерь, поскользнулся в грязи, чуть не упал и тут увидел Кремера.

– Вальтер!

Кремер не ожидал ничего хорошего. Он отвел посыльного в сторону.

– Ну что?

Молодой парень перевел дух.

– Телеграмма! Сам только что видел. – В его глазах проглянул испуг. – Эвакуация!

Кремер вздрогнул. «Неужели правда?» На миг внезапный страх парализовал его. Он оцепенело смотрел на встревоженное лицо посыльного.

Эвакуация. Это опасное слово подняло на поверхность всё, чего они ожидали месяцами.

Бесчисленные опасности, возникшие из-за ребенка, сплелись теперь в одну большую угрозу. Все закончилось неожиданно. Кремер пытался удержать в голове мысли, которые разбегались в разные стороны.

– Что же теперь? – спросил посыльный.

Лицо Кремера скривилось.

– Ждать! – сказал он, так как другого ответа не нашел. Кремер вдруг обнаружил, что совершенно не знает, как нужно действовать теперь, когда настал этот самый «конец». Нет, что угодно, только не ждать! Что-то толкало его сунуть в рот сигнальный свисток, промчаться вдоль бараков и пронзительным свистом поднять весь лагерь: «Эвакуация, эвакуация!» Стараясь преодолеть замешательство, Кремер спросил:

– Подробностей не знаешь?

Посыльный отрицательно покачал головой.

– Я хотел только сразу же предупредить тебя. Начальство уже совещается.

Кремер, засопев, сунул руки в карманы. Итак, то, что лишь когда-то ожидалось, стало фактом. И вот в своей пугающей близости это известие казалось столь невероятным, что повергло в смятение спокойного, рассудительного Кремера. Всего несколько дней назад Шюпп сказал: «Через две недели мы будем либо свободны, либо мертвы…»

Тогда это были только слова! А теперь – действительность!

Кремера пробирал озноб. А что будет с Гефелем? С Кропинским? С десяткой из вещевой команды?.. С Пиппигом! С ребенком! Что будет со всеми?

Арестованных посадили в тюрьму, под которую веймарское гестапо приспособило бывшие герцогские конюшни.

Рохус Гай, сотрудник СД, повел Клуттига в свой кабинет, находившийся на втором этаже флигеля. Это помещение, обставленное случайной мебелью – несколько стульев, стол, пишущая машинка у окна и уродливый шкаф с поднимающейся шторкой, – выглядело безнадежно унылым. Какое-то забытое растение в горшке прозябало на подоконнике. На побуревших от старости обоях выделялись светлые четырехугольники с веселым цветочным узором, не выцветшим на солнце.

Клуттиг опустился на стул возле пишущей машинки. Гай, с сигарой во рту, стоял посреди комнаты, втянув голову в широкие плечи. Поношенный костюм мешком висел на его могучем теле. Руки были засунуты в карманы оттопыренных на коленях брюк. Лоснившийся от ежедневного ношения галстук съехал набок и вылезал из мятого пиджака.

– Я хотел бы знать, – хрипло заворчал Гай, – чем вы, собственно, занимаетесь там, на своей горе! Мы еще должны разыскивать для вас, бездельников, какого-то ребенка! У нас ведь не детский приют! – Гай оскалил зубы, в которых торчала изжеванная сигара. – Мне бы ваши заботы!..

Клуттиг объяснил суть дела. Сейчас, когда такое опасное положение на фронте, нельзя медлить с раскрытием тайной коммунистической организации…

Гай нетерпеливо двинул локтями – руки его по-прежнему были засунуты в карманы.

– И с таким делом вы примчались к третьему звонку!

– Мы ищем уже давно… –    оправдывался Клуттиг.

– Дурачье! – с презрением сказал Гай. – Сколько лет вы там грели задницы и жили в свое удовольствие! Расхаживали, как павлины… –    Клуттиг стал было возражать, но Гай оборвал его: – Не болтай вздора! Ты сам точно такой же бездельник, как и прочие! – Он перекатил сигару в другой угол рта. – Веселенькая была житуха, а?.. «Шапки долой, шапки надеть!» И стояли навытяжку… Чем больше эти черви ползали перед вами, тем больше вас заносило: «Нас никто не достанет!» Дурачье! От избытка самомнения вы даже не замечали, как людишки охотно пресмыкались перед вами. Тем легче им было прятаться по кротовьим норам. Ну и что вышло?

Клуттиг почувствовал себя школьником, которого строго отчитывают.

– Если бы вы были просто недоумками, – распалялся гестаповец, – я бы ничего не сказал. Но вы жрали, пили, путались с бабами… У вас была мания величия! А теперь, когда вам пора укладывать чемоданы, вы вдруг замечаете, что коммунисты… –    Он умолк и с раздражением уставился на потухший огрызок сигары.

Клуттиг воспринял упреки как жестокую несправедливость и попытался возразить:

– Даю тебе честное слово, что я делал все…

Гай снова зажег окурок и сощурился от дыма. Со скучающим видом он выслушал заверения Клуттига.

– Расскажи, что там натворила эта дрянь, которую ты мне привез?

Обрадовавшись, что гестаповец наконец перешел к делу, Клуттиг пустился в подробные объяснения. Гай, наклонив голову, прохаживался по комнате. Казалось, он не проявляет особого интереса к словам Клуттига, однако внимательно слушал и размышлял.

Связь между ребенком и коммунистической организацией, скорее всего, существует. В оценке Пиппига и Розе Клуттиг, по-видимому, тоже прав. Судя по тому, как он описывает их, один – храбрый малый, другой – трус. В Гае проснулся охотничий инстинкт. Не перебивая Клуттига, он продумывал тактику допроса.

Розе и Пиппиг! Из этих придется выбивать показания ломом.

Обычная техника допроса, проверенная годами!

Клуттиг почти умолял гестаповца:

– У нас осталось мало времени, фронт приближается…

Разволновавшись, он поднялся и невольно загородил Гаю дорогу. Оторванный от своих мыслей, тот взглянул в лицо Клуттигу. «Да, крепко ему приспичило», – отметил про себя Гай, но сам и не думал спешить. Он полагал, что именно теперь, когда близок решающий час, легче нащупать следы подполья. Ему слишком часто приходилось наблюдать, как человек, поставленный перед выбором между жизнью и смертью, в последний миг выбирал жизнь, как он слабел и давал показания, хотя раньше упорно отпирался. Те десять заключенных, которых привез Клуттиг, наверняка не первый год в лагере. Они тоже знают, что дело идет к концу. Гай сощурил глаза. Кто станет перед концом рисковать жизнью, когда есть возможность ускользнуть от смерти? Гестаповец снова перекатил сигару и нетерпеливо отмахнулся от объяснений Клуттига.

– Ладно. Все ясно!

Клуттиг ушел, а Гай через двор отправился в тюрьму. Хотя она была переполнена, он велел очистить одну из камер, вручил надзирателю список бухенвальдцев, приказал заполнить на них карточки и заново распределить десятерых по разным камерам. Их нужно было смешать с другими. Однако Розе и Пиппига он распорядился посадить вместе в освобожденную камеру.

– Но чтобы не бросалось в глаза, понятно? Пусть это будет как бы случайно! Они не должны заметить, что их свели нарочно.

Так Розе и Пиппиг очутились вместе в шестнадцатой камере, и ни тот, ни другой не подозревал, что это было первым тактическим шагом гестаповца.

Розе совсем пал духом. Согнувшись, он сидел на единственном в камере табурете, нервно потирал опущенные между колен руки и тупо смотрел перед собой. Лицо у него было белое, как мел, его мутило.

Пиппиг оглядел камеру и ободряюще похлопал Розе по плечу:

– Встряхнись, приятель!

Розе тяжело дышал, губы его дрожали.

– Ты собака… –    прохрипел он.

Пиппиг с изумлением посмотрел на него.

– Ты собака… если я теперь, перед самым концом, подохну, виноват будешь ты. – Розе, чуть не плача, раскачивался на табурете.

– Да ты что, Аугуст…

Розе вскочил и схватил Пиппига за горло. Пиппиг вырвался, но Розе снова бросился на него. Завязалась отчаянная борьба. С грохотом упал табурет. Пиппиг одолел обезумевшего. Но тут открылась дверь, и в камеру вошел надзиратель.

– Ну и ну! Что тут у вас? – Он разнял их. – Хотите угробить друг друга? Хватит и того, что вы сюда попали. Живите мирно и радуйтесь, что у вас на двоих целая камера. В других набито по пятнадцать человек. – Старый надзиратель сразу угадал, у кого сдали нервы. Он усадил Розе на табурет. – Ну, успокойтесь! – Он обратился к Пиппигу, который застегивал порванную куртку. – Этим вы только ухудшите свое положение.

Пиппиг расслышал в его словах человеческое участие и благодарно кивнул старику. Тот вышел и запер камеру.

Розе так и остался сидеть на табурете. Охваченный паническим страхом, он захныкал:

– Я тут совершенно ни при чем. Все это меня не касается. Я делал свою работу и больше ничего. Я хочу домой. Я не хочу околеть напоследок.

Пиппигу стало его жаль.

– Верно, Аугуст! К ребенку ты не имел никакого отношения.

У Розе тряслись руки.

– Я ничего не знаю про ребенка! – скулил он. – Ничего не знаю, ровно ничего!

– Вот и хорошо, – сухо одобрил Пиппиг, внезапно разозлившись.

Прислонясь к стене, он смотрел на согнутую спину Розе, на его втянутую в плечи, коротко остриженную голову, где выделялась, как тонзура, круглая лысина. Пиппиг чувствовал, что в тяжелую минуту Розе его не поддержит. И вообще, как мало он, собственно, знает об этом человеке. Говорили, что Розе и при фашистах собирал партийные взносы, это и послужило причиной его ареста. Больше Пиппиг ничего не знал. С неизменным усердием низкооплачиваемого служащего Розе занимался на складе повседневной писаниной. Полосатая одежда заключенного никак не вязалась с его обликом – ему больше пристал бы пиджак мелкого клерка. Вечно страшась чем-либо обратить на себя внимание, он часто становился объектом добродушных шуток. Никто не принимал его всерьез, хотя в команде считали своим человеком. Он никогда не давал повода к недоверию, но держался особняком.

Пиппиг упорно смотрел на его согнутую спину и вдруг ясно ощутил: здесь, рядом, сидит предатель! Но в тот же миг он отбросил подозрение. Ведь, в сущности, Розе неплохой малый. Он только трусит. Конечно, он просто трусит. Пиппиг оттолкнулся от стены и подошел к Розе.

– Ты ведь неплохой малый, Аугуст!

Розе молчал. Он весь ушел в мрачные думы. Пиппиг, помедлив, опустился на пол рядом с табуретом.

– Послушай, Аугуст! Насчет ребенка ты не бойся. Ты ничего не знаешь, и все.

– Но я знаю! – заголосил Розе.

– Нет! – прикрикнул Пиппиг. – Ты ничего не знаешь! Ровно ничего! А раз так, то ничего и не можешь рассказать!

Розе всегда подчинялся людям с более сильной волей. Он угрюмо молчал. Пиппиг ткнул его в колено.

– Слышишь?.. Я тоже ничего не знаю, и остальные ничего не знают. А если все мы ничего не знаем… ну, Аугуст… –    Розе не отвечал. – Пойми же, Аугуст, – убеждал его Пиппиг. – Неужели ты единственный, кто… Ведь ты наш товарищ! Не думай сейчас о ребенке! Подумай о всех нас! Может быть, нас отправил сюда Цвайлинг. А может, доносчик Бурах. Слушай, Аугуст! Ведь ты не доносчик!

Розе мучительно застонал. Он поднял дрожащее лицо.

– Я не хочу околеть напоследок, не хочу…

Пиппиг вскочил на ноги и выругался:

– Черт знает что! – Он встряхнул Розе за плечи. – Аугуст, будь человеком! Подумай сам! Неужели ты веришь, что за пять минут до конца они начнут мучить людей? Гестаповцы не так глупы. Они поостерегутся! Это для нас большой козырь! Надо только держаться вместе!

– Держаться вместе! – передразнил Розе. – Вот нам всем и переломают кости.

Пиппиг оставил его в покое. Сунув руки в карманы, он твердыми шагами заходил по камере.

– Раза два, конечно, могут заехать по роже, к этому надо быть готовым. Но даже если и так…

Загрохотал дверной замок. Надзиратель заглянул в камеру.

– Пиппиг, на допрос!

Розе испуганно обернулся и посмотрел на старого тюремщика, который, выполняя свои не слишком почтенные обязанности, ждал у порога.

Пожав плечами, Пиппиг двинулся к выходу. У двери он обернулся к Розе и со смехом сказал:

– Ну, Аугуст, не тужи и себя покажи!

Розе оцепенело уставился на дверь, которая закрылась за Пиппигом.

В это же время Бохов встретился с Богорским. После того, как помылась последняя партия новичков, покинул баню и шарфюрер. Команда приводила в порядок душевую.

– Начинается, Леонид! – Бохов тяжело опустился на скамейку. – Подробностей не знаю, но Кремер только что сообщил: хотят эвакуировать!

Казалось, Богорского это ничуть не удивило. А может, он просто притворялся… Бохов встал, долго смотрел себе под ноги, потом поднял взгляд на Богорского.

– М-да, так что же?

Он задал вопрос не от растерянности, его беспокоила судьба пятидесяти тысяч человек. Долгие месяцы шли споры, как действовать, когда настанет срок. И вот этот срок, кажется, настал. Допустить эвакуацию и тем самым обречь на смерть пятьдесят тысяч человек? Или…

Богорский вынул из ящика стола карту Германии, расстелил ее и подозвал Бохова. Палец Богорского, скользнув вдоль Одера, остановился у Кюстрина.

– Красная армия уже здесь. – Затем он прижал палец к другой точке: – Берлин! До Берлина совсем недалеко. – И он стал сравнивать линию Восточного и Западного фронтов. На западе фронт шел от Падерборна на Вильдунген, Трейза, Герсфельд и Фульда. Через Кассель, Эйзенах, Эрфурт в глубь Тюрингии. Палец Богорского опять передвинулся. – Веймар и… Бухенвальд! – заключил он.

Однако от Западного фронта до Берлина гораздо дальше, чем от Восточного. Кто возьмет Берлин, тот и победитель.

– Уступят ли американцы и англичане из капиталистических стран победу Советскому Союзу? Нет! – Богорский ладонями сгреб оба фронта к центру – Берлину. – Американцы потому спешат, что до Берлина им еще далеко, а времени остается мало.

Бохов кивнул. Без сомнения, американцы приложат все усилия, чтобы оказаться в Берлине одновременно с Красной Армией. Можно ожидать быстрого вторжения американцев в Тюрингию… Начнется гонка и здесь. Кто кого опередит? Американцы или фашисты с эвакуацией лагеря?

– А мы торчим посредине, – горестно улыбнулся Бохов и вздохнул. – Сколько событий сошлось разом! Надо сегодня же вечером созвать ИЛК… Мы не можем вдвоем решать за всех. – Он снова сел на скамейку. – Вот попадает в лагерь этакая кроха… Да, да, знаю, Леонид, знаю… Я не в этом смысле. Но ты все-таки подумай: сначала отправляют в карцер Гефеля с Кропинским. Из-за него! Мы вынуждены прекратить всю деятельность. Из-за него! Теперь с вещевого склада хватают десять человек и тащат к гестаповцам. Из-за него! Ну и положеньице!

Богорский слушал молча – пусть Бохов отведет душу.

– Все связано с ребенком, Леонид, с ребенком! – продолжал Бохов. – Пока его не нашли, и Гефель будет стойким, и Кропинский, и те десять. Но если найдут?.. Сам знаешь, что тогда будет. Это старая истина! Мысль о ребенке придавала сил Гефелю. Стоит им показать ребенка Гефелю: «Вот он, а теперь выкладывай!» – у Гефеля лопнут нервы, поверь мне… И что тогда? Что? – Бохов сжал руками виски. – Многие, слишком многие знают о ребенке. Вот в чем опасность! Но тут уж ничего не изменить, – устало произнес он. – Мы встряли в это дело и останавливаться нельзя… –    Бохов застегнул пальто и уже деловым тоном добавил: – Сегодня вечером созову ИЛК. – Он собрался уходить, но задержался и сказал с горечью: – Даже встречаться стало опасно. Но мы больше не можем оглядываться.

Они молча пожали друг другу руки.

Оставшись один, Богорский еще долго ломал себе голову в поисках выхода. Слишком многие знали о ребенке. Это создавало серьезную опасность! Цепочка тех, кто так или иначе соприкасался с ребенком, дотянулась уже до Цидковского. Эту цепочку следовало оборвать. Нужно было защитить товарищей от них самих. «Оборвать цепочку, – думал Богорский, – но как?»

Прошло более часа после ухода Пиппига, Розе по-прежнему сидел, согнувшись, на табурете. Еще немного, и настанет его черед.

– Розе, на допрос!

Розе обуял дикий страх. Он представил себе, как стоит лицом к лицу с гестаповцем.

«Господин комиссар, ведь я самый безобидный человек. Я выполнял свою работу, и больше ничего», – шептал Розе.

Ему захотелось, чтобы воображаемый комиссар спросил:

«Давно ли вы в лагере?»

«Восемь лет, господин комиссар».

«Восемь лет! Как вы только выдержали?»

«Тяжелое было время, – с увлечением рассказывал Розе. – Вы знаете, господин комиссар, восемь лет назад лагерь еще не был таким, как сейчас. Когда я в полицейской тюрьме впервые услышал название Бухенвальд, мне это показалось смешным. Бухенвальд[9]… Это звучало так… Не знаю, почему, но я подумал тогда, что попаду в живописный, опрятный лагерь, симпатичные люди займутся моим перевоспитанием, и месяца через три-четыре, глядишь, отправят домой…»

Розе умолк и уставился в пол. Он вспомнил, как восемь лет назад его с партией заключенных привезли на веймарский вокзал. Когда они вышли из вагона, последнего в составе, их принял эсэсовский конвой. В памяти всплыли отдельные картины… Люди, стоявшие поодаль на перроне, смотрели на арестантов. Смотрели молча и враждебно. Так же враждебно и безмолвно держались эсэсовцы. Незнакомая серо-зеленая форма. Каска, карабин и череп на черном поле. Конвоиры – молодые парни, не старше восемнадцати лет, но в них было что-то зловещее, опасное.

Заключенных посадили на грузовик с брезентовым верхом. На скамьях у кабины и у заднего борта уселись эсэсовцы, поставив карабины меж колен. Начальник конвоя перемахнул в кузов через поднятый борт и сурово предупредил: «Разговаривать запрещается. Кто станет болтать, получит в рыло. При попытке к бегству – стреляем без предупреждения. Поехали!»

Дорога шла в гору. Но вот машина остановилась, и молчаливые конвоиры вдруг превратились в дикую, ревущую орду. С грохотом упал задний борт, эсэсовцы вскочили со скамеек, прикладами столкнули заключенных на землю и загнали их в какой-то зеленый барак.

Розе вновь увидел перед собой длинный полутемный коридор с множеством дверей. Эсэсовцы бегали взад и вперед, гулко разносился грохот их сапог. Заключенные стали в ряд лицом к стене, сплетя руки на затылке. За их спинами бесновались эсэсовцы. То и дело раздавались окрики: «Чего столпились? Стоять прямо, сволочи!» И тут же пинок в спину, кулаком по затылку, лбом о стену…

Картины расплылись… Розе сидел на табурете, в голове была пустота. Мало-помалу опять нахлынули воспоминания, яркие и живые, словно все было вчера…

Лишь вечером заключенных вывели из политического отдела и погнали в лагерь. Розе видел себя среди толпы, шагавшей по размякшей глинистой дороге навстречу неизвестности. За ними топал шарфюрер. Показались деревянные сторожевые вышки, похожие на охотничьи. От вышки к вышке шел частокол из неошкуренных бревен, обвитых колючей проволокой, тянувшейся подобно нотным линейкам.

Из будки вышел часовой в каске, в шинели до пят. Шаткая дверь уныло заскрипела на ржавых петлях. За нею открылась голая местность, в кромешном мраке не видно ни души. Лишь кое-где высились деревья, ветви которых, как вскинутые руки, вонзались в моросящую тьму, да торчали беспорядочно расставленные фонарные столбы. В красноватом свете лампочек, отбрасывавших на землю круги, поблескивал сочившийся влагой туман. Лоснилась жидкая грязь. Там и сям – черные пни, дощатые бараки… Все казалось оцепенелым, мертвым… «Бегом, сволочь!»

Подтянув штаны, они бежали по щиколотку в грязи. Спотыкались о камни, соскальзывали в ямы, беспомощно размахивая руками…

«Живее, черт бы вас драл!»

«Вот как это выглядело тогда, господин комиссар!.. А представляете себе, как мы первое время жили? Воды для мытья не было, ее едва хватало для кухни. Наши лохмотья никогда не просыхали. Такими же мокрыми, какими снимали их вечером, мы снова натягивали их утром… Едва отогревшись, опять вылезали на холод, господин комиссар… Все страдали поносом. За бараками находились вонючие нужники – ямы с переброшенной поверх доской. Бумага? Куда там… Нам было все равно… А хватало ли нам еды? Знаете ли вы об этом, господин комиссар? Я должен описать вам все подробно, а то вы не поймете…»

Вместо того чтобы «описывать», Розе снова погрузился в воспоминания.

В четыре часа утра раздавался пронзительный свисток старосты блока. Дневальные орали:

«Подъем!»

За окнами еще чернела ночь. В мутном свете дуговых фонарей грязь блестела, как озеро, и вязким тестом текла по дорогам между бараками. Призрачно клубился моросящий туман.

Кончалась ночь, а с ней и сон. На дворе чуть брезжил свет. Холодна, как лед, заскорузлая одежда, тверды, как кость, башмаки. Похлебав кофейного отвара, они шли в сырость, на холод! Кружка эрзац-кофе нередко была единственной пищей на весь день…

«Да, да, господин комиссар, – простонал Розе, подавленный тяжестью воспоминаний. – Пайку хлеба мы получали вечером и обычно тут же пожирали с похлебкой».

«Стройся на поверку!» Значит – вылезай опять в грязь и слякоть.

«Направо! Шагом марш!»

Хлюп, хлюп! Левой – правой, левой – правой…

«По дороге к плацу мы успевали промокнуть до костей. Резкий свет прожекторов словно разъедал глаза… Блокфюреры носились вокруг нас и считали. Грязь брызгала у них из-под ног, но они были в крепких сапогах!.. Поверке, казалось, не будет конца! У начальства что-то не сходилось. Опять одного недоставало».

«Дневальные – в лес, искать сбежавшего!» – раздавалась команда через громкоговоритель.

Из всех бараков выскакивали дневальные, староста – впереди…

Нет, нет, это был еще не Кремер. О таком старосте тогда и не мечтали. Тогдашний староста носил зеленый треугольник, он был уголовник-рецидивист, он давно уже околел, сукин сын…

Так вот, мы стояли и ждали, пока не найдут недостающего. Стояли и тупо смотрели перед собой. Стояли и спали стоя. Проходил час, а то и два. Куда ж это спрятался бедняга? Может, свалился в нужник и захлебнулся? Долго же придется выуживать его шестами…

А может, он стащил кусок хлеба и со страху повесился в лесу? Вы подумаете – неужели из-за такого махонького кусочка? Эх, что вы знаете!.. А теперь сыщите-ка его в темноте, когда столько деревьев…

Два часа… три часа…

Размокшие от дождя, мы стояли, втянув головы, и, наверное, были похожи на птиц марабу. Понемногу светало. Мы стояли, пялили глаза, спали. Голод начинал подло терзать кишки. Раздавался свистящий кашель и хрипы. Земля вокруг стоящих все больше покрывалась желто-зеленой слизью, иногда с примесью крови. Человек, как ты прекрасен…

Иной больше не мог выдержать. Он шатался, колени подгибались, соседи подхватывали его, и он, как мешок, повисал между нами. А иной валился без чувств, тогда его клали возле барака, сунув под голову свернутую куртку, чтобы хоть голова не лежала в грязи.

Прожекторы уже давно были выключены.

Изредка блокфюрер проходил по рядам. «Внимание!» – шелестел шепот от блока к блоку. Усталые кости выпрямлялись… «Смирно! Налево равняйся! На впереди стоящего равняйся!..» Как только блокфюрер уходил, тело снова расслаблялось.

Наконец откуда-то сзади донесся свисток. Ряды ожили. Нашли пропавшего. Оцепенелые скелеты задвигались, переступая ногами. Зачавкала грязь…

У кого-то застрял в грязи башмак. Балансируя на одной ноге, бедняга шарил рукой в грязи, вытаскивал крепко всосавшийся башмак и очищал его. Грязь плюхалась на землю, как коровья лепешка. Или как шоколадный пудинг!

Диким галопом орава эсэсовцев выбежала из лесу. Впереди – староста! Слава богу, беглеца нашли! Его волокли за ноги. Голова болталась и, как мяч, отскакивала от камней и пеньков. Был ли этот человек еще жив? Его положили, словно принесенного собакой зайца, к ногам коменданта. Счет сошелся.

«Рабочие команды, стройся!»

Ну, наконец-то! Оказывается, стояли не без пользы: два часа рабочего времени уже прошло. А теперь живо на работу. Запевай!

Приютилась в лесу деревушка,

И под сенью высоких ракит

У лачуги на самой опушке

Чуть живая бабуся сидит.

Или:

Зауэрландские чудные горы,

Красотой вы прельщаете взоры.

Вас увидеть кто не был бы рад?

Издалека к вам люди спешат.

Розе усмехается. Он мог бы часами рассказывать самому себе, как жилось тогда.

«Я работал в землекопной команде на водопроводной станции Веймара. Ай-ай-ай!.. Что там творилось! – Розе щелкает языком. – С горы вниз тянулся ров. Четыре метра в глубину, четыре в ширину. В него уложили напорный водопровод – гончарные трубы толщиной с человека.

Нам предстояло засыпать ров, всего-навсего. На первый взгляд работенка нетрудная. Но это только так кажется. Разрытая земля промерзла, стала твердой, как камень. Ее нужно было разрыхлять киркой. Ай-ай-ай, как она отбивала руки! Сначала вздувались пузыри, потом обнажалось мясо. А бросить нельзя! Намолотил – кидай лопатой! Молоти и кидай! Спину не разогнуть – точно косой по ней полоснули! Перевязать кровавые ладони? Нет, милый мой, в Бухенвальде есть только здоровые или мертвецы. А стать мертвецом проще всего. Когда на тебя набрасывается шарфюрер, ты начинаешь рыть изо всех сил! В пяти метрах стоят часовые. Молодые парни. Они скучают и зябнут, а у тебя по роже бежит пот и дождь, застилая глаза. Но есть кое-что похуже! Проклятый понос! Ты уже готов сорвать с себя штаны и, не сходя с места… Это запрещено. Ты должен отпроситься у часового и пройти в лес. Ха-ха-ха! В лес… Это значит – за запретную зону. Попробуй-ка! Тебя тут же пристрелят «за попытку к бегству». Вот и справь свои дела!.. А у тебя чуть не разрывается брюхо! И в последний миг уже все равно. Одна только мысль – облегчиться… Бросаешь кирку, ковыляешь через кучи земли к часовому, в спине тысяча иголок, шаркаешь перед мальчишкой: «Заключенный такой-то просит разрешить оправиться…» Если присядешь слишком близко к часовому, он подскочит к тебе и съездит прикладом по горбу:

«Свинья! Чего расселся перед носом?»

А если отойдешь на метр дальше, чем надо, то рванет с плеча карабин…»

Розе устало откинул голову назад. Это помогает, но только на миг, потом кровь опять стучит в висках. Розе вскакивает, размахивает руками.

«Все это я вам должен рассказать, господин комиссар! Я хочу, чтобы вы знали, через что я прошел. Одному богу известно, что вы теперь делаете с Пиппигом!.. Но я не имею к ребенку никакого отношения, прошу вас поверить…»

Дальше Розе фантазировать не пришлось. Звякнул ключ в дверях. Надзиратель протиснулся в камеру, волоча какой-то куль. Этим кулем был Пиппиг!

– Подержите его, – буркнул надзиратель Розе, который был уже готов кинуться в самый дальний угол.

Розе повиновался. Он подхватил Пиппига сзади под руки, а надзиратель в это время откинул койку. Они положили на нее Пиппига. Надзиратель взял пустой кувшин, принес воды и бросил Розе тряпку.

– Сами увидите, что нужно делать, – сказал он и вышел.

Пиппиг лежал с закрытыми глазами. Один глаз вытек. Из левого уха тянулась к шее коричневая застывшая струйка крови. Нос и распухший рот покрылись запекшейся кровью. Куртка разорвана, рубашка в клочьях.

У Розе дрожали руки. Со страхом, к которому примешивалось любопытство, он нагнулся над Пиппигом. У того подергивались веки. Изуродованное лицо скривилось в гримасу, которая, вероятно, должна была изображать улыбку. Розе застыл в ужасе. И вдруг Пиппиг заговорил – тихо, но пугающе ясным голосом:

– Оботри мне физию…

Розе смочил тряпку и непослушными руками вытер ему лицо.

Пиппиг осторожно стал отдирать рубашку, прилипшую к телу. Лишь теперь Розе увидел на его груди глубокие ожоги круглой формы.

– Это – сигарой, – пояснил Пиппиг, перехватив испуганный взгляд Розе. – Положи сюда тряпку, только хорошенько смочи! – Почувствовав холод, Пиппиг застонал. Он тяжело вздохнул и прохрипел: – Дай попить!

Розе огляделся, нашел в стенном шкафике алюминиевую кружку и наполнил ее. Обняв за спину Пиппига, он приподнял его, и тот жадно выпил все до дна. Понемногу Пиппиг как будто начал приходить в себя… Со вздохом облегчения он откинулся назад, напряженное лицо разгладилось. Неповрежденный глаз ему удалось открыть лишь наполовину. И, словно это было сейчас для него самым важным, Пиппиг начал исследовать пальцем рот. Нескольких зубов не хватало, многие шатались… Пиппиг презрительно махнул рукой: подумаешь – убыток!.. Затем снял с груди тряпку и протянул ее Розе.

– Смочи еще! – По-видимому, к нему возвращались силы. Немного погодя он заговорил: – Не бойся, с тобой ничего не сделают. Теперь я знаю, что им надо. – Кончиком языка Пиппиг попадал в щербины на месте выбитых зубов и поэтому шепелявил. – Нас не случайно посадили в одну камеру. Они хитрят. Но и мы не дураки. Слушай, Аугуст! – Он с трудом приподнялся, отвел руку Розе, который хотел ему помочь, и отдышался. – Слушай, Аугуст, это важно: здешний душегуб не потому меня так отделал, что я молчал, он знает, что от меня ничего не добьется, – а потому, что… Так вот, слушай, это такой метод… –    Пиппиг устал, дыхание вырывалось у него со свистом.

– Ты не волнуйся, – успокаивал его Розе.

Пиппиг попытался улыбнуться.

– Я ничуть не волнуюсь… –    Он умолк, почувствовав благотворное прикосновение холодной тряпки. – Приятно! – вздохнул он.

Ему захотелось снова лечь на спину. Некоторое время он лежал молча, не шевелясь.

Розе нерешительно спросил:

– Почему… почему он… он не сделает так… со мной? Он тебе это сказал?

Пиппиг не ответил. Какой жалкий вопрос!

– Эх ты, баба!.. – сказал он наконец.

Розе стало стыдно, он опустил глаза. Пиппиг продолжал:

– Душегуб знает, что у тебя характер мягкий. Потому и посадил нас вместе. Чтобы ты, увидев меня, струсил до смерти. Это его расчет. А потом, будь уверен, он попробует обработать тебя сладкими речами. Если не хочешь, чтоб и тебя отлупили, держись стойко!

– Что же мне делать? – Лицо Розе перекосилось.

– Держать язык за зубами, больше ничего.

Розе глотнул.

– Ты ничего не знаешь, и стой на этом, даже если он раз-другой и залепит тебе в рожу… Черт побери, уж это ты можешь выдержать!

Боль стала нестерпимой. Пиппиг кряхтел, голова его беспокойно металась. Как бесконечно одинок был он в своих страданиях!

– Дай еще попить, – простонал он и приподнялся на локтях. Розе трясущимися руками поднес ему кружку ко рту. Жадно выпив всю воду, Пиппиг в изнеможении лег на спину.

По лицу Пиппига Розе видел, каким усилием воли тот преодолевает боль. Розе вдруг устыдился и тихо заговорил, обращаясь скорее к себе самому:

– Ну хорошо, Руди, хорошо, я ничего не знаю…

Пиппиг ожил.

– Вот видишь, видишь! – обрадовался он. – На этом ты должен стоять. Не проболтайся, Аугуст, слышишь? Если душегуб заметит, что ты знаешь хоть малость, он из тебя котлету сделает, понятно? Если же упрешься… Ведь я втолковал ему, что ты ровно ничего не знаешь.

– Выходит, все взял на себя?

– Да ты что, в уме? – воскликнул Пиппиг таким голосом, словно был совсем здоров. – Я ему сказал, что если все мы ничего не знаем, то ты-то уж наверняка ничего не знаешь, потому что ты… балда.

Силы Пиппига иссякли. Он вытянулся, тело его словно размякло от боли. Розе смущенно смотрел перед собой. «Так вот что о тебе думают! Пиппиг не заклинает тебя, не просит быть храбрым и мужественным… потому что ты балда…»

Розе опустил голову, он готов был спрятаться от самого себя, так ему было стыдно…

После Пиппига Гай вызвал к себе еще нескольких бухенвальдцев. Он не намеревался учинять им допрос, хотел лишь прощупать. После бесед с ними у него сложилось впечатление, что все они стреляные воробьи. Ни один из них, разумеется, ничего не знал.

«Ну ладно, – думал Гай, – Пусть пока будет так, скоро вы у меня соловьями запоете!»

Оставался еще Розе, ради которого он обработал Пиппига. Поближе к вечеру гестаповец вызвал Розе.

– Ну-с, любезный, присаживайтесь. Кажется, вас зовут Розе?

– Так точно.

Гай прикурил сигару и аккуратно положил спичку в пепельницу.

– Да уж, в глупую историю вы влипли, – сказал он, озабоченно вздохнув. – Давно в лагере?

– Восемь лет, – ответил Розе, пораженный тем, что допрос начался именно так, как он себе представлял.

Гай огорченно покачал головой:

– Восемь лет! Ай-ай-ай… восемь лет! Я бы не выдержал…

Розе оторопел: ну буквально те же слова! Он ничего не ответил. Только бы не рассердить душегуба, а то еще ударит.

Но у Гая, казалось, ничего подобного и в мыслях не было. Он посасывал сигару, и Розе смотрел на ее светящийся кончик. Вот такой сигарой душегуб выжигал дыры на теле… Гай откинулся на стуле, благодушно скрестил на груди руки и приветливо посмотрел на Розе.

– Вы, бухенвальдцы, смешной народ! Ради какого-то ребенка идете на то, что вас избивают до бесчувствия. Раз уж хотите держать язык за зубами, так стойте на этом. Но если вы сперва даете исколотить себя, а потом все выбалтываете, то не удивляйтесь, что с вами перестают обращаться, как с разумными людьми. – Он наклонился к Розе и доверительно произнес: – Ваш Пиппиг молодчина, право! Он внушает уважение! Но разве не мог он мне сразу сказать: «Да, господин комиссар, мы случайно нашли эту козявку!» И все было бы в порядке… Нет, сначала приходится делать из него лепешку, и только после этого он все выкладывает. Разве так поступает разумный человек? – Гай снова откинулся на стуле и как бы вскользь заметил: – Слава богу, другие ваши товарищи были умнее и сразу во всем признались… Что же выгадал Пиппиг?

Розе, скрючившись, сидел на стуле, и Гай уже предвкушал успех. Он встал и принялся расхаживать по комнате. Казалось, он разговаривает сам с собой.

– Что делается у вас в лагере, меня не интересует, у меня свои заботы. Ваш Клуттиг – настоящий бюрократ. Является ко мне и умоляет: «Помоги! В лагере появился ребенок, он не зарегистрирован, а из-за этого не сходится список общего состава!» – Гай скрипуче рассмеялся. – Будто это имеет сейчас какое-нибудь значение?.. Дня через два-три сюда нагрянут американцы, и нам придется сматываться. Нам, а не вам! Ну и дурак же Пиппиг. За пять минут до звонка этот идиот рискует жизнью из-за такого пустяка!.. Ведь я мог его и убить. На что вы, собственно говоря, рассчитывали?

С Розе творилось нечто ужасное. То, о чем толковал душегуб, далеко выходило за рамки «сладких речей». Он, по-видимому, многое знал. Неужели Пиппиг в самом деле признался, а от него, Розе, это утаил? Может быть, и другие?.. Не успел Розе привести в порядок свои мысли, как Гай остановился перед ним и ободряюще похлопал по плечу.

– О чем вы, собственно, думали?

Розе по-прежнему сидел, не поднимая головы.

– Я к этому не имею никакого отношения, – тихо произнес он.

– Знаю! Пиппиг мне все рассказал, – заверил его Гай. – Но куда же вы запрятали козявку?

Розе молчал. Гай отошел к окну и забарабанил по стеклу пальцами. Взвесив все «за» и «против», он быстро принял решение. Подойдя к Розе, он с дружеским видом, но крепко взял его за куртку и приподнял. По бессильной податливости Розе гестаповец понял, что действует правильно. Тогда он вынул сигару изо рта, стряхнул пепел и как бы случайно сунул горящий кончик Розе под нос. Едкий жар опалил тому ноздри.

– Ну, будьте благоразумны, Розе, – отеческим тоном сказал Гай.

Розе посмотрел душегубу в глаза, они сверкали опасным блеском… Розе проглотил слюну. Вдруг он почувствовал, что хватка гестаповца ослабела. Гай похлопал его по плечу.

– У меня нет желания обойтись с вами так же, как с Пиппигом, я вообще делаю это неохотно. Но если вы меня принудите, уважаемый Розе… Я ведь только выполняю свой долг!

«Если он заметит, что я знаю хоть малость…» Розе не отрывал взгляда от душегуба.

– Так куда вы дели бедную козявку?

Розе заморгал. Он собрал все свое мужество.

– Я не знаю, – заикаясь, произнес он, уже видя перед глазами кулак душегуба.

Но Гай только вздохнул и огорченно развел руками.

– Ну что ж. Мне вас жаль. Ступайте в камеру и побеседуйте с Пиппигом. А мне придется ночью еще разок вас вызвать…

Было уже темно, когда надзиратель привел Розе в камеру. Пиппиг был без сознания. Надзиратель положил ему на лоб влажную тряпку и, выходя, проворчал, обращаясь к Розе:

– Смотрите, не делайте глупостей, хватит и того, что с этим…

Розе съежился на табурете. Казалось, несчастья всего мира сосредоточились здесь, в камере! Розе очень хотелось с кем-нибудь поговорить.

– Руди…

Пиппиг не шевелился, жаркое дыхание вырывалось из его груди.

– Руди…

Розе потряс его за плечо.

Больной застонал. Розе отвернулся и снова сел, сгорбившись, на табурет. Он остался наедине со своими думами!

Едкий дым сигары еще стоял у него в ноздрях, и на груди он ощущал страшную хватку душегуба. Тюремный холод, казалось, пробирался ему под кожу.

Зарешеченная лампочка на потолке бросала в камеру убогий красноватый свет.

Скоро настанет ночь…

Начальник лагеря созвал к себе весь штаб, и вечерняя поверка закончилась очень быстро. Клуттига не было, вместо него рапорт принимал вечно пьяный Вайзанг. Райнебот, вытянувшись перед первым помощником начальника лагеря, доложил о результатах поверки и тут же скомандовал:

– Разойдись!

Сегодня все шло быстро. Что-то неуловимое носилось в воздухе, и это чувствовали все заключенные. Подобно дымовой завесе, слух об эвакуации распространился по лагерю.

Аппельплац покидали как обычно. Блок за блоком, повернув налево, удалялись с площади строевым шагом. Как обычно, в узких проходах между бараками возникали заторы и давка. Как обычно, строевые колонны здесь распадались – каждый торопился в барак.

Только по некоторым мелочам было заметно, что не все шло по-заведенному. Комендант, начальник лагеря, блокфюреры не ждали, пока опустеет аппельплац, а поспешно исчезли за воротами. Часовые, в другое время лениво топавшие по настилу главной вышки, стояли сегодня у пулеметов. Подняв воротники шинелей, они глядели вслед растекавшейся толпе. На вышки со свистом налетал пронизывающий мартовский ветер.

Сразу же после поверки «прикомандированные», работавшие за зоной, как правило, до позднего вечера, возвратились в лагерь. Что-то носилось в воздухе!

В бараках шла обычная суета. Заключенные теснились у суповых бачков, дневальные равнодушно разливали жидкую похлебку, дребезжали миски. Люди, как всегда, тесно усаживались на скамьи за длинными столами, так что орудовать ложкой приходилось с трудом. Как всегда, после похлебки начинали отщипывать от оставленного на утро кусочка хлеба. И все-таки что-то переменилось.

Прежний беспорядочный гул разговоров принял теперь определенное направление, в десятках тысяч мозгов что-то начинало формироваться, десятки тысяч мыслей включались в общий строй, соединялись в гигантское шествие, и оно под знаменами надежды и ожидания двигалось к финалу, который с пугающей внезапностью проглянул сквозь разорванную гряду туч.

Во всех бараках обсуждалась лишь одна тема: эвакуация!.. Многие из тех, кого годы заточения лишили способности смотреть в будущее, поняли, что кончается целая эпоха, – эпоха неволи! Но что ждет их? Смерть или свобода?.. Никто не знал. События текли неравномерно, они петляли, блуждали, смешивались.

Смерть или жизнь? Кто знает?

Во всех бараках говорили только об этом. Весь лагерь могли уничтожить в самую последнюю минуту! У фашистов ведь было все – бомбы, ядовитый газ, самолеты! Звонок начальника лагеря на ближайший аэродром… и через полчаса от лагеря Бухенвальд останется лишь окутанная дымом пустыня. И конец твоим мечтам! А ведь ты десять лет ждал совсем другого! Никому не хотелось умирать перед самым концом. Проклятие! Перед каким концом? Если бы знать… Многие вдруг обнаружили, что «броня», в которую грудь оделась за все эти годы, уже не сдерживает бешеного биения сердца. Многие начали сознавать, что постоянная готовность умереть, все эти годы караулившая каждого, подобно часовому, что эта готовность была только воображаемой и что быть выше смерти – иллюзия.

Жуткий призрак гибели уже злорадно хихикал: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним!»

А в «броню» стучало: очнись, взгляни правде в глаза… Да, да, до сих пор ты отмахивался от смерти, как от мухи. Та смерть, от которой ты отмахивался… была твоей воображаемой смертью, а она плод лагерных кошмаров…

А ту смерть, мой милый, что сейчас хихикает за воротами, ты так просто не отгонишь! Это самая коварная, самая подлая из всех смертей! Она подобна цинику, который подносит к твоему носу букет цветов, когда ты делаешь последний вздох. И какой букет! Дома, улицы, люди, деревня, лесной уголок, город, автомобили, телеги, велосипеды, чистая, свежевыглаженная рубашка, стакан пива, жена, постель, комната с хорошей мебелью и гардинами на окнах, детишки… Прекрасный, сказочный мир сует она тебе под нос: «На-ка, понюхай!..»

Молчи, товарищ! Сейчас умирать никому неохота, хотя раньше умереть было все равно, что чихнуть.

Вот так-то: смерть в лагере была твоим соседом. Смерть за воротами – твой враг!

Вместе со слухом об эвакуации этот враг прокрался в лагерь и теперь таился повсюду, где собирались люди. Притаился он и под полом лазаретного барака. Проникнув через люк, он проковылял за ними в дальний конец подвала, где горела свеча, и каждый, будь то Богорский или Бохов, Риоман или Прибула, Кодичек или ван Дален, знал о присутствии молчаливого гостя.

Бохов рассказал о последних событиях. Об аресте десяти человек с вещевого склада, о грозящей эвакуации, о приближении фронта к Тюрингии, о том, как быстро меняется ситуация. Риоман дополнил его сообщение. Он узнал о совещании у начальника лагеря. О чем там могли говорить, было совершенно ясно. Неукротимый Прибула заявил, что надо силой воспрепятствовать эвакуации. Он требовал раздать оружие, чтобы группы Сопротивления были в полной боевой готовности.

– Ты с ума сошел! – крикнул ему по-польски Богорский.

В казармах три тысячи эсэсовцев. Это удалось разведать Кёну во время рейдов санитарной команды, которая почти ежедневно выходила «за ворота». Кассель, где шли бои, еще слишком далеко. Каждый день приносит что-то новое, каждый прожитый час – уже выигрыш времени. А раз так, раз неуверенность и надежда на спасение то и дело сменяются, значит, надо воздерживаться от опрометчивых решений. Вести прежнюю тактику выжидания… а если начнется эвакуация – тормозить ее, чтобы спасти возможно больше людей. Но все понимали, что решающий час близок, что круг должен замкнуться. А что произойдет тогда…

– …Что произойдет тогда, товарищи, – сказал Бохов очень серьезно, – решит вопрос жизни и смерти. А мы должны жить!.. Я не мастер на громкие слова, но сегодня все-таки скажу: те, кто живым выйдет за колючую проволоку концлагеря, станут авангардом общества, которое создаст более справедливый мир! Мы не знаем, что грядет. Но каков бы ни был потом мир, он будет справедливее, не то мы разочаруемся в разуме человечества. Мы не удобрение, мы не мученики, мы не жертвы. Мы носители высочайшего долга! – И, словно устыдившись своего пафоса, он умолк. Богорский тепло взглянул на него. Затем, как всегда спокойно и неторопливо, Бохов заговорил снова: – Нужно обсудить еще кое-что, товарищи: вопрос о ребенке. Так продолжаться не может! Не хочу ни в чем обвинять Гефеля, но ребенок невольно превратился в опасность. Клуттиг рыщет по лагерю, как дьявол. Хочет добраться до нас. Конечно, он топчется в темноте, ведь мы не имеем к ребенку никакого отношения. Другое дело – Гефель… –    Бохов посмотрел на Богорского, словно ожидая от него возражения. Но тот молчал. Тогда Бохов продолжил: – Через Гефеля, и только через него, может быть пробита брешь. Он стойко держится, товарищи, – мне это доподлинно известно, – и это успокаивает. Но доверие – хорошо, а осторожность – лучше. Достаточно им найти ребенка… и что останется тогда от мужества Гефеля? Да и не в одном Гефеле дело. О ребенке знают слишком многие. Ребенка нужно убрать от Цидковского, и так, чтобы тот не знал, куда его спрячут. Тогда цепочка оборвется. Но куда девать малыша? Я подумал, не спрятать ли его сюда, в подвал?..

Предложение показалось членам ИЛКа совершенно неприемлемым, все заворчали. Молчал только Богорский. Но Бохов настаивал.

– Спокойно, товарищи! – сказал он. – В углу приготовим мягкое гнездышко. Несколько раз в день к ребенку – конечно, с соблюдением всех правил предосторожности – будет спускаться надежный товарищ и приносить еду. Ребенок привык к тому, чтобы его прятали.

Ван Дален скептически покачал головой:

– Ты обрываешь цепь только для того, чтобы вновь соединить звенья в другом месте.

У Бохова вздулись жилы на висках.

– А что еще можно придумать? – вскипел он. – Убить его, что ли? Предложи что-нибудь получше, если знаешь.

Ван Дален пожал плечами, другие тоже ничего не смогли посоветовать. Богорский улыбнулся про себя, словно поддавшись мыслям Бохова.

– Связь прерывается на Цидковском. Я прав? Так-то! А других связующих звеньев нет, так ведь?

Все молчали. Может, и впрямь так было бы лучше? Впрочем, и Бохов, по-видимому, понимал, что его предложение не самое удачное.

– Кроме Пиппига и Кропинского – а их здесь нет, – Цидковский знает только Кремера, который осведомлен о ребенке. Значит, забрать ребенка от Цидковского может только Кремер.

Но с этим никто не согласился.

– Только не Кремер!

