Меткий стрелок. Том III

Глава 1

Земля ушла у меня из-под ног. Не фигурально — стены салуна буквально содрогнулись от рева, вырвавшегося из глоток сотен людей. Комиссар Огилви только что произнес это слово, и оно стало молотом, обрушившимся на все наши надежды, на все, что мы построили. Прииск на ручье Эльдорадо — закрыт. До дальнейшего уведомления. Это означало одно — никакой добычи. Никакого золота. Хаос.

Мой мозг лихорадочно пытался переварить услышанное. Гуггенхаймеры и Уоррен Беникс. Вот он, их ход. Чиновничий удар ниже пояса. Они не смогли меня купить, не смогли запугать — они просто решили все через Огилви.

Я видел лица старателей — лица людей, которым только что сказали, что у них отнимают мечту, шанс на жизнь, на богатство. Лица исказились от гнева, отчаяния, ярости.

— Какого хрена⁈ — заорал кто-то.

— Наше золото! Наше право!

— Откройте прииск!

— Это беззаконие!

Толпа загудела, задвигалась. Столики опрокидывались, стулья летели. Напряжение нарастало с каждой секундой. Сержант Фицджеральд расстегнул кобуру с Кольтом. Полицейских было всего несколько человек — горстка красных мундиров в море разъяренных людей. Сержант кричал, размахивал руками, его констебли выставили вперед руки, но их было слишком мало. Их просто снесут.

Я стоял, как вкопанный, наблюдая эту сцену. Сейчас начнется бойня. Если пострадает хоть один полицейский… Прииску точно конец. Паника подкатила к горлу, но я тут же загнал ее обратно. Нет времени на нее. Это мой город. Это мои люди. Я должен что-то сделать.

— Назад! — крикнул я, делая шаг вперед. Голос, хриплый от напряжения, прозвучал не слишком громко. Меня не услышали.

Толпа напирала, словно прибой.

Я сделал еще шаг. Достал Кольт из кобуры, выстрелил в потолок.

— Назад! — крикнул я снова, на этот раз изо всех сил. — Стоять! Всем стоять!

Мой выстрел и голос, усиленный отчаянием и решимостью, остановил людей. Толпа замерла.

— Я знаю, что вы чувствуете! Вы выбрали меня вашим мэром. И я клянусь! Клянусь, что во всем этом разберусь!

Напряжение чуть спало. Люди перестали напирать на полицейских. Но их взгляды… Они были полны недоверия, вопросов. И надежды. Хрупкой, отчаянной надежды.

— Сейчас — никакого насилия! — крикнул я. — Никаких драк! Никакого беззакония! Идите по домам! Я все выясню. Слово мэра.

Толпа гудела, переговаривалась. Они не расходились, но и не наступали.

Я стоял, глядя им в глаза, чувствуя, как дрожат руки. Это было труднее, чем стоять под пулями.

Медленно, очень медленно, люди начали расходиться. С ворчанием, с проклятиями в адрес Комиссара и властей, но расходиться. Фицджеральд и констебли облегченно выдохнули.

Я повернулся, пошел к столу, за который сел Комиссар. Тот спокойно сворачивал самокрутку. Только взгляд его был холодным, колючим. Он даже не потрудился встать.

— Ну что, мэр, — пробасил он, словно ничего не произошло. — Порядок навели?

Я подошел к столу, с трудом сдерживая желание перевернуть его вместе с этим жирным чиновником.

— Господин Комиссар, — сказал я, стараясь говорить спокойно, но голос все равно дрожал от скрытой ярости. — Потрудитесь объясниться! Почему прииск закрыт? Без предупреждения! Без причин! Вы понимаете, что в Доусоне может случиться бунт⁈

Огилви откинулся на спинку стула.

— Причины есть, мэр, — Комиссар сложил руки на животе. — Очень серьезные. Во-первых, эти приезжие старатели. Большинство не приведены к присяге. Это нарушение.

Я почувствовал укол. Присяга… Это была такая мелочь.

— Во-вторых, — продолжил Огилви. — Налоги. И сборы. Ваши старатели не платят ни цента в казну. Добывают золото… и не делятся. Это нарушение Закона о добыче золота. Серьёзное нарушение.

— Но мы только начали! — воскликнул я. — Мы готовы заплатить! Задним числом!

— Поздно, мэр, — отрезал Комиссар. — Закон есть закон. А незнание закона… сами знаете.

Он покачал головой.

— В-третьих, антисанитария. Я видел ваш поселок. Это же просто клоака! Грязь, мусор, отходы… Риск эпидемии. Это недопустимо. Зимой здесь все замерзло, но что будет по весне? Нет, я не могу допустить эпидемий. Особенно среди индейского население. Да они тут все вымрут.

Я вспомнил слова доктора Стерлинга, свои попытки организовать выгребные и мусорные ямы.

— Мы строим! — сказал я. — В городе уже три бани, есть больница! Пожарные проходы между домами пытаемся организовать!

— Пытаетесь, мэр, — усмехнулся Огилви. — Но пока… видите сами.

Он сделал паузу, потом понизил голос.

— И главное, криминал. Убийства, ограбления, драки. Ваш поселок стал рассадником преступности. Сержант Фицджеральд доложил мне. У него не хватает людей. Он не справляется. А банды… они орудуют безнаказанно.

— Мы сами провели облаву! — горячо сказал я. — Нашли банду, уничтожили! Пленных взяли! Сержант подтвердит!

— Подтвердит, — кивнул Огилви. — Но, Итон, это все ваши методы Дикого Запада. Здесь — Канада. Здесь есть закон. Здесь порядок устанавливает Корона.

Он смотрел на меня с нескрываемым презрением. Взглядом победителя.

— Так вот. В связи со всеми этими нарушениями… и для установления должного порядка… прииск временно закрывается. Все работы прекращаются. Никакой добычи. До особого распоряжения.

Я почувствовал себя загнанным в угол. Решил не обострять, поднялся на второй этаж. И начал ходить, как загнанный зверь по кабинету. Туда-сюда.

Раздался негромкий стук, в дверь протиснулся Картер.

— Ну что там? Народ не бузит? — поинтересовался я у безопасника

— Пока все тихо. Но может полыхнуть в любой момент. Мистер Уайт. Огилви после возвращения с прииска встречался с Бениксом. И тот ему дал пухлый конверт. Похоже с деньгами.

Я выругался матом. Со всем этим надо что-то делать. И срочно.

— И что теперь делать? — спросил я вслух, обращаясь сам к себе

Картер шагнул чуть ближе. Понизил голос:

— Сэр — начал он. — Господин Комиссар человек с особенностями. Он очень любит покер. Азартный.

Я с интересом посмотрел на безопасника.

— Так вот. В армии я научился кое-чему, помимо строевой подготовки.

— Чему же? — спросил я.

Голос Картера стал совсем тихим. — У меня… есть колода. Особенная.

Я понял. Крапленая.

— Подадим ему побольше виски, после чего я сыграю с ним. Сначала дам выиграть. А потом подниму резко ставки. Обычно такие азартные люди, пригрывая, начинают играть в долг. Улавливаете?

Я задумался. Это все было рисково. Но какой у меня был выход?

— Займись этим. Прямо сегодня вечером, пока комиссар не уехал. Все, что возьмешь на нем, останется тебе. Фицджеральда и его людей я займу. Мешаться не будут. Скажу, что есть сведения о собраниях сторонников бунта в других салунах. Пусть там сторожат.

Картер кивнул, выскользнул из кабинета. А я задумался над тем, что делать с Бениксом. Нужна была «ответка» — просто так оставлять ход с комиссаром без последствий было нельзя.

* * *

Вечер принес с собой сильный снегопад. На улице уже окончательно стемнело, в салуне было битком. Люди пили, пытаясь заглушить разочарование и злость. Играли в карты, громко ругались. Но той лихорадочной энергии, что была днем, уже не было.

Я сидел в углу игорного зала, читая газеты, что доставили с последней почтой. В Вашингтоне готовятся к инаугурации нового президента — в Штатах в ноябре победил Уильям Мак-Кинли. Продолжаются расследования по делу коррупции в Tammany Hall — статьи разоблачала новые махинации с муниципальными контрактами. На второй полосе были международные новости. Про Россию ни слова, зато были детали конфликта между Османской империей и Грецией из-за Крита.

За соседним столиком уже шла игра. Играли втроем — Олаф, Картер и

Огилви. Старатель играл осторожно, больше для виду. Основная борьба шла между Картером и Комиссаром.

Сначала Огилви везло. Он выигрывал небольшие банки, усмехался. Пил виски стаканами. Его уверенность росла. Он начал шутить, рассказывать истории. Говорить громче. Картер сидел, молча, внимательно наблюдая. Джозайя, словно тень, менял стаканы. Один за другим.

Незаметно для Огилви, Картер начал использовать «особенную» колоду. Руки у него были удивительно ловкими. Словно он делал это всю жизнь.

Сначала он начал выигрывать чаще. Мелкие банки, потом покрупнее. То и дело слышалось «ол ин» — иду на все. Лицо Огилви стало менее расслабленным. Он начал играть агрессивнее. Тоже поднимать ставки. Глаза у него уже были остекленевшие, руки дрожали.

Комиссар начал проигрывать. Больше и больше. Сначала он играл серебряными и золотыми монетами, явно привезенными с собой. Потом наличными долларами, что достал из конверта. Очевидно это были деньги Гуггенхаймов. Но и они быстро закончилось. Лицо его потемнело. Он нервно потирал ладони.

— Ставки! — крикнул он, когда проиграл очередной крупный банк. — Больше нет наличных! Играем под запись!

Картер спокойно кивнул.

— Как хотите, господин Комиссар. Мы можем закончить.

— Нет! — он хлопнул по столу. — Играем дальше! Я напишу вексель.

Вот он. Перешел черту.

Картер незаметно кивнул мне. Джозайя принес чернильницу, бумагу. Огилви выписал первый вексель.

Ставки сделаны, пошла новая раздача. Картер поднимал и поднимал ставки. Олаф спасовал, вскрылись. Стрит-флэш против фул-хауса.

Комиссар застонал. Потом крикнул:

— Я отыграюсь! Сдавай

Он проигрывал, проигрывал и проигрывал. Огилви ругался, клялся, требовал пересдать, обвинял партнеров в своем невезении. Но он не мог остановиться. Азарт и виски завладели им полностью.

Игра длилась до глубокой ночи. К утру Комиссар Огилви проигрался в пух и прах. Он сидел, опустошенный, бледный, с трясущимися руками. Перед ним на столе лежала целая пачка подписанных им векселей. На общую сумму… тридцать с лишним тысяч долларов. По меркам многих здешних старателей — ерундовая сумма.

— Тридцать тысяч… — пробормотал он, не веря своим глазам. — Боже…

Картер аккуратно собрал векселя. Сложил их, отнес ко мне за столик. Я тут же, на глазах у Огилви выкупил их по номиналу за золото.

— Что ж, господин Комиссар, — сказал я. — Игра была… напряженной. Да, крупно вы проигрались. Как расчитываться собираетесь? Есть в Оттаве дом, еще какая недвижимость?

Огилви не ответил. Смотрел в одну точку.

— Джозайя, — позвал я. — Приготовьте горячий кофе для господина Комиссара. Кажется, нам надо приватно поговорить.

Я встал. Подошел к окну. За ним уже брезжил рассвет — снегопад закончился, над Доусоном всходило красное солнце.

* * *

Спустя час, слегка протрезвевший комиссар Огилви сидел в моем кабинете. Пил кофе. Его лицо было опухшим, глаза красными. Картер стоял рядом, молча.

Я сел за стол. Достал векселя. Положил их перед Огилви.

— Тридцать шесть тысяч долларов, господин Комиссар, — сказал я спокойно. — Большая сумма. Для любого. А для чиновника…

Огилви посмотрел на векселя, потом на меня. В его глазах читался страх.

— Я… я не могу… — пробормотал он. — У меня нет таких денег.

— Я знаю, — ответил я. — Но векселя подписаны вами при свидетелях. Это официальные бумаги. Вы обязаны их оплатить.

Я сделал паузу.

— А еще… — продолжил я, внимательно глядя на него, — … я могу показать их репортерам газет. Даже ехать никуда не надо — у нас в Доусоне живет Джек Чейни из Сан-Франциско Таймс. Представляете, какой будет скандал? Комиссар территории Юкон, проигравшийся в салуне на краю земли… Да еще и… выписавший векселя старателю, на прииске которого он только что закрыл добычу. Сомнительная история, не правда ли?

Лицо Огилви пошло пятнами. Пот выступил на лбу.

— Вы… вы шантажируете меня, мэр? — прошипел он.

— Я предлагаю вам выбор, господин Комиссар, — ответил я. — Выбор между вашей репутацией… и вашими долгами. Вы либо оплачиваете эти векселя… либо…

Я не договорил. Позволил ему додумать.

— Я не могу отменить приказ, — пробормотал он. — Он… он уже подписан.

— Можете, — сказал я. — Новый приказ. Сначала закрыли, нарушения мы устранили — кстати, вы же можете принимать присяги у старателей?

Дождавшись кивка комиссара я продолжил:

— Новый приказ о возобновлении работ.

Огилви сидел, раздавленный. Шантаж. Позор. Тюрьма. Выбор был очевиден.

— Хорошо… — пробормотал он наконец. — Я… я отменю приказ.

— Немедленно, — сказал я. — Сейчас же. В моем кабинете. Напишите новый приказ. И подпишите. Я соберу старателей — объявите им.

Он взял лист бумаги, перо. Руки его дрожали. Написал несколько строк. Подпись. Достал из кармана коробку с печатью. Подул на нее, приложил.

Я взял документ. Прочитал. «В связи с проведенной проверкой и принятыми мерами по устранению…» Бла-бла-бла. Главное — приказ о возобновлении работ на прииске Эльдорадо.

Я улыбнулся.

— Отлично, господин Комиссар. Вот и договорились. А теперь… — я взял векселя, разделил пачку пополам. Одну половину подвинул к Огилви, вторую убрал в ящик стола — Это наша гарантия, что вы не передумаете. В следующий ваш визит, скажем — я поднял глаза к потолку — Через полгода, получите вторую часть.

Он кивнул, молча. Собрал бумаги, поднялся. Взгляд его был полным облегчения и… чего-то еще. Страха? Уважения?

Явно думал что-то сказать, но потом просто махнул рукой, вышел из кабинета. Я остался один. Победа. Временная, но победа.

— Собирайте старателей — я повернулся к Картеру, который все также маячил в углу кабина — Пусть объявит о возобновлении работ. И убирается сразу из города. И спасибо за работу. Надеюсь, вознаграждение оказалось достаточным?

— О! Более чем. Но что будем делать с Гуггенхаймами?

Я внимательно посмотрел на Картера, потом тихо произнес:

— Ночью подожжешь их дом.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 3 ТОМ В БИБЛИОТЕКИ! СВЕЖАЯ ПРОДА УЖЕ СКОРО…

Глава 2

К Рождеству я заработал свой второй миллион. В основном на игорном зале, алкоголе и еде. Добыча еще больше упало, старатели с прииска начали переселяться в город. Одновременно, с почтой пришли хорошие новости. В Портленд прибыла «Дева». Первый миллион отправился в банк и теперь был в безопасности. Письмо Марго обрушило на меня тонну новостей и эмоций — «какое счастье, что золото найдено», «все испытания не зря», «наше совместное будущее — светлое, а станет еще ярче». Кругосветные путешествия, переезд в столицу — все теперь возможно. Марго фонтанировала идеями и фантазиями.

Но главная новость содержалась в конце письма. Там, где невеста переходила к деловым вопросам. Маргарет написала, что, следуя моему совету (и рекомендациями мистера Дэвиса), купила контрольный пакет акций банка «Восточный Орегон». Двести тысяч долларов было потрачено на это. Остальные деньги из первого миллиона, что мы отправили с «Девой» золотом — были вложены и оформлены, как увеличение уставного капитала банка. Мистер Дэвис, ее адвокат, стал временным директором банка, пока все формальности не будут улажены. А сама Марго теперь работала в офисе. Каждый день! Следила за передачей дел, чтобы старые владельцы не увели ключевых клиентов. Она писала, что это «удивительно интересно», совсем не похоже на скучные дела с поместьем, и что она «учится на лету». И даже собирается получить профессию аудитора.

Я отложил письмо, почувствовав прилив удовлетворения. Купить банк… Моя идея оказалась не такой уж безумной. Это давало нам базу. Легальную, прочную. Свои финансовые потоки, свое хранилище для золота. И главное — Марго. Она была в деле. Не просто ждала меня в Портленде, а участвовала, вкладывалась, училась. Это укрепляло наши отношения больше, чем сотни признаний в любви. Это было… партнерство. Страсть в браке проходит. А партнерство и общие планы остаются.

С мысли о партнерстве, я переключился на Гуггенхаймов. У меня теперь есть серьезные враги. А значит, и у Марго тоже. Попытка Беникса закрыть прииск через Огилви провалилась. Моя хитрость с векселями сработала. А поджог их дома… Это было моим ответом. Жестким, не совсем законным, но понятным на Фронтире. Они угрожали мне, пытались выдавить из Доусона — я показал, что тоже умею играть в их игры. Только ставки у меня были другие.

Я вспомнил Беникса. Его лицо, его холодный взгляд. Его угрозы. Мое решение поджечь их дом было импульсивным, но, как мне кажется, правильным. И совесть осталась чиста — я запретил Картеру подпирать двери. Хотя он предлагал. Но это было мое главное условие. Никто не должен погибнуть.

Ночью, когда все спали, Картер и его люди сделали свое дело. Огонь вспыхнул быстро. Люди Гуггенхаймов, проснувшись от запаха дыма, смогли выбраться. Все спаслись. Но остались без всего. Дом сгорел дотла. Оборудование, привезенное с собой — тоже оказалось уничтожено. Уоррен Беникс «плясал» на снегу в ночной рубахе, его лицо было перекошено от ярости и бессилия. Он кричал, проклинал меня. Я видел его издалека, стоя в толпе. Что он ожидал? Что его угрозы останутся без ответа? Поджог был сделан мастерски. Картер знал свое дело. Полиция, вызванная на место, ходила кругами, но ничего не нашла. Ни улик, ни свидетелей. Сотрудникам Гуггенхаймера, этим могущественным финансистам, этим воротилам Уолл-стрит, пришлось на последние наличные деньги, что у них оставались, купить одежду, припасы и упряжки, чтобы убраться из Доусона. Они уехали.

Временное отступление, конечно. Такие, как они, не сдаются. Но на какое-то время они исчезли с горизонта.

Воспоминание о лице Беникса, искаженном яростью и бессилием, исчезло. Я вернулся к письму Маргарет. Банк… Теперь его надо защищать от биржевых атак, попыток устроить панику вкладчиков. А значит, надо писать невесте новое письмо, предупреждать про Гуггенхаймов. Невеста не порадуется. Мистер Дэвис — я даже не сомневался, что Марго делится с ним всеми юконскими новостями — тоже.

Раздался стук в дверь.

— Войдите.

На пороге стоял Артур. Его лицо светилось. Он выглядел повзрослевшим, крепким. Зимний холод и тяжелый труд Доусона изменили его, закалили.

— Дядя Итон! — воскликнул он, едва переступив порог. — Вы закончили с корреспонденцией?

— Закончил, — ответил я, убирая письма в ящик стола и запирая их на ключ. — Что там у тебя?

— Все готово! — Артур буквально подпрыгивал на месте. — Кузьма с парнями елку нарядили! Джозайя сварил пунш! Я даже пару бутылок шампанского из твоих запасов достал! Можно?

Как только открылся перевал Чилкут в Доусон пошли «караваны» индейских упряжек. Везли все. Сушеные фрукты и овощи, элитный алкоголь, шоколад и конфеты, сгущеное молоко, коф и чай. У нас появились зеркала, напольные часы, книги и журналы. Я даже подумывал открыть в Доусоне публичную библиотеку. Останавливал только дефицит жилья. Хоть и заработала вторая лесопилка Аляскинской компании, но досок для строительства все-равно не хватало — главной головной болью по-прежнему оставалась сильная перенаселенность. А ведь за перевалом весны ждало еще пара десятков тысяч старателей. И многие тоже с семьями, детьми. Страшно подумать, что тут будет после вскрытия рек и начала навигации.

— Можно, — улыбнулся я. Рождество. В Доусоне. Это было… необычно.

— Отлично! — Артур схватил меня за руку. — Пойдем! Все ждут!

Мы спустились вниз, в салун. «Северный Мамонт» был полон народу. Но сегодня не было обычного шума и ругани. Люди стояли у большой ели, которую привезли из леса и установили посреди зала. Она была не слишком пышной, но украшена самодельными игрушками, лентами, и… свечами. Десятками маленьких свечей, прикрепленных к веткам. Рядом стояли ведра с водой. Не дай бог полыхнет. Что делает пожар с деревянными зданиями мы недавно все наблюдали на примере с Гуггенхаймами.

Я замер. Атмосфера была самая рождественская из всех возможных.

Кузьма подошел ко мне, держа в руках горящую лучину.

— Мистер Итон, — сказал он, его лицо сияло. — Благословите.

Я колебался. Риск…

— Давайте, — сказал я наконец. — Аккуратно.

Кузьма начал зажигать свечи. Одну за другой. Пламя вспыхивало, освещая лица людей, отражаясь в их глазах. Зал наполнился мягким, трепещущим светом и запахом хвои и горячего воска. Это было красиво. Почти волшебно.

Когда все свечи были зажжены, зазвучала музыка. Не расстроенное пианино, а… скрипка. Кто-то из старателей оказался неплохим музыкантом. И начали петь гимны. Русские, американцы, индейцы — все вместе. Про Рождество. Про мир. Про добро.

Артур подбежал ко мне с бутылкой шампанского. Открыл ее с тихим хлопком. Пена полилась через край. Он налил мне, себе, Джозайе, Кузьме, Ивану…

Мы подняли кружки.

— За Доусон! — провозгласил я. — За всех нас! С Рождеством!

Крики, тосты, смех. Праздник набирал обороты. Я стоял в центре своего города, среди своих людей, и чувствовал… тепло. Не только от костров и свечей, но и от этих людей. От этого места.

* * *

На следующий день, когда утро сменилось промозглым, ветреным днем, Доусон готовился к новому событию. Первому официальному матчу юконской хоккейной лиги. Идея, которую я вбросил, неожиданно быстро прижилась. Люди истосковались по зрелищам, по азарту, по физической разрядке. И желательно такой, которая не связана с тяжелым трудом на прииске.

Кузьма со староверами расчистили участок реки подо льдом — метров шестьдесят в длину и тридцать в ширину. Это была наша «арена». Руди-кузнец сработал на совесть — несколько десятков пар коньков, выкованных им, уже опробовали и признали годными. Столяры сколотили ворота, натянули на них сети. Появились деревянные трибуны и даже небольшой сруб для «погреться». Примитивно, но функционально.

Команды тоже не подкачали. Сошлись «Старообрядцы» против «Старателей». Выбор был очевиден. Староверы — крепкие, выносливые, привыкшие к тяжелому труду и холоду. Старатели — сборная солянка из разных типов, кто покрепче да понаглее. Коньков было мало, так что играли посменно, с переодеваниями, по семь человек с каждой стороны, включая вратаря.

Я, как инициатор и главный организатор, взял на себя роль судьи. Надел белую повязку на рукав. В руке — деревянные свисток, что мне сделал Иван. Он, собственно, и возглавил команду староверов. Старатели выбрали своим капитаном Олафа. А еще я прихватил с собой крепкую деревянную палку — разнимать драки. Знал, что без них не обойдется.

Народ собрался похмельный, но веселый. Жители постепенно заполнили трибуны и начал требовать начало — термометр упал уже ниже тридцати градусов по Цельсию и было мягко сказать, холодно. Я свистнул и матч начался. Сразу же — столкновение. Старатели, более агрессивные, бросились вперед. Староверы — более организованные, но немного неуклюжие на коньках — держали оборону. Шайба — деревянный кругляш, сделанный столярами — летала по площадке. Визг, крики, удары клюшками, тоже самодельными, грубыми.

Игра была жесткой. Толкались, падали, спотыкались. Клюшками попадали по ногам, рукам, голове. Было несколько неспециальных ударов в пах. Все правила вбитые на тренировках, были тут же позабыты. Уже на второй минуте — первая стычка. Двое старателей и один старовер схлестнулись у ворот. Я тут же рванул туда, свистком, палкой — разнимать. Соперничающие команды тоже. Началась свалка.

— Стоять! — орал я. — Драки запрещены! По одной минуте каждому!

Но кто меня тут слушал? Толпа зрителей на берегу, на трибунах из бревен, орала, болела за своих. Эмоции били через край.

Затем — еще одна драка. На этот раз между Иваном и Олафом. Два медведя на льду! Хорошо, что не стали махаться, сразу вошли в клинч и упали на лед. Поди поборись на коньках! Я не пытался растащить, навалился сверху, заорал:

— Олаф! Иван! Вы чего⁈ Это же просто игра! Прекращайте. Сейчас же!

Разнял с трудом. Оба получили по две минуты штрафа. Потом сидели в сугробе рядом, тяжело дыша, мрачно глядя друг на друга.

Матч продолжился. Азарт, шум, энергия. Это было именно то, что нужно этому городу. Я посмотрел на часы, свистнул перерыв. Счет был два два, чья возьмет было не очень ясно — играли команды одинаково плохо.

Пока народ разогревался выпивкой на свежем воздухе, а хоккеисты переводили дух, на берегу, среди зрителей, возникла небольшая суматоха. Вперед протолкался вперед человек в черной рясе под полушубком, с длинной седой бородой. Незнакомый. Видимо, кто-то из новых священников, что прибыли с последними партиями старателей.

Его лицо выражало шок и… негодование. Я подошел ближе, кивнул, подзывая к себе, Кузьму.

— Что это⁈ — воскликнул поп — Что за богопротивное действо⁈

Староверы на льду и на берегу замерли. Узнали своего.

— Это… игра! — вежливо пояснил я. — Называется канадский хоккей!

— Игра⁈ — священник едва не задыхался. — Игра с палками⁈ На льду⁈ В рождественский пост⁈ Это же… это сатанинский грех! Это противно вере!

Он начал креститься, громко, истово, обращаясь к единоверцам:

— Братья! Что вы делаете⁈ Отойдите от этого бесовства! Немедленно! Это соблазн! Уйдем отсюда, немедленно!

Староверы возле кромки льда выглядели растерянными. Иван, только что вышедший со штрафной скамейки, подъехал к нам.

— Отче! — сказал он, пытаясь говорить почтительно. — Это… это просто игра. Чтобы дух поднять, размяться. Сидим сиднем по домам…

— Дух⁈ — священник был неумолим. — В церкви дух надо возвышать, а не здесь. Я увожу вас! Всех! Идите по домам. Каждый десять раз должен прочитать Отче нас и двадцать второй Псалом!

Он направился к староверам, жестами призывая их уходить. Те колебались, но подчиняясь его авторитету, начали снимать коньки.

Матч, считай, сорван. Ох, разгоряченные зрители нам всем сейчас пропишут. Народ в Доусоне резкий, больше всего может достаться как раз попу. А за него впишутся прихожане и начнется… Хоккей заканчивается, начинается русский национальный «спорт» — стенка на стенку. Я прошептал Кузьме на ухо:

— Отвлеки его хоть чем!

Тот поняв, что от него требуется, подошел к священнику.

— Отче Михаил! — пробасил он, стараясь казаться дружелюбным. — Не горячитесь! Мы тут… отмечаем праздники! Вон — он показал на трибуны, где уже начали рядом, на столах выставлять бутылки с виски и самодельные закуски. — Все накрыто! Пунш, мясо, рыба. Все для вас! Есть и скоромное!

Священник остановился. Посмотрел на стол, на еду, на бочки. В глазах его что-то дрогнуло. Да он просто голоден!

— Братии надо бы сменить одежку, пойдемте, я пока вас угощу.

Священник колебался. Староверы, услышав про угощение, тоже притормозили.

— Ладно… — сказал священник. — Посмотрим, что вам бог послал.

— Пунш, отче? — Джозайя поднес священнику бокал — Горячий, согревающий!

— Нет! — священник отмахнулся. — Грех! Пост идет!

— Тогда… виски? — Кузьма подмигнул мне. — Самое лучшее!

Священник посмотрел на бутылку в руках бригадира, тяжело вздохнул.

— Просто согреться! — нажал Кузьма — Это не грех!

Священник взял стакан, понюхал. Выпил. Крякнул. Его глаза подобрели. Я сделал знак старообрядческой команде, чтобы они не торопились снимать коньки.

— Хорошо… — пробормотал Михаил. — Крепко только.

Кузьма тут же поднес импровизированный бутерброд закусить — хлеб, слабосоленый лосось…

Налил еще. И себе тоже. Чокнулись, выпили залпом.

Староверы, видя, что их пастырь занят, начали по одному возвращаться на лед.

Через полчаса священник уже сидел у стола, опьяневший, с расстегнутым воротом шубы, что-то невнятно бормоча про грехи и искушения. Он уже не в состоянии был никого увести — его самого явно придется тащить волоком.

Я подошел к нему.

— Как вы, батюшка? Все ли ладно?

— Хорошо… — промямлил он, пытаясь поднять голову. — Виски… хорошее… А игра…

Он махнул рукой.

— Играйте… Только тихо. Грех конечно. Но оно все грех. Еще со времен изгнания Адама и Евы из рая.

Я улыбнулся. Еще одна победа. Временная, но победа.

Свистнул в свисток.

— Продолжаем!

Староверы и Старатели с новыми силами бросились в бой. Под радостные крики зрителей хоккей продолжился. Отдохнувшие команды буквально обрели второе дыхание. Игра стала резче, появились даже попытки выйти на какие-то комбинации. Первую же попытку снова подраться я мигом пресек. Пара ударов по головам — игра мигом продолжается.

Бить хоккеистов палкой — я не боялся. Все играли в теплых шапках, зимних парках, считай и защитной амуниции не нужно. Впрочем, для вратарей мы успели сделать маски и ракушки. Они стояла на воротах в толстых тулупах — ни одна шайба не пробьет. Беда была одна. В масках были столько узкие прорези, что мало что было видно.

Команды шли ноздря в ноздрю. Стоило забить Староверам, как тут же Олаф вколотил шайбу между ног вратарю. Три три.

Увы, под конец матча Старатели вышли вперед — приноровились бросать в створ ворот издалека, не вступая в силовое противоборство. Когда время игры закончилось, счет был семь три.

Я свистнул закончить матч, упал спиной в сугроб. Потом сел, вытер лицо снегом. Отбитые колени болели, легкие горели словно угольная топка «Северной Девы». Я смотрел на празднующих людей, на братающихся староверов и старателей и понимал — этот город не просто место, где добывают золото. Это место, где люди пытаются построить новую жизнь. На краю света. Со всеми ее радостями, горестями, грехами и… надеждами.

Глава 3

Сразу после новогодних праздников случился новый приступ золотой лихорадки в городе.

Ночью в окно кинули снежок. Я проснулся, сунул ноги в тапки. Печка весела трещала огнем, вставать совершенно не хотелось. Но придется.

За окном — чернильная темень юконской ночи. Я поджег спичку, поднес к стеклу. На термометре застыла отметка… минус сорок четыре градуса ниже нуля. В такую погоду даже волки не выходят из логова или где они там живут.

Снежок повторился. Эх! Не сделал я уличное освещение еще в Доусоне. Теперь иди, спускайся вниз. Я быстро накинул на себя одежду, сунул ноги в муклуки, схватил Кольт. Осторожно подошел к окну, приоткрыл.

— Кто там?

— Итон! Это я, Джек!

Лондон? Что ему нужно в такой час, да еще и на сорокаградусном морозе? Я надел парку, шапку, спустился вниз. Джек стоял, прислонившись к стене, с ног до головы покрытый снегом, его лицо было синюшным от холода, а руки дрожали. От него разило виски.

— Джек? Что случилось? Чего не заходишь в салун? Он еще открыт. Застудишься

Бедой города стали замерзшие по ночам пьяницы. Я даже уже думал создать специальные отряды, которые будут обходить улицы.

— Тише, Итон… Говори тихо, ради всего святого.

Его глаза лихорадочно блестели, не только от холода и алкоголя, но и от какого-то непонятного возбуждения.

— Что за чертовщина, Джек?

— Золото… — выдохнул он, его голос был хриплым шепотом. — Там в салуне аляскинской компании пришлый индеец нажрался. Сболтнул про новое месторождение.

— Где⁇

— Болтал, что в устье Индейского ручья… золота больше, чем на Эльдорадо! Слышал, Итон? Больше, чем на Эльдорадо!

Мой мозг мгновенно проснулся, словно меня окатили ушатом ледяной воды. Индейский ручей… Я ничего про него не знал.

— Его слышали многие, Итон! — Лондон говорил быстрее — Весь салун слышал! Надо торопиться! Застолбить участки! Первооткрывателям полагаются два. Черт возьми, я тут уже три месяца, а у меня в мешочке для золота шаром покати… Две унции всего.

— Но… индеец? — только и смог сказать я, хотя уже понимал, что это не главное. — Он же застолбил себе, раз нашел?

— В том-то и дело, что нет! — Лондон хлопнул себя по колену. — Он дикий совсем! Не знает правил! Просто показал… показал свое золото! Песка у него много! Я… я заказал ему еще виски, подпоил его и узнал маршрут.

Я совсем замерз на холоде, потянул Лондона внутрь. Поднялись в кабинет, подошли к карте. Джек быстро нашел на ней Доусон, провел пальцем по Клондайку:

— Идем вверх по течению, вот тут будет Норвежский ручей, а сразу после него слева индейский! Этот кучин сказал найти одинокую склонившуюся ель с зарубкой! Это метка! От нее идти вправо и почти сразу будет ручей.

— Кучин?

— Юконское племя

Он смотрел на меня, его глаза пылали. Он верил. Верил в этот слух, в этого пьяного индейца. И я… я тоже начал верить. После Эльдорадо я уже ничему не удивлялся.

— Джек, а где твой напарник? Фэтти? Вы же с ним?

— Фэтти? — Джек махнул рукой. — Бронхит у него! Совсем слег — вчера доктор приходил, что-то колол ему. Надо торопиться, Итон! Пока все остальные не сорвались!

Он прав. Если слух уже пошел… В Доусоне газет еще нет — сплетни расходятся со скоростью лесного пожара. Через час, через два… Весь город, все старатели, кто сейчас в Доусоне, ринутся туда.

— Надо идти, Итон! — Лондон смотрел на меня умоляюще. — У тебя собаки есть? Упряжка? Двадцать две мили, к утру мы уже будем на ручье.

У меня были две самые лучшие упряжки в Доусоне. Двадцать четыре собаки, купленные у Снежинки.

— Есть, — коротко ответил я. — Готов со мной идти?

— Прямо сейчас! — его глаза сверкнули.

— Хорошо. Тогда… собираемся. Быстро. Бери вещи, только самые необходимые. Еду на пару дней. Инструмент — лом, лапаты.

Лондон ушел, а я завязал на себя парку, малахай, рукавицы. Взял чехол с ружьем, свой «дежурный» мешок с запасом консервов и бобов, спички, одежда, чайник, котелок…

Спустился вниз, в салун. Все еще горели огни, ночной персонал убирался после вечернего загула старателей. Джозайя, который спал на складной койке у печки, приподнял голову.

— Мистер Итон? Что случилось?

— Ничего, Джозайя. Мы с Джеком Чейни ненадолго отлучимся. Присмотри за всем.

Он кивнул, явно не задавая лишних вопросов.

Вышел на улицу. Мороз обжег горло. Минус сорок… Надо быть осторожным. Растирать лицо, руки, ноги. Постоянно. Местные говорили, что такую погоду легко застудить верхушки легких.

На псарне было тихо. Собаки спали, свернувшись клубками в своих будках. Только Волчий Клык поднял голову, завилял хвостом, чуя приближение.

Скукум Джим, который ночевал в небольшом срубе рядом с псарней, вышел на шум.

— Итон, что случилось?

— Надо отъехать

— В такую погоду⁈

Я поколебался, но потом все-таки произнес:

— Ходят слухи, что на индейском ручье нашли золото. Джек разузнал.

— Это который журналист?

— Он. Собирайся, с нами поедешь. Запрягай две упряжки, берем всех собак.

Индеец кивнул. Глаз его загорелся знакомым блеском.

— Дядя Итон!

В окне первого этажа появилось и исчезло лицо Артура.

Спустя минуту парень выбежал наружу. Уже одетый в парку, меховые штаны и шапку.

— Что случилось?

— Нашли новое золото. Раз уж встал, пойдешь с нами. Еще один столб не помешает. Застолбим все устье.

Артур буквально подпрыгнул на месте, несмотря на холод.

Скукум тем временем уже запрягал упряжку Волчьего Клыка — десять собак. На нарты погрузили самое необходимое: спальники, топоры, лопату, лоток. И пять заявочных столбов.

Пока мы собирались, пришел Лондон со своим мешком, помог нам впрягать сонных собак.

— Позову еще Кузьму, — решил Скукум. — Он быстро соберется.

Так и сделали. Пока я инструктировал Джозайю и Картера насчет нового месторождения, Кузьма, разбуженный Джимом, тоже быстро собрался. Бригадир был всегда готов к приключениям, особенно если пахнет золотом.

Две упряжки, двадцать собак, пять человек. Я, Лондон, Артур, Скукум Джим и Кузьма.

Вышли из Доусона еще до рассвета. Город спал, окутанный морозным туманом. На улицах — ни души. Только скрип нарт по укатанному снегу, пыхтение собак, наше тяжелое дыхание. Я шел за своими нартами, держась за погон. Скукум впереди, он знал дорогу лучше всех. Артур с Кузьмой и второй упряжкой шли чуть сзади. Лондон с нами, пытаясь не отставать.

Мороз был жуткий. Каждые несколько минут приходилось останавливаться, растирать щеки, нос, уши. Чувствовалось, как иней оседает на ресницах, как пар дыхания мгновенно застывает на меху малахая, превращая его в жесткую корку.

Шли молча. Каждый думал о своем. Я думал о золоте, о ручье, о том, успеем ли. Вспоминал Марго, Оливию…. От последней пришло очень трогательное письмо. В нем девушка еще раз признавалась мне в любви. И что с этим делать — я не знал. Даже не стал пока отвечать. Просто не смог подобрать нужных слов. А еще я думал о том, что эта гонка… она не просто за богатством. Она за место под солнцем в этом суровом мире.

* * *

Примерно через час, когда небо на востоке начало сереть, мы услышали их.

Лай собак. Скрип нарт. Сзади.

Обернулись. В тумане и полумраке виднелись темные силуэты. Один, два, три… Десять. Двадцать. Десятки.

Лондон был прав — почти весь город проснулся и рванул за нами.

Мы прибавили темп. Скукум, я, Артур, Кузьма — все налегали на погоны, подгоняя собак. Те, чуя азарт хозяев и приближение соперников, рванули вперед.

Путь шел сначала вдоль Юкона, потом по Клондайку. Лед не везде был гладким. Начались встречаться торосы — нагромождения ледяных глыб, застывших в хаотичном порядке. Нарты спотыкались, подпрыгивали. Приходилось сбавлять ход, осторожно обходить или, если глыбы были не слишком высокими, перетаскивать нарты вручную. Один бежит впереди, утаптывая снег на пути, двое управляют санями — толкают, тянут, перетаскивают. Один отдыхает лежа. Потом меняемся. Это выматывало.

— Муш! Муш! — кричал я собакам, подгоняя их.

— Ха! Гит! — команда Скукума, виртуозно управляющего нартами.

— Держитесь! — кричал Кузьма Артуру, когда их нарты застревали в снегу.

Температура продолжала падать. Пар дыхания застывал на лету, превращаясь в мелкие ледяные кристаллики, оседающие на лице. Шерсть малахаев и воротников превратилась в жесткую, хрустящую корку. Лицо начинало неметь несмотря на то, что мы постоянно его растирали. Завести что ли себе специальную маску? Рукавицы, казалось, не спасали совсем.

— Джек! Ты как⁈ — крикнул я Лондон, который бежал рядом.

Он выглядел уставшим, но в глазах горел огонь.

— Меня не остановить! Я перпетум мобиль!

Посмеялись, Лондон зачем-то начал рассказывать свою биографию. Я призвал беречь дыхание, но все бестолку.

— Это… это моя месть миру, Итон! За бедность! За голод! За все унижения! Пишу, чтобы знали! И чтобы… чтобы те, кто сидит в теплых гостиных, прониклись, какова она — настоящая жизнь! Без прикрас! Как они… как они живут здесь… — он кивнул на других старателей, что гнали за нами. — … ради куска металла!

— Не только живут — поддакнул я — Но и умирают!

Мы пробежали еще немного, Лондон продолжал рассказывать свою историю. Как рос в бедности в Окленде, работал на консервной фабрике, в прачечной, кочегаром на пароходах. Как плавал на китобойце в Беринговом море, охотился на котиков. Там начал писать, просто чтобы заработать на жизнь, продавая рассказы в газеты. Потом участвовал в походе безработных на Вашингтон и попал в тюрьму. После этого левые взгляды писателя окрепли, он вступил в социалистическую партию. Правда, о соратниках отзывался презрительно:

— Больше болтунов, чем людей дела. Марксистскую революцию не устроят. А если предложат денег — мигом продадутся мировому капиталу.

Некоторые упряжки жителей Доусона начали нас нагонять.

— Какой материал, Итон! — восторгался писатель — Эта река, эта гонка!

— Войдешь в большую литературу — шутил я, растирая лицо

Я слушал Лондона, поражаясь. Этот человек… в нем горел какой-то неугасимый огонь. Несмотря на все трудности, на холод, на усталость, он видел в этом не только страдание, но и… историю.

Азарт гонки захватывал. Нас начали обходить те, кто ехал один. Одна упряжка. Вторая. Собаки тяжело дышали, языки высунуты, на них — иней. Люди пыхтели, лица синие от холода, глаза безумные.

— Муш! Муш, дьяволы! — кричал кто-то позади, хлеща собак.

— Быстрее! Быстрее!

Река расширилась, места было много. И справа и слева люди гнали как гонщики Формулы 1.

Мы шли, не обращая внимания на остальных. Наша цель — Индейский ручей. Мы будем первыми! Вторые тут не получают ничего.

Устье сузилось, повернуло сначала направо, потом налево. Пошли небольшие острова, которые мы объезжали по берегу. Впереди показались нарты Олафа! Черт, как он сумел нас обойти⁈ Его упряжка неслась, словно стрела.

Показался кусочек солнца над рекой — рассвет вступил в завершающую фазу. И наша гонка тоже вошла в финальную стадию — я видел, как Олаф хлещет собак, пытаясь выжать последний силы. Мы тоже поднажали.

— Догоняем! — крикнул я Скукуму.

Лишь бы никто не упал, не поломался…

Собаки, чувствуя приближение соперников, рванули вперед. Нарты шли быстрее, скрипя по снегу. Расстояние сокращалось. Десять метров. Пять. Мы поравнялись с норвежцем.

Олаф обернулся. Его глаза, красные от напряжения и холода, расширились. Он увидел нас. Узнал. Увидел Волчьего Клыка во главе нашей упряжки.

— Черт! — крикнул он. — Уайт! Откуда вы⁈

Он снова начал хлестать собак.

И тут… Это произошло в одно мгновение. Упряжка Артура, шедшая чуть сзади, поравнялась с нартами Олафа. Собаки, изможденные, нервные, агрессивные от гонки, что-то не поделили. Рычание. «Прайд», вожак упряжки Корбетта, вцепился в лидера восьмирика норвежца. Прямо на ходу!

Каша-мала. Схватка на льду. Снаряжение, постромки, собаки — все сплелось в один живой, рычащий ком. Люди бросились разнимать. Олаф заругался, Кузьма пытался помочь Артуру.

— Вперед! — заорал я Скукуму, видя, что они там запутались. — Джек, прыгай в нашу упряжку! Артур, догоняй, как разнимите!

Не останавливаясь, я и Скукум обошли эту свалку. Люди кричали, собаки визжали. Плевать! Сейчас главное — успеть! Первыми!

Мы рванули вперед. Упряжка Клыка, словно получив второе дыхание, понесла нас вперед. Я чувствовал, как бешено колотится сердце. Лицо горело от холода и скорости.

— Индейский ручей! — крикнул Джек, указывая на левый берег. — Там!

Я вгляделся. Среди темного леса… одинокая ель! Склонившаяся! Мы повернули к ней, спустя десять минут были рядом. Вот и… зарубка! Метка есть, значит, мы на месте.

Ручей был узким, заснеженным. В устье — небольшое пространство, поросшее кустарником.

— Стой! Хо! — крикнул я собакам.

Они остановились. Мы спрыгнули с нарт. Ноги провалились в снег по колено.

— Столбы! — заорал я.

Скукум и я бросились к нартам, сбросили груз, вытащили заявочные столбы, лом и лопаты. Побежали к устью ручья. Снег, наст, опять снег… К нам уже мчались другие старатели. Они соскакивали с нарт, тоже брали столбы.

— Где ставить⁈ — спросил я, задыхаясь.

— Здесь! — Скукум указал на центр устья — Боковые потом поставим. Я побежал дальше, Джек, не отставай!

К ручью подъехал Олаф, потом Артур. Вожаки опять рычали друг на друга, я копал снег, как заведенный. Быстрей, еще быстрее. Двести шагов наши, следующие тоже. Устье, где будет самая добыча — наше!

Кузьма быстро вырезал наши имена. Мимо пробежал Олаф со своим столбом, потом еще пара знакомых старателей. И дальше они пошли «рекой». Переругиваясь, толкая друг друга… Лишь бы не дошло до ножей и револьверов.

— Занято! — орал на них Кузьма, быстро разводя костер — Идите дальше!

Шум, гам, крики, лай собак, ругань. Устье Индейского ручья превратилось в бурлящий котел. За полчаса все свободные участки были заняты. Десятки заявок на несколько сотен человек. Люди спорили, размахивали руками. Я на всякий случай перевесил пояс с Кольтом поверх парки. Но пока все было относительно мирно. Без стрельбы.

Чтобы не нервировать отставших, отошли чуть в сторону. Усталые, но… Первые. Мы застолбили себе пять участков.

Костры разгорелись, собаки жались ближе к огню. Рядом старатели тоже складывали шалашики из дров. По всему ручью дым поднимался к небу и ел глаза.

Мы сдвинули один самых больших костров, натопили воды в котелках. Начали рыть шурф. Приходилось долбить промерзшую землю ломом, потом опять прогревать ее костром. Наконец, набрали лоток, начали промывать.

— Золото! — крикнул Артур.

Я заглянул в его таз — все дно в желтом песке. Самородков нет, но золота полно. Есть даже крупные зерна, с ноготь мизинца.

Крики множились. Один за другим старатели находили золото. Как на Эльдорадо. Только… может, и правда, больше. Кузьма со Скукумом и Джеком пошли пилить деревья на хижины. Артур продолжал промывку. Первый таз дал золота на триста долларов. Второй на четыреста с лишним. Я занимался кострами, собаками, готовил сначала обед, потом ужин. В промежутке помогал Артуру с промывкой. Сил уже не было совсем, ноги дрожали, лоток вываливался из рук.

Я смотрел на лица людей, освещенные огнем — лица, искаженные жадностью, лихорадкой, надеждой.

Индейский ручей — наше новое Эльдорадо.

Глава 4

Пришел марток — надевай семеро порток. Эта русская пословица, как никогда была актуальна и для Аляски тоже. Морозы, что стояли с февраля, не ослабевали, а в марте и вовсе ударили с новой силой, поставив рекорд даже для этих мест. Трескучий, пронизывающий холод сковал все живое.

Вся золотодобыча на Индейском ручье, Эльдорадо и его притоках, и без того замедлившаяся, встала окончательно. Отогревать грунт кострами стало бессмысленно — мерзлота, казалось, ушла на десятки метров вглубь, а копать в такой мороз было просто невозможно. Подледная рыбная ловля, ставшая основным источником продовольствия, тоже шла с огромным трудом: прорубать метровые лунки в сорокаградусный мороз — работа не для слабонервных.

Люди попрятались по домам, выбираясь наружу только за дровами. Улицы Доусона, обычно бурлящие, опустели. В салуне «Северный Мамонт» мы закрыли кухню — запасы продовольствия таяли на глазах, приходилось экономить каждый кусок. Наливали только виски и остатки пива, что чудом не замерзло в бочках. Команда салуна и я, сидели на жестком пайке, добивая остатки осенних запасов — вяленого мяса, рыбы, бобов. Призрак голода, что маячил где-то на горизонте осенью, теперь зловеще замаячил прямо на пороге. Особенно тяжело было с теми тысячами чечако, что прибыли перед новым годом без запасов — их пришлось размещать в бараках, кормить за счет города, а это было неподъемной ношей.

Зато, несмотря на мороз и надвигающийся голод, в Доусон пришла цивилизация. Из Сороковой Мили проложили телеграфную линию. Первое время я и Артур не вылезали из почтовой станции — небольшого сруба, где теперь стоял аппарат, мирно выстукивая свою азбуку Морзе. Мы переписывались с Марго, узнавали последние новости из Портленда, из большого мира. Делились юконскими событиями — хвастали золотодобычей, рассказывали о строительстве, о порядке, что пытались поддерживать. Состоялась загонная охота на волков, что подходили вплотную к городу и прииску, несколько матчей по хоккею с шайбой на расчищенном льду Юкона — эти спортивные баталии, хоть и жесткие, здорово помогали снять напряжение и давали людям отдушину в этой ледяной тюрьме.

Вслед за телеграфом в город пришли банки. Я получил телеграмму из Оттавы с уведомлением о приезде двух представителей. Серьезные люди. Из самых больших финансовых домов мира. Морганы и Ротшильды. Они решили, что пора застолбить место в золотой столице Севера — так теперь называли Доусон в газетах и журналах.

Прибыли они, как и положено, на упряжках — комфортабельных, с закрытыми санями, которые тянули лучшие собаки. Прибыли под охраной, в сопровождении нескольких десятков человек. Со своим продовольствием, телеграфным аппаратом. Причем приехали в самом начале марта, когда мороз был особенно лютым.

Я встретил их в новом здании мэрии — большом двухэтажном здании, который мы успели построить из сосны и лиственницы. Оно стояло на центральной площади, напротив моего салуна, и было символом того самого порядка и законности, что я пытался установить в этом хаосе.

У меня появился большой, роскошный кабинет — со шкафами для книг, зеленой лампой, полками и парой медвежьих шкур на полу. Я сидел за своим столом, заваленный бумагами — списки жителей, заявки на участки, счета, доклады Картера об обстановке на ручье, о проблемах с продовольствием. Артур, ставший моим незаменимым помощником, занял место в приемной. Он считал новые партии дров, помогал с перепиской между Доусоном и Оттавой. Да, у нас появилась официальная корреспонденция с секретариатом юконского комиссара, с министерствами… С меня требовали разные отчеты, «принять меры» и проч. бюрократию.

В кабинет заглянул сержант Фицджеральд:

— Мистер Итон, — доложил он. — Прибыли представители банков. Очень важные. Выбили полицейское сопровождение из Оттавы.

— Пусть входят, сержант, — я кивнул. — И попросите Джозайю принести кофе. Горячего. Крепкого.

Двери открылись, и в кабинет вошли двое. Тут же подали мне визитные карточки.

Первый, Томас Синклер, оказался представителем Морганов. Невысокий, плотный, с круглой, безбровой головой и тонкими, бесцветными губами. Одет с иголочки: дорогой костюм из темной шерсти, аккуратно повязанный галстук, накрахмаленный воротничок. Держался с той холодной, отстраненной вежливостью, что свойственна людям, привыкшим принимать решения на миллионы долларов. Глаза его были маленькими, но цепкими, они скользили по моему кабинету, оценивая каждую деталь.

Второй, Алистер Финч, от Ротшильдов — повыше, худощавый, с острым, птичьим лицом и длинными, изящными пальцами, нервно теребившими ручку портфеля. Одет тоже дорого, но с чуть большим размахом: светлый, почти белый твидовый костюм, золотая булавка на галстуке, перстень на мизинце с нехилым драгоценным камнем. Похоже бриллиант. Его манеры были более артистичны, в глазах мелькала смесь любопытства и… некоторого высокомерия.

Мы пожали руки, я представился:

— Джентльмены. Добро пожаловать в Доусон. Итон Уайт, мэр.

— Много наслышаны о ваших… достижениях здесь, — голос Синклера был сухим, безжизненным. Рукопожатие — быстрое, формальное. Руку не давил.

— Легенды о Доусоне и его основателе долетают даже до Нью-Йорка, — Финч пожал руку чуть дольше, улыбнулся тонкой, вежливой улыбкой — Мы очень заинтересованы в этом удивительном месте. Всегда мечтал побывать на золотой лихорадке!

Я еще раз посмотрел визитные карточки. Плотная бумага, золотое тиснение — символы мира, откуда они прибыли. Мира, который сейчас, зимой на Юконе, казался таким далеким, таким чужим.

— Садитесь, джентльмены, — я кивнул на кресла. — И прошу прощения за беспорядок. Дел много, завалили бумагами из столицы.

Они уселись. Их взгляды снова скользнули по кабинету, по книгам. Остановили взгляды на карте Юкона и Клондайка. Прямо «сфотографировали» зрачками места приисков.

— Мы приехали, мистер Уайт, — начал Синклер, — чтобы обсудить возможность открытия представительств наших банков тут, в Доусоне. Золото… его здесь много. Оно требует, скажем так, цивилизованного обращения. Инкассации, хранения, отправки. Наши банки готовы предоставить эти услуги. За весьма небольшой процент.

— Мы в курсе, мистер Уайт, — перебил Синклера Финч, его голос был чуть выше. — О… некоторых сложностях, что возникли у вас с господином Бениксом. И о решении господина Комиссара Огилви. Наши банки… они привыкли работать в условиях порядка и законности. И мы готовы подчиняться правилам, установленным вами, мистер Уайт. Помогать вам в установлении этого порядка. Разумеется, оплатим все необходимые налоги и взносы в бюджет города. Тут даже не может быть сомнений. Одним словом, с нами проблем не будет.

Они смотрели на меня, ожидая реакции. Они знали про Гуггенхаймов, про Огилви. Знали, что я здесь власть. Власть, с которой нужно договариваться.

— Это… разумный подход, джентльмены, — сказал я, обдумывая слова. — Доусон растет. И финансовые институты здесь нужны. Но… город только строится. У нас нет… нет надлежащих условий для размещения ваших представительств. Нет хранилищ, защищенных по всем правилам. Только недавно провели телеграф. Полиции тоже не хватает. У нас даже пока нет собственного судьи. Должны избрать на следующей неделе.

— Мы готовы инвестировать в необходимый сервис, мистер Уайт, — тут же отреагировал Синклер. — Построить здания. Надежные. Взять на себя все расходы.

— И мы готовы работать с вами лично, мистер Уайт, — добавил Финч, понизив голос. — С вашей компанией. С вашими людьми. Мы знаем о ваших… связях. С этими… русскими…

Он намекнул на староверов.

— Мы готовы принимать на вклады золото, добытое вами. И вашими людьми. На выгодных условиях.

Они хотели получить мое золото. И песок, что добывается на участках староверов. Золото всей моей сети.

— Я подумаю над вашим предложением, джентльмены, — сказал я. — Это… серьезный вопрос. Объем добычи растет не по дням, а по часам, думаю мы договоримся.

Я встал, чувствуя, что не могу сидеть на месте. Энергия била ключом. Да и этих чопорых нью-йоркцев надо «раскачать». Посмотреть, как они реагируют на непривычные ситуации.

— Мне, к сожалению, некогда сейчас сидеть в кабинете, — сказал я. — Дел много. Если вы хотите составить представление о Доусоне, я могу провести вас по городу. Небольшая экскурсия. Заодно поговорим.

Банкиры переглянулись. Видимо, ожидали более формальной встречи. Но дружно кивнули.

— С удовольствием, мистер Уайт.

— Артур, — обратился я Корбетту, выходя в приемную. — Останься здесь. С сержантом. А мы пойдем, прогуляемся. Господа, не забываем растирать лица. Больница переполнена обмороженными.

Мы вышли из мэрии. Мороз тут же ударил в лицо. Банкиры, несмотря на теплые шубы, бобровые шапки, поежились. Я же чувствовал себя в своей парке и малахае, как рыба в воде — так уже привык к юконской одежде.

Пошли по центральной улице. Она, хоть и утопала в снегу, уже имела нормальные городские очертания. Бревенчатые дома, салуны, лавки с вывесками… Все в два, три этажа. Дым из труб, стук топоров где-то на окраине.

— Впечатляет, мистер Уайт, — сказал Синклер, стараясь сохранить невозмутимый вид. — За такое короткое время…

— Золото не ждет, — пожал плечами я. — У нас тут все быстро.

— Сколько сейчас улиц уже в город? — поинтересовался Финч

— Четыре, пятую вчера заложили. В феврале сделали перепись. Почти шесть тысяч человек.

— За перевалами говорят, еще пятьдесят тысяч ждут весны — Синклер повернулся ко мне, внимательно посмотрел — Как собираетесь их кормить? В мае они уже будут тут!

Сука! Этот вопрос меня волновал день и ночь.

— Как говорят, на в родных штатах мистера Уайта — засмеялся Финч — Проблемы индейцев шерифа не волнуют. Вы же, Итон, кажется, успели поработать в Вайоминге шерифом? И даже, что удивительно, зарекомендовали себя настоящим либералом.

— Вы ошибаетесь, Алистер. Если людей не кормить, они становятся проблемой. Появляются бандиты на дорогах, нищие и попрошайки. Мне этого всего в городе не нужно.

Почувствовал себя прямо таки Уилфредом Тислом — начальник полиции городка Мэдисон из фильма Рэмбо. Первая кровь. Тот тоже не любил бродяг и кончилось это для него и для города весьма плохо.

— Насколько я знаю — я повернулся к Финчу — Канадская конная полиция развернула посты возле перевала Чилкут. Пропускать будут только тех, у кого есть двухмесячный запас еды или достаточно наличных средств. Кажется, я слышал о сумме в пятьсот долларов.

— Откуда у начинающих старателей столько денег? — удивился Синклер

— Томас, вы загляните в любую лавку. Одно яйцо — полтора доллара, мешок муки сто долларов, недавно у нас тут один старатель обменял мешок картофеля на участок с золотоносным песком.

Мы прошли мимо салуна Аляскинской Коммерческой Компании. Из открывшейся двери выпорхнула девушка в легкой расстегнутой шубейке, ярком платье, выплеснула что-то на улицу, быстро забежала обратно. Финч едва заметно поморщился.

— Да… Некоторые аспекты жизни здесь… своеобразны, — заметил он.

Я промолчал. Не время говорить про сифилис и бордели. Первого у нас пока еще не появилось, а вот второе… Уже подкатывали торговцы мохнатым золотом из Оттавы — хотят открыть второй в городе бордель. И ведь не запретишь — все законно.

Мы повернули на одну из боковых улиц. Тут дома стояли еще ближе друг к другу, местами почти вплотную. Кто-то запрягал собак, кто-то нес дрова, топить печки. Кстати, о них…

— А вот здесь, джентльмены, — остановился я, указывая на группу людей в робах поверх парок, что суетилась возле одного из домов. — Наша… пожарная команда. И наша система борьбы с огнем.

Банкиры с любопытством остановились. Люди, одетые в просмоленные куртки, затаскивали в дом большие деревянные чаши с горячей водой.

— У нас нет трубочистов, джентльмены, — объяснил я. — А без чистки дымоходов… пожары — это наша главная угроза. Особенно сейчас, когда все топят без перерыва. Одно дело — хижина сгорела, другое — полгорода.

Они наблюдали, как рабочие заносят вазу в дом. Затем через усть в печке, раскаленную докрасна, закидывают внутрь емкость, тут же заслонку плотно закрывают. Через секунду из трубы, черной от копоти, с грохотом и свистом вылетает метровый столб сажи, смешанной с паром. Зрелище было впечатляющим.

— Паровой удар, — констатировал Синклер. — Интересное решение. Грубое, но эффективное.

— Вынужденное, джентльмены, — ответил я. — Иначе Доусон давно бы сгорел дотла. Прочищаем по моему приказу каждые пять дней. За несоблюдение правил пожарной безопасности — штраф триста долларов. Это на первый раз. На второй — три тысячи.

Финч присвистнул:

— Жестоко

— Север не прощает ошибок. Тюрьмы у нас своей нет — любое правонарушение карается штрафом или общественными работами.

— А если кража? Или убийство?

— Отправляем подозреваемого на Сороковую Милю — развел я руками — Здание суда будет готово только к маю.

— Оно вам понадобится — усмехнулся Синклер — Точнее уже нам

Мы продолжили путь. Банкиры, казалось, начали проникаться атмосферой этого места. Увидели не только золото и хаос, но и попытки установить порядок, выживать в нечеловеческих условиях.

— Итак, мистер Уайт, — Синклер вернулся к разговору. — Мы готовы работать с вами. Финансировать ваши предприятия. Принимать золото на вклады. На каких условиях вы готовы сотрудничать?

— У меня есть встречное предложение, джентльмены, — сказал я, остановившись посреди улицы. Ветер налетел, обдавая нас ледяной пылью. — Меня интересует не только хранение и отправка золота. Меня интересует… развитие. Хочу расширить бизнес, скупать участки по Клондайку.

Я внимательно посмотрел на них. Банкиры резво растирали щеки.

— Готовы ли вы кредитовать меня? Под покупку новых участков? Под залог этих участков?

Финч и Синклер переглянулись. В их глазах снова появился интерес вперемешку с жадностью. Золото. Возможность огромных прибылей.

— Под залог… участков? — осторожно переспросил Синклер — Тут нужна будет оценка специалистов.

— Геологи уже едут ко мне. Кстати, инженеры тоже, — подтвердил я.

— Тогда не вижу проблем! — Финч опять начал растираться. — Это… это стандартная практика, мистер Уайт! Для вас, скажем установим ставку в… 5%

— В 4! Я тут единственный крупный клиент

— Это пока. Я слышал, что канадская майнинговая компания собирается на Юкон. Мистер Уайт, мы бы не могли зайти внутрь? Очень холодно!

— Привыкайте, мистер Финч — это Аляска. Так что там насчет 4%?

— Да, да, будет вам 4%!

Синклер засмеялся. Он понял мой трюк с переговорами при минус сорока.

Я стоял, глядя на лица этих людей. На их дорогие шубы, на их цепкие глаза. Они привезли сюда свой мир, мир больших денег, сложных финансовых схем. Только и я не лыком шит. Прошел 90-е и видел такое, что этим лощеным господам даже и не снилось.

В голове начала складываться схема. Брать кредиты под залог уже имеющихся участков. На эти деньги покупать новые. Искать золото. Если найду — прекрасно, возвращаю кредит, получаю прибыль. Если нет… Что ж. Участки останутся у них. Но ведь можно брать новые кредиты под новые участки. Строить целую пирамиду. Финансовую. Основанную не на воздухе, как многие жулики на Большой земле, а на реальном золоте. На золоте, которое «есть». И на вере в золото, которого «еще нет». А еще все эти участки можно будет продать за много иксов на пике лихорадки. Не зря же в Доусон торопятся все эти майнинговые компании?

Начинается игра «по крупному».

Глава 5

Прошло почти два месяца с тех пор, как Юкон и Клондайк сковало льдом. Два месяца жизни в Доусоне, в городе, который вырос на стыке двух миров — мира дикой, первозданной природы Севера и мира лихорадочной, безумной жадности людей. За это время мы успели построить многое: десятки бревенчатых домов, склады, два салуна, больницу, здание мэрии, кузницу, несколько бань, псарни. На ручьях Эльдорадо и Индейском (я все никак не мог решить, как его называть — Индейский или все-таки Эльдорадо, а его притоки — Проспект, Аляска и Кармак, как предложил Олаф), где золотоносные слои залегали на глубине, работа не останавливалась даже в самые лютые морозы. Старатели отогревали землю кострами, рубили мерзлый грунт кирками, выгребали его лопатами и тачками. Золото продолжало поступать, тоннами, но каждый грамм теперь добывался ценой неимоверных усилий и страданий.

Март пришел не с теплом, а с новым, рекордным похолоданием. Температура опускалась ниже пятидесяти по Цельсию, воздух казался хрупким, звенящим. Деревья трещали от мороза, снег под ногами скрипел так, что, казалось, его слышно на километры. Жизнь в городе замерла, люди сидели по домам, кутаясь в меховые одежды, топя печи без перерыва. Продовольствие стремительно заканчивалось, цены выросли до небес. Один буханка хлеба стоила двадцать долларов, мешок муки — двести. Призрак голода уже не маячил на горизонте, а стоял на пороге каждого дома, заглядывал в окна пустыми, ледяными глазами.

И вот, когда все уже отчаялись, когда казалось, что зима будет длиться вечно, пришел он — апрель. Не сразу сбросив свои ледяные оковы, но принеся с собой долгожданное солнце. Дни стали длиннее, небо — выше, а воздух — мягче, влажнее. Сначала незаметно, потом все ощутимее, температура начала подниматься. Снег стал рыхлым, появились проталины. И тогда заговорила Река.

Тишина, царившая два месяца, сменилась нарастающим гулом. Издалека, откуда-то сверху по Юкону, донесся звук, похожий на далекий, низкий гром. Потом он стал ближе, громче — это трещал и ломался лед. Великая Река просыпалась — начался ледоход.

Я стоял на берегу, рядом с Кузьмой и Артуром, и слушал эту симфонию разрушения и возрождения. Ледяное поле, еще недавно казавшееся незыблемым, пошло трещинами. Сначала тонкие, черные линии, которые стремительно разрастались, пересекались, превращая монолит в гигантскую мозаику. Потом куски льда начали двигаться. Медленно, с глухим скрежетом, один за другим. Они наползали друг на друга, ломались, вставали на ребро, образуя торосы — хаотичные нагромождения ледяных глыб, которые Река, словно гигантский ледокол, двигала вниз по течению.

Шум нарастал — треск, стон, скрежет, грохот. Это был голос Юкона, голос пробуждающейся стихии. Ледяные глыбы, огромные, как дома, двигались по течению, сталкивались с берегами, обламывая их, несли с собой вырванные с корнем деревья, мусор. Это было одновременно величественное и пугающее зрелище. Глядя на эту мощь, эту неукротимую силу природы, чувствовалось, насколько ничтожен человек перед ней.

Среди хаоса движущихся льдин, я вдруг увидел его. Недалеко от берега, на относительно большой льдине, находился человек. Он бежал, отчаянно размахивая руками, пытаясь удержать равновесие. Льдина качалась, кренилась, грозя в любой момент перевернуться. В руках он нес… — я выругался — удочку и связку рыбы!

— Смотрите! — воскликнул Артур. — Там кто-то на льдине!

Кузьма нахмурился, прищурился.

— О, черт! — выдохнул он. — Это же…

— Фэтти! — узнал я, и сердце неприятно екнуло. — Напарник Чейни!

Это был он. Толстяк, с которым мы познакомились как раз на Юконе. Неужели он попал на льдину из-за рыбалки⁇ Безрассудство.

Льдина с Фэтти стремительно неслась вниз по течению, к Юкону. Он уже был далеко, его фигура — маленькая, отчаянная. Мы ничего не могли сделать. Ни лодки, ни плота — все еще стояло на приколе, лед еще не полностью сошел. Оставалось только смотреть.

Фэтти продолжал бороться. Перепрыгивал с одной льдины на другую, покачиваясь, падая, снова поднимаясь. И все это время… держал в руках связку рыбы. Словно она была самой важной вещью в его жизни. Наконец, льдина, на которой он оказался, врезалась в большую глыбу, развернулась, и Фэтти, потеряв равновесие, полетел в ледяную воду.

— Нет! — выдохнул Артур и мы побежали вдоль берега. К нам присоединилось несколько старателей, появились веревки, даже пожарный багор.

Но Фэтти… он вынырнул. И, отчаянно борясь с течением, цепляясь за края льдин, стал медленно выбираться на берег. К удивлению, даже с рыбой. Это было чудо. Он выжил. Едва живой, промокший, но живой. Я усмехнулся. Вот она, закалка Севера. Даже смерть не помеха, если у тебя в руках добыча.

Старатели тут же разожгли костер, Фэтти начал сдирать с себя мокрую одежду.

— Ну ты и дура-ак! — протянул Кузьма, помогая напарнику Лондона — Из-за такой ерунды чуть не сгинул

— Голодаем — коротко ответил Фэтти — Совсем есть нечего. И денег нет, купить еду.

Я пригляделся к раздетому старателю. Действительно, отощал. Ребра выпирают, кожа висит. Совсем уже не тот толстячок, которого я встретил на Юконе.

— Приходите с Джеком в салун — я тяжело вздохнул. Таких голодающих в Доусоне было много. Прямо открывай походные кухни — Накормим.

* * *

Ледоход продолжался. Река очищалась от льда, готовясь принять первые суда. Скоро, очень скоро сюда вернется «Большая земля».

И вот, по последнему снегу, что еще лежал вдоль берега, пришла последняя собачья упряжка с перевала Чилкут. Замученные собаки, индейцы-погонщики, на нарты свалены мешки и ящики. Как начался ледоход — им пришлось идти берегом последние мили. И это был последний караван перед тем, как перевалы окончательно раскиснут от весенней распутицы.

Они привезли почту. И среди нее — мои русские газеты, что я заказывал месяц назад. Мартовские номера. Я забрал их, поспешил в свой кабинет. Затопил печь, сел за стол. Вскрыл пакет. «Санкт-Петербургские ведомости», «Московские ведомости»… Последние новости из России.

Греко-турецкий конфликт на Крите: Османская империя грозит войной. Так, пролистываем, не интересно. «Великий учет начался! 129 миллионов душ встают на счет» — в империи идет перепись. Затраты составят 7 млн рублей, обработка сведений будет длиться аж 8 лет. В Петербурге, Москве и губернских центрах счетчики повторно посетили хозяйства для сверки данных.

Его Величество Николай II в графе «род занятий» указал: «Хозяин земли русской». Мнда… Как все запущено. Что еще у нас интересного? Слухи о «клейме антихриста» — темные крестьяне Поволжья и Севера саботируют перепись. Ну это понятно.

Великий Сибирский путь: движение открыто до Канска, но пассажиры жалуются на «дьявольскую медленность». Так и написано.

«Кончина поэта Аполлона Майкова: „чистое искусство“ осиротело». Кто такой Майков я не знал, с любопытством прочитал некролог. Оказывается, это выдающийся русский поэт Аполлон Майков, представитель направления «чистого искусства». Его смерть стала утратой для консервативных литературных кругов.

Все шло своим чередом. По крайней мере, так выглядело из газет. Россия развивается, идет перепись, открываются новые железные дороги… А ведь это колосс на глиняных ногах! Скоро грохнется так, что похоронит под собой миллионы людей. Могу ли я хоть что-то изменить? Или романовы так закостенели в своем «хозяева земли русской», что поменять ничего нельзя?

Так и не придя ни к какому выводу, я отправился развеяться на улицу. А заодно провести очередной обход «владений».

В городе было многолюдно. Весна, солнце, новые надежды — все это выгнало людей из домов. Возле реки, на залитом катке играли в хоккей. Рядом стояла толпа народу, подбадривая своих фаворитов. Вот сойдет снег окончательно, подсохнет — запущу в массы футбол. Несколько резиновых мячей с Большой земли я уже заказал.

У кузницы Руди тоже стояли доусоновцы. Дым из трубы, звон молота… Я подошел ближе. Руди сидел на короточках, вытирая пот со лба, прикручивал винты к… драге. Небольшая, собранная из железа, дерева. Наверное, первая на всем Клондайке. Железный каркас, желоб, куда должна была подаваться порода, какой-то механизм, похожий на конвейер. И… длинная подложка из овечьей шкуры, прикрепленная к желобу. Мое «Золотое руно»!

— Руди! — я подошел к нему. — Готово?

— Готово, Итон, — пробасил он, вытирая руки о грязный фартук. — То, что ты заказывал. Насос, трубы, каркас, желоб с шкурой… Небольшая, для ручья. Но… работать будет.

Его помощник Дэн стоял рядом, с гордостью поглядывая на свое творение. Подошел Олаф Андерсен, поглаживая свою бороду:

— Вот это машина! Мотор паровик?

— Да, три лошадиных силы.

— С такой… тут и за день можно намыть больше, чем лотком за месяц — пробасил он. — Мне сделаешь?

— Надо заказывать детали — пожал плечами кузнец, посмотрел на меня.

Я понял, что есть спрос на такие изделия среди старателей, можно открыть отдельный бизнес. И это будет шаг в будущее. От ручного труда к механизации. К настоящей промышленной добыче.

В это время к кузнице подошла группа людей. Сержант Фицджеральд, несколько констеблей. И… представители банков — Синклер от Морганов, Финч от Ротшильдов. Они тоже услышали про драгу.

— Вот это, мистер Уайт, — Синклер указал на драгу, — именно то, о чем мы говорили. Технологии. Инвестиции. Промышленная добыча. Наши банки готовы финансировать подобные проекты. От вас требуется только правильно оформленные залоги. Как только будут геологические заключения о запасах золота на ваших участках — мы тут же выпишем чек.

Руди с помощником начали разбирать драгу, я распорядился провести тесты на ближайшем ручье. Похоже понадобятся понтоны, чтобы держать устройство на плаву.

— Головной филиал готов давать займы вам, мистер Уайт, — продолжал тарахтеть Синклер, в его глазах горела жадность. — Мы получили одобрение кредитного комитета.

Я улыбнулся. Все шло по плану. Или почти по плану. Взять денег у Ротшильдов, вложить в участки, заложить их под новые кредиты. Деньги вывести в свой банк в Портленде. Идеальная схема. А если добавить в это уравнение вкладчиков…

— Да, джентльмены, — сказал я банкирам, кивая на драгу. — Забудьте про лотки и кирки. Вот наше будущее.

* * *

К середине апреля, мы поставили уже две драги — на Эльдорадо и на индейском ручье. И сразу вышли на добычу по полкило золота в день! Я бы сильно порадовался такой скорости, если бы на меня не свалились новые заботы. С перевалов повалили тысячи чечако. Освободившаяся река несла… сотни лодок. Индейских каноэ. Плотов… Они шли вниз по течению, груженные людьми, мешками, скарбом.

И вот это уже была настоящая золотая лихорадка. Тысячи, десятки тысяч ринулись сюда, на Юкон.

Город вокруг менялся буквально на глазах. Люди высаживались на берег, разбивали палатки, где придется — на берегу, на улицах, на холмах… Сразу же начинали разжигать костры, варить еду. Доусон моментально превратился в гигантский задымленный палаточный лагерь. Шум, гомон, крики, лай собак — все слилось в один невообразимый хаос.

Сержант Фицджеральд и его констебли пытались навести порядок, но их было катастрофически мало.

— Мистер Уайт! — крикнул сержант, пробиваясь ко мне сквозь толпу. — Я не справляюсь! Нужны люди, констебли!

Я видел его отчаяние.

— Сержант, — сказал я. — Делаем все, что можем. Регистрируем всех прибывающих. Доктор Стерлинг возле мэрии — осматривает на предмет заразных болезней. Я пошлю Артура и еще людей вбивать колья и размечать будущие улицы.

Не дай бог опять полыхнут эти палатки и самодельные хижины. Похоже спать мне теперь придется в полглаза.

Среди прибывших, оказались трое геологов. В галстуках, с ящиками и чемоданами. Совсем не похожие на старателей.

— Итон! — окликнул меня Артур. — Кажется, это те, кого ты ждал!

Я поспешил к ним.

— Мистер Уайт? — спросил один из них, невысокий, плотный мужчина с круглым, умным лицом и седеющими висками. — Я Джонсон. А это — мои коллеги, Смит и Брэдли. Мы геологи — нас наняла мисс Корбетт. Вот ее рекомендательное письмо.

Я быстро ознакомился с посланием, пожал руки геологам. В письме была приписка, что дочь Беникса замужем за Даниэлем Гуггенхаймом — главой клана. И наша вражда может иметь серьезные последствия. Ладно, об этом я подумаю позже.

— Наконец-то! Добро пожаловать в Доусон! Я Итон Уайт. Очень рад вас видеть! И… как там мисс Корбетт?

— Мисс Корбетт… она… очень деловая леди, мистер Уайт — ответил Джонсон, улыбаясь. — Она просила передать, что все ваши поручения выполнены.

Я повел геологов разместиться в номерах салуна, по дороге объяснил коротко задачу — поиск «коренной» жилы в районе Эльдорадо, оценка запасов участков. Я планировал с началом сезона начать массово скупать землю вокруг золотоносных ручьев и сразу их закладывать в банк. Попутно я голове составлял схему этой пирамиды. Похоже мне нужна была фирма-пустышка на подставное лицо. А еще лучше банк-однодневка! Назовем его первым юконским, откроем офис в Доусоне — я приберег пару лучших мест в городе напротив мэрии. Накачаем его закладными на участки, дадим рекламу. И выпустим акции!

Банковского регулирования, что в США, что в Канаде сейчас по сути, нет. Федеральной резервной системы еще не существует — ее создад только в 1913 году. Банки формально подчиняются Министерству финансов, но открыть кредитное учреждение может практически кто угодно. Норм к капиталу, ликвидности нет, каждый штат имеет свои законы, часто очень либеральные. А здесь, на территории Юкона, вообще «закон тайга — медведь хозяин». Решено! Первому юконскому банку быть.

Разместив геологов, я сходил на почту, написал несколько телеграм в Портленд, вернулся в салун. Тут было все по-старому. Шум, гам, пьяные голоса. Люди праздновали прибытие, свои будущие «эльдорадо». Пили, играли в карты, в рулетку. Последняя давала мне больше всего дохода. Не было дня, чтобы я снимал с нее меньше трех, четырех тысяч долларов. Некоторые, особо удачные дни она приносила и пять и шесть кусков.