– Спокойно, товарищи! – резко вмешался Бохов. – Я знаю, что говорю. Само собой понятно, что цепочка на Кремере оборвется, если только… если Цидковский не выдаст. Но он не выдаст…

– Что ж, хорошо, – вдруг заговорил Богорский. – Устроим малышу мягкую постельку, а Кремер принесет его сюда. Хорошо. Не надо много дискуссий, товарищи, времени на это нет. Когда Кремер заберет мальчика?

Решительно выступив за план Бохова, Богорский положил конец всем возражениям, и Бохов был этому рад.

– Сегодня уже поздно, – ответил он. – Завтра я все подготовлю.

Швааль вызвал к себе Клуттига. Он опасался всяких выпадов со стороны своего помощника на предстоящем совещании штаба. На столе лежала телеграмма Гиммлера, приказывавшего эвакуировать лагерь.

Порядок эвакуации оставили на усмотрение лагерного начальства, а это не исключало паники. Спасайся, кто может! Итак, у Швааля наконец свободны руки. Помешать ему сманеврировать мог только фанатичный Клуттиг, и Шваалю прежде всего нужно было договориться с ним.

Начальник лагеря не любил беседовать с Клуттигом наедине, но, тем не менее, решился, рассчитывая на свое дипломатическое искусство. Собранный, подтянутый, Клуттиг вошел в кабинет.

Швааль встретил его шутливым упреком:

– Послушайте, милейший, что это за истории вы затеваете за моей спиной?

Клуттиг насторожился. Такой тон ему не понравился, и он по-петушиному вытянул шею, готовясь к драке.

– Я несу полную ответственность за то, что делаю.

– Ответственность!.. Вы перевернули мне весь лагерь вверх дном. Беспорядок в такое время нам ни к чему.

Клуттиг подбоченился. Опасный жест! Швааль на всякий случай отступил за письменный стол.

– Зачем это из-за какого-то еврейского ублюдка вы подняли такой шум?

Взгляд Клуттига источал яд. Желваки на скулах так и сновали. Он шагнул к столу.

– Послушайте, штандартенфюрер! Мы с вами никогда не были друзьями и вряд ли будем ими теперь! Вся эта возня скоро окончится. Мы тут одни, без свидетелей, и я вам советую: не вмешивайтесь в мои дела.

У Швааля перекосилось лицо. Он уже хотел было принять вызов, но в последнюю секунду передумал.

– Хорошо. – Он вышел из-за стола и зашагал по комнате. – Мы одни, без свидетелей, – повторил он, как бы рассуждая вслух. – Поговорим откровенно. Вы считаете меня трусом, который хочет выслужиться перед американцами. Заблуждаетесь, мой милый! Просто я не фанатик, как вы, а реальный политик… Да, реальный политик. – Он круто повернулся к Клуттигу, который пытался что-то сказать. Швааль взял со стола телеграмму и, словно лектор, поднял ее, демонстрируя аудитории. – Эвакуация! Приказ рейхсфюрера СС. Вы что, не хотите подчиниться приказу? – коварно спросил он.

То, что Клуттиг хотел ответить, было бы открытым вызовом, поэтому он стиснул зубы и промолчал.

Швааль использовал свое преимущество.

– Порядок эвакуации оставлен на усмотрение лагерного руководства. Вот так!.. Командование – в моих руках… или, может, нет?.. – Клуттиг смолчал и на этот раз, и Швааль продолжал: – Между нами, гауптштурмфюрер, кто еще в силах нам помочь? Фюрер? Или рейхсфюрер СС? Мы в мышеловке. Время великих подвигов прошло. Прошло! – с ударением повторил он. – Нас берут за глотку. – Клуттиг был взбешен, но ему не удавалось вставить ни слова. – Если мы уйдем отсюда, оставив груды трупов, все, конечно, признают, что мы были верны до гроба, но… какова будет плата?

– Трус! – прошипел Клуттиг.

Швааль снисходительно улыбнулся.

– Я не хочу рисковать головой. Если бы мы выиграли войну, то я просто ради развлечения устроил бы в лагере веселую пальбу по движущимся мишеням. К сожалению, мы, говоря между нами, войну проиграли, и это меняет положение.

Сдерживаемая ярость Клуттига наконец прорвалась:

– Я не желаю действовать по-вашему! Слышите, штандартенфюрер? Не желаю! Позорно уползать, как…

Его фанфарный тон, однако, на сей раз не произвел впечатления на Швааля. Тот расправил плечи, выпятил живот и сложил руки на груди.

– Так-так! Вы, значит, хотите с треском хлопнуть дверью! Дорогой мой, это можно с успехом послушать по радио. Но мы не в министерстве пропаганды, а на Эттерсберге, и под носом у нас – фронт. Если мы хлопнем, прихлопнут и нас.

– А мы все равно хлопнем! – взвизгнул Клуттиг.

Швааль оставался невозмутим.

– Кого хлопнем, разрешите спросить?.. Американцев? Не будьте смешны.

Клуттиг как на ходулях прошагал мимо Швааля и бросился в обширное кожаное кресло у стола совещаний. Он был вне себя от ярости. Швааль в упор разглядывал своего противника.

– Чего вы, собственно, хотите? – спросил он погодя. – Мне кажется, вы и сами не знаете. Вы хотите расстрелять весь лагерь. Хотите выследить тайную организацию коммунистов, а теперь еще охотитесь за еврейским ублюдком и сажаете людей под замок. У вас сдали нервы.

Клуттига словно подбросило.

– Я очень хорошо знаю, чего хочу! – крикнул он, затем дрожащими пальцами вытащил из кармана список и протянул Шваалю. – Вот!

Швааль посмотрел на листок.

– Что это?

– Руководящая верхушка организации! – отчеканил Клуттиг.

Швааль поднял брови.

– Очень интересно… –    произнес он скорее удивленно, чем иронически. Затем внимательно прочел имена. – Тут даже не одна голова, а много. Как вы их отыскали?

– При охоте на еврейского ублюдка! – цинично ответил Клуттиг.

– И что же вы хотите сделать с этим множеством голов? – спокойно спросил Швааль.

– Отрубить, штандартенфюрер!

– Так-так! – пробормотал Швааль и, заложив руки за спину, стал задумчиво прохаживаться по кабинету.

Клуттиг ждал. Близился решающий момент! Пауза затягивалась. Швааль размышлял. Он не торопился. Наконец он остановился перед Клуттигом. Они посмотрели друг на друга.

– Вот что, гауптштурмфюрер! Я не согласен с вашей затеей… Нет, не перебивайте, вы должны меня выслушать… Что сделано, то сделано. Ваше мероприятие приобрело такой размах, что я не могу его отменить, не выказав перед всем лагерем нашей слабости…

– Слабости? – негодующе воскликнул Клуттиг.

– Да, – сухо ответил Швааль, ощутив свое превосходство над противником. И, словно не замечая Клуттига, он возобновил прогулку вокруг письменного стола – это означало, что он собирался сказать что-то важное. – Поговорим о другом. Вот приказ рейхсфюрера СС, он должен быть выполнен. Лагерь эвакуируется! Мы здесь вдвоем, Клуттиг, и я хочу быть с вами вполне откровенным. Что будет, мы не знаем. Возможно, мне придется давать отчет рейхсфюреру СС, поэтому я выполню его приказ. Возможно, мне придется отвечать перед американцами! Мне! Вам! Нам всем!

Он остановился за письменным столом.

– Я не боюсь! – перебил Швааля Клуттиг и выпятил подбородок.

– Знаю, – согласился Швааль, и опять по выражению его лица трудно было понять, одобрение это или насмешка. Он вышел из-за стола и, подбоченясь, поглядел на Клуттига. – Я стою вам поперек дороги. Если бы это зависело от вас, я давно уже не был бы начальником лагеря. Однако меня не так-то просто… –    Он сделал рукой движение, будто свертывает кому-то шею, театрально прошелся по кабинету и вдруг повернулся к Клуттигу. – Вас тоже не так-то просто… –    Он повторил тот же жест. Своей откровенностью Швааль обезоруживал Клуттига и пользовался этим. – Поэтому я считаю, – продолжал он, – что ум и мужество должны не бороться между собой, а действовать совместно… Понятно вам?

– Означает ли это, штандартенфюрер, что вы мне милостиво разрешаете…

Швааль немедленно ворвался в пробитую брешь. Быстро подойдя к Клуттигу, он легонько постучал пальцем по его груди.

– Более того! Я приказываю вам обезвредить организацию!

Клуттиг онемел. Он уставился на начальника лагеря, и в глазах его за толстыми стеклами очков Швааль прочитал недоверие.

– Нет, нет, мой дорогой, – сказал он, – за этим ничего не кроется. Но не воображайте, что я перед вами капитулирую. Мой приказ вытекает из оценки сложившейся ситуации. Я не хочу создавать вам затруднений и не жду их от вас. Таким образом каждый получит свое. Ясно? – Швааль снова взял список. Он читал его долго и внимательно, наконец спросил: – Вы твердо убеждены, что эти люди составляют руководящую головку орг…

– Я в этом твердо убежден, – ответил Клуттиг громко, чтобы Швааль не заметил его неуверенности.

Швааль подошел к столу, взял перо и, зачеркнув одну из фамилий, протянул список Клуттигу.

– Расстрелять! Не делая из этого зрелища, тихонько!

Клуттиг, уверенный, что Швааль только поставил свою подпись, взял бумагу и тут обнаружил, что зачеркнут Кремер.

– Господин штандартенфюрер! – вспыхнул он.

– Этот мне еще нужен! – решительно заявил Швааль, но тут же пожал плечами. – М-да, мой милый, вот так! Все эти годы мы забот не знали, предоставив управление лагерем заключенным. И теперь мы от них зависим. Без опытного старосты я не смогу провести эвакуацию.

– Что вы, штандартенфюрер! Да ведь Кремер – самый главный…

Швааль улыбнулся.

– Вроде генерала, не так ли?.. Ну, что ж! Тем лучше для нас. Как дают генералу мат? Отнимают у него офицеров. Отправьте на тот свет остальных, и ваш Кремер станет шелковым. Догадываетесь? – Восхищенный собственной сообразительностью, Швааль милостиво похлопал Клуттига по плечу. – Если это будет вам приятно, я не стану возражать, чтобы вы напоследок пальнули Кремеру в затылок. Но пока он мне еще нужен.

Клуттигу пришлось этим удовольствоваться.

Когда собрался штаб, Клуттиг, раздосадованный, уселся в углу. Он был уверен, что хитрый Швааль одурачил его, кинув кость, которую он, Клуттиг, схватил. Он с недоверием посматривал на начальника лагеря. Как пыжится этот жирный боров!

Швааль расхаживал по кабинету с телеграммой Гиммлера в руке.

– Приказ ясен и, разумеется, будет выполнен!

Клуттиг колюче поглядывал на собравшихся, следя, какое впечатление произвели слова Швааля. Возле письменного стола сидел пьяный Вайзанг и тупо смотрел перед собой. Очевидно, ему не хватало шнапса, которым начальник, когда собирался штаб, угощал не слишком щедро.

Штурмбаннфюрер Камлот, командир эсэсовской части, стоял посреди комнаты, выставив ногу и скрестив на груди руки. За длинным совещательным столом сидели начальник рабочих команд, управляющий делами и адъютант начальника лагеря. Многочисленные блокфюреры, соответственно своему рангу, стояли позади офицеров. Райнебот, будучи младшим офицером, счел для себя более разумным встать во втором ряду.

Взгляд Клуттига скользил от одного к другому. Все лица выражали преданность и согласие с начальником лагеря.

Клуттиг пришел в бешенство. Что за трусливая компания! Приказ Гиммлера они, по-видимому, восприняли как желанную возможность безопасно скрыться – притом всем разом! Даже Райнебот выглядел воплощением кротости.

Словно сговорившись, на Клуттига никто и не взглянул, все благоговейно внимали словам начальника.

– Срок эвакуации зависит от нас, а мы должны ориентироваться по положению на фронте. – Швааль с видом заправского полководца подошел к карте и широким взмахом руки указал на южную Германию. – Только сюда еще можно будет пробиться. – Вайзанг что-то пробурчал. Швааль театрально развел руками. – Другого пути для нас нет…

Клуттиг терзался. Ему хотелось вскочить и заорать во все горло, но единодушие собравшихся удерживало его на месте. Швааль остановился посреди кабинета и, словно желая высмеять Клуттига, сказал:

– Конечно, в лагере существует тайная организация. Мы не так глупы, чтобы не учитывать подобного обстоятельства. Но оно всего лишь обстоятельство, не более. Как вы полагаете, господин штурмбаннфюрер, – обратился он к Камлоту, – может ли эта организация представить серьезную угрозу для ваших частей? – Штурмбаннфюрер ответил пренебрежительным смешком. – Всецело разделяю ваше мнение, – поспешно поддержал его Швааль. – Несколько залпов по лагерю мгновенно сломят всякое сопротивление… и я не замедлю воспользоваться этой мерой, если она окажется необходимой. – Он выдержал внушительную паузу, заложил руки за спину и, высоко подняв голову, снова заходил вокруг стола. – Однако дело сейчас не в этом, – продолжал он. – Господа, я отвечаю за вашу безопасность. И не только сегодня, но и в ближайшем будущем. – Он произнес это с особым ударением, уверенный в общем согласии, ибо хорошо знал своих людей. – Да, и в ближайшем будущем, – повторил он. – Надеюсь, вы меня понимаете.

Никто не отозвался, все словно спрятались друг от друга, погрузившись в молчание. Теперь момент созрел. С нескрываемым торжеством Швааль объявил:

– Энергии гауптштурмфюрера Клуттига мы обязаны тем, что наконец-то, буквально в последнюю минуту, обнаружены коноводы тайной организации. Этим он оказал нам неоценимую услугу. Я распорядился расстрелять эту верхушку заговорщиков и убежден, что он выполнит мой приказ умно и осмотрительно.

– А что будет дальше? – спросил молчавший до сих пор Камлот.

Швааль удивленно поднял брови.

– Дальше выполняется приказ рейхсфюрера СС, – сказал он.

– Гиммлера? – лениво заговорил Камлот. – Вздор! Он отсиживается в убежище, там ему легко приказывать. А я должен возиться с этим сбродом?.. Уничтожить всю банду до последнего – вот мое мнение!

Швааль встревоженно повернулся к нему.

– А американцы?

Камлот с равнодушным видом засунул руки в карманы.

– Не мелите чепухи, Швааль. Прежде чем они заявятся, я успею все закончить и буду уже за тридевять земель.

Ои расхохотался. Швааль побелел. Его дряблые щеки тряслись.

– Именем рейхсфюрера СС вы обязаны мне подчиняться! – вдруг истерически закричал он. – Кто здесь начальник?

– А кто командует частями: вы или я? – нанес Камлот ответный удар.

Клуттиг вскочил. В два прыжка он очутился подле штурмбаннфюрера, словно став под его защиту. От волнения он не мог произнести ни слова и только злобно смотрел на Швааля. Поднялись и остальные. Назревал скандал. Но Швааль разрядил напряжение.

– Мятеж? Заговор? – заорал он.

У Камлота ничего подобного и в мыслях не было, и он ответил довольно миролюбиво:

– Не болтайте попусту! Заговор? Чепуха! Просто мне неохота тащиться отсюда с этой сволочью. Расщелкать – и все!

Он сел в кожаное кресло у длинного стола и закурил. Под защитой этого могущественного «союзника» Клуттиг почувствовал себя сильнее.

– Уничтожить! Я тоже на этом настаиваю! – завопил он и демонстративно стал рядом с Камлотом.

Все закричали, зашумели, замахали руками. Наиболее свирепые из блокфюреров, хотя их верховным главнокомандующим был Швааль, поддерживали Камлота.

Виттиг, адъютант Швааля, орал на них, а те орали на него. Фуражки съехали на затылки, мелькали руки. Различия в звании, которые всегда тщательно соблюдались, вдруг исчезли. Виттиг заслонил собою Швааля и крикнул:

– Господин начальник лагеря, прикажите всем немедленно замолчать!

Шум сразу стих.

Блокфюреры, стоявшие вблизи начальника лагеря, с перепугу вытянулись в струнку. Лишь один человек не принимал участия в перепалке – Райнебот. Несмотря на то что он был тоже взволнован, видя, как с каждой минутой меняется ситуация, и понимая, что сейчас должен решиться спор между двумя противоборствующими силами, молодой комендант превосходно владел собой.

Казалось, теперь снова берет верх начальник лагеря. Воспользовавшись наступившей тишиной, Вайзанг ударил кулаком по столу и злобно зарычал:

– Проклятые черти, чтоб вас! Что сказал Швааль, то и будет! Он наш начальник, других нет!

Его словно не слышали. Райнебот сощурил глаза: что же будет? Камлот смял в пепельнице окурок и поднялся. Ему было неловко за происшедшее. Все это подрывало авторитет того иерархического круга, к которому он, как офицер старшего ранга, принадлежал. Его разногласие со Шваалем возникло не из «высших» соображений, а из стремления спасти свою шкуру. Поперек дороги стояла масса заключенных. Что ему до американцев? Своя рубашка ближе к телу. Он не понимал начальника лагеря: зачем во время бегства обременять себя лагерным сбродом, когда можно сделать гораздо проще: уничтожить всех, кто находится за колючей проволокой, сесть в машины и…

– Вы теперь убедились, что думают ваши подчиненные, – сказал он Шваалю. – Почему же вы отказываетесь стрелять?

Швааль был приперт к стене.

– Кто говорит, что я не хочу стрелять? – сказал он, отступая за письменный стол. – Если будет необходимо, весь лагерь в течение получаса взлетит на воздух!

– Так прикажите! – закричал Клуттиг. – После нас хоть потоп! Если уж мы погибнем, то ни одна большевистская сволочь не должна остаться в живых!

Блокфюреры снова загалдели:

– Расщелкать всю сволочь!

Вновь разгоравшийся скандал грозил спутать тщательно продуманный план Швааля. Твердым шагом он подошел к галдящим.

– Приказываю замолчать!

Решительный тон возымел свое действие. Швааль с удовлетворением отметил, что ему еще повинуются. Воцарилась тишина. К Шваалю вернулась уверенность, и он мгновенно сообразил, что только бесстрашным выступлением ему удастся укрепить поколебленный авторитет. Он воинственно подбоченился и обвел всех свирепым взглядом. Удивительно приятно говорить среди всеобщего оцепенения. И Швааль повторил то, что сказал перед этим:

– Кто говорит, что я не хочу стрелять?

Он чувствовал, что попал в мишень, но в «яблочко», по-видимому, все-таки не попал. Тут же отозвался Камлот.

– Штандартенфюрер! – В его тоне прозвучал вызов. Швааль круто повернулся к штурмбаннфюреру. Их взгляды скрестились. – Даете ли вы слово офицера?

– Даю вам честное слово! – так же резко ответил Швааль.

Казалось, они обменялись выстрелами, и, окинув взглядом присутствующих, Швааль понял, что теперь попал в «десятку».

«Внимание! Смотри в оба! – подумал Райнебот. – Дипломату приходится туго. Но пока что верх одержал он!»

– Прошу занять свои места. – Швааль подождал, пока не восстановился порядок.

Даже Камлот уселся в кресло.

Швааль наслаждался тишиной. Кризис был преодолен. Теперь Швааль снова был старшим офицером и начальником лагеря. Он стоял рядом с Вайзангом. Тот развалился в кресле, широко расставив локти, и всем своим видом старался выразить согласие со штандартенфюрером. Швааль отошел за письменный стол.

– Сейчас я зачитаю телеграмму рейхсфюрера СС. «Ввиду угрозы Тюрингии со стороны Третьей американской армии под командованием генерала Паттона приказываю: подчиненный мне концентрационный лагерь Бухенвальд эвакуировать. Срок и способ выполнения – по усмотрению руководства лагеря. Всю полноту власти осуществляет начальник лагеря. Верность фюреру! Хайль Гитлер! Рейхсфюрер СС Гиммлер».

Молчание.

До чего внушительно прозвучал приказ в устах Швааля. Он выпятил подбородок, ему казалось, что он прочитал это голосом самого Гиммлера. Камлот смотрел на подрагивавший носок своего сапога. Вайзанг, сжав кулаки на коленях, подался вперед. Он моргал слезящимися собачьими глазами. Вот вам! Теперь не до смеху!

Телеграмма произвела на присутствующих заметное впечатление, и Швааль воспользовался этим.

– Лагерь этапируем несколькими партиями, – продолжал Швааль. – Ежедневно – по пятнадцать тысяч человек. Сначала – евреев. Маршрут – Гоф, Нюрнберг, Мюнхен. Штурмбаннфюреру Камлоту распределить конвойные отряды!

– А что делать моим ребятам, когда они доберутся с этим сбродом до Мюнхена? – спросил Камлот.

Швааль улыбнулся уголками рта.

– Сколько этого сброда доберется до Мюнхена – ваше дело, штурмбаннфюрер. Мое дело – не оставлять в лагере трупов.

– Ага, понимаю! – усмехнулся Камлот. – Вы хотите предстать перед американцами лояльным, а грязную работу оставляете мне.

– Вы меня не поняли, штурмбаннфюрер, – тоном учителя ответил Швааль. – За то, сколько заключенных умрет до Мюнхена, вы ответственности не несете. От меня вы, во всяком случае, не получите приказа убивать заключенных. Но заметьте, выстрел по беглецу – не умерщвление, а акт гуманности.

Камлот скрестил руки на груди.

– Хитро, очень хитро.

– Вы ведь любите стрелять, штурмбаннфюрер, – любезно ответил Швааль.

– Можете на это положиться, – отозвался Камлот.

Этой словесной дуэлью они достигли достаточного взаимопонимания.

– О начале операции я отдам дополнительный приказ. С нынешнего дня комендатура и войска должны быть в полной боевой готовности. Увольнения и отпуска отменяются! – Швааль подбоченился, расправил плечи и выпятил живот. – Господа, – уже неофициальным тоном обратился он затем к собравшимся, – рекомендую вам привести в порядок ваши личные дела и вместе с семьями подготовиться к отъезду.

Надзиратель принес Розе на ночь соломенный тюфяк и одеяло. На единственной в камере койке лежал Пиппиг, его состояние час от часу ухудшалось. Вчера, когда Розе разговаривал со своим измученным товарищем, тот еще кое-как держался и не терял надежды. Но теперь Пиппиг уже не отвечал, его тело горело в лихорадке, и Розе, на которого жалко было смотреть, сидел, скрючившись, на тюфяке. Он с ужасом ожидал ночного допроса. И страх, словно его второе «я», сидел, тоже скрючившись, рядом с ним.

От вещевой команды не удалось полностью скрыть, что ребенка перепрятали в шестьдесят первый блок. Из разговоров заключенных узнал об этом и Розе. Это обстоятельство так мучило его, что он даже теперь, с запозданием, охотно заткнул бы уши. Но прошлого не вернешь, и вот он сидит здесь, отягощенный тайной, которой лучше бы не знать.

Ночь была ясная. На оштукатуренном потолке камеры лежали тени от прутьев оконной решетки, словно растопыренные пальцы огромной руки. Интересно, который час? Розе не хотелось ложиться – каждую минуту его могли вызвать.

Розе напряг слух. За дверью стояла мертвая тишина.

В темной камере было холодно, как в могиле.

– Руди…

Никакого ответа.

– Руди…

Розе прислушался к своему голосу. Потом вдруг встал и на цыпочках подошел к Пиппигу. Тот лежал, подогнув ноги. Голова соскользнула с клинообразной подушки.

«Что, если он умрет?» – Розе судорожно глотнул.

– Руди…

Розе с трудом владел собой. Ему хотелось кричать, но он был слишком робок. Ему хотелось барабанить кулаками по двери, но он был слишком труслив. Прижав кулаки ко рту, он повернулся, чтобы отползти на тюфяк, – и вдруг окаменел. В замке оглушительно щелкнул ключ, и дверь отворилась. Метнувшийся в камеру жесткий луч карманного фонаря безжалостно ударил Розе в лицо. Вошел молодой гестаповец, ночной дежурный.

– А ну выходи!

Он грубо вытолкал скорчившегося Розе из камеры.

Приблизительно в тот же час темная фигура притаилась за дощатой будкой у ограды эсэсовского свинарника. Здесь, на северном склоне лагерной территории, еще видны были кое-где остатки горного леса. Перед свинарником тянулись здания лазарета для заключенных, напротив него – отгороженный от так называемой «лазаретной дороги» Малый лагерь.

Фигура за будкой долго оставалась неподвижной. Человек, казалось, прислушивался. Недалеко от свинарника проходило заграждение из колючей проволоки, через которое был пропущен электрический ток. На бетонных столбах ограды, похожих на букву «Г», горели красные лампочки. На вышках стояли часовые. Очевидно, на них и было сосредоточено все внимание неподвижной фигуры, неотрывно наблюдавшей за вышками. Казалось, у этого человека было зрение ночной птицы. Черными тенями выступали пулеметы над перилами вышек. Фигура не двигалась. Так же неподвижно стояли и часовые, скользя взглядом по лагерю. Время от времени они переминались с ноги на ногу, и тогда дощатый настил скрипел под сапогами.

Внезапно человек пригнулся и тенью скользнул к торчавшему неподалеку пню. Здесь, присев на корточки, огляделся, намечая перебежку до ближайшего дерева. Улучив благоприятный миг, он в несколько прыжков бесшумно достиг цели. Человек был без башмаков, в одних носках. Это был заключенный. Он двигался с ловкостью акробата. Вот он прижался к дереву и снова стал выжидать. Впереди оставалось самое трудное – пересечь широкую «лазаретную дорогу». Он долго разглядывал вышки и окружающую местность.

Потом снова пригнулся, с проворством ласки шмыгнул через дорогу и, очутившись на открытом пространстве, бросился между деревьями и пнями на землю. Полежал, не шевелясь, слившись с землей, затем пополз от дерева к дереву в сторону Малого лагеря. Осторожно приподняв нижнюю проволоку ограды этой части лагеря, человек прополз под ней. Теперь, оказавшись достаточно далеко от вышек, он с большей уверенностью стал пробираться между отхожими местами, кучами хлама и мусорными ящиками к шестьдесят первому блоку. Тесно прижавшись к стене барака, он осторожно нажал дверную ручку и отворил дверь лишь настолько, чтобы протиснуться внутрь.

Ночь была безветренной, и человек не стал закрывать дверь. Он постоял, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте, затем сориентировался. Вон там дощатая перегородка. К ней он и направился.

Дверь была прикрыта неплотно. На топчане спал Цидковский. Три его помощника лежали на тюфяках прямо на полу. Цидковский храпел. Прикорнув за его спиной, спал ребенок. Осторожно ступая, заключенный пробрался мимо спящих санитаров к Цидковскому и бережно приподнял ребенка. Это было проделано так ловко, что мальчик даже не проснулся. Бесшумно, как кошка, пришелец покинул со своей добычей барак и притворил за собой дверь.

Выбравшись наружу, человек остановился. Мальчонку надо было разбудить, чтобы он не испугался и, боже упаси, не закричал. Похититель слегка встряхнул спящего крошку. Тот проснулся и чуть слышно вскрикнул от испуга. Заключенный закрыл ему ладонью рот и стал что-то шептать по-польски, покачивая и нежно прижимая к себе ребенка. Смышленый малыш догадался об опасности и вел себя тихо. Польские слова, которые человек произносил с сильным русским акцентом, подействовали успокаивающе. Мальчик обвил ручонками его шею и крепко держался за нее. Мужчина пригнулся и растворился со своей ношей в темноте.

Сгорбившись еще больше, чем когда он выходил, Розе через какой-нибудь час возвратился в камеру. Ночной дежурный усмехнулся, глядя на его жалкую фигуру.

Не взглянув на Пиппига, Розе прокрался в угол и заполз под одеяло, с отвращением думая о своем малодушии.

Клуттиг внезапно проснулся от громкого звонка телефона. Звонил Гай. Еще не проснувшись окончательно, Клуттиг слушал его скрипучий голос.

– Алло! Эй вы, дурачье! Забирайте своего жиденка в шестьдесят первом блоке, Малый лагерь.

Клуттиг мгновенно пришел в себя.

– Дружище, Гай, как это тебе удалось…

– Приложил немного ума, – донеслось с другого конца провода.

В аппарате щелкнуло – Гай повесил трубку.

Клуттиг присел на край кровати и нервно почесал под мышкой. Нужно было действовать немедленно. Наскоро одевшись, Клуттиг помчался к лагерю. Через стражу у ворот он предупредил часовых на вышках, что идет в лагерь; захватил с собой одного блокфюрера, на ходу объяснил ему, в чем дело, и побежал к шестьдесят первому блоку. Влетев за перегородку, он включил яркий карманный фонарь и рявкнул:

– Встать!

Поляки повскакали с тюфяков сонные, ничего не понимающие. Цидковский инстинктивно набросил на свой топчан одеяло и встал рядом.

Клуттиг заметил его движение и фонарем сбросил одеяло на пол. Оцепенев от ужаса, Цидковский и санитары уставились на пустую постель… Клуттиг и не догадывался, как поразило поляков исчезновение ребенка. В бешеной спешке он обыскивал помещение, отшвыривая ногами тюфяки. Боясь заразиться, он не решался притрагиваться к чему-либо руками и поэтому ворошил все сапогом и рыскал глазами по бараку. Ничего не найдя, он погнал поляков перед собой в помещение для больных. Там он осветил фонарем каждый угол, потом скомандовал:

– Всем встать!

В «закромах» зашевелились «легкие» больные, «тяжелые» остались лежать.

Клуттиг направил луч фонаря Цидковскому в лицо.

– По-немецки понимаешь, собака?

Цидковский кивнул:

– Я немного.

– Пусть все встанут! Живо, живо! – замахал руками Клуттиг.

Цидковский передал приказание по-польски. Из «закромов» выползли больные поляки и выстроились в ряд. К ним присоединились заключенные других национальностей, которые теперь сообразили, что от них требуется. Клуттиг осветил фонарем все пары.

– А эти что? – рявкнул блокфюрер, указывая на лежащих.

Цидковский всплеснул руками:

– Умирают или уже умерли…

– Врешь, негодяй! – заорал на Цидковского Клуттиг, второпях не представляя, где искать первым делом. – Черт побери, долой этот сброд! – И он сбросил сапогом с тюфяка одного из лежавших. Поляки принялись поднимать тяжелобольных с тюфяков. Их приходилось складывать друг на друга, потому что в помещении было тесно. Больные, выведенные из своей летаргии, стонали и всхлипывали. Клуттиг топтал тюфяки и шарил под ними сапогом. В конце концов он сдался, не в состоянии проверить сотни тюфяков.

Тогда он загнал Цидковского и санитаров за перегородку.

– Где ребенок? – пронзительно кричал он. – Сейчас же давайте его сюда, сволочи!

Санитары спасались по углам от его яростных пинков. Цидковский, все еще недоумевая, куда делся ребенок, бормотал:

– Нет ребенок. Где ребенок? – На глазах у Клуттига и блокфюрера он сорвал одеяло и тюфяк. – Где ребенок? – озирался он в отчаянии.

Клуттиг понял, что продолжать поиски бессмысленно. Задыхаясь от ярости, он пнул Цидковского и в сопровождении блокфюрера тотчас покинул инфекционный барак.

В бараке было темно, и поляки-санитары с трудом различали друг друга. Ощупью они принялись за работу, мало-помалу привели все в порядок, отправили растерявшихся «легких» в их «закрома», а «тяжелых» на тюфяки. Потом, полные недоумения, вернулись в свой закуток. Где ребенок? Что за чудо свершилось? Вечером Цидковский взял малыша к себе, а ночью он исчез!

Трудно было предположить, чтобы он сам убежал из барака. Поистине божье чудо! Четыре человека стояли, глядя друг на друга, и не знали, что и думать. Цидковский медленно опустился на колени, сложил руки и, уронив голову, закрыл глаза.

– Пресвятая Дева Мария…

Трое санитаров последовали его примеру.

С той же быстротой, с какой он мчался в лагерь, Клуттиг прибежал домой и вызвал по телефону Гая. Тот находился в своей квартире, неподалеку от тюрьмы. Он еще не лег, ибо тоже готовился к бегству. Сидя в кабинете, он разбирал бумаги и сжигал их пачками. За этим занятием и застал его телефонный звонок.

– Что ты говоришь! – закричал Гай. – Нигде не мог найти?.. – Его охватило бешенство. – Проклятая сволочь!

Он яростно брякнул трубкой.

Пиппиг пошевелился, вытянул согнутые ноги. Краткий миг пробуждения был благодатен, пока к Пиппигу не вернулось ощущение действительности и он не вспомнил, где находится и что с ним произошло. Одновременно вернулась боль, огнем пылавшая во всем теле. Она грозила вновь утопить в бреду сознание, и Пиппиг в безмолвной борьбе с нею собирал все силы, стремясь сохранить ясность разума: он знал, что его часы сочтены.

Пиппиг проверял свою способность рассуждать. У него еще возникали мысли, он их отчетливо различал. Но между ними не было связи. Во рту пересохло, нёбо, казалось, было оклеено бумагой. Но это было вызвано его общим состоянием, Пиппигу не хотелось пить. Он долго лежал неподвижно, с любопытством прислушиваясь к своим страданиям. Душегуб, когда Пиппиг упал на пол, бил его сапогом по пояснице. Вероятно, с почками что-то неладно. Здесь, по-видимому, и был «очаг огня». «Неужели можно умереть от повреждения почек?» – удивился Пиппиг. Но эта мысль уплыла, явились другие мысли. «Как хорошо, что я… пистолеты… еще успел… днем позже и…»

Пиппиг застонал. Он вдруг вспомнил о Розе. Его как будто вызывали на допрос? По камере тогда блуждал луч света, это Пиппиг помнил. Он слышал также чей-то голос. Потом была тишина, большая тишина. Пиппиг испугался. Сколько времени прошло с тех пор?.. Мрак камеры, неподвижный, застывший, окружал его, как могила. Где же Розе? Что за это время случилось? Пиппиг чувствовал, как его сознание снова помрачается, он словно смотрел в мокрое от дождя стекло, сквозь которое ничего нельзя было разглядеть. Его охватил жгучий, гнетущий страх.

– Аугуст!

Гулко, как в подземелье, прозвучал этот крик ужаса где-то внутри Пиппига. А с пересохших губ слетел лишь чуть слышный вздох.

Розе, очнувшись от полузабытья, сел и прислушался, цепенея от страха: звали его или ему только почудилось? Тут до него вновь долетело его имя, но так слабо и беззвучно, словно оно рассыпалось на отдельные буквы. Одним прыжком Розе очутился подле Пиппига. Тот, почувствовав рядом живое существо, попытался прогнать застилавший глаза туман. Но это ему не удалось. От высоких сводов отражался каждый звук, и слова, которые он хотел произнести, превращались в крик и разносились многократным эхом. Пиппиг не издал больше ни звука, из груди вырывалось только горячее прерывистое дыхание.

Внезапно в коридоре послышались торопливые шаги. Они быстро приближались. В замке лязгнул ключ, вспыхнула тусклая лампочка под потолком, и в камеру мимо ночного дежурного, распахнувшего дверь, ворвался Гай. Он тут же набросился с кулаками на Розе, и тот зашатался под градом ударов.

– Сволочь! Отребье! Ты посмел мне наврать!

Гай тряс Розе, как ветку. В соседних камерах просыпались встревоженные арестанты. Восемь человек с вещевого склада стояли, прижавшись к дверям, и с испугом прислушивались.

Гай неистовствовал. Он орал, тряс Розе, швырял его на пол, бил, топтал ногами. Втянув голову в плечи, Розе барахтался словно под обрушившейся на него лавиной.

– Я вам все сказал, господин комиссар! – жалобно визжал он. – Прошу вас, прошу вас! Я больше ничего не знаю!

– А кто знает? – закричал Гай и загнал Розе в угол.

– Не бейте меня, господин комиссар! Пиппиг знает, он все знает. Меня это не касалось.

Ослепленный яростью, Гай рванул Пиппига с койки, но упавшее на пол тело осталось неподвижным. Розе в ужасе закричал, призывая на помощь.

Надзиратель с резиновой дубинкой подскочил к Розе.

– Ты заткнешь хайло? – рявкнул он и полоснул Розе.

Гай накинулся на неподвижного Пиппига.

– Говори, подлец, не то я тебя раздавлю!

Как полоумный, он топтал его сапогами.

Но смерть была благодетельна. Она уже стиснула властной десницей когда-то веселое сердце…

Заключенные в других камерах прилипли к дверям. Они слышали, как заперли камеру, где находились Пиппиг и Розе, и отскочили, едва по коридору затопали тяжелые шаги. Люди еще долго стояли, тяжело дыша, глазами отыскивая друг друга в темноте, когда неожиданно разорванная ночная тишина снова сомкнулась. Они не обменялись ни словом, но уснуть уже не могли.

Ранним утром блоковые старосты, вручая Кремеру рапортички, выпытывали у него:

– Что стряслось ночью в Малом лагере?

– Говорят, Клуттиг бушевал в шестьдесят первом блоке?

– Правда, что oн искал ребенка?

Бохов, принеся вместо Рунки рапортичку, тоже с любопытством расспрашивал лагерного старосту. Однако задача его была иная: собрать с помощью Кремера нужную информацию.

– Сходил бы ты в Малый лагерь и узнал, что там случилось!

Кремер понял, какое поручение скрывается за этими словами, и что-то проворчал, делая вид, будто событие его вовсе не интересует. Однако беспокойство и неуверенность сверлили его так же, как и Бохова, ибо маскировочную сеть, натянутую над Гефелем, Кропинским, Пиппигом и другими арестованными, а также над четырьмя поляками-санитарами в шестьдесят первом блоке и, наконец, над ИЛКом, да и над всей организацией, в эту ночь опять попытались разорвать, и всем, кто скрывался под ее защитным покровом, нужна была уверенность, не образовалось ли где разрыва.

В это утро заключенные, как всегда, вышли на поверку. Как всегда, гигантский квадрат стоял, равняясь на впереди стоящего и на соседа, и, как всегда, он по команде Райнебота: «Рабочие команды, стройся!» – после сутолоки распался на большие и маленькие группы, которые затем, после окрика: «Шапки долой!» – частью вышли за ворота в сопровождении конвоя, частью направились по аппельплацу вниз, к лагерным мастерским и служебным помещениям.

Но со вчерашнего для над вершиной горы Эттерсберг, казалось, подула струя свежего воздуха, и многие тысячи легких вдохнули ее. Где-то вдали что-то свершалось. Где-то грохотали танки, сотрясая землю, и людям на вершине горы чудилось, будто это первые толчки землетрясения. С того дня, как по лагерю прошел слух об эвакуации, а именно со вчерашнего дня, далекая действительность, из которой они были исключены, которую выискивали на истертых картах или слышали о ней в военных сводках по громкоговорителям, одним махом превратилась в действительность, непосредственными участниками которой они стали.

Клуттиг, Райнебот, начальник рабочих команд и свора блокфюреров стояли за коваными воротами, расставив ноги, подбоченившись или заложив руки за спину, и молча пропускали мимо себя поток выходящих на работу команд. В их испытующих взглядах, скользивших по обнаженным головам, угадывались затаенные мысли.

Команда за командой проходила через ворота: шапка в руке, руки по швам, глаза смотрят прямо.

Среди этой одноликой, серо-синей массы шагало много участников групп Сопротивления. Их пальцы, державшие рукоятки лопат, во время тайных вечерних сборов в подвале под бараком сжимали приклад карабина так, как их учил инструктор. Они шли мимо карцера, где мучили Гефеля, и их суровые лбы напоминали щиты, за которыми они таили свои мысли. Эти мысли были пока глубочайшим секретом, но уже становились фактом будущего, настолько близкого, что его можно было коснуться рукой… Но сейчас их руки были вытянуты по швам.

Заключенные знали, о чем думают те, кто разглядывал их у ворот. Мысли одних и мысли других были далеки друг от друга, как планеты в мировом пространстве, но если они столкнутся…

О Бухенвальд, мы не скорбим, не плачем.

Не ведая, что впереди нас ждет,

Жизнь все равно мы сердцем чтим горячим.

Настанет день – свобода к нам придет…

Как всегда, песня лагеря и в это утро витала над непокрытыми головами, и заключенные, уходя на работу, несли ее, как тайное знамя.

Не успела пройти последняя рабочая команда, как Клуттиг удалился с Райнеботом в его кабинет. Они никого не впускали. Клуттиг, кряхтя, опустился на стул, размышляя о своей ночной неудаче.

– Сволочи, наверно, засекли, когда я вошел в зону, – угрюмо произнес он. – Я же не могу стать невидимкой!

Райнебот положил на стол вахтенный журнал.

– А может, они обкрутили твоего Гая, и шестьдесят первый блок тут ни при чем.

Клуттиг подался вперед и прохрипел:

– А кто втравил меня в дело с гестапо?

– Я же говорил тебе, – защищался Райнебот, – что наши бандиты станут перебрасывать щенка, словно мячик, а ты будешь гоняться за ним по кругу, как слепая овчарка! – Он закурил сигарету. – Перестреляй их по списку, как велел Швааль, по крайней мере, у тебя будет что-то существенное.

– Этим распоряжением наш слюнтяй околпачил меня, – проворчал Клуттиг. – Я только помогу ему без шума убрать мусор.

– Что нe так уж глупо с его стороны, – заметил Райнебот и подошел к карте.

Взглянув на линию фронта, он вытащил булавку с цветной головкой, торчавшую у населенного пункта Трейза, и воткнул ее в точку, обозначавшую Герсфельд. По привычке сунул за борт кителя большой палец и задумчиво побарабанил четырьмя остальными. Потом повернулся и посмотрел на Клуттига, который внимательно следил за перестановкой булавок. Неторопливо подойдя к столу, Райнебот уселся на стул, раздвинул ноги и уперся руками в столешницу.

– Вообще мне кажется, наш дипломат не так уже не прав…

Клуттиг так резко дернул головой, что у него заныла шея. Он встал и подошел к Райнеботу.

– Что ты хочешь этим сказать?.. – Они сверлили друг друга взглядами. – Ага, – усмехнулся Клуттиг, – дипломат номер два!..

Райнебот усмехнулся.

– А кто еще недавно бил себя по груди: «Пока я ношу этот мундир…» – передразнил его Клуттиг.

– М-да, долго ли его еще носить? – возразил Райнебот.

Клуттиг выпятил подбородок. Стекла его очков угрожающе сверкнули.

– Итак, храбрый боец тоже покидает меня в трудный час… –    Он ударил кулаком по столу. – Пока жив, я останусь тем, кем был!

Райнебот смял окурок в пепельнице и поднялся, элегантный и стройный.

– Я тоже, господин гауптштурмфюрер, только… –    он многозначительно приподнял брови, – только при изменившихся условиях. – Он похлопал рукой по карте, – Герсфельд – Эрфурт – Веймар… –    и с циничной улыбкой посмотрел на Клуттига. – Сегодня у нас второе апреля. Сколько дней еще в нашем распоряжении? Столько? – Райнебот, как фокусник, растопырил десять пальцев. – А может быть, столько? – Он сжал правую руку в кулак. – Или столько? – Он начал загибать палец за пальцем на левой руке. – Что ж, остается изучать английский язык да глядеть в оба! – повторил он когда-то им же сказанную фразу.

– Ах ты, скользкий угорь! – прошипел Клуттиг.

Райнебот рассмеялся. Он не обиделся. Чувствуя себя покинутым, Клуттиг буркнул:

– Значит, остаемся только мы с Камлотом…

– Камлот? – Райнебот скептически наклонил голову. – На него не полагайся. Он думает только о том, как бы ловчее смыться.

– Тогда остаюсь я! – выкрикнул Клуттиг, сознавая свое бессилие.

– Как это? – переспросил Райнебот, делая вид, что не понял. – Ты хочешь остаться здесь?

Клуттиг заскрипел зубами.

– Уже несколько недель я гоняюсь за этой бандой. Так неужели теперь, напав на след, я трусливо сбегу?

Он выхватил из кармана список и подошел к микрофону.

Райнебот опешил.

– Что ты затеял?

Клуттиг размахивал листком.

– Я вызову их, отправлю в каменоломню и велю расстрелять.

– На глазах у всех? Да ведь в каменоломне работают триста заключенных!

– Наплевать! – заорал Клуттиг.

Райнебот отобрал у него список.

– Приказ надлежит выполнить осторожно и умно, господин помощник начальника!

– Вот как, – гаркнул Клуттиг, – значит, тайком, тихо и мирно…

– Вовсе нет, – с сознанием превосходства промолвил Райнебот. – Все надлежит сделать строго официально. Список направляется в канцелярию совершенно официально. Понятно, господин помощник начальника лагеря? Все упомянутые заключенные завтра утром должны явиться к щиту номер два, – Райнебот прищурил один глаз, – их отпускают, you understand, mister?[10] Пароль – «родина»! Автомашины – конвой – лес – залп – все!

Райнебот вложил список в вахтенный журнал.

– Со всей осторожностью и умом – так хотел наш дипломат.

Клуттиг, признав и на сей раз, что молодой комендант хитрее его, не удержался от ядовитого замечания:

– Ловко же ты приспособился к дипломату!

– Ничего подобного! Просто я со вчерашнего вечера стал немного умнее, – как всегда, вывернулся Райнебот.

Затрещал телефон.

Требовали Клуттига. Райнебот передал ему трубку.

Звонил Гай. Райнебот стоял возле Клуттига и слышал все, что говорил гестаповец. Тот заявил, что больше не хочет заниматься розыском ублюдка. Один из мерзавцев ночью ускользнул у него из рук: взял и подох. Остальной сброд он больше не желает держать у себя.

Клуттиг заикался и не мог ничего выговорить.

Райнебот взял у него трубку и назвал себя.

– Само собой разумеется, любезный Гай, мы заберем весь сброд. Я пришлю грузовик. Блаженно усопшего мы, естественно, тоже прихватим. Здесь и закоптим его. – Он положил трубку. – Ну вот, все наши возвращаются домой! Остаются еще Гефель и поляк, как его там? Или ты о них забыл?

– Какой толк от них? – проворчал Клуттиг.

Райнебот открыл дверь и крикнул в коридор:

– Гауптшарфюрера Мандрака к коменданту!

Его приказание было передано дальше часовым у ворот.

Когда Мандрил вошел, Райнебот протянул ему пачку сигарет.

– Как вы считаете, вам еще удастся выжать что-нибудь из Гефеля и поляка?

Мандрил взял одну сигарету и засунул ее за ухо. На лице его не отразилось ни малейшего интереса к вопросу.

– Могу только прикончить их, – равнодушно ответил он.

– Согласен. Нам они больше не нужны. Делайте с ними, что хотите. Желаю повеселиться.

На бескровных губах Мандрила мелькнула презрительная улыбка.

Цидковский все еще не мог прийти в себя. Он клялся Кремеру, который зашел в шестьдесят первый блок, что ребенок лежал подле него: он ясно чувствовал малыша за своей спиной. И демонстрируя Кремеру свершившееся чудо, откинул одеяло с топчана.

– Клуттиг сдернул одеяло, а ребенок нет!

От волнения у него дрожали губы, глаза умоляюще спрашивали: «Где малыш?»

– Да если б я знал! – воскликнул, недоумевая, Кремер. – Может, он куда уполз? Вы везде смотрели?

– Везде!

Кремер задумчиво выпятил губу.

– Сюда кто-нибудь заходил? Может, здесь околачивался какой-нибудь больной из вашего барака?

Цидковский отрицательно покачал головой.

Кремер не знал, что еще спрашивать. Он и сам бы не мог объяснить себе удивительное исчезновение ребенка. Смутно он догадывался, что к этому причастен ИЛК… Но его догадка не находила опоры. Ведь тогда Бохов знал бы, как обстоит дело, и не требовал так настойчиво, чтобы он выяснил, где мальчик.

Бохов был не менее удивлен, когда Кремер зашел к нему и сообщил о своих безуспешных поисках. Ребенок исчез, с этим фактом приходилось считаться. Но кто вмешался в «игру»?

Бохова тревожило не столько загадочное исчезновение ребенка, сколько то, что оно произошло без ведома ИЛКа. Тут мог действовать только один из их товарищей. Но кто? Вечно беспокойный Прибула? Или невозмутимый ван Дален? Или человек ясного рассудка – Богорский? Уважение к товарищам не позволяло ему предположить, что кто-то из них пошел на такой риск и пренебрег уведомить ИЛК. Это противоречит всем правилам и совершенно недопустимо. Если кто-либо из них отыскал лучшее убежище, чем яма под бараком, он обязан был поставить в известность ИЛК. Самовольные действия были нарушением дисциплины, и Бохов, узнав, как осрамился Клуттиг, не мог разделить радость Кремера.

– Откуда он пронюхал, что ребенок находится в шестьдесят первом блоке? – резко спросил Бохов.

– Находился, – поправил Кремер, и глаза его засияли в окружении множества лучистых морщинок. – Ты ворчишь, что нарушена дисциплина?.. Лучше радуйся, что нашелся человек с таким собачьим нюхом. Что, если бы Клуттиг сцапал кроху?.. Теперь нет смысла ломать над этим голову. Я скорее верю в чудо Цидковского и радуюсь отсутствию дисциплины под вашим руководством. – С дружеской ухмылкой он пожал плечами.

– Наконец-то никто не знает, куда делся мальчонка. Это хорошо? – спросил он мрачно молчавшего Бохова и, кивнув головой, сам себе ответил: – Да, хорошо!

Кремер собрался уходить, и на лице у него написана была радость: планы Клуттига потерпели крах!

Но ведь речь шла не только о ребенке. Черт возьми! Разорвана цепочка! Бохов сжал губы. Кто же, если не Богорский, разорвал ее? Бохов то и дело возвращался к этой догадке, хотя доказательств у него не было. Это мог сделать кто угодно другой… «А что, если бы это сделал он сам? – вдруг мелькнула мысль, и Бохов посмотрел на себя, как в зеркало. – Кому решился бы он тогда сказать? Никому! Только в своей груди он мог схоронить цепочку, закрепив ее якорь на дне глубокого молчания».

Нарушение дисциплины? Да, это было и оставалось нарушением дисциплины! Но Бохов больше не ощущал досады. Он понимал, что неизвестный поступил хорошо, по-человечески, и главное – защитил их всех, а для этого ему пришлось нарушить дисциплину. Ибо при выборе между одним долгом и другим решал всегда высший долг. Бохов облегченно вздохнул. Он засунул руки в карманы и еще долго, задумавшись, стоял перед дверью. Потом медленно пошел к себе в барак.

Когда Мандрил направился к Райнеботу, Фёрсте проводил его озабоченным взглядом. Не касался ли этот вызов двух его подопечных? Он прокрался к их камере и заглянул в глазок. Гефель с Кропинским неподвижно стояли лицом к двери. Хотя Гефель и оправился настолько, что мог снова стоять, все же было видно, как он страдает от этой пытки. Казалось, он каждую минуту затрачивает огромную физическую и душевную энергию на то, чтобы держаться прямо. Тело его слегка покачивалось. Мандрил же усилил мучения, насыпав на пол вокруг их башмаков цветного порошка. Беда, если башмаки хоть чуточку сдвигались! Тогда Мандрил безжалостно избивал обоих и – что было еще страшнее – на целые дни лишал их пищи.

Фёрсте закрыл глазок. Он знал, что узники, когда за ними не наблюдали, осторожно прислонялись друг к другу. Он не мог даже подбодрить их добрым словом: в камерах по другую сторону прохода содержалось несколько проштрафившихся эсэсовцев. Их Фёрсте должен был остерегаться.

О чем говорили в кабинете Райнебота?

Фёрсте подозрительно следил за действиями Мандрила, после того как тот дернулся. Начальник карцера ушел в свою комнату и долго там оставался. Фёрсте предусмотрительно не подметал коридор до возвращения Мандрила, чтобы иметь потом возможность наблюдать за ним. Теперь уборщик начал энергично работать веником возле камеры Гефеля. Показался Мандрил, в руках у него болтались две петли из толстой веревки. У Фёрсте замерло сердце. Внешне равнодушный, он продолжал свою работу, с неослабным вниманием следя за Мандрилом.

Тот вошел в камеру. Фёрсте прислушался. Мандрил обошел вокруг арестованных и проверил, нет ли следов на цветном порошке. Обнаружить ему ничего не удалось.

Похлопывая себя веревками по сапогам, он прошелся по камере, затем остановился перед узниками. На лице Кропинского был написан ужас, глаза его расширились, от волнения он все время глотал слюну. Мандрил изучал поляка с холодным интересом. Гефель был бледен. Горячая кровь больно пульсировала в висках, на которых еще остались следы струбцины. Колени у него подгибались – он тоже увидел петли. В мозгу вспыхнула жестокая, словно написанная четкими буквами мысль: «Сейчас я умру!» И Гефель содрогнулся от холода, который принес в камеру этот страшный человек. Теперь Мандрил молча разглядывал Гефеля. «Будет он сопротивляться, если я надену ему на шею петлю?» – думал палач. И вдруг заговорил. То, что он сказал, было более чем странно:

– Гитлер – шляпа, – заявил Мандрил. – Он продул войну. Через два-три дня здесь будут американцы. – Он беззвучно засмеялся. – Если у вас расчет на американцев, не выгорит. Я раньше прикончу вас всех… Вы двое будете последними. – Решив, что больше говорить не стоит, он молча надел обоим через голову петли и затянул их, как галстуки. – Это останется на вас до конца. За пять минут до того, как удрать, я приду и – кикс!.. – процедил он сквозь зубы и пояснил взмахом руки. Затем критически оглядел обоих мучеников, украшенных веревками. Ему захотелось что-нибудь добавить к сказанному. – Если повеситесь раньше, я дам вам пинка в зад, потому что вы лишите меня последнего удовольствия.

Это было все, что у него нашлось сказать. С той же жуткой медлительностью, с какой он вошел в камеру, палач покинул ее. Выйдя, достал из-за уха сигарету, закурил, равнодушно взглянув на уборщика, и удалился к себе.

Фёрсте, собрав мусор на совок, бросил его в ящик, стоявший в углу коридора.

Пережитый ужас держал узников в оцепенении еще немало времени после того, как они остались одни. Казалось, в теле Гефеля лишь сейчас начала снова обращаться кровь, и было приятно ощущать, как страшная, леденящая душу мысль постепенно растворялась и исчезала. Гефель почувствовал, что он дышит, и, как свежий воздух, облегченно впивал вонь камеры.

– Брат, – прошептал Кропинский, стоявший позади.

Это простое слово нашло путь к сердцу Гефеля. Он не мог ответить, но благодарно протянул назад руку, которую поляк тихо пожал. Живое теплое чувство излучалось от одного к другому, и молчание их было значительнее всяких слов.

Около полудня Райнебот через громкоговоритель вызвал к себе капо канцелярии. Комендант передал капо список.

– Поименованным собраться завтра утром у второго щита. И пусть чисто вымоют ноги, понятно? Чтоб не говорили о нас, будто мы отпускаем людей домой загаженными.

«Отпускаем?»

За все годы не было случая, чтобы политических отпускали на волю. Возвратившись в канцелярию, капо стал изучать список. Там были перечислены сорок шесть блоковых старост, капо и других лиц, исполнявших разные обязанности по управлению лагерем, все надежные люди, давнишние заключенные. Капо нашел и свою фамилию, а также помощника лагерного старосты Прёлля.

Тут что-то было неладно.

Капо пошел к Кремеру. Там же находился и Прёлль. Прочитав список, Кремер мрачно расхохотался.

– Отпускают? Сразу столько, и притом перед самой эвакуацией?.. Бандитская ловушка! – загремел он. – Не обошлось без дьявольского доноса!

– Я обязан оформить выписку ко второму щиту. Что мне делать? – спросил капо.

У Прёлля возникла догадка:

– Может, они хотят нас прикончить?

Он многозначительно посмотрел на Кремера. Тот не стал подтверждать догадку, хотя у него мелькнула та же мысль.

– Подождем! – решил он. – Ничего не предпринимай, пока не получишь от меня указания, – обратился он к капо. – Прочитай-ка фамилии, я перепишу.

Он начал писать, и рука его, несмотря на то, что он был очень взволнован, не дрожала. Ему вдруг стало совершенно ясно, что этих сорок шесть хотят расстрелять. Но почему его самого нет в списке, хотя у начальства он считается первым коноводом? Неужели сорок шесть – члены ИЛКа? Это должен знать Бохов, с ним и надо поговорить. Кремер пошел в барак к Бохову.

Было очень кстати, что дневальные с порожними бачками уже направлялись на кухню. А от Рунки прятаться незачем.

– Хочу взглянуть, как у вас заправлены постели, – сказал Кремер. – Пойдем со мной в спальное помещение, Герберт.

Это был предлог. В случае неожиданного появления блокфюрера было готово объяснение, зачем староста пришел в барак. Кремер вкратце сообщил Бохову о происшедшем и показал копию списка. Бохов молча прочел его.

– Кто-нибудь из ваших попал сюда? – спросил Кремер.

Бохов покачал головой.

– Ни одного.

– Это хорошо, – заметил успокоенный Кремер. Они медленно прошли в конец спального помещения, осматривая пары. – Как же быть? Этих людей хотят расстрелять, дело ясное.

Кремер поправил одно одеяло. Бохов тяжело вздохнул. К цепи опасностей добавилось новое звено. Кто донес на сорок шесть человек? Откуда подул ветер? Клуттиг? Райнебот? Цвайлинг? А может быть, доносчик с вещевого склада?

– Как же быть? – повторил Кремер.

Они остановились.

– Да, как быть? – вздохнул Бохов. Листок бумаги, который он держал в руках, требовал решений, каких, наверное, никому еще не приходилось принимать за все годы заключения. И осуществить эти решения придется за короткий срок, в течение нескольких часов. Завтра утром будет уже поздно. Прежде всего надо переговорить с товарищами из ИЛКа. Но как их оповестить? ИЛК должен собраться немедленно. И не в яме под бараком – туда можно проникнуть лишь вечером. Бохов потер лоб. Ему было мучительно трудно.

– Я должен поговорить с товарищами – сейчас, немедленно! – сказал он. – Придется использовать воздушную тревогу, это единственная возможность.

Каждый раз около полудня – не раньше и не позже – эскадрильи американских бомбардировщиков пролетали над лагерем, направляясь в Тюрингию, Саксонию и Бранденбург. Так продолжалось уже несколько недель. Они проносились над лагерем с такой точностью, что по ним можно было бы проверять часы. При солнечной погоде эскадрильи сверкали высоко в небе, подобно стаям птиц, и только их глухое гудение предупреждало о том, как они опасны. В лагере каждый день объявляли воздушную тревогу. Рабочие команды привыкли быть наготове, чтобы спешно вернуться в лагерь, и не кончала еще выть сирена, как они уже мчались по аппельплацу. Несколько минут спустя лагерь был словно вымерший. Только на вышках стояли часовые, всматриваясь в небо. Часто сирена возвещала отбой лишь несколько часов спустя, и ее вой, оглушительно стремящийся ввысь, звучал как злорадство. Что ж, радуйтесь, в очередной раз пронесло.

Тогда лагерь вновь оживал.

Бохова, казалось, одолели сомнения. Он посмотрел на Кремера.

– Ты должен мне помочь… Я, собственно, не имею права называть имена наших товарищей, но… что мне остается?

Кремер чувствовал, как тяжело Бохову.

– Не бойся, – сказал он. – Я не запомню имен. Я тебя понимаю, и товарищи тоже поймут. Дело идет о жизни и смерти.

Бохов благодарно кивнул Кремеру.

– Так вот, слушай! Я сейчас пойду в лазарет и поговорю с капо, он в курсе. Он освободит одну комнату, где нам никто не помешает. Я тебе об этом сообщу, а ты сходишь к… иначе, видишь ли, ничего не получится… Сходишь за меня в баню. Мне там показываться нельзя.

– Ну, говори уж, кого надо вызвать?

– Богорского, – тихо произнес Бохов. – Пусть он после начала тревоги идет не в свой барак, а в лазарет.

– Ладно, – кивнул Кремер.

– Как нам условиться, чтобы я мог указать тебе помещение? – размышлял вслух Бохов и предложил: – Через десять минут мы встретимся на «лазаретной дороге», возле моего барака.

Кремер согласился.

Риоман во время тревоги находился за лагерной зоной, его не вызовешь. Ван Далена легко известить, а Кодичека и Прибулу можно перехватить по пути.

Когда Бохов возвращался из лазарета в свой барак, Кремер направился ему навстречу. Поздоровавшись, они остановились.

– Оп-два, – шепнул Бохов. Кремер кивнул, и каждый пошел своей дорогой.

«Оп-два» означало вторую операционную. Она помещалась в верхнем этаже здания, несколько лет назад пристроенного к лазарету. Во время тревог это помещение пустовало.

С точностью почти до минуты завыла сирена. Началась обычная беспорядочная беготня по аппельплацу и по дорогам между бараками.

Бохов стоял на посту, высматривая Кодичека и Прибулу. Он поймал их, когда они вместе устремились к своему бараку.

– За мной! – шепнул им Бохов.

– А что такое?

– За мной! – повторил Бохов и пустился бежать.

Кодичек и Прибула опешили, затем бросились вслед за Боховом, который, лавируя среди заключенных, мчался вниз по «лазаретной дороге». Никогда еще члены ИЛКа не были в таком напряжении, как сегодня.

Пал Глогау! К северу и к югу от Текленбурга в Тевтобургском лесу кипели бои. Союзникам удалось значительно продвинуться в сторону Берфорда. В районе Варбурга и реки Верры они, по-видимому, уже проникли севернее Эйзенаха… Если эти сведения, принесенные Кодичеком и Прибулой, подтвердятся, то нет сомнения в том, что расстрел сорока шести задуман как подготовка к эвакуации, которая может начаться в любой час!

Вдруг опять завыла сирена, возвещая новую тревогу. Люди, теснившиеся в углу операционной, прислушались. Эскадра прогудела над безмолвным лагерем. Грозный налет! Собравшиеся молчали.

Богорский глядел на замкнутые, посуровевшие лица. Бохов, подперев голову кулаками, смотрел перед собой. Ван Далей прислонился к стене. На его широком лице отражалась бурная смена чувств. У Прибулы взгляд был жесткий, немигающий, губы сжаты. Кодичек, встретившись глазами с Богорским, потупился. Что крылось за общим молчанием? Богорский посмотрел на Бохова, тот тоже молчал.

Гул бомбардировщиков затих вдали. Где-то в гуще городских домов свистели и грохотали бомбы, медленно поднималось к небу буро-желтое зарево, возвращая на землю обломки, камни, щепки.

Где-то далеко от лагеря среди мечущихся, обезумевших людей сейчас свирепствовала и бушевала фурия войны. А здесь, в углу операционной, притаилась, сидя на корточках, пятерка людей, и между ними и пятьюдесятью тысячами обитателей лагеря, казалось, сама судьба просунула горсть других людей, числом сорок шесть, чтобы искушать этих пятерых, как некогда дьявол искушал Христа на горе. Ибо, если завтра утром сорок шесть умрут, значит…

Богорский не стал ждать, пока кто-нибудь заговорит. Он первым нарушил молчание, высказав то, о чем думали все:

– Если завтра сорок шесть расстреляют – значит, будет расстрелян мнимый ИЛК. Фашисты вообразят, что оторвали «головку», и теперь свободно проведут эвакуацию. Но мы с вами, товарищи, еще на месте, и организация не осталась без руководства. Мы можем спасти людей, много людей, ибо сорок шесть умрут за нас и за все пятьдесят тысяч заключенных! Разве это не хорошо?..

Ban Дален поднял брови, Кодичек снова потупил глаза, Прибула тихо ругнулся, ему не сиделось на месте. Не рискуя вскочить – могли заметить через окно, – он беспокойно ерзал.

– Нет! – тотчас ответил Бохов, глядя в лицо Богорскому.

Это «нет», словно ключ, отомкнуло сердца, Прибуле хотелось сказать так много, но он лишь с жаром восклицал по-польски:

– Не, не, не!

Теперь и Богорский, как ван Дален, прислонился головой к стене и закрыл глаза. Он устал, но испытывал облегчение.

Бохов заговорил о другом.

– Вместе с ребенком, – сказал он, – к нам вошло несчастье. Но ребенок бесследно исчез. Кто его унес? Это мог быть только один из нас. Ребенок польский. Ты унес его, Йозеф? – спросил он Прибулу.

Поляк всплеснул руками:

– Я?.. Я сам спрашивать, где дитя.

– Может быть, ты, Леонид?

Богорский открыл глаза и тоном, внушающим доверие, ответил:

– Я не уносил ребенка.

Ван Дален и Кодичек тоже заверили, что они тут ни при чем.

Каждый из них говорил правду, – у Бохова было на это чутье. Подозрение легло на отсутствующего Риомана. Однако все, даже Бохов, были уверены, что француз не мог этого сделать. Бохов поднял руку.

– Ну хорошо, – сказал он, – допустим, его взял Кремер. Куда бы ребенка ни унесли и кто бы это ни сделал, малыша больше нет, он исчез… Но я должен вам кое-что сказать. – Бохов приложил руку к груди. – Во мне многое изменилось. Мое сердце, товарищи… –    Он боролся с собой, не решаясь сделать признание. – Когда меня сюда доставили, я сдал свое сердце вместе со всеми пожитками на вещевой склад. Оно мне казалось бесполезной и опасной вещью. Здесь оно было ни к чему. Я думал, что сердце делает человека слабым, мягким, и я никак не мог простить Гефелю, что он… –    Бохов задумался. – Я представляю в ИЛКе немецких товарищей, а кроме того, отвечаю за интернациональные группы Сопротивления. Вы доверили мне эти обязанности. Значит, я хороший товарищ, не так ли?.. Нет, я плохой товарищ! – Он протянул руки, как бы отметая возражения. – Я хотел, чтобы вы это знали! Вы должны знать, что я был высокомерен. Возомнил, будто я умнее других. А это оказалось самомнением и жестокостью. Бездушной жестокостью! С тех пор как ребенок появился в лагере и все больше людей своими сердцами возводят защитный вал вокруг его маленькой жизни… Гефель, Кропинский, Вальтер Кремер, Пиппиг с товарищами, поляки-санитары из шестьдесят первого, вы сами, тот неизвестный… с тех пор, как все это началось, товарищи, и никакой Клуттиг или Райнебот не в силах пробить этот вал, мне стало ясно, что я плохой товарищ, ясно, как мы сильны, несмотря на унижение, ясно, что Гефель и Кропинский сильнее самой смерти.

Бохов окончил свою исповедь. Все молчали, потрясенные. Богорский уронил голову на грудь, казалось, он спит. Взволнованный Прибула на коленях подполз к Бохову, обнял его и заплакал у него на плече. Бохов прижал к себе молодого поляка.

За стенами была мертвая тишина. Тревога придавила лагерь.

Выждав, пока Прибула успокоится, Бохов освободился из его объятий.

– Мы должны принять решение, – сказал он. – Но сначала надо хорошенько подумать: есть ли возможность спасти сорок шесть товарищей! Верно, Леонид, нам надо их спасти?

Богорский, словно очнувшись, поднял голову.

– Так и я думаю, – просто ответил он. – Я должен был заглянуть в наши сердца, где глубоко запрятаны мужество и человечность. Сорок шесть товарищей не должны умереть. Они должны жить! Или умереть вместе с нами. Так я считаю.

– Я тоже об этом думал, – признался ван Дален. – Если они умрут, то… –    Не договорив, он молча кивнул Богорскому, а затем решительно продолжал: – Мы поставим сорок шесть товарищей под защиту ИЛКа! Мы их спрячем! Многих можно укрыть в лазарете. Остальных устроим в лагере. Тайных нор здесь достаточно.

– А потом? Что будет потом? – спросил Кодичек вовсе не из страха – он был просто озабочен.

Однако Прибула понял его неверно.

– Ты хотеть быть трус? – крикнул он.

Бохов обнял поляка за плечи.

– Юный польский друг! Разве мы трусы, если проявляем осторожность?.. Да, товарищи, сорок шесть ИЛК берет под свою защиту! Мы их не выдадим!

– Десятерых я устрою в лазарете, – пообещал ван Дален. – Сделаем им уколы, повышающие температуру, и они ничем не будут выделяться среди больных.

– Почему бы не спрятать всех сорок шесть в нашей яме? – спросил Кодичек. – Там места хватит.

– Нет, – возразил Богорский. – Когда горсть песка лежит кучкой, ее можно убрать одним взмахом лопаты. Нужно рассыпать песок, тогда его не соберешь. Спрятать в лазарете можно не больше двух, остальных надо разбросать по лагерю.

– А если все-таки кого-нибудь найдут? – спросил Кодичек. – Неужели отдать его на произвол судьбы?

– Мы никого не отдадим, – ответил Бохов. – До сих пор мы всегда лишь обходили опасности. Это было хорошо, очень хорошо. Мы умели умно и ловко, используя удачу и случай, уклоняться от опасностей. Так мы действовали все годы. Звание Человека мы оберегали и защищали с хитростью зверя, и человеческое достоинство нередко приходилось прятать глубоко в себе. Ведь так было, товарищи, не правда ли? Теперь мы вступаем на наш последний путь, впереди свобода или смерть! Уклоняться больше нельзя. Мы выйдем отсюда уже не как заключенные! С этого часа мы будем людьми! Сегодня и впредь – до конца. Заключенному было дозволено обходить опасность. У человека только один путь, и он ведет вперед, прямо на опасность! Пусть это будет нашей волей и нашей гордостью. Я знаю, что говорю, товарищи! Если найдут хоть одного, будем его защищать, если нужно – с оружием в руках! Таково наше решение. И тогда восстанем. Свобода или смерть! Со времен Спартака история не раз являла примеры гордости и величия Человека. Итак, решаем – восстание?

Бохов протянул руку.

В глубоком молчании встретились руки людей, встретились взгляды, и на лицах впервые блеснул свет той жизни, которая ждала их впереди.

Постановили дать руководителям групп Сопротивления сигнал «готовность – два». Постановили учредить в бараках дежурные посты. Постановили разместить у тайников оружия намеченных для этой цели людей из внутрилагерной охраны, и постановили к вечеру найти и подготовить убежища для сорока шести человек. Начиная с этого часа всему подполью быть наготове, правда, втайне от лагеря. Было также решено начать бой только в том случае, если лагерь к этому принудят. Эвакуацию тормозить, чтобы спасти как можно больше людей. Каждый день и каждый час был выигрышем, так как фронт все приближался.

– У меня есть еще одно предложение, – сказал Бохов. – Распоряжения будем передавать через Вальтера Кремера. В его руках сосредоточены все нити. Следует ожидать, что предстоящая эвакуация изменит, если не разрушит, весь привычный лагерный распорядок. Тем самым у меня – а я единственный из членов ИЛКа, кто имеет прямой контакт с Кремером, – будет больше свободы действия.

Товарищи одобрили предложение Бохова.

С нетерпением ждал Кремер конца тревоги… Лишь через два часа завыла сирена, и он сразу же направился вниз по «лазаретной дороге».

– Ну что? – спросил он, встретив Бохова. Они зашагали в сторону лазарета.

– До вечера все сорок шесть должны исчезнуть. Ни один не явится ко второму щиту.

Иного решения Кремер и не ожидал.

– Куда их деть? – спросил он.

– В любое надежное убежище, – ответил Бохов, – в угольный подвал бани, в картофельный погреб кухни, в любой ящик или чулан! Под уголь, под картошку, под полом в бараках! Пусть заползут в сточные канавы, укроем в «конюшнях» Малого лагеря, дадим фальшивые номера… Пусть наденут такую же рвань, как и прочие. – Бохов широко развел руки. – Всюду, понимаешь? После вечерней поверки, когда стемнеет, все должно быть кончено. Если кто-нибудь из сорока шести сам сможет устроиться получше, пусть устраивается.

Кремер слушал молча и только сопел. Да, задача была не из легких.

– А если кого-нибудь найдут?

Бохов остановился.

– Слушай, Вальтер…

Бохов заговорил еще тише. Кремер с глубокой серьезностью выслушал постановление ИЛКа, решавшее судьбы множества людей. И это постановление не удивило его, оно лишний раз подчеркнуло неизбежность развертывавшихся событий.

Когда Бохов сообщил ему, что отныне он является непосредственным соединительным звеном между ИЛКом и лагерем, Кремер только кивнул.

– Это ты унес ребенка? – спросил Бохов.

Вопрос поразил Кремера. Он предполагал, что тут приложил руку ИЛК.

– Нет, – ответил он и добавил: – Я бы заранее поговорил с тобой – открыто и начистоту.

Бохов не мог ему не верить.

– Как же так? – в недоумении произнес Кремер. – Ты не знаешь… вы в самом деле не знаете, где ребенок?

Бохов покачал головой и устало улыбнулся.

Ранним вечером, за час до поверки, произошло нечто неожиданное. Громкоговоритель разнес по лагерю картавый голос Райнебота:

– Лагерный староста, внимание! Вместе со всеми старостами блоков – к воротам! Живо!

Когда раздался этот приказ, в комнате Кремера находилось несколько старост: Кремер собрал их, чтобы обсудить, куда спрятать обреченных товарищей. В бараке Бохова Рунки, упомянутый в списке, и сам Бохов были заняты тем, что отдирали половицы под конторкой, чтобы устроить лазейку в подпол, где Рунки предстояло скрываться.

Голос Райнебота сейчас слушали везде – в бараках, в лагерных мастерских.

Передача повторилась.

Выбегая из бараков, старосты собирались возле канцелярии рядом с комнатой Кремера. Их обступили любопытные заключенные, находившиеся в это время в зоне. Что случилось? Почему старост затребовали к воротам? Эвакуация? Уже сегодня? Сейчас? Или завтра?.. Вышел Кремер. Старосты построились.

– Товарищи, – крикнул Кремер, – как всегда, спокойствие, порядок, дисциплина, понятно?

Клуттиг, стоя у окна в кабинете Райнебота, смотрел на колонну, подымавшуюся по аппельплацу.

– Балаган! – проворчал он.

– Дипломатия, искусство! – поддразнил его Райнебот.

Клуттиг круто повернулся и отошел от окна.

– Ослиная задница! – отпустил он в адрес Швааля, по чьему приказу собрались блоковые старосты.

– Мудрая задница! – поправил его Райнебот, насмешливо скривив лицо.

– Не стану слушать его разглагольствований, – прошипел Клуттиг, направляясь к двери.

– Ты ему и не нужен. Только мешать будешь. – Райнебот зло засмеялся. – Каждому свое: завтра утром и ты будешь наслаждаться. – Он многозначительно согнул указательный палец.

Клуттиг яростно хлопнул дверью.

Старосты ждали у ворот. Из комендатуры никто нe показывался. Кремер следил за дорогой, которая шла от ворот. Он видел, как Клуттиг большими шагами удалился по ней и исчез за административным зданием. У вахты топтался дежурный блокфюрер.

На дороге показался грузовик с брезентовым верхом. Перед воротами он остановился. Сначала на землю сошли несколько эсэсовцев, за ними – заключенные. Кремер от удивления выпучил глаза. Все старосты с любопытством смотрели сквозь ворота: ведь это же были…

У Кремера сильно забилось сердце. Это были заключенные с вещевого склада. Их принимал блокфюрер. Появился Райнебот и собрался было распорядиться прибывшими. Но тут из здания вышел Швааль в сопровождении Вайзанга и адъютанта Виттита и направился к воротам. Райнебот приказал заключенным построиться вдоль стены и шагнул навстречу начальнику лагеря.

Швааль остановился перед заключенными.

– Что здесь происходит?

Райнебот доложил:

– По распоряжению гауптштурмфюрера Клуттига девять заключенных и один мертвый доставлены из веймарского гестапо обратно в лагерь.

– А-а! – протянул Швааль, с интересом рассматривая заключенных, которые положили на землю что-то тяжелое, завернутое в одеяло.

У Кремера перехватило дыхание: среди прибывших он не находил Пиппига… А там лежал мертвец…

Швааль заговорил, обращаясь к заключенным, притом настолько громко, что его могли слышать и старосты блоков.

– Благодарите Создателя, что вы попались мне навстречу. – Он повернулся к Райнеботу: – Впустите этих людей в лагерь!

Райнебот щелкнул каблуками. Блокфюрер отпер ворота, заключенные пробежали мимо Кремера и блоковых старост на аппельплац. У стены остался мертвый.

Это происшествие вывело Кремера из равновесия, однако начальник лагеря уже вошел в ворота, и Кремер должен был исполнять свои нелегкие обязанности.

– Старосты блоков, смирно! Шапки долой! – скомандовал он.

– Вольно! – махнул рукой Швааль.

Райнебот держался в стороне. Заложив большой палец за борт кителя, он барабанил четырьмя остальными по сукну.

Швааль прошелся взад и вперед, затем остановился. Подбоченившись, он выпятил живот и расправил плечи.

– Я отпустил этих людей в лагерь. Вы видели? – Он посмотрел на Кремера.

– Так точно! – ответил тот.

– Следовательно, им ничего не грозит. Вам ясно?

Снова Кремеру пришлось ответить:

– Так точно!

Швааль стал в позу, рисуясь перед Вайзангом и Виттитом.

– И вообще им уже ничего больше не грозит. Даю вам честное слово офицера, что лагерь не будет эвакуирован. Я останусь здесь до конца. Если при вступлении союзников еще буду жив, я сдам лагерь согласно Правилам. – Он выдержал паузу, обводя взглядом всю группу. – Вы меня поняли?

– Так точно! – вразнобой пробормотали старосты.

Швааль снова прошелся взад и вперед.

– Иностранные радиостанции, – продолжал он, – передают, что с тех пор, как я здесь начальником, условия в Бухенвальде улучшились. Меня радует, что это стало известно общественности. Что принесут нам ближайшие дни, мы не знаем. Я даю вам полномочия сообщить по блокам то, что я сказал, и, полагаясь на мое честное слово, призвать людей соблюдать порядок и дисциплину, что бы ни случилось. Я получил от рейхсфюрера СС приказ разослать в близлежащие населенные пункты команды заключенных для уборки и расчистки. Работники этих команд получат полный гражданский паек, во время воздушных налетов будут находиться в надежных бомбоубежищах и по окончании работ вернутся в лагерь. Надеюсь, заключенные исполнят свой долг. – Он молча постоял, всматриваясь в лица старост. По-видимому, он сказал все. – Лагерный староста, уведите людей!

Ни один мускул не дрогнул на лице Кремера. Он тотчас повернулся к группе и скомандовал:

– Шапки надеть! Налево кру-гом! Шагом марш!

Сам он пошел последним. Его грудь, казалось, сдавило железным обручем: у ворот лежал Пиппиг.

Швааль смотрел вслед уходящим. Повернувшись, он сказал Райнеботу:

– Ну, каково ваше мнение?

Райнебот отдал честь.

– Поразительная дипломатическая мудрость, господин начальник лагеря!

Швааль выпятил подбородок, Вайзанг, следуя за начальником, мимоходом ткнул Райнебота в живот.

– Он у нас молодчага, а?

Райнебот усмехнулся.

Гефелю и Кропинскому было отчетливо слышно все, что говорилось у ворот. Уже несколько дней Мандрил держал их в камере на ногах. С самого раннего утра. Лишь после вечерней поверки им разрешалось лечь. На ледяном цементном полу они тесно прижимались друг к другу. Однако ночная стужа гнала сон. Ослабленные постоянным голодом, измученные болью, они в полузабытьи томились всю ночь, которая обрывалась в пять утра, когда Мандрил отпирал камеры.

В коридоре и умывальне карцера начинался кромешный ад. За три минуты все заключенные должны были раздеться, умыться, снова одеться, подмести камеру и вынести парашу. Как в пляске святого Витта, метались тела, словно обуянные сатанинским духом, сновали взад и вперед арестованные. Молча, подобно теням. Слышался только стук башмаков. Среди сумятицы голых тел стоял Мандрил и четырехгранной кожаной плетью полосовал людей, кидавшихся обратно в камеры. В бешеной спешке они натягивали рубашки, заправляли их в штаны и набрасывали на себя куртки, стараясь выиграть время для уборки камер.

И только Гефель с Кропинским не участвовали в этом шабаше. Им не разрешалось ни мыться, ни выносить парашу – мятое ведерко из-под мармелада, стоявшее в углу камеры. Его не опорожняли уже несколько дней, содержимое переливалось через край, отравляя воздух. Начинался день, и Гефель с Кропинским опять должны были стоять до самого вечера. Уже дважды Мандрил выгонял всех обитателей карцера из камер и заставлял в коридоре прыгать и приседать до изнеможения.

Гефель и Кропинский были слишком погружены в собственные страдания, чтобы ужасаться тому, что происходило за дверью. Они вяло реагировали на шумную возню в коридоре, хлесткие удары Мандрила и вопли избиваемых людей. Все их чувства притупились до предела. Пока Мандрил бушевал, они могли быть спокойны, что он не следит за ними в глазок. И отдыхали, опираясь друг на друга. Когда же за дверью воцарялась тишина, они снова стояли прямо. Час за часом. Их силы таяли. Смертельная усталость, словно нож в спине, терзала их. Снова и снова Гефель с отчаянным напряжением выпрямлялся, но тут же сникал.

Он беспомощно всхлипывал, у него даже не было сил думать, Кропинский, тоже терявший последние остатки энергии, все же пытался утешать товарища:

– Скоро поверка, и мы можно спать. Много спать, хорошо спать.

Но утешения уже не трогали Гефеля. Ему становилось все хуже.

– С меня хватит, – лепетал он, – я повешусь… Не стоит больше тянуть…

Кропинский, испугавшись, умолял его:

– Не надо, брат, не надо! Еще немножко, ведь скоро поверка!

Гефель стонал. Голова его упала на грудь, он шатался.

И вдруг Кропинский зашептал:

– Ты слушать! За стеной! Кто говорить?

Гефель, очнувшись от полузабытья, поднял голову и услышал слова команды. Голос Кремера… Гефель слышал его впервые с тех пор, как попал в карцер… Оторванный от друзей, беспомощный и одинокий, он, казалось, впивал этот голос, такой близкий и привычный. Каждое слово, произносимое Кремером, звучало для Гефеля музыкой. Его сознание пробуждалось. Он теперь отчетливо слышал голос начальника лагеря. Гефель был поражен.

– Мариан?

– Так?

– Эвакуации не будет. Лагерь сдадут…

– Правда?

– Вот, слушай!..

Гефель напряженно прислушивался.

– Если это правда, – возбужденно зашептал он, – если это правда…

Лицо Кропинского сияло.

– Матерь Божия, – выдохнул он, и его слова тонкой ниточкой протянулись к сердцу Гефеля, – мы тогда… может быть… не умереть.

Старосты блоков еще долго спорили перед канцелярией. Своей необычной речью начальник лагеря посеял разногласия. Были ли его слова искренни? Разные мнения высказывались на этот счет. Едва ли хоть один из заключенных поверил обещаниям начальника, и, тем не менее, они чисто по-человечески цеплялись за смутную надежду, что приближающиеся события не принесут беды. Может быть, лагерь в самом деле сдадут американцам в целости и сохранности? Другие высмеивали эти бредни. Своими обещаниями начальник лагеря, мол, только пустил пыль в глаза.

Кремер стоял посреди возбужденной толпы, он мог бы двумя словами внести ясность. Подобно группе сомневающихся, он тоже разгадал демагогию начальника лагеря, однако не все старосты были одинаково настроены. Среди них были такие, чьи политические взгляды или свойства характера заставляли соблюдать осторожность. Поэтому Кремер не решился выступить открыто. Как всегда в подобных случаях, он повел себя нейтрально.

– Товарищи, надо выждать!

Подошли два блокфюрера.

– Что здесь такое?

Несколько заключенных, из любопытства затесавшихся в толпу старост, поспешно отошли. Кремер и блоковые сняли шапки.

– Мы были у ворот – объяснил Кремер. – С нами говорил начальник лагеря.

– Лагерь будет сдан, – крикнули несколько старост.

Блокфюреры не вступали в прения с заключенными.

– Разойтись по блокам, живо! – заорали они. Повинуясь приказу, толпа рассеялась.

Цвайлинг уныло сидел за письменным столом. История с еврейским ублюдком вышла ему боком. Хитрый Райнебот забрал у него с доски все фигуры. Гефель и Кропинский – в карцере. Пиппига, которого он хотел оставить взамен Гефеля, нет. Остальная команда с того дня, как десять человек отправили в Веймар, ходила с такими лицами, на которых он ясно мог прочесть, что заключенные о нем думают. Больше всего раздражало Цвайлинга грубо фамильярное поведение Вураха. Тот с первого же дня пытался втереться в доверие к команде. Но у людей был слишком тонкий нюх, они, видно, сразу почуяли чужеродный элемент и обходили Вураха за сто шагов. С тех пор как Вурах принес список сорока шести, он становился все назойливее. Час назад он был в кабинете у Цвайлинга.

– Ну как, гауптшарфюрер, поговорили с начальником лагеря?

– Не являйтесь ко мне так часто, это бросается в глаза, – зашипел на него Цвайлинг. – Когда придет время, сделаем что-нибудь для вас.

– Впереди не так уж много времени, гауптшарфюрер! Я не могу оставаться в лагере. Если дело со списком выплывет, меня прикончат, – Этот человек висел на Цвайлинге, как ярмо. – Вы должны мне помочь, гауптшарфюрер. Ведь и я вам помог. С моим освобождением чего-то не клеится, я уже перестал в это верить. Каждый день вся свора может сорваться с цепи. Неужели вы хотите, чтобы меня кокнули?

Стремясь отделаться от навязчивого типа, Цвайлинг давал ему самые нелепые обещания. Он, мол, своевременно отправит Вураха из лагеря, устроит его при войсковых частях. Вурах не очень верил в эти посулы, но, находясь в бедственном положении, все же хватался за них. И вот Цвайлинг сидит за столом и размышляет. Рот разинут, язык прилип к нижней губе. Лазейка, на которую он рассчитывал, закупорена. Теперь ему не удастся сбросить мундир. С кем якшался, с тем и попался, с тем и в петле болт…

Цвайлингу было невесело…

За стеклянной перегородкой поднялся шум. Беготня, возгласы. Цвайлинг вздрогнул. Он быстро вышел из кабинета и остановился у двери пораженный. Перед длинным столом стояли те, кого отправили в Веймар… Заключенные радостно обнимали их, жали руки. Особенно поразило Цвайлинга поведение Вураха. Он хватал каждого за руку и громко кричал:

– Замечательно, товарищи! Вот здорово, что вы опять здесь!

С кислой улыбкой Цвайлинг шагнул ближе.

– Откуда это вы?

Заключенные смущенно молчали. Вурах счел уместным пояснить:

– Гестапо отпустило их, гауптшарфюрер!

Цвайлинг почувствовал себя неловко среди томительного молчания и брякнул первое, что пришло на язык:

– Так, значит, вы вернулись… Пусть вас побреют. Очень уж вы запаршивели!

Заключенные ничего не ответили. С ним они не хотели делить свою радость.

Цвайлинг удалился в кабинет. Он еще долго прислушивался к шумным, возбужденным голосам и не понимал, что могло привести к столь неожиданному освобождению арестованных. И вдруг его осенило. Гауптшарфюрер направился в канцелярию. Там находилось несколько заключенных. При его появлении они встали и замолкли. Цвайлинг остановился перед Розе. Тот уставился на гауптшарфюрера, на лице его еще отражался дикий страх, который не покидал его все это время. Цвайлинг разглядывал молчавших заключенных.

– А где же… где Пиппиг?

Все опустили головы. Только у Вураха бегали глаза. Цвайлинг обратился к Розе:

– Ну, где же он?

Лицо Розе исказилось плаксивой гримасой. Он судорожно глотнул и открыл было рот, но тут щелкнул громкоговоритель и раздался голос Райнебота:

– Двое носильщиков – за трупом к воротам!

Розе вдруг заговорил, запинаясь:

– Господин гауптшарфюрер… я… Пиппиг… он…

– Двое носильщиков – за трупом к воротам! – повторил громкоговоритель.

Заключенные посмотрели на Цвайлинга. Никто ничего не сказал. Розе снова глотнул. Цвайлинг, казалось, начал понимать. Он облизал губы.

– Как же это? – глупо спросил он и, так как никто не отвечал, добавил: – Ну и дела… –    Пожав плечами, он ушел в кабинет.

Медленно и тяжело двигались по складу заключенные, и Розе, который все еще стоял там с потерянным видом, казалось, что они от него отвернулись.

– Я… я… ведь не виноват… –    оправдывался он жалобно.

Никто не слушал его беспомощный лепет, все молча обходили ничтожного человека.

Кремер и Прёлль стояли у окна барака и смотрели в сторону ворот. Заходящее солнце, окрашивая административное здание в алый цвет, отбрасывало длинные тени.

Двое заключенных в затрепанных балахонах бежали с носилками от крематория к воротам. Дежурный блокфюрер раскрыл ворота, и носильщики скользнули в них.

Кремер и Прёлль молча ждали. Вскоре носильщики снова вошли в зону. С обеих сторон носилок свисало серое одеяло.

Ни один мускул не дрогнул на лице Кремера. Когда носильщики повернули в сторону крематория, он снял с головы шапку и судорожно сжал ее в руках. Он прощался глазами.

Носильщики медленно прошли со своей ношей по пустому аппельплацу, и их удлиненные тени, как призраки, двигались перед ними, будто указывая тот последний отрезок пути, который оставалось пройти покойнику на земле…

Когда вечерний мрак опустился на лагерь, было исполнено то, что решил ИЛК днем в операционной лазарета. Организация действовала быстро и бесшумно. Связные известили в блоках руководителей групп Сопротивления. Все это происходило незаметно – произносилось несколько слов, которые мог слышать всякий, но вперемежку с ними шепотом передавались распоряжения ИЛКа.

Готовность – два! Ни один участник групп Сопротивления с этой минуты не смел покидать барака, всем надлежало быть наготове. Каждый знал, что было поставлено на карту.

Старосты блоков в Малом лагере тоже были предупреждены. Среди обитателей «конюшен», и так стесненных до крайности, появились новенькие. Их перевели из лазарета. Кён с санитарами так забинтовали им головы, что их нельзя было узнать. В ветхих лохмотьях они ничем не отличались от окружающих. Некоторые из сорока шести «смертников» сами нашли себе убежище. Прёлль еще днем побывал в Малом лагере и все осмотрел. Сейчас он прощался с Кремером.

– Ступай, парень, – сказал староста. – Это, наверно, ненадолго, а тогда мы вас вытащим…

Немец, блоковый писарь, и два поляка – дневальные из Малого лагеря ждали Прёлля. На пустыре, в стороне от бараков, Прёлль обнаружил под слоем мусора канализационный люк. Поблизости валялся рваный, загаженный тюфяк, когда-то выброшенный из «конюшен». Прёлль сразу же оценил убежище. Писарь не хотел и слышать об этом, но Прёлль пожелал спрятаться именно здесь, и теперь три помощника ждали его в темноте. Они уже подняли крышку люка, и, когда Прёлль явился, его «исчезновение» было делом нескольких минут. Люк, в который спустился Прёлль, представлял собой колодец глубиной в полтора метра над трубопроводом для стока нечистот. Этот трубопровод шел от лагерных уборных к очистительному бассейну. Прёлль мог стоять на краях сточного желоба, только раздвинув ноги. Голову пришлось нагнуть, – иначе не села бы на место крышка. Поляки нагребли поверх крышки щебня и положили тюфяк, после чего удалились в бараки. Прёлль остался один. С чувством полнейшей безопасности он старался найти наиболее удобное положение. В обоих карманах пальто было припасено по краюхе хлеба.

Под ногами хлюпала мутная сточная вода, и, если бы не вонь, ее звук был бы даже приятен, словно журчанье веселого ручейка. С юмором висельника Прёлль похвалил свое малоуютное убежище: «По крайней мере, в уборную бегать не надо!» – сказал он себе и подумал, что вылезти отсюда придется, наверное, нескоро.

Кремер помог спрятать еще несколько человек. По его предложению Богорский поручил банной команде подготовить тайник в угольном подвале. В куче угля выбрали лопатами яму и поместили туда наскоро сколоченную из планок клетку. Старую гончарную трубу использовали в качестве «дыхательной трубки», тщательно замаскировав ее. В клетку заполз один из «смертников». Тайник тут же засыпали углем. В картофельном погребе при кухне дело обстояло проще. Здесь под картофельную гору просто задвинули большой ящик. В погребе была вентиляция, так что воздуха для дыхания хватало.

Когда Кремер шел по лагерю, давая ночной свисток, операция уже везде была закончена. Все сорок шесть исчезли. Измученный, добрался Кремер до третьего блока, где спали «прикомандированные» и где была его, Кремера, постель. Помещавшиеся здесь заключенные еще не улеглись. Взволнованные, они обступили Кремера, который тяжело опустился на скамью.

– Сошло благополучно? – спросил Вундерлих.

Кремер, расшнуровывая башмаки, угрюмо молчал. Но заключенные знали старосту слишком хорошо, – молчание его объяснялось лишь огромной усталостью. Через некоторое время Кремер сказал:

– Если мы благополучно переживем завтрашний день…

Конец фразы потонул в тяжком вздохе. Кремер сунул башмаки под скамью. К нему подошел Вундерлих.

– Не знаю, верно ли это, Вальтер, но говорят, что завтра начнется эвакуация.

Кремер вопросительно посмотрел на Вундерлиха, тот неопределенно пожал плечами. Никто из заключенных, стоявших вокруг, не произнес ни слова. То, что они чувствовали, выразилось в их молчании. Да и откуда им было взять слова, чтобы говорить о непостижимом? Не мысль об эвакуации заставила людей умолкнуть, а тот почти не умещавшийся в сознании факт, что решающие события придвинулись к ним вплотную. Сколько тысяч дней и ночей должны были кануть в пустоту лагерного прозябания ради того, чтобы одна-единственная ночь внезапно преградила этот поток, уходивший в ничто. У людей не хватало воображения, чтобы представить себе эту перемену, а потому не хватало и слов в их языке. Даже Кремер не находил слова, достаточно всеобъемлющего, чтобы выразить то, что они чувствовали в эти минуты.

– Когда-нибудь должно же было это прийти, – только и сказал он, снимая куртку. И, не зная, что добавить, промолвил: – Давайте-ка спать, это лучше всего…

Долго еще в эту ночь беспокойно ворочался Бохов. Свершилось! Внизу, под полом, находился Рунки, а во многих тайниках лагеря – остальные. Свершилось то, чего нельзя было отменить или повернуть вспять. Его, Бохова, устами высказано решение восстать, и решение это не отменишь, каковы бы ни были последствия!.. Он закрыл глаза, но сон не шел. Бохов погрузился в раздумье. «Мне страшно? Я дрожу? В чем дело? Разве не соединились воедино руки товарищей? Разве моя воля не стала волей всех? Всех! Всех пятидесяти тысяч человек, а не только нескольких членов ИЛКа! Но хватит ли их немногих рук, чтобы распределить бремя ответственности между всеми? А может быть, тысячи пальцев будут указывать на меня: ты несешь это бремя! Ты один! Из твоих уст раздалось это слово. Ты виноват!..» Мысли Бохова смешались, но он привел их в порядок. Он высказал лишь то, что для всех… для всех было неизбежной необходимостью, успокаивал себя Бохов, тщетно пытаясь заснуть. А ночь не хотела уходить. Она навалилась ему на грудь, черная и немая.

Наступило 4 апреля 1945 года, среда. Забрезжило утро. Дверь блока номер три отворилась. Из нее вышел Кремер. Воздух был сырой и холодный. Моросил дождь. Раннее утро с трудом вырывалось из черноты ночи. Маячили сторожевые вышки. Красные лампочки на проволоке чуть светились, похожие на чьи-то выслеживающие глаза. Широкий и безлюдный, раскинулся аппельплац. Белело здание у ворот. Деревья уцелевшего леса вокруг лагеря, черные и окоченелые, вонзались верхушками в сумрак между ночью и утром. Кремер, зябко подняв воротник пальто, вынул из кармана сигнальный свисток. Итак, подумал он, да начнется этот день.

Пронзительный свист побудки вспугнул тишину. Кремер тяжело шагал по лагерю. Для работников кухни, которые начинали день раньше других заключенных, свисток был сигналом, что пора готовить бачки для кофе. Блоки уже ожили. Заключенные убирали постели. В умывальнях обнаженные по пояс люди теснились вокруг водопроводных «грибов». Дневальные выкрикивали: «Разносчики кофе, выходи!» На дорогах между бараками появились люди. Застучали деревянные башмаки. Отряды разносчиков кофе со всех сторон тянулись к кухне, выстраивались здесь в обычном порядке. Капо кухни и его помощники вызывали блок за блоком. Дребезжали бачки. Все шумело, жило, двигалось, подчиняясь автоматизму, выработанному за долгие годы. Все это повторялось изо дня в день.