Я крикнул, чтобы мне налили виски, подошел к барной стойке. Джозайя, усталый, но довольный, наливал.

— Сегодня уже семь тысяч выручка! — похвастался негр — Если так пойдут дела с новичками, то нужны будут еще работники в салут. На кухню так точно!

— Наймем — отмахнулся я, углядев в углу зала Синклера и Финча. Подошел, присел за стол банкиров.

— Господа! Вам не кажется, что городу нужна своя биржа? — поинтересовался я у финансистов — Доусон готов вложится зданием, участком. Будем продавать места на «биржевому полу» маклерам, брать комиссию за каждую сделку. Поделим все по-справедливости.

Банкиры заинтересовались. Тут же, на коленке, набросали устав, прикинули комиссии. Главное узкое место — кому быть маркет мейкером. То есть выставлять обязательные заявки на покупку и на продажу. «Без ликвидности нет рынка» — туманно произнес Финч. Оба финансиста пообещали снестись со штаб-квартирами в Нью-Йорке, узнать войдут ли банки в дело. Предварительно, да, войдут. Биржа — дело выгодное, особенно если «потрошить» новичков. Это уже без обиняков заявил Синклер. И способов «потрошения» судя по нашему дальнейшему разговору — он знал массу. Например, искусственная биржевая паника с принудительным закрытием позиций. Какое-то «шпилевание». Короче, господа были явно в теме.

Закончив обсуждать детали, банкиры побежали на почту, обмениваться телеграммами со своими боссами. А я уже собрался было уйти наверх, как двери салуна распахнулись с грохотом. В проеме появился человек. Его лицо было искажено гримасой ярости. Глаза горели безумным огнем. Это был Макдонелл.

Он держал в руке револьвер.

— Уайт! — заорал он, его голос был пронзительным, безумным. Он обвел взглядом зал, увидел — Ты… ты отнял у меня все! Умри!

Он поднял револьвер. Навел его прямо на меня. Я выхватил свой Кольт, но почему-то замешкался. Словно меня «выключили».

Бах! Бах!

Выстрелы прозвучали оглушительно.

Глава 6

Выстрелы прозвучал оглушительно, разрывая гомон салуна. Я успел рывком перевернуть стол, «нырнуть» на пол. Мир сузился до мгновения — пули, выпущенные Макдонеллом, с треском врезались в дерево, высекая щепки, но не достигая цели.

В голове — короткая, резкая вспышка: перестрелка в Джексон Хоуле. Салун «Каньон грехов». Все повторяется. Только декорации другие. И противник… не ганфайтер с улицы. Адреналин ударил в кровь, притупляя боль, обостряя чувства. Я слышал крики ужаса, грохот опрокидываемых столов. Пьяные крики перешли в вопли. Народ в панике бросился врассыпную.

Прячась за столом, я поймал дыхание. Осторожно высунулся из-за края. Макдонелл стоял посреди зала, налитые кровью глаза, дрожащие руки с револьвером. Он искал меня. Снова поднял оружие.

Времени не было. На прицеливание — ни секунды. Чистый инстинкт. Рука вскинулась, мушка поймала цель — его правая кисть, сжимающая револьвер. Больше никаких дурацких сомнений. На кону жизнь. Выстрел!

БАХ! Мой Кольт прозвучал суше, четче, чем регистратора. Пуля попала точно. Я увидел, как Макдонелл вскрикнул, его пальцы разжались, револьвер с грохотом упал на пол. Он схватился за раненую руку, зашатался.

И тут толпа, до этого вжавшаяся в стены, ожила. Все, кто был в салуне, бросились на Макдонелла. Неистово, словно на медведя. Повалили его на пол, придавили, скрутили.

Макдонелл извивался в их руках, как пойманный зверь, кричал, проклинал меня, всех вокруг. Безумие. Чистое, неконтролируемое.

Сержант Фицджеральд, который был где-то рядом, видимо, в соседнем здании полиции, прибежал через минуту. В сопровождении двух констеблей. Они с трудом пробились через толпу, приняли Макдонелла у староверов. Тот все еще орал, брызгая слюной, пытаясь вырваться из пут.

— Свяжите его крепко! — приказал Фицджеральд. — И позовите доктора Стерлинга!

Полицейские скрутили Макдонелла так, что он уже не мог двигаться. Лишь хрипло дышал и продолжал выкрикивать неразборчивые угрозы.

Доктор Стерлинг, вызванный из своей больницы, тоже прибежал быстро. Осмотрел Макдонелла, прощупал пульс, зрачки. Выслушал сбивчивые рассказы очевидцев.

— Он… он невменяемый, — констатировал доктор, вытирая пот со лба. — Сильное помрачение рассудка. Возможно, спровоцировано стрессом… или чем-то еще. Нужна срочная помощь. Его нельзя оставлять здесь.

По приказу сержанта, Макдонелла утащили в больницу. Он все еще хрипел, обещая мне скорую расплату.

— Мистер Итон, вы как? Вас не ранили?

Джозайя тут же оказался рядом, сдвинул стол, помогая мне подняться.

— Все в порядке. Вроде бы цел.

Собравшиеся вокруг староверы смотрели на меня с тревогой и уважением. Кузьма подошел, его бородатое лицо было серьезным.

— Итон Евгеньевич, — пробасил он. — Слава Богу, живой. Бес попутал его… Страшный грех задумал.

Не успел я толком ответить, как в салун ворвался Артур. Лицо его было бледным, глаза — огромными. Он что-то кричал, задыхаясь, его голос дрожал.

— Дядя Итон! Ужасная новость!

Я почувствовал неладное. Сердце сжалось в дурном предчувствии.

— Что случилось, Артур? — спросил я, с трудом. В голове все еще стоял шум выстрелов.

— Оливия… — выдохнул он, и слезы хлынули из его глаз. — Она… Она повесилась.

Мир остановился.

Боже!

— Что ты говоришь, Артур⁈ — Я схватил его за плечи, встряхнул. — Как… Когда⁈

— Только что встретил знакомого старателя из Форти-Майл… — он говорил сквозь слезы. — Она еще раз… пыталась бежать в Доусон… Но ее поймали. Заперли дома. После этого… она…

Он не смог закончить. Зарыдал, уткнувшись мне в грудь. Я стоял, обнимая его, чувствуя, как в сердце появилась новая боль.

Оливия, такой грех… И теперь понятно безумие ее отца.

Чувство вины, горечь, гнев — все смешалось в одном коме. Девушка, которая принесла в мою жизнь столько света… Погибла. Из-за меня? Из-за этого безумного города? Из-за ее отца?

Сержант Фицджеральд подошел ко мне. Его лицо было мрачным.

— Мистер Уайт… Я… соболезную. Что будем делать с Макдонеллом? Арестовывать за покушение?

Я посмотрел на него. На Артура, который продолжал рыдать. На староверов, которые молча стояли, потупив взгляды. На Джозайю, на его лице тоже читалось горе.

Вся злость на Макдонелла вдруг исчезла. Осталось лишь… понимание? Сострадание? Он потерял дочь. Возможно, он сам виноват в ее смерти, заперев ее. Но сейчас… сейчас он просто больной человек.

— Нет, сержант, — сказал я, хрипло. — Не будем его арестовывать. Макдонелл… он болен. Ему нужно лечение. Точно не тюрьма. Я не буду писать заявление — пусть его лечат. В Доусоне… или на Большой земле. Я готов оплатить лучших психиатров.

Сержант посмотрел на меня с недоумением, но кивнул. Мое слово здесь имело вес. Особенно после того, как я разобрался с Комиссаром и Гуггенхаймерами.

Постепенно народ в салуне разошелся. Остались только самые близкие. Артур, Джозайя, Кузьма, Иван, Олаф, Джек Лондон.

— Итон, — писатель подошел ко мне, его лицо было серьезным, без обычной иронии. — Сочувствую. Она… она была хорошей девушкой. Надо помянуть.

На столах появилось виски, мы выпили не чокаясь. Потом еще. Джозайя притащил закуски из кухни — оставшиеся стейки лосося. Ели молча, глядя в столы и практически не общаясь.

— Тяжело тебе сейчас, Итон, — Кузьма положил мне руку на плечо. — Господь послал испытание. За грехи.

— Грехи… — прошептал я — Чьи грехи? Мои? Его? Ее?

— Его, — твердо сказал Кузьма. — Макдонелла. Грех — в самоуправстве. В желании нарушить волю Бога. В том, что дочь свою… погубил. Не ты виноват, Итон. Не вешай грех чужой на душу.

Я слушал их слова утешения, но они не приносили облегчения. Боль потери была слишком острой.

— Надо отвлечься, — сказал я. — Не могу сидеть здесь.

В голове возникла мысль. Озеро Класка.

— Собирайтесь, — сказал я. — Завтра отправляемся к Небесному озеру. Оно уже вскрылось ото льда, а значит пора им заняться.

Артур, который немного успокоился, поднял голову.

— Зачем, дядя Итон? Золото искать?

— Не только. — Я посмотрел на Кузьму. — Нужно опробовать новый способ добычи.

Решение было принято. Я чувствовал, что этот поход — лучший способ отвлечься от горя, от всех этих мыслей. И заодно… решить вопрос с золотом Класки раз и навсегда.

* * *

Путь к Небесному озеру в апреле, оказался нелегким. Лужи, бурные ручьи, раскисшие склоны. Ступни проваливались в землю, ноги скользили по мокрым камням. Собакам тоже было тяжело. Я шел рядом со Скукумом Джимом, который указывал дорогу. С нами — Кузьма, Иван, еще десяток староверов и банноки в качестве охраны. И еще Джонсон. В рекомендательном письме было указано, что он имеет опыт работ со взрывчаткой — так что я попросил его отправиться с нами. И геолог заинтересовался технической задачей спуска озера. А еще взяли Руди с различными инструментами. Мало ли что придется на месте «подшаманить».

Артур тоже увязался. Он держался молодцом, несмотря на усталость и недавнее потрясение. Видимо, тоже искал спасения в физической нагрузке — тащил груз наравне со всеми.

Через два дня мы добрались до Небесного озера. Оно, как и всегда, было невероятно синим, кристально чистым. Лед уже сошел, но в низинах были видны пятна таящего снега. Я отправил банноков и староверов сторожить нашу стоянку на все склоны, после чего уселся ждать результатов работы геолога.

Джонсон без раскачки приступил к исследованиям. Изучил окрестности, вырыл шурфы. Искал место, куда можно было бы направить воду. Нашел небольшое ущелье, уходящее в сторону Юкона. Замерил наклон, прикинул на бумаге объем воды.

— Понадобится много динамита, мистер Уайт, — геолог, разметив склон, вынес свое резюме — Не менее пятисот фунтов

— Мы взяли почти тысячу.

— И работа рискованная. Склон неустойчивый.

— Риск… — вздохнул я. — Это Север, мистер Джонсон. Знаете, сколько в Доусоне умерло людей за зиму? Больше пятисот человек. Замерзло насмерть, провалились под лед… Здесь все рискованно.

Начались подготовительные работы. Рыли дополнительные шурфы для закладки динамита, таскали ящики с взрывчаткой. Работа была опасной, но инженер действовал профессионально — явно не первый раз проводит взрывные работы.

Наконец, все было готово. Заряды заложены, бикфордовы шнуры змеились в сторону укрытия, которые мы сложили из крупных валунов.

— Готовы? — спросил я, поджигая спичку.

Все кивнули.

Я поднес спичку к шнуру. Шипение… Дым… Время пошло.

Мы спрятались в укрытии, секунды тянулись бесконечно.

Грохот! Оглушительный, сотрясающий землю. Не один, а несколько взрывов, слившихся в один чудовищный звук. Гора дрогнула. Воздух наполнился кислым запахом взрывчатки.

Я поднял голову над валунами. Смотрел.

Склон ущелья… Он обвалился. Огромные массы земли, камней, снега — все рухнуло вниз. Образовалась широкая промоина. Вода из озера начало вытекать. Мутный, бурлящий поток хлынул в образовавшееся расщелину — уровень воды в озере стал стремительно падать. Мнда… Будущие поколения не похвалят нас за эту экологическую катастрофу.

Выглянувшие из укрытия староверы, Артур дружно крикнули «ура».

Не прошло и часа, как вода сошла и показалось дно Небесного. Оно было усыпано сотнями, тысячами самородков. Они лежали на грязи, на мокром песке, сверкая в лучах солнца, пробившихся сквозь облака.

— Золото! — крикнул Артур. Его голос дрожал от восторга.

— Итон! — прошептал Кузьма, крестясь. — Вот это… это чудо!

Мы бросились вниз. Бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. Скукум, банноки, староверы — все. Мои руки тряслись, когда я наклонился и взял первый самородок. Увесистый. Несколько фунтов. Золото!

Появились мешки, мы начали собирать желтый металл, словно клубнику.

Потом… я увидел его. Он лежал чуть в стороне, у самого обрыва. Не просто самородок. Это была целая плита! Неправильной формы, с плоской поверхностью и неровными краями. Темно-желтая, с вкраплениями кварца.

— Не может быть! — выдохнул Джонсон, подойдя ко мне. — Я впервые в жизни вижу такой огромный самородок.

Я попытался поднять его. Он был… нечеловечески тяжелым. Килограммов пятьдесят… Может, и больше.

— Джентльмены! — крикнул я. — Про нас напишут в газетах!

Все собрались вокруг. Смотрели на золотую плиту. Огромную, тяжелую. Ее сияние словно затмило все остальные самородки.

— Как… как его нести? — спросил староста Иван.

— Собак нагрузим. Хотя нет, они, наверное, не справятся — почесал в затылке Кузьма. — Нужно делать носилки!

Мы провели остаток дня, собирая золото по осушенному дну. Оно было везде. Крупные самородки, мелкие… Это была настоящая золотая россыпь. Мы наполнили десять мешков — больше двухсот килограммов. И это без 'плиты. С ней — все двести пятьдесят.

На следующий день мы собирали остатки самородков, делали волокуши. Десять человек все не смогут унести на своих плечах все это — последнее взвешивание дало триста двадцать один килограмм! Почти двести тысяч долларов!

* * *

Обратный путь оказался настоящим испытанием. Мы тащили золото в мешках, на волокушках. Нагрузили «разгрузки» собак. И все одно руки отрывались. А ведь мне пришлось выделить передовой дозор и пару человек в арьергард. Я не забыл нападение на нас индейцев в прошлый визит к Небесному.

Нам постоянно приходилось останавливаться, очищать дорогу. Это был тяжелый, монотонный физический труд. Спины ныли, мышцы горели. Привалы устраивали каждые два часа. Просто больше не выдерживали. Ни мы, ни собаки.

Но староверы, Артур и банноки не сдавались. Знали, что везем. Самый большой самородок, когда-либо найденный на Аляске. Возможно, и во всей Америке!

Весть о золотой плите, найденной Итоном Уайтом на Небесном озере, опередила нас. По пути мы встретили пару старателей, они тут же побежали в город. Когда мы, измотанные, но торжествующие, подходили к Доусону, на берегу собралась огромная толпа. Весь город вывалил посмотреть. Тысячи людей.

Увидев волокушу, груженную плитой, народ загудел. Раздались восторженные крики.

— Вот это да!

— Итон, Итон!

— Золотой Уайт!

— Качать их!

Нас подхватили, начали подбрасывать вверх. Даже Артур полетал в воздухе.

Вокруг плиты началась давка. Люди толкались, пытаясь потрогать необычный самородок, разглядеть его.

— Назад! Назад! — кричал сержант Фицджеральд, пытаясь пробиться сквозь толпу со своими констеблями. — Держите порядок! Сдайте назад!

Полиция выстроила небольшое оцепление вокруг нашего «золотого каравана», с трудом сдерживала напор. Народ пер, словно обезумев. Жадность, любопытство, лихорадка — все смешалось.

— Мистер Уайт! Мистер Уайт! — раздались голоса.

Это были журналисты. Джек Лондон, уже стоял на какой-то бочке, делая пометки в блокноте. Другие, прибывшие перед ледоходом, тоже были тут. Фотографы, с огромными фотоаппаратами, вспышками…

— Мистер Уайт! Можно фото⁈ А теперь поставьте ее на попа, поставьте ногу сверху.

В моменте чувствовал себя натуральной фотомоделью! Никогда еще меня так много не фотографировали.

— Расскажите о находке! Как нашли⁈ Сколько она весит?

— Примерно сто пятнадцать фунтов. Или пятьдесят два килограмма. Точнее взвесим в банке.

Я стоял, окруженный толпой, чувствуя себя центром этого безумия. Фотографии. Руки, тянущиеся к плите. Лица, искаженные жадностью.

— Мистер Уайт! — это уже был Синклер от Морганов — Наш банк готов выкупить этот необычный самородок! Дадим больше, чем вес золота в нем.

— Я еще ничего не решил

Прежде чем, что-то делать с плитой — надо было понять насчет долей всех, кто участвовал в экспедиции к Небесному. Я планировал заплатить всем, даже геологу.

— Только, умоляю, не отправляйте на переплавку! Мы дадим хорошие деньги

Интересно, сколько с него можно запросить? Это же будущий раритет… Такие слитки выставляются в музеях.

С трудом, под охраной полиции и староверов, мы дотащили наш груз до «Северного Мамонта». Первым я приказал занести внутрь плиту. Староверы, кряхтя, взялись за дело. Спустить ее вниз, в мою кладовую… Это будет непросто. А еще потребуется дополнительная охрана! Трое или четверо вооруженных ружьями сторожей.

В салун пробился Алистер Финч с телеграммой в руке. Ротшильды были готовы заплатить пятьдесят тысяч долларов. В два раза больше, чем было золота в плите по весу.

— Лорд Натан Ротшильд лично подписал эту телеграмму! — Финч попытался произвести на меня впечатление известным именем — Его специально разбудили ради этой новости. В Лондоне сейчас час ночи!

— Я потрясен. Подожду предложение Морганов. Или вообще выставлю самородок на аукцион

— Шестьдесят тысяч! Это последняя цена — Финч смотрел на меня умоляюще.

— Аукцион, Алистер. У вас будет возможность купить его уже завтра.

— Хорошо, мистер Уайт, я выбью дополнительные деньги из Лондона. Самородок должен быть наш!

И этого сразила золотая лихорадка… Нет, спасения от нее.

— Как вы, кстати, собираетесь, его назвать?

И, действительно, как? Я задумался. Потом, вздохнув, произнес:

— Оливия!

— О! — только и смог произнести Финч. Помчался обратно в выходу в салун.

— Итон, смотри! — ко мне пробился Артур, потащил к окну — Пароходы!

Вниз по Юкону были видны две черные точки. Которые дымили и становились все больше и больше. Я вгляделся. Одна… Одна из них была знакома. Приземистый корпус, две мачты, высокая труба. «Северная Дева»!

Глава 7

Серебристый Юкон, едва освободившийся от зимних оков, разливался широко и мощно, неся в своих мутных водах остатки вывороченные с корнем деревья. Над его берегами, среди сопок, покрытых еще кое-где пятнами тающего снега, дымился Доусон. Мой город. Слишком быстро построенный, слишком хаотичный, слишком живой. И в этот день он ждал. Ждал прибытия «Северной Девы», которая должна была привезти припасы, почту, инструменты… Еда была самым важным пунктом в списке. Знаменитая солонина в бочках с клеймом US, что означает вовсе не США, а Uncle Sam, т.е. Дядя Сэм — здорово бы нам облегчила ситуацию с голодом и недоеданием.

Я стоял на временном причале, который мы спешно отстроили после ледохода, рядом с Кузьмой и Артуром, вглядываясь вниз по реке. Ветер срывался с гор, пронизывая до костей, несмотря на апрельское солнце, которое уже грело по-весеннему, но еще не могло прогнать остатки зимнего холода. На берегу собралось несколько десятков человек — те, кто имел отношение к нашей экспедиции или просто хотел посмотреть на прибытие первого в этом сезоне крупного судна.

— Уже близко! — крикнул Кузьма, указывая вниз по течению — Через полчаса будет тут.

Я напряг зрение. На борту, насколько я мог разглядеть, виднелись люди. Много людей.

«Северная Дева»… Она вернулась. Моя надежда, моя удача.

Шхуна дала гудок. Низкий, басовитый, знакомый звук, разнесшийся над рекой. Я почувствовал, как сердце сжимается.

Пароходы шли к причалу. С палубы уже махали рукой Калеб Финнеган, механик Бент, боцман Фогель, вся команда. Они вернулись. И тут я протер глаза! Не может быть… На носу стояла девушка в белом платье, меховой горжетке и капоре. И это была Марго!

— Сестра! — рядом заорал от счастья Артур, схватил меня за руку. И мы чуть не бултыхнулись в воду.

— Осторожней! — засмеялся я. Она приехала! Не испугалась тягот севера, опасностей Фронтира… Я поправил повязанный галстук, порадовался, что вчера сходил к цирюльнику и побрился, подстригся. В городе было уже три парикмахера, один из которых даже делал женские прически!

«Северная Дева», аккуратно пришвартовалась, дала еще один, победный гудок. Не дожидаясь трапа, Артур прыгнул на борт, повис на смеющейся Маргаретт! Я тоже бы перелез, но на меня смотрели люди. А Марго изменилась… Макияж стал чуточку ярче, появился небольшой загар.

Наконец, закрепили швартовые концы, подали трап. Тут уже я не мешкал. Рванул на палубу, подхватил Марго, обнял. Вдохнул запах ее волос, шеи… Она прижалась ко мне, дрожа.

— Маргарет… Ты здесь… Я не верил…

— Не могла больше ждать, Итон, — прошептала она, уткнувшись мне в плечо. — Ни минуты. Я… я так скучала! Просто не находила себе места.

Мы стояли, обнявшись, посреди галдящей палубы, и в этот момент не было ничего важнее. Время остановилось. Наконец, я взял себя в руки, оглянулся. С другой стороны причала швартовалось второе судно. Такая же, как и Дева паровая шхуна. На борту, под вывеской «Yukon Transport Trading Co.», золотом сияло имя: «Дева Востока». Марго счастливо улыбнулась, произнесла:

— Моя первая крупная покупка! Я так перетрусила, когда подписывала чек…

— Она наша⁈

— Да, заплатила с «золотых» денег. Как ты и велел.

К нам подошел, дымящей трубкой, капитан. Его сопровождал чопорный мистер Дэвис. Мы пожали руки.

— Рад приветствовать вас в Доусоне, господа!

— Как город то вырос! — покачал головой Калеб.

Началась суета с выгрузкой, я подал руку Марго, помог выйти на причал. Тут уже нас ждал грузный бородатый моряк в бушлате, в фуражке с серебряным якорем. В волосах у него была заметна седина, на лице выделялись густые брови а-ля Брежнев.

— Познакомься, Итон — представила моряка девушка — Это капитан Восточной Девы мистер Дэвид Литл.

Еще одно рукопожатие, не чета предыдущим. Мощное, резкое. А этот Дэвид совсем не «Литл» — побольше меня будет.

— Жду вас в салуне Северный мамонт — там есть свободные комнаты. Заодно и отметим прибытие.

На этом день знакомств не закончился. Марго привезла с собой аж трех банковских клерков, которые будут открывать представительство банка «Восточный Орегон» в Доусоне. Для Морганов и Ротшильдов будет сюрприз.

Пока команда выгружала «Деву», я повел Маргарет, мистера Дэвиса и банкиров в город.

— Это Доусон, — сказал я, широко обводя рукой окрестности. — Вырос за год. Северная жемчужина Канады.

Повел их по центральной улице. Показал бревенчатые дома, салуны, лавки. Мэрию — большое, двухэтажное здание с большим залом, где я уже даже устраивал первый прием для жителей. Больницу, где доктор Стерлинг боролся с цингой и обморожениями. Пожарную часть с паровым насосом и брандспойтами. Продемонстрировал полицейский участок, кузницу, где Руди ковал коньки и чинил инструменты. Мы зашли в обе церкви — лютеранскую и старообрядческую, познакомились с пастором и священником.

— А вот здесь, — остановился я, возле одного из зданий, с широким крыльцом — Мы строим театр. На сто мест. Закончим к осени. Рядом биржа. Ее уже почти построили, на следующей неделе открытие.

Маргарет слушала, глядела по сторонам, ее лицо выражало смесь изумления и восхищения. Мистер Дэвис и банкиры тоже выглядели впечатленными. Скорость, с которой вырос город, его размах… Это не вязалось с их представлением о дикой глуши, куда они плыли столько дней.

— Это… это невероятно, мистер Уайт, — сказал Дэвис, представитель Морганов. — За такое короткое время… Такими темпами у вас появится и свой синематограф! Сейчас это самое модное направление в искусстве.

— Уже заказал в Оттаве проектор — усмехнулся я — К лету привезут. Будем демонстрировать фильмы пока в театре, днем. Как приучим жителей — построим отдельное здание под синематограф.

— А Доусон не бедный город! — сделал вывод один из банковских клерков

— Только за апрель на приисках добыли шестьдесят тысяч тройских унций! Это почти на миллион долларов!

— Только теперь я понимаю масштаб золотой лихорадки, — Марго покачала головой.

Мы пришли к «Северному Мамонту». Он стоял на углу центральной площади — изнутри доносился шум.

— А вот здесь, — сказал я. — Сердце города. Все новости, сделки, крупные ставки на рулетке… И наша золотая кладовая — это я уже шепнул на ушко Марго.

Вошли внутрь. Зал был полон народу. Шум, гам, запах виски, пота, опилок. Джозайя, мой незаменимый помощник, сиял за стойкой. Он уже успел заказать новые наряды для своих официанток и крупье — черные юбки, белые блузы, накрахмаленные чепцы. Мужчины носили черные штаны, белые рубашки и жилетки. Всего в Мамонте работало уже десять человек. Это не считая охраны. Ее тоже пришлось сильно увеличить. Теперь за безопасностью в салуне и около следило двенадцать человек — три смены по 4 охранника. С ружьями и револьверами.

Я провел Маргарет по залу. Познакомил с Кузьмой, Олафом, некоторыми крупными старателями из тех, что были трезвы и на ногах… Все целовали девушке руки, восторгались ее красотой. Дамским вниманием местные не избалованы. Из восьми тысяч жителей — женщин дай бог, пятьсот с лишним. И это грозило совсем скоро стать проблемой.

— А вот это… — я подвел ее к огромному самородку, который стоял на специальном постаменте в центре зала под охраной сразу двух вооруженных сторожей. — Наша гордость. Найден на Небесном озере.

Самородок сиял. Огромный, неправильной формы, золотисто-желтый.

— Он прекрасный! — прошептала Маргарет, глядя на него — Умоляю! Не продавай его

— Аукцион в следующем месяце — развел руками я — Хранить его тут просто опасно!

— Отправим с Девой в Портленд!

— И об этом тут же узнают сотни окрестных бандитов. Ты хочешь смерти Калеба и команды?

В зале тем временем начался праздник. В честь прибытия «Девы» и «Девы Востока», в честь Маргарет. Люди пили, смеялись, хлопали пробки от бутылок с шампанским. Пришел тапер, начал играть на пианино. Пошли танцы. Людей все прибывало и прибывало, музыка, шум, танцы. Я дал распоряжение Картеру добавить охраны, а Джозайе велел выводить пьяных из салуна. Только вот что делать с выпившими моряками было не ясно. Эти после рейса явно бросятся в загул. Впрочем, салунов в городе с полдюжины — найдут, где продолжить веселие.

Я сидел рядом с Маргарет, чувствуя ее тепло. Периодически брал за руку, передавая через кожу свою «северную энергетику».

— Итон… — наконец сказала Маргарет тихо. — Я устала. Дорога была долгой.

— Конечно, — я обнял ее. — Пойдем наверх.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Зашли в кабинет. Он был уже не тот, что раньше — с камином, с огромным напольным сейфом, что сделал мне Руди, удобными креслами. На столе — карты, бумаги. На полках — книги. И…

Иконостас. Десяток старых русских икон, найденных мною в заброшенной миссии на Юконе. Они стояли на полке, освещенные лампадкой. Темные, древние лики святых.

Маргарет увидела их.

— Итон, что это⁈

— Иконы староверов. Это такое направление в православии.

Она подошла, прикоснулась к ним.

— Красивые. Такие древние! И лица одухотворенные. Я никогда в наших храмах такого не видела.

— Моя страна — это кладезь вот такой древней культуры.

— Ты все еще хочешь туда вернуться? — Маргаретт испытывающе на меня посмотрела.

Я тяжело вздохнул, потом все-таки признался:

— Хочу

— Именно теперь, когда ты заработал миллионы долларов на золотой лихорадке?

— Особенно сейчас. Раньше я был никем, теперь у меня есть возможности. Золото — это просто инструмент. Можно прогулять его, растратить, вон, глянь на Олафа. Я тебя с ним знакомил. У него зимой было полмиллиона в золотом песке. Все проиграл, промотал… Управляет добычей на двух моих участках.

— Но ты не такой!

— Мы оба не такие! Должна быть какая-то большая, важная цель. Один писатель правильно сказал. Жизнь нам дается один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельные годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое.

— Ну у тебя точно уже не мелкое прошлое! — засмеялась Марго — Ты, считай, вписал себя в историю страны. Ладно, главную мысль я поняла. Твоей супруге придется ехать в Россию! У тебя там какая-то важная цель.

— Ты еще не передумала? — я прижался к девушке сзади, вдохнул запах ее волос.

— Не дождешься!

Шум салуна доносился до нас еле-еле. За окном — темнеющая река, огни города. В кабинете — тепло, уют. И мы.

Марго сняла шляпку, вуаль. Ее волосы рассыпались по плечам. Глаза… Смотрели на меня. С любовью. С ожиданием.

— Маргарет… — прошептал я — Я люблю тебя!

— Итон… Я люблю тебя.

Я целовал ее волосы, глаза, губы. Она отвечала. С жаром. С нежностью.

Мы были вместе. Наконец-то.

Мир исчез. Остались только мы одни. Наша страсть, что копилась месяцами разлуки, вырвалась наружу. Здесь, на краю земли, в сердце золотой лихорадки.

* * *

Время шло. За окном ночь сменилась утром. Первые лучи солнца пробились сквозь окно, освещая спальню. Мы лежали, обнявшись, в нашей кровати. Усталые, но счастливые.

Маргарет откинулась на подушки, ее волосы рассыпались по белой наволочке. Улыбнулась мне. Потом невеста ойкнула:

— Рональд!

— Ты про мистера Дэвиса? — зевнул я — Не волнуйся. Я попросил Олафа позаботиться о нем.

— В каком смысле позаботится⁈ — Марго резко села в кровати, одеяло сползло вниз, обнажая ее идеальную грудь с милыми маленькими сосками.

— В прямом. Нам на прошлой неделе впервые привезли абсент. Выносит с первой рюмки. Так что ближайшие пару дней мистер Дэвис не помешает нашему счастью.

— А мои сотрудники?

— Их должен был разместить по номерам Джозайя. Дорогая, ты не о том думаешь! — я провел рукой по соскам Марго. Она резко покраснела, подтянула одеяло вверх.

— А о чем я должна думать⁇

— О свадьбе. Пора нам, наконец, обвенчаться!

* * *

На следующее день Доусон гудел с самого раннего часа. Новость разнеслась мгновенно. Мэр женится! Наследница Корбеттов! Сегодня!

И главное — у невесты будет белое платье. Сшитое за одну ночь всем городом. Пришлось собрать всех швей, делать несколько примерок — финальная уже под утро — а главное, отдать за все это кучу денег.

Первым делом… венчание. Я обещал Марго, что оно будет особенным.

Сначала мы отправились в лютеранскую церковь — небольшой, но опрятный сруб, стоявший на окраине города. Пастор Джонсон, которого я познакомил с Марго накануне, был готов. Но… когда я объявил, что после его церемонии мы идем венчаться к староверам…

— Но… мистер Уайт… — замялся пастор. — Это… не принято. Венчаться дважды. Тем более… схизматиков.

— Пастор, — сказал я спокойно. — Мне нужны обе церемонии. Мои люди, староверы… Для них это важно. А для вас… — я достал из кармана пухлый мешочек с песком. — Я готов пожертвовать на строительство новой церкви в Сороковой Миле. Пять тысяч долларов.

Глаза пастора расширились. Пять тысяч долларов! На новую церковь! Здесь, на Севере, это было целое состояние. Его колебания длились недолго.

— Это… это благое дело, мистер Уайт, — сказал он, принимая мешочек. — Благодарю вас. Господь благословит ваш брак.

Первая церемония прошла быстро. Пастор прочитал молитвы, обвенчал нас по протестантскому обряду. Марго, в своем чудесном, сшитом за ночь платье — белом, простом, но таком красивом — стояла рядом со мной, сияющая. Артур был свидетелем.

Из лютеранской церкви мы отправились в старообрядческий молельный дом. Маленькая церковь, без колокольни, но с куполом. Внутри — старинные иконы, самодельный иконостас. Отец Михаил, тот самый, что чуть не сорвал хоккейный матч, тоже поначалу сопротивлялся. Сначала невеста должна перейти в старообрядческую веру, креститься, исповедоваться… И только потом брак. Это он еще не знал про первое венчание.

И тут дело решили деньги на храм в Сороковой Миле плюс заверения, что в России мы решим все вопросы с патриархами из Рогожской слободы. За несколько месяцев жизни в Доусоне священник уже пообтерся в городе старателей, немного снизил накал религиозного фанатизма — освящал золотоносные участки, венчал староверов с девушками из индейских племен. Правда, сначала старался склонить в свою веру местных.

Церемония у староверов была другой. Более древней, торжественной. Пение, поклоны, свечи. Отец Михаил обвенчал нас, благословил долгим, проникновенным словом. Староверы пели, крестились двоеперстно. Марго стояла рядом со мной, растроганная.

После двух венчаний, я взял жену за руку и повел в мэрию. Там, под портретом Королевы Виктории, я сам, Итон Уайт, избранный мэр Доусона, выписал нам брачное свидетельство. Все официально и по закону. Это была последняя, символическая часть нашей свадьбы.

— Вот, — сказал я, протягивая свидетельство Марго. — Теперь ты официально миссис Уайт. Перед Богом и людьми.

Она взяла свидетельство, улыбнулась. В ее глазах светилось счастье.

И начался пир. Весь Доусон гулял. Главный зал мэрии был празднично украшен свежесрубленной хвоей. Запах ели, сосны смешивался с ароматами еды и напитков. На длинных столах ломились блюда — жареный лось, оленина, копченая рыба, даже консервированные персики и ананасы, которые я заказывал в Портленде. Бочки с виски, пивом, пуншем от Джозайи. Испекли нам и свадебный каравай. Который я с шутками и смехом, показывал Марго, как правильно ломать.

Народ гулял от души. Староверы в своих нарядных рубахах, старатели, моряки с двух «Дев», констебли, женщины в лучших платьях, какие только смогли найти или сшить. Музыка играла без перерыва — тапер на пианино, скрипач, кто-то играл на губной гармошке. Танцевали все. Вальсы, польки, джиги. Даже мужчины танцевали с мужчинами, как это стало привычным в Доусоне. И все смеялись, шумели, кричали «Горько!». А мы с Марго целовались под всеобщий хохот.

Артур сиял. Он станцевал с сестрой, потом выпил шампанского, разбил бокал на счастье. Парень был абсолютно счастлив.

Я смотрел на этот праздник, на этих людей. На свой город. И чувствовал невероятное удовлетворение. Несмотря на хаос, на трудности, на угрозы — мы выжили. И теперь… мы праздновали.

В разгар веселья я подошел к Олафу, который сидел за столом, обнимая приятеля, и громко пел.

— Олаф! — крикнул я ему на ухо. — Спасибо, что пришел!

— Мэр! — пробасил он. — Свадьба что надо! И невеста красавица! Поздравляю!

— А где мистер Дэвис? Почему я его не вижу?

Старатель засмеялся:

— Абсент оказался слишком крепок для него. Ушел в запой.

Мнда… Ладно, этим я займусь после свадьбы.

* * *

Догуливали уже в Мамонте. Поздним вечером, когда гости понемногу начали расходиться, я взял Марго за руку.

— Еще танец? — спросил я.

Она улыбнулась, покачала головой:

— Сил уже нет!

Мы попрощались с последними гостями, поднялись наверх. Спальня была тоже готова. Хвоя на полу, чистое белье на кровати, горящая печь, тепло, уют. Здесь, на краю света, посреди кипящего «золотого» города.

Я смотрел на нее. На ее лицо, освещенное огнем печи. На ее глаза, полные нежности и любви. На ее белое платье, чуть помявшееся за день, но все равно прекрасное.

Мы сняли одежду, не торопясь. Я чувствовал ее нежную кожу, тепло ее тела. Месяцы разлуки, ожиданий — все это снова сгорело в огне нашей страсти. Наша любовь прошла закалку испытаниями и расстоянием. Мы были едины.

Глава 8

Маргарет вписалась в жизнь города очень быстро и органично. Буквально на следующий день после свадьбы она уже проводила совещания и занималась делами Доусона. С ее энергией, острым умом и решимостью, дела мэрии пошли совсем по-другому. Супруга взяла на себя всю административную работу, ответы на письма, сбор налогов. А также задачи связанные с больницей — оплату счетов, учет медикаментов, распределение коек, даже найм новых врачей. Она делала это с энтузиазмом, энергично, но вежливо. Общалась с доктором Стерлингом, вникала в проблемы. Я же, признаться, старался обходить госпиталь стороной. Вид страдающих людей, их застывшие, искаженные болью лица — все это давило на меня. Голод, холод, болезни — цена золотой лихорадки была высока, и платили ее многие.

Помимо больницы, Марго взвалила на свои хрупкие плечи и сбор налогов. Дело это было непростое. Старатели, коммерсанты, владельцы салунов и лавок — никто не горел желанием расставаться с золотом, добытым таким трудом. Но Маргарет подошла к делу системно. Ввела учетные книги, установила часы приема, общалась с каждым лично, даже тайком подсчитывала выручку заведений. Где уговорами, где убеждением, а где и с помощью сержанта Фицджеральда, который стоял рядом на ее приеме с невозмутимым лицом и Кольтом на поясе, она добивалась своего. Золото, положенное в городскую казну, было реальным, тяжелым. И его становилось все больше.

Мистер Дэвис, вышел из запоя на третий день, проклял весь доусоновский алкоголь чохом и отбыл на «Северной Деве», увозя в Портленд еще четыре миллиона в золоте. Часть его предназначалась для увеличения уставного капитала банка «Восточный Орегон», часть — на текущие нужды. Еще миллион я оставил здесь, в Доусоне. Эти деньги предназначались для скупки участков — золотых приисков на Клондайке и его притоках. Не только на Эльдорадо или Индейском прииске, но и на других ручьях, которые еще только ждали своих первооткрывателей. Я планировал расширять владения, контролировать все больше золота. Увы, дело это было затратным. За средний «столбовой» участок с содержанием золота 3 грамма на метр кубический просили двадцать тысяч долларов. И это даже не верхняя планка — все зависело от жадности владельца. Приходилось долго торговаться, приводить свои цифры возможной добычи, дабы сбить цену. Это сильно утомляло и отнимало массу времени. А перепоручить переговоры было банально некому. Дефицит кадров был жуткий.