Но сегодня утренний шум был каким-то необычным. Заключенные разговаривали, понизив голос. Многие старосты блоков за ночь исчезли, и блоковый писарь или один из дневальных брал на себя обязанности отсутствующего, будто это само собой разумелось. Никто из заключенных не задавал вопросов. Все они знали, что произошло ночью, и, словно по уговору, не замечали нарушений привычного порядка. Лишь изредка кто-нибудь вскользь замечал: «Любопытно, как это сегодня сойдет!..» Среди участников групп Сопротивления по отдельным блокам – каждая группа вместе с руководителем насчитывала всего лишь пять членов – общая тайна была окутана еще более глубоким молчанием, чем обычно. Готовность – два!

Помимо военного обучения важнейшая задача участников подпольной организации состояла в том, чтобы пробудить в заключенных дух товарищества. Это не всегда давалось легко. Среди пестрого состава лагеря встречались люди трусливые или же эгоистичные, которые думали только о собственной выгоде. Такие не желали «ни во что впутываться», держались особняком, да и с ними редко кто общался. Но в это утро сказалось влияние воспитательной работы, проявилась и сила человеческой природы, напомнившая, что в определенных ситуациях нужно держаться сплоченно. Все чувствовали себя связанными друг с другом. Особенно в тех бараках, где кому-либо из сорока шести «смертников» пришлось «исчезнуть». Здесь царил лозунг: «Один за всех, все за одного!» Скрывая охватившее их возбуждение, люди почти физически ощущали, что сегодняшний день решит многое, а не только вопрос о сорока шести. Приближение развязки, казалось, сплавило воедино сознание всех. Самых разных людей – боязливых и мужественных, уверенных и растерявшихся, всех это утро связало неразрывной общностью судьбы. И когда за окнами забрезжил рассвет, когда подошло время поверки и колонна за колонной, блок за блоком зашагали в гору на аппельплац, их шаг был иной, чем обычно. Тверже и решительнее был шаг тысяч людей, грознее, тверже и решительнее – их лица.

Аппельплац наполнился, гигантский квадрат построился, плечом к плечу, молча, с ожиданием во взоре. Тысячи глаз были обращены к воротам, где Райнебот устанавливал микрофон, где появился Вайзанг, первый помощник начальника лагеря, и где стояли ненавистные блокфюреры – грубое, циничное зверье.

Кремер доложил Райнеботу о личном составе лагеря. Орава блокфюреров рассеялась по каре отдельных блоков, чтобы проверить счет. Что же теперь будет? Сорок шесть человек не явились на поверку! Подобного еще никогда не бывало! Разразится ли буря?.. Заключенные затаили дыхание. Они вслушивались в разлитую вокруг тишину. Напряжение достигло такой степени, как в стальном тросе перед разрывом. Почему не заорал еще ни один блокфюрер?

Кремер стоял спиной к построившимся, на своем обычном месте, и ощущал за собой огромную пустоту, будто находился один-одинешенек на просторной площади. Он мысленно проверил состояние своих нервов и мышц. Как бьется сердце? Стук, стук, стук… Не налились ли свинцом руки? Не сперло ли дыхание? Ничего подобного! Дыхание ровное. Значит, все в порядке! Он выжидал… В двадцати метрах от него рапорта блокфюреров ждал Райнебот, ждал спившийся Вайзанг. Почему сегодня не принимает поверку Клуттиг?.. Время от времени до Кремера доносился голос какого-нибудь старосты:

– Блок шестнадцатый, смирно! Шапки долой! Блок шестнадцатый построен на поверку, по списку – триста пятьдесят три заключенных…

– Блок тридцать восьмой, смирно! Шапки долой! Блок тридцать восьмой построен на поверку, по списку восемьсот два заключенных. Один отсутствует.

Это был голос Бохова! Кремер затаил дыхание. Что там происходит теперь? Ему неудержимо захотелось обернуться и посмотреть, слышать было мало.

Бохов совершенно не испытывал страха, когда докладывал об отсутствии Рунки. «Его» блокфюрер, для которого он малевал изречения, лишь поднял глаза от журнала, куда вписывал цифры, и без особого удивления спросил:

– Где он?

– Не знаю.

Больше об этом речи не было, и Бохов подумал: «Наверно, они получили инструкции».

Блокфюрер направился вдоль каре, скользя взглядом по непокрытым головам, и считал ряды. Заключенные украдкой следили за ним. Почему не разражалась гроза?.. Быть может, в молчании блокфюреров таилась еще большая, неведомая опасность? Все взволнованно смотрели на верхний конец плаца. Блокфюреры один за другим рапортовали Райнеботу, который делал пометки, словно ничего не случилось.

Кремер наблюдал за комендантом. Тот складывал цифры отдельных рапортов, сопоставлял их с общим составом, считал, пересчитывал, и чуть заметная циничная усмешка кривила его рот. Наконец он справился с подсчетами. Вместо того чтобы подойти, как обычно, к микрофону, он обратился к Вайзангу. Кремер не слышал их разговора, но по лицам и жестам ему было ясно, что речь шла о сорока шести отсутствующих. Вайзанг горячился, размахивая руками. Он, видимо, давал Райнеботу указания. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Пожалуйста, как вам угодно!» И подошел к микрофону.

– Внимание! Шапки долой! Смирно!

Глухо, как всегда, ударили руки по швам.

Советских военнопленных подсчитывали отдельно, во время поверки они оставались в своем бараке, оцепленном колючей проволокой. То, что говорилось в микрофон, они могли слушать через громкоговоритель, установленный на бараке. Многие из этих восьмисот пленных входили в группы Сопротивления. Их руководителем был Богорский. Среди них тоже действовал закон конспирации, и только лучших и самых надежных принимали в группы. Пленные сидели за столами и ждали окончания поверки.

Ван Дален, Кён и санитары, в том числе принадлежащие к санитарной команде, слушали передачу в приемной лазарета. Услышав команду Райнебота, они многозначительно переглянулись. Что-то будет!

В Малом лагере, где подсчеты также велись отдельно, проявили изрядную хитрость, чтобы скрыть тайный прирост состава. Нескольких умерших – а умирали каждый день – утаили и вместо них вписали тех, кого нужно было спрятать. Благодаря искуснейшему «гриму» и маскировке они смешались с прочей серой убогой массой.

Грозные и опасные минуты пришлось пережить руководителям подполья вместе со всем лагерем: Кремеру, Бохову, Богорскому, Прибуле, Кодичеку, Риоману и ван Далену. Они ждали бури… Разве прежде не начиналось невообразимой суматохи, когда на поверке не хватало всего одного заключенного, заползшего куда-нибудь просто из страха? А сегодня не хватало сорока шести! Неужели начальство даже не обратит на это внимания?

Райнебот, как обычно, отрапортовал помощнику начальника лагеря, затем, тоже как обычно, вернулся к микрофону.

– Шапки надеть!.. Поправить!.. Все!

Он отошел от микрофона, и его место занял Вайзанг. Он держался за штатив, его баварский говор рокотал в громкоговорителе.

– Ну-ка, слушать всем! Нынче все остаются в лагере. Нынче ни одна рабочая команда не выйдет за ворота! Всем сидеть в блоках, и чтоб никто не шлялся по зоне!

Он переступал с ноги на ногу, было видно, что говорить – для него работа непосильная. Он хотел что-то добавить, однако предоставил слово более ловкому Райнеботу. С двусмысленной улыбкой тот подошел к микрофону.

– Вызванным заключенным явиться ко второму щиту. Остальным разойтись!

Он выключил микрофон. «Вызванные заключенные» были те сорок шесть.

Когда толпы заключенных устремились к баракам, а блокфюреры исчезли за воротами, Райнебот шепнул Вайзангу:

– Ни один прохвост не придет, все попрятались.

– Это ж свинство, истинное свинство.

У шлагбаума, в конце длинной подъездной дороги, которая вела к лагерю, остановились два крытых грузовика. Рядом с машинами построился взвод вооруженных карабинами эсэсовцев под командой гауптштурмфюрера. Часовые у шлагбаума прохаживались взад и вперед. В каменной сторожке сидел Клуттиг и ждал.

Войдя в свой кабинет, Райнебот схватил было телефонную трубку, но тут же положил ее на рычаг. «Не стоит руки марать! – подумал он. – Пусть Клуттиг с начальником сами расхлебывают». Ситуация создалась неприятная, и Райнебот счел более разумным держаться в стороне. Исчезновение сорока шести было равносильно объявлению войны и казалось Райнеботу столь непостижимым, что он только покачал головой. Положение начинало осложняться. После совещания у начальника лагеря, которое многое раскрыло Райнеботу, он стал осторожнее. Сегодняшнее происшествие показало, что в лагере действуют тайные силы, которые он, тщеславный и самовлюбленный юнец, никогда не принимал всерьез. Привыкший видеть в заключенных лишь безвольное стадо, он теперь смутно почувствовал, что совсем не так просто начать палить по этой массе из пулеметов. А кроме того… Райнебот медленно прошелся по кабинету, в раздумье остановился перед картой. Цветные головки булавок с каждым днем перескакивали все ближе к лагерю. Юнец озабоченно поджал губы. Песенка спета, Адольф!.. на письменном столе стоял портрет в серебряной рамке. Сжав губы в самодовольной усмешке, молодой комендант рассматривал изображенного на портрете идола с усиками и с зачесанной на лоб прядью волос. Райнебот щелкнул пальцем по носу человека на портрете.

– Так-то, Адольф! – процедил он цинично и в этот миг почувствовал себя стократ умнее фюрера.

Вайзанг доложил начальнику лагеря об исчезновении сорока шести заключенных. Швааль взволновался. Подбоченившись, он простонал:

– Ну конечно! От этого Клуттига только беспорядок в лагере!

Шваалю некогда было заниматься длительными поисками: на веймарском вокзале уже стоял товарный поезд в ожидании первого этапа.

После вспышки раздражения Швааль стал удивительно молчалив. Задумчиво он стал расхаживать по кабинету. Потом остановился перед Вайзангом, который, развалясь в кресле, озабоченно следил за хозяином.

– После нас наступит большевизм? – неожиданно спросил Швааль.

Вайзанг заморгал и проглотил слюну, словно услышал экзаменационный вопрос.

– Ясно. А что же еще?

Швааль был явно огорчен. Он снова прошелся по кабинету, а затем, устремив указательный палец на растерявшегося Вайзанга, произнес:

– Одно известно твердо! На конференции министров иностранных дел союзников в Москве в сорок третьем году было решено предать суду военных преступников. – Швааль многозначительно постучал себя пальцем по груди.

– Вот так штука! – выпалил изумленный Вайзанг.

– Да, мой милый. Все не так просто, как хотелось бы Клуттигу. – Швааль горестно вздохнул. – Стрелять легче всего… Может быть, мне повезет, и я проскочу. Может быть, отращу бороду и устроюсь дровосеком где-нибудь в Баварии.

– Это хорошо! – подобострастно воскликнул Вайзанг.

– Но если меня схватят… Если они меня схватят… я навсегда для них останусь начальником концентрационного лагеря. А если они найдут здесь горы трупов… –    Швааль повертел пальцами. – Нет, мой милый, нет!..

Вайзанг попытался проследить за ходом мрачных мыслей Швааля, но это ему не удалось.

– Ты же умный. Что же надо делать?

Щвааль махнул рукой.

– Убрать тех сорок шесть! Этим мы отрубим голову Сопротивлению. А остальных отправить. Сколько их сдохнет по дороге, мне все равно. Что такое алиби, я по прежней службе знаю отлично. Во всяком случае, здесь, в лагере, не должно быть трупов.

– Я тоже так полагаю!

Задумавшись, Швааль потрогал нижнюю губу.

– Мы должны опередить Клуттига, чтобы он чего-нибудь не натворил. Иди сейчас же к воротам, вызови Кремера и внутрилагерную охрану, и пусть ищут тех сорок шесть.

– Ты думаешь, лагерная охрана окажет нам любезность и найдет хоть одного из…

– Это мне безразлично! – с яростью крикнул Швааль. – Тебе дан приказ! Я не допущу, чтобы Клуттиг перевернул вверх дном весь лагерь.

Вайзанг испуганно вскочил.

– Ну, ну, ну, не волнуйся!..

После поверки старосты пришли к Кремеру и сгрудились вокруг него в тесном помещении. Их лица были напряжены, и глаза от пережитого волнения лихорадочно блестели.

– Что теперь будет, что нам делать?

Нервное возбуждение передавалось от одного к другому.

– Товарищи, – воскликнул Бохов, – не давайте себя сбить с толку. Сейчас важно сохранить ясную голову. Нас хотят эвакуировать. А сорок шесть человек Клуттиг решил прикончить. Он ошибается, если думает, что этим подорвет наше сопротивление.

Бохов говорил громко, перекрывая шум, и сам удивлялся, что после стольких лет снова слышит свой голос, не шепчущий и затаенный, а полнозвучный, сильный, словно только что вновь обрел его. Ощущение жизни, все эти годы чуть тлевшее, как прикрученный фитиль, внезапно вспыхнуло и озарило его душу с такой ясностью, что ему захотелось обнять всех. Соратники! Товарищи! Братья! Друзья! Люди!

Вероятно, то же испытывал Кремер, ибо он тотчас перехватил у него невысказанные слова.

– Товарищи, все годы мы держались вместе. Теперь надо доказать на деле, есть ли у нас необходимая дисциплина. Никаких опрометчивых действий, товарищи! Мы не потерпим провокаций в своих рядах и не поддадимся провокаторам, которых подсунет нам начальство. Не забывайте об этом! Иначе поплатятся жизнью тысячи людей. Покажем фашистам, что мы не дикая орда, а общество дисциплинированных людей! Товарищи, послушайте, что я вам скажу! Отныне все приказы начальства должны выполняться так, как мы будем передавать их вам. – Кремер испытующе оглядел внимательные лица. – Мы! – повторил Кремер и прижал кулак к груди. – Возвращайтесь в бараки. Не давайте себя запугать. Настали тяжелые дни. Мы должны защищать жизнь всех заключенных! Ведь нас пятьдесят тысяч человек. Мы будем защищаться с оружием, которое у нас есть, с мужеством и железной дисциплиной!

Слова Кремера вселили в старост надежду и уверенность. Когда старосты ушли, Бохов с симпатией посмотрел на Кремера, а тот, смиряя наплыв чувств, не без смущения протянул:

– Кажется, я должен был это сказать…

Бохов ничего не ответил. И вдруг, повинуясь порыву, который оказался сильнее грубоватой сдержанности, они молча обнялись, и биение сердец заменило им слова. Редки и потому особенно драгоценны были мгновения в суровой жизни этих двух мужчин, когда чувство, обычно скупое и скрытое, прорывалось наружу. Насупившись, как всегда, когда он опасался размякнуть, Кремер сказал:

– Дело пошло, Герберт!

– У эсэсовцев наверняка начнется кавардак. Это развяжет нам руки. Где ИЛКу встречаться в дальнейшем? Что ты можешь предложить?

Кремер подумал.

– Пожалуй, в семнадцатом – в карантинном блоке. Эсэсовцы заглядывают туда так же неохотно, как и в шестьдесят первый. От семнадцатого недалеко до канцелярии, всегда можно поддерживать связь. Староста семнадцатого отличный парень, устроит надежно.

– Хорошо, – сказал Бохов. – Поговори с ним, а я дам знать товарищам.

Они пожали друг другу руки. И в этом пожатии была твердая решимость.

Клуттиг все еще ждал. Поверка давно уже должна закончиться. Ему не сиделось на месте, и он вышел из сторожки.

– Что случилось? Когда же они явятся?

Гауптштурмфюрер, к которому он обратился, пожал плечами…

Заключенные в бараках насторожились. В громкоговорителях щелкнуло, кто-то подул в микрофон. Все прислушались. Раздался обычный ленивый голос Райнебота:

– Лагерный староста и капо внутрилагерной охраны, немедленно к воротам!

Это распоряжение, самое обычное в жизни лагеря, сегодня казалось событием, как становились событиями все, даже самые ничтожные, происшествия. Заключенные, выполняя приказ, оставались в бараках и чувствовали себя как бы в осаде. Во всем, что совершалось вокруг, мерещились бедствия. В окнах бараков, что стояли у аппельплаца, виднелись лица заключенных. Оба вызванных беглым шагом направились к воротам. Навстречу в зону вошел Вайзанг. В тех бараках, откуда не было видно аппельплаца, стихли возбужденные разговоры. Заключенные, толпясь у длинных столов, ждали новых передач. Но громкоговоритель молчал. Что-то назревало, но что?

– Где люди? – спросил Вайзанг Кремера и капо. – Почему не явились сорок шесть человек?

– Мне неизвестно, почему они не явились, – четко ответил Кремер.

– Пусть явятся, – пробурчал Вайзанг. – С ними ничего не случится. В Бухенвальде никого больше не будут приканчивать. Они еще в лагере?

– По-моему, они должны быть еще в лагере.

Вайзанг переступил с ноги на ногу и повернулся к капо.

– Значит, ищите! – Этим разговором мыслительные способности Вайзанга были исчерпаны. Но он знал, что Швааль вызвал по телефону Клуттига и что тот уже прибыл. Надо было поставить его перед свершившимся фактом. – Чтобы к полудню люди были здесь, понятно? – Вайзанг сердито махнул рукой.

– Так точно.

По дороге через аппельплац Кремер и капо быстро договорились.

– Вы, конечно, будете старательно искать до обеда, – тихо сказал Кремер.

– Ясно, Вальтер, – ответил капо. – Но найдем ли мы хоть одного?.. Как, по-твоему? – Прищурив один глаз, он взглянул на Кремера.

Было похоже, что произойдет новое столкновение. Взбешенный тем, что заключенные посмели ослушаться, Клуттиг набросился на Швааля.

– Вот до чего довела ваша «дипломатия». Теперь мерзавцы сидят у нас на шее!

– Неважно, внутрилагерная охрана уже ищет, – напыжившись, ответил Швааль.

– Внутрилагерная охрана? Вы что, с луны свалились? Тут нужна рота эсэсовцев! Надо перевернуть каждый тюфяк!

– Так продолжаться не может! – Швааль всплеснул руками. – Вы путаете мне все карты и топчетесь, как слон в посудной лавке!

– Штандартенфюрер! – загремел оскорбленный Клуттиг.

Шваалю тоже хотелось кричать, но он лишь закряхтел и махнул рукой, словно отшвыривая переполнявшую его ярость.

– Называй меня Шваалем или, если хочешь, «тюремным душегубом», как раньше, когда мы еще были дружны. – Достав из письменного стола бутылку коньяка и рюмки, он осушил две рюмки подряд и как подкошенный упал в кресло. – Если б ты хоть немного соображал! – прокряхтел он. – Нам пора убираться. Нас скоро возьмут за горло. – В его маленьких глазках блеснула тревога, руки дрожали. – Сядь, – с трудом выговорил он, но Клуттиг не сразу последовал приглашению, и Швааль вдруг заорал: – Слышишь, Юбка-плиссе? Я требую, чтобы ты сел!

Клуттиг все больше убеждался, что Швааль трусит. И хотя ему тоже было не по себе, он прошипел желчно и озлобленно:

– Господина штандартенфюрера, кажется, разбирает страх…

– Да оставь ты проклятого «штандартенфюрера» в покое, я больше не могу этого слышать! – заорал Швааль и ударил кулаком по столу.

Затем внезапно смолк и уставился перед собой. Когда он немного погодя перевел взгляд на Клуттига, выражение его лица настолько изменилось, точно он снял маску. Этот надлом, происшедший в Шваале, оказал свое воздействие на Клуттига. Ему вдруг стало душно, он подвигал шеей, затем молча подсел к столу и опрокинул в себя налитую рюмку. Швааль заметил, что у его помощника дрожит рука.

– Ну и хороши мы, – проблеял он, – ну и хороши!..

Клуттиг в раздражении хлопнул ладонью по столу:

– Замолчи!

– Да, мы умолкаем, – уныло отозвался Швааль. – С этого дня нас больше нет! Разве не так, господин помощник начальника? Как долго вы хотите еще им оставаться? – Швааль встал, расправил плечи, выпятил живот и подбоченился. – В сущности, мы тянем за одну веревку, только с разных концов. Это надо прекратить. Ты старый храбрый боец, надежный и верный. Твое здоровье, Роберт!

Клуттиг закусил губу. «Вывернувшийся наизнанку» Швааль, которого он, к своему ужасу, увидел так отчетливо, открыл перед ним и его собственное душевное опустошение. Не признаваясь ни самому себе, ни тем более Шваалю, Клуттиг все же сознавал, что его жажда уничтожения была всего лишь яростным протестом против грозившего развала. В сущности, им не оставалось ничего другого, как погрузиться в машины и своевременно исчезнуть до появления американцев. Клуттиг вдруг вспомнил про пышногрудую Гортензию. Хорошо бы прихватить ее с собой!

Швааль толкнул Клуттига в плечо:

– Ты слушаешь, что я тебе говорю?

Клуттиг встрепенулся.

– Да, конечно, слушаю.

– Через неделю в лагере должно быть пусто, больше времени у нас нет. С каждым этапом заключенных отбудет и конвойная рота СС. Сегодня же займусь подготовкой.

– А как быть с теми сорока шестью?

Упрямство Клуттига вызвало у Швааля новую вспышку гнева.

– Из-за каких-то сорока шести человек я не могу устраивать столпотворение.

– Но руководство, верхушка…

– Ах, какая разница! Голова или хвост. Все уйдет.

– А если окажут сопротивление?

Швааль в отчаянии схватился за голову.

– Натравим на них собак.

Клуттиг отрывисто рассмеялся.

– Тогда будут мертвые, а это тебе не по вкусу.

Швааль терял самообладание.

– Пусть каждый этап превратится в похоронную процессию, – закричал он, – но здесь не останется ни одного мертвеца!

– Если не выдадут сорока шести, – упорствовал Клуттиг, – я прикажу ночным патрулям искать их.

– Да, да, – захныкал Швааль. – Пусть ищут! Хочешь, я пришлю тебе еще свору собак. Только не мешай мне проводить эвакуацию.

Вконец обессиленный, он тяжело опустился в кресло.

Заключенные, состоявшие во внутрилагерной охране, ходили от барака к бараку.

– Вы спрятали кого-нибудь из сорока шести?

– Нет, мы никого не прятали.

– Все в порядке. Пошли в следующий блок!

Они добросовестно выполняли свой долг.

Тем временем Швааль приступил к первым мероприятиям по эвакуации. В его кабинете собрался весь штаб: адъютант Виттиг, Камлот, Клуттиг, Вайзанг и офицеры эсэсовских подразделений. Швааль отдавал приказы. Офицеры поспешно удалялись выполнять их. Вскоре местность вокруг лагеря зашумела и загудела от марширующих эсэсовских отрядов и грохочущих грузовиков. Наружная цепь часовых по приказу Швааля была усилена, сторожевые посты на вышках удвоены; помимо легких пулеметов там были установлены тяжелые, эсэсовцам розданы ручные гранаты и фаустпатроны.

Служебный кабинет Швааля превратился в штаб-квартиру. Беспрерывно звонил телефон. Поступали сообщения о выполнении приказов, передавались новые. Люди приходили и уходили, и Швааль, который должен был все решать один и к которому у каждого было дело, очутился в центре этого водоворота. В разгар сутолоки примчалась легковая машина с армейскими офицерами. Они привезли Шваалю приказ коменданта города Веймара немедленно отправить хранящиеся на складах лагерных частей СС огромные резервы армейских боеприпасов. Эти припасы срочно понадобились в районе между Галле и Гофом, где отступающие группы войск пытаются создать новую линию обороны.

– Господа, господа! – в отчаянии воскликнул Швааль. – Вы же видите, что у нас полным ходом идет подготовка к эвакуации лагеря.

Однако приказ нужно было выполнить, и Швааль передал его Камлоту. Тот устремился с офицерами к войсковым гаражам, где разыскал Брауэра и Майзгайера.

– Немедленно приготовить двадцать грузовиков!

Вскоре колонна грузовиков с грохотом покатила к складам, которые находились позади казарм эсэсовцев. Обливаясь потом, эсэсовцы начали таскать из бетонных хранилищ тяжелые ящики с боеприпасами…

У Швааля не было ни минуты покоя. Поступила телефонограмма: к шлагбауму только что подошел большой этап заключенных, который следует в Бухенвальд из какого-то лагеря в Гарце.

Это окончательно выбило Швааля из колеи, он стал что-то кричать в трубку, затем швырнул ее на рычаг, позвонил Райнеботу, приказал ему заняться вновь прибывшими, поручил Клуттигу проследить за тем, как Кремер разместит людей, и наконец со стоном опустился в кресло, театрально разведя руки.

– Господа, господа!..

Вайзанг налил измученному начальнику шнапса из бутылки, которая еще с утра стояла на столе.

– Хлебни, это успокаивает!

Мимо марширующих взводов и тарахтящих грузовиков к шлагбауму несся на мотоцикле Райнебот. Обычная самоуверенность покинула его, когда он увидел тысячи оборванных, изголодавшихся и совершенно изможденных заключенных, лежавших или стоявших в ста шагах от шлагбаума на обочине дороги. Он слез с мотоцикла и в растерянности сдвинул на затылок фуражку. Несколько эсэсовских унтерштурмфюреров и шарфюреров, забрызганных грязью, запыленных и небритых, вышли навстречу Райнеботу.

– Что тут творится, почему вы нас не впускаете?

– Откуда вы? – спросил Райнебот.

Унтерштурмфюрер, задавший вопрос, злобно рассмеялся.

– Oн еще спрашивает, откуда мы! Нам американцы наступают на пятки, а вы здесь, видать, все еще живете тихо и мирно. Давай, давай, открывай врата рая!

Райнеботу ничего не оставалось, как пропустить этап. Эсэсовские конвоиры начали прикладами поднимать жалкую толпу. Райнебот помчался назад в лагерь. У него голова шла кругом: сегодня должна начаться эвакуация, а тут в лагерь вливаются новые тысячи заключенных. Выругавшись, соскочил он с машины. Клуттиг уже сидел у него в кабинете.

– Сердечно поздравляю с успешным отступлением! – злобно бросил ему Райнебот.

Клуттигу было не до шуток.

Райнебот плюхнулся на стул.

– Заходите, не стесняйтесь! Его величество господин лагерный староста позаботится о том, чтобы всех разместили. Захочет – и без следа исчезают сорок шесть человек. Отчего же и не три тысячи?..

– Заткнись! – рявкнул Клуттиг, раздраженный насмешками. – Если бы я не послушал тебя, их давно уже прикончили бы в каменоломне.

– Ба-ба-ба! – воскликнул Райнебот, подражая начальнику лагеря. – Приказ выполнить осторожно и умно! Да простит мне бог, я так и действовал. – Он подскочил к окну. – Гунны идут!

По дороге к лагерю двигался подгоняемый конвоем этап. Машины съезжали на обочину и останавливались. Из здания комендатуры высыпали блокфюреры. Клуттиг и Райнебот тоже поспешили выйти и приказали часовым открыть ворота. Клуттиг направил блокфюреров оцепить аппельплац. Пинками и ударами прикладов конвоиры-эсэсовцы погнали заключенных в ворота. Создалась ужасная толчея и путаница, тесный проход сдавливал вливавшуюся в ворота массу, которая затем, подобно гигантскому пчелиному рою, растекалась по аппельплацу. Гул возбужденных голосов перекрывался бранью и окриками блокфюреров. Они взялись за руки и, действуя сапогами и коленями, сдерживали натиск. У многих из пригнанных уже не было сил стоять. Задыхаясь, они со стоном опускались на землю. Ворота заперли. Эсэсовский конвой ушел в казармы.

В передних бараках заключенные прилипли к окнам.

– Староста лагеря, все старосты блоков и внутрилагерная охрана – к воротам! – раздался в громкоговорителе голос Райнебота.

Что бы это могло значить? Парализованный неопределенностью, лагерь насторожился. Заключенных из внутрилагерной охраны приказ обрадовал: он означал, что прекращаются их мнимые поиски. Они выскочили из бараков, где в эту минуту находились, собрались перед своей штаб-квартирой и поспешили во главе с капо через аппельплац к воротам, соединившись по дороге со старостами блоков.

Кремеру не пришлось выстраивать своих подчиненных и, как обычно, докладывать Райнеботу. Тот сразу же отдал приказ:

– Немедленно разместить всех по баракам.

Выполняя распоряжение Клуттига, внутрилагерная охрана сменила блокфюреров и образовала цепь вокруг толпы новоприбывших. Кремер сразу оценил сложившуюся ситуацию и понял, что за властным тоном Клуттига и Райнебота скрывается их неспособность справиться с задачей. Нужно избрать правильную тактику, и тогда он овладеет положением. Освободившиеся блокфюреры уже готовы были, подобно свирепым псам, накинуться на измученных людей. Кремер начал действовать.

– Старостам блоков построиться! – распорядился он.

Блоковые мгновенно построились в две шеренги.

– Смирно!

Не обращая внимания на Райнебота и Клуттига, Кремер подошел к оцепленной толпе.

– Товарищи! – крикнул он. – Вас сейчас распределят по сто человек на блок. Товарищи из внутрилагерной охраны укомплектуют группы и поведут вас в бараки. Соблюдайте дисциплину и порядок! Тогда дело пойдет живо!

Капо внутрилагерной охраны взял на себя командование своими людьми. Основательное военное образование давало себя знать. Он быстро разделил свою команду на группы по десять человек, которые, в свою очередь, выделили по десять человек из новоприбывших и начали формировать партии по сто человек. Все это происходило, правда, не так гладко, ибо усталыми людьми нельзя было командовать, как полком солдат. Однако заключенные инстинктивно шли, куда надо, и это лишало блокфюреров повода вмешиваться. Они были вынуждены предоставить заключенным самим распределяться и лишь подгоняли, особенно слабых, ударами сапог. Тем временем Кремер вызывал по очереди старост, и вскоре первые группы уже двинулись вниз по аппельплацу. За какой-нибудь час все было окончено. Блокфюреры удалились, а Райнебот и Клуттиг все еще стояли и смотрели: один – с презрительно-насмешливым видом, барабаня пальцами по борту кителя, другой – злобно. Но вот Кремер, сняв шапку, доложил:

– Приказание выполнено. Прибывшие распределены по баракам.

Клуттиг выпятил челюсть.

– Вы, видно, уже чувствуете себя командующим, а?

Как всегда, стоя перед Клуттигом, Кремер и на сей раз вынужден был сдержать прилив ненависти, чтобы еще более не рассердить этого опасного человека. Но оставить провокационный вопрос без ответа значило бы подтвердить его.

– Нет, гауптштурмфюрер, я только исполнил ваше приказание.

– Исполнил приказание! – заорал Клуттиг. – Если до полудня те сорок шесть мерзавцев не явятся, я прикончу вас собственноручно!

Неожиданный оборот разговора послужил Кремеру предостережением: втайне он надеялся, что поиски сорока шести заглохнут, как заглохли поиски ребенка. Однако на угрозу надо было как-то реагировать. Но разве найдешь правильный ответ в мгновение ока?

Тут его невольно выручил Райнебот.

– Лагерная охрана пусть продолжает поиски, понятно?

– Так точно! – ответил Кремер и облегченно вздохнул.

– Идите!

Когда новые «сотни» влились в бараки, там началась суета. Истомленные пришельцы падали как попало на радушно освобожденные нары или растягивались на полу, не видя и не желая видеть ничего вокруг. На лицах этих затравленных людей можно было прочесть радость: наконец-то после тяжких скитаний у них опять крыша над головой.

Бохов, замещавший Рунки, тоже привел в свой барак сто человек. Он распределил их по всем этажам нар.

– Дайте им отдохнуть, – сдерживал он любопытных обитателей блока. – Напоите их. Кто может, уступите кусок хлеба!

Достав из шкафчика свою пайку, он раздал ее по ломтикам. Примеру Бохова последовали и другие. Дневальные принесли кофе, притащили одеяла. Многие освобождали свои места на нарах и укладывали больных. Никто уже не думал о том, что пользоваться постелями днем было строго запрещено.

– Кто еще станет нам теперь запрещать? Кладите товарищей сюда!

С прибывших стаскивали грязные лохмотья, и измученные люди растягивались на нарах, всхлипывали от счастья. Спать, спать, ничего не нужно – только спать! Даже голод отступал перед этой более сильной потребностью. Когда в бараке стало тише и самые выносливые из новоприбывших немного пришли в себя, Бохов разговорился с ними. Окруженные любопытными, они рассказали о своих скитаниях.

Прошло немало недель с тех пор, как их эвакуировали из подземного лагеря близ Нордхаузена, где в недрах горы помещался завод, изготовлявший ракеты «Фау». В пути их слили с этапами заключенных из Гальберштадта, Мюльхаузена и Лангезальца. Их кидали то туда, то сюда меж двух фронтов. Эсэсовцы гнали их, удирая от наступающих американцев. Особенно туго приходилось вблизи фронта. Их длинные колонны служили удобной мишенью для штурмовиков, которые, по-видимому, не могли распознать, что это заключенные, и беспощадно палили по ним. Потери были огромные, даже если не считать больных и вконец обессилевших, которых пристреливали в дороге эсэсовцы и, когда проходили через населенные пункты, члены гитлерюгенда. Нередко приходилось пробираться проселочными дорогами, так как шоссе были забиты танками, орудиями и пехотой. Усиливая невообразимый грохот, бешено проносились мотоциклы и машины с офицерами. И вдобавок к военной сумятице – толпы гражданского населения. Так побежденные откатывались назад по дорогам Тюрингии. На обочинах громоздились горы артиллерийских боеприпасов, которые отступающие не могли захватить с собой, настолько стремительным было их бегство!

С большим вниманием слушали обитатели барака рассказы новичков. Вот, значит, что творилось за оградой лагеря! Как близок должен быть фронт, если уже в Тюрингии идет такая эвакуация! И в других бараках заключенные узнали о событиях. Надежда вспыхнула в битком набитом лагере. Ведь со дня на день можно ожидать появления американских авангардов.

В начале двенадцатого завыла сирена. Воздушная тревога! Так рано она еще никогда не начиналась. На этот раз в лагере не было сутолоки, не возвращались в бараки и рабочие команды. Только шестнадцать санитаров промчались по аппельплацу. Опустелым казался лагерь 4 апреля под лучами раннего солнца. По небу не тянулись в тот день поблескивавшие серебром птицы. Тревога началась из-за американских штурмовиков, которые пикировали на колонны грузовиков, торопливо спускавшихся с горы к Веймару. В районе эсэсовских казарм тревога пресекла спешные приготовления. Перед складами боеприпасов стояли наполовину загруженные машины. Эсэсовцы исчезли в убежищах. Стрелки тройной цепи сторожевых постов попрятались в противоосколочные щели. Из долины доносился заглушенный расстоянием лай зениток.

Тревога продолжалась не больше часа, а уже вскоре после отбоя Кремер получил от Кёна сведения обо всем, что его шестнадцать санитаров увидели за пределами лагеря. Они обнаружили колонны машин с боеприпасами, тройную цепь часовых, между постами – пулеметы; на вышках разглядели удвоенные посты и тяжелые пулеметы. Все говорило о том, что за зоной шла лихорадочная деятельность, прерванная только тревогой. Нужно было срочно уведомить Бохова. Кремер поспешил к нему в барак. Оба поднялись по наружной каменной лестнице на верхний этаж. Здесь им никто не мешал.

Кремер докладывал, Бохов слушал, глядя в окно. Безмолвные и тихие, тянулись бараки. Нигде – ни души. Безмолвные и застывшие, стояли вышки вдоль ограды. Из закопченной трубы крематория лениво полз дым, подсвеченный отблеском огня. Опять кого-то сжигали… Вонь от сжигаемого тела смешивалась с острым запахом варившейся в кухне похлебки. Бохов прищурился. Через крыши бараков был виден кусок аппельплаца и здание у ворот. Ему показалось, что на площадке главной вышки стоят четыре пулемета вместо обычных двух. В зловещей тишине и неподвижности чернели кованые ворота, в зловещей тишине и неподвижности застыл весь лагерь, словно в духоте предгрозья.

– Бедой пахнет! – глухо пробормотал Бохов.

Однако теперь не время было предаваться своим мыслям. Каждый час это оцепенение могло взорваться и уничтожить множество людей. Требовалось срочное совещание с товарищами из ИЛКа. Но как им двоим незаметно добраться до семнадцатого барака? Выход придумал Кремер. Как ни странно, хороший способ маскировки ему подсказал кухонный чад.

– Слушай! – сказал он. – Товарищи из ИЛКа могут вместо дневальных пойти на кухню и отнести еду в семнадцатый блок. В толкотне никто не обратит на них внимания. Я все подготовлю. Но как ты оповестишь своих подопечных?

Кремер спросил об этом не зря. Ведь он, как лагерный староста, был единственный, кто, несмотря на запрет Вайзанга, имел право ходить по территории лагеря. Только через Кремера можно было созвать членов ИЛКа. До сих пор Бохов очень строго соблюдал конспирацию, но теперь в этом уже не было необходимости. Он назвал Кремеру номера бараков и фамилии тех товарищей, которых следовало срочно оповестить.

– Нелегкое для тебя времечко настало, Вальтер. Все сосредоточивается в твоих руках, – сказал Бохов, обнимая за плечи Кремера.

Тот ничего не ответил. Его пальцы лишь крепко сжали ржавую трубу перил. Немного погодя Бохов продолжал:

– Твоя жизнь ежечасно под угрозой. Не будем закрывать на это глаза. Если фашисты не найдут никого из сорока шести, может случиться, что… тогда можно опасаться, что тебя… В общем, они считают тебя руководителем!

– Знаю.

– Не лучше ли тебе своевременно скрыться?.. Исчезнут сорок шесть человек или сорок семь – это уже не играет роли.

Кремер взглянул на Бохова. На их лицах отражалось то, что оба думали. Кремер вспомнил об угрозе Клуттига, но решил скрыть это от Бохова.

– Может быть, Герберт, у нас больше не будет времени и случая поговорить, – промолвил он, – поэтому хочу тебе кое-что сказать. Пусть это останется между нами. Я хочу жить, особенно не хочется умирать перед самым концом. Пойми меня правильно. Каков бы ни был этот конец. Может быть, я хочу жить лишь потому, что… Ведь любопытно взглянуть, что будет потом. – Шутка Кремеру явно не удалась. Он посмотрел на небо. – На прошлой неделе исполнилось одиннадцать лет, как я в заключении. Одиннадцать лет! Вот проклятие! И так хочется знать, стоило ли терпеть. – Кремер умолк, закусив губу. Бохов из уважения к нему не нарушал молчания. Сердясь на себя за то, что расчувствовался, Кремер заворчал:

– Вздор! Прикончить меня?.. Ну, а если даже так… Тогда они вообразят, что отрубили голову организации. В конце концов, это тоже хорошо – для ИЛКа, не правда ли? – Конечно, нелепо было ожидать, что Бохов согласится с этой мыслью. Кремер смущенно рассмеялся. – Вот мы стоим, а я болтаю глупости…

Кремер начал осуществлять свою идею. Последовал краткий разговор со старостой семнадцатого блока. Затем староста проинструктировал своих дневальных:

– Когда понесете бачки, прихватите нескольких товарищей. Им надо потолковать без помех… И чтоб молчок, поняли?

Ни о чем не спрашивая, двое дневальных направились на кухню и незаметно проводили товарищей из ИЛКа в барак. Они тотчас прошли в пустовавшее спальное помещение. Разноплеменная толпа заключенных карантинного блока – такие же апатичные, жалкие создания, как и обитатели Малого лагеря, – не обратила на них внимания. Совещание нужно было провести быстро. После раздачи пищи товарищам предстояло отнести пустые бачки на кухню, чтобы так же незаметно покинуть барак.

Бохов рассказал о наблюдениях санитарной команды, о тройной цепи постов за оградой, о тяжелых пулеметах, притаившихся на вышках, о подготовленных ручных гранатах и фаустпатронах… Опасность, как хищная птица, сужала круги, все ниже опускаясь над лагерем. Что делать, когда начнется эвакуация? Сколько раз поднимался этот вопрос. И ответ по-прежнему был один: когда хищник налетит, нужно путем пассивного сопротивления и проволочек вырвать из его когтей столько жертв, сколько удастся.

Оружие, группы Сопротивления, а также тщательная подготовка к решающим часам – неужели все это потеряло смысл? Все члены ИЛКа возражали неугомонному Прибуле, который не желал слышать о проволочках и требовал вооруженного восстания. На первый взгляд казалось, он прав.

– Я не понимать, – говорил Прибула. – Мы не должны делать восстание, если много-много людей гнать на смерть? И мы должны сделать удар, если найден хоть один из сорок шесть? Я это не понимать.

– И все-таки ты не прав, – ответил Бохов этой горячей голове. – Мы хотим надеяться, что нас минует необходимость решиться на шаг отчаяния. Если умрем, это станет последним, что мы сделаем. Но пока жизнь в нас не погасла, мы будем ее защищать, даже если многим придется погибнуть. Я за восстание, когда придет его час. Он еще не наступил.

Богорский поддержал Бохова. Неравенство боевых сил допускало вооруженное восстание лишь при условии, если фронт настолько приблизится, что с ним можно будет установить связь. Но до этого дело еще не дошло. Теперь важно было указать людям общее направление, пробить стену неуверенности и неизвестности.

Бохов предложил распространить по всему лагерю через участников групп Сопротивления, через старост блоков, через всех надежных товарищей основной лозунг: «Задерживать эвакуацию! Каждый день и каждый час – выигрыш!»

– Возможно, – добавил он, – уже завтра положение коренным образом изменится, и мы будем вынуждены принять совершенно иные решения. Возможно, уже завтра фронт настолько приблизится, что у нас хватит сил активным сопротивлением воспрепятствовать эвакуации.

Его слова были обращены к Прибуле. Опасность положения настолько обострилась, что прежние заботы и сомнения, связанные с исчезновением ребенка, отодвинулись куда-то вдаль. Сейчас никто не думал о ребенке, не думал о Гефеле и Кропинском. Даже столь мужественно проведенная операция по спасению сорока шести «смертников», казалось, была забыта. Все это отошло на задний план перед вопросом о судьбе всех заключенных.

В то же самое время, когда совещались члены ИЛКа, в кабинете Швааля возобновилось собрание, прерванное воздушной тревогой и внезапным налетом американских штурмовиков. Короткого часа тревоги было достаточно, чтобы лопнуло сохранявшееся показное самообладание. Даже Швааль, который обычно прилагал все усилия, чтобы казаться самым спокойным, больше не мог себя сдерживать. Он поддался общей растерянности и возбуждению. Все говорили, перебивая друг друга.

– Прошу вас, господа, внимание! – горячился Швааль, пытаясь навести порядок. – Американцы наседают на нас. Я получил сообщение, что их танковые авангарды уже проникли в район Готы.

– А мы все еще топчемся на месте и произносим речи! – заревел Клуттиг. – Для чего, собственно, вы распорядились поставить на вышках тяжелые пулеметы? – Он оглядел безумным взглядом собравшихся. – Расстрелять всю банду и – смотаться!

Трудно было разобрать, означала ли начавшаяся сутолока одобрение или протест. Все смешалось в водовороте потерявших голову, метавшихся по комнате людей. Стремительно рванувшись к письменному столу, Швааль выхватил из ящика пистолет.

– Господа!

Все повернулись к Шваалю и увидели оружие в его руке. С перекошенным лицом Клуттиг уставился на начальника лагеря.

– Я готов у вас на глазах пустить себе пулю в лоб! Тогда – пожалуйста, можете слушаться приказов Клуттига! Но пока я жив, имеет силу мой приказ!

Театральный жест Швааля подействовал. Швырнув пистолет обратно в стол, Швааль захлопнул ящик.

– Без паники, господа! Наши войска еще удерживают позиции. Через несколько дней лагерь опустеет, и мы получим возможность уйти сами. Мой приказ сохраняет силу. Это приказ рейхсфюрера СС!

Цвайлинг все еще не показывался на вещевом складе. Никто из команды и не думал работать. Заключенные толпились в канцелярии и на складе. Каждый ощущал всю тяжесть судьбы, выпавшей на долю команды. Весть о смерти Пиппига придавила всех.

Розе сидел на своем рабочем месте. Ни один заключенный не разговаривал с ним, и он не отваживался ни на кого поднять глаза. Почему его чуждаются?! Всеобщее молчаливое презрение, казалось, отняло у него язык, и он, единственный из команды, торчал за столом, ожесточенно занимаясь какой-то бессмысленной писаниной. Но не на нем было сосредоточено внимание заключенных, а на доносчике, Вурахе. Тот чувствовал единодушную враждебность окружающих, лез из кожи, чтобы казаться веселым, и непрерывно болтал, но если и завязывался разговор, то лишь об эвакуации.

– По мне, пусть она начинается хоть сегодня. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Замечание Вураха было встречено молчанием, но затем один из заключенных не удержался и сказал:

– Найдутся такие, которые и тогда ловко вывернутся.

– Если только их не прихлопнут раньше! – добавил другой.

Намек был достаточно ясен. Вурах растерянно пробурчал что-то, словно не замечая скрытой угрозы. Заключенные снова умолкли. Но каждого сверлила одна мысль: схватить бы доносчика и бросить ему в рожу: «Это ты, пес, нас предал! И Пиппиг на твоей совести!» Но они не решались. Пока еще было слишком опасно хватать его за горло.

Во второй половине дня явился Цвайлинг. Его приход был следствием размолвки с Гортензией. Цвайлинг решил было вообще не показываться больше в лагере.

«Никогда не знаешь наперед…» – таково было философское обоснование этого намерения.

Но Гортензия погнала супруга в лагерь.

– Все твои коллеги на посту, а ты хочешь увильнуть?

– Надо подумать и о себе…

– О себе! – передразнила его Гортензия. – О тебе подумают другие. Первым, кого укокошат, будешь ты!

– Это почему? – с глупым видом спросил Цвайлинг.

– Нет, вы послушайте господина гауптшарфюрера!.. Сначала он спекулирует каким-то жиденком, потом заводит плутни с коммунистами… –    Гортензия воинственно подбоченилась. – На месте Клуттига я бы сказала: «Вот оно, доказательство: поджал хвост и прячется, трусливый пес!..» Именно теперь ты должен проявить стойкость. В конце концов, тебе придется уходить со всеми нашими. Или ты все еще воображаешь, что проползешь у коммунистов между ног? – Гортензия презрительно расхохоталась. – Где твой жиденок?. Мерзавцы ловко посадили тебя в калошу.

Цвайлинг, облизывая губы, моргал в раздумье. Накануне перспективы того, чем все могло кончиться, выглядели туманными, но теперь обстановка успела настолько проясниться, что эвакуация лагеря до прихода американцев казалась несомненной. Итак, надо было решиться. Гортензия опять права. Придется уходить со всеми.

Команда заметила, что настроение Цвайлинга изменилось. Он ни на кого не взглянул, не поинтересовался, чем они заняты, а сразу ушел к себе в кабинет. Для Вураха поведение Цвайлинга было сигналом. Он понял, что от этого слизняка ему больше нечего ждать, а вот со стороны заключенных следовало ждать худшего. Попал между двух огней… Однако Вурах и виду не подал, с каким старанием ищет лазейку.

Приказа ждали давно. И все же, когда под вечер приказ прозвучал на опустевшем аппельплаце и ворвался в бараки, он был подобен парализующему удару.

– Всем евреям немедленно построиться на аппельплаце!

От голоса Райнебота шум и гам в бараках прекратились, но едва люди перевели дух, как загалдели пуще прежнего:

– Началось, началось! Евреи первые!

Жребий был брошен! Эвакуация началась!

Евреи были первыми, но каждый заключенный думал, что следующая очередь за ним. Многие уже приготовились к походу, скатали одеяла, упаковали скудные пожитки.

Другие, мечтая ускользнуть от эвакуации, строили невероятные планы. Где-нибудь на пустыре выкопать ямку или заползти под барак… Но это оставалось только фантазией. Неумолимый приказ загипнотизировал всех, смешав надежду с покорностью судьбе.

Среди шести тысяч заключенных-евреев приказ вызвал взрыв страха и отчаяния. Сначала поднялся общий крик ужаса. Они не хотели уходить из защищавших их бараков. Вопили, рыдали, не зная, что делать. Страшный приказ набросился на них, как разъяренный волк, запустил в них клыки, и они не в силах были его стряхнуть. Невзирая на приказ Вайзанга не выходить из бараков, многие евреи, обезумев, разбежались по лагерю. Они вбегали в другие блоки, в инфекционный барак Малого лагеря, в лазарет.

– Помогите! Спрячьте нас!

– Зачем прятать? Ведь скоро и наш черед.

И все-таки блоки принимали их. С их одежды срывали опознавательные знаки евреев, взамен давали другие. Моливших о помощи Кён и капо участка укладывали в постели как больных и тоже давали другие знаки и номера. Одни прятались на свой страх и риск в лазаретном морге, другие кидались в «конюшни» Малого лагеря и растворялись в общей массе. Однако скрываться там было бессмысленно, так как именно в Малом лагере находилось много евреев из разных стран. Но кто ясно соображает, когда за ним гонится волк?..

Евреи, оставшиеся в бараках, парализованные приказом, безвольно ждали, что будет дальше. Старосты блоков, тоже евреи, не решались выводить людей. Там, у ворот, ждала смерть! Они предпочитали встретить ее здесь!

Бохов колебался. Стоит ли рискнуть и выбежать в обезлюдевший лагерь?.. Но кто еще из ИЛКа, кроме него, может теперь помочь Кремеру? И Бохов бросился в канцелярию.

– Ну? Что же теперь? – встретил его Кремер, словно ждал гостя.

– Задержать выход, насколько возможно!

– А надолго ли это нам удастся?

– Все равно! Хоть на несколько часов, Вальтер, хоть на несколько часов.

В громкоговорителе щелкнуло. Голос Райнебота был теперь не таким наглым, как прежде:

– Лагерный староста, к коменданту!

Каждый вызов таил в себе новые опасности. Кремер в сердцах топнул ногой и покосился на ненавистный громкоговоритель.

– Ну вот! – Он нахлобучил шапку и надел пальто.

Бохов следил за его торопливыми движениями.

– Вальтер! – окликнул он Кремера.

– Ну что?

Все, что они хотели друг другу сказать, было вложено в эти скупые слова. Кремер махнул рукой – не надо об этом говорить.

– Возвращайся в барак. Я сам справлюсь…

– Почему до сих пор нет евреев? – нетерпеливо спросил комендант Кремера. – Будьте любезны позаботиться, чтобы они шли сюда. Или вы считаете, что уже не обязаны повиноваться?

– Я обошел блоки и потребовал, чтобы ваш приказ был выполнен, – солгал Кремер.

– Потребовал, потребовал! – закричал Райнебот. – Весь этот сброд будет отправлен на работу. Чтоб через час построились, не то вам несдобровать!

Тяжело было Кремеру обходить бараки. Ноги будто налились свинцом. Сердце кричало: «Оставайтесь на местах, товарищи! Пусть никто не идет к воротам! У нас есть оружие! Мы вас защитим!» Но пламенный зов сердца умолк, Кремер вошел в первый барак.

С перепуганными лицами, плача, обступили его несчастные, будто он нес им спасение.

– Мы останемся здесь! Мы не пойдем!

Кремер сделал над собой нечеловеческое усилие, чтобы выполнить горькую обязанность.

– Вы должны идти, товарищи! Мы тоже должны идти… –    Кремер повернулся к молодому старосте, которого хорошо знал. – Вели им построиться, Аким, иначе нельзя. Не торопясь, понимаешь, не торопясь! Пусть этот гад еще разок-другой покричит. Может, удастся протянуть до темноты. Ночью они эвакуировать не станут. А до завтра, глядишь, что-нибудь и переменится.

Когда заключенные, по требованию старосты, начали медленно собираться, Кремер пошел в другие бараки. Здесь было то же самое. Охваченные отчаянием люди, не успев стать в ряды, убегали обратно. Маршевые колонны не удавалось построить. К окнам ближних бараков прильнули заключенные, наблюдая за мечущейся толпой. Видели это и из польского барака. Вместе с несколькими товарищами из группы Сопротивления Прибула не отрываясь глядел в окно, прижав кулаки к стеклу.

– Проклятье! Мы стоять здесь и смотреть! Проклятье!

Товарищи понимали его. Молча, озлобленно, с мрачным блеском в глазах созерцали они тяжелую драму. Однако они заметили, что Кремер не старается навести какой-либо порядок. Как только в его присутствии собиралась кучка евреев, Кремер переходил к следующему бараку. Тогда собравшиеся вновь исчезали. Такие приливы и отливы продолжались более часа.

– Где евреи? Староста лагеря! Ведите их немедленно к воротам!

Раздавшийся из громкоговорителя зловещий голос еще больше напугал людей. Перед одним из бараков образовалось что-то вроде маршевой колонны, но, дойдя до следующего барака, она распалась; часть заключенных кинулась в этот барак, а часть убежала в старый. Люди плакали, кричали, ругались, молились, обнимались, целовались, говорили друг другу прощальные слова. Староста блока упрашивал их снова построиться. Они убегали в спальные помещения, заползали под нары или прятались за выгребными ямами, и все напрасно, ибо укрыться было негде. Волк впился клыками, стряхнуть его было невозможно. И снова прозвучал зловещий голос:

– Староста лагеря! Немедленно собрать людей!

Кремер протиснулся сквозь толпу, закупорившую вход в барак, и опустился на скамью у стола старосты. Аким видел, как он измучен.

– Давай пойдем к воротам, – сказал он, – все равно, ничего не поможет…

Кремер грохнул кулаком по столу. Это была лишь разрядка напряжения. Он вскочил и крикнул Акиму:

– Выводи людей на построение, когда тот снова заорет. Но только на построение!

Уже несколько раз Швааль торопил коменданта с отправкой еврейского этапа. Блокфюреры, словно запертая собачья свора, караулили за окнами административного здания у ворот. Прошло еще полчаса – аппельплац по-прежнему был пуст.

Чего бы не дал Бохов, чтобы не торчать в бараке из-за сковавшего весь лагерь приказа!.. Он ждал, мучаясь нетерпением и неизвестностью. Что делает Кремер? Что происходит в бараках еврейских товарищей? Что творится у ворот?

Вдруг прозвучало новое объявление:

– Внутрилагерной охране немедленно собраться у ворот!

По тону Райнебота Бохов понял, что тот решился на крайние меры.

– Они пойдут напролом, – сказал он, и находившиеся рядом заключенные озабоченно уставились на громкоговоритель, который с каждым разом звучал все более враждебно и грозно.

– Вот уже вызвали лагерную охрану! – сказал кто-то среди полной тишины.

И сразу же другой голос начал декламировать:

Все дотла сожрало пламя,

Где взвивался дым, как знамя.

И застыл в глазницах окон

Страх дремучий,

И взирают молча тучи

С выси вниз…

Кто-то трескуче засмеялся, словно пролаял…

Обычно лагерная охрана спешила к воротам бегом. На сей раз она сомкнутым строем промаршировала по аппельплацу. Это длилось несколько минут дольше, но ведь борьба шла за каждую минуту промедления. С лихорадочным вниманием следили заключенные в окна за тем, что происходит у ворот, после того как туда подошли сто человек под командой капо. Они видели, как из ворот появился Райнебот, видели, как ему отрапортовал капо, видели, как Райнебот начал распоряжаться, как охрана перестроилась по его указанию и как затем комендант снова скрылся за воротами. И вдруг стража распахнула ворота, в лагерь хлынула орда блокфюреров с дубинками в руках и помчалась по аппельплацу. Заключенные у окон заволновались.

– Побежали за евреями!

Внезапным шквалом налетела дикая орава на евреев. Те с криком бросились в бараки. Дубинками их вновь выгнали оттуда. Кремер оказался в центре дьявольской свалки. Он спасал тех, кого больше всего теснили озверевшие эсэсовцы, не замечая ударов, попадавших и по нему. Часть блокфюреров преградила входы в бараки, другие погнали вопивший человеческий клубок к аппельплацу. Тех, кто по пути падал, пинками заставляли подняться… Кремер не пошел к воротам. Перед опустевшими бараками валялись одежда, кружки, миски. В бараках столы и скамьи повалены, шкафчики распахнуты, в спальных помещениях тюфяки сорваны с нар и разодраны. С конторки старосты свисали обрывки географической карты. Тяжело дыша, Кремер стоял в обезлюдевшем бараке, пока не утихло гулко стучавшее сердце. Он был похож на смертельно раненное животное, которое вот-вот рухнет. Лишь постепенно Кремер смог привыкнуть к внезапно наступившей тишине. Сдвинув шапку на затылок, он вытер рукавом мокрый лоб и вяло опустил руку. Затем еще раз огляделся и вышел из барака. Здесь больше нечего было делать…

Внутрилагерной охране приказали окружить согнанных живой цепью. Блокфюреры исчезли. Возле административного здания все опустело. Толпа стояла час, другой. Сгустились сумерки. Отправлять этап уже было поздно. Швааль беспрерывно звонил на веймарский вокзал. Приготовленные товарные составы не могли выехать – путь был забит. Прошел еще час, люди по-прежнему стояли у ворот. Над их головами шагали по мосткам часовые на главной вышке, с любопытством поглядывая вниз, на скопище людей. Взявшись за руки, стояли охранники вокруг стиснутой массы. Согнанные евреи ждали со страхом, что будет дальше. Здесь, на виду у эсэсовцев, они не решались заговорить с внутрилагерной охраной. Но глазами они молили: «Вы такие же, как и мы. Зачем вы держите нас?» Один из охранников, чувствуя на себе неотрывный взгляд заключенного-еврея, подумал: «Если этот побежит, я не стану хватать его…» Кто знает, существует ли телепатия? Оба заключенных смотрели друг на друга. Еврей застыл на месте. Казалось, он не дышит. Вдруг он пригнулся. Охранник почувствовал, как его сосед двинул рукой, но еврей уже проскользнул под руками и помчался прочь. Это смелое бегство вызвало «цепную реакцию». Четыре, пять, десять человек проскользнули вслед за ним и пустились по аппельплацу. Толпа заколыхалась, начала напирать. Цепь охранников оказывала сопротивление. Однако таинственный ток уже был пущен. Охранники хватали бегущих, но только для того, чтобы не все убежали сразу. Потом подняли руки и дали проскочить новым десяткам людей. Странные мысли мелькали при этом в головах охранников. «Что нам делать? Они опять удирают от нас! Мы всячески стараемся их удержать, но ничто не помогает…» Гораздо более странным было то, что из ворот никто не появился. Часовые на вышке не поднимали шума, хотя, несмотря на темноту, должны были заметить бегущих людей. Не появлялся ни Райнебот, ни кто-нибудь другой из начальства… Может быть, Райнебот в это время находился у Швааля? А может, часовые на вышках думали: «Ладно, бегите, нас это не касается. Все равно скоро конец!» Все новые и новые группы исчезали с молчаливого согласия лагерной охраны, и вскоре у ворот никого, кроме охранников, не осталось. Капо пожал плечами:

– Ну что ж, пойдем и мы. Стройся!

Тихо, словно стараясь никого не потревожить, охранники построились. Сперва робко, затем все более уверенно, они промаршировали по аппельплацу назад. За первым рядом бараков их встретил Кремер. Он все видел. Капо пожал плечами, как бы выражая покорность судьбе.

– Ступайте к себе в барак! – сказал Кремер. А что еще можно было сказать в этой странной ситуации?

– Ступайте! – сказал он и заключенным, работавшим в канцелярии, когда вернулся туда, а потом и сам направился в третий блок.

– А ну их к… –    грубо ответил он на вопрос Вундерлиха, собирается ли он давать ночной свисток. – Я вообще не стану больше давать никаких свистков.

Бегство заключенных-евреев не вызвало никакой реакции со стороны начальства. Этот факт трудно было постичь. Неужели Райнебот, возвратившись от Швааля, подумал то же самое, что и часовые на вышке? Доложил ли он вообще начальнику лагеря об исчезновении евреев? Может быть, там не было Клуттига, который, конечно, стал бы беситься?

Вечер сменила ночь. Все уже знали, что внутрилагерная охрана позволила евреям удрать, и ждали новых событий. Все подозрительно прислушивались к тишине, каждый миг ожидая, что заорет громкоговоритель. Но зловещий аппарат над дверью молчал. Ожидание слабело. Многие поплелись в спальное помещение и заползли на нары.

Блоковый писарь-немец и два поляка-дневальных из Малого лагеря еще не спали.

Уже вторую ночь сидел Прёлль в тайнике, в согнутом положении. Это было мучительно. Шея окаменела, то дело подгибались колени. Он не мог ни повернуться, ни сесть, ни опуститься на корточки, – только головой упереться в стенку люка. День сейчас или ночь? Прошли сутки, или двое, или четверо? Прёлль стонал, он устал и ослабел. Закрывал глаза, но уснуть не мог. Пока он стоял неподвижно, боль в шее притуплялась, но при малейшем движении его будто пронизывало огнем. Прёлль стискивал зубы.

Внезапно он вздрогнул. Крышка над его головой шевельнулась. Молнией пронеслось в мозгу: «Попался!» Но тут же он услышал знакомый голос:

– Фриц! Старина! Ты жив?

Дружеские руки подхватили его и вытащили наверх.

Прёлль трясся мелкой дрожью. Сырость и ночной холод пробирали его насквозь.

– Скорей в барак!

Поляки подхватили его, и Прёлль повис между ними, волоча онемевшие ноги. В клетушке писаря он понемногу пришел в себя.

Писарь дал ему кружку подогретого супа. Дрожащими руками Прёлль поднес ее ко рту, и теплота, разлившись по телу, оживила застоявшуюся кровь. Только теперь он вспомнил о хлебе. Вытащив из кармана уже зачерствевший ломоть, Прёлль жадно впился в него зубами. Но тут влетел стороживший у входа поляк.

– Идут! – крикнул он.

Прёлль выбежал из барака. Его помощники бросились за ним. Они во весь дух помчались к канализационному люку. В тот миг, когда Прёлль уже готов был нырнуть в него, за одним из бараков показались два эсэсовца – две едва различимые тени. Перед ними трусила, обнюхивая следы, большая собака. Время от времени они освещали дорогу затемненным ручным фонарем. Четверо заключенных, затаив дыхание, стояли, словно окаменелые. Эсэсовцы шли метрах в пятнадцати от них, скрипя сапогами по гравию. Расширенными от страха глазами Прёлль смотрел на приближающихся эсэсовцев. Вот они пересекли участок между бараками, где находился люк. Если заключенные видели эсэсовцев, значит, и те должны были видеть их…

Теперь между ними оставалось лишь несколько метров. Они замерли и прислушались – не кричат ли эсэсовцы, не стреляют? А собака – вдруг она поднимет морду и учует заключенных? От ужаса цепенело сердце… Эсэсовцы пошли дальше вдоль барака… Они удалялись! Четыре головы повернулись им вслед, глаза сверлили мрак… Смерть прошла мимо, черный небосвод выдержал, не рухнул. Прёлль бесшумно нырнул в люк. Над ним тихо закрылась крышка. «Смертник» в изнеможении прислонился головой к стенке. Только теперь он почувствовал, чего стоили ему эти минуты.

На другое утро Бохов одним из первых пришел к Кремеру. Комната старосты уже превратилась в сборный пункт… Операция по спасению сорока шести обреченных, вчерашнее бегство заключенных-евреев были открытым вызовом, и все – Кремер, Бохов, старосты блоков, равно как и заключенные в бараках, – ждали репрессий. До сих пор начальство лагеря, как правило, при малейшем нарушении дисциплины показывало всю свою силу.

В проходах между бараками царило оживление. Заключенные стояли кучками и гадали, какие произойдут события. Тщетно ждал Кремер приказа Райнебота выстроить лагерь для обычной поверки. Когда время ее приблизилось, Райнебот лишь объявил через громкоговоритель, что заключенные, работающие при кухнях рядового и офицерского состава, должны явиться на свои места. Кроме этих команд из лагеря не вышел ни один заключенный. Несостоявшаяся поверка была так же необычна, как и несостоявшиеся репрессии. Кремер беспокойно посматривал на часы у ворот. Прошло уже два часа сверх срока.

– Выходит, поверки сегодня не будет, – сказал он, – видно, их вообще больше не будет…

– Я слыхал, – мрачно сообщил какой-то блоковый староста, – будто начальник лагеря связался с ближним аэродромом и затребовал бомбардировщиков.

Кремер круто повернулся к нему.

– Слыхал, слыхал! – гаркнул он на старосту. – Чепуху ты несешь! Не хватало еще, чтобы мы распространяли «параши»!

– Не забивайте себе головы непроверенными слухами, – предостерег Бохов. – Посмотрим лучше, как начальство отреагирует на бегство евреев.

– Это затишье мне не нравится, – проворчал Кремер.

Щелкнул громкоговоритель. Все устремили глаза на зловещую коробку. Зажужжал ток, послышалось покашливанье в микрофон, и наконец раздался голос Райнебота!

– Лагерный староста, внимание! Всему лагерю построиться на аппельплаце!

Райнебот повторил приказ, затем аппарат онемел. В бараке стало непривычно тихо. Все молчали, и каждый старался прочесть по лицам других их мысли. В зоне началось стремительное передвижение. Все, кто был на дворе, разбежались по своим баракам. В бараках поднялся шум.

– Нас хотят эвакуировать! Не пойдем!

За несколько минут лагерь словно вымер, вне бараков не осталось ни одного заключенного.

– Не пойдем, не пойдем!

Старосты возвращались от Кремера.

– Мы не пойдем! – кричали им заключенные.

– Надо идти! – отвечали старосты.

Прошел еще час. Все это время Клуттиг и Райнебот находились у Швааля.

Райнебот со сдерживаемой иронией доложил:

– Господин начальник, лагерь не вышел для построения.

Швааль недоуменно заморгал.

– Как так не вышел?

Райнебот лишь слегка пожал плечами.

– Мерзавцы давно почуяли, что вы их и пальцем не тронете! – вскричал Клуттиг.

Не желая вступать в спор, Швааль ограничился самоуверенным «ба-ба-ба!». В ту же минуту ему сообщили по телефону, что для товарных поездов путь открыт, и он надменно посмотрел на Клуттига.

– Ну вот! Поезда могут отбыть. Евреев отправят самое позднее через два часа. – И тут же заорал на Райнебота: – Повторите им приказ. Пусть немедленно построятся! Если через полчаса никто не выйдет, я пошлю в лагерь роту эсэсовцев и прикажу плетками гнать негодяев к воротам!.. Подождите! – остановил он Райнебота. – Передайте приказ самым строгим тоном, но без угроз. Постарайтесь, чтобы у заключенных не создалось впечатления, будто мы не знаем, как с ними справиться.

Чуть заметная улыбка мелькнула в углах рта Райнебота.

Повторение приказа лишь усилило сумятицу среди заключенных. В Малом лагере поднялась дикая толчея. Растерявшиеся старосты и дневальные кричали:

– Стройся, стройся!

Как убойный скот, сгрудились заключенные перед бараками, подталкивая друг друга. Слышались крики и причитания на всех языках, но никто не желал строиться. Старосты блоков, сколько ни метались они среди бурлящей человеческой массы, сколько ни дергали людей, ни толкали, ни орали на них, были не в силах построить маршевую колонну. Все топтались на месте. В общем лагере происходило то же самое. Правда, заключенные повсюду вышли из бараков, но порядка нельзя было добиться. Прошел еще час. Кремер побежал в Малый лагерь. Здесь застало его новое распоряжение коменданта:

– Лагерный староста, ведите всех на аппельплац! Ведите всех!

И так грозно прозвучал этот приказ, что стоило Кремеру самому стать во главе, как многотысячная масса наконец пришла в движение. Блок за блоком вливался в колонну, которая медленно поползла на аппельплац. Постепенно к ней присоединялись блоки общего лагеря. Остались только санитары лазарета и инфекционного шестьдесят первого блока с больными, а также изолированные от других советские военнопленные.

Уже близился полдень, когда наконец лагерь построился. Что касается заключенных-евреев, то их в гигантском квадрате совсем не было видно. Они затерялись в общей массе, растворились в ней. Но не успело шествие остановиться, как в толпу стремглав бросились блокфюреры и командофюреры. Часть из них перекрыла проходы между блоками, другие расталкивали людей, вытаскивали из рядов и избивали всех, кто по виду был похож на еврея. Блоки колыхались, как нивы под ветром. Евреи сновали между рядами, прятались за спины других заключенных; эсэсовцы «выуживали» их и нещадно избивали. Богатый улов достался блокфюрерам в Малом лагере.

Вскоре из рядов были выбиты дубинками тысячи евреев. Их погнали к воротам, где они сбились в тесную гудящую толпу. По ту сторону забора лаяли псы.

Блокфюреры, получив какой-то новый приказ, внезапно оставили в покое заключенных на плацу и побежали к воротам. Колыхание рядов прекратилось, блоки стояли, словно обескровленные. В то время как у ворот блокфюреры вновь набросились на евреев, чтобы сформировать из них маршевую колонну, в лагерь вошла сотня вооруженных эсэсовцев с собаками. Над аппельплацем разнесся голос Райнебота.

– Остальные – по баракам!

Приказ был выполнен с лихорадочной быстротой. Подобно клокочущему потоку, масса заключенных беспорядочно хлынула назад, в лагерь. В проходах между бараками поток замедлил движение, как бы протискиваясь в горловины, и затем растекся ручьями по лагерю. Скорей под защиту бараков! Дыша как загнанные лошади, опускались заключенные на скамьи. Так вот он каков – «конец»! Теперь каждый знал, что его ждет…

Воспользовавшись суматохой, Богорский вышел из рядов своего блока, поймал Бохова, и они условились созвать ИЛК. Богорский поспешил известить Кремера, а Бохов побежал в барак к Прибуле. Молодой поляк, в свою очередь, должен был уведомить Кодичека. Спешно вызванные товарищи встретились в семнадцатом бараке для краткого совещания. Лица их еще горели от возбуждения. Дрожащими руками Кремер сдвинул шапку на затылок. Ему оставалось только слабовольно смотреть.

Прибула сел на нары. Дыхание со свистом вырывалось у него сквозь стиснутые зубы. Он нетерпеливо бил кулаком по кулаку. Богорский понял его без слов.

– Нет! – сказал он и покачал головой.

Прибула посмотрел на него, и Богорский, заметив скрытый огонь в глазах молодого поляка, добавил по-польски:

– Мы должны бороться, выжидая, и выжидать, борясь…

– Ждать, все только ждать! – простонал тот.

Нетерпение Прибулы разбивалось о внешнее спокойствие Богорского. Однако Богорский, как и все, еще не остыл от пережитых волнений.

– Товарищи, нам удалось больше чем на сутки задержать первый этап, – сказал дрожащим голосом Бохов и умолк, чтобы перевести дух.

Прибула с досадой ударил кулаком по колену.

– Все задерживать, задерживать! – опять простонал он.

Бохов, словно не слыша его, повернулся к Кремеру, но слова его были адресованы Прибуле:

– Теперь все зависит от тебя, Вальтер! Задерживай, задерживай! – И вдруг, повернувшись к Прибуле, крикнул срывающимся голосом: – Другого выхода нет!

Прибула устало поднялся.

– Добже…

– Послушай, – обратился Богорский к поляку. – Мы слабы, мы не можем помешать эвакуации. Ну ладно. Фашисты тоже слабы. – Богорский повернулся ко всем. – Но мы по мере приближения фронта становимся сильнее, а фашисты слабее, и мы должны все время оставаться начеку, точно знать, где находится фронт. – Богорский обнял Кремера за плечо. – Если Клуттиг скажет тебе: «Приготовь этап!» – ты ответишь ему: «Слушаюсь, будет исполнено!»

Богорский оживленно продолжал говорить с Кремером, обращаясь, в сущности, ко всем. Этапы, говорил он, нужно составлять так, чтобы с ними уезжали только политически и морально ненадежные элементы. Лучшие из лучших! Необходимо очистить лагерь.

– Ты должен действовать, как генерал! – сказал он Кремеру. – Твой Генеральный штаб – это канцелярия и старосты блоков. Твои распоряжения равносильны приказам, категорическим приказам! Понимаешь?

Кремер молча кивнул. Внезапно завыла сирена. Словно подгоняемый страхом, ее вой взвинчивался все выше, выше и, наконец, дискантом разлился по лагерю.

– Ха-ра-шо! – торжествовал Богорский. – Тревога! Пусть каждый день будет тревога, и раз, и два, тогда они не смогут провести эвакуацию!

– Пойдем! – заторопил товарищей Бохов.

Богорский задержал Кремера, который собирался выбежать вместе с остальными.

– Товарищ! – тепло сказал он.

Кремер подал русскому руку, но тот притянул его к себе и поцеловал.

В камере номер пять разыгрывалась безмолвная трагедия. Оба ее обитателя по-прежнему вынуждены были стоять. Но странно, повесив своим пленникам на шеи веревки, Мандрил оставил их в покое. Они так исхудали, что превратились в скелеты, лица были, как у мертвецов, только глаза лихорадочно горели. Отросшие бороды усиливали зловещее впечатление. Уже несколько дней Мандрил не давал узникам ни еды, ни питья, а Фёрсте не всегда удавалось, откидывая на ночь койку, сунуть им кусок хлеба. Угол, где стояла параша, был залит нечистотами, которые отравляли воздух, дышать было нечем. Когда накануне Райнебот орал, вызывая к воротам евреев-заключенных, Гефель прислушался и зашептал:

– Мариан…

– Так?

– Ты слышишь?.. Евреи… их отпускают… они уходят домой… мы все уйдем домой.

Кропинский в ответ молчал и думал, что робкая надежда придаст Гефелю сил.

Сегодня Гефель с самого утра был охвачен необычным волнением. В коридоре карцера стояла мертвая тишина. Не открывалась ни одна камера, не было слышно шума, который обычно поднимал Мандрил. Время подъема прошло. Оба друга уже давно стояли лицом к двери. Настал час поверки в лагере. По-прежнему все было тихо. Час поверки истек. Гефель заволновался.

– Там что-то неладно! – прошептал он.

Забыв, что должен стоять на месте, он вдруг проковылял по камере и стал внимательно смотреть в высоко расположенное окошко. Кропинский испуганно зашептал:

– Встань на место, Андре! Если Мандрил видеть тебя у окна, он нас убить.

Гефель упрямо затряс головой:

– Не убьет! У нас же веревка на шее.

Тем не менее он возвратился и машинально занял привычное место. Он долго прислушивался, нервно глотал слюну, его острый кадык ходил вверх и вниз. На тощей шее билась жилка. Казалось, Гефель напряженно о чем-то думает. Затем он поплелся к двери и прижался к ней ухом.

– Брат, – умолял его Кропинский, – тебе надо идти сюда!..

Гефель вдруг испуганно уставился на Кропинского.

– Ушли! – еле выговорил он. – Все ушли!

С искаженным от ужаса лицом он выпрямился, вскинул руки и хотел было заколотить кулаками по двери, но подоспевший Кропинский оттащил его прочь. Гефель, пошатнувшись, упал в его объятия и забормотал:

– Нас забыли!.. Мы одни на свете!.. Теперь нам надо удавиться!

Кропинский, прижав его к себе, успокаивал, но Гефель словно помешался. Он высвободился, дернул за веревку, отчего петля затянулась, и закричал:

– Удавиться… удавиться!..

В отчаянии Кропинский зажал ему рот рукой, и крик захлебнулся. Гефель сопротивлялся с неожиданной силой. Ему удалось отбросить руку Кропинского, и крик снова прорвался резким трубным звуком. Несчастный вырывался, а Кропинский пытался зажать ему рот. То и дело сквозь хрип раздавались громкие крики, Гефель отчаянно бился в обхвативших его руках. Внезапно отворилась дверь, и в камеру вошел Мандрил, за ним – тенью – бледный, тихий Фёрсте.

Кропинский, отпустив Гефеля, вытаращил глаза на Мандрила. Тот не произнес ни слова. Сощурившись, он несколько секунд смотрел на кричавшего Гефеля, видимо, прицеливаясь. Потом поднял кулак и нанес удар страшной силы. Взмахнув руками, Гефель отлетел к стене и, падая, опрокинул ведро, мерзкое содержимое которого залило потерявшего сознание человека. Безучастно взглянув на него, Мандрил вышел из камеры. В коридоре он на мгновение задержался у двери.

– Если тот вздумает околеть раньше… –    с угрозой произнес Мандрил.

– Следовало бы его обмыть, – осмелился вставить Фёрсте.

– Самаритянина разыгрываешь, а? – Мандрил холодно посмотрел на уборщика и ушел к себе.

Воздушная тревога помешала этапировать заключенных-евреев. Под вой сирены Клуттиг, натравливая собак, загнал толпу в пустовавший цех, который уцелел после августовской бомбежки прошлого года. Над лагерем на большой высоте проплыли мощные эскадрильи.

Между Веймаром и Бухенвальдом тревога застала в пути колонну в несколько тысяч человек: эсэсовцы, спасаясь от наступающих американцев, перегоняли заключенных из лагерей Гарца и Тюрингии в Бухенвальд. Под вой сирен, доносившийся из Веймара и окрестных деревень, серая человеческая масса ползла по дороге. На открытой местности негде было укрыться. Хотя летевшие высоко самолеты не представляли прямой опасности, эсэсовские конвоиры рассвирепели. Запыленные шарфюреры орали, как погонщики скота, и носились взад и вперед вдоль колонны. Ломая с деревьев ветки, они хлестали усталых, заляпанных грязью и оборванных людей, заставляя их двигаться быстрее. Похожая на сгрудившееся испуганное стадо, человеческая масса была отдана на произвол зверей. Но движение колонны не ускорялось.

– Бегом! Бегом!

Ногам некуда было ступить, да и силы иссякли, и только подпрыгивавшие головы показывали, что заключенные пытаются перейти на беглый шаг. Над колышущейся массой гудели самолеты, взлетали и обрушивались дубинки, жалкие тряпки болтались на босых кровоточащих ногах. Грубые деревянные башмаки во время долгого перехода были либо утеряны, либо брошены. Гул бомбардировщиков и рев шарфюреров сливались в зловещую какофонию.

– Бегом! Бегом!

И осатаневшие шарфюреры снова набрасывались на людей.

Трещали выстрелы, убитые и обессилевшие люди падали в грязь, конвоиры оттаскивали их на обочину и бросали.

– Бегом! Бегом!

Удары, выстрелы, крики, стоны, кровь, пыль, бегущие ноги… Кто готов был упасть, того подхватывали бегущие, тащили за собой. Кто падал под тысяченогую толпу, того затаптывали.

От Веймара до лагеря было девять километров. Крестьяне, встретив колонну, боязливо сторонились. Неожиданно подъехали на велосипедах два полицейских и стали выговаривать шарфюрерам:

– Вы убиваете людей и оставляете их на дороге. Когда придут американцы, отвечать придется нам.

– Заткнитесь! Это наше дело. Проваливайте!

До лагеря оставалось восемь километров. Дорога пошла в гору.

– Бегом! Бегом!

– Я больше не могу, больше не могу…

– Держись, товарищ, скоро дойдем…

Еще час мучений, и начался лес. Дорога стала круче, все громче стонали измученные люди, а эсэсовцы, не унимаясь, продолжали их хлестать.

Раздались выстрелы – один, другой, третий…

Люди уже не могли бежать, они еле плелись. Колонна растянулась, ногам стало больше простора. Опустив головы, шатаясь, заключенные тащились вперед… Вот кто-то оступился и вскинул руки, словно защищаясь.

– Не отставать, падаль!

Кто отставал – умирал…

– О господи, не дай мне упасть!..

Ослабевший человек из последних сил пытался встать, но конвоир уже тащил его на обочину. Несчастный пополз было на четвереньках, однако шарфюрер, шагнув к нему, навел пистолет.

– Собака проклятая!

Грянул выстрел, второй!

Дорога все поднималась в гору.

Веймар остался далеко позади. Все уже чувствовали, что лагерь близко. Колонна прошла мимо белых щитов с черной надписью: «Внимание! Район комендатуры», под которой красовался череп с двумя скрещенными костями.

Впереди колонны шагало начальство. Вдруг эсэсовцы остановились, озадаченные. Остановилась и колонна.

Перед ними стояли четверо заключенных в касках, с противогазами и санитарными сумками.

– Кто вы такие?

Заключенные стали по стойке «смирно», доложили:

– Санитарная команда. По приказу начальника лагеря обязаны при воздушной тревоге находиться за наружной цепью постов.

Эсэсовские офицеры весело переглянулись.

– Чего тут только не увидишь! Эй вы, чучела, далеко еще до лагеря?

– Десять минут, унтерштурмфюрер!

Взмах руки – и колонна вновь поползла мимо противоосколочных щелей и стрелковых ячеек, где сидели часовые.

В это время опять взвыла сирена, но вскоре заглохла: отбой. У шлагбаума зашевелилась стража. Часовые вылезли из щелей. Подошли начальники колонны.

– Сколько сброда мы привели? Сами толком не знаем. Может, три с половиной тысячи, а может, всего три. Кто знает, сколько их околело в пути? Уже больше недели, как мы на ногах. Ведем их из Ордруфа, из Мюльхаузена, из Берльштедта и Абдероде.

Четверо санитаров быстро зашагали по дороге в лагерь. Встретившись с другими товарищами из команды, они промаршировали к воротам. Мимо них промчался на мотоцикле Райнебот – кто-то из стражи вызвал его по телефону.

Лагерь после отбоя тревоги ожил. Повсюду заключенные собирались перед бараками. Словно кто-то разворошил палкой муравейник, и всюду разговоры, догадки, опасения…

«Куда нас погонят?» – «Мы не выйдем из лагеря». – «Но если мы будем противиться, они расстреляют весь лагерь». – «Говорят, Швааль уже затребовал бомбардировщики с аэродрома Нора!» – «Брось болтать чепуху, дурень, если остались еще самолеты, они нужны на фронте». – «А если нас забросают газовыми бомбами?» – «Ерунда! Это же опасно для них самих».

Тем временем от барака к бараку бегали связные ИЛКа и инструктировали руководителей групп Сопротивления. Те, в свою очередь, помогали заключенным разобраться в обстановке.

– Мы должны оттягивать эвакуацию. Американцы вот-вот подойдут. Есть сведения, что они уже у Эйзенаха и Майнингена.

Прежде чем увезти евреев, нужно было разместить в лагере вновь прибывших.

– Вам больше делать нечего, кроме как везти сюда этот мусор, – ворчал Райнебот.

– Нет места лучше дома, – с издевкой отвечали ответственные за транспортировку. – Распорядитесь убрать трупы с дороги. Люди уже на пределе.

– Этого еще не хватало, – простонал Райнебот. – Сколько там валяется?

– Целый грузовик.

– Ладно, давайте сюда этот сброд. А после нас хоть потоп…

Снова Райнебот примчался в лагерь. Снова толпу изнуренных людей погнали к воротам. Снова комендант прокричал в микрофон:

– Все старосты блоков и внутрилагерная охрана – к воротам!

Снова всполошили всех эти слова. Что случилось? Старосты бросились в канцелярию. Из ворот начала извергаться в лагерь бурлящая масса.

– А пошли вы все к…, с меня довольно! – выругался Клуттиг, глядя на вползавшую колонну.

– Хочешь свалить все на меня? – крикнул ему Райнебот. – А ведь я всего лишь комендант. Как-никак, это твоя служебная обязанность…

– Моя обязанность? Я только второй помощник начальника. Пусть заботится Вайзанг. Он лакает у Швааля столько, что уже из глотки выливается!

Оставив все на коменданта, Клуттиг удалился в офицерскую столовую. Пусть юнец сам справляется с «наводнением».

Несколько спешно вызванных грузовиков остановились у ворот. С машин соскочили эсэсовцы. Райнебот на этот раз не распорядился оцепить аппельплац, и человеческая масса растекалась по всей площади.

– Разместить стадо в блоках, живо! – крикнул Райнебот Кремеру, явившемуся вместе со старостами.

– Блоки переполнены, господин комендант. Не хватает коек и одеял.

– Изволите еще чего-то?

– Где нам размещать людей?

– Меня это не касается! – во все горло заорал Райнебот. – Очистить аппельплац! – И тут же скомандовал внутрилагерной охране: – Двадцать пять человек – на машины! Живо! Подобрать с дороги трупы!

Все проходило в страшной спешке. Грузовики уехали.

С помощью блоковых старост и охранников Кремер направлял новоприбывших большими партиями в баню. Бухенвальдские обитатели налетели на новичков с расспросами: «Откуда вы? Что там, за проволокой?»

Старосты и охранники оттесняли любопытных. Поднялась невероятная толкотня, перед баней образовался затор. Но Кремер сохранял самообладание. В переполненные до предела бараки надо во что бы то ни стало поместить людей. Нельзя было допустить споров, ситуация вынуждала Кремера отдавать безапелляционные приказы. И если какой-нибудь староста в отчаянии вопил: «Куда я их дену? Блок ведь не резиновый!» – Кремер кричал ему в ответ: «Весь лагерь переполнен до отказа, не только твой блок. Вот тебе пятьдесят человек и убирайся!»

Малому лагерю тоже пришлось вместить значительную партию новичков. Часть из них Кремер разместил на свободных местах, которые образовались в еврейских бараках, после того как угнали часть их обитателей. Обычно блоки были четко разграничены по национальному признаку. Теперь же это стало неважным, только бы разместить людей. Кто знает, долго ли еще придется пробыть здесь? Лагерь гудел и никак не мог успокоиться. Лишь к вечеру удалось кое-как распихать пополнение.

Тем временем приехали грузовики с подобранными трупами. Двадцать пять человек из внутрилагерной охраны промаршировали в свой барак. Машины исчезли за оградой крематория. Поляки-носильщики, взобравшись на машины, начали сбрасывать трупы. Мертвецы летели кто головой, кто ногами вперед и глухо стукались о землю; иной, скатившись с выросшей кучи, оказывался в сидячем положении и был похож на пьяного, выброшенного из кабака; иной, перекувырнувшись, с раскоряченными руками и ногами, становился на голову. Иные падали вдвоем, в последнем объятии с товарищем. Другие принимали самые нелепые позы, возбуждавшие истерический смех. Иные, казалось, сами смеялись. С вытаращенными глазами и разинутым ртом летели они вниз… А куча все росла.

Кремера вызвали к Райнеботу. Юнец совсем утратил самоуверенность. Голос его, правда, звучал нагло, но циничных реплик не было слышно.

– Что, разместили ораву? – набросился он на Кремера, едва тот вошел.

– Так точно!

– Ну то-то!.. Теперь слушайте: к утру приготовьте этап десять тысяч человек. Тех, кто годен к походу, понятно?

– Так точно!

Райнебот подошел к Кремеру вплотную, глаза его злобно сверкали:

– Если опять начнутся такие же фокусы, как с евреями, я своими руками повешу вас на воротах, поняли?

– Так точно!

– К утру – это значит: в восемь часов этап должен стоять у ворот. Идите!

Клуттиг, сидевший на письменном столе Райнебота, слез и загородил Кремеру дорогу.

– Где сорок шесть?

У Кремера готово было сорваться с языка: «Не знаю», но он сказал:

– В лагере кавардак. Охрана искала, но никого не нашла.

Клуттиг схватил Кремера за куртку.

– Слушай, парень! – проскрежетал он. – Тебя я приберегаю на десерт. Не думай, что можешь изображать здесь генерала. И не думай, что уйдешь целым и невредимым! Для тебя, Гефеля и поляка у меня найдется в обойме по патрону. – Он сунул Кремеру под нос пистолет. Староста выслушал Клуттига молча. Мелькнула мысль: «Значит, Гефель и Кропинский еще живы!» – Твой жиденок тоже от нас не уйдет! Уберем всех до единого!

– Вы теперь знаете все, что требуется, – вмешался Райнебот и отослал Кремера. Оставшись с Клуттигом наедине, он круто повернулся к нему: – Идиот! Я говорю ему, что поляк и Гефель давно подохли, а ты…

– Как ты разговариваешь со мной, твоим гауптштурмфюрером?

Райнебот криво усмехнулся.

– Отвыкай величать себя «гауптштурмфюрером», сын мой! Скоро придется нам стать вежливыми и… скромными людьми.

В ожидании новостей Бохов сидел в канцелярии. Завидев Кремера на аппельплаце, он перешел в комнату старосты. Когда Кремер с размаху швырнул шапку на стол, Бохов почувствовал, что произошло что-то особенное.

– Что там?

Кремер мрачно усмехнулся.

– Помахал у меня перед носом своей хлопушкой…

– Кто?

– Клуттиг. – Кремер сел за стол и желчно рассмеялся. – А потом Райнебот постарался скорее выпроводить меня, чтобы я не слушал, как баран гауптштурмфюрер болтает лишнее.

– Да в чем дело? – не терпелось узнать Бохову.

Кремера наполняло чувство торжества. Он воздел руки, ему хотелось кричать, радостная улыбка осветила его лицо, но чрезмерный восторг вдруг сменился внезапной усталостью. Кровь отхлынула от напряженных мышц, Кремер опустил руки и поднялся.

– Подожди, подожди, Герберт. Дай мне сначала справиться с тем, что творится у меня здесь, – сказал он и провел ладонями по груди. Затем, обойдя вокруг стола, он обнял Бохова за плечи. – Оба… те, что в карцере… еще живы. Теперь я это знаю. И знаю больше: можно вытащить наших сорок шесть товарищей из нор – их больше никто не ищет.

– Ты знаешь это наверняка?

– Наверняка. – Кремер глубоко вздохнул, складка на лбу обозначилась еще резче. – Колесо завертелось… К утру я должен приготовить этап в десять тысяч человек. Может, удастся затянуть отправку до полуденной тревоги. Тогда мы выиграем несколько часов.

– Сделай все, что можешь, Вальтер!

И вдруг Кремер без всякой связи спросил:

– Где ребенок? Где он, Герберт?

– Не знаю.

Кремер пристально посмотрел Бохову в глаза.

– Отыщи его! – сурово сказал он.

– Зачем?

– Зачем? – раздраженно сказал Кремер. Он сел за стол, сложил ладони и, посмотрев на них, тихо заговорил – Слишком много нам стоил этот малыш. Теперь он должен быть со всеми, как Гефель, Кропинский, как сорок шесть товарищей, как Пиппиг, ты, я… Он должен выйти на свободу вместе с нами или умереть. Но он должен быть здесь! – Кремер ударил кулаком, – Где он? Найди его!

Бохов молчал. Он понимал друга, и требование Кремера находило отклик в его сердце.

Кремер, видя, что Бохов молчит, беспощадно продолжал терзать его.

– Его унес кто-то из вас, кто-то из ИЛКа! Кто?

Бохов пожал плечами.

– Найди его и приведи сюда! Если товарищи вылезут из нор, малыш тоже не должен больше… Кто знает, где он ютится?

– Ты прав, Вальтер, – вздохнул Бохов. – Отчего ему не быть с нами или… Ты прав, Вальтер. Я постараюсь узнать, куда его запрятали.

Кремер медленно поднялся, черты его лица смягчились, он успокоился.

Приказ о подготовке этапа внезапно обрушился на многие блоки. Старосты принесли этот приказ из канцелярии, куда их вызывал Кремер.

– К утру мы должны быть готовы, товарищи!..

Десять тысяч человек! Это означало, что уйдут целые блоки! Все туже затягивалась петля, неотвратимо надвигался последний участок пути. Парализованные приказом, заключенные притихли, однако вскоре вновь засуетились.

– Не пойдем! Уж если умирать, так здесь, в лагере!

Многим старостам приходилось произносить горькие слова, от которых у них самих сжималось сердце.

– Хорошенько подумайте, товарищи! Если в барак придут эсэсовцы, они не станут разговаривать с вами. Я не могу призывать вас остаться, потому что не хочу быть повинным в вашей смерти.

Меж тем повсюду в лагере шли тайные совещания. Связные передавали инструкции руководителям групп Сопротивления.

– Пусть от каждой группы несколько добровольцев отправятся с этапом. Поговорите с людьми. Им выдадут холодное оружие. В пути они попытаются разделаться с конвоем и освободят колонну.

Удастся ли воплотить задуманное? Никто не знал, все лишь пожимали плечами.

Это указание шло от Бохова и Богорского: у них не было времени созывать ИЛК. Руководители вызывали членов своих групп поодиночке на короткую прогулку между бараками или уединялись с ними в уголке спального помещения.

– Хочешь идти?

Молчание, сжатые губы, мысли, тенью скользнувшие вдаль, туда, где жена, дети, мать… или девушка… наконец – кивок или покачивание головой. Некоторые сразу давали решительный ответ – для них не существовало той дали, которую предварительно можно было бы ощупать мыслью.

– Конечно, пойду.

И они добровольно шли на смерть…

Когда Бохов и Богорский после недолгой встречи собирались уже разойтись, Бохов задержал друга.

– Скажи мне правду, Леонид, это ты унес ребенка? Скажи правду?

– Почему ты спрашиваешь? Я сказал тебе правду и говорю еще раз: я не уносил ребенка.

– Это мог быть только один из нас.

Богорский согласно кивнул.

– А ты знаешь, где находится ребенок?

– Откуда я знать, не я его уносить.

Бохов вздохнул. Он не верил Богорскому.

– Ребенка спрятал ты и никто другой. Почему ты не говоришь мне правду?

Богорский огорченно пожал плечами, глядя на недоверчивого товарища.

– Если ты мне не веришь, что ж! Я ведь не могу тебя заставить.

На этом они расстались.

К общему удивлению, вечером после долгого перерыва по радиосети вновь была передана сводка командования немецких вооруженных сил. Швааль распорядился об этом еще днем, когда обсуждал с Камлотом вопрос об отправке этапа.

– Вы все еще намерены эвакуировать лагерь, штандартенфюрер?

Швааль, судорожно сплетя за спиной руки, обошел вокруг стола и не ответил Камлоту.

– Взгляните, черт возьми, на линию фронта! С вашим педантизмом вы еще всех нас отправите в пекло. Мы только теряем время.

– У нас еще есть время! – истерично выкрикнул Швааль. – Наши войска удерживают позиции!

Камлот сухо рассмеялся.

– Надолго ли?

Одутловатое лицо Швааля расплылось, как тесто.

– Не отравляйте и вы мне жизнь! Завтра отправите десять тысяч в Дахау, и баста!

Камлот опять рассмеялся.

– Дахаутцы встретят нас с распростертыми объятиями! А может, они как раз сами уводят свой лагерь и, может, в направлении Бухенвальда? Что за нелепый хоровод!.. Расстреляйте весь сброд здесь, избавьтесь от него сразу!

Швааль готов был вспылить. Он замахал руками на Камлота, затем опять принялся бегать вокруг стола.

– Вы же разумный человек, Камлот. Неужели вы еще полагаетесь на свои части? Это уже не прежняя марка, туда затесалось немало отребья.

– Мне достаточно приказать! – хвастливо заявил Камлот.

Лицо Швааля расплылось в ухмылке.

– Вы так считаете? На мой взгляд, картина несколько иная. Клуттиг с моего ведома приказал вашим проводникам собак разыскать тех сорок шесть негодяев. Они не нашли ни одного!

– Потому что не могли найти.

– Или не захотели… Возможно, я знаю ваших молодцов лучше, чем вы сами… Война проиграна. Не так ли? – Швааль остановился перед Камлотом. – Мы пиликаем на последней струне. Не так ли?.. Кто проигрывает, становится осторожным, будь он генерал или солдат. Может быть, я выражаюсь недостаточно ясно?

Камлот отказывался признать неприятную истину.

– Дайте нам немного отойти от лагеря, и мои молодцы начнут палить, как по зайцам.

Швааль мгновенно ткнул в пространство пальцем, как бы подхватывая на лету это заверение.

– Вот это совсем другое дело!.. Но здесь, в мышеловке, мой дорогой…

– О чем вы только не подумаете!

– Я думаю о многом, – с тщеславием полководца ответил Швааль. – Например… –    Он подошел к телефону и велел Райнеботу огласить в лагере последнюю военную сводку. – Кто проигрывает, – повторил он затем, – становится осторожным. Это относится и к тем, за проволокой. Когда они услышат, что мы сдерживаем американцев, барометр упадет, и завтра утром они пойдут за ворота, как барашки.