Пока город рос и развивался, готовясь к очередному наплыву старателей, я готовил еще одно важное событие. Открытие биржи Доусона. Здание мы построили быстро — пристройку к Сити-холлу, с большим залом, где могли разместиться десятки человек. Зал был светлым, с высокими окнами, что выходили на центральную площадь. Посередине — большая, круглая яма с уступами, вокруг — столы и стулья. На стенах — черные грифельные доски, на которых мелом должны были писать котировки.

Биржа открылась в первый понедельник июня. День был солнечным, но прохладным. Народ собрался на площади, у дверей биржи — старатели, коммерсанты, любопытные. Я стоял на ступеньках, рядом с Марго, Артуром и банноками. Последних взял для антуража — показать разнообразный этнический состав Доусона. Медведь и Олень по моей просьбе начали ходить в городскую школу — изучали математику, географию, английский язык с литературой. Сокол тоже походил на занятия. Но науки совершенно ему не давались, учителя жаловались, что он постоянно сбегает с уроков в лес. Охота и рыбалка индейцу нравились сильно больше. А еще он запал на девушку-атапаску из племени, что привезли в Доусон щенков маламутов. И сразу, без раскачки пришел ко мне просить золота на свадьбу — старейшинам нужно было дать выкуп. Аляскинский «калым». Деваться было некуда, дал. Но поставил твердое условие. Никаких кочевий — ставлю молодым дом рядом с салуном, пусть живут в городе. В принципе дом можно было срубить в расчете на всех трех банноков — поди у Медведя с Оленем тоже долго не затянется с женитьбой. В Доусон приезжало много индейцев из окрестных племен.

— Господа! — сказал я, стараясь, чтобы голос прозвучал громко и уверенно. — Сегодня — исторический день для Доусона! Мы открываем первую на территории Юкона биржу! Место, где будет решаться судьба многих предприятий! Где будут совершаться крупные сделки! Где золото будет превращаться в капитал, а капитал — в новые возможности!

Народ зашумел одобрительно. Я обвел взглядом собравшихся. Вот они — первые инвесторы, первые спекулянты. На площади толпилось где-то тысячи полторы доусоновцев. Ведь после открытия биржи, я обещал устроить жителям ярмарку. Уже было сколочены прилавки, на вертеле вращались две свиньи. Джозайя стоял возле бочек с пивом, что привезли обе «Девы», протирал глиняные кружки.

Я взял в руки небольшой, медный колокол, который специально заказал у Руди-кузнеца. Новый символ биржи.

— Объявляю… — сделал короткую паузу, — … первые биржевые торги в Доусоне открытыми!

Я ударил в колокол. БОММ! Звук разнесся над площадью, отразился от зданий. Исторический момент.

Двери биржи распахнулись. Маклеры хлынули внутрь. Возбуждение было сильным. Люди толкались, занимали места в яме. Готовили «тикеты»-записки котировок и цен.

Первыми на биржу вышли акции банков и компаний, работающих в Доусоне или имеющих здесь интересы. Конечно, моя «Yukon Transport Trading Co.». Наш банк «Восточный Орегон». Банкиры из Морганов и Ротшильдов тоже вывели акции своих дочерних компаний. Были еще две горнорудные компании — столичная «Оттава Рич» и «Сиэтл Майнинг». Они тоже прислали своих представителей. Всего удалось на старте запустить торги акциями полдюжины компаний и одного банка. В планах у меня были облигации. Отличный, удобный инструмент, с помощью которого можно будет привлекать деньги.

Я наблюдал за происходящим с удовлетворением. Все шло по плану. Создание биржи — это не только возможность привлечь инвестиции, но и инструмент для манипуляций. Особенно в таком диком, еще не регулируемом месте. Нет, в министерство финансов Канады я все сообщил. Честь по чести — заказным письмом. Пришлют представителя контролировать? Отлично, быстро корумпируем его. Благо тесные связи с «Морганами» и «Ротшильдами» доусоновского разлива я уже наладил. И Синклер и Финч уже спокойно брали от меня взятки в конвертиках, дабы «участки-пустышки», но с формальным заключением от геологов о наличии золота брали в залог кредитов.

Моим главным инструментом для этого были две подставные компании. Я зарегистрировал их на двух бродяг, которые слонялись по городу. Названия — «Клондайк Проспект» и «Эльдорадо Голд». Эти компании не имели ни работников, ни оборудования, ни реальной деятельности. Только юридический адрес и номинальных директоров. Плюс печать и устав фирм, заверенные в мэрии. И… миллион долларов, предназначенный для скупки участков.

Через эти компании я и начал скупать заявки на участки. Особенно на тех ручьях, где золото было разведано, но его количество еще не было понятно без дополнительных исследований. Нанимал людей, давал им золото — они покупали клеймы на свое имя, а потом передавали их моим подставным компаниям. Быстро и незаметно. Никто не знал, кто стоит за этими «новыми игроками» на рынке земли. Скупка шла активно, миллион таял, но владения мои росли. Я планировал накачать фирмы участками, показать какую-то добычу на них, после чего постепенно вывести на биржу. Вложил миллион в скупку — получил десять на продаже взлетевших в цене акций. Такой был план.

Чтобы подогреть интерес к этим «новым», «успешным» компаниям, мне нужен был еще один инструмент — средства массовой информации. И они появились.

Вслед за пароходами, что привезли людей и товары, приехал он. Джеймс Стоун. Бывший главный редактор газеты «Индипендент» из Сиэтла. Невысокий, сухощавый, с копной рано поседевших волос, в круглых очках, которые постоянно сползали на кончик длинного носа. Пальцы его, казалось, навсегда пропитались чернилами. Он привез с собой старый, но рабочий печатный станок и запас бумаги из Оттавы. И открыл в Доусоне первую газету — «Юконская хроника».

Джонстон был человеком старой закалки. Верил в силу печатного слова, в силу независимых СМИ. При этом был крайне бедным. У него едва хватило денег на дорогу и аренду крохотного помещения под типографию. Правда сказать, цены в Доусоне сильно кусались.

Я встретился с ним в его мини-типографии, пропахшей типографской краской и бумагой.

— Мистер Стоун, — сказал я. — Я Итон Уайт, мэр. Рад, что у Доусона появится своя газета.

Репортер встал, пожал мне руку. Рукопожатие было слабым, но взгляд из-за очков — проницательным.

— Слышал много хорошего про вас от коллеги.

— Дайте угадаю. От мистера Чейни?

— Да, у нас нашлись общие знакомые. Рад служить новому городу, мистер Уайт, — Стоун протер тряпочкой очки. — Надеюсь, «Юконская хроника» станет голосом Доусона.

— Надеюсь, — улыбнулся я. — А пока… Я готов помочь вам с финансированием. И… стать вашим первым крупным рекламодателем.

Я предложил Стоуну долгосрочный контракт на рекламу. Купил полосы в каждом номере до конца года. Сумма была внушительной по его меркам — больше сорока тысяч долларов. Вся его газета столько не стоила. Глаза репорта за очками заблестели.

— Это просто замечательно! Я сразу смогу нанять людей в типографию и выпускать газету большим тиражом. Но о чем будет реклама?

— Перспективные предприятия в сфере золотодобычи, — коротко ответил я. — Биржевые новости.

— Но я и так готов их давать. Бесплатно — растерялся Стоун. Предпринимательской жилки в нем явно не было.

— При газете требуется открыть агентство телеграфных новостей — продолжил я — Установить связи с Ройтером из Лондона и Ассошиэйтед пресс в Нью-Йорке. Мне нужно, чтобы новости из Доусона быстро становились известны во всем мире. Если потребуются дополнительный расходы на это — я готов. И вот что… У мистера Чейни большой литературный талант. Золотодобыча у них с партнером не задалась, зато как журналист он стоит сотни местных старателей. Я уже говорил с ним насчет книги об Аляске. Джек пишет заметки о своей жизни в Доусоне — я бы хотел издать их книгой. И как можно скорее.

— Что же… — пожал плечами репортер — Не вижу проблем. Типографию в Сиэтле я посоветую, там все сделают быстро. С Ройтерс и АП тоже договорюсь. Они только рады будут нашим новостям — Аляске сейчас в тренде, весь мир следит за золотой лихорадкой.

— Что же… Тогда нам осталось только оформить все документы — я достал чековую книжку.

— С вами можно делать бизнес, мистер Уайт!

Мы подписали договор, я выдал репортеру первый чек в счет оплаты рекламных контрактов, пообещал зеленый свет по решению любых проблем в Доусоне.

Так была запущена машина по созданию ажиотажа. Новости об «успехах» моих фиктивных компаний на ручьях, где, возможно, даже не было золота, должны были поднять их акции на бирже. А подняв котировки, я мог использовать их для… чего угодно. Для получения кредитов, для обмена на реальные активы. Игра по-крупному только начиналась.

* * *

Но под всей этой суетой, под блеском золота и азарта биржи, зрело что-то темное и опасное.

Дни текли, смешивая в себе рутину строительства, суету прииска и лихорадочный азарт биржи. Но не все новости были хорошими.

В середине июня, рядом с Эльдорадо нашли первый труп. Молодого парня, старателя. Убитого выстрелом в сердце. Его лицо обезобразили, выкололи глаза. Золота при нем не было, признаков ограбления не нашли. Полиция Фицджеральда начала расследование, но безрезультатно. Собака след не взяла, следов вокруг не было.

Через несколько дней — сразу три трупа. На Индейском ручье. Тоже старатели, точные выстрелы в сердце, обезображенные лица. И опять никаких следовов ограбления, ни какого-либо внятного мотива. Хотя у старателей с собой было триста унций золота.

В городе поползли нехорошие слухи, я имел неприятный разговор с Фицджеральдом. Он разводил руками — у полиции не было ни одной внятной версии. Мотива нет, свидетелей нет, облава и засады в местах убийств ничего не дали.

— Последнее убийство совершенно явно группой, стреляли из нескольких разных мест — сержант помялся, потом спросил — Я могу привлечь Ноко и Сокола к поискам? Они самые лучшие местные следопыты после Скукума. Мои парни сильно хуже.

— А что же Джим? — поинтересовался я. Давненько не было его видно. Домик возле псарни пустовал, упряжки тагиша тоже не было. Я думал, что он ушел в поиск, искать новые золотоносные участки. Но теперь засомневался.

— Пропал — пожал плечами Фицджеральд — Надо бы поговорить с его женой.

— Банноков бери, школа уже закончилась, они сейчас в охране прииска. Но там и без них людей достаточно. Если в Доусоне или окрестностях завелись маньяки… Тут может начаться паника.

— Мы же не Лондоне живем, откуда у нас Джеки Потрошители? — засомневался сержант

— Просто так людям глаза не выкалывают — я понизил голос. В соседнем кабинете послышался голос Марго — девушка кого-то громко отчитывала. А мне совсем не нужно было, чтобы про маньяков узнала супруга.

* * *

Несколько дней все было тихо. Но я знал, что проблема никуда не делась, и рано или поздно снова полыхнет. Поговорил со Стоуном, сообщил по секрету об убийствах. Предупредил, что хоть цензуры в Канаде и нет, любая, самая мелкая заметка в газете на эту тему приведет к аресту тиража. Никакие общественные волнения в городе мне были не нужны. Неизвестно, чем они еще закончатся. Свобода слова не может быть выше права на жизнь.

Утром 20-го июня меня разбудила служанка Марго — Прия. Постучала в дверь, заглянула в спальню, освещая ее свечой:

— Мистер Итон! Просыпайтесь. Внизу вас ждет сержант — у него что-то срочное.

Я щелкнул крышкой часов. Шесть утра!

— Итон, что происходит⁈ — супруга проснулась, села в кровати, прижимая одеяло к груди.

— Ничего серьезного — попытался отмазаться я — Какая-нибудь ерунда.

— Не ври мне. Фицджеральд просто так бы рано утром не пришел.

— Поговорим позже.

Я быстро накинул халат и сбежал от неприятного разговора вниз. Там за одним из столиков сидел сержант. Перед ним стоял бокал с виски.

— Новые убийства? — сходу спросил я

— Да. Нападение на лагерь старателей у порога Пять Пальцев. Краснокожие расправились с семнадцатью людьми, включая двух женщин. У всех выколоты глаза.

— Краснокожие?!? — вычленил я главное — У вас есть свидетели?

— Нет — тяжело вздохнул сержант — Но я смог определить модель ружей из которых были убиты старатели. Там пули мелкого и редкого калибра, 28-го. Единственные ружья с таким калибром, которые у нас продавались — это Паркер Троян. Их продали сразу тридцать штук, одной партией в оружейной лавке на Сороковой Миле. Два года назад. Больше эти ружья на Аляску не поставлялись. Их вообще сняли с производства.

— Кому⁈

Фицджеральд махом выпил виски, встал:

— У меня плохие новости, Итон. Ружья были проданы танана. Забирал их вождь по имени Хуцин — Горный ветер.

Новость обрушилась на меня, как снежная лавина.

— Танана… — прошептал я. — Они пришли мстить. За осквернение Небесного озера.

Я посмотрел на сержанта, на подошедшего с новым стаканом виски Джозайю. Поднял глаза. На лестнице стояли Артур и Марго. Их лица были тревожными, супруга мяла в руках платок.

— Итон, что происходит⁈ Ты скажешь, наконец?

— У нас крупные проблемы. Вот что я могу тебе сказать.

Глава 9

Последние лучи июньского дня едва пробивались сквозь толстые стекла мэрии, отбрасывая длинные, искаженные тени на грубо отесанные стены. Воздух, тяжелый от запаха сосновой смолы и застарелого табака, давил на нас, отражая тяжесть новостей. Я сидел за длинным столом, сооружением из местной ели, и оглядывал лица представителей городского совета. Это была фактически администрация города, разношерстная группа мужчин, которых я, по стечению обстоятельств, собрал, чтобы они помогали мне управлять Доусоном.

Кузьма, с его внушительной бородой и плечами, широкими, как у быка, занимал место ближе всего ко мне, его взгляд был прикован к карте, лежащей по центру стола. Староста староверов Иван Лукич, чье лицо было испещрено морщинами, словно старая рассохшаяся Библия, которую он держал в руках, сидел рядом с Кузьмой. Его узловатые, мозолистые руки покоились на столешнице, дополняя образ прожившего в постоянном труде человека. Олаф, самый высокий из нас, откинулся на спинку стула, пережевывая табак. Рядом он поставил медную плевательную, куда периодически отправлял изо рта длинную коричневую струю. Норвежец представлял в городском совете профсоюз старателей — ему, как старожилу, доверяли все окрестные золотодобытчики. Ну и засылали ко мне с разными своими просьбами. Большая часть которых была в стиле — еще больше борделей и салунов.

Сержант Фицджеральд, безупречно одетый, сохранял свою обычную невозмутимую осанку, его взгляд был острым, все подмечающим. Он о чем-то переодически перешептывался с доктором Стерлингом. А тот периодически протирал очки платком — его движения были точными и почти отстраненными. Типа я тут случайно, решения принимать не мне. И, наконец, отец Леонтий, его длинная седая борода почти касалась стола, а глаза, обычно полные кротости, теперь выражали глубокую печаль. Похоже, он заранее чувствовал, что ничем хорошим наш совет не закончится.

Я откашлялся, привлекая их внимание, хотя и без того все взгляды были прикованы ко мне.

— Джентльмены, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, несмотря на внутреннее беспокойство, — вы все знаете, почему мы здесь. Ситуация с индейцами танана, становится не просто неприятной, а угрожающей. Убийства на ручье, нападения на одиночных старателей, исчезновения грузов — все это не случайность. Это война. Партизанская война, если хотите.

Я вытащил из кармана мятый лист телеграммы, разгладил его на столе. Бумага была тонкой, почти прозрачной, но слова, напечатанные на ней, были тяжелы, как свинцовые пули.

— Сегодня утром я получил ответ от юконского комиссара. Он краток и не оставляет места для иллюзий. — я сделал паузу, обводя взглядом каждого из присутствующих. — «Войск прислать не можем, справляйтесь сами».

По комнате прокатился глухой ропот. Кузьма сжал кулаки, Иван-староста покачал головой. Олаф харкнул табак так сильно, что плевательница чуть не перевернулась. Сержант Фицджеральд лишь слегка прищурился, но его губы сжались в тонкую линию.

— Значит, мы одни, — произнес я, кладя телеграмму обратно на стол. — Я конечно, мог бы надавить на комиссара. Есть способы. Но даже если власти пришлют войска — это случится только под осень. Пока их соберут, переправят… А нам тут жить весь июль и август. И нужно решить, что делать прямо сейчас. Какие будут предложения?

Первым заговорил Кузьма, его голос был глубок и полон решимости.

— Что делать? Собирать мужиков! Всех, кто ружье держать умеет! Дать им по зубам, чтоб знали, кто здесь хозяин!

Иван-староста поднял руку, его взгляд был спокойным, но твердым.

— Негоже это, Кузьма. Кровь проливать — грех. Да и не по-христиански. Может, договориться? Поговорить с ними?

— Говорить с ними бесполезно, Иван, — вмешался Олаф, его голос был грубым, но в нем чувствовалась усталость. — Они понимают только силу. Я видел этих танана. Дикие, как волки. И за озеро очень злые.

Все посмотрели на меня, я пожал плечами:

— Они напали первыми, мне даже не удалось с ними вступить в переговоры. Мы были в своем праве, защищались.

— Обязательно было второй раз туда лезть? — вздохнул Леонтий

— Про золото в озере уже было известно. Не мы, так другие бы спустили его.

Сержант Фицджеральд, до этого молчавший, наконец заговорил, его голос был ровным и лишенным эмоций, как всегда.

— Собрать ополчение, мистер Уайт, мы, конечно, можем. В Доусоне сейчас достаточно крепких мужчин, готовых за умеренную плату взять в руки оружие. Но толку от этого будет немного. Танана перешли к партизанской войне. Они не будут выходить на открытый бой. Они будут нападать из засад, убивать одиночек. А потом растворяться в лесу, в горах. Мы не знаем их троп, их стоянок. Мы не сможем их поймать. Это будет бесконечная, изматывающая война, которая истощит нас, а им не причинит особого вреда.

Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

— Единственный способ, который я вижу — тут Айван прав — это как-то с ними договариваться. Может быть, подкупить вождя и старейшин. Предложить им что-то. Землю, товары, золото.

Слова сержанта повисли в воздухе, все задумались. Подкупить. Договориться. Мои мысли, до этого сосредоточенные на практических аспектах проблемы, вдруг свернули в сторону.

Почему американцы и канадцы понимают только «деньги» и «сделки»? Да потому что те же Штаты состоят из приобретенных территорий. Часто США не завоёвывали, а покупали свои будущие земли. Это было в их крови, в их генетическом коде, если можно так выразиться. Наполеон, продал в 1803 году французскую колонию — Луизиану — Томасу Джефферсону, отдав тем самым почти четверть территории современных Соединенных Штатов за пятнадцать миллионов долларов.

Пятнадцать миллионов за земли, которые простирались от Мексиканского залива до Канады, от Миссисипи до Скалистых гор. Затем, в 1819 году, Соединенные Штаты приобретают у Испании Флориду за пять с половиной миллионов долларов — еще один кусок земли, купленный, а не завоеванный. В 1846 году американцы обменяли у англичан Орегон за право на их судоходство по рекам и каналам — не битва, не осада, а торговая сделка, где право на воду оказалось ценнее земли.

За период с 1835 по 1848 годы Соединенные Штаты получили еще примерно четверть своей нынешней территории за компенсацию Мексике в пятнадцать миллионов долларов — земли, за которые, возможно, стоило бы сражаться, но которые были получены за деньги. И, наконец, в 1867 году территория Соединенных Штатов снова расширилась благодаря продаже Российской империей Аляски за семь целых две десятых миллиона долларов. Семь миллионов за этот огромный, ледяной край, который теперь, как оказалось, был полон золота. Мои геологи, покатавшись по окрестным рекам и ручьям, вчерне прикинули возможную максимальную добычу желтого металла. В ближайшие пять-семь лет тут можно будет намыть и накопать миллионов семьдесят. Т. е. в десять раз больше, чем Штаты заплатили России. Супервыгодная сделка. А ведь на Аляске найдут еще и нефть! Я уже поручил геологам начать искать ее, заказал бур для добычи кернов. Жижа тут точно есть, но где именно, я разумеется, точно не помнил.

Последней крупной территориальной сделкой, которая завершит эту череду покупок, станет договор, заключенный между Соединенными Штатами и Данией в 1917 году, когда последняя продала Штатам Виргинские острова за двадцать пять миллионов долларов. Так что «осел, груженный золотом» — это был естественный способ ведения дел американцами, их философией, их пониманием мира. И, возможно, именно поэтому представитель власти — Фитцжеральд — так легко предлагал подкупить индейцев, приобрести за деньги их лояльность. Ведь для них это было понятным продолжением их собственной истории, их собственного пути к величию.

Я вернулся к реальности, к лицам, которые смотрели на меня, ожидая моего решения. Слова сержанта, хоть и циничные, были наполнены прагматизмом, который я ценил.

— Подкупить, — повторил я вслух, пробуя это слово на вкус. — Значит, придется торговаться.

Мой взгляд остановился на Кузьме, потом на Иване-старосте.

— А что вы думаете об этом, отцы? Позволит ли ваша вера такую сделку?

Кузьма нахмурился, но Иван-староста, после короткого раздумья, медленно кивнул.

— Если это спасет жизни, Итон, — произнес он, его голос был тих, но тверд, — и если это принесет мир… Ведь сказано в Писании: «Милости хочу, а не жертвы».

Слова старого старовера, его мудрость, всегда находили отклик в моей душе. Но было у меня сильное сомнение, что индейцы захотят договориться. Они хотят мести. А это чувство не знает рациональности.

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь. — Значит, попробуем торговаться. Но сначала… нам нужно понять, с кем мы имеем дело. И сколько это будет стоить.

Я посмотрел на сержанта Фицджеральда.

— Сержант, мне нужны любые сведения. О племени танана. Их численность, их вожди, их обычаи. Их слабости. И их сильные стороны. Запросите Оттаву, наверняка в архивов министерства по делам индейцев что-то есть.

Фицджеральд кивнул, его лицо оставалось бесстрастным.

— Будет сделано, мистер Уайт.

— Доктор Стерлинг, — обратился я к врачу, — вы, как человек науки, возможно, сможете помочь нам понять их психологию. Их мотивы.

Доктор поправил очки.

— Я постараюсь, мистер Уайт. У меня есть несколько этнографических книг, изучу вопрос

— Ну вам, отец Леонтий, — мой взгляд остановился на священнике, — Остается только молиться за нас.

— Значит, так, джентльмены, — подытожил я. — Мы не будем проливать кровь, пока есть другой путь. Мы будем торговаться. Но если переговоры провалятся… — я обвел взглядом всех присутствующих, — … тогда мы будем готовы к любому развитию событий. И к войне.

На лицах моих советников отразилась решимость. Что же… город меня поддерживает, осталось найти способ решить все миром.

* * *

Увы, обстрелы, налеты продолжались. Погибло еще с дюжину человек. У меня состоялся неприятный разговор с Марго, которой я запретил ездить с доктором на прииски, проверять старателей на инфекционные заболевания. Риск был слишком высок.

Видит бог, я пытался договориться. Сходил в стойбище к Снежинке, поговорил насчет посредничества. Пара вождей тагишей, простимулированные мешком с золотым песком, отправились в земли танана с посреднической миссией. И пропали. Ни слуху, ни духу. А убийства продолжались и атмосфера в городе накалялась. Старатели были готовы взяться за оружие и убивать любых индейцев без разбору. А самосуд и волнения мне были даже рядом не нужны — из Оттавы за Доусоном внимательно наблюдали. И ждали, чем все кончится. Как говорится, падающего толкни — мигом объявят военное положение, пришлют своих администраторов в город. Нечто подобное я уже проходил в Джексон Хоуле.

— Итон, мы нашли стоянку танана — в один из дней меня рано утром разбудил усталый, грязный Сокол.

— Сколько времени?, — я посмотрел на часы в кабинете, где уснул на диване. — Шесть?

— Да

— Ты уверен?

— Видел своими глазами, Итон. Около ста семей. Женщины, дети и старики.

Я встал, подошел к карте. Попросил Сокола показать, где все было. Карту парень читать не умел, но объяснил на словах, как шел вверх по Клондайку, по левому берегу седьмой ручей… Я быстро нашел стойбище. На холмах, не далеко от ручья.

Женщины и дети танана… Это был единственный способ прекратить эту партизанскую войну, не допустить новых смертей. Да, это было жестоко. Но… необходимо.

— Зови срочно сержанта Фицджеральда! Картера и Кузьму — я начал повязывать галстук. — Немедленно всех ко мне! И Артура тоже!

* * *

Нападение на стойбище прошло по плану, словно отточенный механизм. Мы на лодках поднялись по Клондайку, вошли в ручей. Под утро, когда первые серые проблески рассвета лишь намечались на горизонте, окружили лагерь. Спали индейцы крепко, чумов было много, дым из них лениво тянулся к небу. Охраны не было. Мы подползли вплотную, затаились, ожидая моего сигнала.

Первые лучи солнца коснулись верхушек сосен. Я поднял руку, потом резко опустил.

— Вперед!

Мы бросились в лагерь. Внезапность была полной. Констебли, старатели — все действовали быстро, профессионально. Индейцы, проснувшиеся от шума, от криков, от тяжелых шагов, не успели оказать сопротивления. Старики, женщины, дети — почти всех согнали в центр лагеря. За исключением одного чума на отшибе. Его я приказал обойти. И как только поднялся шум, откуда сразу сбежало несколько подростков с пожилой тананой. Собственно, так и задумывалось. Теперь, они должны сообщить своим воинам о случившимся. И те придут сюда. В этом я не сомневался.

* * *

К приходу воинов танана надо было подготовится.

— Кузьма, — сказал я. — Делаем четыре землянки. Быстро. С крышками из ивы, с маскировкой из травы. Вот здесь, здесь, здесь и здесь. — Я показал места по периметру стойбища. — И тренируемся. Быстро выскакивать по свистку.

Старатели, понимая всю серьезность ситуации, работали споро. Копали, рубили, плели. Сержант Фицджеральд, Картер, Олаф, Артур — все были задействованы, никто не сачковал. Только банноки забрались на деревья — следили за окрестностью в бинокли.

— Теперь охрана, — сказал я Картеру. — Только несколько человек. Разжигаем костры, показываем беспечность. Пусть думают, что мы расслабились.

Мы тренировались весь день. Свисток, быстрый рывок из землянок, дружный залп, второй. Скорострельность наше все. Я сам несколько раз проверял маскировку. Ничего не видно, все идеально.

Вечером, когда стемнело, и вокруг стойбища зажглись костры, я стоял возле одного из них, смотря на связанных танана. Женщины плакали, дети жались к ним. Это было печальное зрелище.

— Итон, — подошел Кузьма, его лицо было мрачным. — Это… не по-христиански. Детей брать в заложники…

— А убивать старателей, глаза им выкалывать? — жестко спросил я. — Это по-христиански? Они начали войну, Кузьма. А я ее закончу.

Он промолчал, отвел взгляд.

Первый день прошел в напряженном ожидании. Никого. Индейские воины не появлялись. Напряжение росло, старатели, констебли— все нервничали. Проверяли оружие, перешептывались. Я видел, как в их глазах отражается усталость и страх. Страх неизвестности.

— Не придут, — сказал один из старателей, вытирая пот со лба. — Боятся.

— Придут, — ответил я. — За своими семьями они явятся как миленькие. Вопрос лишь в том, когда. И откуда.

Я чувствовал это. Это было лишь затишье перед бурей.

— Черт бы их побрал, — пробормотал я, глядя на темный лес. — Почему я не взял с кораблей пулеметы? Хоть пару «Максимов»! Все было бы намного проще. Поставил их бы с севера и юга, пара-тройка очередей и можно зачищать лес…

Наступила вторая ночь. Она была темной, безлунной. Звезды едва пробивались сквозь низкие облака. Поднялся ветер, холод проникал до костей. Костры горели ярко, отбрасывая причудливые тени. Караульные, изображая беспечность, сидели у огня, лениво переговариваясь. А остальные, в землянках, ждали. С оружием наизготовку.

Я сидел в одной из землянок, вжимаясь в холодную землю. Рядом — Фицджеральд, Картер, Артур. Все напряжены до предела. Время тянулось мучительно медленно. Каждая тень казалась движением, каждый шорох — шагами.

Вдруг… Я услышал это. Крик совы. Это Сокол подавал сигнал — банноки кого-то заметили.

— Идут, — прошептал Артур.

Снова тишина. Напряженная, звенящая. Еще один крик. Пора.

Я поднял свисток. Губы мои пересохли. Сердце колотилось, как загнанный зверь. Резкий, пронзительный свист разорвал ночную тишину.

Из-за земли, словно призраки, выскочили наши люди. И тут же уткнулись в спины индейцев — те уже прошли мимо землянок.

— Огонь! — крикнул я, но это не требовалось. Десятки стволов дружно жахнули в спины. Индейцев было человек пятьдесят, первым же залпом мы их уполовинили. Мой Кольт и Ле Ма не прекращали стрелять ни на секунду. Бам, бам… еще один упал, следующий.

Танана, застигнутые врасплох, не успели отреагировать. Они бросились врассыпную, пытаясь скрыться в лесу. Но наши люди стреляли в упор, в спины. Пули рвали плоть, валили тела. Крики боли, предсмертные хрипы.

Бойня. Это была бойня. Не бой, а хладнокровное, беспощадное уничтожение. Индейцы были в ловушке, под перекрестным огнем.

Спустя несколько минут все было кончено. Тишина. Только стоны раненых, да тяжелое дыхание наших людей.

— Не теряем внимание! — крикнул я — Контроль!

Раненых мы в плен не брали — добивали. То тут, то там слышались выстрелы. Наконец, все законилось.

Я подошел к костру. Мои охранники, что сидели у огня, выглядели бледными. Трое из них лежали на земле, корчась от боли.

— Ранены, Итон! — сказал один. — Зацепило. В ногу.

Я склонился над ними. Рука, нога, простреленный бок… Ничего серьезного.

— Сейчас вас перевяжем.

Появился мрачный Кузьма:

— Сорок два человека. Горный Ветер тоже убит — опознали по ожерелью из волчьих зубов. Ему пуля в лицо попала.

Я почувствовал холод в груди. Это была моя победа. Но цена ее была высока.

— Что будем делать с телами? — спросил Фицджеральд, его голос был сухим, деловым.

— Завтра утром, — ответил я, — похороним. В братской могиле.

Я посмотрел на восток. Там, за холмами, уже начинал брезжить рассвет. Наступал новый день. В котором мы, победившие, должны были решить, что делать с женщинами и детьми танана.

Глава 10

После истории с танана, чья мрачная тень еще некоторое время висела над Доусоном, началась, как это часто бывает на Аляске белая полоса. Впрочем, сначала черная попыталась продолжить свое шествие — у меня состоялся тяжелый разговор с Марго о судьбе индейских семей, которых я, по совету Картера, велел под охраной переселить в верховья реки Стаюрт. Там, в канадских владениях, правительство Канады решило выделить земли под резервации, и эти земли пришлось выкупить мне — таковы были итоги телеграфных переговоров с юконским комиссаром. Марго была категорически против, опасаясь, что в ходе трудного перехода через лесные дебри и по бурным рекам погибнут дети, а то и все старики.

— Итон, это же варварство! — голос ее дрожал от возмущения, когда мы обсуждали детали. — Мы не можем просто переселять людей по своей воле! И переводить их через сотни миль диких земель.

Я слушал ее и усмехался. Именно этим американцы и канадцы занимались последнее столетие нон-стоп — созданием резерваций для индейцев, перемещением их туда-сюда и опционально выпиливанием самых агрессивных.

— Любовь моя! Им выделяют хорошие земли, на Стюарте и окрестных озерах отличная рыбная ловля, из запасов Доусона я дам провизии в дорогу — парировал я, стараясь сохранять спокойствие. — И это же индейцы! Они привыкли к кочевьям! Плюс, мы отправляем их лодками, я даже нашел небольшой пароход, готовый взять их на буксир. Дети не погибнут. Картер лично пойдет с ними.

Перспектива путешествия по воде, да еще и на буксире парохода, словно бальзам, успокоила ее тревоги, напряжение спало.

Улеглось все и в Доусоне. К этому, разумеется, приложило руку не только мое вмешательство, но и сама судьба, которая, казалось, решила осыпать меня дарами. Причиной стало открытие нового, невероятно крупного месторождения на бывшем лосином пастбище, всего в нескольких милях от индейского ручья. Над этим постарались мои геологи, те самые, что прибыли из Портленда. Их настойчивость, их знания, их способность «читать» землю, как открытую книгу, оправдали себя сторицей. И разумеется, я был первым, кто застолбил на себя, Артура и Марго весь выход жилы. Я не стал мелочиться, оформил клеймы сразу на целую сеть участков, простирающихся вдоль ручья и его притоков. В этом мне, как обычно, помогли и староверы с банноками. В Доусоне слоучился очередной приступ золотой лихорадки, народ рванул по соседним ручьям и оврагам, но второй такой жилы найти не получилось. Что не прибавило мне популярности в городе.

На лосином пастбище я сразу же поставил всю добычу на профессиональную основу. Забыл о лотках и промывочных желобах. Из Портленда прибыли пароходы, груженные динамо-машинами, мощными насосами, осветительными установками, промышленными драгами. Воздух выгона наполнился гулом механизмов, жужжанием генераторов, лязгом цепей. Электричество от динамо-машины освещало прииск ярким, безжалостным светом, позволяя работать круглосуточно. Драги, гигантские, неуклюжие чудовища, вгрызались в землю, перемалывая тонны гравия и песка, извлекая из них драгоценный металл. К августу ежемесячная добыча на всех моих участках составляла под две тонны желтого металла. Невероятная цифра! Золото текло рекой, не иссякая, не останавливаясь.

В сентябре я перевалил за общее состояние в десять миллионов долларов. Десять миллионов! Для человека, который полтора года назад был бродягой, потом шерифом на зарплате в двести баксов — это была сумма, способная лишить рассудка. Деньги умножались в геометрической прогрессии, оседая на счетах в Портленде и Доусоне, который к этому времени обзавелся филиалом банка «Восточного Орегона». Я банально не знал, куда тратить капиталы. Купил еще несколько пароходов для Юконской транспортной компании, построив ей отдельное офисное здание на берегу реки. Такое же здание, только более солидное, встало рядом для «Восточного Орегона». Мои инвестиции в недвижимость росли, как на дрожжах. Но все это укладывалось в цифры значительно меньшего порядка. Ну сто тысяч долларов, ну двести с судами и драгами. Крупной статьей затрат стала закупка продовольствия и фонд заработной платы. Но все-равно это моим нынешним масштабам это были небольшие средства.

Дела на бирже тоже шли в гору. Акции компаний-пустышек, летели вверх, как ракеты. Практически каждую неделю в газетах выходила или реклама, или хвалебные статьи о перспективах Клондайка и самых видных предприятиях в области золотодобычи. Акций в обращении было немного, я придерживал основные пакеты у себя — так что искусственный дефицит тоже делал свое дело. Плюс на бирже было банально много горячих денег. Шальных инвесторов, ищущих, куда бы пристроить свои доллары, чтобы их приумножить, а не пропить, проиграть в салунах.

* * *

Первого сентября в Доусон прибыл Даниэль Гуггенхайм. Его визит не стал для меня полной неожиданностью, слухи о нем доходили до раньше. Докладывал Картер, потом осторожно сообщил Фитцжеральд, которому поручили обеспечить «безопасность» высокого гостя. И потребовали прямо из столицы. Но когда Даниэль со свитой явился в мэрию и попросил о приватном разговоре — это все-равно стало неожиданностью. Только-только у меня все оказалось схваченным и задушенным, и вот тебе на…

Даниэль Гуггенхайм. Я видел его на фотографиях в газетах, но вживую он производил гораздо более сильное впечатление. Высокий, подтянутый, с орлиным носом и резкими, волевыми чертами лица. Его темно-синий костюм из тонкой шерсти сидел на нем безупречно, накрахмаленная рубашка, шелковый галстук — все в нем кричало о деньгах, власти и безупречном вкусе. От него пахло дорогими сигарами и одеколоном, словно сама аура богатства витала вокруг. Он двигался с достоинством, неторопливо, но в каждом его жесте чувствовалась скрытая мощь. Его взгляд, цепкий и проницательный, скользил по моему кабинету, словно сканер, оценивая каждую деталь. Рядом с ним стоял молодой человек, его помощник, бледный и тощий, держащий в руках массивный кожаный портфель.

— Мистер Уайт, — голос Гуггенхайма был низким, чуть хрипловатым, но очень уверенным. — Мое имя Даниэль Гуггенхайм. Рад наконец-то познакомиться.

На стол приземлилась визитная карточка c золотым тиснением. Кучеряво.

— Итон Уайт, — ответил я, вставая и протягивая руку. Его рукопожатие было твердым, сухим, но без лишней силы.

— Садитесь, мистер Гуггенхайм. Не будем терять времени. У меня сегодня открытие чемпионата Доусона по рыбной ловле.

Даниэль сел, молодой человек встал за его спиной, словно тень.

— Уоррен Беникс провалил работу на Аляске, — с ходу заявил Гуггенхайм, словно сообщая о погоде. — Он уволен. Никаких претензий к вам, вы были в своем праве. А Уоррен… Просто он не справился с поставленной задачей. Всегда лучше договориться и работать вместе, не правда ли? Особенно, когда речь идет о таких… перспективах. Я привез вам оливковую ветвь мира. Фигурально выражаясь.

Гуггенхайм щелкнул пальцами, безымянный помощник подал портфель. Даниэль его открыл, подвинул ко мне. Внутри были пачки долларов. Много.

— Триста тысяч. Такая сумма закончит нашу войну?

Мощно выступил. Но если он меня сейчас купит… Нет, работы с ним не будет.

— Я взяток не беру. Мне за Державу обидно

— Простите что?

Лицо магната вытянулось.

— Это шутка у нас такая в Доусоне. Мистер Гуггенхайм, я готов закончить эту войну. Деньги отдадите на благотворительность в нашу больницу — лично главному врачу, под расписку. Нам как раз нужно строить новый корпус, нанимать докторов… Вы же понимаете необходимость современной медицины здесь, на Юконе?

Даниэль на автомате кивнул, закрыл портфель. В его картине мира я ну никак не мог отказаться от таких денег.

— Ну если этот вопрос закрыт…

Магнат взглядом нашел пепельницу. Я кивнул, Гуггенхайм достал обрезанную сигару, помощник щелкнул зажигалкой. Аромат дорогого табака наполнил кабинет.

— Год назад, мистер Уайт, — продолжил Гуггенхайм, — никто, банально, не понимал масштаба золотой лихорадки. Даже мы. Наши аналитики, наши специалисты… Они недооценили потенциал этого края. Теперь мы понимаем. И готовы вкладывать серьезные деньги в местный бизнес. Очень серьезные. В том числе, конечно, кредитные.

Я усмехнулся. Мой внутренний голос подсказал мне именно ту фразу, которую я должен был произнести.