С огромным вниманием слушали в бараках военную сводку. Она подействовала на людей так, как того и ожидал Швааль.

В районе Эйзенаха, Майнингена и Готы наступление американцев было остановлено. Заключенные испуганно переглядывались. Что же теперь?.. Для групп Сопротивления по-прежнему сохраняла силу «готовность – два». Они должны все время оставаться в бараках и быть начеку. После указания отправиться с этапом новых распоряжений не поступало. Неужели оперативный план, разработанный для групп еще несколько месяцев назад, был отброшен? Неясной и запутанной была обстановка, а в этот вечер она усложнилась еще больше, когда по лагерю прошел слух, что по обе стороны Эрфурта сброшены американские парашютисты. Новость принесли «прикомандированные», вернувшиеся сегодня в зону раньше обычного. Ее усердно передавали и жадно выслушивали, тем более что она резко противоречила обескураживающей военной сводке. Если слух справедлив, этап не отправят. Над морем отчаяния забрезжил луч надежды. Но как у Эрфурта могли приземлиться парашютисты, если фронт стабилизировался?.. Разве это возможно? Конечно, на войне все бывает. Однако если официальная сводка соответствует действительному положению, для эвакуации еще остается время. И если готовится такой огромный этап, разве не указывает это на подобную возможность? Где же правда? Кто знает наверняка? Кто может внести ясность?

На лагерь опустился вечер. В подвале бани, в кухонном погребе заключенные торопливо откапывали спрятавшихся. Писарь-поляк в Малом лагере по распоряжению Кремера извлек Прёлля из канализационной шахты. Пробравшись в бараки, где старосты были предупреждены Кремером, освобожденные растворялись в общей массе. Некоторые, однако, остались в убежищах, например Рунки, который под полом барака находился в большей безопасности. У Кремера было много хлопот, ему пришлось немало побегать, пока все не было сделано. Возвращаясь в свой барак, он встретил Бохова. Тот шел от Риомана, которого навестил, надеясь, что он подтвердит радостный слух о приземлении под Эрфуртом парашютистов. Но француз смог лишь сообщить, что об этом беседовали в столовой эсэсовцы, ссылаясь на передачу иностранных станций. Значит, известие не было достоверным и не давало возможности составить точную картину положения на фронте.

– Ничего нельзя предпринять, – сказал Бохов Кремеру. – Этап придется отправить.

– А что с ребенком?

У Бохова не хватило мужества разочаровать Кремера, и он солгал:

– Скоро буду знать, где он. Тогда заберу.

– Хорошо, Герберт, хорошо, – кивнул Кремер. – Ребенок должен быть с нами. Это наш долг перед теми двумя, что в карцере, и… перед Пиппигом.

Бохов молчал.

После тревожно проведенной ночи Кремер уже с рассветом был на ногах. В бараках заключенные, которые были назначены в этап, заканчивали последние приготовления. Добровольцы из групп Сопротивления, спрятав под одеждой самодельное оружие, тихо прощались с друзьями. Что, если удастся освободить этап и пробиться к американцам? Сколько эсэсовцев будет в конвое? И куда поведут?

Кремер ходил от барака к бараку.

– Когда Райнебот объявит, выходите. Но устройте сутолоку, понятно? Может, сегодня пораньше начнется тревога и отправление удастся затянуть.

Но все вышло иначе – неожиданно и непредвиденно! Все планы задержать этап полетели кувырком. За полчаса до назначенного срока к воротам подошло несколько сотен эсэсовцев. Они построились шпалерами, карабины на изготовку, у пояса – ручные гранаты. Кованые ворота распахнулись. Через пустынный аппельплац к баракам помчались блокфюреры с дубинками и револьверами в руках. Они без разбора врывались в бараки и дубинками выпроваживали наружу обитателей, словно вознамерясь согнать к воротам весь лагерь. Началось столпотворение. Блокфюреры с ревом носились за разбегавшимися людьми. Больше никакой сортировки транспортируемых заключенных. Только паника, крики, беготня! Людей выталкивали из проходов между бараками на дороги и гнали через аппельплац в открытые ворота. После этого эсэсовцы бегом возвращались в лагерь и выметали новые толпы.

Согнанная масса превратилась в бурлящий водоворот, ею владели страх и отчаянное стремление уклониться от дубинок. Люди кидались за ворота, словно там ждало спасение. Казалось, смерч пронесся над лагерем. Эсэсовские шпалеры протянулись по обеим сторонам гигантской колонны. Когда облава принесла свои плоды, ворота захлопнулись и бурлившая масса потекла по дороге. Конвой почти на всем пути до шлагбаума избивал людей, силясь создать некоторое подобие походного порядка.

Меньше часа бушевала эта буря. Те, кто остался в бараках, не могли ни думать, ни говорить – взбудораженная кровь переполняла сердце и мозг. Люди опускались на столы, на скамьи, на нары, закрывали руками глаза, стараясь прийти в себя.

Через час после ужасной сцены завыла сирена. Завыла словно визжащая женщина, которую тащат за волосы. Воздушная тревога!..

Команда вещевого склада уже несколько дней не работала. Склад был для заключенных хорошим убежищем. Здесь они не подвергались опасности попасть в этап. Но когда утром разразилась буря, их тоже охватило возбуждение. Лишь во время тревоги они успокоились и тут заметили, что исчез Вурах. Спрятался, что ли, негодяй? На складе ли он еще? Кажется, утром он заступил на вахту.

– Доносчик пропал. Вы его не видели?

Никто ничего не мог сказать. Может быть, доносчик находился в зоне, и его вместе с другими прогнали дубинками к воротам? Может быть, он добровольно примкнул к этапу, чтобы уйти от расплаты? Заключенные вернулись ни с чем. Следует ли доложить об этом Цвайлингу? Многие советовали воздержаться. Не трогай, обожжешься! Может, Цвайлинг сам позаботился о том, чтобы сплавить доносчика? Решили молчать.

В группах Сопротивления началось беспокойство. Они требовали оружия. Их нетерпение грозило подорвать дисциплину. Сноситься с группами через связных было уже недостаточно. Все чаще товарищам из ИЛКа приходилось пренебрегать конспирацией. Быстро все обсудив, они решили посовещаться с руководителями групп.

После наступления темноты более ста человек сошлось в одном из опустевших бараков. Кремер тоже принял участие в этом собрании.

Не успел Бохов сказать вступительное слово, как отовсюду послышались возгласы. Участники требовали организовать вооруженное сопротивление дальнейшей эвакуации. Самым нетерпеливым снова оказался Прибула. Товарищи из польских групп поддержали его. Руководители других групп тоже требовали перейти к активному сопротивлению.

– Лучше погибнуть в бою, чем смотреть, как наших товарищей гонят на смерть, – заявляли они. – Сегодня их десять тысяч, а завтра, может быть, и тридцать тысяч! – Возбуждение нарастало. – Возьмемся за оружие! Завтра же!

Кремер, стоявший в стороне, больше не мог молчать.

– Прежде всего не орите! – стараясь перекричать шум, воскликнул он. – Мы не на забастовочном митинге, а в лагере! Вы что, хотите привлечь сюда эсэсовцев? – Мгновенно воцарилась тишина. – Значит, желаете взяться за оружие? Завтра же?.. Скажите пожалуйста! – Насмешка Кремера многим пришлась не по вкусу. Снова поднялся шум. – Дайте мне договорить, черт бы вас побрал!.. В конце концов, мне, лагерному старосте, приходится тащить самый тяжелый воз, и поэтому у меня есть что сказать. Сколько у нас оружия, я точно не знаю. Вам это лучше известно. Но одно мне ясно: оружия не так много, и оно не настолько хорошо, чтобы сразиться с шестью тысячами эсэсовцев. Я знаю также, что начальник лагеря остережется оставить здесь кладбище, если мы не принудим его нашей собственной глупостью.

– Нашей собственной глупостью?

– Вот так лагерный староста!

– Нет, послушайте! Он берет под защиту начальника лагеря!

– Дайте старосте договорить, – вмешался Бохов.

Кремер засопел.

– Не знаю, все ли вы коммунисты. Я – коммунист!.. Слушайте же внимательно, и вы поймете, что я хочу сказать. – Он выдержал паузу. – Мы спрятали здесь, в лагере, маленького ребенка. Наверно, вы об этом слышали. Из-за этого ребенка нам пришлось немало испытать. Из-за него двое наших товарищей сидят в карцере – вы их знаете. Из-за ребенка пошел на смерть Пиппиг. Из-за ребенка многие рисковали головой. Вы сами, сидящие здесь, подвергались из-за ребенка большой опасности. Порой судьба всего лагеря висела на волоске. Что ж, выходит, это была глупость с нашей стороны – спрятать маленького ребенка?.. Если бы, найдя малыша, мы сдали его эсэсовцам, наш Пиппиг был бы жив, а Гефель и Кропинский не сидели бы сейчас в карцере, ожидая смерти. И тогда вам и всему лагерю не грозила бы опасность. Правда, фашисты убили бы ребенка, но это было бы не так худо, а?

Повисла необычная тишина. Все слушали с напряженным вниманием.

– Скажи, вот ты отдал бы ребенка эсэсовцам? – спросил Кремер стоявшего поблизости Прибулу. Молодой поляк не ответил, но Кремер заметил гневный блеск в его глазах. – Вот видишь, как тяжело принимать решение о жизни и смерти!.. Думаешь, мне легко готовить этапы смертников? – Кремер повернулся ко всем: – Что же мне делать?.. Пойти к Клуттигу и заявить: «Я отказываюсь выполнить приказ. Расстреляй меня к чертовой матери!..» Как благородно, а?.. Вы наверняка поставили бы мне памятник… Но я отказываюсь от такой чести и посылаю людей на смерть, чтобы… спасти людей, которых иначе расстрелял бы Швааль! – Кремер всмотрелся в обращенные к нему лица. – Понимаете вы?.. Понять это, конечно, не так легко! И вообще все нелегко. Труден каждый шаг. Ибо теперь мы должны не просто принять решение! Мы не можем просто сделать выбор между жизнью и смертью! Если бы это было так, я сказал бы: «Хорошо, даешь оружие! Завтра начнем стрелять!» Ответьте мне: потому ли мы довели Пиппига до гибели, что спасали ребенка? Ответьте: должны ли мы были погубить малыша, чтобы спасти Пиппига?.. Ну, говорите! Кто даст верный ответ?

Кремер разволновался. Он хотел сказать еще многое, но говорить ему было все труднее, он начал помогать себе руками, но все-таки не находил нужных выражений и терялся все больше и больше.

Люди молчали. Казалось, будто Кремер снимал каждое из своих тяжелых слов с чаши весов и клал его в руки слушателям: возьмите и взвесьте сами! Эти слова отрезвили собравшихся. Обсуждение продолжалось организованнее, чем началось.

Вместе с руководителями групп члены ИЛКа разработали тактику на ближайшие дни. Предложение начать вооруженное сопротивление было отклонено как преждевременное. Обменявшись мнениями, пришли к выводу, что затишье на фронте долго не протянется и что дни фашистов в лагере сочтены. Как ни горько было отправлять еще тысячи на смерть, решили все же продолжать тактику задержек и пассивного сопротивления.

Пришел Брендель из внутрилагерной охраны и что-то зашептал Бохову; на лице того отразился живейший интерес.

– Товарищи! – воскликнул он. – Фронт снова двинулся! Только что получены достоверные сведения! К востоку от Мюльхаузена идут напряженные бои! Лангензальц и Эйзенах пали!

– Тихо! Не орите! Вы с ума сошли! – Кремер кинулся в гущу собравшихся, которые повскакали со скамей, и с трудом восстановил тишину.

На следующее утро Кремер получил новый приказ: в течение нескольких часов подготовить для отправки десять тысяч человек, за которыми должны последовать еще десять тысяч. На тот же день был назначен – отдельно – этап восьмисот советских военнопленных.

В казармах уже раздавались команды. Формировался конвой для больших этапов. Весть о падении Эйзенаха превратила спешное отступление в бегство. Тысячи заключенных уже давно приготовились к походу. Лагерь был весь в движении. В то время как Кремер при содействии блоковых старост и внутрилагерной охраны строил колонну первого этапа, а от казарм к лагерю уже маршировали взводы эсэсовцев, ИЛК собрался в семнадцатом блоке на спешное совещание.

Уход советских военнопленных означал потерю сильных групп Сопротивления. Все же ИДК решил, что военнопленные должны подчиниться приказу. Никто не сомневался, что наступление американцев развивается с каждым часом. Поэтому военнопленные в пути, как только обнаружат близость американских авангардов, постараются одолеть конвой и пробиться к союзникам. Членов групп Сопротивления можно снабдить холодным оружием и несколькими пистолетами. Бохову поручили доставить оружие. Это было решение биться насмерть. Богорский был полон решимости пойти на риск.

Члены ИЛКа разошлись так же поспешно, как собрались.

Французы, поляки, русские, немцы, голландцы, чехи, австрийцы, югославы, румыны, болгары, венгры и многие другие национальные группы должны были сегодня войти в состав этапа. Собравшиеся перед бараками люди суетились, шумели и кричали вперебой на всех языках.

И вдруг в эту лихорадочную суету ворвался вой сирены: воздушная тревога! Ликуя, все бросились назад в бараки. Выстроившиеся было эсэсовцы помчались в казармы. По аппельплацу пробежали шестнадцать человек санитарной команды. Райнебот крикнул им сквозь запертые ворота:

– Убирайтесь назад!

Санитары на миг остановились, потом повернули и побежали вниз по аппельплацу. Заключенные, прильнувшие к окнам бараков, сообщили:

– Санитарную команду больше не выпускают!

Кён велел своим людям возвращаться в лазарет, а сам свернул к канцелярии, рванул дверь в комнату Кремера и радостно закричал:

– Ура, ура! Охоте конец! – Хлопнув дверью, он бросился догонять своих.

За несколько минут в зоне и за зоной опустело. Вдали глухо громыхали разрывы. Стены бараков вздрагивали; заключенные, словно застигнутые грозой, прятались от нее под крышу. Со скатанным наискось одеялом, с кружкой и миской на веревочке, заменявшей пояс, с завязанным пакетом или картонкой под мышкой, каждый прислушивался, ожидая чуда. А что, если американцы ближе, чем можно было надеяться и предполагать? Откуда это буханье и раскаты? Из Эрфурта или уже из Веймара?..

В бетонных убежищах отсиживалось эсэсовское начальство – Швааль, Клуттиг, Вайзанг, Райнебот, Камлот и офицеры частей. Стрелковые ячейки и противоосколочные щели были забиты эсэсовцами. Заслышав гул разрывов, они невольно пригибались. Превосходящая сила держала их под железным гнетом.

Уже час сидели эсэсовцы молча, охваченные страхом, потом еще час. Когда наконец сирена провыла отбой, они повылезали в дикой спешке из-под земли, как испуганные муравьи. Раздались пронзительные свистки, командные выкрики. Снова начали строиться эсэсовские взводы. Швааль и его свита перебрались назад в административное здание. Райнебот поспешил в свой кабинет, и через минуту в громкоговорителе зазвучал его голос:

– Лагерный староста, ведите этап! Сейчас же ведите этап!

Во время тревоги тысячи заключенных клялись, что больше не покинут лагерь. Теперь, повинуясь властному приказу, они покорно потащились к воротам. Никто не вел счета – слишком велика была спешка. Кремер не мешал уходить всем, кто хотел.

– Удирайте, может, вам повезет!

Блокфюреры не появлялись, у них хватало дела на плацу, откуда они гнали толпу. За последней партией ворота захлопнулись.

Некоторые старосты, последовав за своими блоками, добровольно присоединились к этапу; оставшихся Кремер, когда окончился последний натиск, созвал в один из опустевших бараков.

– Сегодня должны уйти еще десять тысяч человек, – сообщил он. У него был очень утомленный вид. На лицах старост недавние потрясения тоже провели глубокие борозды.

– Можем ли мы это допустить?.. В состоянии ли мы оказать сопротивление?.. Кто знает, близко ли американцы? – раздавались голоса.

– Кто знает, – устало сказал Кремер. – Слушайте! Я больше не стану формировать этапы, так и знайте. Воздушная тревога подарила нам драгоценные часы. Может быть, сегодня тревога повторится и эвакуации не будет. А может, фашисты снова устроят облаву как вчера… Пока мы еще во власти эсэсовцев, моя проклятая роль старосты лагеря вынуждает меня выполнять приказы. Поэтому я сообщаю вам приказ о втором этапе, но я больше не буду составлять его, даже рискуя, что нас погонят силой. Вы меня поняли? – Кремер не стал ждать ответа, прочитав его на лицах. – Держитесь! Стойко держитесь! И скажите это вашим.

На пути к баракам старост останавливали взволнованные люди. Противоречивые слухи будоражили заключенных.

– Правда ли, что у Буттштедта выброшен десант парашютистов? И что американский авангард приближается к Эрфурту?

– Знаете ли что-нибудь точно? Выяснили что-нибудь? Верно ли, что сегодня пойдет еще один этап?

Вопросы, надежды, опасения…

Жесткая лагерная дисциплина, все эти годы державшая заключенных под своим гнетом, распалась в хаотической суете последних дней. Никто больше не думал о предписаниях и запретах. Фашисты потеряли власть, и для массы заключенных оставалась только опасность эвакуации или уничтожения.

Бохов с Кремером пошли в барак советских военнопленных. Богорский и несколько руководителей групп Сопротивления уединились с немецкими товарищами в уборной барака. Бохов принес пять пистолетов, которые мгновенно исчезли под одеждой заключенных.

План Богорского был прост. Группы Сопротивления шагают по бокам колонны и прикрывают фланги. Богорский с группой людей – в хвосте. Он рассчитывал, что в конвое будет двести эсэсовцев. Значит, на одного эсэсовца придется четверо красноармейцев. Их задача – молниеносно обезвредить и обезоружить как можно больше эсэсовцев. Остальные должны немедленно ввязаться в бой. Если нападение удастся, этап пробьется в Тюрингский лес и оттуда установит связь с американцами. Если же план не удастся…

– Что ж, – сказал Богорский, – тогда мы будем знать, что выполнили свой долг.

Руководители групп пошли распределять оружие. Богорский остался наедине с немецкими товарищами. Надо было прощаться.

Богорский протянул Кремеру руку и, как в прошлый раз, сказал лишь одно слово:

– Товарищ!

Они молча обнялись.

Грудь Бохова захлестнула горячая волна, когда Богорский безмолвно положил ему руки на плечи. Сквозь хрустальную пленку слез их взоры побратались, обоих всегда связывала братская любовь. Они улыбнулись друг другу.

Заглушая в себе горечь расставания, они оживленно заговорили.

– Я еще должен кое-что вернуть, – сказал Богорский. – Ребенка!

– Он у тебя? – спросил пораженный Кремер.

Богорский ответил отрицательно.

– Значит, все-таки ты стащил его, а мне сказал неправду?.. – воскликнул Бохов.

– Я всегда говорить тебе правда и сейчас говорить в последний раз: я не уносить ребенка. – Он вышел и вскоре вернулся с молодым красноармейцем. – Это он, – указал Богорский на солдата.

Тот, сияя, кивнул. Состоя в команде, обслуживавшей эсэсовский свинарник, он по распоряжению Богорского выкрал малыша и спрятал его в закутке супоросой свиньи. Там ребенок находится и теперь. Никто в команде об этом не знал…

Немного позже Кремер отправился туда. Он и Бохов решили устроить ребенка в тридцать восьмом блоке.

Команда свинарника тоже сильно поредела после этапов. В кое-как сколоченном сарае, куда вошел Кремер, находилось всего несколько заключенных. Он без обиняков сообщил им о цели своего прихода. Для них было полной неожиданностью, что в свинарнике спрятан ребенок.

– Пойдем, – позвал Кремер одного из поляков-свинарей и вошел с ним в хлев. Перед закутком Кремер остановился. – Он тут.

Поляк пополз мимо потревоженной, расхрюкавшейся свиньи. В глубине, под кучей соломы, он в самом деле обнаружил мальчика. Кремер завернул его в одеяло.

Бохов предупредил обитателей тридцать восьмого блока, и они с нетерпением ждали прибытия малыша. Все пошли за Кремером в общее помещение. Бохов взял у Кремера сверток, положил на стол и осторожно развернул одеяло.

Невероятно запущенный и загаженный, лежал перед ними дрожащий ребенок. Потрясенные, все смотрели на него. Мальчик не производил впечатления изголодавшегося: молодой солдат заботился о его питании, но от ребенка шел отвратительный запах. Кремер выпрямился и засопел.

– А ну-ка, приведите его в человеческий вид…

Несколько решительных «нянек» сразу же принялись за дело. Они сорвали с малыша грязные лохмотья и обмыли его. Среди «нянек» был поляк. Он ласково заговорил с мальчиком на его родном языке, растер чистой тряпкой озябшее тельце. Потом ребенка перенесли в спальное помещение и уложили в теплую постель. Смущенные и молчаливые, стояли заключенные. Задумчиво покачав головой, Бохов сказал:

– Много горьких часов доставил он нам. Клуттиг и Райнебот гонялись по его следу. Как почтовый пакет, переходил он из рук в руки. Теперь он у нас и останется с нами до конца.

Возможно, не все поняли, что сказал Бохов. Среди обитателей барака было много новичков – французов, поляков, чехов, голландцев, бельгийцев, евреев, украинцев. Бохов, улыбаясь, обвел взглядом стоявших, и они улыбнулись ему в ответ.

Вторая за день воздушная тревога вновь окутала лагерь тишиной. Она длилась много часов, в течение которых не было слышно ни далеких разрывов, ни гула моторов в небе. Громкоговорители в бараках молчали. Пустынный, оцепенелый простирался аппельплац, где еще несколько часов назад царила дикая суета. Даже часовые на вышках стояли, не шелохнувшись. Все было погружено в могильную неподвижность. Трудно было поверить, что недалеко от лагеря шла война.

Затишье продолжалось до вечера. Когда наконец завыла сирена, повышая тон до дисканта, означавшего отбой, лагерь стал понемногу оживать.

Кремер, во время тревоги находившийся в канцелярии, глянул в окно. У ворот все еще царила тишина, зловещая тишина!.. А ведь должны уйти еще десять тысяч человек… С минуты на минуту Кремер ждал приказа об отправке. И тогда начнется облава, ведь он не составил этапа. Но… ничего не последовало.

Успокаивая себя, Кремер подумал: «Тревога принесла пользу: мы выиграли день. Сегодня уже не будет эвакуации».

Но вот у ворот началось какое-то движение. Работники канцелярии бросились к окнам. Колонна эсэсовцев, выйдя из казарм, шагала вдоль ограды к воротам.

«Что случилось?»

И тут же раздался голос Райнебота:

– Лагерный староста с военнопленными – к воротам!

Кремер посмотрел на громкоговоритель: этого он опасался. Тяжелыми шагами направился он в свою комнату, надел пальто.

Приказ Райнебота взбудоражил лагерь. Из всех бараков выбегали заключенные. Когда Кремер подошел к бараку военнопленных, там уже собралась толпа. Бохов, Кодичек, Прибула и ван Дален протиснулись вперед. Неподвижные, молчаливые, стояли они плотной кучкой. Но вот толпа заколыхалась – из барака вышел Кремер с первой партией советских военнопленных. Колонна сформировалась. Последним появился Богорский. На нем была уже не полосатая одежда заключенного, а – как и на остальных его товарищах – изношенное обмундирование солдата Красной армии.

Военнопленные построились шеренгами по десять человек.

Кремер дал сигнал к выступлению. Он сам пошел впереди. Богорский пропустил колонну: он проверял, как распределены члены групп. Затем повернулся к оставшимся.

– До свиданья, товарищи! – крикнул он по-немецки.

Заключенные кивали в ответ. Члены ИЛКа стояли с непокрытыми головами. Богорский приветствовал их прощальным взглядом.

С военной выправкой, характерным, чуть развалистым шагом промаршировали восемьсот человек по аппельплацу. Из переулков между бараками люди смотрели им вслед. Распахнулись ворота. Колонна остановилась, отбивая шаг на месте, затем вновь двинулась вперед. Как только прошел последний человек, ворота закрылись.

Кремер все еще стоял, держа шапку в руке. Надев ее, он медленно пошел через опустевший плац к баракам…

Второго этапа эсэсовцы не потребовали, и день, как это ни казалось странным, окончился без новых событий.

В следующие дни план эвакуации все чаще проваливался. Полностью очистить лагерь, как предусматривал Швааль, уже не было возможности. Участившиеся воздушные тревоги не раз задерживали готовый к отправке этап на целые часы. Иногда вообще не удавалось сформировать колонну. В промежутках между тревогами заключенных без разбора выпроваживали из бараков и, собрав на аппельплаце достаточную толпу, гнали за ворота. Несмотря на тактику задержек, несмотря на спасительные воздушные тревоги, которые задерживали эвакуацию, эсэсовцам за эти дни удалось собрать и выпроводить из лагеря еще до десяти тысяч человек. Из пятидесяти тысяч под конец осталась двадцать одна. Всякий порядок исчез. С каждым днем все явственнее выступали признаки распада. Все упорнее противились изгнанию оставшиеся. Слухи, которые невозможно было проверить, держали заключенных в постоянном возбуждении. То говорили, будто американцы дошли до Калы, юго-восточнее Веймара, то будто бы американские танки показались северо-восточнее Эрфурта. По другим сведениям, американцы уже ворвались в Буттштедт. Сквозь хаос недостоверных новостей просочился слух, будто эвакуация прекращается и начальник намерен сдать лагерь американцам.

Как-то ранним утром над лагерем без предшествовавшей тревоги появились два американских истребителя. Заключенные выскочили из бараков с криками:

– Вот они, вот они!

Однако самолеты, покружив над территорией лагеря, исчезли.

Иногда во время тревог стояла мертвая тишина, иногда же, едва успевала завыть сирена, тонкие стены бараков содрогались от грохота, словно разрывы бомб и артиллерийские дуэли происходили в непосредственной близости. Заключенные лихорадочно ждали освобождения. Судороги войны передавались лагерю. И опять проходили дни. Истерзанная облавами масса напоминала тело гигантского животного, которое, кровоточа тысячами ран, все же рвется из предсмертной хватки уже подбитого хищника. В самой гуще отчаянной борьбы стояли Кремер, старосты блоков и внутрилагерная охрана.

Пользуясь неразберихой во время одной из облав, Бохов, Прибула и несколько членов польских групп Сопротивления укрылись в операционной лазарета. Еще давно, когда начальник лагеря по настоянию Клуттига приказал искать тайный радиопередатчик, аппарат пришлось разобрать. Однако некоторое время спустя несколько поляков вновь собрали его из заботливо припрятанных деталей. В операционной сохранилась и антенна, хорошо замаскированная на громоотводе.

Когда в лагере бушевали эсэсовцы, мужественные люди посылали призывы о помощи:

– SOS! SOS! Говорит лагерь Бухенвальд! Говорит лагерь Бухенвальд! Помогите! SOS! Говорит лагерь Бухенвальд!

Дошли ли эти призывы?

В ту же ночь члены ИЛКа опять созвали руководителей групп Сопротивления. Снова собрались в одном из опустевших бараков. В связи с уходом советских военнопленных нужно было провести реорганизацию. Группы немцев, французов, чехов и голландцев, предназначенные для атаки района комендатуры, должны были, сверх того, взять на себя задачу советских групп и штурмовать эсэсовские казармы.

Достоверных известий о положении на фронте не было, и тем не менее в самом воздухе чувствовалось, что дни и даже часы лагеря сочтены, что ежедневно, ежечасно можно ожидать ухода фашистов. Фронт был близок, очень близок, тут не могло быть сомнений. Лихорадочные попытки дальнейшей эвакуации, достигшая точки кипения нервозность эсэсовцев, бесчисленные слухи и слушки, участившиеся воздушные тревоги, усиленная активность авиации союзников и, наконец, отчетливо слышные отголоски боев – из всего этого складывалась ясная картина. Решающий час настал.

Бохов так и высказался. Он посмотрел на Прибуду и без всякой связи объявил молодому поляку:

– Своим вечным нетерпением ты часто затруднял нам дело, но, тем не менее, ты всегда соблюдал дисциплину. Я благодарю тебя за это, соратник и товарищ. – Бохов прошел в середину барака и сел на стол, чтобы всем было хорошо слышно. – Вооруженное восстание, – тихо начал он. – Есть два варианта. Если фашисты опрометью кинутся удирать и не успеют ликвидировать лагерь, тогда восстания не потребуется. Если же они в последний час попытаются нас уничтожить, тогда мы должны будем бороться. Во всяком случае, фронт достаточно близок, чтобы отважиться на восстание. Ясно? – Никто не ответил, но все придвинулись ближе. И Бохов еще тише продолжал: – Эсэсовцы вынуждены рассчитывать лишь на собственные силы. Ни армейские части, ни авиация их не поддержат. Нам известно, по каким причинам Швааль до сих пор не уничтожил лагерь. Но не исключена возможность, что он решится на это в последнюю минуту. Может быть, даже завтра… Мы должны быть к этому готовы. – Люди вытягивали шеи, чтобы лучше слышать. – Завтра, товарищи, в любой час «готовность – два» может перейти в «готовность – три». Это значит, что все группы займут свои исходные позиции и что будет роздано оружие. Кроме режущего и колющего оружия у нас есть девяносто карабинов, двести бутылок с зажигательной смесью, шестнадцать ручных гранат, пятнадцать пистолетов и револьверов, а также один легкий пулемет. Это немного! – Бохов оглядел молчаливые лица. – Два фактора помогут нам в борьбе: близость фронта и безголовость фашистов. Удирать они, несомненно, будут опрометью, даже если перед этим постреляют. Ясно? – Бохов прижал ладони ко лбу. – Мы не знаем, как это произойдет. Может, они только начнут круговой обстрел с вышек. Может, нагрянут в лагерь и огнеметами подожгут бараки…

– А может, им, гадам, ничего не удастся, – проворчал руководитель одной немецкой группы.

Это презрительное замечание вывело Бохова из раздумья. Он опустил руки.

– Каким бы способом они ни попытались нас уничтожить, наша борьба должна быть наступательной. Здесь, за проволокой, мы в их власти, наши шансы только в стремительной вылазке.

– А если тройная цепь часовых еще сохранится? – спросил кто-то.

Бохов покачал головой. Вместо него ответил Прибула:

– Фашисты ведь бежать! Все делать быстро. Расстрелять нас и – фюить! Зачем же они еще ставить часовых!

– Верно, – согласился Бохов. – Они будут стрелять и удирать одновременно. Тут уж не останется никаких часовых. Мы должны быстро выбраться из лагеря. Пробить бреши – задача польских и югославских групп.

Руководители этих групп кивнули – они знали свою задачу.

Внезапно раздался предостерегающий возглас товарища, сторожившего у окна. Свет мгновенно потушили.

– Что там?

– В ворота въехал грузовик.

– В нашу сторону?

– Остановился.

– Свет! – крикнул Бохов, и лампочка снова вспыхнула. – Живо по койкам!

Люди кинулись через столы и скамьи, на ходу скидывая одежду, заползли на трехъярусные нары и натянули на себя одеяла.

– Еще один грузовик! Поворачивают влево.

Снова потушили свет. Бохов остался на страже.

В грузовике ехало двое эсэсовцев. В машине сидели Швааль, Виттиг и Вайзанг. Они направлялись к крематорию. Работников крематория всегда изолировали в спальном помещении, если происходило нечто чрезвычайное. Дежурный шарфюрер открыл задние ворота. Швааль со свитой вошел в кремационный зал.

– Растоплены три печи? – спросил он.

– Как приказано, – доложил шарфюрер.

– Начинайте!

Эсэсовцы разгружали машину. Они таскали кипы документов и бросали их в печи.

– Что-то жгут! – сообщил товарищ, стоявший у окна.

Бохов прильнул к щели в маскировочной ставне. Черная труба крематория извергала в темное небо мощные снопы искр. Бесчисленные черные клочья носились в багровом сиянии…

Груду за грудой вносили эсэсовцы документы. Швааль молча стоял со своими спутниками. Он нервно затягивался сигаретой. Когда открывали тяжелую дверцу топки, фигуры людей призрачно озарялись. Шарфюрер кочергой ворошил жар. Швааль что-то пробурчал и взглянул на Виттига.

– Неплохо придумано, а?

Адъютант согласился.

– Теперь не осталось никаких доказательств, – ухмыльнулся довольный Вайзанг.

Почти два часа провел Бохов у окна. Наконец грузовики двинулись обратно. Они выехали за зону, и кованые ворота захлопнулись.

Сноп искр потух, лишь изредка труба последним дыханием выбрасывала язычки пламени.

– Что же они сжигали?

Бохов пожал плечами.

– Это были не трупы…

День начался тревожно. Заключенных, обслуживавших эсэсовцев, не выпустили за ворота, и они возвратились в барак. Новости, которые они накануне принесли, со скоростью вихря распространились по лагерю и взбудоражили всех. Эрфурт якобы пал, и американцы сейчас всего в двенадцати километрах от Веймара. Обстановка с часу на час могла измениться. Ни один заключенный не верил, что фашисты, когда им придется бежать, оставят лагерь в целости. Но никто не верил также в продолжение эвакуации. Американцы были близко, хотя и не настолько, чтобы предотвратить массовое убийство заключенных. Неизвестность и время бежали наперегонки, и каждый час, не принесший беды, казался отвоеванным у смерти.

Бохов решил, что пришло время извлечь Рунки из его убежища. Зачем ему там торчать, если каждый час решался вопрос жизни и смерти? Обросший щетиной, исхудавший, вылез он из подпола под общее ликование. В бараке на его столе сидел ребенок в одежде заключенного, которую кое-как скроили по мальчонке. Его подняли и показали Рунки:

– Наш самый младший товарищ!

Специальные группы внутрилагерной охраны достали из тайников нужные для вылазки инструменты: ломы и кусачки с изоляцией для резки проволоки, находящейся под током. Другие группы бродили по пустырю на северном склоне лагеря. Они проверяли начатую уже несколько недель назад подготовку к прорыву. На неровном пустыре, кое-где поросшем кустами, среди пней валялись доски, брусья, несколько старых, отслуживших свой век дверей и всякий хлам. Эсэсовцы не обращали на них внимания и не догадывались о тайном назначении всех этих будто случайно брошенных здесь деревянных предметов – будущих мостков через рогатки между проволочными оградами…

По баракам в полной боевой готовности дежурили группы Сопротивления… Вдруг раздался гул моторов. Заключенные высыпали из бараков. Тысячами стояли они на дорожках, глядя в небо. Вот они опять, американские бомбардировщики. Два, три, четыре… Они описывают круги над лагерем и сворачивают на запад, в сторону Веймара… Тревогу и на этот раз не объявили. Немного позже вдали послышались разрывы. Может быть, сбросили бомбы на Веймар? Грохот усилился. Глухо и яростно били зенитки.

Кремер, Бохов и еще несколько руководителей групп находились в это время в тесной комнатке лагерного старосты. Напряженно прислушивались они к канонаде. Неужели только кажется, что бои где-то близко?.. В мертвом оцепенении, окружавшем лагерь, было что-то невыносимо зловещее. Люди не произносили ни слова. Перед их глазами тянулся пустынный аппельплац. На вышках застыли часовые. На главной вышке можно было разглядеть фаустпатроны. Стволы пулеметов на других вышках, казалось, ждали только, когда палец нажмет на гашетку. Все вокруг было тихо, мертвенно, грозно…

Бохов был бледен. Он больше не мог ждать. Резко повернувшись от окна, он заходил по комнате. Руководитель одной немецкой группы тоже не выдержал и ударил кулаком по подоконнику.

– Черт!.. Должно же что-нибудь разразиться!

Кремер заворчал.

Бохов остановился и внимательно прислушался. Четко доносились выстрелы.

Внезапно один из руководителей вскочил и указал в сторону забора:

– Там!

Вдоль забора быстрым маршем двигалась рота эсэсовцев в полном обмундировании. Бохов выбежал наружу. Остальные следом. Между бараками стояли заключенные и смотрели, как сбегают эсэсовцы. Они появились и исчезли так же внезапно как порыв ветра. И снова весь лагерь погрузился в мучительное оцепенение. Доносились лишь звуки лязга, грохота и треска. Близко, чертовски близко…

И вдруг, примерно в десятом часу утра, безжизненную тишину разорвал голос Райнебота:

– Лагерный староста и все старосты блоков – немедленно к воротам!

Заключенные, как бы очнувшись, забегали, зашумели. Перед канцелярией собрались старосты блоков, бледные от волнения. Появился Кремер.

– Пошли!..

У ворот им пришлось постоять. Столпившись между бараками, заключенные не отрывали глаз от ворот. Дежурный блокфюрер отпер калитку в воротах. Вошел Райнебот. Один, без свиты. Его губы кривились в странной улыбке.

Кремер вышел вперед, отрапортовал. Райнебот не торопился. Он медленно натянул кожаные перчатки и расправил их на пальцах. Потом заложил руки за спину, с интересом посмотрел в ту сторону, откуда доносилась канонада, оглядел выстроившихся старост и наконец сказал:

– Господа… –    Он цинично ухмыльнулся. – Нам пора уходить… К двенадцати часам в лагере должно быть пусто. – Он взял Кремера за пуговицу. – К двенадцати часам! Вы меня поняли, господин генерал? Ровно в двенадцать лагерь должен построиться. В полной готовности к походу, не то… –    Райнебот изящным движением щелкнул пальцем по пуговице и ушел за ворота.

На обратном пути Бохов, шагая среди старост, обмозговывал возможные варианты. Фронт совсем близко! Несколько часов задержки могут спасти всем жизнь. Однако игривый щелчок Райнебота сигнализировал об опасности. О гораздо большей опасности, чем все предшествовавшие… Нужно было выбрать между нею и той надеждой, которая вместе с канонадой звучала над лагерем.

Перед канцелярией блоковых старост окружили заключенные. Вмиг новость разнеслась по зоне:

– В двенадцать часов лагерь эвакуируется!

Заключенные кричали наперебой:

– Не пойдем! Не пойдем! Не пойдем!

Бохов остался у Кремера.

– Ну что? Что? Готовность – три?

Бохов сорвал с головы шапку и провел рукой по волосам. Тяжко принимать решение, ох, тяжко!..

– Готовность – три?.. Нет, еще нет! Пока еще нет! Подождем!..

Солнце поднялось выше. Голубело небо, веял ласковый теплый ветерок. Весенние лучи приукрасили все вблизи и вдали.

Лагерь будто вымер. Неслышными шагами хищника бродила тишина вокруг бараков. Внутри сидели заключенные и молча ждали.

Многие были уже готовы к походу. В уборных группами стояли люди. Сигаретка ходила вкруговую…

В семнадцатом блоке собрались руководители групп Сопротивления. Члены ИЛКа находились у Кремера. Участники групп сидели в бараках, смешавшись с другими заключенными, и вместе с ними молча ждали.

В самых укромных закоулках лагеря притаились бойцы внутрилагерной охраны, готовые в любой миг выхватить из тайников оружие.

До двенадцати оставалось полчаса.

Риоман раздавал сигареты. Предложил и Кремеру, но тот покачал головой – он не курил.

– У них, видно, еще есть возможность удрать, – сказал Бохов, – иначе они не стали бы нас эвакуировать.

И вдруг у него возникли сомнения. Правильно ли, что руководителей всех групп собрали в семнадцатом блоке? Что, если за отказом лагеря эвакуироваться последует облава? Разве не может тогда случиться, что руководители попадут в руки эсэсовцев? Бохов посоветовался с членами ИЛКа. Еще было время предотвратить опасность. Бохов изменил диспозицию. Он послал одного из членов ИЛКа в семнадцатый блок. Собравшиеся разошлись по своим баракам. Но на случай, если эсэсовцы откроют огонь, новое распоряжение гласило: первый же выстрел считать сигналом к восстанию. Тогда молниеносно должно быть роздано оружие и группы столь же молниеносно должны ввязаться в бой со своих исходных позиций. Совещание было окончено, члены ИЛКа разошлись.

Бохов тоже вернулся в свой барак. Кремер остался один.

Двенадцать часов!

Напряжение достигло предела.

Пять минут первого! Ничего нового. У ворот никакого движения.

Засунув руки в карманы, Кремер шагал по комнате. В бараках царила мертвая тишина.

Десять минут первого!

И вдруг – голос Райнебота в громкоговорителе. Этого ждали, и все-таки он больно хлестнул по нервам:

– Лагерный староста! Прикажите построиться!

Кремер стоял, нагнув голову, словно ожидая удара по затылку. Приказ повторили резче, хлестче:

– Марш к воротам!

Бараки загудели.

– Спокойствие, товарищи, спокойствие!

Четверть первого.

Солнце сверкало. Перистые облачка, радуя взор, плыли по голубому небу.

Двадцать минут первого.

Из громкоговорителя раздался крик:

– Где весь состав лагеря? Немедленно выходить!

Кремер остался на месте. Он тяжело повернулся и сел за стол. Широко раскинув локти, он подпер голову кулаками…

В бараках шум стих. Все прилипли к окнам. Аппельплац был пуст.

Внезапно заключенные в передних рядах бараков пришли в движение. Заглядывая через плечи соседей, все старались рассмотреть, что происходит у ворот.

Кремер поднялся и поспешил к окну.

Две легковые машины въехали на аппельплац и остановились. Из первой выпрыгнули двое: Клуттиг и Камлот. Из второй вышли Швааль, Вайзанг и Виттиг.

И вот гроза надвинулась! Несколько сот эсэсовцев промаршировали через ворота. Камлот отдал какие-то распоряжения. Были установлены пулеметы, вложены патронные ленты. За пулеметами разместилась цепь эсэсовцев с автоматами и фаустпатронами…

Кремер почувствовал, как запульсировала кровь в висках.

Если откроют огонь, прежде всего пострадают передние бараки. Заключенные в панике отпрянули от окон.

– Начинается! Начинается!

Они метались, заползали под столы и скамьи.

Наиболее храбрые все же остались у окон.

– Начальник поехал по лагерю! – закричали они.

Кремер торопливо окинул взглядом представившуюся картину. На главной вышке и на других началась суета. Часовые устанавливали пулеметы и наводили их на бараки.

Кремер выбежал из комнаты.

Машины проехали в глубь лагеря к последним рядам бараков и остановились. Кремер побежал к ним. Первым выпрыгнул из машины Клуттиг и бросился к ближайшему бараку. Это был барак номер тридцать восемь!

Швааль выбрался из машины.

– Почему заключенные не строятся? – заорал он на Кремера.

Клуттиг ворвался в барак. Его глаза за толстыми стеклами очков сверкали; он быстро огляделся. Все заключенные при его внезапном появлении встали. Рунки поспешно спрятался позади. Клуттиг, выпятив подбородок, осматривал безмолвных людей. Вдруг его глаза расширились. Он оттолкнул двух стоявших перед ним заключенных и шагнул вперед. На столе старосты он увидел ребенка! Мальчик задрожал и испуганно ухватился за Бохова, который обнял его. Клуттиг раскрыл рот, и кадык у него запрыгал. Бохов стоял, не шевелясь. Заключенные оцепенели.

– Ах, вот оно что! – взвизгнул Клуттиг.

В ярости он выхватил пистолет.

И тут произошло неожиданное. В одну секунду вокруг Клуттига образовалась пустота, а перед ребенком выросла стена из заключенных. Ни слова, ни возгласа. Немые фигуры, в упор смотрящие на Клуттига.

Он круто повернулся, словно почуяв неладное. Позади его тоже выросла живая стена, загородившая дверь.

Клуттиг был отрезан.

Вокруг нахмуренные лица, опущенные руки, кулаки. Глаза, внимательно следящие за каждым его движением… Клуттиг был похож на пойманного зверя. Он чувствовал, что люди насторожились и готовы броситься на него. Стрелять?.. Он вскинул пистолет.

И тут – новая неожиданность. Заключенные у двери, члены тайных групп, расступились… В этом был безмолвный вызов… На скулах Клуттига вспыхнули красные пятна. У него отнялся язык, во рту пересохло.

– Ах, так!.. Значит… –    прохрипел он и одним прыжком очутился за дверью.

Увидев Кремера, стоящего перед начальником лагеря, несколько старост подошли ближе.

– Почему заключенные не строятся?! – снова заорал Швааль.

Кремер сделал шаг вперед.

– Они боятся штурмовиков, которые обстреливают железные дороги и маршевые колонны.

Швааль пожал плечами и подбоченился.

– Вы находитесь под нашей защитой. Даю вам еще полчаса. Если лагерь не построится, я прикажу очистить его силой.

Подбежал разъяренный Клуттиг, и в тот же миг завыла сирена – так неожиданно, что Швааль, испугавшись, вскочил в машину. Сирена продолжала выть.

– Гауптштурмфюрер! – крикнул Камлот из машины.

С пеной у рта Клуттиг набросился на Кремера и ударил его кулаком по лицу.

– Проклятый пес! – рявкнул он.

Кремер отшатнулся.

Клуттиг впрыгнул в машину, поднял пистолет. Какой-то староста вскрикнул. Но Клуттиг уже нажал на спусковой крючок, потом второй раз, третий… Выстрелы прогремели один за другим. Кремер взмахнул руками, словно собираясь догнать умчавшуюся машину, и упал ничком. Сирена все еще выла.

Из ближайших бараков выбежали заключенные. Бохов протиснулся через толпу и склонился над Кремером.

– Скорей в лазарет!

Перевернув скамью, на нее уложили Кремера и бережно понесли к Кёну.

В бараках возле аппельплаца выстрелов не слышали. Теснясь у окон, заключенные видели только, как прошли в обратном направлении машины. Камлот, проезжая мимо заволновавшихся эсэсовцев, выкрикивал им какие-то приказания.

Вой сирены съежился и затих.

Увидев в окна, что эсэсовцы забирают оружие и беглым шагом спешат за ворота, заключенные возликовали:

– Удирают, удирают!

Подавленные и молчаливые, Бохов и блоковые старосты обступили стол, на котором лежал раненый.

Кён работал уверенно и спокойно. Зондом он извлек из груди две пули. Он продезинфицировал раны, два санитара наложили бинты.

– Опасно для жизни?

Кён молча отошел к раковине, вымыл руки, затем повернулся к Бохову, задавшему вопрос, и отрицательно покачал головой:

– Его не загубит никакой Клуттиг!..

Уже два часа длилась тревога. Заключенные радовались. Где-то в долине, по-видимому, шел отчаянный бой. В воздухе стоял непрерывный гул. Слышны были выстрелы орудий, разрывы снарядов, и казалось, что эти звуки все приближались.

Кремера уложили в комнате санитаров. Кён сидел рядом и ждал его пробуждения. Наконец раненый пошевелился и открыл глаза.

– Ну?.. Что такое? – сердито и удивленно спросил он, увидев над собой лицо бывшего актера.

– Воздушная тревога, – ласково ответил Кён.

– Я хочу знать, что со мной!

– Ничего особенного. Легкий испуг средь бела дня… Ну-ка, старина, выпей вот это! – Кён приподнял ему голову вместе с подушкой и поднес кружку ко рту. – Осторожно, горячее! – предупредил он.

Кремер сделал глоток, посмаковал и с удивлением посмотрел на Кёна. Тот подмигнул ему:

– Лакай!

Кремер жадно пил глоток за глотком и, простонав от наслаждения, откинулся на подушку.

– Откуда у тебя это пойло?

– Ни о чем ты меня не расспрашивай, – загадочно промычал Кён.

Было заметно, как настоящий кофе оказывает свое живительное действие.

– Расскажи, что со мной? – настаивал Кремер.

– Клуттиг пробил в тебе пару дырок. Но, насколько я тебя знаю, денька через три ты опять будешь бегать и орать как ни в чем не бывало.

Упоминание о Клуттиге окончательно привело Кремера в чувство.

– Что происходит в лагере?

– Тревога, я же говорил. Разве не слышишь?

Они прислушались к далекому, а может, и близкому, гулу.

– Что-нибудь еще случилось?

– Да.

– Что?

– Эсэс упаковало свои пожитки и убралось.

Кремер, моргая, смотрел на улыбающегося актера, и вдруг его лицо зло перекосилось.

– Что ты сказал? Только через три дня? Ничего подобного! Я хочу встать, пусти-ка!

Кремер сделал попытку подняться, но со стоном упал назад. Кён дружески усмехнулся:

– Потихоньку, сынок! Потихоньку…

Отбоя все не было. Проходили часы, а тревога по-прежнему сковывала лагерь. К вечеру сирена взвыла снова: вторая тревога! А ведь первая еще не кончилась. Стемнело, и вместе с мраком что-то зловещее вползло в лагерь и притаилось возле бараков. Никто из заключенных даже не думал о сне. Они сидели, не осмеливаясь зажечь свет. Кое-где горели синие лампочки аварийного освещения. Люди вздрагивали и глазами искали друг друга в потемках. Где-то громыхало. Гудение самолетов наполняло воздух, быстро нарастая, чуть не вдавливая крыши. Головы неподвижных, насторожившихся людей поднимались, взгляды устремлялись к стропилам. Гул превращался в грохот, казалось, это мощные крылья самолетов бросают его на бараки, а затем он исчезал во тьме и дали так же быстро, как и появлялся.

И опять томительная тишина. Вернутся ли эти самолеты? Может, это немецкие? Ищут ли они во мраке свои объекты?.. Не тронут ли они бараки?.. Каждая минута словно была заряжена взрывчаткой. Длится еще тревога? Или уже окончилась?.. Вечер сменился ночью.

Перед затемненным административным зданием стояли машины. Была тут и машина Клуттига. Сам он находился в кабинете Швааля вместе с Камлотом, Вайзангом, Виттитом. В углу, позади длинного стола стоял побледневший Райнебот; то, что здесь разыгрывалось, было последней фазой распада. Только что пронзительная трель телефона ворвалась в жаркий спор лагерного начальства. Швааль рванул трубку к уху, рука у него дрожала. Он назвал себя и вдруг заорал:

– Не понимаю, повторите!

Он слушал, судорожно сжимая трубку. Клуттиг подошел к Райнеботу.

– Ты, мешок с навозом! – яростно прошипел он. – Жалкий перестраховщик!

Камлот за рукав оттащил Клуттига.

– Ну! – закричал Клуттиг, когда Швааль швырнул трубку на рычаг. – Что вы, шляпы, теперь скажете?

Физически более сильный Камлот грозно сверкнул глазами и дернул Клуттига с такой силой, что тот повернулся к нему.

– Мы не шляпы, понятно тебе? Швааль прав!

Клуттиг вырвался и оправил мундир. Он дрожал всем телом.

– Прав?.. Этот дипломат, чинуша, тюремный душегуб… –    хрипло выкрикивал он. Переводя взгляд с одного на другого, Клуттиг видел, что все против него. – Подлый сброд все вы! Трусливая сволочь!

– Ты, кажется, считаешь свою взбалмошность мужеством? – сказал Швааль, подходя к Клуттигу. Имея за спиной единомышленников, он держался храбро. – Я рад, что воздушная тревога нас задержала… Господа, я только что получил самые свежие донесения. В Тюрингском лесу гарнизоны наших многочисленных опорных пунктов сражаются с превосходящими силами противника. Самолеты штурмовой авиации расстреляли на веймарском вокзале паровозы… Вот так! Что же дальше?

– Что дальше? – эхом отозвался Клуттиг. – Дальше надо избавиться от лагерных вшей!

Швааль покачал головой.

– Как-никак, эти вши – мое лучшее алиби. – И, разведя руками, обратился к присутствующим: – Мы гуманны, господа! Не правда ли?

– Ты трусливый пес! И достоин только пули!

Клуттиг выхватил из кармана пистолет. Камлот бросился к Клуттигу и ударил его по руке. Клуттиг пыхтел, глаза его за толстыми стеклами то вспыхивали, то гасли. Он сунул пистолет в карман и, прежде чем другие опомнились, выскочил за дверь.

– Ну, только этого нам не хватало! – вздохнул Вайзанг.

Швааль, снова превратившись в начальника лагеря, начал свою обычную прогулку вокруг стола.

– Господа, это последняя ночь. Приготовимся к завтрашнему утру.

Клуттиг гнал машину с затемненными фарами к поселку. Перед домом Цвайлинга он остановился. Гортензия вышла в пальто, накинутом поверх ночной сорочки.

– Ваш багаж, – прошипел Клуттиг и прошел в дом.

Цвайлинг у стола укладывал чемодан.

– Кончай, живо! – властно крикнул Клуттиг пораженному хозяину дома. – Где багаж?

Гортензия соображала быстрее, чем ее муж.

– Вот он стоит. Сейчас, я что-нибудь надену. – Она исчезла в спальне.

– Давай на улицу!

Ошеломленный Цвайлинг все еще моргал. Клуттиг схватил ящик с посудой.

– Ну, берись живей!

Они подтащили ящик к машине. Гортензия вынесла чемодан. Клуттиг отослал Цвайлинга обратно в дом.

– Через десять минут я вернусь и захвачу вас.

Он усадил Гортензию в машину.

Резко затормозив перед своим домом, Клуттиг вбежал в комнату, вынес два чемодана и уложил их в багажник.

– Надо спешить, садись! – торопил он.

– А Цвайлинг?

– Если собралась ждать этого неудачника, тогда оставайся здесь.

Он завел мотор.

– А его чемодан?

– Да плюнь ты на чемодан! – прорычал Клуттиг. – Ну?

Гортензия быстро села в машину и захлопнула дверцу. Клуттигу хотелось рассмеяться, но он только крякнул. Притянув к себе женщину, он жадно приник к ней.

– Почему бы и нет? – прохрипел он.

Гортензия не противилась.

Клуттиг обуздал свой порыв, толкнул женщину назад на сиденье, переключил передачу и выжал педаль газа.

За одним из столиков казино вместе с Майзгайером и Брауэром пьянствовал Мандрил. Пьяная орда блокфюреров и командофюреров подчищала остатки припасов: с полок хватали бутылки и подставляли пивные кружки под краны, пока оттуда еще текло. Кутеж шел вовсю. Эсэсовцы буянили и орали. Майзгайер и Брауэр, охмелев не менее других, поносили трусливого начальника лагеря и Камлота, который ползал перед Шваалем на четвереньках. Прыщавая физиономия тощего Майзгайера побледнела. Сдавленным голосом он болтал:

– Все они дерьмо! Была бы моя власть, ни одного не оставил бы в живых. Завтра надо сматываться, а может, уже и сегодня ночью.

Здоровенный Брауэр брякнул бутылкой о стол.

– Говорю тебе, завтра тюремный душегуб прикажет тебе опорожнить карцер. Летите, пташки, летите!..

Глаза у Мандрила осовели, но он держался прямо.

– Что у меня в карцере, то мое.

– Браво! – крикнул Майзгайер. – Мандрил, ты молодчина! Молодчина, да еще какой!.. Мы все тебя боялись. Молодчина!

Руки Мандрила лежали на столе, как две колоды.

– Что у меня в карцере, того я никому не отдам. Ни Шваалю и никому другому.

Майзгайер ткнул Мандрила в бок и жестом изобразил, как сворачивают шею.

– Справишься?

– Завтра? – спросил Брауэр с заговорщицким видом.

Мандрил покосился на него.

– Сейчас!

– Майзгайер! – крикнул Брауэр. – Мы в деле!

Мандрил грубо притянул Брауэра к себе.

– Трезвым надо быть для таких дел.

– Я полностью трезв, – кивнул Брауэр.

Майзгайер сдвинул фуражку на затылок. Мандрил встал.

Фёрсте услышал, как они приближаются. Он вскочил с нар, на которых лежал одетый, и прижался ухом к двери своей камеры.

Майзгайер вытащил пистолет. Мандрил сунул оружие обратно ему в кобуру.

– В карцере не стреляют.

Вместе со спутниками он вошел в свою комнату. Вынув из ящика тяжелый гаечный ключ и четырехгранный железный прут, он роздал их приятелям.

– Я не выношу крови, – с тусклой усмешкой сказал он.

Они прошли по коридору и отперли одну из камер.

Фёрсте прижался к двери, раскинув руки, словно распятый, и прислушивался.

Четверо находившихся в камере заключенных вскочили, как только отворилась дверь. В призрачном свете синей лампочки они увидели Мандрила и двух шарфюреров.

Брауэр и Майзгайер сбили с ног двоих, другие, не успев понять, что происходит, тоже упали под увесистыми ударами шарфюреров. Эсэсовцы продолжали бить до тех пор, пока не стихли последние хрипы. Обитатели других камер слышали топот, кряхтение, стоны. Один из сидевших рядом с пятой камерой вдруг отчаянно закричал. Его крик звучал неестественно резко и пронзительно. Тут же закричал еще кто-то.

Гефель и Кропинский, вытянув шеи, вслушивались во мрак.

Мандрил отпер камеру и с руганью вытащил оттуда кричавшего. Оба шарфюрера накинулись на его соседа и смертоносными ударами свалили его.

С звериной силой Мандрил поволок кричавшего к решетчатой двери. Зажав голову своей жертвы между железной рамой и дверью, он надавил плечом на дверь. Послышалось хриплое клокотанье, и тело обмякло. Мандрил перетащил задушенного в камеру и бросил его на убитого.

– Не выношу крика, – сказал он и запер дверь.

У Майзгайера кровожадно дергались губы. Брауэр начал было срывать засов у пятой камеры, но Мандрил остановил его.

– Этих я беру на себя. – Одним прыжком он очутился у другой камеры. – Осторожно, здесь шесть штук! – Он прислушался, за дверью было тихо.

Майзгайер и Брауэр приготовились. Мандрил, чуть помедлив, распахнул дверь. Какая-то фигура выскочила из камеры, за нею еще четыре узника, потом еще один. Брауэр взревел. Мандрила сбили с ног, на него навалился клубок человеческих тел. Эсэсовцы, рыча, стали бить по этому клубку. У отчаявшихся заключенных не хватало сил. Мандрил стряхнул с себя нападавшего, уперся ему коленями в грудь и, схватив за горло, ударил головой о цементный пол.

Несколько минут длилась эта ужасная борьба, несколько жалких, истощенных людей остались лежать трупами.

Неожиданный отпор довел Брауэра до остервенения. Опьяненный кровью и алкоголем, он бродил по коридору и орал:

– Где остальные свиньи?

Гефель и Кропинский забились в угол. С искаженными страхом лицами они стояли, готовые к прыжку.

Готовый к прыжку стоял и Фёрсте в своей камере. «Если только войдут… –    думал он, – если войдут…» Но здесь мысль обрывалась. Фёрсте испугался принятого им решения, которое подсказал страх смерти: первого, кто войдет в камеру, он схватит за горло. Однако дверь его камеры осталась запертой.

Зловеще мрачное выползало утро из ночи. Вяло, постепенно сменяло оно черный цвет на тускло-серый. Фёрсте сидел на койке. Всю ночь он ждал смерти, ибо знал, что его, свидетеля, Мандрил не оставит в живых.

Серое утро вползало в камеру Фёрсте. Бледный свет будто сделал стены камеры зрячими. Серые и безмолвные, они смотрели на узника. Беспомощен и беззащитен был этот человек. Тенью жил он в карцере, тенью и умрет. Последние остатки сопротивления иссякли в нем за эту ужасную ночь. И все-таки под пеплом души тайно тлела искра. Надежда раздувала эту искру, и Фёрсте с отчаянием искал возможности спасения. Оставалось для этого не так уж много времени. Чем дальше растекалось утро по стенам, тем короче становился срок. Может, удастся затаиться в камере? Стоит ли хватать Мандрила за горло? Есть ли в карцере уголок, где можно спрятаться? Подгоняемые страхом, одна догадка сменяла другую.

Нечто подобное испытывали и Гефель с Кропинским. Убийственная ночь пронеслась над ними. Они знали, что остались в живых потому, что должны были умереть последними. Они стояли, прижавшись плечом к плечу. В слабом свете заглянувшего в окно утра они видели друг друга, и каждый по выражению лица товарища, как в зеркале, видел свое лицо – болезненно расширенные глаза, в которых светился страх затравленного существа.

– Может, Мандрил тут больше нет? – прошептал Кропинский. – Может, он уже прочь?

– Он еще здесь, – решительно возразил Гефель. – Я знаю, чувствую. Если бы они все сбежали, то ночью прикончили бы нас вместе с остальными. Он еще придет к нам. Сегодня придет… –    Взор Гефеля, блуждая по стенам камеры, остановился на двери. – Смотри, Мариан, мы сделаем так. – Гефель, сжавшись, стал в углу рядом с дверью. – Я буду стоять здесь, а ты там. – Гефель указал на противоположный угол, и Кропинский забился туда. – Когда он войдет, сразу хватай его за горло и дави. Сможешь?

Кроткого Кропинского нельзя было узнать. Он сощурил глаза, выпятил челюсть, руки его медленно сжимались и разжимались.

– Я нагнуться и дернуть его за ноги.

– Нет! – сказал Гефель. – Не так! Когда он войдет, я изо всей силы ударю его в живот. У него перехватит дух, а ты сдавишь ему горло.

Лихорадочно они смотрели друг на друга, по выражению лица товарища проверяя свою волю и силу, потом плотно прижались к стене и стали ждать, что дверь распахнется в любой момент… ждать… ждать…

Рассвело. Ночь была необычайно тревожная, наполненная отзвуками войны. Пал Эрфурт, и тем самым открылась прямая дорога на Веймар. Американцы готовились к решающему удару. Несмолкающий грохот усиливался с часу на час. Район вокруг лагеря становился театром военных действий.

Но никто из двадцати одной тысячи оставшихся в лагере заключенных еще не знал, что в эту беспокойную ночь кровавая смерть носилась по карцеру, не знал, что свирепый Клуттиг удрал первым, а другие эсэсовские офицеры лихорадочно укладывают вещи и держат наготове свои машины. Сегодня у фашистов последняя возможность бежать, иначе их захватят американцы.

Но они еще были на месте. Еще стояли на вышках удвоенные посты часовых. По мере того как светлело, их черные фигуры выступали все более отчетливо, грозные в своей неподвижности, с поднятыми воротниками шинелей.

Стоит дать приказ взяться за пулеметы, фаустпатроны и огнеметы – и десяти минут сосредоточенного огня будет достаточно, чтобы истребить в лагере все живое.

Путем вооруженного восстания предупредить катастрофу – таково было последнее, принятое на рассвете решение ИЛКа. С этой минуты имели силу только приказы Бохова как военного уполномоченного.

По его распоряжению группы не покидали бараков, готовые к действию в любую минуту, а у хранилищ оружия вновь были установлены посты. Стараясь не привлекать внимания часовых на вышках, дозорные внутрилагерной охраны держали под постоянным наблюдением долину на северном склоне лагеря. Их снабдили даже полевыми биноклями.

Вдали непрерывно грохотал и перекатывался гром. Иногда разрывы были так близки, что казалось, снаряды взрываются в сотнях метров от лагеря. Охваченные беспокойством, заключенные рано вышли из бараков. Они стояли на дорогах, недоверчиво поглядывая на вышки и ворота. Вдруг все пришло в движение. В небе промчалась эскадрилья американских истребителей. Заключенные ликовали.

– Летят! Летят!

Однако самолеты исчезли вдали. Бохов тоже выбежал с несколькими товарищами и смотрел вслед уносящимся самолетам. Рядом с ним, сжав губы и засунув руки в карманы, стоял Прибула.

– Почему ты все ждать последней минуты? – мрачно спросил он.

Бохов не ответил. Каждый нерв у него был натянут. Разрывы все учащались. Вблизи и вдали строчили пулеметы.

В девять часов Цвайлинг явился в лагерь. Мюллер и Брендель из охраны держались вблизи вещевого склада, так как им поручили извлечь спрятанные Пиппигом пистолеты. Они наблюдали за Цвайлингом. Что этому гусю понадобилось на складе?

В половине десятого один из часовых прибежал к Бохову и, задыхаясь, сообщил, что с северного склона видны на отдаленном холме танки. Чьи танки? Фашистские? Американские? Бегут они или наступают?.. Это невозможно установить. Значит, опять надо ждать.

Цвайлинг тщетно ждал возвращения Клуттига. Когда настало утро, у обманутого мужа больше не было сомнения, что жена его удрала с гауптштурмфюрером. В поселке уже поднялась кутерьма. У доверху нагруженных машин толкались с бранью и криком шарфюреры, их жены и дети. Покинутый Цвайлинг стоял в комнате. Теперь пора было подумать о собственной безопасности. Растерянно оглядевшись, он излил свое горе в двух словах:

– Подлая сволочь!

Ну ничего, он и без них не пропадет. Его вдруг осенила какая-то мысль, и он отправился на вещевой склад. В канцелярии он принялся ворошить личные документы заключенных. Более получаса он дрожащими пальцами рылся в груде бумаг, высыпанных на стол.

Фёрсте все еще сидел в камере. Он боялся шелохнуться. Для него больше не было выхода, не было спасения. С глубокой грустью он вынужден был признаться самому себе, что годы прозябания в карцере не закалили его и что он менее всего был борцом. Все же он чувствовал удовлетворение, что остался человеком, и скромно радовался тому, что он сделал для Гефеля и Кропинского, которые теперь умрут вместе с ним. Своей смертью он приобщится к великому воинству без имени и числа, к удобренной почве, на которой когда-нибудь расцветет прекрасный мир. Быть может, в этом был скрыт смысл событий, которого он искал. Когда взорвут лагерные ворота, его уже не будет…

Прошло меньше часа после того, как над лагерем промчались истребители, и вот появился самолет, какого заключенные никогда еще не видели. Медленно, на небольшой высоте он скользил то в одну, то в другую сторону. Часовые на вышках с беспокойством следили за ним и что-то кричали друг другу. Заключенные, столпившись между бараками, таращили глаза на редкостную птицу. Это был американский наблюдательный самолет, выискивавший объекты для артиллерийского обстрела. Он произвел впечатление не только на заключенных, но и на эсэсовцев, которые на мотоциклах мчались вдоль ограды, выкрикивая часовым приказы – последние приказы Камлота.

Цвайлинг нашел то, что искал. Но он хотел замаскироваться не только с помощью фальшивых документов. Из кучи старой одежды заключенных он выбрал костюм и переоделся.

Внезапно он вздрогнул. Позади него стоял человек. Вурах! У Цвайлинга волосы встали дыбом, словно он увидел привидение.

– Что вам здесь надо?

Вурах, который выполз из своего убежища, увидел гауптшарфюрера в одежде заключенного, зашипел:

– Так вот как ты устраиваешься, пес!..

Цвайлинг отпрыгнул:

– Убирайтесь!

Вурах угрожающе нагнул голову. Цвайлинг выхватил из кармана пистолет.

Мюллер с Бренделем услышали выстрелы.

– Что это значит? – Они переглянулись. – Бежим туда!

Они бросились в здание и взлетели по лестнице наверх – склад был заперт. Ногами они выломали дверь.

– Руки вверх!

Все еще держа пистолет, пораженный Цвайлинг поднял руки. Мюллер и Брендель подскочили к нему.

На полу лежал мертвый Вурах.

У себя в кабинете Швааль, бледный как мел, с трясущимися щеками кричал на Камлота:

– Вы с ума сошли?!

Камлот отдал приказ открыть огонь по баракам за четверть часа до ухода частей.

– Немедленно отмените приказ! Из-за вас мы попадем на виселицу!

– Иди ты… –    яростно выругался Камлот. – Так или иначе, все летит к черту!

– Подлая свинья! – рявкнул Вайзанг.

Камлот ткнул его в толстый живот с такой силой, что тот еле устоял на ногах.

– Хозяйничайте тут как знаете! – Камлот надвинул фуражку на лоб. – Я смываюсь.

Швааль обессиленно опустился в кресло. За окном взревела машина Камлота. Неподалеку прогрохотали три или четыре разрыва. Швааль вскочил и растерянно посмотрел на Вайзанга.

– Ну? Что дальше?

Вайзанг беспомощно покачал головой. Швааль бросился к письменному столу, выдернул ящики и стал набивать карманы бумагами, документами. Затем набросил на плечи шинель и нахлобучил фуражку.

– Пошли скорей! – прохрипел он.

Райнебот видел в окно, как умчалась машина начальника лагеря.

– Швааль удирает! – крикнул он Мандрилу, который находился с ним в комнате.

Дрожа, Фёрсте стоял в камере. Он услышал в коридоре тяжелые шаги Мандрила. Засов отодвинулся.

– Выходи!

На сером лице Мандрила Фёрсте прочел некоторое возбуждение. Неспособный к сопротивлению человек послушно выскользнул из камеры. В коридоре валялись трупы убитых ночью. Мандрил кулаками направил Фёрсте в свою комнату и указал на дощатый ящик.

– Все уложить!

Сердце у Фёрсте трепыхалось от страха. Он послушно начал опорожнять полки и шкафы.

Мюллер и Брендель загнали Цвайлинга в угол. Мюллер сдвинул в сторону письменный стол и откинул ковер. Брендель сторожил Цвайлинга, наведя на него отобранный пистолет. Когда Мюллер стамеской вскрыл пол, Цвайлинг вытаращил глаза при виде спрятанного оружия.

– Удивляешься, а? – презрительно усмехнулся Брендель.

У Цвайлинга запрыгала челюсть.

– Этого я… не… знал.

– А мы-то тебе и не сказали! – издевался Брендель. Мюллер сунул пистолеты под нос Цвайлингу.

– Как-никак, задница эсэсовца – самая надежная крышка… –    Мюллер спрятал пистолеты в карманы. – Мы слишком рано их достали. Еще нет приказа. Что делать?

Брендель пожал плечами.

– Подождем, пока придет приказ.

– А куда денем этого?

– Он тоже подождет. Это наш первый пленный.

У Цвайлинга подогнулись колени.

Брендель подхватил его и приставил к стене.

– Стой прямо, балда!

Прильнув к окнам, заключенные наблюдали за воротами.

Там шла какая-то возня, шарфюреры вытаскивали из административного здания ящики и укладывали их на грузовик. От здания к машине и обратно сновал Райнебот, распоряжаясь погрузкой. Из карцера вышел Мандрил и бросил в машину какие-то пакеты.

– Укладывают пожитки! – перешептывались взволнованные заключенные.

В груди Фёрсте шла отчаянная борьба. То, что он делал, было его последней работой. Мандрил готовился к бегству. Все мысли Фёрсте сосредоточились в поисках последнего шанса на спасение. Где он? Как только Мандрил ненадолго оставлял его одного, Фёрсте, притворяясь, что усердно трудится, искал лазейку. Забаррикадироваться в одной из камер, спрятаться где-нибудь в карцере или убежать? Тут он заметил то, чего ранее не обнаружил в своем лихорадочном возбуждении: снаружи в двери торчал ключ. Дрожь пронизала Фёрсте. Что, если в этом спасение?

В комнату торопливо вошел Мандрил. С ним – два шарфюрера. Они потащили ящик к грузовику.

За несколько секунд Фёрсте принял отчаянное решение. Метнувшись к двери, он выхватил ключ и заперся изнутри. Дрожа всем телом, он прижался у двери к стене. В висках больно стучало. Мандрил должен был вот-вот вернуться… В эту страшную минуту что-то произошло! Неожиданно раздался низкий глухой звук. Он быстро нарастал и, достигнув полной силы, загремел, словно трубы Страшного суда. Это была особая сирена, предупреждавшая эсэсовцев о приближении противника. От ее ужасного рева у заключенных спирало дыхание в груди. Бохов с товарищами выбежали из бараков. В эсэсовском поселке все перемешалось. Грозный вой вымел эсэсовцев из казарм. Кое-как построившись, они уходили по дороге. Шарфюреры разбежались. Забитый доверху поклажей грузовик у ворот сделал слишком крутой разворот и врезался в толпу на дороге. Райнебот что-то кричал. Мандрил бросился назад в карцер и, увидев, что дверь заперта, замолотил по ней сапогами.

Прибежал Райнебот.

– Едем, едем! – закричал он и, не дожидаясь взбешенного Мандрила, выбежал обратно. Рывком завел мотоцикл, обернулся и еще раз крикнул:

– Мандрил!

Райнебот уселся и крутанул ручку газа. Подбежавший Мандрил успел прыгнуть на заднее сиденье. Машина с ревом умчалась…

Фёрсте в углу запертой комнаты упал на колени. Последние его силы излились безудержными слезами, и спасшийся от смерти человек сам не знал, что это сладчайшие слезы в его жизни…

Гефель и Кропинский стояли у двери своей камеры, готовые броситься на того, кто войдет. Они слышали шум, суету и ужасный трубный звук. Слышали голос Райнебота и рев Мандрила, слышали, как он дубасил по двери… Но вдруг грохот и крики в коридоре смолкли. Кропинский стоял в углу, и его руки, как раскрытые клещи, кого-то подстерегали в непонятной тишине. Оба обреченных не смели дохнуть и тем более не смели предаться крошечной надежде, которая, как робкий зеленый росток, пробивалась в их сердцах.

Сирена все еще состязалась с грохотом и треском битвы, а руководители групп уже мчались к семнадцатому блоку. Дороги кишели заключенными. Все бойцы, как Бохов и члены ИЛКа, которые тоже спешили к семнадцатому, были полны решимости.

Час настал!

Тот час, когда неодолимая сила заставляет медный колокол пробить двенадцать раз. Его оглушительные удары разрушили прежнюю действительность, и на ее руинах появилась новая, выражавшаяся в коротких приказах, которые отдавал Бохов.

– Готовность – три! Раздать оружие! Группам занять исходные позиции! Наступать немедленно! – приказал Бохов.

Прибула потрясал кулаками. От радостного волнения он не мог говорить, хотя ему хотелось кричать. Он умчался вместе с руководителями групп.

В блоках раздалась громкая команда:

– Всем группам построиться!

И прежде чем пораженные люди поняли, что происходит, перед бараками уже стояли построившиеся отряды. Не обращая внимания на изумленные возгласы, группы бегом ринулись с места. Они направились к определенным баракам, вниз к лазарету и к люкам водопроводной и канализационной сети. Там их поджидали бойцы внутрилагерной охраны. Они вскрывали полы, разрушали каменную кладку, кирками и лопатами разгребали засыпанные ямы, и на свет появлялось оружие, оружие, оружие!

Прибула и его товарищи из польских групп разбили цветочные ящики на окнах лазаретных бараков и сорвали с карабинов промасленные тряпки.

Одна группа с пулеметом направилась в канцелярию. Его установили и в комнате Кремера, расположенной напротив административного здания и ворот. Здесь принял командование Бохов.

Во всем лагере поднялось невероятное возбуждение.

За считаные минуты оружие было роздано, и группы заняли исходные позиции. На северном склоне загремели первые выстрелы, и пули засвистели над головами испуганных часовых.

Штурм начался!

Группы на северном склоне бросились через пустырь к ограде. Отряды немцев и югославов огнем по ближайшим вышкам защищали фланги. Группы поляков с Прибулой во главе накидали доски на рогатки. В пяти-шести местах одновременно перерезали проволоку, и с воинственными криками Прибула с бойцами поползли в бреши. С отдаленных вышек их обстреливали из пулеметов, но группы немцев и югославов не зевали и отвлекали внимание часовых, неистово швырявших во все стороны гранаты. На вышки бросали зажигательные бутылки, которые взрывались с громким треском. Взметнувшееся пламя сгоняло часовых вниз. Прибула с товарищами ворвались на одну из вышек. Часовые от испуга успели сбежать в близлежащий лес. Прибула повернул пулемет и зачастил торжествующими очередями по другим вышкам.

Одновременно с прорывом на северном склоне начался штурм ворот. В комнате Кремера Риоман, установив точный прицел, дал первую очередь из пулемета по главной вышке. Разбитое стекло осыпало его осколками. Один из часовых, взмахнув руками, свалился на мостки. Остальные пригнулись, напуганные внезапным огнем.

Прошли секунды, и из передних бараков, подгоняемые многоязычными боевыми кличами, выскочили сидевшие в засаде вооруженные люди – немцы, французы, чехи, голландцы. Все они помчались через аппельплац.

Пулемет Риомана строчил по вышкам, расположенным с обеих сторон административного здания, под прикрытием его огня группы внутрилагерной охраны добрались до ворот. Ломами они взломали кованые створки.

– Прекратить огонь! – крикнул Бохов Риоману, и пулемет мгновенно смолк.

Бойцы особых отрядов в тот же миг бросились к лестницам, которые вели на главную вышку, а сотни участников других групп, выбежав за распахнутые ворота, кинулись вправо и влево вдоль ограды. Эсэсовцы бросали в них гранаты, стреляли из пулеметов, но они, как шершни, врывались на вышки. Боевые возгласы и грохот смешивались с шумом битвы в долине. К небу взлетали буро-желтые грибы дыма. Самолет-наблюдатель показался снова, теперь он чертил медленные круги почти над самым лагерем. Неподалеку пикировали штурмовики. Отчетливо слышались разрывы – самолеты обстреливали удиравшие фашистские танки.

Часовые, покинутые начальством на произвол судьбы, растерялись и не могли устоять перед натиском. Годами копившийся гнев заключенных был подобен динамиту. Зажатые между фронтом, теперь уже зримым, и тысячами разъяренных узников, чья боевая мощь возрастала с каждым захваченным карабином, с каждым выведенным из строя пулеметом, часовые уже не обладали решимостью сопротивляться налетевшему вихрю. Кто не успел убежать, тех брали в плен, кто не желал сдаваться, тех приканчивали. Боевые группы захватывали одну вышку за другой и тотчас ставили на них свои посты.

Внезапно исчез Кремер. Кён, занятый ранеными, закричал на санитаров:

– Куда вы, идиоты, смотрели? Два огнестрельных ранения легкого! Хотите, чтобы он истек кровью? Бегом! Разыщите его! Притащите сюда!

Как он умудрился уйти?

В одних штанах и рубашке, накинув на плечи пальто, Кремер выждал минуту, когда рядом никого не было, и выбрался наружу. Далеко он не ушел. Кряхтя, спотыкаясь, он ввалился в тридцать восьмой барак и опустился на скамью. Заключенные, не принадлежавшие к боевым группам, обступили его.

– Откуда ты взялся?

Кремер тяжело дышал, глаза его лихорадочно блестели.

– Дружище Вальтер, возвращайся немедленно в лазарет!

Кремер сердито отстранил Рунки, который пытался его поддержать.

– Лапы прочь!

Рунки не отставал.

– Ты опасно ранен.

Подошли другие, все хотели помочь раненому.

– Убирайтесь! – зарычал Кремер. – Я останусь здесь!

Он поглядел на заключенных, но понял, что они боятся за него, и стал внимательно прислушиваться к треску и грохоту, доносившемуся извне.

– Проклятие! Надо же, чтобы меня под самый конец…

– Вальтер, ты поправишься, если будешь беречь себя. – Рунки ласково положил руку ему на плечо.

– Где червячок? – спросил Кремер. – Малыш где? Ведь я принес его к вам. Где он?

– Да здесь, Вальтер, здесь!

Несколько человек побежали в спальное помещение. Мальчика принесли и поставили его возле раненого старосты.

Черты Кремера смягчились. Он тихо засмеялся и погладил детскую головку.

– Маленький майский жучок!..

– Оставьте меня здесь, товарищи! – сказал он вдруг умоляющим тоном. – Оставьте у себя. Мне уже гораздо лучше.

Заключенные принесли тюфяк и подложили Кремеру под спину. Откинувшись, он улыбнулся хлопотавшему Рунки.

– Ну, Отто, старый дружище…

Рунки, сияя, гладил его по плечу.

Как всегда, когда людям хочется многое друг другу сказать, не хватало слов. Но и в грубоватом голосе Кремера, и в неуклюжей нежности Рунки отражались те великие события, что свершались в эти минуты вблизи лагеря.

Кремер закрыл глаза.

Когда Риоман выпустил по вышкам первую очередь, когда раздался тысячеголосый крик и толпа помчалась через аппельплац, Фёрсте, все еще лежавший в изнеможении, вскочил на ноги. В окно он увидел, что люди пошли на штурм, и крик, которым он приветствовал это невероятное событие, чуть не разорвал ему грудь. Не успели еще восставшие взломать железную дверь карцера, как Фёрсте бросился из комнаты и, спотыкаясь о трупы, подбежал к камере номер пять.

Гефель и Кропинский молотили по двери и кричали. Фёрсте рванул засов, но камера оказалась запертой. Как из-под земли вдруг появились Бохов, Риоман, Кодичек, ван Дален. При виде валявшихся трупов они остановились. Бохов закричал в полумрак коридора:

– Гефель, Кропинский! Где вы?

– Здесь! Здесь!

Фёрсте шагнул навстречу:

– Дверь заперта, и у меня нет ключа!

Бохов подошел к камере.

– Это я, Бохов, слышите меня?

– Да, да, да!.. О господи! Герберт! Да, да, да, мы тебя слышим.

– Отойдите от двери. Я разобью замок пулями! – Бохов вынул пистолет. – Внимание, стреляю!

Прогремели выстрелы. Бохов расстрелял целую обойму. Все вместе они трясли и дергали дверь. Развороченный замок качался и дребезжал. Гефель с Кропинским навалились на дверь. Она распахнулась, и оба узника, не удержавшись на ногах, вывалились в коридор. Их успели подхватить. Тяжело дыша, Гефель повис на руках у Бохова…

Сотни заключенных взобрались на крыши бараков. На дорогах кишели толпы. Там, откуда был виден забор, возбужденные зрители наблюдали, как их товарищи, вырвавшиеся за проволоку, мчались дальше, поднимались на лестницы вышек, а затем врывались на верхние площадки.

– Наши занимают вышки!

Сотни людей бежали по пустырю северного склона. В долине у Готтельштедта горела мельница. В той стороне все чаще грохотали разрывы. Дым и пепел поднимались к небу. Вооруженные палками и камнями, всем, что можно было подобрать в пути, заключенные устремлялись к ограде, перебирались через рогатки, лезли в бреши. Пленных эсэсовцев затаскивали в лагерь и под ликующие возгласы гнали в обнесенный колючей проволокой семнадцатый блок. Здесь уже стояла с трофейными карабинами стража. Мюллер и Брендель впихнули в этот барак полумертвого от страха Цвайлинга, своего первого пленника.

Прибула с отрядом умчался в лес, в сторону Готтельштедта.

Тем временем Бохов с товарищами перенесли Гефеля и Кропинского в комнату Мандрила. Карцер наполнился восставшими. Убитых перетащили из коридора в прачечную. Гефель и Кропинский сидели на койке. Фёрсте принес им воды. Жадно глотали обессиленные люди живительную влагу.

Прибежал связной и доложил Бохову, что заняты все вышки.

В порыве радости Бохов прижал к себе Гефеля и Кропинского.

– Свобода! Свобода! – кричал он им и смеялся, смеялся, потому что больше ничего не могло поместиться в его груди в те минуты.

Потом вместе с членами ИЛКа он побежал в другое крыло административного здания, в кабинет Райнебота.

На главной вышке один из бойцов сорвал знамя со свастикой и поднял на мачту раздобытую где-то белую скатерть.

Бохов быстро освоился с радиоаппаратурой, включил микрофон, и его голос, проникая во все бараки, разнесся по лагерю.

– Товарищи! Победа! Фашисты бежали! Мы свободны! Вы меня слышите? Мы свободны!

Этот пронзительный крик словно разрывал ему горло.

Бохов, всхлипнув, прижался лбом к аппарату, и овладевшее им чувство счастья вдруг излилось слезами, которых он больше не мог сдержать.

Услышав голос Бохова, заключенные в бараках повскакали с мест. Его слова отозвались тысячеголосым эхом. Оно не стихало, рождаясь вновь и вновь.

– Свобода! Свобода!

Люди смеялись, плакали, плясали! Словно обезумев, вскакивали они на столы, что-то кричали. Их ничто не могло удержать. Из всех бараков повалила толпа. Подобно гонимой штормом волне, опьяневшая масса захлестнула аппельплац и в едином порыве устремилась к воротам!

Не для того, чтобы бессмысленно бежать куда глаза глядят. Нет, ради того лишь, чтобы вкусить хмельную радость – наконец, наконец-то прорваться за ненавистные ворота, в раскрытые объятия свободы.

Всеобщее ликование охватило и тех, кто только что сидел подле Кремера. Все выбежали из барака.

Свобода! Так огромна была их радость, что они забыли о раненом. Кремер и смеялся и ворчал.

– Бросили нас! Черти полосатые, взять нас с собой забыли! – вдруг закричал он так неистово, что малыш громко заплакал от испуга. – Кричи! Ну, кричи!.. Пойдем, будем кричать вместе со всеми! Ведь все кричат! Слышишь?

Он подхватил плачущего ребенка, как сверток, под здоровую руку и, шатаясь, вышел наружу.

Его окружили ликующие заключенные. Они поддержали его и попытались отобрать плачущую ношу.

– Лапы прочь! – огрызнулся он и, пыхтя, счастливый, поплелся на аппельплац.

Там он застал Бохова, беспомощно взиравшего на людскую лавину, которой они открыли преграды.

И еще увидел Кремер – сердце замерло у него от дикой радости…

– Андре! – закричал он. – Андре! Андре! Мариан!

Голос Кремера не услышали среди общего гула, но его самого уже заметили.

– Вальтер! – радостно воскликнул Гефель и заковылял к нему с болтавшейся еще на шее веревкой.

– Возьми у меня малыша, он тяжелый.

Подбежали товарищи. Риоман и ван Дален поддержали ослабевшего Кремера. Гефель взял у него ребенка. Тот завопил еще громче, когда бородатый дядя прижал его к себе. Гефель покачнулся. Кропинский осторожно отобрал малыша. Смеясь, выкрикивая немецкие и польские слова, он показывал всем драгоценную ношу. Никто не знал язык поляка, и все же каждый его понял. Внезапно он побежал, держа перед собой ребенка, к воротам, в бушующий поток.

– Мариан! – крикнул ему вслед Гефель. – Куда ты бежишь?

Но водоворот уже поглотил его.

Кропинский поднял малыша над собой, чтобы его не раздавила бурлящая масса.

Как ореховая скорлупка, покачивался ребенок над волнующимся морем голов. Вот он уже миновал горловину ворот, и поток принял его на освобожденные воды и понес неудержимо вперед.

Шесть рассказов о Бухенвальде, написанных «Заключенным Бухенвальда № 2417»

«Доступ» в лагерь Бухенвальд

Мы прибыли в Бухенвальд 4 ноября 1937 года. Я чувствовал легкое превосходство над остальными, ибо в 1933 году уже познакомился с двумя концлагерями (Кольдиц и Заксенбург). Что нового мог предложить мне Бухенвальд? Но очень скоро чувство превосходства исчезло. Первый же день оставил неизгладимое впечатление, что лагерь Бухенвальд 1937 года не идет ни в какое сравнение с лагерем Кольдиц 1933 года. Фашизм шагнул вперед. На веймарском вокзале нас встретил конвой эсэс. Местное население смотрело враждебно. Десять километров до лагеря мы проехали в закрытой полицейской машине. С нами в лагерь возвращался один молодой политзаключенный, которого возили в Веймар на допрос полиции. Мы засыпали его вопросами, свойственными новичкам. В ответ на наше любопытство он посмеивался и давал короткие ответы. Как кормят и обращаются? Ответил иронично: «Хорошо, очень хорошо». Освобождения? «О да, освобождения тоже бывают. Раз в три месяца». Мы смутились. Парень ухмыльнулся с видом умудренного опытом заключенного. В Эттерсберг прибыли в полдень. Нас выпустили перед зеленым бараком, где размещался политический отдел, и с этого момента все происходило в спешке. В спешке нас загнали в барак и выстроили в длинном коридоре, лицом к стене. Руки на затылке. Печально известное «саксонское приветствие»[11]. Так мы простояли много часов. Руки затекли и начали неметь. Ноги болели, от голода противно урчало в животе. Работавшие здесь эсэсовцы и офицеры гестапо бегали туда-сюда и кричали. Мы получали то пинок под зад, то кулаком по шее. Постепенно мы привыкали к воздуху, которым придется дышать долгие годы. Приемные формальности, сопровождавшиеся побоями, длились до вечера, пока нас наконец не переместили в лагерь. В лагерь…

Стояла кромешная тьма, и моросил мелкий дождь, который проникал в каждую пору. Насколько позволял тусклый свет пары ламп, мы разглядели жалкий проволочный забор и примитивные вышки, наподобие охотничьих. В остальном перед нами простиралась непроглядная тьма, в которой получилось рассмотреть детали, только когда привыкли глаза привыкли к темноте. Но волнение от пережитого и неуверенность в завтрашнем дне завладели нами настолько, что мы с трудом могли воспринимать окружающую нас обстановку. Мы бежали. Увязая по щиколотку в слякоти, бежали очень долго, подгоняемые эсэсовцами. И все же взбудораженные органы чувств реагировали особенно остро на мелочи. На мелочи, пустяки, незначительные подробности. Никогда не забуду те первые впечатления. В округе мы не видели ни одного живого существа. Тусклый красный свет от редких ламп позволил разглядеть несколько прогнивших и заброшенных лачуг. Кругом стояли высоченные деревья. Мне показалось, что на ветвях висит нечто черное. Я не мог разглядеть, потому что мы не столько бежали, сколько перепрыгивали одну за другой ямы с грязью. Но затем я что-то услышал. Звук исходил от деревьев. Глухой стон или тихое поскуливание. Внезапно я понял – это люди! Они висели там на деревьях, совершенно одни, в этой глуши, в безысходном одиночестве. Я еще помню посетившее меня чувство, когда мы вошли в лагерь: будто в тот миг, когда за нами захлопнулись тяжелые ворота, мы покинули знакомый и родной нам мир и оказались в местности, не имеющей ничего общего с белым светом и человечеством. Словно тот пустырь под предательской моросью, с высокими черными деревьями и стонущими, скулящими существами был преддверием царства смерти и разложения. Безнадежность, какую я никогда больше не испытывал, охватила меня.

Днем – непосильная работа в грязи и слякоти, а ночью нам не давали спать

Мои товарищи просят рассказать о событиях, нарушавших скучное однообразие повседневной жизни в лагере. Но я расскажу о событиях, которые в 1937 и 1938 годах нарушали наши ночи и наш сон. Следует вдуматься, как протекал рабочий день в лагере, и я вынужден, дорогой читатель, немного подстегнуть твое воображение. Как выглядел лагерь в указанные годы, то есть в период строительства? Это была непроходимая грязная пустошь на вершине Эттерсберга.

Вечные дожди, не затихавшие ни зимой, ни летом, превратили почву под вырубленными деревьями в трясину из вязкой желтой глины. По этой глине мы ходили днем и ночью, увязая в ней по щиколотку. Она прилипала к нам, как клей к мухам. Глина на обуви, на одежде, на руках, на лице. Мы приносили ее с собой в бараки, на лавки, на которых сидели, на столы, за которыми ели. Мы тащили ее с собой в кровати. Семь месяцев мы жили без воды и не могли мыться. При помощи столового ножа или деревянной палки мы отскребали глину с рук и одежды. Мы смердели от грязи. Полотенцами и носовыми платками нам служило старое тряпье или обрывки газет. Почти каждый из нас страдал от гниющих ран, экзем, язв на руках и ногах. Грязные бинты клочьями висели на израненных конечностях. Гноящимися руками, покрытыми ранами, мы ели и работали. Работали! Боже, эта работа! Мы вкалывали так, что обливались потом на лютом морозе. Горе тому, кто осмеливался размять ноющую спину и сделать два вдоха – приклад винтовки или ботинок эсэсовца тут же оказывался у его поясницы. Еще нам приходилось переносить тяжелые грузы. Словно вьючные животные таскали мы на себе бревна, доски и камни, по щиколотку утопая в грязи. Переносили огромные стволы столетних буков, по двадцать-тридцать человек на один ствол. Колонны двигались по грязи и навозу как многоножки. Раз-два, раз-два, налево! Сгорбившись и хрипя от непосильной тяжести – раз-два, раз-два, налево. Всех, кто привлекал к себе внимание во время работы, вечером наказывали. Кому «везло», тот, перегнувшись через «козла», получал двадцать пять ударов плетью по голым ягодицам. Удары кнута разрывали плоть так, что ты потом не мог ни сидеть, ни лежать, но по крайней мере все было позади. Одной раной больше или меньше – не имеет значения, когда ты весь покрыт ими. Большинство же провинившихся вздергивали на дереве. Это было ужаснее всего. Запястья связывали за спиной, руки поднимали вверх, и за них несчастного подвешивали на дереве. Это длилось часами. Когда веревку обрезали, он кулем падал на землю и оставался лежать неподвижно, пока пинок блокфюрера или удар дубинкой не поднимали его на ноги. Свесив омертвевшие руки, он плелся в свой барак. Многие же вовсе не поднимались с земли – их легкие разрывались. Так проходил наш рабочий день. Уставшие и измученные до беспамятства, мы плелись в лагерь и несли на себе покойников и раненых. Два, а то и три часа стояли мы, ничего не чувствуя, в тумане, под дождем, до тех пор, пока не закончится перекличка. Словно избавление звучала команда «вольно». По скользкой, хлюпающей слякоти брели мы, пошатываясь и дрожа от сырости, холода и голода, к своим блокам. За столом мы сидели, тесно прижавшись друг к другу. В тепле барака от нашей влажной одежды шел пар. Каждый жадно глотал свою порцию похлебки, чтобы его продрогшее и окоченевшее от холода тело получило хоть каплю горячего. Опытные узники Бухенвальда знали, как это бывало: ты начинал медленно оттаивать выше пояса, однако ноги оставались ледяными от влаги. Затем быстро отходили ко сну, ибо ночь была коротка… Заключенные погружались в свинцовый сон, от которого почти не хотелось просыпаться.

Внезапно тишину разорвал свисток старосты блока:

– Подъем! Готовься к перекличке!

Блок загудел.

Вялые после сна узники выкарабкались из коек. В тусклом свете ночных ламп на ощупь искали свою одежду и напяливали на себя влажные заскорузлые лохмотья. Согревшись в кровати, тело снова начинало дрожать. Влажную обувь получалось натянуть только с усилием. Затем сквозь туманную ночь мы маршировали по грязи и слякоти к аппельплацу. Пронзительный свет прожекторов на воротах беспощадно слепил глаза. Эти проклятые прожекторы словно кричали нам в лицо. Блок за блоком нас сгоняли на аппельплац, где мы стояли уставшие и продрогшие от ночного холода. А когда весь лагерь был на месте, следовал приказ:

– Разойдись!

Словно в полуобмороке брели мы назад в свои бараки. От усталости едва хватало сил стащить с себя влажную одежду. Мы засыпали на ходу и, не успев толком раздеться, заползали в остывшую кровать. Сколько длился сон? Один час или десять? Было не понять, когда истошный звук свистка снова выдернул нас из сна:

– Подъем! Быстрее, быстрее! На перекличку!

Многие чертыхались, а некоторые смеялись в смиренном отчаянии. Снова на выход. Только теперь под дождь. Да, пошел дождь, бурлили потоки воды. Весь лагерь превратился в грязевое море. Мы снова надевали холодные лохмотья. И снова натягивали мокрую, заскорузлую обувь. Пробравшись сквозь бушующие потоки воды, мы пришли на аппельплац промокшими до нитки. Нам запретили укрываться от дождя одеялом или бумажным мешком из-под цемента. Да и чем бы они помогли? Одеяла были нужны для сна. Для сна? Наверное, скоро светает? Есть ли еще смысл возвращаться в постель? Кто знает, сколько продлится перекличка. Но вскоре последовал приказ расходиться. Одежду хоть выжимай. Промокла рубаха, промокли рваные штаны. Только бы еще поспать! Кровать была еще слегка теплой, и поры влажной, холодной кожи жадно впитывали ее тепло. Мы снова заснули. Спали, спали, пока не вздрогнули от испуга: опять просвистели к подъему или приснилось? Огляделись. Некоторые поднялись и прислушались. И тогда свисток во второй раз наполнил спальный зал:

– Вон из кроватей!

Снова на перекличку! Черт побери! Проклятье! Ну и ночка! В третий раз натягивать мокрую одежду. В третий раз выходить в туманную ночь, дождь и холод… Может хоть дождь прекратил лить? Больше не поливало. Нет! Нас встретили мелкий дождь и порывы ветра, которые насквозь пронизывали наши и без того окоченевшие тела. Снова аппельплац. Снова кричащий свет прожекторов. Снова стоять в грязи под дождем. Снова возвращаться в блоки и в кровати. А когда остаток сна украл четвертый за ночь сигнал к подъему, наступило утро. Утро среди ночи. И все же ночь закончилась. Ночь без сна. Занимался хмурый рассвет. Начался новый день. Уставшие и разбитые, дрожащие и голодные, мы столпились на аппельплаце. Нас пересчитали. Блокфюреры бранились и чертыхались. Они были бодры. После сигнала «Рабочим бригадам приступить!» начинался унылый, безнадежный день. И никто из нас не знал, переживет ли он этот день.