— Теперь вы предложите мне не миллион, а два за мои участки?

Гуггенхайм не улыбнулся. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Я уже знаю примерную добычу на ваших участках, — ответил он, его голос был ровным, без тени эмоций. — Мои люди очень хорошо поработали. Знаю, что вы объединили все свои горнорудные активы под одной компанией и уже выводите ее на биржу. «Уайт Юкон Компани», кажется?

Он сделал паузу, внимательно глядя мне в глаза.

— Готов дать за нее четырнадцать миллионов. Наличными.

Я почувствовал легкий укол в груди. Он знал все. Даже мое внутреннее название компании.

— Вас поджимают Рокфеллеры? — догадался я, вспомнив слова Джека Лондона.

Гуггенхайм лишь слегка приподнял бровь.

— Американская металлургическая и нефтеперерабатывающая компания — ASARCO… Их представитель со специалистами по геологоразведке был в Фэрбенксе — говорят, там большие запасы рудного золота глубоко под землей. Мы уже знаем об этом — я встал, распахнул окно — Рассыпное золото скоро здесь выгребут. Год, два… И его не будет. А рудное можно будет добывать столетие.

— Да, — ответил Гуггенхайм, кивая. — Крупные компании работают на долгую перспективу. И работают консорциумом — их кредитуют банки, они добываются попутные металлы, строятся железные дороги, города… Мы смотрим в будущее, мистер Уайт. В отличие от большинства ваших… старателей.

Он снова выпустил дым. Но уже в сторону окна.

— Я подниму цену до пятнадцати миллионов. Но вы продаете мне весь Доусон. Все ваши здания, салуны, землю вокруг города. Сюда придет большой бизнес. Время частных старателей с лотком на ручьях заканчивается. И вы это понимаете лучше других — знаю, что заказали новые промышленные драги для лосиного выгона.

Я вспомнил слова Беникса, который пытался давить на меня тем же.

— Уоррен мне тоже это говорил, — возразил я. — И пытался создать проблемы, чтобы выдавить из города.

Гуггенхайм слегка усмехнулся.

— Вы уже понимаете, что я так поступать не буду, — ответил он. — Я приехал договариваться. А если не получится… Мы уже скупили часть участков возле Фэрбенкса, просто начнем там строить новый город старателей. С нуля. Сразу по нашим правилам. А здесь… Сколько вы предлагаете своим работникам на участках? Семь долларов в день? Десять? Мы сразу дадим пятнадцать! Знаете, почему? Банки нас кредитуют под три процента в год. Первые два года мы вообще можем работать в убыток. Чтобы вытеснить конкурентов типа вас. А главное, точно так же поступят Рокфеллеры, компания Гудзонова Залива и другие горнорудные корпорации. Они богаты и выдавят всю мелочь отсюда.

Он затушил сигару, поднялся.

— Думайте, мистер Уайт. Время не ждет. Наше предложение в силе двадцать четыре часа.

Даниэль Гуггенхайм кивнул мне, повернулся и вышел, оставив в воздухе запах дорогого табака. Я остался один, в кабинете, обдумывая то, как поступить. Пятнадцать миллионов… Это была сумма, способная обеспечить не только меня, но и несколько поколений Уайтов-Корбеттов. Но продать Доусон? Отдать то, что я построил своей кровью и потом? Защищал от бандитов, индейцев… Уступить этому напору?

Ну год еще золотая лихорадка продлится. Зимой добыча упадет… Возможно, пик он уже вот прямо сейчас. Как поступить? Уступать нажиму не хотелось… Это было против моей натуры, против того, кем я стал на Севере.

* * *

Чтобы проветрить голову, я решил отвлечься от дурных мыслей. Позвал Артура и банноков, и мы отправились на охоту на уток, подальше от Доусона, на одно из озер, где, как говорили, были богатые места. День был пасмурным, но безветренным, воздух чистый, пахло хвоей и сыростью. Шли молча, привычно, как единое целое. Даже выставили на всякий случай передовое охранение.

Стреляли мало, больше просто бродили по лесу, наслаждаясь тишиной. Артур был спокоен, сосредоточен, уже не тот юнец, что метался от одной прихоти к другой.

Сидя у костра, после того как пожарили в глине пару уток, я спросил их о дальнейших планах.

— Ну что, парни, — начал я, обведя их взглядом. — О чем мечтаете? Чего хотите от жизни?

Банноки, как всегда, были немногословны. Все трое честно ответили, что хотят остаться тут жить. Им нравился Доусон, нравилась стабильность, возможность работать, а не кочевать. Они привыкли к городу, к моим правилам, к тому, что здесь было меньше опасностей, чем в диких землях. А еще… Медведь и Олень тоже нашли себе невест среди апанасок — местных индейских девушек. Они теперь были богатыми женихами, в их кошельках блестело золото, добытое на Эльдорадо.

Артур, сидевший рядом, задумчиво смотрел на огонь.

— Я… я понял, что хочу посмотреть мир, дядя Итон, — произнес он наконец. — Поехать в Европу. Увидеть Лондон, Париж, Рим. А потом, может быть, Азию. Я понял ценность денег — они дают свободу. Свободу выбора.

Я слушал их, и в душе моей росло странное чувство. Эти ребята, такие разные, такие непохожие друг на друга, нашли здесь свой смысл, свои цели. И я… я тоже должен был найти.

Вернувшись в город, я увидел Марго, которая ждала меня на крыльце салуна. Лицо у нее было… странным.

— Все ли в порядке? — напрягся я — Никто не дебоширил?

— Все хорошо — улыбнулась жена — Подготовила все к аукциону по самородку. Покупатели уже собираются.

Я рассчитывал продать «Оливию» за сто тысяч долларов. Ротшильды, Морганы — шаг за шагом поднимали цену. Они хотели этот самородок. А я хотел получить еще пиара для одной из своей компании-пустышек. Продавал то я от ее имени. А какую прессу мы получим в Штатах! Акции еще раз удвоятся в цене.

— Связисты провели специальную телеграфную линию в Мамон — супруга погладила меня по щеке — Весь мир будет торговаться за самородок. Ты точно уверен, что хочешь его продать?

А у меня в голове все стояло предложение Гуггенхайма. Соглашаться или нет? Если отказывать Даниэлю, то потяну ли я полноценное освоение края? Рудники Фэрбенкса потребуют огромных вложений. Это тебе не поставить драгу в ручей и мыть золото «самотеком». Тут требуется проектировать и строить шахты, использовать ядовитую химию, чтобы добывать желтый металлы из руды… И это проект на десятилетия.

Я посмотрел на жену. Лицо ее наполнял какой-то странный свет, в глазах был такой огонек, какого я давно не видел. Она обняла меня, ее руки дрожали.

— Итон! — воскликнула она, ее голос был полон такой тихой радости, что я сразу понял. — Итон… у меня задержка два месяц. Похоже, я… я беременна!

В этот момент мир вокруг меня, с его золотом, миллионами, корпорациями, угрозами, проблемами, исчез. Остались только мы вдвоем. Я обнял ее крепко, прижимая к себе.

Решение пришло само собой. Тихо, ясно, без сомнений. Я понял, что приму предложение Гуггенхайма. И это было не поражение. Это было… начало новой жизни.

Глава 11

Как ни странно — ценный совет насчет Гуггенхайма дала мне супруга. Марго стала моим главным бухгалтером тире финансовым директором. Она отправляла все платежи, вела учет, руководила клерками банка и транспортной компании, а также регулярно просматривала доклады геологов по участкам. Она и обратила внимание, что никакого аудита эти бумаги не проходят. Проверок нет, повторных шурфов никто не роет и промывок не делает. Цифры могут значительно плавать на соседних участках. Проще говоря возможны всякие злоупотребления. Которые могут вскрыться только спустя годы.

И вот я сидел в своем кабинете, разложив на столе карту Юкона, и вглядывался в извилистые линии Клондайка и его притоков. Моя мысль, поначалу казавшаяся безумной, обретала все более четкие очертания. У меня было полно россыпного золота. И у меня были верные люди — банноки, Артур, который будут держать язык за зубами. Нужно было разыграть спектакль, достойного такого крупного игрока, как Гуггенхайм. Магнат пухнет от денег — пусть поделится. Небось не обеднеет…

Вечером того же дня, когда город погрузился в плотную завесу тумана и мороси, я позвал Артура и банноков в свою комнату. Они вошли бесшумно, словно тени, их лица были невозмутимы, но в глазах светилось ожидание. Брат Марго совсем заматерел, превратился в надежного помощника и верного друга.

— Парни, — начал я, понизив голос до шепота, хотя был уверен, что стены здесь толстые, а соседей по этажу, кроме супруги в спальне и вовсе не было, — у меня для вас есть особое задание. Самое важное за всю нашу экспедицию. От него будет зависеть наш успех, наше будущее.

Сокол, Медведь и Ноко кивнули, их взгляды были прикованы ко мне. Артур сидел, выпрямившись, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Нам нужно найти новый ручей. Неизвестный, неисследованный. Такой, куда еще не ступала нога местного. Или, по крайней мере, такого, где нет никаких заявок на участки. Вы знаете Клондайк. Вы ходили по нему вверх и вниз.

Я посмотрел в первую очередь на индейцев. Они были главными следопытами в моей команде.

— Есть такие места, Итон, — проговорил Медведь, его голос был низким и хриплым, словно шелест листвы. — Дикие, безлюдные. По левому берегу реки.

— Ваша задача — найти ручей без клеймов. Убедиться, что там нет никого. А затем… — я сделал паузу, с трудом доставая из кабинетного сейфа два тяжелых мешка, набитых золотом, — … а затем вы сделаете так, чтобы там везде был металл. Заройте его по берегу, киньте в воду ручья, не жалейте.

Я развязал один из мешков, и на стол посыпались самородки — крупные, неправильной формы, тускло поблескивающие в свете керосиновой лампы. Рядом с ними лежал золотой песок, мельчайшими крупинками. Я видел, как расширились глаза Артура, как даже невозмутимые индейцы на мгновение напряглись. Такого количества золота, которое надо просто зарыть в землю, они, пожалуй, не видели никогда. Это было непривычно. Да что уж там… Это пугало. Золото добывают из земли, а не зарывают обратно.

— Итон, но для чего⁈ — первым очнулся Артур

— Я хочу создать видимость богатой россыпи. Слушайте меня внимательно. Вы отправитесь сегодня ночью. На лодке. Никто не должен вас видеть. С собой возьмете самое необходимое — инструменты, еду, палатки. Идите вверх по течению Клондайка, не останавливайтесь, пока не найдете подходящее место.

Объяснил, что работать нужно быстро, но тщательно, чтобы следы были незаметны.

— И помните, — я обвел их взглядом, — если кто-то узнает об этом, весь наш план рухнет. Это должно остаться между нами. Никому. Даже Маргарет, понятно?

Индейцы, Артур дружно кивнули. Похоже они только сейчас осознали серьезность ситуации.

— Мы готовы, Итон, — сказал Сокол. — Мы все сделаем.

— Отлично, — я улыбнулся. — Отправляетесь сразу после полуночи. Лодка будет ждать вас у старого причала, за рыбными складами. Захватите все необходимое. И будьте осторожны. У вас четыре дня. На пятый — вы должны вернуться.

Этой же ночью, под покровом густого тумана, Артур и банноки бесшумно отчалили от берега. Их силуэты растворились в предрассветной мгле, а я стоял на причале, вдыхая холодный, соленый воздух, и ощущал странную смесь волнения и уверенности. Мой план, рискованный и дерзкий, был запущен.

* * *

На следующее утро, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь туман, я отправился в самый дорогой отель Доусона — Эльдорадо — где, по моим сведениям, остановился Гуггенхайм. Весь мой вид — от тщательно отглаженного пальто до безупречно надраенных ботинок — должен был излучать уверенность и успех.

В вестибюле отеля меня встретил швейцар — невиданное дело для города старателей. Я назвал имя Гуггенхайма и, после недолгого ожидания, меня провели в его номер.

Даниэль сидел за массивным дубовым столом, просматривая какие-то бумаги. Он поднял голову, окинув меня оценивающим взглядом.

— Мистер Уайт, — произнес он, его голос был глубоким и ровным, без единой интонации. — Я ждал вас. Вы пришли дать мне ответ?

— Мистер Гуггенхайм, — я занял предложенное им кресло, стараясь выглядеть расслабленным, хотя внутри все сжималось от напряжения. — Я пришел дать вам ответ. Но не сейчас. Я дам его вам через пять дней. Сразу после аукциона по самородку «Оливия».

Я видел, как дрогнул его глаз. Пять дней — это была вечность в мире крупных сделок. А аукцион «Оливии», самого крупного золотого самородка, найденного за последнее время, был событием, которое привлечет внимание всех финансовых магнатов мира. Мое упоминание о нем было тонкой игрой, призванной подогреть его интерес, создать интригу.

— Пять дней? — Гуггенхайм отложил бумаги, его взгляд стал острее. — Это довольно долго, мистер Уайт. Предупреждаю. Я не буду ждать вечно.

— Я ценю ваше время, мистер Гуггенхайм. И ваше предложение. Но, как вы понимаете, речь идет о слишком больших деньгах.

Владеющий Standard Oil Джон Рокфеллер владел состоянием в 200 миллионов долларов. И был самым богатым человеком в мире. В пересчете на золото — он был обладателем десяти миллионов унций. Продав свой бизнес Гуггенхайму — я входил, что называется в «высшую лигу». И хотелось бы попасть в нее на стартовых позициях чуть больше нынешних

— Мне нужно осмыслить дальнейшую стратегию — я сделал многозначительную паузу, стараясь придать своему лицу выражение человека, который ведет серьезный бизнес. Щелкнул золотыми часами, встал:

— Что же… не буду отнимать ваше время! Увидимся на аукционе по Оливии. Вы же будете?

— Непременно!

Выйдя из отеля, я подозвал Картера, приказал ему крепко следить за Гуггенхаймом и его людьми. Потребовал доклад каждый день. Где они, что делают…

* * *

Четыре дня спустя, посреди ночи, когда Доусон был окутан непроглядной темнотой, раздался тихий стук в дверь спальни. Это был Джозайя.

— Мистер Итон! Просыпайтесь

— Кто там? — Марго села в кровати, зажгла лампу. Лицо супруги было бледным — ее мучил токсикоз.

Я встал, надел халат. Открыл дверь, и в проеме, позади негра, увидел четыре фигуры — Артур и банноки. Они были грязными, усталыми, но в их глазах светилось удовлетворение.

— Спи, дорогая — я забрал у жены лампу, вышел в коридор — Ну?

— Мы все сделали, Итон, — прошептал Сокол. — Нашли ручей. Там много следов гризли, назвали его Медвежий. И…

— И что?

— Золото мы закопали везде, где только можно, но главную россыпь сделали возле трех елей. Они отдельно стоят, большие, раскидистые — их видно издалека… Там же застолбили участки.

— Вы молодцы!

— И что дальше? — поинтересовался Артур

— Дальше мы разыграем одну пьесу. Запомните: никто, слышите, никто не должен знать про Медвежий ручей. Идите, поспите. Вы заслужили отдых. Завтра… завтра начнется самое интересное.

План сработал. Его первая часть.

* * *

На следующее утро, когда до аукциона «Оливии» оставалось всего несколько часов, моя разведка сообщила новость: люди Гуггенхайма на пристани — следят за погрузкой парохода.

Действовать нужно было быстро. Я помчался на пристань. Увидев их, я понял: они куда-то собираются. Лучше момента не будет. Я вернулся в салун, вызвал Артура и банноков. Дал им все инструкции. После чего пошел на аукцион.

Атмосфера там была напряженной, наэлектризованной. Десятки самых богатых людей Штатов — воротилы Уолл-стрит, Синклер, от Морганов, Финч, от Ротшильдов, Гуггенхайм — все были тут. Присутствовал даже один европейский барон по имени Родни Сток. Англичанин. Прибыл недавно, но уже запомнился Доусону умопомрачительными кутежами.

Самородок «Оливия», сверкающий под светом ламп, лежал на бархатной подушке, приковывая все взгляды.

Аукционист, тучный мужчина с багровым лицом и зычным голосом, начал торги. Начали с пятидесяти тысяч долларов, очень быстро подняли до восьмидесяти. Часть заявок поступало по телеграфу, линия которого была специально брошена в зал мэрии.

На ста тысячах торги немного застопорились, участники начали переглядываться. Все умели считать деньги. Если золота в самородке на тридцать тысяч, а нужно выложить уже сто…

— Кто даст сто пять? — поинтересовался аукционист. Шаг торгов был пять тысяч.

Вдруг, сквозь толпу, я увидел, как к Гуггенхайму пробирается один из его людей. Его лицо было бледным, глаза расширены от волнения. Он наклонился к магнату и что-то быстро зашептал ему на ухо. Я видел, как изменилось лицо Дэниэля. Брови его нахмурились, глаза загорелись. Он бросил взгляд на меня, вскочил, начал протискиваться через толпу.

Его стремительный уход вызвал легкий ропот в зале, но большинство были слишком поглощены торгами, чтобы обратить на это внимание.

И тут же, словно по сигналу, ко мне подбежал Артур. С мешком золота в руках.

— Итон! Посмотри!

В мешок заглянул не только я, но и все мои соседи по аукциону. Артур наклонился ко мне, начал громко шептать на ухо согласованный текст. Про Медвежий ручей, про второе Эльдорадо… Я тут же вскочил, попер через толпу, маша аукционисту, чтобы продолжал.

Купятся ли старатели на наш театр? Купились. Вслед за мной из зала выбежали Олаф, Скукум, еще десяток знакомых золотодобытчиков. Мы дружной толпой, переглядываясь, затрусили к причалу.

* * *

— Мистер Финнеган! — заорал я, увидев капитана на палубе «Северной Девы». — Срочно! Разводите пары!

Он посмотрел на меня с недоумением, но я не стал ничего объяснять. По берегу, из Доусона уже валила совсем неприличная толпа — слухи тут распространялись мгновенно.

Я видел, как люди Гуггенхайма, столпившиеся на палубе своего парохода, наблюдали за нами. Наверное, они недоумевали, почему мы так спешно прыгаем на борт Девы.

— Калеб! — заорал я, усиливая эффект — Полный вперед! Ручей Медвежий! Дойдешь за два часа — премия тысячи долларов. Каждому на борту!

Капитан, который явно не был в курсе моих интриг, обалдел. Но он быстро понял, что происходит нечто грандиозное. Из трубы «Девы» вырвался первый клуб черного дыма, и шхуна медленно, но уверенно начала отходить от пристани. За нами отплывали Гуггенхаймы на пузатом пароходе под скучным названием «Юкон». И они явно были «в грузе» — слишком медленно он чапал по реке. А мы то шли порожние!

За нами, словно стая голодных акул, ринулся весь город — в основном на лодках, но были и паровые шхуны и даже индейские каноэ.

«Северная Дева», хоть и не была самым быстрым судном, но благодаря опыту Финнегана и полной отдаче машинистов, пришла на ручей Медвежий первой. «Юкон» потерялся после первого часа гонки — у него была слишком низкая осадка. Остальные отстали еще больше.

Мы высадились на берег, сразу же началось столбование участков. Мои люди работали быстро и слаженно, помечая границы флажками и вбивая колья. Рядом сразу вставала вооруженная ружьями охрана. Не забалуешь!

Повалил народ. Старатели разбежались по ручью, начались крики и даже рукоприкладство. А затем начались первые промывки. Я сам, с лопатой в руках, подошел к трем раскидистым елям, возле которых, по словам Сокола, было закопано больше всего золота. Я зачерпнул песок и гравий, высыпал в таз и начал промывать. Вода смывала землю, и на дне таза блеснуло золото. Много золота. Не просто крупинки, а крупные чешуйки, небольшие самородки. Я поднял таз, чтобы все увидели.

В толпе стоял Гуггенхайм, он же первый и подошел, пожал руку.

— Поздравляю! Тут долларов на двести золота!

— Больше — уверенно ответил я

— Поражен вашей разведкой ручьев. Тут же еще прошлой осенью все обшарили до истоков.

— Слишком много ручьев и рек — обшарить при желании невозможно.

— Золото! — заорал кто-то рядом. — Найдена новая жила!

Началось настоящее безумие — журналисты, прибывшие следом за нами на своих пароходиках, установили треноги с фотоаппаратами, фиксируя каждое мгновение лихорадки. Их вспышки ослепляли, их вопросы сыпались со всех сторон, но я лишь улыбался. Лишь Джеку Лондону шепнул, что у него сто процентов будет материал для нового рассказа. Похоже, тот меня понял неправильно.

Снова появился Даниэль — на него тоже насели журналисты. После того, как он «отстрелялся», раздал интервью, я отвел его в сторону, произнес:

— Теперь, мистер Гуггенхайм, — продолжил я, — цена вопроса изменилась. Пятнадцать миллионов — это было до того, как мы обнаружили Медвежий. Теперь речь идет о двадцати миллионах. Минимум. И решайте быстрее. У меня есть и другие предложения. Чем больше найдут золота на ручье — тем больше вырастет цена.

Я кивнул в сторону толпы старателей, их глаза горели лихорадочным блеском. Гуггенхайм посмотрел на них, на меня, на золото в тазах, на вспышки фотокамер. Он понял, что промедление будет стоить ему гораздо дороже.

— Двадцать миллионов, — повторил он, словно пробуя сумму на вкус. — Мне будет трудно их собрать.

— Привлечете банки — пожал плечами я — Сами расписывали, какие дешевые у вас кредиты от Морганов и Ротшильдов.

Гуггенхайм повздыхал, еще раз прошелся по ручью. Он был извилистым, даже с небольшим водопадиком метра в два — там возились сразу семеро старателей. Наконец, магнат вернулся, произнес:

— Договорились, мистер Уайт. Сделку закроем завтра. Мне нужно переговорить с банками и получить одобрение кредитных комитетов.

Рука, которую он протянул мне, была крепкой и сухой. Моя авантюра увенчалась полным успехом.

А самородок «Оливия», символ того, что я рисковал всем, был продан на аукционе за сто восемнадцать тысяч долларов, что стало рекордом и принесло моей компании грандиозный пиар, превзойдя все ожидания. Но это было лишь малой частью той грандиозной игры, которую я только начал.

Глава 12

Прощание всегда подобно маленькой смерти, от него на душе остается лишь пустота и звонкая, невыносимая тишина. В Доусоне она прозвучала для меня особенно громко, заглушая даже шум многолюдного пира, который я закатил в последний вечер. Я сидел в салуне, за столом, на который никто из местных не смел посягать, и смотрел на лица, ставшие за эти месяцы родными. Старатели, горожане, Олаф, Джек Лондон — все были здесь, набившись в небольшой зал, пропахший виски, табаком и каким-то неуловимым запахом нового мира, который мы так старательно строили на этом суровом Севере.

Доусон гремел. Я хотел, чтобы эта ночь осталась в памяти, и, кажется, мне это удалось. Салуны были открыты, напитки лились рекой, и никто не платил ни за что — сегодня бал правила чековая книжка Итона Уайта. Я ходил от стола к столу, пожимал руки, обнимал друзей, говорил какие-то пустяки, которые сейчас казались невероятно важными. Но за всей этой суетой, за этим шумом, я чувствовал пустоту. Я прощался, и это было тяжело. Особенно сложно было оставлять банноков. С ними я буквально сроднился. Но парни уже совсем выросли, обзавелись семьями. Жена Ноко, как и Марго, была уже тоже на сносях. Я оставлял им дома, налаженную добычу на принадлежащим им золотоносных участках, вклады в своем банке. Банноки стали богатыми людьми. При этом они оставались индейцами — практически не жили в Доусоне, кочевали. Охота и рыбалка привлекала их больше, чем городская суета и капиталы в банках.

Староверы тоже сильно поднялись. Эти как раз стали типичными доусоновцами — хваткими, предпримчивыми. Им принадлежало уже с десяток лесопилок, склады и причалы, появились даже судовладельцы и лендлорды — в городе появились новые доходные дома. Ну и золотой бизнес продолжал им приносить огромные барыши.

Я дождался пока Джек Лондона, наконец, освободится от своих собеседников, что наперебой делились с ним своими историями и байками, крикнул Джозайе, чтобы он налил нам лучшего виски на два пальца. Меня уже изрядно качало, но не переговорить с писателем я не мог. Джек подошел к столу, держа в руке кружку с пивом, лицо его было немного уставшим, но глаза горели тем самым, неугасимым огнем, который я успел так хорошо запомнить.

— Итон, — сказал он, усаживаясь напротив. — Ты уезжаешь?

— Да, Джек. Утром. Сегодня закрыл сделку с Гуггенхаймом.

— И сколько? — жадно спросил Лондон

— Двадцать. Как и договаривались.

— Поверить не могу… Такое состояние сделать за полтора года. Ты теперь самый богатый человек в Штатах!

— Нет, есть побогаче господа. Я запросил сведения у знакомых газетчиков… Рокфеллер имеет двести миллионов, Морган сто. Я же с тридцатью миллионами только на десятом месте. Впереди и Карнеги и Гулд с Вандербильтом. Даже Гуггенхайм богаче меня.

В этом месте я засмеялся. Вполне возможно, уже совсем скоро Дэниэл станет сильно беднее. Особенно, если еще прикупит на доусоновской бирже акций-пустышек. Небось, захочет тут стать полным монополистом и вытеснить конкурентов с Юкона — нужные люди нашепчут про перспективные предприятия.

— Все-равно — пожал плечами Джек — Такие огромные деньги уже невозможно потратить ни тебе, ни детям. Даже насчет внуков сомневаюсь. Ты создал семейное состояние на века.

— Деньги — это лишь инструмент. Моя сила в том, что они не связаны крупным бизнесом, обязательствами. Я могу направить их на любое дело.

— И что это за дело?

— Поеду в Россию. Мне кажется, что там их можно потратить с большой пользой.

— Фу… — Лондон поморщился — Я слышал о твоих русских корнях. Но Романовы! Цари, великие князья… Они все у тебя отберут. В России нет законов.

— Их и тут нет — усмехнулся я — Закон — тайга, медведь — хозяин. Я вырос на Фронтире, мне к таким правилам не привыкать. И на Юконе такого повидал…

— Жаль, — писатель отказался от виски, сделал большой глоток пива. — Я бы хотел, чтобы ты остался.

— У меня есть дела, Джек. Этот этап жизни завершен.

— А знаешь, — Лондон склонился ближе, его голос стал тише. — Я, кажется, понял, что такое для тебя этот Клондайк. Это не просто золото. Это… это что-то другое. Это вызов. И тебе требуется теперь еще бОльший вызов. Так?

— Возможно, — я улыбнулся. — А ты… Ты остаешься?

— Пока да, — он кивнул. — Я буду писать. Обо всем этом. О людях, о золоте, о собаках… Об этой жизни. Мне нужен материал. И будь уверен — ты уже вписан в анналы Юкона!

— Тогда, — я протянул ему руку. — Жду тебя в гости. Пока в Портленде. Потом в России. Мы выпьем хорошего виски, поедим вкусной еды… И ты расскажешь мне о своих новых книгах.

— Что ж… — Джек Лондон улыбнулся. — Ты… интересный человек, Итон Уайт. Я согласен.

Мы еще немного поговорили, вспоминали наш первый совместный поход, гонки по реке. Я слушал его рассказы о жизни, о его взглядах на мир. Этот человек в каждой мелочи видел историю, в каждой пылинке — целую вселенную. Потом мы попрощались, и я пошел дальше, к старателям, к горожанам, которые наперебой желали мне удачи. Я пожимал руки, обнимал, и в какой-то момент почувствовал, что теряю себя в этом водовороте эмоций.

* * *

Скоро рассвет. Я стою на высоком берегу Юкона, возле небольшого склада, откуда открывается вид на реку. Уже стало холодать — ночью на траве появлялся иней. Пахнет осенью и чем-то горьковатым — будто перегоревшей смолой и золой костров. Город позади еще дышит тишиной: редкие шаги на утоптанной грязи, тени спешащих в закусочные работников, чей день начинается с рассветом. Я прощаюсь с Доусоном. Городом, который сделал меня другим. Городом, где я дважды едва не погиб — и однажды, быть может, родился заново.

На берегу появился Иван-староста. С закутанной шарфом шеей, в каком-то непонятном треухе…

— Не передумал? — по-русски спросил меня старовер

— Нет. Моя история тут закончена.

— И что теперь? Станешь банкиром? — фыркнул Иван — Тоже мне дело для мужчины…

— Бери выше — магнатом — засмеялся я

— Да тут золота… — притопнул ногой о землю староста — На сто магнатов. Никакой банк на сравнится.

— Хочешь анекдот расскажу?

Я дождался кивка, продолжил.

— Вламываются грабители в банк. Револьвер кассиру в лицо, давай все деньги. Забрали сто тысяч. После того, как грабители исчезли, директор банка сказал бухгалтеру, чтобы тот позвонил в полицию. Бухгалтер ответил: «Погоди, давай сначала добавим к украденной сумме те полтора миллиона, которые мы похитили в прошлом месяце и скажем, что их тоже украли».

— Вот те на! — Иван засмеялся — Деньги из воздуха!

— Это еще не все. Назавтра в новостях объявили, что банк был ограблен на сумму в 10 миллионов. И их покроет страховая компания. Грабители пересчитали добычу — в сумках было на сто тысяч. Начали ворчать: «Мы рисковали жизнью из за несчастной сотки, в то время, как банковское начальство похитило 10 миллионов не моргнув глазом. Наверно лучше изучать, как работает система, вместо того, чтобы быть простым грабителем». Это называется, Ваня, знание — сила!

— Да уж… Ковыряемся в земле, моем золото, все уже с ревматизмом, у многих нет от обморожения пальцев, покалеченные, даже молодые. А румяные банкиры в тепле крутят свои схемы, миллионы заколачивают!

— Мир несправедлив — пожал плечами я — Но может удастся сделать его чуть справедливее.

— Кто же теперь будет главным в городе?

— Выберите нового мэра. Я бы на твоем месте и сам баллотировался.

Иван полез в бороду, задумался.

— Это ж денег надо… На рекламу и прочее.

— Поди у тебя нет?

Понятно. Старосте жадно. Ладно, это их жизнь теперь. Пришлют варяга из Оттавы — наплачутся.

— Что ж… удачи тебе!

— Буду за тебя молиться! — Иван полез обниматься.

* * *

Когда совсем рассвело, я шел по пристани. Огромный Юкон мирно нес свои воды мимо, в водоворотах плескала рыба. «Северная Дева», мой первый билет в новую жизнь, уже стояла под парами, Калеб курил трубку на мостике

Доусон прощался со мной. На пристани собрались почти все, кто был на пиру. Они стояли, натянув рукавицы и шапки, их лица были грустными. Я улыбался им, махал рукой. Олаф что-то кричал, но его голос тонул в шуме отходящего судна.

— Прощайте! — я сумел втиснуться между гудками пароходов — Удачи вам!

Похоже, меня услышали — взмахи руками стали активнее.

Вместе с нами отплывали еще два судна. Совсем скоро они загородили нам берег, я ушел с кормы. Хотел пойти в каюту к Марго, но потом увидел на носу Кузьму. Мой самый верный помощник в Доусоне решил, как и Артур, посмотреть мир — отправился в Портленд вместе с нами. А еще на Деве плыл Картер. Его старательская карьера закончилась, как только он решил заняться моими так сказать «тайными» делами. И надо сказать преуспел. Отлично справился в деле индейцев танана, организовал систему безопасности на приисках… Полезный человек, которого я не хотел терять. Поэтому предложил ему совсем неприличную зарплату. Ибо мог теперь позволить себе.

— Ну что, Кузьма… — я подошел к староверу, облокотился об фальшборт — Не жалеешь, что решил уехать из Доусона? Еще не поздно передумать — высадим тебя в Сороковой Миле.

— Я Итон, Доусоном по горло сыт. Морозы, пьяные старатели, стрельба… Хотя последнего сейчас стало меньше. У меня в твоем банке лежит почти миллион долларов. Куда его мне девать?

— Вложить, как говорят местные, в бизнес.

— Я не Иван, мне быстро скучно станет.

* * *

Мы вышли из Юкона, когда лед уже начал затягивать реку по берегам. Никто нас не беспокоил, расчехлять «Максим» на носу так и не пришлось. Наконец, мы оказались в открытом море, и вот тут-то и начались наши приключения. Один шторм, за другим, шхуну бросало из стороны в сторону, словно щепку. Марго было очень плохо. Она и так последний месяц мучилась от токсикоза, и морская болезнь лишь усугубляла ее страдания. Она лежала в каюте, бледная, с закрытыми глазами, и я держал ее за руку, чувствуя ее дрожь. Начал беспокоится насчет ребенка. Не повредит ли ему такая качка?

— Итон, — прошептала жена после очередного приступа рвоты. — Мы доплывем?

Вместо того, чтобы набирать вес — Марго худела. Плохой признак.

— Конечно, дорогая. Доплывем. Калеб — опытный капитан, уже не раз тут ходил. Он знает, что делает.

Но я сам уже не был так в этом уверен. Я чувствовал, что ей нужна остановка. Нужен покой, земля под ногами.

Переговорил с Калебом, тот повернул к Сиэтлу.

* * *

Город встретил нас ледяным дождем, переходящим в снег. Мы сошли на берег, и Марго сразу же почувствовала себя лучше. Даже поела с аппетитом в местной ресторации.

— Итон, — сказала она, вдыхая полной грудью воздух, когда мы вышли на свежий воздух. — Мне стало легче. Я все-таки сухопутный человек.

— Я рад, дорогая. Но нам нужно двигаться дальше. Зима близко.

Капитан Финнеган подошел к нам на набережной, его лицо было серьезным и задумчивым. Он оглядывал небо, которое было затянуто низкими, свинцовыми тучами.

— Итон, бункеровку закончили — сказал он. — Но я думаю, что вам стоит пересесть здесь на поезд.

— На поезд?

— Да. Навигация сейчас очень затруднена. Шторма идут один за другим. Сами понимаете, могут быть поломки.

— Но золото? — спросил я. Мы везли с собой две тонны желтого металла. Часть принадлежала мне лично, часть должна была быть инкассирована для банка «Новый Орегон». Я кстати, подумывал сменить название. Т. к. как аббревиатура вызывала вопросы — NO, т.е. НЕТ. Вряд ли такое понравится массовому вкладчику. Да и у кредиторов возникали вопросы.

Финнеган кивнул на «Северную Деву», которая стояла у причала, покачиваясь на волнах.

— Золото поплывет со мной. У меня есть опытная команда, есть пулемет, есть ружья. Мы справимся, не первый раз везем золото.

Я принял решение. Я доверял Калебу. Доверял «Северной Деве». И я знал, что золото будет в надежных руках.

Мы разделились. Капитан с командой остались, чтобы продолжить путь морем. Я же с Марго, Артуром, Джозайей отправился на вокзал. С нами поехали Картер и Кузьма.

Скупится не стал. Всем, кроме негра, купил билеты в первый класс. В два соседних купе. Джозайи, увы, пришлось, удовлетвориться третьим классом. Для черных линия «Эмпайр Билдер» цепляла специальный вагон.

Пока ждали подачи поезда в буфете, сходил на почту. Пора было подорвать бомбу под пятой точкой Гуггенхайма — я послал шифрованные телеграммы брокерам на доусоновской бирже. Приказал скидывать все акции компаний-пустышек. Все, что есть. Раз сегодня понедельник — устроить прямо с утра «черный вторник». На полученный кэш продать в короткую бумаги других компаний — явно будет падать все, а на этом не грех тоже заработать. Да, биржу поштормит, но миллион, полтора мне не помешают. Дело даже не в деньгах, а в репутации. Если я выжму до суха Гуггенхайма — другие акулы бизнеса вроде Морганов и Рокфеллеров будут обходить меня третьей стороной.

Мы сели в поезд, и я почувствовал, как какая-то тяжесть свалилась с моих плеч. Это был не корабль, который бросало на волнах, это был состав, который мчался по стальным рельсам, уверенно и неотвратимо. А главное — по расписанию.

За окном проносились суровые, но живописные места. Горы, леса, реки. Иногда мы проезжали мимо небольших городков, где жизнь казалась такой спокойной и размеренной.

— Итон, — Марго положила голову мне на плечо. — Мы уже почти дома?

— Почти, дорогая. Почти.

Мы доехали за сутки с небольшим. Пошли пригороды Портленда, поезд подъехал к перрону. Мы вышли наружу, я вдохнул полной грудью воздух города и понял… нет, это не Юкон. Пахло паравозным дымом, смогом…

Нас ждал адвокат Дэвис. Он стоял на перроне, в дорогом костюме, с тростью в руке, а рядом толпилась целая свора журналистов. Завидев меня, они бросились вперед:

— Мистер Итон! Пару слов для Пайонир Пост! Сколько золота вы добыли на Клондайке?

— Газета Портленд Трибьюн, вы знаете, что вас называют теперь Шериф Юкона?

— Как насчет биржевого краха в Доусоне? Вы приложили руку к убыткам концерна Гуггенхаймов?

Нас ослепили вспышки фотоаппаратов, я кивнул Картеру, чтобы тот отодвинул подальше самых рьяных репортеров. На последний вопрос я решил ответить:

— Джентльмены! Я уже около месяца в дороге. Как я мог устроить крах на бирже в Доусоне? Как вы знаете, я продал все свои предприятия, прииски. Планирую спокойную жизнь рантье. Надеюсь вы оставите в покое меня и мою семью.

Картер подозвал полисменов и уже вместе они оттеснили журналистов. Мы сели в пролетки, которые он подогнал, и поехали в поместье. По дороге я держал Марго за руку. Артур сидел напротив, его лицо было задумчивым, но в глазах уже не было того мальчишеского огня, а была какая-то взрослая, серьезная решимость.

Наконец, мы приехали. Я с удовлетворением отметил, что поместье Марго охраняется. Возле ворот Флитвуда дежурило двое вооруженных ружьями сторожа. На поводке у одного лаяла крупная собака неясной породы. Я вышел из пролетки, помог спустится жене.

Охрана нас узнала, начала открывать ворота.

— Дай догадаюсь — заулыбалась жена — Первым делом в конюшню? Проведать Звездочку?

— Ты читаешь мои мысли — засмеялся я — Вот теперь мы точно дома!

Глава 13

Я проснулся от того, что в окно стучал какой-то особенно наглый голубь. Холодный декабрьский воздух просочился под створки, и я почувствовал характерный запах города — смесь угольного дыма и мокрого дерева. За последние месяцы город и климат вошли в один такт: мокро, прохладно, но не смертельно. Зима оказалась на Западном побережье совсем детской — не сравнить с Юконом. Фактические, у нас все еще была поздняя осень. Снег то падал, то таял… Река так и не встала, судоходство продолжалось. Это позволило Северной Деве вовремя прийти в порт, нормально разгрузиться и встать на прикол.

Я посмотрел в окно. Хорошее утро для того, чтобы не вставать. Но в доме уже шуршали: Марго где‑то на нижнем этаже разговаривала с кухаркой, а тётя Элеонора громко комментировала, сколько соли следует класть в овсянку. А еще она успевала давать племяннице советы по уходу за детьми, как пеленать, кормить и так далее.

Ребёнок. Это слово звучало в доме уже второй месяц и по мере приближения зимы затмевало все остальные новости. Приглашенный доктор осмотрел жену, сказал, что беременность развивается нормально — обрадовал меня тем, что слышит в трубку сердцебиение плода.

Марго, обычно собранная, теперь то и дело останавливалась посреди своих дел, клала руку на растущий живот, словно пытаясь удержать в руках сразу два мира — один, тихий и домашний, другой — пугающей неизвестностью будущего. Я же смотрел на то, как акушеры не моют руки перед осмотром, на отсутствие антисептиков с большой тревогой. Это понимание и навело меня на мысль, что нужно действовать немедленно — как-то установить свои правила. Единственное, что мне пришло в голову — это купить городской госпиталь и перестроить его по собственному желанию. И сразу внедрить простые, но работающие меры — стерилизацию инструментов, маски, перчатки, обработку карболовой кислотой, где это уместно, — и тем самым дать шансы моей семье и многим другим семьям Портленда.

Поэтому сегодняшняя встреча с мэром и «отцами города» была с важным подтекстом. Городское начальство хотело от меня получить пожертвования на разные проекты. А я в свою очередь, потребую «алаверды» — продать мне госпиталь «Всех Святых» в районе Хоб-Хилла. Он принадлежал Портленду и сделку можно было быстро закрыть.

* * *

Сизый голубь на окне добился своего — я окончательно проснулся, встал, позвонил в колокольчик. Пора было привыкать к жизни богатого человека. В спальню зашел Джозайя, в руках у него был уже готовый, отглаженный костюм-тройка, чистая сорочка.

Я быстро умылся, оделся, спустился вниз на завтрак. Соли в овсянке оказалось вполне достаточно и уже через час, я был в мэрии.

Глава города — Джордж Миллер — оказался плотным, розовощеким человеком лет пятидесяти с цепким взглядом, аккуратно подстриженными усами и привычкой подолгу надувать щеки, прежде чем произнести фразу, за которую он получит вознаграждение.

— Мистер Уайт, — начал мэр, удобно устроившись в кресле у камина, — город признателен за ваше участие в его будущем. Ваши усилия по развитию и благоустройству порта уже давно обсуждают в муниципалитетах.

Юконская транспортная компания и правда много вложила денег в инфраструктуру. Свои причалы, затоны, мы даже уже приценивались к собственный верфи. Благо финансы позволяли.

Мэр тем временем продолжал свою длинную речь. Он хотел получить деньги на новый водопровод и мост через реку Уилламетт. Последний оценивался по смете аж в двести тридцать тысяч долларов и городу не хватало ровно половины.

Я слушал, помалкивая, пока всё не сошлось к тому, ради чего я пришёл — просьбе выписать чек. За это мне было обещано звание «почетного гражданина города» и всяческое содействие властей моей транспортной компании. Классическая разводка. Ты нам денег — мы тебе красивую бумажку и обещания. Как говорится, «от обещал — никто не обнищал».

— Так вы могли бы пожертвовать часть суммы? — закончил свою речь мэр

Я усмехнулся:

— Мог бы, но у меня встречное предложение. Продайте мне городской госпиталь. Всё целиком: здание, землю, оборудование. Я вложу в него деньги, сделаю из него конфетку. Вложу денег туда больше, чем требуется на мост.

Договорились быстро — мэр отлично понимал язык денег.

* * *

После мэра, я отправился в офис мистера Дэвиса. Джон — наш уже теперь семейный адвокат — всегда был аккуратен до занудства, одет в строгий костюм, его манера говорить напоминала протокол: размеренная, с подтверждением каждой мысли. Он раскладывал бумаги с тем видом, будто подписывал официальные приговоры миру.

— Вы хотели обсудить новое дело, Итон, — сказал он, перелистывая документы.

— Да. Хочу открыть патентное бюро, — ответил я. — С отделом, где будут работать инженеры. В вашу задачу входит подобрать сотрудников, можно молодых, выпускников институтов. Наладить весь процесс. От подготовки документации, до подачи заявок.

— Что планируете патентовать? — удивился адвокат

— Вы видели мешки с письмами, что пришли в мой адрес со всей страны? — вопросом на вопрос ответил я

— Вы теперь популярная в обществе фигура — усмехнулся Дэвис — Золотой шериф Юкона! Король Клондайка.

— Мне пишут множество изобретателей. Предлагают вложиться в их открытия.

— Да там все мошенники через одного! — отмахнулся Джон

— Вы неправы. Есть любопытные идеи. Инженеры их проверят, подготовят чертежи, документацию. Патентные поверенные подадут заявки. Я хочу чтобы покрытие было и на Европу тоже. Не только Штаты.

— Это будет дороже! Международные патенты — это большие деньги, и их поддержание не дешево обойдется.

— Думаю, могу себе позволить.

В первую очередь, я планировал запатентовать все самое «горячее» в автомобильной промышленности и авиатехнике. Форд уже сконструировал свой первый автомобиль, но его ждут серьезные проблемы с патентным «троллем» Селденом. Последний зарегистрировал на себя основную конструкцию — бензиновый двигатель внутреннего сгорания, установленный перед водительским местом, со сцеплением, педалью тормоза, трансмиссией и передним приводом. И даже уже успел продать свой патент Ассоциации лицензированных производителей автомобилей (ALAM). Она предлагала автопроизводителям, которых каждый год появлялось, как грязи следующие условия: получение лицензии на производство и обязательство выплачивать 1,25% от стоимости каждой проданной машины. В противном случае ассоциация подавала в суд на нарушителя патента Селдена.

Я хотел зарегистрировать на себя патенты, которые еще не пришли в голову Селдену и ALAM. Бампер, руль с коробкой передач, карбюратор с регулируемой подачей топлива, электрические стартеры. Все вплоть до печки, которая работает от мотора и дворников с сигнальными фонарями. А уже имея эти патенты, можно будет договариваться с ALAM и строить собственный завод. Благо недостатка инженеров в Штатах не было — самая популярная нынче профессия.

Кроме машин, я хотел захватить рынок беспроводной телеграфии — благо антенны направленного действия, усилители сигнала уже изобретены, а Маркони опаздывает с регистрацией своих прав. Плюс фотоплёнка на целлулоиде, сварка металлическим электродом, еще ряд изобретений типа рентгеновских трубок, которые можно легко доработать. Да на банальной скрепке и электрическом чайнике я миллионы заработаю!

— Какие-то перспективные патенты можно выкупать у европейских изобретателей — пояснил я Дэвису — В первую очередь у немцев. Готов инвестировать в это значительные средства.

— Но откуда у недавнего старателя такие интересы? — удивился адвокат — Я думал, что вы рассматриваете традиционные вложения средств — депозиты, акции.

— В Доусоне я открывал публичную библиотеку. Для меня готовили подборки научных журналов. Ну а когда я увидел сотни писем с деловыми предложениями, что мне шлют со всей страны…

— Теперь все понятно — покивал Джон — Я немедленно займусь патентным бюро. Позвольте заметить, что самое лучшее место для подобной конторы не Портленд, а Нью-Йорк. Там сейчас на Уолл-Стрит сосредоточены крупнейшие банки, все капиталы стекаются туда. Изобретали тоже приезжают за финансированием. Не придется никого разыскивать — сами придут.

О «Большом Яблоке» я уже задумывался. В разрезе открытия там филиала «Нового Орегона». Но Марго, ребенок… Тащить беременную жену в Нью-Йорк? С другой стороны из финансовой столицы Штатов намного проще добраться до России.

— Что же… Наведите справки. Нам понадобится серьезный партнер.

Мы проговорили детали: штатная структура (секретариат, технический отдел, юридический отдел), правила работы с изобретателями, форма договора. Дэвис начал составлять на бумаге списки требований: какие бумаги требуются для патента, график подачи, кто будет нашим представителем в Берлине, Лондоне и Париже, сколько будет стоить поддержка в течение пяти лет. Мы договорились, что в ближайшие недели наймём пару инженеров для первичной сортировки корреспонденции, а также несколько молодых юристов, готовых к переезду.

* * *

К вечеру я отправился в больницу Всех Святых. Здание, построенное лет двадцать назад, было мрачным: темные коридоры, покосившиеся перила, запах смешанных лекарств и немытого белья. Главный врач, доктор Сэмюэл Хадсон, оказался высоким, сухим мужчиной с седыми висками и особым видом усталой суровости, свойственной врачам, которые привыкли держать под контролем всё, что можно, и сетовать на то, что изменить нельзя. Его помощница, сестра Клара Джонс, казалась моложе и внимательнее: в глаза ей хотелось верить — те, кто согласен с простыми и рабочими методами, обычно добиваются результатов.

— Господин Уайт, — сказал доктор, сдержанно пожимая руку, — рад приветствовать. Слышал, что решили взять нас под свое крыло? Рад, очень рад! Город выделял слишком мало средств для нормального функционирования. Не говоря уж о развитии. Что вы хотите здесь изменить?

— Всё, — сказал я прямо, — начиная с простых вещей: перчатки, маски, кипячение инструментов и обязательное мытьё рук с мылом всего персонала. В операционной — халаты. Я хочу, чтобы вы и ваши коллеги перестали относиться к инфекциям как к неизбежности. Есть методы дезинфекции; они не идеальны, но они работают.

Я упомянул карболовую кислоту и систему Листера: врачи знают, что в Лондоне и Париже уже применяют антисептику, и это не древняя магия.

— Карболка воняет, — тяжело вздохнула Джонс.

— А гроб не пахнет лучше, — ответил я, ровно и без злобы. — Простые вещи спасают. Если вы согласны, мы начнём с обучения сестёр, введём режим кипячения, шьём халаты и запас перчаток. Я оплачу поставки и приглашу врача из Европы на пару недель — он покажет, как все делается.

В итоге, Хадсона я «подкупил» тем, что предложил срочно составить смету на ремонт больницы, в первую очередь акушерского отделения. А врачи меня были готовы носить на руках за объявление о повышении окладов. Новый владелец хочет дезинфекции? Ну вот такая у него придурь, за дополнительные деньги можно и потерпеть.

Я смотрел на них и думал, что это начало. Маленькими шагами меняется большое.

* * *

Вернувшись домой, я застал дом в полумраке каминного света. Марго сидела, разбирая детские вещи: крошечные кофточки, пеленки с мягкой окантовкой, шапочки в зелёных и голубых тонах. Тётя Элеонора наблюдала за процессом с таким выражением, как будто оплачивала на вещах каждый шов.

— Мы тут с тётей говорили, — сказала Марго спокойно, но с тоном, который говорил о важности момента, — и пришли к выводу, что она поживет тут еще год. Когда ребёнок родится, мне понадобится помощь.

Я глубоко вздохнул. Ситуация была понятной — супруга выросла под надзором тёти. Элеонора была практичной женщиной, она следила за прислугой, за порядком в доме. Польза от нее была. Но я видел и другую сторону: постоянный контроль, вечные наставления, споры и язвительность — это все здорово сворачивало мне кровь.

— Совсем не против помощи, — ответил я на упреки жены, когда мы остались вдвоем — я против постоянных лекций, как надо нам жить. Я хочу, чтобы дом был домом, а не трибуналом. Я хочу, чтобы люди, которых я люблю, чувствовали себя защищёнными, а не под постоянным присмотром.

— Артур тоже жалуется на тетю — тяжело вздохнула Марго — Но я без нее как без рук. Хотя иногда она переходит границы.

— Иногда — да, — сказал я, не желая превращать семейный совет в поле боя. — И это мягко сказано.

Марго нахмурилась, но не стала спорить. Она знала, что любые семейные бурные сцены не помогут её состоянию. Но озабоченность на ее лице оставалась: она думала не только о родах, но и о бухгалтерских вопросах, продолжала вести учет наших финансов. Она даже выезжала в офис Нового Орегона, пересчитывала лично слитки, которые аффинажники отлили из юконского золота, сличала пробы и клейма с документами.

— И ещё, — услышал я от неё, будто через вату — кто такая Оливия? Почему самородок, который мы продали в Доусоне, назван женским именем?

Марго смотрела на меня словно следователь по особо важным делам. Таак… Я вступил на очень тонкий лед. Тут надо осторожно.

Я спокойно улыбнулся: — Это длинная история. Летом на Юкон приехал один старатель. На лошади. Представляешь? Ее звали Оливия. И она была верным спутник старого этого парня, помогала выгребать россыпь из песка. На ней даже одного старателя срочно привезли в больницу — считай спасла жизнь человеку. И по местным меркам, заслужила память. Когда нашли тот самый самородок, товарищи назвали его «Оливия» в шутку.

— Лошадь⁈ — Марго поднялась, её тон стал резким: — Ты считаешь меня дурой?

— Конечно, нет, — сказал я мягко, — ты не дурa. Я тебе расскажу всю правду. Одна девушка по имени Оливия покончила с собой из-за неразделенной любви. Я так впечатлился, что назвал самородок ее именем.

— Ты дурак⁈

Вот и пойми женщин…

* * *

Следующим утром я поехал в налоговую службу Портленда. Каменное здание с колоннами и аккуратным газоном перед фасадом выглядело так, будто его проектировали люди, любящие порядок и одинаковые расстояния между деревьями. Внутри пахло чернилами и ещё чем-то металлическим. На каждой двери была прикреплена солидная латунная табличка, на стенах висели портреты прежних мэров города и губернаторов штата.

У стойки регистратора я назвал своё имя. Молодой клерк в жилете из плотной шерсти и нарукавниках поднял брови, что, судя по реакции, означало узнавание. Он даже привстал на своем месте. После короткой записи в журнале, меня пригласили в кабинет начальника управления.

В просторной комнате за широким письменным столом сидел сухощавый мужчина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и аккуратно подстриженными усами. Прямо как капитан Калеб он курил трубку. Которую впрочем тут же погасил, когда я вошел. Рядом за отдельным столом работал помощник — плотный, лысеющий, с пером в руке и кипой бумаг. По старинке тут все. Даже нет новомодных пишущих машинок.

— Мистер Уайт, — сказал начальник, поднимаясь, — я Джонатан Лоуренс, управляющий налоговой службы Портленда. Рад приветствовать вас.

— Взаимно, — ответил я, садясь напротив. — У меня есть вопросы, которые требуется прояснить. Много времени не займу.

Я рассказал, что вернулся с Юкона, ввёз в страну золото, оплатил ввозную пошлину — десять процентов от стоимости. А это между прочим, более двух миллионов долларов. Лоуренс слушал внимательно, сложив руки на столе.

— Я хочу узнать, что ещё мне предстоит заплатить правительству. Подоходный налог, сборы, что угодно. Хочу быть в порядке с законом.

Лоуренс кивнул своему помощнику, тот достал из ящика толстую книгу — свод налоговых правил и тарифов штата Орегон за текущий год.

— Мистер Уайт, — начал он спокойным, чуть сухим тоном, — подоходного налога у нас нет. Штат не собирает процент с личных доходов. Налогообложение устроено иначе. Основные сборы — это пошлины на ввоз, которые вы уже уплатили, а также налоги на недвижимость, торговые и промышленные лицензии.

— Иными словами, — продолжил Лоуренс, — с суммы, которую вы заработали на Клондайке и привезли в виде слитков и самородков, после уплаты таможенной пошлины в десять процентов, ни штат, ни федеральное правительство больше ничего требовать не будет.

Я переспросил:

— То есть никаких ежегодных взносов, налога на прибыль, ничего подобного?

— Совершенно верно, — подтвердил Лоуренс. — Я знаю, что вы являетесь совладельцем банка «Новый Орегон». Прибыль банка, разумеется, подлежит налогообложению по итогам года.

— Это я знаю, у банка есть бухгалтер, он все оформит. Золото я внес в качество взноса в уставной капитал.

— Очень умно — покивал начальник — У вас грамотный бухгалтер, такие взносы не попадают под понятие прибыли. Тут наверное, налогов тоже не будет.

Я достал из кармана блокнот, сделал пару пометок.

— Должен сказать, — добавил Лоуренс, — ваша уплата десятипроцентного сбора стала крупнейшей в истории страны. Это рекорд. Даже федеральные службы уже запросили у нас отчёт по таможенному управлению.

В кабинете повисла короткая пауза. С улицы донёсся звон колокольчика, когда кто-то открыл дверь в приёмную.

— Благодарю за разъяснения, — сказал я, вставая. — Хотел убедиться, что всё сделал правильно.

Мы обменялись рукопожатием, и Лоуренс проводил меня до двери. На улице воздух был прохладный, и, спускаясь по каменным ступеням, я думал о том, что два миллиона — огромная цена за право свободно спать по ночам, но, возможно, оно того стоит.

Глава 14

Я сидел в кабинете, который Марго с таким трепетом и любовью обставила, и чувствовал, как покой, который, казалось, я наконец обрел, начинает рассыпаться в прах. Привычный уклад жизни, наполненный мелочами, заботами и тишиной Портленда, отступил на второй план, когда на стол легло письмо. Его принес не знакомый добродушный почтальон в выцветшей униформе, а специальный посыльный. Он был безупречно одет в строгий темно-синий костюм, его шляпа была идеально ровной, а лицо — совершенно бесстрастным. Он вежливо попросил расписаться в толстом журнале доставки и, поклонившись с такой учтивостью, которая выдавала в нем человека, привыкшего к высшему обществу, удалился. Я даже не успел по-настоящему рассмотреть его лицо, так быстро он появился и исчез.

Конверт был плотный, из дорогой бумаги цвета слоновой кости, с тисненой гербовой печатью, на которой красовался какой-то сложный вензель. Внутри я нашел листок бумаги, написанный на бланке с водяными знаками и строгим логотипом «J. P. Morgan Co.».

Это было письмо от самого Джона Пирпонта Моргана-старшего. Он отдавал должное моим достижениям на Клондайке, называл их не просто удачей, а выдающимися деловыми успехами и приглашал на встречу консорциума в Нью-Йорк, назначенную на двенадцатое января. Я поспешно посмотрел на календарь. До двенадцатого января оставалось чуть больше трех недель. Встреча планировалась для обсуждения Панамского канала. Морган хотел собрать пул инвесторов и профинансировать новое строительство.

Я читал дальше, и цифры, которые он приводил, впечатляли. Это был масштабный проект, который мог изменить мировые торговые пути. После провала французской попытки строительства канала, которая закончилась колоссальным скандалом и финансовым крахом, смета проекта выросла до двухсот миллионов долларов. Морган писал, что некоторая часть строительных работ уже выполнена, и права на них можно выкупить у обанкротившейся французской компании. Он добавлял, что американское правительство заинтересовано в софинансировании, а это, по его словам, должно было сократить риски и сделать проект более надежным. Особенно, если договориться с англичанами, у которых были свои интересы в Панаме и Никарагуа.

Я удивленно поднял бровь. Откуда такой интерес у правительства США, которое до сих пор не выказывало никакого желания влезать в эту авантюру? И тут меня осенило: война! Взрыв крейсера «Мейн» в Гаване, Испания входит в клинч со Штатами из-за Кубы! Вот почему правительство так заинтересовалось каналом — оно хотело иметь возможность быстро, без долгих переходов через мыс Горн, перебрасывать военные корабли из Атлантического океана в Тихий и обратно. Это было удобное решение, и я почувствовал себя невольным свидетелем большой игры, в которой я даже не был еще пешкой.

Морган приложил к письму подробные расчеты, основанные на доходах Суэцкого канала. Он приводил цифры по Панаме: до пятисот кораблей в год, валовый доход в два миллиона долларов, акционеры смогут делить по долям до семидесяти процентов прибыли. Остальное уходило англичанам и местным. В конце он упоминал, что в консорциум войдут такие акулы бизнеса, как Ротшильды, Вандербильты и Рокфеллеры. Эти имена звучали вполне авторитетно. Это были титаны, ворочающие судьбами целых стран и континентов. И я, Итон, в недавнем старатель с Аляски, был приглашен в их клуб.

Я сидел и размышлял, перечитывая письмо в который раз. Первое — меня позвали в высшую лигу мировых игроков. Пока еще на правах младшего партнера, который должен был просто «дать денег» и не лезть в большие дела, но все же. Второе — мне придется ехать в Нью-Йорк. Это был уже второй звоночек после разговора с адвокатом Дэвисом.

Я задумался насчет испанского кризиса. Ведь на нем можно было неплохо заработать. Война — это всегда большие деньги, особенно если ты на стороне победителя. Прикупить облигация правительства США, продать в короткую бумаги испанцев… А если еще сделать это с плечом! Т. е. на заемные средства. Тут можно сделать несколько иксов и удвоить состояние.

Но Панамский канал? Его строительство будет сопряжено с такими трудностями, что смету превысят в несколько раз. Болота, болезни, технические трудности — все это сделает проект настоящей черной дырой, которая высосет из инвесторов все деньги. Прибыли от него придется ждать очень долго, как бы даже если не в следующем столетии. Но сразу отказываться было нельзя, так не играют. Я должен был тянуть время, показать, что я заинтересован, но осторожен. Дайте больше цифр, давайте обсудим договор… Да, так можно, это поймут.

Я пошел искать Марго. Она сидела в гостиной, вышивая что-то на пяльцах, и выглядела так спокойно и безмятежно, что мне не хотелось нарушать эту идиллию. Но я все же решился и показал ей письмо. Она прочла его внимательно, и ее глаза, обычно такие спокойные, заблестели от волнения.

— Итон, это же невероятно! — воскликнула она, отложив вышивку. — Тебя позвал сам Морган! Это огромная возможность!

— Ты так думаешь? — спросил я, пытаясь скрыть свои сомнения. — Очень рискованное дело, Марго.

— Рискованное? — она улыбнулась. — Да, конечно. Но ты никогда не боялся рисковать. Вспомни, ты отдал последнее и поехал на Клондайк, хотя все говорили, что это безумие. И теперь сам Джон Морган зовет тебя в свой «клуб». Это твой шанс, Итон. Я всегда знала, что ты добьешься большего, чем просто золото на Аляске.

Я почувствовал, как ее радость передается мне. Она была так счастлива за меня, так горда. Я обнял ее и поцеловал, вдохнув запах ее волос.

— Я думал, ты будешь против, чтобы я уезжал. — сказал я, уткнувшись лицом в ее плечо.

— Против? — она рассмеялась. — Нет, Итон. Это твой шанс. Наш шанс!

Мы отпраздновали эту новость, я написал письмо Моргану, что приеду на встречу и почти сразу мы окунулись в предпраздничную суету. Сначала наступило Рождество. Дом наполнился ароматами ели, имбирных пряников и свежей выпечки. Марго украшала дом, развешивая по стенам гирлянды из красных ягод и веточек сосны, а я, вспомнив традиции своей прошлой жизни, приготовил на всех оливье. Cам пошел на рынок, купил овощи, вареную курицу, картошку, горошек, морковь, яйца. Сделал майонез. Благо смешать яичный желток, горчицу, лимонный сок, растительное масло было не так уж и сложно. Единственное, чего не было — соленых огурцов. Их даже нечем было заменить. Для свежих было не сезон, солений в Портленде тоже не наблюдалось.

Все это было нарезано на мелкие кубики, смешано с майонезом, и уложено в большую салатницу. Семья была в восторге.

— Что это, Итон? — удивленно спросила Марго, попробовав салат. — Очень вкусно, но я никогда такого не ела. Не подозревала в тебе таких талантов!

— Это традиционный русский салат, — объяснил я, и на меня нахлынули воспоминания. — Моя мама всегда готовила его на Новый год. У нас дома это был главное блюдо на праздничном столе.

— Ты все еще хочешь поехать в Россию?

Ну как ей объяснить⁇ Как донести до неё это чувство, этот зов, что не даёт мне покоя ни днём, ни ночью? Она смотрит на меня своими большими, голубыми глазами и не понимает. Она видит наш дом, наши корабли в затоне, Портленд. Она видит будущее здесь, в этой стране, которая дала нам так много.

Но по ночам, когда дом затихает, когда её ровное дыхание наполняет комнату, я закрываю глаза и вижу другие картины. Вижу бескрайние поля, где ветер играет с колосьями. Вижу леса, где каждый шелест листа кажется родным. Слышу язык, который течёт в моей крови, хотя я уже и сам иногда путаюсь в словах. И да, я во сне пою песни. «Выйду ночью в поле с конем…». Просыпаюсь, а на глазах слезы.

Я словно дерево, которое выросло на чужой земле. Корни вроде бы крепкие, но земля не та. Не моя.

Как мне ей объяснить, что это не просто каприз, не просто желание бросить всё? Это нежелание быть чужим! Я хочу вернуться туда, где мне не нужно будет ничего объяснять. Где воздух сам по себе кажется родным, и где я буду просто Я.

Может быть, и нельзя это объяснить. Это можно только почувствовать. А если не почувствуешь — значит, и понять не сможешь.

Я ничего не ответил на вопрос жены — часы пробили двенадцать, наступило Рождество.

* * *

А потом пришел Новый год. Я снова приготовил оливье, и это уже стало нашей новой традицией. А еще поучаствовали в 'Параде стального коня" — железнодорожники компании Northern Pacific Railroad устраивали первого числа шествие по центральной улице с моделью паровоза, увешанной фонарями. Традиция возникла в десять лет назад после завершения стройки Трансконтинентальной магистрали и… прижилась. Я конечно, с удовольствием сходил бы на новогоднюю елку, слепил снежную бабу… Увы, снегопад, который начался 31-го числа, очень быстро перешел в дождь.

После праздников я начал готовиться к поездке. И это оказалось не таким простым делом, как я думал. Сначала решили, что Картер отправится в Нью-Йорк заранее, чтобы подготовить все к моему приезду. Я вызвал его к себе и дал ему задание набрать надежных охранников.

— Не меньше шести человек, — сказал я. — И чтобы они умели держать язык за зубами. Я не хочу, чтобы все знали, кто я и чем занимаюсь.

— Хорошо, сэр, — ответил Картер — Позволю заметить, что неплохо бы установить связи с агентством Пинкертона. Они могут быть полезным.

— Отличная идея! Я дам доверенность подписать с ними договор. И вот еще что. Я хочу, чтобы ты заказал шелковые жилеты из ткани внахлест для себя и для них.

— Зачем⁉

— Шелк защищает от пуль мелких калибров и ножей. На меня тоже закажи. Мерки возьмешь с собой.

Картер посмотрел на меня с нескрываемым уважением. Он понимал, что я не просто еду на прогулку. Я еду на войну, только на финансовую.

Я рассказал о своей поездке Кузьме и Артуру. Энтузиазма было выше крыши. Оба сразу вызвались ехать, готовы были помогать мне во всем. Но что они умели? Точно не проводить аудит сметы панамского канала.

Прощание на вокзале вышло печальным. Марго плакала, Артур порывался остаться с сестрой. Еле убедил его в том, что она остается не одна, будет держать с нами связь через телеграф.

— Не закисай, — сказал я, обнимая жену. — Займись подготовкой к открытию отделения нашего банка в Нью-Йорке. Нам нужны надежные сотрудники, найди их, проверь и найми.

Она кивнула.

— Обещаю. Береги себя, Итон.

* * *

Поездка была долгой и трудной. Дорога шла по заснеженным равнинам, и каждый день становилось всё холоднее. Небо, чистое и голубое, сменилось на серое, тяжелое, а потом и вовсе потемнело. Пошел снег, сначала редкий, потом все гуще и гуще. Он хлестал по стеклу с такой силой, что мне казалось, будто он хочет пробиться внутрь, заморозить нас, сделать частью этой холодной, безмолвной пустыни.

Поезд замедлил ход, а потом и вовсе остановился. За окном не было видно ничего, кроме белой, беснующейся пелены. Метель. Я знал, что это такое. На Аляске я видел и не такие. Но там я был готов к ней, а здесь…

Пассажиры начали роптать. Кто-то стучал по стеклу, кто-то кричал, кто-то плакал. Я встал и подошел к окну. Видно было, что поезд стоит посреди ничего. Ни станции, ни поселка, ни жилья. Только белое, безмолвное поле. Я обернулся и посмотрел на Кузьму и Артура.

— Прямо как вернулись на Юкон — пошутил старовер

— Артур, сходи за Джозайей

Парень отправился в третий класс, а я переговорил с проводником. Снежный занос, поезд не может двигаться дальше. Какой контраст! День назад мы уезжали из Портленда, в котором дождь смыл весь снег. Надо было что-то делать.

Машинист, высокий человек в чёрной куртке с меховым воротником, прошёл по вагонам, объясняя то, что мы и так знали — впереди путь занесло, и бригада уже пробует расчистить рельсы. Через пару часов стало ясно: без помощи пассажиров дело затянется.

Я вышел на улицу вместе с Картером и Кузьмой. Ветер резал лицо, а снег колол глаза, будто мелкий песок. Мы прошли к голове поезда и увидели, как несколько человек безуспешно пытаются лопатами пробить проход сквозь плотный, смерзшийся наст. Похоже тут прошел «ледяной» дождь и все схватилось. Я промерил занос — триста шагов. Кое-где было глубоко, по пояс.

— Если так копать, мы тут и до весны простоим, — сказал я.

Вернувшись в вагон, я собрал мужчин и предложил разбиться на бригады. Одни будут работать ломами, другие лопатами. По очереди, сменяясь. Меня узнали, в бригады записалось сразу около сорока пассажиров. Женщин и стариков попросил организовать горячее питание — чай, бутерброды, все, что есть в запасах. Благо угля у нас было много и бойлеры работали.

К вечеру мы расчистили половину заноса. Сзади уже стояли еще два поезда. Ночью разломали крышу вагона 3 класса, сделали костры. Поднялся холодный сильный ветер, смены я сократил до четверти часа — потом люди менялись. Не забыл кинуть пару бригад убирать снег уже с очищенных участков.

Наконец, к утру мы пробили занос. Что отметили дружным «ура».

Локомотив сдвинулся вперед, осторожно проехал «снежный» коридор. Остановился. Мы решили дождаться, когда проедут два поезда позади нас. Мало ли что может случится — обвалится стенка и привет, новый затор. Все прошло удачно и очень медленно, буквально со скоростью пешехода мы двинулись дальше.

Я опасался, что нам встретятся новые заносы, но нет, снега стало меньше, а на подъезде к Чикаго сугробы и вовсе исчезли. В город мы прибыли поздним вечером и встретил он нас жёлтым светом газовых фонарей и запахом угольной копоти. К которой после трех суток путешествия по трансконтинентальной линии я уже привык.

Высокие здания города казались тёмными громадами, на вокзале, несмотря на позднее прибытие, было людно, торговцы горячим кофе и булочками зазывали пассажиров, газетчики выкрикивали заголовки.

Мы зашли в зал ожидания, перекусили. Через два часа подали новый поезд, стоило зайти в купе — я тут же лег спать. Надеюсь это путешествие обойдется без заносов.

* * *

Поездка из Чикаго в Нью-Йорк оказалась намного быстрее и проще. Поезд мчался вперед, набирая скорость, как будто он хотел наверстать упущенное. Спустя еще двое суток мы добрались до «Большого Яблока».

И это была впечатляющая встреча. Гудки паровозов, грохот конных повозок, крики газетчиков, бесконечный людской поток — все это сливалось в единую какофонию. Станция Пенсильвания оказался огромным, мрачным сооружением из чугуна и стекла, и мы дружно почувствовали себя крошечной песчинкой в этом гигантском муравейнике.

Погода была ветренной, чувствовался запах моря. Снег на улицах был, но похоже он таял. Прямо как в Орегоне, из которого мы уехали.

Картер ждал нас на перроне. Он был одет в элегантный костюм и выглядел совершенно иначе, чем я привык его видеть в Портленде.

— Мистер Итон! — воскликнул он, заметив нас. Приподнял модный котелок — Я так рад, что вы приехали. В газетах писали, что на трансконтинентальной заносы, поезда собрались в пробку.

— Мы были во главе этой пробке. Расскажу по дороге — я пожал юконцу руку, и он повел нас к выходу. Причем каким-то извилистым маршрутом.

— У центрального входа вас ждут репортеры — пояснил Картер давая указания носильщикам — И как только прознали, что приезжает «Шериф Клондайка»? У меня была ваша инструкция, что никаких газетчиков.

— Все верно. Джон Морган просил хранить конфиденциальность.

На улице, у запасного выхода с вокзала нас ждала карета, запряженная парой вороных коней. Картер открыл дверцу, и мы сели.

— Как обстановка? — спросил я.

— Все готово, мистер Итон. Я снял для вас люкс в отеле в отеле Плаза на армейской площади. И два стандартных номера для Артура и Кузьмы. Есть комната для негров — богатые постояльцы часто приезжают со своими слугами. Охрана набрана, всех представлю уже сегодня. И я связался с Пинкертонами. Они готовы встретиться с вами в любое время.

Я удовлетворенно кивнул. Картер не подвел.

Мы ехали по городу, и я смотрел в окно, пытаясь ухватить суть этого места. Нью-Йорк был живым, дышащим организмом, который не останавливался ни на минуту. Он был наполнен энергией, амбициями и жадностью. Я прямо чувствовал, что попал в самое сердце этого мира, туда, где делаются огромные деньги и принимаются самые важные решения.

Мы добрались до отеля, и я, уставший после долгой дороги, рухнул в кресло. Джозайя начал распаковывать чемоданы, а я посмотрел в окно. Под нами раскинулся огромный город, усыпанный тысячами огней. Нью-Йорк был готов ко мне. А я был готов к Нью-Йорку.

Глава 15

Отдохнув с дороги и отправив телеграмму Марго о прибытии, я решил осмотреть гостиничные номера, где нам предстояло жить. Они находились на четвертом этаже, в правом крыле Плазы. Картер распорядился взять три смежных: большой угловой — для меня, поменьше — для Артура, и скромный — для Кузьмы. Сам он поселился в съемных апартаментах в нижнем Ист-Сайде.

Мой номер выходил окнами на Центральный парк. В нем было две спальни, каждая со своей ванной комнатой. Все было продумано до мелочей. На стене висел гобелен, изображавший сцену охоты, а у камина стоял массивный стол, за которым можно было работать. Заметными были лишь мелкие, но важные детали, которые выдавали особенности эпохи. Рядом с номером находилась узкая, незаметная дверь. Я спросил Картера, что это.

— Это та самая комната для прислуги, о которой я рассказывал — объяснил он, закладывая в рот порцию табака. — Здесь, в таких отелях, предусмотрены специальные помещения для негров, чтобы они могли всегда быть рядом с хозяевами, но при этом не мозолить глаза, находясь в общих коридорах.

Я кивнул, понимая, что в этом городе даже комфорт был строго разделен по классовым признакам,и те, кто обслуживал, должны были быть невидимыми. И тут в номер постучали. Это были новые охранники, с которыми мне предстояло познакомиться. Картер пропустил их внутрь, они выстроились у камина. Шесть человек. Старшим в смене оказался высокий, с жесткими чертами лица, мужчина по имени Джейкоб Принс. Он был похож на отставного сержанта, его выправка была один в один, как у Картера. Военная косточка. Мы быстро познакомились со всеми, я задал несколько вопросов каждому. Записал имена в записную книжку. Полезный навык, который мне пригодится в будущем — новых людей вокруг меня будет все больше и больше, я уже не мог полагаться на одну только память.

— Я уже провел инструктаж — пояснил мне Картер, указывая по очереди на каждого — Они будут работать посменно, чтобы обеспечить круглосуточную охрану.

— Делайте свою работу хорошо, — сказал я им. — Подозрительных людей, обыскивать на входе, быть постоянно готовыми к нападению. Чем вы вооружены?

У охраны были небольшие револьверы Colt New Service, которые они носили в скрытых кобурах под пиджаками. Модель только-только поступила в продажу и Картер начал мне расписывать все преимущества нового Кольта. 45-й калибр, 6 патронов, убойная мощь… Весит всего 38 унций — чуть больше килограмма. Картер, привычный к юконским меркам, все оценивал в унциях.

После того, как я закончил с охранниками, глава моей службы безопасности поднял еще два вопроса.

— В Нью-Йорке запрещено открыто носить оружие в кобуре на бедре — Картер подал мне изящную, черную трость с серебряным набалдашником в виде головы льва — Первый же полисмен, увидев кобуру, начнет придираться. Подумал, что вам нужно иметь возможность защитить себя там, куда не пустят охрану и где нельзя находиться с огнестрельным оружием.

Я взял трость в руку, ощущая ее вес. Она была идеально сбалансирована.

— Тут тайная защелка, нажмите ее

Я нажал и в руках у меня оказался острый клинок, который легко выскользнул из трости. Он был остро заточен. Я взмахнул клинком, раз, другой. Настоящая шпага!

— Это… — я запнулся, — … это настоящее произведение искусства. Такое оружие требует обучения. Но я не фехтовальщик!

— Я могу найти вам учителя, — предложил Картер. — В городе есть немало клубов, где можно обучиться фехтованию.

— Отлично. Сделай это. И еще… я давно не упражнялся с Кольтом. Подыщи мне хороший тир. Мне нужно восстановить навыки стрельбы.

— Будет сделано, — Картер кивнул, достал записную книжку, перелистнул страницы в ней — Насчет бронежилета. На Кросби-стрит есть ателье, там готовы снять мерки и сшить по ним из шелка пробную модель.

Мы согласовали время визита, и я остался один, держа в руках трость. Чувствуя себя, как тогда в Джексон Хоуле, с незнакомым револьвером в руке посреди главной улицы.

* * *

На следующий день мы решили осмотреть город. Я, Артур и Кузьма сели в наемные экипажи, за нами следовали двое охранников из утренней смены.

Сначала мы поехали по Пятой авеню, одной из главных улиц города. С обеих сторон возвышались величественные особняки, принадлежащие самым богатым семьям Нью-Йорка. Их архитектура была разнообразной, но все они были выдержаны в одном стиле — богатства и власти. Я разглядывал элегантных дам в шляпках, мужчин в цилиндрах, экипажи, запряженные породистыми лошадьми, и лакеев в ливреях.

Мы проехали мимо Метрополитен-музея, здания, которое казалось храмом, построенным для поклонения искусству. Позже я увидел Карнеги-холл, и Кузьма спросил, почему рядом с ним толпится так много людей?

— Это одна из самых престижных в мире площадок для исполнения классической музыки. Мы обязательно сюда сходим.

Пришлось объяснять Кузьме, что вообще такое классическая музыка. Старовер из всех инструментов знал только балалайку и гармошку.

Потом мы проехали вдоль Центрального парка. Здесь, среди зеленых лужаек и деревьев, люди гуляли, катались на лодках по озеру и просто отдыхали от суеты города. Это был оазис, созданный в каменных джунглях, и я понимал, почему он так будет цениться в будущем. Каменные джунгли еще не так захватили все пространство вокруг.

Но Нью-Йорк образца 1898 года был явно городом, который находился на пороге великих перемен. Я видел строящийся метрополитен, который должен был в скором времени разгрузить улицы от экипажей и конки, везде шла прокладка электрических кабелей. Я видел, как мир меняется на моих глазах, и это было захватывающее зрелище.

— Это потрясающе, — сказал Артур, который не отрывал глаз от окна экипажа. — Здесь столько всего нового!