Беглец

В десять часов утра поступил приказ о сборе. Что случилось? Почему решили прервать рабочий день? Кто-то сбежал? Точно, сбежал! Рабочие отряды собрались на аппельплаце и выстроились в соответствии с нумерацией блоков. Нам приказали стоять. Стоять, пока беглеца не поймают. Это могло занять много времени. Пять или десять часов, а то и всю ночь. Заключенные не любили беглецов. Большинство из них попадались. Из-за их бессмысленной «самопомощи» тысячи вынуждены были страдать, многие умирали от последствий долгого стояния. Эсэсовцы с дубинками пустили собак по следу беглеца. Мы продолжали стоять. Пробило полдень. Голод терзал нас. Мы пытались размять ноги. К счастью, не шел дождь. Время тянулось очень медленно. Казалось, стрелки на башенных часах замерли. Один час длился вечность. Мы устали и ослабли. Все еще был полдень. Хоть бы день начал клониться к закату. Может беглеца скоро найдут? Может нам позволят вечером разойтись и не стоять всю ночь?.. Один опирается на другого. Мы поддерживаем друг друга. Некоторые незаметно опускаются на землю между стоящими товарищами. Староста блока делает вид, что не замечает. Но команда «Смирно!» заставляет всех вскочить. Шарфюрер ходит между блоками и проверяет. Все стоят навытяжку ровными шеренгами. Безупречно. Затем под предлогом «неотложных дел» он убирается в кабинет блокфюрера, и про себя мы злорадно ухмыляемся. Мы снова одни и продолжаем стоять. Который час? Пять минут назад проверяли время, а как будто пролетели часы. Вот один не выдерживает, падает вперед, и его подхватывают рядом стоящие. Ноги не держат его, он висит на руках товарищей, которые пытаются поставить его, но безуспешно – ноги не слушаются и подгибаются. Тогда они опускают его на землю и подкладывают под голову свернутую рубаху. Кто-то расстегнул ему ворот, чтобы облегчить дыхание. Черты его лица заостряются, кожа приобретает мертвенно-бледный оттенок, дышит он прерывисто.

– Этому скоро конец, – констатируют опытные заключенные.

Мы всё стоим. Прошел еще один долгий час. Мы стоим… Теперь уже несколько человек не выдержали. Даже наиболее сильные чувствуют, как затекло тело, а спина ноет, словно меж ребер воткнули нож. Болят плечи, безжизненно свисают руки. Если бы можно было сделать пару шагов, чтобы разогнать застоявшуюся кровь…

– Смирно!

Снова появляется шарфюрер. Останавливается перед одним из упавших на землю, толкает его в бок сапогом и приказывает встать. Тот пытается выполнить приказ, но он слишком слаб и при каждой попытке снова падает. Шарфюрер приказывает рядом стоящим поднять больного. Они подчиняются и подхватывают его под руки. Теперь он «стоит», а на самом деле висит и качается. Ноги подкашиваются, голова свисает на грудь. Тело оседает, и его приходится заново поднимать. Когда его пытаются поставить на ноги, он складывается пополам. Кажется, будто он сделан из резины, и в его теле не осталось костей.

А мы стоим… Наконец через восемь часов к нам возвращается жизнь. Свисток! Безудержный свист слышен в каждом закутке. Здесь и там, повсюду звучит свист. Его поймали! Поймали! Ночь спасена. Стоящие разминают кости и потягиваются. Его поймали! Вздох облегчения проносится по блокам. Все смотрят в ту сторону, откуда его должны привести. Живым или мертвым, не все ли равно, главное, что его поймали… Вернулись первые шарфюреры со своими ищейками. Теперь время стремительно бежит, никто не смотрит на часы. Прибывают еще шарфюреры, собаки рвутся вперед, натягивая поводки. В дальнем конце забора поднимается шум. Ведут беглеца! Кучка улюлюкающих шарфюреров, размахивая дубинками, бежит вдоль забора к воротам! Перед собой они толкают некое подобие человека. Он шатается, спотыкается и падает, когда на него прыгают собаки. Шарфюреры бьют его дубинками, орут и натравливают собак, заставляя беглеца подняться. Шатаясь, он идет дальше и пытается закрыться руками от нападающих собак и ударов дубинками. Его разодранная в клочья одежда болтается на окровавленном теле, словно костюм арлекина. Так движется эта кавалькада вдоль забора к воротам на территорию лагеря. Перед бункером беглец из последних сил пытается ухватиться за стену, но в конце концов оседает на землю словно подкошенный. Ищейки жадно впиваются зубами в его тело. Может беглец уже умер? Вот это было бы везение! Мы больше не питаем к нему ненависти, хоть из-за него и пришлось простоять весь день. Как бы мы ни ненавидели беглеца вначале, теперь он нам друг и брат. Происходящее касается нас всех. Сейчас опять одного «добьют».

Унылые и безмолвные, мы вынуждены стоять и смотреть, как они его прикончат. В беспомощной ярости пялимся мы на ворота. Уже никто не думает о пережитом напряжении, никто не замечает болей в спине. Чувства тысяч сливаются в одно… Мы переживали это уже сто раз. Сто раз наблюдали в бессильной ярости, как они играют в свою игру с одним из нас. Некоторые медленно убирают руки в карманы, чтобы никто не увидел, как пальцы сжимаются в кулак. Вялые лица становятся мрачными и ожесточенными. Одна и та же мысль созревает в тысяче голов и мерцает в тысяче безмолвных взглядов.

Шарфюреры вместе с собаками кружат вокруг груды, некогда бывшей человеком… Появляются начальник лагеря, писарь и остальные члены штаба. Шарфюреры прерывают травлю и отзывают собак, в то время как высокопоставленные офицеры эсэс ковыряются носками сапог в месиве из крови и клочьев одежды. По знаку начальника лагеря два заключенных ставят на площади «козла». Шарфюрер из бункера по фамилии Зоммер уже стоит наготове и, в предвкушении готовящегося действа, звучно щелкает кнутом. Двое шарфюреров поднимают полностью избитое и истерзанное тело беглеца и перекидывают его через «козла». Слышится свист кнута. Двадцать пять, двадцать восемь, тридцать жутких ударов впиваются в ягодицы несчастного и разрывают плоть. Он не двигается, не корчится от ужасной боли. Он лежит так, будто уже умер. Может умер?.. Нет, еще жив. Какой ужас: он жив! Его сдергивают с «козла». Униженный и лишенный последнего человеческого достоинства, он оседает на землю и ползет на четвереньках к стене бункера. Там он остается лежать, словно умирающее животное. Один из шарфюреров хватает беглеца за шкирку и ловко прислоняет к стене. Кажется, будто он приклеился к ней: на полусогнутых ногах и шатаясь, ему все же удается устоять. А перед ним находится деревянный ящик, оставленный, видимо, после какой-то доставки груза. И тут у писаря Штриппеля появляется блестящая идея, которой он делится с комендантом Рёдлем. Тот кивает, и Штриппель объявляет в микрофон:

– Рабочая бригада, к воротам!

Мы не знаем, что они задумали, но это должно быть нечто чудовищное. В стенки ящика плотники забивают гвозди острием внутрь и используют колючую проволоку, чтобы закрыть деревянный ящик, высота которого достаточна для того, чтобы человек мог стоять внутри, пригнув голову. Беглеца запирают в этой клетке, в этой наспех сооруженной «железной деве»… В бункере он по крайней мере смог бы повеситься и найти свой быстрый конец. Здесь же он даже не сможет опереться, пока будет умирать. А он умирает…

Штриппель опять идет к микрофону:

– Разойдись!

Мы разворачиваемся и пытаемся размять затекшие конечности. Медленно расходимся по блокам и тащим с собой наших больных. Господин начальник лагеря со штабом отправляется в казино, шарфюреры рассеиваются, аппельплац пустеет, спектакль окончен… Постепенно смеркается, наступает вечер и затем опускается ночь… Одиноко стоит ящик на аппельплаце. Одиноко стоит несчастный узник. Все люди, весь белый свет покинул его, и только над его головой сияют вечные звезды. Совсем один. Так стоит он еще день и еще ночь. Когда мы собираемся на утреннюю перекличку, он лежит мертвый в своей мышеловке…

13 мая 1938 года – черный день в лагере!

13 мая 1938 года считается черным днем в истории лагеря Бухенвальд. В тот день мы находились в тридцатом блоке. Светило солнце, лес переливался первыми молодыми красками весны. Стояла чудесная погода. Красота природы пробуждала жизнь и в нас, заключенных. Однако мы не предавались лирическим размышлениям, наш ум занимали более практические соображения.

– Удивлюсь, – начал один товарищ, задумчиво глядя на зеленый лес, – удивлюсь, если сегодня никто не сбежит.

За этой озвученной мыслью последовал жаркий спор о возможностях побега.

Одни признавали, другие отрицали ее. Мы еще жарко спорили о шансах на побег, когда в лагере поднялась суета. По аппельплацу бегали заключенные, стекались любопытные, сбивались в кучки, и со скоростью света по лагерю пролетел слух, что двое узников бежали. Но еще диковиннее был слух, что эти двое убили эсэсовца. Этот слух парализовал нас, тела словно налились свинцом. Что с нами сделают, если это окажется правдой? Когда кто-то бежал, все заключенные должны были часами стоять на аппельплаце. Невозможно представить, каким будет наказание в этот раз. Кох, начальник лагеря, мог сделать все что угодно. За ним бы не встало убить пол-лагеря в отместку за жизнь одного эсэсовца. Одного эсэсовца?.. Некоторые утверждали, что убит не один, а двое часовых. Так точно, это случилось в водоочистительной бригаде. Вроде бы одного часового даже застрелили. Никто не верил, все верили. Никто ничего не знал, каждый что-то знал. Всюду возбужденно перешептывались, всюду собирались группками и жадно слушали пересказы. Слух перескакивал от одного к другому, от блока к блоку, облетев весь лагерь вдоль и поперек. Со страхом смотрели мы на ворота, будто по поведению блокфюреров могли определить степень правдивости слуха. Но на воротах все было как обычно спокойно. Это дало повод снова опровергнуть всю историю: мол, это все кривотолки, никто не бежал, никого не застрелили. Нам хотелось верить в эти обнадеживающие утверждения. Когда один из блокфюреров шел по лагерю, группы возбужденных людей разбегались и исчезали в недрах своих блоков. А если не успевали исчезнуть, то, как положено, снимали шапку перед блокфюрером, а потом украдкой смотрели ему вслед. Куда он идет? И зачем? Что он забыл в лагере в это время дня? Казалось, воздух был наэлектризован, и каждый испытывал на себе такое давление, что было трудно дышать. Если бы только знать наверняка, но никто не мог сказать, что происходит. Все только шептались и шушукались, строили догадки, обменивались сплетнями. Одно было точно: что-то случилось! Так прошло утро. В полдень произошли события, которые подтвердили жуткие слухи. Водоочистительная бригада прервала работу. Это доказывало правдивость рассказов. Мы увидели, как возвращаются первые заключенные этой бригады. Они бежали вдоль забора группами по пять-шесть человек. Разъяренные эсэсовцы подшпоривали их ударами прикладов. Пригоняли все больше заключенных. Эсэсовцы избивали их и кричали. Многие заключенные спотыкались и шатались словно пьяные. Многих изувечили. Затем стали подтягиваться большие группы. Подгоняемые взбешенными эсэсовцами, от страха они сбивались в кучу и бежали вдоль забора, словно стадо животных. В хвосте плелись отставшие, которые были уже не в силах бежать. Ковыляя, они взбирались на пригорок, а когда падали от изнеможения, часовые в припадке бешенства пинали их ногами и заставляли подняться. Пинки сыпались куда придется: по животу, гениталиям, лицу. На это было жутко смотреть, мы слышали крики, хотя забор находился в двухстах метрах от нас. Таким манером водоочистительная бригада дошла до тюремного бункера на аппельплаце. Наказанием стало «саксонское приветствие»: заключенные со сцепленными на затылке руками простояли на аппельплаце много часов до самого вечера. Тем временем мы узнали истинное положение дел. Слухи оказались достоверными. Двое заключенных сбежали и убили одного эсэсовца. Беглецов звали Форстер и Баргацкий, а эсэсовца – Кальвайт (он был одним из худших мучителей). Форстер был бывшим иностранным легионером, а Баргацкий профессиональным преступником. На аппельплаце валялось несколько трупов. Ни в чем не повинные жертвы эсэс. К побегу тех двоих погибшие не имели никакого отношения. Они попали под руку эсэсовцев и были забиты до смерти прикладами. Никогда не забуду, как парочка блокфюреров стояла перед этим кровавым месивом и качала головой, словно хотела сказать: «Такое даже нам еще не доводилось видеть». А это что-то да значило. Среди погибших был один товарищ из Лейпцига, который прибыл в лагерь лишь несколькими днями ранее. Его звали Курт Герич. Форстер и Баргацкий зашибли Кальвайта лопатой, когда они направлялись к строительной палатке, откуда должны были принести руководству кофе на завтрак. Они отобрали у убитого оружие и были уже за тридевять земель, когда побег обнаружился. А теперь двести человек из водоочистительной бригады стояли на аппельплаце и ждали своей участи. Это были тяжелые часы для всего лагеря. Страдания одного передавались остальным. Пришел штандартенфюрер Кох, начальник лагеря. С тревогой в сердцах наблюдали мы за тем, что происходит у ворот. Говорили, будто он приказал расстрелять каждого десятого члена бригады. Неопределенность усиливала ту свинцовую ношу, лежавшую на всех нас. В случае побега мы были приучены стоять на аппельплаце до тех пор, пока беглеца не найдут. Однажды мы простояли девятнадцать часов. Но в этом случае все было иначе. На этот раз убили эсэсовца. Мы боялись, что одним стоянием не отделаемся. Так что тогда?.. Водоочистительная бригада простояла всю ночь. Официального наказания не последовало. Кальвайта похоронили, а беглецов продолжили искать. Но с того дня несчастные члены водоочистительной бригады были приговорены к смерти. Эсэс задумало кровавую месть за жизнь одного из их рядов. Каждый день заключенные водоочистительной бригады тащили в лагерь своих мертвецов, застреленных, избитых и затоптанных до смерти. Или тех, что умерли не от истязаний, а вследствие нечеловеческой рабочей нагрузки, которую теперь на них возлагали. Очистка! Это слово имело привкус дыма, который валил из дымоходов крематория…

Первым поймали Баргацкого и прилюдно вздернули на аппельплаце в ночь перед праздником Троицы. Форстер пробился в Чехию, был интернирован как политический беженец, но экстрадирован после оккупации Чехословакии немцами. Он вернулся в Бухенвальд. Накануне Рождества 1938 года он тоже засунул голову в петлю. Его повесили во время вечерней переклички. Я до сих пор вижу, как в свете электрических прожекторов он легко, почти радостно поднимается по лестнице к виселице. Его тело еще качалось, с последним колебанием уходила жизнь, когда в громкоговорителе прозвучал обычный приказ: «Бригады, приступить к работе».

Трупы – 1945

«Наплыв» трупов стал особенно сильным в последние месяцы существования лагеря. Множество трупов привезли транспорты прежде всего из тех лагерей, которые требовалось эвакуировать в связи с острой военной угрозой. Большинство прибывало из лагеря Освенцим. Не проходило и дня, чтобы в Бухенвальд не приезжали транспорты из этого лагеря, и каждый транспорт приносил с собой от трехсот до пятисот убитых. Рассказывать о трупах – жуткая задача, однако она необходима, чтобы нарисовать наиболее полную картину лагеря. Прибывающий транспорт всегда приносил нам много работы. Трупы, лежавшие на вокзале Бухенвальда, необходимо было доставить на грузовике в крематорий лагеря. Порой мы до ночи загружали и выгружали тела. Работали в спешке, потому что эсэсовцы, да и мы сами, хотели как можно скорее покончить с этим делом. Грузили на «раз-два взяли!». По двое на один труп. Один за ноги, другой за руки. Хватаемся, раскачиваем, «раз-два», и тело летит в грузовик, в воздухе размахивая конечностями. Все они едва ли были тяжелыми. Большинство весило менее пятидесяти килограммов. На воротах лагеря их тоже встречало двое и складывало штапелями. Разгрузка во дворе крематория происходила быстрее. Двоих хватало, чтобы сбросить трупы на землю. Ухватившись за что придется, руки или ноги, остальные тащили их к большой куче. Рядом стоял эсэсовец и подгонял:

– Быстрее, быстрее! Пора закругляться!

И трупы летели. Наугад выдернутые из кучи в грузовике, они летели на землю. Головой вперед, ногами вперед. С глухим стуком тела падали на каменистую почву. Кости ломались. Они приземлялись в самых причудливых позах. Падали на живот, ударившись лицом, или на спину так, что раскалывался череп. Некоторые оставались в сидячем положении и походили на пьяных, которых выкинули из кабака. Некоторые перевернулись в воздухе и остались стоять на голове, растопырив конечности.

– Быстрее, быстрее! Пора закругляться!

Раз-два, следующий! Раз-два, следующий! Некоторые во время падения шлепали руками своих мертвых товарищей по лицу. Раз-два, следующий! Некоторые падали на предшественника, вместе они скатывались с груды тел, наваленных перед грузовиком, и так оставались лежать, соединившись в последнем объятии. Некоторые демонстрировали такие уморительные выверты, что хотелось смеяться. Да, некоторые мертвецы сами смеялись. Они вылетали из грузовика с широко открытыми глазами и перекошенным улыбкой ртом. Последнее развлечение, прежде чем они рассеятся в прах. Раз-два, следующий. До поздней ночи ездил грузовик туда-сюда. До поздней ночи летели трупы. А груды тел росли все выше… Два дня обычно уходило на раздевание покойников, ибо в кремационную печь заключенный отправлялся голым. Одежда заключенных – это текстильные изделия, которые могут быть выражены в конкретных цифрах. В то время как у мертвеца есть только регистрационный номер. Но у многих не было даже его. И никто не знал, кем был покойник. Поляк, русский, француз, немец? Пропавшего где-то оплакивала жена или мать, и, возможно, в тот миг, когда мы снимали жалкие лохмотья с окоченевшего тела, надеялась на его возвращение. Но многие покойники обладали ценностью, которую еще можно было у них отнять.

Один из заключенных, вооружившись клещами, рылся в груде обнаженных тел и по заданию руководства концлагеря вырывал золотые зубы. Так мертвецы, голые и обокраденные, отдавали свою последнюю материальную ценность, уже давно утратив человеческую ценность при жизни. Некоторые трупы, когда мы перетаскивали их, хрипели, и новички думали, что в них еще теплится жизнь. Но это были всего лишь гнилостные газы, которые с хрипом проникали в дыхательные пути. С последним хрипом…

Вы нас считаете черствыми, потому что мы могли делать подобное? Но нам приходилось. Это же была наша «работа». Мы не очерствели. Вовсе нет. Разве только сделались чуть холоднее сердцем, отрастили более толстую кожу, потеряли уважение к смерти. Нельзя бояться того, с чем слишком хорошо знаком. Мы ежедневно имели дело с трупами, и они превратились в предметы, объекты. Внешне они выглядели как люди, но для нас людьми больше не были. Даже… мертвыми людьми не были. А только лишь… трупами. Часто, чтобы взять передышку от «работы», мы стояли перед ними и размышляли о смысле бытия. Он в жизни или в смерти? Ибо смерть – это тоже бытие. Бесплодные размышления, которые быстро стирались: «Берись за работу, приятель. До обеда мы должны раздеть еще двадцать мертвецов. Раз-два, следующий». Смысл бытия? Мы уже десять лет в заключении, и им еще не удалось нас сломить, ни физически, ни морально. Раз-два, следующий. Вот это парень закутался: две куртки, четыре рубашки, и все равно замерз. Смысл бытия? Мы еще живы, товарищ, и однажды, когда мы выйдем… Раз-два, следующий. Однажды, когда мы выйдем, товарищ, то позаботимся, чтобы ни одна гнусная система политических преступников не добилась массового уничтожения людей, не отнимала последнее имущество, золотые зубы и безмолвное право быть… трупами. Смысл бытия? Раз-два, товарищ, следующий…

Малый лагерь

Будучи стреляными лагерными воробьями, мы переделали известный шлягер «Это не может потрясти моряка…»[12] в «Это не может потрясти заключенного». Так мы выразили, какими закаленными стали, сколь толстый панцирь отрастили. С равнодушием противостояли мы опасностям лагерной жизни, жестокостям эсэсовцев и смерти. Почти ко всему этому мы потеряли уважение. Не было ничего, что могло бы нас потрясти. Приказано ли было стоять на аппельплаце, отправиться в бункер, висеть на дереве – на нас это едва ли еще как-то влияло. В крайнем случае мы говорили «не повезло». Мертвецы, больные, калеки, изможденные и истощенные от голода – какая нам разница? Они были частью повседневной жизни лагеря. И все же нашлось нечто, что еще могло потрясти нас, старых, закоренелых узников. Это был Малый лагерь. И даже сегодня, будучи вне стен того ада, мы произносим его название с долей страха. Малый лагерь был воплощением всех человеческих страданий. «Вся скорбь людей скопилась надо мною»[13], – стенает Фауст, стоя перед темницей Гретхен. Нашел бы Гёте подходящие слова, стой он перед темницей тысячи узников, там на вершине Эттерсберга? Ни в одном языке нельзя найти даже приблизительных слов, способных описать жуткие условия, которые царили в Малом лагере. А я вынужден об этом писать?..

Малый лагерь представлял собою группу блоков внутри лагеря Бухенвальд. Это были старые конюшни, окруженные двойным забором из колючей проволоки. Сюда сгоняли массы ежедневно прибывающих узников. Здесь они ютились после того, как их привозили в Бухенвальд из других лагерей. Французы, голландцы, поляки, румыны, русские, греки, бельгийцы, венгры, немцы, евреи из разных стран, цыгане, образованные люди, слабоумные, больные, калеки, преступники, старики, дети – все вперемешку. В каждом блоке размещалось в среднем свыше тысячи человек. В блоках не было удобств, которые допускали бы пребывание там людей, да еще в таком количестве. К примеру, отсутствовали окна, поскольку, как было уже сказано, это были старые конюшни, в которых окнами служили узкие застекленные щели шириной не более двадцати пяти сантиметров. У продольных стен стояли «кровати». Кровати! Если их можно так назвать. Трехъярусные нары высотой до потолка были сооружены из деревянных ящиков наподобие тех, что используются для перевозки овощей. Заключенные жили на этих «кроватях». Да, жили! Блоки были столь тесными и переполненными, что повседневная жизнь узников проходила буквально на кроватях. Находиться в блоке было невозможно из-за тесноты. Поэтому заключенные лежали в своих загонах, где и проводили весь день. Здесь они принимали пищу, если им не доставалось места за столом, здесь же спали. Не было ни полок, ни шкафов для хранения вещей, поэтому заключенные были вынуждены хранить в кровати те немногочисленные пожитки, которые у них оставались, даже миску для еды. В бараке стоял адский смрад, от которого перехватывало дыхание даже у нас, к нему привыкших. Кишело паразитами, блохами и вшами. Когда я говорю, что блохи в несметном количестве прыгали по полу, то прошу понимать меня буквально, даже если тебе, дорогой читатель, это невозможно представить. Но если бы тебе довелось зайти в такой барак и посмотреть на пол, ты увидел бы их там радостно прыгающими. Люди в Малом лагере обитали грязные, немытые, небритые, вшивые, смердящие нечистотами и страдающие от гнойных ран. Наиболее распространенными заболеваниями были флегмона и водянка. Флегмона означает: гнойные раны размером с ладонь имели отверстия, в которые можно было легко поместить кулак. Водянка означает: щиколотки, отекшие до размера ляжки. Заключенные Малого лагеря значительно отличались от прочих, которым посчастливилось жить в относительно лучших условиях. Одеждой обитателям Малого лагеря служили лохмотья, которые они носили и днем, и ночью. Они не раздевались даже ночью, потому что ночи стояли холодные, а у них не было одеял. Так люди, в гражданской жизни, возможно, занимавшие приличное положение, быстро становились «помойными падальщиками», «мусульманами» и «кретинами»[14], которые искали в отбросах и мусорных баках то, что еще было «пригодно к использованию», ели картофельные очистки и гнилую репу. Они нападали на тележку, которую везли в свинарник, воровали корм для свиней, запихивая его в шапку, и, не отходя от места, жадно поглощали. Совершенно оцепеневшие, с животным равнодушием они позволяли себя пинать и бить. «Помойному падальщику» можно было врезать по морде или пнуть под зад, и он бы никак на это не откликнулся. В крайнем случае он мог заплакать словно ребенок. Если на него кричали: «Вали, чертов паразит!», он безропотно брел прочь. Если при этом он еще получал крепкий пинок под зад, то не оборачивался и не ускорялся, а только спотыкался, потеряв равновесие, а затем плелся дальше. Целыми днями они стояли у забора Малого лагеря, подобно загнанным животным, и бессмысленно пялились на проходящих мимо людей и иногда выпрашивали сигареты. Они не получали писем и не имели права их писать. Для родственников они числились пропавшими без вести. Мы не знали, кто они и откуда. Они говорили на непонятном нам языке, и за их нахмуренным взглядом прятались недоступные нам мысли. Они разносили заразу по лагерю. Среди них свирепствовали дизентерия, сыпной и брюшной тиф. Они помирали, не отходя от места, где стояли или лежали. Днем в углу за бараком, ночью в своих койках. Рано утром мертвецов… выносили (я уже хотел сказать), но в Малом лагере мертвеца из барака не выносили, а выкидывали, словно мусор. Затем трупы грузили на большую телегу и отвозили в крематорий. Из пятидесяти одной тысячи погибших концлагеря большую часть составляли узники Малого лагеря… Вечный голод и глубокая нищета обнажили самые низменные инстинкты, какие только могут проявляться в человеке. В бараках они обкрадывали друг друга самыми невообразимыми способами. Каждый день случались стычки. В то время как с остальными обитателями «кретины» Малого лагеря вели себя безвольно и апатично, между собой они превращались в зверей. Внезапный переполох в лагере: что случилось? А там двое сцепились как бешеные псы. Один сжимает грязными руками кусок хлеба, который другой пытается забрать. Они вырывают кусок и кричат, хватают друг друга и бьют. Хлеб падает на землю, они его давят и втаптывают в грязь. Другой узник выуживает его из-под ног дерущихся, быстро откусывает кусок и пытаются скрыться вместе с остатками. Но уже прибывают новенькие, почуявшие добычу. Так они и продолжают охотиться за ней. Переполох и давка! И прежде, чем появляется староста блока, чтобы разнять обезумевших, один уже лежит на земле, кровь сочится из его живота и впитывается в изодранные лохмотья. Рядом валяется кухонный нож. Кто нанес удар? В суматохе преступник скрылся. Может это тот, что стоит там в углу, с жадностью поглощает затоптанный хлеб и стреляет глазами по сторонам. Поляк, русский, француз, немец?.. Зверь в обличье человека!.. Они убивали друг друга ради куска хлеба или вовсе клочка старой засаленной ткани. Но наиболее ужасающий вид имели заключенные Малого лагеря в день нашего освобождения – 11 апреля 1945 года! В это время весь лагерь ликовал, опьяненный чувством вновь обретенной свободы, колонны антифашистских бойцов с оружием в руках входили в лагерь, захватывали эсэсовцев и территорию лагеря. Но заключенные Малого лагеря еще долго после вступления американцев стояли у забора и выпрашивали сигареты. Выражение их лиц не выдавало, что они стали свободными людьми. Ни радость, ни волнение не потрясли их, настолько глубоко погрузились они в пучину своего жалкого существования. Совершенно обесчеловеченные фашистским террором, ужасами и муками своего плена, они абсолютно не понимали масштабов происходящего. Они оставались тем, во что их превратил Малый лагерь. Может ли обвинение против нацистских убийц быть более красноречивым, чем психологическая неспособность тысяч людей признать факт своего освобождения? Я видел слезы в глазах американских солдат, когда они впервые переступили порог преисподней Малого лагеря…

Послесловие

В настоящем издании впервые публикуется расширенная версия романа «Голые среди волков» Бруно Апица (1900–1979), увидевшая свет в Германии в 2012 году. В нее вошли не публиковавшиеся ранее отрывки из двух рукописей, которые сохранились в архиве Бруно Апица в Берлинской академии искусств объемом более тысячи рукописных и машинописных листов.

Впервые роман «Голые среди волков» вышел в ГДР в 1958 году и за короткое время обрел международный успех. Уже в 1960-х годах его перевели на чешский, польский, русский, венгерский, болгарский, шведский и английский языки. В последующие годы количество переводов выросло до более, чем тридцати языков. В ГДР за все время было продано два миллиона экземпляров романа, что сделало его в Восточной Германии самой коммерчески успешной книгой. В мировом масштабе количество проданных экземпляров оценивается примерно в три миллиона. Примечательно, что в 1961 году роман допустили к публикации в Западной Германии. Таким образом, он стал одним из немногих опубликованных в ФРГ романов автора из ГДР. На русском языке роман впервые увидел свет в 1961 году под названием «В волчьей пасти» и был переиздан в 1976 году с заглавием «Голые среди волков».

В 1962 году появилась первая экранизация «Голый среди волков» режиссера Франка Байера. В главных ролях сыграли известные актеры Армин Мюллер-Шталь и Эрвин Гешонек. Бруно Апиц участвовал в работе над сценарием и даже дал уговорить себя сыграть в эпизодической роли. Натурные съемки проходили на территории бывшего концлагеря Бухенвальд. Фильм показали на III Международном кинофестивале в Москве и удостоили премии «Серебряный приз». 1 апреля 2015 года в честь 70-летия освобождения концлагеря Бухенвальд по немецкому телевидению показали новую экранизацию романа, снятую режиссером Филиппом Кадельбахом.

С 1960 года в ГДР роман включили в школьную программу по литературе в 9-м и 10-м классах. Наряду с работами Генриха Манна, Арнольда Цвейга, Фридриха Вольфа и Анны Зегерс, он стал частью канона классических произведений, в которых авторы выступали против фашизма и милитаризма. Кроме того, роман одним из первых раскрыл тему спасения детей в лагере Бухенвальд: значительно позднее появятся мемуары и биографии выживших в Бухенвальде детей, или такие фильмы, как «Жизнь прекрасна» (реж. Роберто Бениньи, 1997) и «Мальчики Бухенвальда» (реж. Одри Мелер, 2002). Апиц и сам видел всю свою литературную деятельность с 1920-х по 1970-е годы как вариации на тему антифашизма. Будучи членом коммунистической партии, Бруно Апиц провел восемь лет в застенках концлагеря Бухенвальд в качестве политзаключенного.

Бруно Апиц родился в 1900 году в Лейпциге двенадцатым ребенком у матери-одиночки. Семья происходила из мелкобуржуазной среды, и еще подростком Апиц увлекся политикой. 16 августа 1917 года в качестве члена Союза образования рабочей молодежи СДПГ он произнес пацифистскую речь перед бастующими рабочими завода по производству боеприпасов. Его обвинили в «антивоенной пропаганде» и арестовали. После Первой мировой войны он был помилован и сразу же принял участие в Ноябрьской революции 1918/19 года и во всеобщей забастовке 1920 года по случаю Капповского путча.

С начала 1920-х годов, подрабатывая помощником книготорговца и актером в Харбургском городском театре, он писал сатирические, злободневные стихи и драмы для еженедельника «Дер Драхе» и газеты «Дер Классенкампф». В 1927 году Апиц вступил в Коммунистическую партию Германии и с 1928 года возглавлял издательство «Роте Хильфе Берлин», являлся членом Союза пролетарско-революционных писателей Германии и его председателем в Лейпциге. Вскоре после прихода Гитлера к власти Апица арестовали и отправили сначала в концлагерь Кольдиц, а затем в Заксенбург. После освобождения он возобновил нелегальную партийную работу и был снова арестован в октябре 1934 года и приговорен к тюремному заключению в Вальдхайме за «подготовку к государственной измене». В ноябре 1937 года его перевели в концлагерь Бухенвальд в качестве политзаключенного.

В иерархии концлагеря заключенные делились на категории, соответствующие основанию ареста, например, политзаключенные, преступники, «асоциальные элементы», «бибельфоршеры» (к ним относились в основном свидетели Иеговы) и пр. Также, помимо эсэсовской администрации, в лагере было внедрено так называемое «самоуправление»: лагерное руководство избирало ответственных заключенных и наделяло их определенными полномочиями и сопутствующими привилегиями. К примеру, таковыми были староста лагеря, старосты блоков, капо. При назначении на эти «должности» руководство лагеря отдавало предпочтение узникам немецкого происхождения, поэтому конкурировали за должности в первую очередь заключенные двух категорий – политзаключенные и осужденные за преступления. К тому моменту, когда Апиц оказался в Бухенвальде, доминирующую роль в этой иерархии играли коммунисты из состава политзаключенных, к которым относился и Апиц. С лета 1943 года под председательством немцев проходили тайные собрания иностранных членов различных коммунистических партий. Так образовался Интернациональный лагерный комитет (ИЛК) – антифашистская подпольная организация внутри лагеря.

Однако Апицу помогла выжить в концлагере не только его принадлежность к коммунистам, но и «привилегированное» положение, которое Апиц занял в рабочей иерархии лагеря.

В первое время он работал в строительной бригаде. Через несколько месяцев Апица перевели в художественную мастерскую, которой руководил лично начальник лагеря Карл Отто Кох и где содержал профессионального скульптора, а также ряд подмастерьев. Бруно Апиц стал скульптором-любителем, и будучи превосходным автодидактом, добился быстрых успехов; вскоре он стал почти незаменимым в своем деле и регулярно получал заказы от руководства эсэс. Затем его начали приглашать к участию в организации лагерных культурных мероприятий: он взял на себя обязанности ведущего в кабаре концлагеря, ставил пьесы, писал сценарии и стихи, выступал в качестве актера. Для заключенных, работавших в мастерской, действовали специальные правила, призванные повышать их мотивацию и работоспособность. Чтобы работа не прерывалась, их освобождали от вечерних перекличек, разрешали есть и курить в рабочее время. Таким образом Апиц занял положение, сравнимое с положением капо, обладающего определенными привилегиями.

Помимо работы в мастерской, Апиц был прикреплен к патологоанатомическому отделению, для которого изготавливал медицинские макеты. В ходе этой работы вид убитых заключенных стал для Апица повседневным опытом. Здесь он стал свидетелем преступлений лагерного руководства, когда в середине 1941 года началось систематическое убийство неработоспособных заключенных посредством инъекций яда. И этот опыт тоже найдет свое отражение в романе, однако затем Апиц решит вычеркнуть эти сцены, полагая, что они бросают тень на охранников из числа заключенных, участвовавших в доставке заключенных и транспортировке трупов. В кабинете патологоанатомического отделения у Апица был доступ к печатной машинке, на которой он мог печатать сценарии для кабаре, пьесы и стихи. Там же он написал повесть «Эстер» – любовную историю еврейки Эстер и коммуниста Освальда, которая будет опубликована лишь в 1959 году.

Незадолго до освобождения лагеря подпольный комитет получил доступ к составленному эсэс списку узников, которых предположительно намеревались устранить ввиду их чрезмерной осведомленности о преступлениях в лагере. Имя Бруно Апица было в списке, поэтому перед освобождением лагеря его и других узников из списка спрятали в шахтах. Таким образом Апиц не застал лично первые часы восстания заключенных, захвата эсэсовцев и освобождения лагеря Бухенвальд.

* * *

После освобождения в 1945 году Апиц вернулся в родной Лейпциг, работал редактором в газете, ставил пьесы и радиоспектакли, в 1950-х годах стал первым председателем Союза искусств и литературы в Лейпциге, а также сценаристом на киностудии ДЕФА.

Вскоре после освобождения из концлагеря Бруно Апиц написал несколько рассказов о Бухенвальде, которые Коммунистическая партия Германии вместе с текстами других бывших заключенных родом из Лейпцига издала в виде брошюры под названием «Это был Бухенвальд. Фактологический отчет». Шесть рассказов Апица составили большую часть брошюры. Несколькими месяцами ранее немецкие коммунисты ИЛК опубликовали официальную историю Бухенвальда, однако рассказы бывших заключенных из Лейпцига имели более субъективный характер, и вместе с тем менее политизированный, отображающий реальность, в которой узники ежедневно выживали. Многое из того, о чем Апиц написал в этих рассказах, позднее найдет отражение и в романе. Например, эпизод с вырыванием золотых коронок у трупов или чудовищные условия, царившие в Малом лагере. Риторическим вопросом «Нашел бы Гёте подходящие слова, стой он перед темницей тысячи узников, там на вершине Эттерсберга?» Апиц напоминает читателям, что по злой иронии концлагерь Бухенвальд разместили на холме Эттерсберг близ Веймара – города, в котором почти шестьдесят лет прожил Гёте, содействовав превращению Веймара в немецкую культурную столицу.

Сюжет, который затем ляжет в основу романа «Голые среди волков», Апиц хотел сначала реализовать в виде сценария фильма для ДЕФА. Он рассказал о своей задумке, в основе которой лежало спасение польского мальчика группой узников: в феврале или марте 1945 года трехлетний сирота прибыл из Освенцима в Бухенвальд. Заключенные нашли его в шерстяном одеяле и забрали к себе. Один из эсэсовцев по имени Томми разрешил заключенным укрыть его у себя. Ребенку нашли одежду, снабжали пропитанием и скрывали неделями до тех пор, пока американские войска не освободили лагерь.

Киностудия не поддержала его проект, и вскоре Апиц вовсе ушел из ДЕФА. Потеряв доход, он имел в распоряжении только небольшое государственное пособие как жертва нацистского режима – жить ему приходилось очень скромно.

В этот период он наблюдал, как некоторые из бухенвальдских коммунистов оказались дискредитированы. Их вызывали на допросы, после чего некоторым предъявляли обвинения в коллаборации с нацистами во время заключения в концлагере и участии в убийстве других узников. Тем самым под вопрос ставился весь подвиг подпольного коммунистического движения в Бухенвальде и его роль в Сопротивлении. Одновременно некоторые друзья уговаривали Апица использовать сюжет о спасении мальчика в концлагере. Так Апиц решил написать роман, чтобы показать события в концлагере со своей перспективы: он был убежден, что товарищи в Бухенвальде были вынуждены подчиняться бесчеловечным приказам эсэсовцев, и грань между подчинением и коллаборацией была практически неразличима. Позднее, в одном из писем к своему редактору он напишет: «Я хотел ясно изобразить закон джунглей, которому мы все подчинялись. Он вынуждал нас совершать поступки, в обычных обстоятельствах для нас неприемлемые».

Работа над романом продвигалась тяжело и длилась два с половиной года. Сцены, где описывалось, как охранники из числа заключенных ассистировали эсэсовскому врачу в убийстве узников, а также чудовищные условия, в которых содержались узники Малого лагеря, плохо сочетались с мемориальной программой ГДР середины 1950-х, в которой упор делался на героизм узников и участников Сопротивления. Потому Апиц прибег к самоцензуре и во второй редакции романа исключил эти сцены. К 1956 году были готовы две трети романа, и Апиц заключил договор с издательством на публикацию. В качестве рабочего названия он использовал заглавие «Искра жизни», что, очевидно, отсылало к одноименному роману Эриха Марии Ремарка, опубликованному в ФРГ в 1952 году.

Творческий процесс осложнялся еще и манерой Апица буквально вживаться в своих персонажей. Используя актерский опыт, Апиц во время создания текста мог ходить по комнате, проговаривать диалоги каждого персонажа, полностью вживаясь в роль. Травматичные воспоминания всплыли на поверхность, что привело к неврологическому расстройству: руку при письме стало сводить судорогами. Психологическую и физиологическую боль он пытался заглушить алкоголем и сигаретами. Супруга Апица и его редактор отмечали, что он все еще страдал от последствий многолетнего заключения в концлагере. А его самоцензура и попытки героизировать борьбу антифашистов в Бухенвальде свидетельствовали, что Апиц испытывал чувство вины выжившего.

Во второй раз Апицу пришлось внести корректировки в рукопись, когда некоторые бывшие бухенвальдские заключенные высказали критические замечания относительно образа старосты лагеря Вальтера Кремера. Апиц учел замечания и решил ввести нового персонажа по имени Герберт Бохов, на которого перенес часть характеристик Кремера. Еще одну сложность представлял собой финал романа, над которым Апиц бился многие недели, сочетая официальную хронику освобождения лагеря с тем, что пережили лично он и его товарищи, хотя, как было отмечено выше, Апицу не довелось лично участвовать в восстании заключенных. В начале октября 1957 года Апиц отправил финальную редакцию в издательство, но фактически до завершения романа было еще далеко. В последующие пять месяцев Апиц продолжал вносить правки в текст, как на основании замечаний от редактора, так и по своим личным соображениям. В основном это касалось образа участников подпольного движения и их роли в освобождении лагеря. Например, при вычитке он исключил упоминание концлагеря Берген-Бельзен, которое подчеркивало, что члены ИЛК собирались отправить ребенка на верную смерть, и тем самым компрометировало их. В то же время не все замечания от издательства Апиц готов был учитывать, отвергнув ряд их правок.

Дискуссионным стал и выбор названия романа. Издательство отклонило вариант «Докажи, что ты человек!», предложенный Апицем при заключении договора. В свою очередь Апиц посчитал вариант издательства «Твердыня сердец» чересчур патетическим. Затем перебрали еще около десятка предложений, среди них: «День гнева», «Заново рожденные», «Стой прямо или сломайся!» На экстренном совещании руководства издательства, редакции и отдела рекламы нашли два новых варианта – «Когда воют волки» и «Голые среди волков», – дав Апицу право выбрать один из них.

Роман быстро прошел проверку Министерства культуры, и 3 апреля 1958 года было получено разрешение на печать. Власти были заинтересованы в публикации романа, желая приурочить ее к пятому съезду Социалистической единой партии Германии. Первый тираж романа распродали в кратчайшие сроки. Сенсационный успех удивил и автора, и издательство, и власти. Бруно Апиц создал историю, превратившуюся в универсальный символ антифашистского сопротивления.

Успех романа возвел Апица в ранг крупнейших современных писателей ГДР. В год публикации романа его наградили Национальной премией ГДР III степени, а за экранизацию 1962 года он и съемочная команда получили Национальную премию ГДР I степени. Он был желанным гостем и докладчиком на культурно и политически значимых мероприятиях, стал членом Немецкой академии искусств в Восточном Берлине и Восточного ПЕН-центра. В 1962 году ему даже организовали чтения в городах Западной Германии, однако на встрече с читателями Апица арестовали прямо на сцене и выдворили назад в ГДР. Этот эпизод лишь укрепил убеждение Апица, что политический курс ФРГ – это новая форма фашистского режима.

В начале 1960-х еще одна история возбудила интерес к и без того нашумевшему роману. В феврале 1964 года в старинном веймарском отеле «Элефант» Бруно Апиц встретился с двадцатитрехлетним гражданином Израиля по имени Стефан Ежи Цвейг, который ребенком спасся из концлагеря Бухенвальд вместе со своим отцом Захарией Цвейгом. В газетах появились заголовки: «Мальчик из романа «Голые среди волков» выжил». В результате общественного интереса к дальнейшей судьбе ребенка одна корреспондентка отправилась в Тель-Авив и нашла Захарию Цвейга, который подтвердил, что в концлагере Бухенвальд его четырехлетнего сына защитили немецкие коммунисты из рядов политзаключенных. Цвейги прибыли в Бухенвальд из Польши 5 августа 1944 года. Мать и сестер отправили в Освенцим, где те были убиты. Отца и его четырехлетнего сына официально зарегистрировали в лагере Бухенвальд, а затем разделили. Ребенка разместили с немецкими коммунистами, и через некоторое время отец получил разрешение навещать сына по воскресеньям. 26 сентября 1944 года из Бухенвальда в лагерь смерти в должны были отправить двести детей и подростков (уничтожение детей в концлагерях было общепринятой практикой, поскольку они не могли работать наравне со взрослыми). В списке был и Стефан. Незадолго до отправления транспорта Стефана отвели в лазарет, сделали укол, который вызвал у него высокую температуру и, тем самым, он стал непригодным к транспортировке. Имя Стефана и еще двенадцати мальчиков заменили в списке на имена других детей. Историкам не удалось установить точные имена ответственных, которые приняли решение о спасении детей, однако есть предположение, что в операции участвовал ИЛК. Последние дни перед освобождением лагеря Стефан пережил только благодаря своему отцу, который прятался вместе с сыном сначала на территории Малого лагеря, а затем среди политзаключенных. Из Бухенвальда было освобождено девятьсот детей, и нет точных свидетельств, которые бы подтверждали, что Бруно Апиц встречался с Захарией и Стефаном в Бухенвальде или участвовал в спасении ребенка. Вероятно, до него доходили слухи об одном из самых юных узников концлагеря, жизнь которого охраняли узники из рядов самоуправления лагерем. Стоит учитывать и то, что фигура отца и его роль в спасении сына изначально не нашли отражения в романе, хотя поляка Янковского, доставившего мальчика в Бухенвальд, Апиц назвал тоже Захарией и не отрицал, что спасенный в романе мальчик и есть Стефан Ежи Цвейг. Однако факты скорее говорят, что образ Стефана Цилиака был собирательным.

Мария Мальки

Notes

1

Аппельплац – площадь в концлагере, на которой проходила ежедневная перекличка узников. – Прим. перев.

2

Капо – узники, руководившие деятельностью различный рабочих бригад и команд. Назначались руководством лагеря в рамках «самоуправления». – Прим. перев.

3

Хорошо (польск.).

4

Помимо номера каждый заключенный носил пометку на рукаве в виде треугольника – винкеля (нем. Winkel). У винкелей была цветовая кодировка в соответствии с причиной ареста заключенного: красный винкель – политзаключенные, зеленый винкель – преступники, черный винкель – асоциальные элементы и т. д. – Прим. перев.

5

«Черный человек» – старинная немецкая детская игра, похожая на салочки. Игрок, назначенный «черным человеком», задает вопрос «кто боится черного человека?» и пытается осалить остальных игроков. – Прим. перев.

6

Эрнст Тельман (1886–1944) – председатель ЦК Коммунистической партии Германии (1925–1933), депутат рейхстага (1924–1933), баллотировался на президентских выборах 1925 и 1932 года. Был арестован 3 марта 1933 года, за два дня до выборов в рейхстаг. Застрелен в августе 1944 года в Бухенвальде после более чем одиннадцати лет одиночного заключения. – Прим. перев.

7

Верховное командование вооруженных сил гитлеровской Германии.

8

Да, да (франц.).

9

Buchenwald – буковый лес (нем.).

10

Вы понимаете, мистер? (англ.)

11

«Саксонское приветствие» (нем. Sachsengruß) – один из видов наказаний в фашистских концентрационных лагерях. Заключенных заставляли часами сидеть на корточках или стоять с вытянутыми вперед или сцепленными на затылке руками. – Прим. перев.

12

Впервые эту песню исполнили Хайнц Рюман, Йозеф Зибер и Ханс Браузеветтер в фильме «Рай холостяков» 1939 года, реж. Курт Хоффманн. В последующие годы песня стала шлягером в Германии. – Прим. перев.

13

«Фауст» И. В. Гёте (пер. Холодковского Н. А.) – Прим. перев.

14

В нацистских концлагерях был принят свой жаргон. «Помойный падальщик» (нем. (Müll)Tonnenadler), «Мусульманин» или «Музельман» (нем. Muselmann), «Кретин» (нем. Kretin) – узник, доведенный до крайней степени истощения, готовый есть отбросы из мусорного бака и безропотно сносящий побои. – Прим. перев.

Content

Бруно Апиц
Голые среди волков

Голые среди волков

I

II

Шесть рассказов о Бухенвальде, написанных «Заключенным Бухенвальда № 2417»

«Доступ» в лагерь Бухенвальд

Днем – непосильная работа в грязи и слякоти, а ночью нам не давали спать

Беглец

13 мая 1938 года – черный день в лагере!

Трупы – 1945

Малый лагерь

Послесловие

Notes