— Да, — согласился я, — это совершенно другой мир.

Кузьма, который сидел рядом со мной, молчал. Я знал, что он тоже был поражен. Он вырос в маленькой юконской деревне, и для него этот город был чем-то совершенно невообразимым.

Наконец, мы свернули на Бродвей, улицу, которая, как мне сказали, никогда не спит. Театры, рестораны, магазины — все было залито светом, и даже днем здесь царила особая, праздничная атмосфера. В воздухе витал запах жареного мяса и кофе, смешанный с ароматом дорогого парфюма. Люди шли, не спеша, наслаждаясь жизнью.

Я попросил остановить экипаж. Вышел у театральной тумбы. На ней висела удивительная афиша с изображением танцующих негров. Это была реклама спектакля «Поездка в Кунтаун».

— Совсем черномазые обнаглели!

Рядом остановился пожилой мужчина в кателке.

— Уже дают свои спектакли на Бродвее! Куда катятся Штаты…

Житель Нью-Йорка воинственно встопорщил усы. Я пожал плечами и не вступаю в дискуссию, вернулся в экипаж.

После этого мы направились на юг, в сторону Уолл-стрит. Чем ближе мы подъезжали, тем более деловой становилась атмосфера. Высокие здания, казалось, давили на нас, а люди, прогуливающиеся по улицам, были одеты в строгие деловые костюмы, и их лица были сосредоточенными. Здесь не было праздных зевак, туристов, здесь каждый знал, что ему нужно.

Мы остановились у массивного здания, над которым возвышалась надпись: «Нью-Йоркская фондовая биржа». Оно было построено из серого гранита и выглядело как неприступная крепость, созданная для того, чтобы хранить самые сокровенные тайны мира финансов.

Мы вышли из экипажей. Артур и Кузьма остались снаружи, с охраной, я же зашел внутрь. В вестибюле было тихо и прохладно. У стойки регистрации стояли клерки, которые, казалось, были частью этого здания, так они были похожи на него своей сдержанностью и строгостью. Один из них поднял голову, посмотрел на меня и вдруг его лицо озарилось улыбкой.

— Мистер Уайт, — сказал он, — рад вас видеть. Я большой поклонник ваших северных приключений!

— Даже так⁇

— На днях в журнале National Geographic вышли очерки о Юконе, золотой лихорадке. Некого Джека Лондона. Он вас там весьма лестно описывает.

Я опешил. Верстку книги мне присылали, я ее читал, одобрил. Но про очерки речи не шло. Лондон решил подзаработать?

— Серьезно? Очень приятно. Я признаться, был в дороге, только приехал… Обязательно куплю номер. Могу ли я осмотреть биржу, торговый зал?

— Вам можно все! — заулыбался клерк — Я все организую.

Он взял телефонный рожок, покрутил ручку телефона, произнес несколько слов. После этого он указал мне на дверь.

— Проходите, мистер Уайт. Вас проводят.

В сопровождении еще одного молодого служащего, я прошел через массивные дубовые двери и оказался в огромном, гудящем зале. И замер, пораженный. Все помещение было наполнено сотнями людей, которые двигались в каком-то безумном, неупорядоченном танце. Это были брокеры, мужчины, одетые в одинаковые темные костюмы. Они стояли в нескольких огромных ямах, которые располагались в центре зала.

Каждая из этих ям была центром отдельного финансового мира. Брокеры кричали, размахивали руками, жестикулировали. Каждый взмах руки, движение ладонями — к себе, от себя — что-то да значило. Покупаю, продаю, снижаю цену, повышаю… Их лица были покрыты потом, их глаза горели лихорадочным блеском. Я слышал, как они выкрикивают огромные суммы, как они заключают сделки, которые могли изменить судьбу целой корпорации, целой страны. Вся комната была наполнена шумом, который состоял из криков, звонков телефонов, стука телеграфных аппаратов и звука сотен голосов, которые сливались в один, мощный, непрерывный гул.

— Четыреста тысяч! — кричал один из брокеров, размахивая руками.

— Продано! — отвечал ему другой.

Я чувствовал, как меня обволакивает эта атмосфера. Здесь не было места для сомнений, для слабости. Здесь были только деньги, сделки и власть. И это даже рядом было не похоже на нашу биржу в Доусоне. У нас, даже ямы то нормальной не было.

Здесь же было место самое сердце мировой финансовой системы. И тут явно можно было добиться многого.

* * *

После того, как я провел несколько дней в Нью-Йорке, привыкая к его сумасшедшему ритму и новым порядкам, решил, что пора приступить к делам. Моя цель была ясна — мне нужен был надежный партнер, который мог бы предоставлять информацию и обеспечивать безопасность моих операций не только в Соединенных Штатах, но и по всему миру. Картер, как всегда, не подвел, быстро все организовал.

Встреча была назначена в офисе Пинкертона, который располагался на одной из оживленных улиц Нижнего Манхэттена. Здание было скромным, без вывесок и лишней помпезности, но я знал, что за этими неприметными стенами скрывается одна из самых могущественных и влиятельных организаций в стране. Нас встретил молодой, подтянутый клерк, который провел нас в кабинет, где мы должны были дожидаться самого мистера Пинкертона.

Кабинет был небольшим, но обставлен с безупречным вкусом и функциональностью. На стенах висели карты, на которых были отмечены города и страны, где у агентства были свои представительства. На столе лежали аккуратные стопки бумаг, а в углу стоял сейф, который, как мне показалось, был таким же старым, как и само агентство. Я присел в одно из кожаных кресел и стал ждать.

Вскоре дверь открылась, и в кабинет вошел пожилой мужчина. Я узнал его по фотографиям из газет, вырезки которых мне показывал Картер. Это был Роберт Пинкертон, сын основателя агентства. Он был невысоким, коренастым, с седыми волосами и густой бородой. Его глаза, однако, были самыми примечательными — серыми, проницательными, и в них не было и намека на старость. Пинкертон-младший смотрел на меня с оценивающим любопытством, словно пытаясь прочитать мою историю, как открытую книгу. Он был одет в простой, но дорогой костюм, и его манеры были сдержанными и неторопливыми, как у человека, который привык контролировать ситуацию.

Он подошел к столу, сел в свое кресло и посмотрел на меня.

— Мистер Уайт, — сказал он, его голос был низким и хриплым, как шелест сухих листьев. — Рад познакомиться. Сам Шериф Клондайка! Картер говорил, что у вас есть ко мне дело.

— Да, — ответил я, — у меня есть дело. Даже несколько. Я хотел бы начать постоянное сотрудничество с вашим агентством.

Пинкертон кивнул, его взгляд стал заинтересованным. Как я знал, Пинкертоны сейчас переживали не лучшие времена. После смерти Аллана, уже при сыновьях, агентство стало активно заниматься борьбой с рабочим движением. Его нанимали крупные промышленники для противодействия забастовкам, внедрения агентов в профсоюзы и защиты штрейкбрехеров. Это привело к участию в громких конфликтах, таких как Гомстедская стачка, где действия агентства вызвали общественное осуждение. Был даже принят Анти-Пинкертоновский закон, запрещавший федеральным властям использовать услуги частных детективных агентств. Доходы упали, процветающий бизнес стал стагнировать.

— Мы всегда рады новым клиентам, мистер Уайт. Но что вы имеете в виду под «постоянным сотрудничеством»? Мы можем предоставить широкий спектр услуг, от расследования преступлений до обеспечения безопасности. Но похоже, с последним вы и сами можете справится. Это правда, что вы застрелили трех ганфайтеров в Джексон Хоуле?

— Только двух — засмеялся я — И то, сильно сомневаюсь, что они были ганфайтерами.

Мы немного поболтали на тему Дикого Запада, потом обсудили «золотую лихорадку». Пинкертона интересовала система безопасности на приисках. Он даже себе что-то записал.

— И все-таки… В каких конкретно услугах вы нуждаетесь? — поинтересовался, наконец, Роберт.

— Мне требуются ваши глаза и уши, — сказал я, — Периодически надо будет проследить за определенными людьми, собрать на них досье. Мне нужны факты, слухи, все, что мне поможет в переговорах.

— Вы планируете вести бизнес в Нью-Йорке?

— Да. Скоро открытие филиала банка Новый Орегон. Юконская транспортная компания также будет базироваться тут. Я планирую расширить флот, добавить новые маршруты в Европу. Как вы понимаете, тут нам тоже понадобятся собрать различного рода сведения. О контрагентах, о портовых властях…

Пинкертон откинулся на спинку кресла, закурил сигару.

— Я понимаю, — сказал он. — Такого рода услуги мы предоставляем часто. Это называется «наблюдением». Наши агенты могут проследить за кем угодно и собрать все, что вас интересует. И мы можем обеспечить конфиденциальность. Мы ценим свою репутацию.

— Именно поэтому я и пришел к вам, — ответил я. —

Пинкертон кивнул.

— Наши расценки зависят от сложности задачи, — начал он, — от количества агентов, которые будут задействованы, и от времени, которое будет затрачено. Но мы можем работать и на постоянной основе, за определенную ежемесячную плату.

— Меня интересуют не только Штаты, — сказал я. — Мне нужны ваши услуги и за пределами страны.

Пинкертон улыбнулся, и его глаза, которые до этого были холодными, вдруг потеплели.

— Наши люди работают во многих странах мира, мистер Уайт, — сказал он. — Мы не ограничиваемся одной лишь Америкой. У нас есть представительства в Лондоне, Париже, Берлине, и даже в Гонконге. Мы можем предоставить вам услуги практически в любой точке земного шара.

— А Российская империя? — с надеждой спросил я

Роберт внимательно посмотрел на меня.

— Да, — ответил он. — Входит. Официального представительства там нет, но у нас есть свои люди в Петербурге. И мы уже выполняли в России конфиденциальные поручения.

Я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло. Пазл складывался. Мне нужно было знать, что там происходит, какая сейчас обстановка, кто что решает, кто является «серым кардиналом» при Николае. Собственно, такое досье на Романовых я сейчас сразу и закажу. Надеюсь, Роберт не испугается.

— Отлично, — сказал я, — тогда я думаю, мы договорились. Я готов подписать договор на постоянное обслуживание с ежемесячной абонентской платой. Разумеется, специальные поручения будут оплачиваться дополнительно.

Пинкертон протянул мне руку.

— Я уверен, что наше сотрудничество будет долгим и плодотворным, мистер Уайт. А я, в свою очередь, гарантирую, что любые сведения, которую вы нам предоставите, останется между нами.

Мы пожали друг другу руки, и я почувствовал, как будто я только что заключил сделку с самим дьяволом. Я не знал, что меня ждет, но я был уверен, что это сотрудничество изменит мою жизнь.

Глава 16

Я стоял у широкого окна гостиничного номера, что выходил на заснеженный Центральный парк. За ветвями деревьев, еще не сбросившими остатки утреннего инея, виднелись крыши домов, укутанные белым покрывалом, а вдали, за плотной завесой моросящего тумана, маячили неясные очертания высоток Нижнего Манхэттена. Из-за плотной облачности солнце едва пробивалось сквозь завесу, окрашивая небо в бледные, акварельные тона. Сегодняшнее утро было словно разлито по всему городу, и «Большое Яблоко», с его постоянной суетой и нескончаемым движением, казался на удивление застывшим, погруженным в сонное оцепенение.

Завтрак, сервированный Джозайей, был привычно обильным. Омлет, каша, хрустящие булочки и горячий кофе с молоком — на тонком фарфоре — все это было частью нового мира, в который я с головой окунулся.

— Карета уже подана, мистер Уайт — произнес Картер, заходя в номер — Сегодня с вами работает вторая смена охраны.

— Напомни, где состоится встреча?

— В яхт-клубе «Атлантик».

Я доел завтрак, поднялся, поправил галстук. Посмотрелся в зеркало. Костюм сидел безупречно. Я привык к этой новой одежде, она сидела на мне, как вторая кожа, облегая плечи, подчеркивая фигуру. Конечно, она не могла сравниться с моей любимой паркой, в которой я чувствовал себя по-нанастоящему свободно в Доусоне, но для Нью-Йорка, для этого нового мира, она была идеальна. Она была символом моего нового статуса, моего нового положения в обществе.

Наш кортеж из двух карет медленно двигался по узким, заснеженным улицам Манхэттена. Мостовые были покрыты толстым слоем слякоти, экипажи, запряженные тяжёлыми лошадьми, скользили, а их колеса оставляли на снегу глубокие борозды. Воздух был пропитан запахом угольного дыма, смешанным с ароматом свежего кофе.

Мы пересекли Бруклинский мост, возвышающийся над Ист-Ривер, словно гигантское кружево из стали и камня, и направились к побережью Лонг-Айленда. Постепенно городская суета сменилась более спокойными, уединенными пейзажами. Дорога вела нас через пригороды, утопающие в снегу, мимо загородных вилл, скрытых за высокими каменными заборами, и наконец, привела к яхт-клубу.

«Атлантик» встретил нас суровой, но величественной красотой. Здание, выстроенное из темного камня и красного кирпича, с высокими окнами и остроконечной крышей, напоминало старинный замок. Оно возвышалось над скалистым берегом, словно непокорный страж, взирая на бушующий океан. Волны, огромные, пенящиеся, с грохотом разбивались о прибрежные камни, выбрасывая на берег белые клочья пены. Ветер выл, рвал и метал, пронизывая до костей, но внутри клуба, казалось, царили тепло и покой — на восточное побережье пришел шторм.

Яхты, пришвартованные в искусственных затонах, стояли на зимнем приколе, их мачты, лишенные парусов, торчали в небо, как голые деревья. Вода в затонах, защищенная от волн, была относительно спокойной, лишь изредка подрагивала, отражая серые небеса.

Клуб был явно построен для круглогодичного использования. Его широкое, крытое крыльцо, отделанное темным деревом, вело в просторный вестибюль, где горел огромный камин, отбрасывая на полированные мраморные полы теплые, золотистые отблески. Здесь все было продумано до мелочей, каждый предмет интерьера, каждая деталь говорила о богатстве, вкусе и стремлении к совершенству.

В каминном зале уже находились члены клуба. Все со свитой — личные секретари, слуги… На их лицах не было спешки, в их движениях — суеты. Они были воплощением власти, денег, и того мира, к которому я теперь принадлежал.

Я кивнул Картеру, и мы прошли через вестибюль, направляясь к залу, где должна была состояться встреча. На меня бросали любопытные взгляды. Новости о моих миллионах, приключениях на Клондайке — все это уже давно достигло Нью-Йорка, и я был для них экзотическим гостем, своего рода диковинкой, которую пригласили в закрытый клуб.

Первым, кого я узнал по фотографиям в газетах был Джон Морган. Он стоял у камина, окруженный несколькими людьми, его массивная фигура, широкоплечая и властная, излучала спокойную, но непреклонную силу. Морган был обладателем лица с большим, красным носом, в его глазах читались ум, воля и привычка принимать решения, которые меняли судьбы стран. Он был одет в строгий, безупречный костюм, единственное украшение на нем была золотая цепочка от часов.

— Мистер Уайт, — произнес Морган, протягивая мне руку. Его голос был низким, глубоким, с едва уловимым рычанием. — Рад наконец-то познакомиться. Наслышан о ваших… невероятных успехах на Севере.

Рукопожатие было сильным, но не доминантным. Он сжимал мою руку ровно столько, сколько требовалось.

— Мистер Морган, — ответил я, стараясь выглядеть невозмутимым. — Рад нашему знакомству…

Мы перекинулись парой фраз, и Морган представил мне своих спутников. Молодой человек, с такими же цепкими, умными глазами, оказался тоже Джоном — это был сын банкира, Морган-младший, Рядом с ними стоял пожилой мужчина с седой бородой и явно семитской внешности. Характерный нос, смуглая кожа… Это был еще один банкир — Маркус Голдман.

— Мистер Уайт, — произнес Голдман, его голос был тихим, но уверенным. — Ваша деятельность на Клондайке… это что-то феноменальное. Позвольте узнать, сколько вам лет?

— Двадцать три, скоро исполнится двадцать четыре

Морганы удивленно переглянулись.

— Меня старит прическа — улыбнулся я

— Стать миллионером в двадцать три… Это — Голдман замешкался — У меня нет слов! Я свой первый миллион заработал только в шестьдесят лет.

— Да ты двадцать лет в Филадельфии торговал одеждой — засмеялся Морган — Надо было сразу ехать в Нью-Йорк

Через несколько минут к нам подошел мужчина, чьи черты лица тоже не оставляли сомнений в его происхождении. Это был Альберт Ротшильд, представитель венской ветви семейства. Он был высок, элегантен, с тщательно ухоженной бородой и живыми, проницательными глазами, в которых мелькал едва уловимый блеск иронии. Его костюм, хоть и строгий, был сшит из тончайшей шерсти, а на мизинце блестел массивный перстень с семейным гербом.

— Мистер Уайт, — произнес Ротшильд, его голос был с легким акцентом. — Ваш Клондайк… это уже легенда. Мы, в Европе, следим за вашими успехами с большим интересом.

Я обменялся с ним любезностями, понимая, что его слова были не просто комплиментом, а признанием моего вхождения в их круг. Затем последовала встреча с Корнелиусом Вандербильтом вторым, внуком основателя железнодорожной империи Вандербильта Первого. Он был более грузным, чем его знаменитый дед, с красным лицом и тяжелым, оценивающим взглядом. Его манеры были менее изысканными, чем у Ротшильда или Моргана. Проще говоря, он был грубияном.

— Ну что, Шериф Юкона, — пробасил Вандербильт, когда нас представили — Думаешь, намыл золота на Юконе и схватил бога за бороду?

— А вы на чем разбогатели? На железных дорогах? — пожал плечами я — Трансконтинентальные линии ведь вам принадлежат? Так я из Портленда пять дней ехал! С заносами на путях вы не боретесь и моя юконская подготовка пришлась впору. Поработал лопатой на вашей насыпи… Деньги за билеты возвращать планируете?

Я взял верный тон с Корнелиусом. Он сразу сдал назад, начал оправдываться. Дескать, есть даже специальный поезд, который должен бороться со снежными заносами, но теперь он понимает, что одного состава мало, нужен второй. Бывают такие люди, которые любят сразу сесть на шею. Если их сразу скинуть, да еще дать пинка — моментально начинают нормально разговаривать. Так вот Вандербильт был из таких…

Внезапно в зале послышался шум, и в вестибюль, окруженный свитой, вошел Даниэль Гуггенхайм. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было мрачным, а глаза метали молнии. Он не успел даже снять пальто, как сразу же, вразвалку направился ко мне, не обращая внимания на присутствующих.

— Я требую объяснений! — Даниэль повысил голос, уставил на меня палец — Вы обещали мне полную поддержку в проекте на Юконе! А ваши фирмы-пустышки… они обвалили рынок! Меня обложили со всех сторон! Вся мои инвестиции в прииски под угрозой. Имейте в виду, я подам в суд и взыщу все до цента!

Я почувствовал, как напряжение в зале нарастает. Он же должен быть на Юконе! Что же отвечать? Только набрал воздух в легкие, как вперед вышел Морган:

— Мистер Гуггенхайм, — произнес банкир ровным, холодным голосом. — Не вижу причин для столь… эмоциональных высказваний. Каждый сам отвечает за свои инвестиции. У вас была возможность оценить перспективы Клондайка. И вы лучше других знаете, что рынок не прощает ошибок. Слабым тут не место.

«Тут» это было в буквальном смысле — Морган окинул взглядом каминный зал, всех присутствующих. И многие ему кивали! Акулы капитализма…

Лицо Гуггенхайма побледнело. Он посмотрел на меня с ненавистью, но его взгляд быстро погас, поняв, что попал в ловушку. Начни рассказывать о своих неудачах — эти акулы тебя и потопят. Завтра же все начнут продавать акции компаний, распространять слухи, банки порежут лимиты и потребуют вернуть кредиты… Даниэль на наших глазах уходил на дно.

Вокруг послышался сдержанный смех. Никто не сочувствовал Гуггенхайму. Все видели в нем лишь очередную жертву беспощадной биржевой игры. Сам виноват, что не проверил инвестиции, не угадал момент. Он был слишком жаден. И это была расплата.

В этот момент в зал вошел высокий, представительный мужчина с ястребиным лицом. Это был самый богатый человек Штатов — Джон Рокфеллер. Его лицо, худощавое и аскетичное, излучало спокойную уверенность, а глаза, казалось, видели все насквозь. В каждом его движении чувствовалась огромная, невидимая сила. У Джона буквально была видна аура денег.

Рядом с Рокфеллером шел невысокий, но крепкий мужчина с короткой, аккуратно подстриженной бородой и проницательными глазами. Я сразу узнал его. Это был Лайман Джадсон Гейдж, Секретарь Казначейства Соединенных Штатов. Его фотография регулярно украшала собой ежедневные газеты. Ведь он был министром финансов. Просто должность почему-то называлась «секретарь». Французское наименование главы ведомства в Штатах не прижилось.

Итак, В яхт-клубе собрались все главные тузы. Люди, которые решали, кто станет следующим президентом страны, какие каналы где будут прорыты, да и мировую политику они тоже определяли если не целиком, то частично.

— Мистер Морган, джентльмены, — произнес Рокфеллер, его голос был тихим, но чистым. — Рад вас всех видеть. Я привез с собой нашего дорогого Секретаря Казначейства, мистера Гейджа.

Все дружно начали приветствовать Секретаря, и он, покивав, подошел к нам. Я представился, и Гейдж внимательно посмотрел на меня, его брови слегка приподнялись.

— Мистер Уайт, — произнес он, его голос был мягким, но твердым. — Много наслышан о ваших… удивительных достижениях. Вы, кажется, слишком молоды для такой карьеры.

Я улыбнулся.

— Вы не первый, кто делает мне подобный комплимент. Возраст не всегда определяет опыт, мистер Гейдж, — ответил я. — Иногда достаточно быть… в нужном месте в нужное время.

Секретарь Казначейства покивал, в глазах мелькнула искорка понимания. Он явно был человеком, который привык видеть сквозь фасады.

Все собрались в небольшом банкетном зале, который был расположен в самом сердце яхт-клуба. Стены его были отделаны темными деревянными панелями, а на них висели огромные, детализированные карты. Две из них, самые большие, сразу привлекли мое внимание. Одна изображала Никарагуанский маршрут — длинный, извилистый, проходящий через озера и реки. Вторая, более короткая и прямая, показывала Панамский перешеек. Рядом с картами стояли мольберты с чертежами и схемами.

Мы расселись за длинным, массивным столом, который был накрыт белой скатертью и уставлен стаканами с водой. Свет, льющийся из высоких окон, был бледным, но достаточным, чтобы рассмотреть все детали на картах.

Первыми выступили инженеры. Это были французские специалисты, и они говорили на хорошем английском, но с едва уловимым акцентом, который выдавал их происхождение. Доклад был посвящен состоянию французского участка Панамского канала.

— Господа, — начал один из них, худощавый мужчина с седой бородкой, — мы провели тщательное обследование. Треть земляных работ уже выполнена.

На нас посыпались цифры. Миллионы кубометров и миллионы франков.

Второй инженер показал все на схемах, объяснил, какие работы еще предстоит выполнить. Нам раздали бумаги, в них было много про технические аспектах строительства — сметы шлюзов, необходимое оборудование.

После французов слово взял Секретарь Казначейства Лайман Дж. Гейдж. Он встал, откашлялся, его голос был спокоен и авторитетен.

— Джентльмены, — произнес он, — правительство Соединенных Штатов крайне заинтересовано в этом проекте. Мы понимаем его стратегическую важность. Наш флот должен иметь возможность быстро перемещаться между океанами.

Он разложил перед собой бумаги, сверился с ними.

— Мы провели собственные расчеты. Смета… весьма внушительна. Но правительство готово софинансировать проект. Мы предлагаем увеличить бюджет до пятидесяти миллионов долларов, при условии, что частные инвесторы возьмут на себя большую часть расходов. Это наш вклад в будущее американского могущества.

После его слов в зале поднялся ропот. Обсуждение было бурным. Люди перешептывались, переглядывались. Сметы, риски, сроки… Все это было важно, но каждый понимал, что речь идет не просто о деньгах. Речь шла о контроле над мировыми торговыми путями, о влиянии, о власти.

Морган, Вандербильт, Ротшильд — все они задавали вопросы, вникали в детали, спорили. Голдман даже достал собственные счеты из портфеля, кидал костяшки туда-сюда, проверяя выкладки. Лишь Рокфеллер молчал, лишь изредка кивая, его лицо оставалось непроницаемым. Гуггенхайм, сломленный недавней неудачей, сидел в углу, погруженный в свои мысли.

Я слушал, и в моей голове складывалась общая картина. Проект был масштабным, рискованным, но с большим потенциалом. А главное, правительство было готово вложить в него деньги. Это было гарантией того, что проект будет доведен до конца. Пусть и с огромными потерями, но доведен.

Наконец, Морган поднялся.

— Джентльмены, — произнес он. — Уже ясно, что мы нас ждет самый масштабный проект в истории после строительства Суэцкого канала. Понятны споры, сомнения. Предлагаю сделать перерыв на обед. Продолжим обсуждение после.

Мы встали. Разговоры продолжались, люди разбивались на группы, обсуждали услышанное. Морган подошел ко мне, положил руку на плечо.

— Мистер Уайт, — сказал он. — Прошу вас, присоединяйтесь к моему столу.

Мы прошли в столовую. Это был огромный, залитый светом зал, с высокими окнами, из которых открывался вид на бушующий океан. Круглые столы были накрыты белоснежными скатертями, на них стояли хрустальные бокалы, серебряные приборы. Слуги сновали туда-сюда, разнося блюда.

Я сел за стол Моргана. По левую руку, занял место Маркус Голдман. Напротив них, сидели Морган-младший и Лайман Гейдж. Это был стол власти, стол денег, стол, за которым вершились судьбы.

Подали омаров, жареного лосося, и я почувствовал, как желудок заурчал Слава Богу тихо.

— Мистер Уайт, — произнес Морган, откладывая приборы, его голос был негромким, но требовательным. — Мы внимательно следили за вашими успехами. И, должен сказать, вы произвели на нас впечатление. Теперь нельзя опускать взятую планку — надо двигаться дальше.

Я молчал, ожидая продолжения понимая, что это не просто комплименты. Это была прелюдия.

— Проект Панамского канала… — продолжил Морган, его взгляд был прямым и пронзительным. — Это огромная возможность. Мы рассчитываем на участие всех крупнейших игроков.

Маркус Голдман кивнул, его глаза были прикованы ко мне.

— Ваша доля, мистер Уайт, — произнес он, голос был тихим, — будет, по нашим расчетам, пятнадцать миллионов долларов.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось. Пятнадцать миллионов. Это было много. Очень много. Я понимал, что они хотят «раздеть» меня, заставить вложить максимальную сумму, выжать все, что можно. Окупаемость такого проекта — десятилетия. Даже если все пойдет удачно — в чем были серьезные сомнения — то своих денег я не увижу долго.

Но я не мог отказаться,дать слабину, показать, что напуган или сомневаюсь.

— Это серьезная сумма, джентльмены, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. — Мне нужно время, чтобы все обдумать.

Морган слегка усмехнулся.

— Время — деньги, мистер Уайт, — произнес он. — Особенно в нашем деле.

— Понимаю, — ответил я. — Но я должен принять решения взвешенно. Особенно, когда речь идет о таких крупных инвестициях. И я не привык к тому, чтобы меня загоняли в угол.

На лице Моргана мелькнуло что-то похожее на уважение. Он понял, что я не простой старатель, которого можно было взять на испуг.

— Что ж, — произнес он, — мы готовы предоставить вам время. До конца сегодняшнего дня. Но не более.

Тактика «тянуть резину» не очень то работала. Мне нужен был больший срок, чтобы подумать и найти выход.

После обеда мы вернулись в банкетный зал. Обсуждение продолжилось, но теперь оно было более детальным, более конкретным. Выступали эксперты по водному транспорту. Они представляли подробные доклады о будущем грузопотоке, о том, сколько кораблей будет проходить через канал, о потенциальном увеличении грузооборота, о возможности расширения канала, строительства второй очереди. Цифры были впечатляющими. Миллионы тонн грузов, тысячи судов, огромные прибыли. Все это было представлено в сухих, но убедительных цифрах, в графиках, диаграммах. Они расписывали грандиозные перспективы, рисовали картины будущего, в котором канал станет главной артерией мировой торговли.

Секретарь Казначейства подтвердил готовность правительства поддерживать проект, озвучив государственные расходы на канал. И они были… ничтожны! Около миллиона долларов, да и то, большей частью долговыми бумагами, векселями.

Я слушал, и в моей голове складывалась общая картина — мне тут делать нечего. Паровозом в этом разномастном составе я идти не хочу.

Вечером состоялся фуршет. Зал был наполнен людьми, шумом, смехом. В воздухе витал запах дорогих сигар и алкоголя, играл струнный квартет. Моцарт, Дебюсси…. Официанты сновали туда-сюда, разнося шампанское, виски, коньяк. Люди разбивались на группы, обсуждали прошедшую встречу, обсуждали сделки.

Давление на меня продолжалось. То один, то другой магнат подходил ко мне, предлагая совместные проекты помимо канала. Железные дороги, нефтяные месторождения, сталелитейные заводы — каждый хотел урвать свой кусок и затянуть меня в свои сети.

— Мистер Уайт, — произнес Вандербильт, его лицо раскраснелось от выпитого. — У меня есть прекрасный проект. Железная дорога через Скалистые горы. Потянем вместе? Вам же близок Запад?

Ротшильд предлагал инвестировать в золотодобычу в Южной Африке. Морган-младший — в новые промышленные предприятия на Северо-Востоке. Гуггенхайм, оправившись от шока, тоже подошел, его взгляд был примирительным.

— Мистер Уайт, — произнес он, его голос был тихим. — Я готов забыть все, что было между нами. У меня есть идеи по развитию металлургической промышленности. Давайте работать вместе.

Я понимал, что от меня не отстанут. Они не отпустят меня, пока я не сделаю свой ход. Мне нужно было что-то, что могло бы отвлечь их внимание и переключить их жадность на что-то другое и было бы еще более выгодно, чем все эти проекты.

Я посмотрел на Секретаря Казначейства, который стоял у окна, беседуя с Рокфеллером. В моей голове мелькнула мысль. Безумная, дерзкая…

Я дождался, пока все ключевые игроки соберутся в курительной комнате, постучал взятым у официанта ножом по своему бокалу, привлекая внимание.

— Господа, — произнес я, мой голос прозвучал спокойно, но уверенно. — Позвольте мне отвлечь вас от темы канала. У меня есть идея получше.

Все повернулись ко мне, разговоры смолкли.

— Мы тут говорим о том, как заработать миллионы. Но есть одна проблема. Фундаментальная. Наша финансовая система. Она… крайне неустойчива.

Морган приподнял бровь. Рокфеллер внимательно посмотрел на меня.

— Мелкие банки, — продолжил я. — Демпингуют на рынке. Предлагают высокие ставки по депозитам, дешевые кредиты, а потом пропадают с деньгами вкладчиков, разрушая доверие ко всей финансовой системе. Это хаос, господа. Это мешает нам, крупным игрокам, работать стабильно с длинным горизонтом планирования.

Я сделал паузу, наблюдая за их реакцией. Их лица были сосредоточенными. Они понимали, о чем я говорю.

— Нам нужен… государственный финансовый регулятор. Единый, отвечающий за эмиссию долларов. Который будет устанавливать бенчмарк процентной ставки и будет контролировать рынок. Уберет с него всю эту мелочь, всех этих мошенников.

Маркус Голдман, сидевший напротив меня, вдруг расплылся в улыбке. В его глазах загорелся огонек.

— И давать нам… дешевые кредиты, — произнес он, его голос был тихим, но в нем звучало понимание. — Я уловил вашу мысль, мистер Уайт.

По комнате пронесся вздох. Все, кто сидел там, были впечатлены. Им всем уже хотелось дешевых кредитов. Они начали переглядываться, их глаза горели.

— Ведь можно заставить банки резервировать деньги вкладчиков! — произнес один из них.

— И устанавливать нормы кредитования! — добавил другой. — Монополия! Это же настоящая монополия!

Магнаты начали обсуждать выгоды, которые открывал этот проект. Власть, контроль, прибыль. Все это было в этой идее. Я видел, как их жадность, амбиции переключились на что-то новое, гораздо более масштабное, чем Панамский канал.

Лайман Дж. Гейдж, Секретарь Казначейства, который до этого молчал, внимательно слушая, вдруг произнес, его голос был серьезным.

— Но как называть такой государственный банк?

Все взгляды обратились ко мне. Я тяжело вздохнул. Настало время для финального аккорда.

— Федеральная резервная система, — произнес я, и в этой фразе, казалось, заключалось все будущее Америки.

Глава 17

Сразу после судьбоносной встречи в «верхах», в Нью-Йорке высадился «десант» орегонцов. Адвокат Дэвис привез из Портленда клерков и патентных поверенных, которые заинтересовались переездом в «Большое Яблоко». Таких оказалось немало — семнадцать человек.

На вокзале нам пришлось нанимать дополнительные экипажи и дюжину носильщиков, чтобы перевезти весь этот человеческий и имущественный поток. Орегонцы походили на юных орлов, жаждущих взлететь, но еще не научившихся толком махать крыльями, с горящими глазами и суетливыми движениями. За ними следовали несколько поверенных по патентным делам — они были постарше, лет тридцати — и готовых начать работу прямо в фойе отеля. Это был настоящий оплот деловой активности, живой символ того, что мы не просто затеяли авантюру, а всерьез и надолго пришли сюда, чтобы занять свое место под нью-йоркским солнцем.

Я снял целый этаж в «Плазе», чтобы всех расселить. Это было единственное решение, которое могло хоть как-то упорядочить этот хаос. В коридорах отеля тут же закипела жизнь, не свойственная этому месту: папки и документы, разложенные на мраморных столах, оживленные, но пока еще неуверенные переговоры. В их глазах «орегонского десанта» читалась смесь благоговения и трепета перед финансовой столицей Америки, и я, признаться, немного завидовал этой юношеской наивности. Они еще не знали, что Нью-Йорк, как океан, может не только подарить невиданные сокровища, но и утащить на самое дно.

И вот в этот момент мне стало ясно, что мне нужен свой собственный оплот, что-то большее, чем этот временный приют. Офис, не просто комната для переговоров, а настоящий штаб, где я мог бы контролировать потоки информации, денег, людей. И постоянное жилье, место, которое стало бы моим домом, моим замком, моей крепостью в этом бурлящем и чуждом мне городе. Я вызвал Кузьму и Артура. На них я всегда мог положиться, несмотря на их непредсказуемость.

Они явились, едва держась на ногах, — от них за версту несло дешевым пойлом. Я увидел их помятые лица, расстегнутые жилеты и сразу понял, где они провели последние часы. Они набрались, как мальчишки, сбежавшие от надзора. Внутри меня все закипело. Гнев поднимался, как горячая волна, и я едва сдерживал себя, чтобы не накричать на них прямо в коридоре, где сновали другие постояльцы.

— Где вы были?!?

Они синхронно вздрогнули, но тут же попытались изобразить на лицах невинность. Получилось плохо. Артур виновато потупился, а Кузьма… Кузьма, этот старовер, который клялся мне не пить, отводил взгляд. Он всегда казался таким незыблемым, как утес, а тут вдруг оказался… уязвимым.

— В варьете — тяжело вздохнул Кузьма — Там девчонки на сцене такое вытворяют!

— Ты поклялся не пить! — напомнил я ему.

Он поднял на меня мутные глаза.

— Всего рюмашку, Итон. Одну рюмашку. Сказали, что какой-то модный абсент… на полыни. Вся богема пьет. Кто же думал, что он с ног валит… Просто попробовать взял.

Он произнес это так искренне, с такой детской непосредственностью, что весь мой гнев почти прошел. В принципе все было понятно. Соблазны большого города, усталость от тяжелого переезда…

— Хватит вам бездельничать, — резюмировал я, чувствуя, как злость уступает место прагматичности. — Утром, как только протрезвеете, начнете работать. Дел у нас здесь по горло.

Я достал из кармана две газеты с разделами о продаже недвижимости.

— Кузьма, с утра займешься одним делом, которое не терпит отлагательств. Пойдешь на Уолл-стрит. Ищи здания, которые выставлены на продажу. Нас интересуют те, что расположены на самой улице или в соседних кварталах, чтобы там можно было открыть представительство банка, а еще сделать просторный офис для брокерской компании и Юконской транспортной. Узнаешь все — цену, условия, площадь, состояние. Я хочу, чтобы ты все проверил, не доверяя чужим словам.

Я протянул Кузьме газету. Он взял ее дрожащей рукой и кивнул. Артур, увидев, что его черед еще не настал, попытался казаться как можно более трезвым и ответственным. Выглядело это уморительно.

— А ты, Артур, — я перевел взгляд на него. — У тебя будет своя задача. Я хочу, чтобы ты нашел для нас поместье. Не просто дом, а резиденцию, которая бы соответствовала моему новому положению. Я хочу, чтобы там было все, что нужно для комфортной жизни и для представительства.

Я начал перечислять ему свои требования, которые уже давно сформировались в моей голове и которые я тщательно обдумывал в поезде.

— Главное здание, разумеется, большое, с просторными залами для приема гостей. Не меньше десяти тысяч квадратных футов. И чтобы не стыдно было принимать самых влиятельных людей этого города. Чтобы было место для библиотеки, для моего кабинета. Служебные постройки — конюшня, угольный сарай… И обязательно причал для яхт — задумался, что я еще забыл… — Ага, дом для охраны и прислуги. Если будет свой парк — вообще отлично.

Артур кивал, его глаза округлились. Эта задача явно пришлась ему по душе.

— Ищи объявления в газетах, общайся с брокерами, — продолжил я. — Я не жду, что ты найдешь идеальный вариант сразу, но я хочу, чтобы ты составил список, а потом мы обсудим его вместе.

Они ушли. Я вернулся в свой номер, в котором мне предстояло провести еще какое-то время. В голове уже начали складываться строчки письма, адресованного Марго. Нужно было описать ей все, что произошло, все мои планы и надежды. Я собирался в деталях расписать ей, каким вижу наше будущее. Но я не мог не задаться вопросом, совпадут ли они с ее собственными жизненными планами? Она хотела спокойной жизни в провинциальном Портленде, а я предлагал ей мир, где каждый день — битва.

* * *

Первым «отстрелялся» Артур. Мне казалось, что он выполнил свою задачу с энтузиазмом и поразительной скоростью, словно мальчишка, которому поручили самое важное в мире дело. Парень явился ко мне уже в обед, сияя, с кучей газет и вырезанными объявлениями, аккуратно подшитыми в папку. Я быстро просмотрел варианты. Да, тут кое-что было интересное. Но цены, конечно, впечатляли… Не откладывая в долгий ящик, уже после обеда мы ехали в двух нанятых колясках в пригороды Нью-Йорка.

С нами ехал риэлтор по имени Джон Харрингтон — старый, седовласый джентльмен, похожий на сову в своем строгом, но старомодном сюртуке, из-под его шляпы торчали рыжие волосы. Он представлял собой живое воплощение чопорности и деловой хватки. Мы промчались по пыльным дорогам, минуя фермы и поля, постепенно удаляюсь от деловой суеты Нью-Йорка.

Первой остановкой стал Лонг-Бранч, в Нью-Джерси. Это был популярный морской курорт с шестидесятых годов. Воздух здесь был пропитан запахом соли и водорослей, а на побережье, поросшем чахлыми кустарниками, виднелись старые, потрепанные дома. Предлагаемое нам поместье было массивным, но каким-то усталым, словно старик, переживший свой расцвет. Главный дом из серого камня, с высокими окнами и башенками, был построен в семидесятые, и время оставило на нем свои неизгладимые следы. Крыша местами прохудилась, краска на стенах облупилась, а сад, некогда, вероятно, ухоженный, превратился в непроходимые джунгли. Кроме главного здания — никаких построек рядом не было. Парка тоже не наблюдалось.

— Владелец, — начал Харрингтон, словно заправский актер, представляющий декорации, — потерял все на бирже в девяносто пятом. Это место для него стало символом былой славы, которую он не может себе позволить. Хочет продать, чтобы расплатиться с долгами. Это идеальный вариант для постоянного проживания и приёма гостей. Цена — двести двадцать тысяч долларов.

Я пожал плечами:

— Может это место и подойдет для постоянного проживания, но я не думаю, что оно достойно тех приемов, которые я буду устраивать, — заметил я. — Слишком ветхое. Мне нужно что-то более монументальное.

Да, поместье было большим, но в нем не было ни одного признака жизни. Я заглянул в угольный сарай — там пол провалился. Мы покинули его место с легким сердцем.

Следующей остановкой был Монтаук, на Лонг-Айленде. Когда мы приехали туда, я сразу понял, что это совершенно другое место. Тут воздух был чище, а горизонт шире, был даже красивый маяк. Поместье называлось Гринвич. Три здания, семьдесят тысяч акров — большое.

— Этот место быстро становится новым пристанищем для состоятельных семей, которые хотят избежать суеты Нью-Йорка, но при этом иметь к нему удобный доступ, — объяснял Харрингтон, его пальцы скользили по карте. — Сюда переезжают брокеры с Уолл-стрит, банкиры. Им нужна приватность и пространство.

Главный особняк, построенный всего десять лет назад, был выполнен в модном тогда романском стиле с элементами Beaux-Arts. Он был из красного кирпича и серого камня, с резными украшениями, высокими арочными окнами и широкой верандой и большим помпезным крыльцом. Beaux-Arts означало наличие богатого декора, симметрии, использованием архитектурных элементов из разных эпох, особенно классицизма. Мы обошли здание — крыши из шифера, многочисленные трубы… Внутри были просторные, залитые светом комнаты и залы. Общая площадь дома составляла почти тридцать тысяч квадратных футов или больше двух с половиной тысяч квадратных метров, не считая подвалов. Много.

— Поместье принадлежит семье Сэндерс, — пояснил риэлтор. — Глава семейства получил наследство в Англии и решил вернуться на родину. Они не торопятся с продажей, но готовы рассмотреть предложение. Цена — триста тысяч долларов.

Морально я был готов к сумме, поэтому даже не поморщился. Мы обошли смежные здания — для прислуги, охраны, конюшню на восемь мест с угольным и каретными сараями.

Я внимательно слушал пояснения Харрингтон, и мое сердце сжималось от предвкушения. Это было то, что я искал. Не просто дом, а резиденция, которая соответствовала бы моему статусу. Здесь было всё, о чем я мечтал: и просторные залы для приемов, и библиотека, и место для моего кабинета. А самое главное — личный причал для яхт на побережье залива.

Я посмотрел на Харрингтона.

— Я беру его, — сказал я, не раздумывая.

Он удивленно посмотрел на меня, но тут же расплылся в улыбке.

— Вот так? Сразу и без торговли?

— Если собьете цену — пойдет в вашу комиссию. Сколько она у вас, кстати?

— Три процента.

Не хило… Похоже риэлтор что-то понял, залился опять соловьем.

— Вы не пожалеете, мистер Уайт. Это лучший выбор из всех возможных. Здесь рядом живет сам Корнелиус Вандербильт Второй! Железнодорожный король.

— Знаком с ним — кивнул я — Действительно, представительная локация.

Мы покинули его офис, но я все еще чувствовал энергетику этого места. Оно было пропитано силой и роскошью, и ждало нового хозяина, который вдохнет в него новую жизнь. И я был готов им стать.

* * *

Кузьму пришлось ждать долго. Я уже закрыл сделку по поместью, заказал мебель, проводку телеграфного и телефонного кабеля к Гринвичу — англичанин почему-то этим не озаботился. Даже получил смету — сколько будет стоить перевести отопление с каминов и печей на паровое и сделать электрическое освещение. Бюджет впечатлял. А Артур нанял фотографа — он снял все виды, основное здание и я послал фотокарточки Марго. Пусть морально готовится.

Как только объявился старовер, мы все вместе, с Артуром и охраной отправились смотреть офисные здания. С нами увязался даже мистер Дэвис, которого я сманивал возглавить нью-йорское отделение банка Новый Орегон. Тридцать тысяч долларов годового оклада до вычета налогов произвели на него сильное впечатление. Столько не платили своим управляющим ни Морганы, ни Голдманы.

Мы не стали арендовать экипажи, а отправились на Уолл-стрит пешком, чтобы по дороге Кузьма мог рассказать мне о своих наблюдениях. Нью-Йорк, в отличие от Орегона, никогда не спит, и его деловое сердце, Уолл-стрит, пульсировало с невероятной силой. Воздух был пропитан запахом денег, успеха и амбиций. Мы шли мимо зданий из серого и красного камня, которые возвышались над нами, словно горы. Тротуары были забиты людьми в строгих костюмах, которые спешили по своим делам, не замечая никого вокруг. Слышался грохот конных экипажей, крики газетчиков, гул разговоров. Кузьма, который привык к тишине и спокойствию дикой природы, выглядел среди всего этого великолепия немного потерянным, но держался с достоинством. Видно было, что уже привыкает. Не зря я его взял с собой в Нью-Йорк.

— Я осмотрел несколько зданий, Итон, — начал он, развязывая бечевку на папке. — Но, как ты и сказал, я обращал внимание на те, что продаются целиком, а не просто сдаются в аренду. Не знаю, насколько это соответствует твоим планам, но, по-моему, это лучше, чем каждый год искать новое место.

— Ты все правильно понял, — кивнул я — Арендатор может разорвать договор

Кузьма достал из папки несколько листов бумаги, на которых были нарисованы небрежные эскизы и сделаны заметки. Его почерк был аккуратным, но буквы плясали, словно он торопился. Он указал на первый лист.

— Это American Surety Building, — сказал Кузьма, и я поднял глаза.

Здание возвышалось над нами, словно колосс. Его двадцать один этаж, девяносто два метра в высоту, были поразительны. Оно было построено всего два года назад, но уже успело стать символом Нью-Йорка. Я почувствовал, как я сам, мой банк, моя империя, могут стать такими же. Здание было выполнено в строгом, монументальном стиле, с колоннами и резными украшениями, и выглядело так, будто было высечено из одного куска скалы. Внутри, как объяснил Кузьма, были самые современные лифты и система отопления.

— Владелец, господин Роджерс, продает его из-за разногласий с партнерами, — рассказывал Кузьма. — Они не сошлись во мнениях по поводу управления, и он решил уйти из бизнеса. Его доля, как мне сказали, составляет тридцать процентов, но он готов убедить других партнеров тоже продать доли если сторгуются по цене.

— Сколько? — коротко поинтересовался я

— Шестьсот двадцать тысяч.

Мнда…

— Внушительное здание, — пробормотал я, разглядывая входную группу. Там крутилась огромная круглая дверь.

Мы зашли внутрь, прошлись по этажам. Кого тут только не было… Страховые компании, банки, юридические конторы.

— Мне не нравится, что оно уже обжитое — подал голос Дэвис — Зато идет стабильный денежный поток по договорам. Арендный бизнес — сам по себе хороший. Кузьма мог бы им заняться.

Старовер вытаращил глаза на адвоката. Потом перевернул лист в папке, повел нас дальше.

— А это Equitable Life Building — мы подошли к старому зданию, похожему на почтенного патриарха. Оно было построено еще в семидесятые годы, и это чувствовалось. Его стены были из темного камня, а окна — узкими. Оно было не таким высоким, как American Surety, но внушало уважение своей историей. Это было первое офисное здание такого масштаба в Нью-Йорке, и в нем тоже уже было много арендаторов, которые, казалось, никуда не собирались уезжать.

— Это место с историей, — сказал Кузьма. — Он принадлежит семье, которая его построила, но сейчас они хотят вложить деньги в другие, более доходные проекты. Кажется, в прииски на Аляске.

Мы заулыбались. Гуггенхайм уже вложился…

— Цена ниже, чем у American Surety, на сто тысяч. Но там проблемы с перекрытиями. Понадобится ремонт.

Мы снова зашагали по улице. Артур был прав, когда говорил, что у Кузьмы острый глаз и чутье. Он видел не только красоту, но и практичность. Он не был риэлтором, но понимал, что мне нужно. Старовер перевернул последний лист.

— Тогда, может быть, Mills Building? — сказал он.

Мы прошли еще немного и остановились напротив здания, которое не было таким высоким, как American Surety, и не таким старым, как Equitable Life. Золотая середина. Оно было выполнено в строгом, но элегантном стиле, с высокими окнами и широким входом. Самое главное — оно находилось в непосредственной близости от Нью-Йоркской фондовой биржи. Был еще один огромный плюс. У Mills был стальной каркас из балок. А это значит, что здание можно надстраивать новыми этажами.

— Похоже, это то, что нужно, Кузьма, — сказал я, разглядывая ценники на бумаге. Полмиллиона. Кусается!

— Я знал, что тебе понравится, — сказал он, улыбаясь. — Владелец — один из первых банкиров Нью-Йорка, и он решил уйти на покой. Уезжает во Флориду.

— Как его зовут?

— Александр Гамильтон Второй.

Ого! Да эта семейка владеет Банком Нью-Йорка. Он кстати, потом станет ключевым в Федеральной резервной системе, а его директора будут занимать пожизненные должности в ФРС.

Я смотрел на здание, и в моей голове уже складывались планы. Я представлял себе, как на входе будет висеть вывеска «Банк Новый Орегон», как внутри будут работать наши клерки.

— Я хочу осмотреть его со всех сторон, — сказал я Кузьме.

Кузьма кивнул, и мы начали обходить здание. Вся наша компашка потопала за мной. Мы прошли по узкой улочке, которая отделяла Mills Building от соседних. Здесь уже не было той суеты, которая царила на Уолл-стрит. Людей стало меньше, и воздух был уже не таким чистым. Здесь пахло гнилью и чем-то еще, что я не мог определить. Я чувствовал, как атмосфера меняется, как будто мы перешли невидимую черту, которая отделяла мир богатства и успеха от мира нищеты и отчаяния.

Мы повернули за угол, и мои глаза сразу же уловили мрачную картину. Здесь не было тротуаров, а под ногами хлюпала грязная жижа. Сзади здания не было окон, только черные, грязные стены. Здесь не было дверей, только узкие, темные проходы. У помоек стояли бочки, из которых вверх вздымались искры и столбы дыма. Вокруг них тусовались подозрительные люди, их лица были скрыты в тени. Они были грязными, в рваной одежде, было много инвалидов.

Мой начальник охраны, Симерс, тут же напрягся.

— Мистер Итон, нам нужно уходить, — сказал он.

Я кивнул, но было уже поздно. Мы оказались в ловушке. Люди у бочек заметили нас. Наперерез нам вышла целая банда местных. От бочек тоже подтянулась толпа бродяг.

Мы были окружены.

Глава 18

Двое охранников начали расстегивать пальто, чтобы достать револьверы — я схватил их за руки. Уже поздно. Местные стоят почти вплотную, в руках у них дубинки, ножи.

— Забьют — тихо сказал я

Из толпы, которая окружала нас, вышел человек. Он был огромен, как медведь — выше Кузьмы, и выглядел так, будто сам вышел из каменного века. Его лицо было покрыто шрамами, а глаза, маленькие и злые, словно у свиньи, сверкали из-под нависших, густых бровей. Он был одет в рваную, грязную одежду, но даже она не могла скрыть его мощного телосложения. Что любопытно, на голове у него был модный, дорогой цилиндр с зеленой лентой. Ворованный? В руке «горилла» держал большой мясницкий нож, и ловко перебрасывал его из руки в руку, словно игрушку.

— Что, заблудились? — его голос был низким и хриплым. — Забрели не туда, куда надо? Проход по нашей улице платный, джентльмены. Скидывайте пальто, отдавайте бумажники и ботинки. И не сопротивляйтесь, а то будет хуже.

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как адреналин начинает бурлить в моих жилах. Никогда не был трусом и не собирался становиться им сейчас.

— Меня зовут Итон Уайт, — сказал я, и мой голос был твердым и уверенным. — Я — Шериф Юкона. Слышал?

Главарь рассмеялся.

— Шериф Юкона? — он выплюнул эти слова, как будто они были грязью. — Здесь, asshole, не Юкон, здесь Нью-Йорк. И здесь свои правила. Мы возьмем все, что нам нужно, а потом вы будете репортерам голыми рассказывать что-то о своих правилах. Богачей развелось…

«Гризли» сплюнул в снег.

— Наверное, вы сможете взять все, что вам нужно, — сказал я, — но перед этим мы многих из вас положим. Я предлагаю решить все один на один, — сказал я, и его глаза расширились от удивления. — Ты и я. Если ты победишь, мы отдадим все без драки. Если я, то вы уйдете, и больше никогда не будете нас беспокоить.

Толпа загудела. Главарь расхохотался, обнажив желтые зубы.

— Ну давай. Посмотрим из какого теста сделаны юконцы. Сдается мне, кровь у вас такая же красная.

— Да уж не голубая — сказал я, снимая пальто и отдавая его Артуру. Тот на меня смотрел широко раскрытыми глазами.

— Мистер Итон, не надо! — зашептал на ухо Симерс

— Их тут человек тридцать — также тихо ответил я — Даже если успеете достать револьверы, перезарядиться не дадут.

Люди отступили, образуя широкий круг. Охранники держались настороже, понимая, что дело может обернуться кровью.

Главарь сделал шаг вперед, нож сверкнул в тусклом свете фонарей. Он крутил клинок так умело, что сразу было видно — человек не раз пользовался им по назначению.

Я вздохнул. В руке у меня была только трость. Она всем казалась смешным оружием рядом с его ножом, но в нее был встроен клинок. Вот и пришел час, когда этот девайс должен пригодиться. Сработает? Выпишу премию Картеру.

Мы начали сходиться. Главарь шел медленно, раскачиваясь, играя ножом, будто дразня меня. Я понял, что у меня есть только один удар — уроки фехтования еще не начались, только-только нашли школу. Времени на вторую попытку не будет. Жаль, что шелковые жилеты, о которых мы говорили с Картером еще не были пошиты. Они бы мне пригодились.

— И ты здесь⁉ — я посмотрел за спину главаря, развел руками

«Гризли» купился на эту немудреный трюк. Оглянулся, я тут же щелкнул фиксатором, резко отбросил трость-ножны и сделал длинный выпад клинком. Всё случилось быстрее, чем успел подумать кто-либо. Главарь даже не успел обернуться. Клинок вошел ему прямо в сердце. Он издал хрип, нож выпал из руки, а сам он, взмахнув руками, повалился назад в грязный снег.

Толпа застыла. Я выдернул клинок, махнул им, сбрасывая капли крови. Поднял трость. В этот момент мои люди уже успели выхватить револьверы. Кузьма тоже. Симерс выстрелил в воздух. Грохот отразился от стен домов, и бандиты, мгновенно потеряв всю свою спесь, бросились кто куда.

— Хватит, — сказал я, когда Кузьма дернулся было следом. — Пусть бегут.

Артур подскочил ко мне, подал пальто.

— Это было невероятно!!

— Валим! — Кузьма был готов уже «смазать лыжи»

— Надо дождаться полиции, — решил я. — Это не Юкон. Здесь законы другие.

Главарь лежал на спине, глядя открытыми глазами в серое небо. Его лицо застыло в мертвой гримасе.

Я послал одного из охранников за полицией. Остальные держались близко, наблюдая за улицей. Люди выглядывали из окон, кто-то пытался подойти, но отступал, видя оружие. Собаки выли в переулках, кто-то хлопнул дверью, скрываясь внутри. Снег под ногами превращался в кровавую кашу — из «гризли» порядком натекло, а запах гари от выстрелов смешивался с вонью конского навоза.

Прошло не так уж много времени, прежде чем на улицу выехала повозка с фонарями. Полиция прибыла в составе детектива, лейтенанта и двух сержантов. Лошади сопели, сбивая копытами снег, фонари метались по стенам домов, вырывая из темноты лица зевак.

Детектив, невысокий, сухощавый человек с внимательным взглядом, наклонился над телом и сразу узнал его.

— Черт побери, — сказал он. — Да это же Патрик Мэллони. Мы его уже семь лет ловим. Особо опасный преступник. Убийца, грабитель, вымогатель. Ваша удача, что вы остались живы.

Сержанты переглянулись, один из них даже перекрестился, словно боялся, что мертвец сейчас поднимется. Второй присвистнул сквозь зубы и сказал вполголоса, что на голову Мэллони была назначена награда.

Лейтенант, высокий и плотный, снял перчатку и протянул мне руку.

— От имени департамента благодарю вас за то, что обезвредили этого человека, — сказал он. — У нас к вам никаких претензий. Только благодарность. Нью-Йорк стал чуть спокойнее.

Я пожал его руку. Его пальцы были холодны, но хватка уверенная. Он пригляделся ко мне внимательнее.

— Простите, сэр, но лицо ваше мне знакомо. Не вы ли тот самый шериф с Юкона, о котором писали газеты?

— Да, это я, — ответил я. — Мы недавно прибыли. Я осматривал здешнее здание, думаю о покупке. Хотелось убедиться, что место подходящее.

— Вы кажется заработали свое состояние на золотой лихорадке?

На лице полицейского появилось угодливое выражение.

— Да, это так.

Лейтенант кивнул, его взгляд метнулся к грязному снегу, к застывшему трупу, потом поднялся к небу. Он выдержал паузу, словно подбирая слова.

— Район непростой, — сказал он тихо. — Много таких, как Мэллони. Если хотите очистить кварталы вокруг вашего будущего здания, это можно решить.

Он не смотрел мне в глаза, всё больше косился в сторону и на серое небо, как будто ждал, что я сам пойму намёк.

Я достал из кармана конверт, заранее приготовленный для подобных случаев — у меня их с собой было семь штук и в каждый было помещено по триста долларов, вложил ему в ладонь. Он даже не открыл его, только сжал в пальцах и спрятал в карман кителя.

Его лицо заметно просветлело.

— Считайте, что вопрос решен, — сказал он уже более бодро. — Я пошлю людей, будут облавы, зачистим всё за неделю. Чтобы ни одного мерзавца не осталось.

Он обернулся к своим.

— Сержант, сбегайте к участку, приведите подмогу. Пусть завтра же начнут прочёсывать дворы и подвалы.

Один из сержантов торопливо зашагал в темноту.

Лейтенант достал визитку, протянул мне.

— Если будут вопросы или новые проблемы, обращайтесь. Решим всё быстро.

Я взял картонку, сунул во внутренний карман и едва сдержал усмешку. Внутри меня шевельнулась мысль: стоило бы попросить у него прайс-лист на услуги.

* * *

9 февраля 1898 года в газете New York Journal American «взорвалась бомба». Было опубликовано похищенное личное письмо испанского посланника в Вашингтоне де Ломе своему другу на Кубе. В нём президент США Мак-Кинли получил нелестную характеристику и был назван «дешёвым, угодливым политиканом». Ну и другие эпитеты в адрес Мак-Кинли тоже впечатляли. В воздухе отчетливо запахло жареным. Я как раз первый раз завтракал в своей новой столовой в Гринвиче. Прислуживал мне Джозайя, он же и принес утренние газеты. Прямо к кофе.

Я посмотрел на часы. Лег я поздно, много работал со справочниками и патентными журналами, делал выписки для работников бюро. Поэтому и проснулся поздно. На пустой желудок поупражнялся с рапирой, пострелял в тире, который мне на скорую руку построили в подвале. Сел завтракать поздно. И сразу понял важность новости про похищенное письмо. Это первый выстрел в еще необъявленной войне — четвертая власть готовит общественное мнение в Штатах. Я не помнил точно, когда взорвут крейсер Мэн, но было ясно, что это случится совсем скоро.

Банк Новый Орегон еще не начал полноценно работать — шли отделочные работы и ремонт в новом здании, но место на нью-йоркской фондовой бирже уже было куплено и даже арендованная комната в здании. Я срочно, по телеграфу связался с маклерами. Отдал приказ продавать с плечом векселя и бонды Испании, покупать долговые бумаги американского казначейства. Особенно большой заработок будет, если удастся вложить в биржевые спекуляции кредитные средства.

* * *

Раздав все поручения и проведя несколько встреч с банкирами Уолл-Стрит — идея ФРС продолжала будоражить их умы — я начал готовиться к поездке в Россию. Решил ехать один, инкогнито, без шумихи. Так сказать, на разведку. Надо было торопиться, пока не начались военные действия. И я должен был вернуться в Штаты до родов Марго в конце марта-начале апреля.

Маршрут вырисовывался такой. Из Нью-Йорка в Либаву, которая Лиепая, судном Русского Восточно-Азиатского пароходства. Десять суток. Дальше поездом из Либавы в Санкт-Петербург. Еще два дня с пересадками. Слава богу, никаких виз не требовалось, все, что нужно — получить заграничный паспорт. Дело это было муторное, но при наличии денег все решалось мгновенно. На столицу я отводил неделю. Еще на пару дней планировал заехать в Москву. Обратно тем же маршрутом — Питер, Либава, Нью-Йорк. На все про все месяц с небольшим.

Труднее всего было убедить Дэвиса с Артуром. Кузьме я вообще решил пока не говорить — он сто процентов сорвется посмотреть Россию. Пусть лучше занимается вопросами ремонта и переезда в новый офис. А вот новый директор нью-йоркского отделения Нового Орегона встал на дыбы:

— Совершенно невозможно, мистер Итон! Человек вашего положения просто обязан путешествовать с охраной, секретарями и слугами!

Что же… Ожидаемо.

— Мистер Дэвис, вы забыли откуда я родом. Дикий Запад и Юкон меня многому научили. И главное это не только выживать, но и маскироваться. Стоит мне отправиться официально, со свитой из слуг, охраны, как об этом мигом станет известно властям.

— Что же в этом плохого? — удивился Артур, который тоже активно выступал против моей стремительной поездки на Родину. Большей частью из-за того, что он сам не может поехать. Даже пригрозил раскрыть мои планы сестре. На что я ответил — вперед, Марго и так знает. Это было, конечно, преувеличением. Она знала о моем интересе к России, но без конкретики.

— Плохого в том, что это Россия — это огромный кладезь различных выгодных проектов. Но любое прибыльное дело там — сфера интересов Романовых. А они делиться не любят.

Перед глазами встал недавний отчет «Пинкертонов» об империи.

Центр всей системы — молодой государь. Но он… слаб. Агенты отмечают его чрезвычайную податливость влиянию двух женщин: вдовствующей императрицы Марии Федоровны и его супруги, Александры Федоровны. Он ищет у них одобрения, он выполняет их мелкие, капризные указания. Это слабость. И эта слабость создает вакуум, который жадно заполняют окружающие высокопоставленные аристократы. Но самое тревожное — начавшийся крен в мистицизм. В Царском Селе уже появилась какая-то Матронушка Босоножка, царская чета слушает ее бормотания часами. Кто поставляет этих юродивых ко двору? «Пинкертоны» выяснили. Это дело рук Великого князя Михаила Николаевича. Председатель Государственного совета, брат покойного Александра Второго, сам одержим всяческим мистическим бредом. Получается, что через старого мистика на самого царя оказывается влияние, которое невозможно проконтролировать и которое абсолютно иррационально. Это бомба замедленного действия. Распутин, который уже начал странствовать по стране, не даст соврать.

А государством тем временем правят Великие князья. Царь — лишь номинальный вершитель их воли. Они поделили империю на сферы влияния, как пирог.

Во главе этой «камарильи» Великий князь Владимир Александрович. Дядя царя. Командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа. Это значит, что в его руках — вся военная мощь столицы, да империи тоже. Элитные полки, вся охрана, весь гарнизон. Он — ключ к трону. Без его одобрения не поднимется ни один штык в Петербурге. Агенты отмечают, что сам Николай перед ним робеет, будто мальчишка. Владимир — честолюбив, умен, обладает железной волей. Он — столп, на котором все держится.

Противовес ему в Москве — его же брат, Великий князь Сергей Александрович. Генерал-губернатор первопрестольной. Жесткий, непреклонный консерватор, глава «русской партии». Антисемит и по слухам, не совсем традиционной ориентации. За что и был сослан отцом Николая в старую столицу. Москва — его личная вотчина, он правит ею единолично и часто вопреки указам из Петербурга. Он создал свой собственный, замкнутый мирок, где его слово — закон. Он — второй столп. Но столп, стоящий особняком.

И третий в этой компании — Великий князь Алексей Александрович. Генерал-адмирал. Хозяин русского флота. Он купается в роскоши, обожает светскую жизнь, ворует из бюджета так, что даже его братья удивляются. Флот стоит огромных денег, его боеготовность вызывает большие вопросы. Но он умело держится на плаву благодаря своему происхождению и близости к узкому кругу у трона. Великий князь отвечает за все, что связано с морем, и это направление, я уверен, является ахиллесовой пятой всей империи. Цусима все ближе и ближе.

Но это лишь видимая часть айсберга. Пинкертоны вписали в отчет еще одну влиятельную группу. Назвали их «немцы». Не подданные кайзера, нет. Свои, доморощенные. Русские подданные с немецкими корнями, которые опутали своими связями все ключевые посты в армии и министерствах. Они — тихая, невидимая империя внутри империи. Главный среди них — министр Императорского Двора барон Владимир Фредерикс. Хитер как лис, контролирует финансы двора, доступ к монарху, все протокольные вопросы. Через него проходят все аудиенции, все назначения. Он — швейцар у дверей власти, и он решает, кого пропустить, а кого вежливо отшить.

Фредерикса поддерживают с полдюжины генералов с немецкими корнями, а также целая плеяда высших чиновников. Все эти Корфы, Розены… Они связаны клановыми узами, браками, общей ментальностью. Их лояльность — двойственна. С одной стороны — присяга русскому царю, с другой — глубокая, культурная и родственная связь с Германией.

Такова картина. Молодой, слабовольный царь, находящийся под каблуком у жены и под влиянием матери, все глубже погружающийся в мистицизм. Реальная власть сосредоточена в руках его дядей — «Николаевичей» и «Александровичей». А под ними, как тихий, но прочный фундамент, лежит сплоченная каста «русских немцев», держащая в своих руках рычаги администрации и генералитета.

И это… это очень шаткая конструкция. Все зависит от их внутренних договоренностей и амбиций. Но то, что я точно понял из отчета — посторонним там места нет. Это было видно по представителям двух «контрэлит». Последнее десятилетие в империи начался мощный промышленной подъем. Большие деньги начали приносить железные дороги, банки, торговля… Сюда же можно добавить легкую промышленность. Большая часть отраслей оказалась под контролем старообрядцев и евреев. Казалось бы, деньги приносят власть. Но не в России. Тут власть передавалась по наследству и капиталы мало что значили. Ты можешь быть миллионером, но любой аристократ с голубой кровью может отходить тебя плеткой во время дорожного инцидента и ничего ему не будет.

Николай и слышать не хочет ни о каком ответственном правительстве, выборах, парламенте. Понадобится проигрыш в русско-японской войне, революция 5-го года, чтобы эта хоть немного поколебать эти представления о «богоизбранности» Романовых. Но будет слишком поздно.

Глава 19

Путешествие из Нью-Йорка в Россию было долгим, но я не жаловался. После всей суматохи последних недель, перестрелки, деловых встреч, я чувствовал себя измотанным. Я нуждался в тишине и покое, и океан должен был дать мне это. Пароход «Царь» был настоящим плавучим дворцом. Предтеча «Титаника» поражал своим размером, мощью, роскошью. Я плыл первым классом, и моя каюта была больше, чем моя спальня в Гринвиче. Она была обставлена дорогой мебелью, с широкой кроватью со специальными поручнями, позолоченной люстрой и большим иллюминатором, из которого открывался вид на бескрайний океан. Я чувствовал, как напряжение, которое я накопил за последние месяцы, начинает покидать меня.

К моему удивлению, погода была прекрасной. Я ожидал зимнего холода, штормов, но небо было чистым и голубым, светило солнце, а волнения практически не было. Каждое утро я выходил на палубу, и легкий ветерок, наполненный запахом соли, обдувал мое лицо. Принимал солнечные ванны, прогуливался. Я часто стоял у фальшборта, смотрел на горизонт, и чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Я ехал домой! Да, это была не моя Россия будущего — я это четко понимал. Но что-то неуловимое, какая-то врожденная ментальность — пела внутри. Я взял с собой подшивку русских газет из публичной библиотеки Нью-Йорка, изучал жизнь страны, ее так сказать «пульс». Продовольственные проблемы в губерниях, письмо Льва Толстого редактору «Русских ведомостях» о положении крестьян, обсуждение дела Дрейфуса и бегство писателя Золя в Англию — передовая общественность в России возмущалась действиями французских властей.

Пароход был полон людей — здесь были богатые купцы, аристократы, дипломаты, все они ехали в Европу по своим делам. Вечерами мы собирались в большом обеденном зале, который был украшен хрустальными люстрами и колоннами в греческом стиле. За ужином играл струнный квартет, и их музыка, нежная и мелодичная, дополняла атмосферу роскоши и уюта. Капитан, тучный мужчина с седыми усами, приглашал самых видных пассажиров за свой стол, и я был одним из них. Мы обсуждали политику, экономику, культуру, и я чувствовал себя естественной частью этого высшего общества.

Именно на палубе я впервые увидел её. Погруженный в свои мысли, я брел по прохладному настилу, подставив лицо соленому ветру, который уносил ненужные мысли, оставляя лишь ощущение свободы и легкой, почти детской безответственности. Как вдруг — порыв. Не просто ветер, а настоящий шквал, сорвавшийся с просторов океана. И этот порыв выхватил из ниоткуда маленькое, изящное чудо — белую шляпку с вуалью. Словно экзотическую птицу, сорвавшуюся с перил и полетевшую в сторону океана. Я инстинктивно среагировал, перегнувшись через фальшборт, протянув руку. Мои пальцы, казалось, всего на мгновение коснулись шелковой ткани, но этого было достаточно, чтобы я почувствовал её тонкость. Схватив шляпку, и в тот же момент почувствовал, как кто-то тянет меня за рукав. Чуть не потеряв равновесие, я сумел выпрямился — перед глазами была синий бездонный океан, в который чуть не отправился по собственной глупости.

— Боже, я так испугалась! — послышался нежный голос.

Передо мной стояла молодая женщина, и её глаза, цвета морской волны, были полны тревоги. У неё было овальное лицо, с тонким, аристократическим носом и пухлыми, чувственными губами. Кожа была бледной до прозрачности. То, что американцы называют «pale». Волосы, каштановые, были собраны в сложную прическу, но несколько прядей выбились из под заколок, и я почувствовал, как они пахнут чем-то свежим, цветочным. Она была одета в элегантное синее платье, и её фигура, высокая и стройная, казалась воплощением изящества. Даже бесячий бант-турнюр, что нынче носили женщины на пятой точке — не вызывал раздражение. Может потому, что у нее он смотрелся уместно?

— Вы ее поймали, я так благодарна вам!

— Это пустяки, — ответил я, и мой голос был немного хриплым. — Я не мог позволить такой красивой шляпке утонуть. Мы не представлены. Я…

— … Итон Уайт, не так ли? — спросила она, поправляя локон волос. И это было так эротично…

— Как вы…

— Читаю газеты — она улыбнулась. — Я — Беатрис Ченлер, актриса. Еду в Лондон на гастроли.

— Большая честь познакомиться с вами — проговорил я, щелкнул крышкой часов. — Никогда не понимал этого английского «файв о клок», но в верхнем салоне сейчас начинается чаепитие.

— О вы опасный человек, мистер Уайт — актриса засмеялась — Не успели стать моим спасителем и сразу зовете на чай!

Я почувствовал, как уголки моих губ непроизвольно поползли вверх. Эта женщина говорила не выученными светскими любезностями, а как будто продолжала некую начатую где-то в ее голове игру. Но в этом во всем было что-то завораживающие. Как она поправляла спасенную шляпку на голове, снова заправляла беспокойный локон…

— На какой спектакль вы порекомендуете мне пойти, чтобы познакомиться с вашим талантом? — продолжил я светскую беседу уже за чаем.

Мы устроились в уютном салоне у иллюминатора. Стекло было слегка запушено солеными брызгами, за которыми простиралась бескрайняя, серая от ветра водная гладь. Беатрис, отхлебнув ароматного чаю с бергамотом, поставила фарфоровую чашку на блюдце с тихим звоном.

— Вы просто обязаны сходить на «Циркачку», мистер Уайт, — произнесла она, и ее глаза заискрились неподдельным энтузиазмом. — Это не просто музыкальная комедия. Это взрыв энергии, смеха, немного грусти и, конечно, моя лучшая роль. Я играю девушку, которая всех дурачит, притворяясь утонченной аристократкой, а на деле она — ловкая акробатка, умеющая ходить по проволоке и жонглировать правдой с одинаковой легкостью.

Она говорила увлеченно, ее руки слегка жестикулировали, рисуя в воздухе невидимые образы. Казалось, она уже не здесь, в тихом салоне, а там, на залитой светом рампы сцене.

Я наблюдал за ней, за этой игрой красок на ее лице, и не мог удержаться от улыбки.

— Знаете, мисс Ченлер, — начал я, делая паузу, чтобы усилить эффект. — Мне посчастливилось стать свидетелем одного импровизированного спектакля уже сейчас. Прямо на палубе.

Она наклонила голову набок, с любопытством щуря свои морские глаза.

— Неужели? И что же это было?

— О, это была потрясающая сцена, — мои губы тронула усмешка. — Называлась она, если не ошибаюсь, «Побег от прекрасной актрисы собственного аксессуара, или, как шляпка-предатель решила уплыть в океан в одиночку». Главная роль была исполнена с неподдельным испугом, граничащим с отчаянием, а затем — с блестящим облегчением. Публика, правда, была немногочисленна, но впечатлена невероятно.

Беатрис фыркнула, попыталась сохранить серьезность, но ее губы предательски дрогнули.

— Вы забыли упомянуть второстепенного персонажа, — парировала она, приподнимая бровь. — Какого-то прохожего джентльмена, который с непозволительной ловкостью поймал мою «предательницу» и почти присвоил его себе, потребовав затем выкуп в виде чаепития. Очень двусмысленный персонаж, я бы сказала. Антигерой.

— О, прошу прощения, — я сделал вид, что задумался. — Вы абсолютно правы. Но, возможно, этот «антигерой» был просто скрытым поклонником вашего таланта? И воспользовался случаем, чтобы завладеть не просто шляпкой, а реликвией с первого, приватного представления мисс Беатрис Ченлер.

Она рассмеялась, и это был самый искренний звук за весь день.

— Вы опасный человек, мистер Уайт. Вы превращаете побег моей шляпки в поэму. У вас явно есть художественный вкус — боюсь представить, как вы воспримите «Циркачку».

Я глубоко вздохнул, мысленно одернул себя. Что ты делаешь, Итон… У тебя Марго, скоро родится сын. Или дочь. А ты строишь глазки актрисе. Она, кстати, тоже. И ведь видит кольцо на пальце! У самой, кстати, нет. Вообще с драгоценностями дефицит — только бриллиантовые сережки в ушах. Но камни маленькие, еле видно.

— После столь яркого пролога главное представление просто не может разочаровать, — я отпил чаю, глядя на нее поверх края чашки. — Итак, я принимаю ваше приглашение. С одним условием.

— Каким же? — она смотрела на меня с ожиданием.

— После спектакля вы покажете мне театральное закулисье. Всегда мечтал побывать… — тут я замешкался, пытаясь сообразить, где именно я мечтал побывать

— В гримерке актрис? — засмеялась Беата

Она еще и остра на язычок. С такой женщиной мужчина всегда чувствует себя в тонусе.

— Договорились, — смилостивилась девушка, протянула мне руку. Я на мгновение коснулся ее кончиков пальцев, чувствуя легкое, электрическое тепло. — Готовьтесь быть покоренным, мистер Уайт. И на сцене, и за ее пределами.

* * *

На следующий день мы снова встретились. Гуляли по палубе, разговаривали о книгах, о музыке, о жизни. Я чувствовал, как она меня понимает, как она видит во мне не только банкира, но и человека, который ищет свое место в этом мире. Она была моей родственной душой. И это было опасно. Я знал, что я не могу позволить этому чувству развиваться и должен был остановиться, пока не стало слишком поздно.

— Вы любите театр? — спросила она за обедом. Несколько купюр в руку дворецкого и нас сажают за один стол, рядом.

— Даже не знаю, что ответить, — пожал плечами я. — У меня никогда не было возможности погрузиться в мир Мельпомены. Если вы читали газеты, то знаете мою историю

— Ковбой с Дикого Запада — кивнула девушка — Шериф Юкона… Но никогда же не поздно заглянуть на Бродвей. Тем более с вашими деньгами… Вы там сможете купить все театры оптом.

Мы посмеялись, я объяснил почему путешествую инкогнито.

— Никогда бы не подумала, что у вас русские корни.

За десертом разговор зашел об актерской профессии. О ее плюсах и минусах.

— Это не профессия, — Беата покачала головой. — Это — жизнь. Ты живешь на сцене, чувствуешь все, что чувствует твой персонаж. Ты умираешь, ты любишь, ты ненавидишь. Ты можешь быть кем угодно, и это самое прекрасное в мире.

Я улыбнулся. Она была права. Жизнь — это театр, и я был одним из актеров. Я играл роль банкира, магната, но внутри меня все еще жил совсем другой человек, который не боялся рисковать ради своей страны, бороться за лучшее будущее. Ужасы начала 20-го века не были предначертаны России со стопроцентной вероятностью. Были десятки развилок, где все могло пойти иначе, не так трагично.

Так мы провели несколько дней. Вместе завтракали, обедали, ужинали, гуляли по палубе, разговаривали о жизни. Я подарил Беатрис новую книжку Лондона с его юконскими рассказами — она только-только вышла и у меня был вариант с подписью автора. Разумеется, то там, то здесь угадывалась моя фигура в сюжете, хотя Джек и дал моему персонажу псевдоним.

— Это правда, что в Доусоне были женщины, которые добывали золото? — поинтересовалась актриса, пролистав книжку

— И даже подростки. А еще негры, индейцы…

— Настоящий Вавилон!

Наконец, мы прибыли в Саутгемптон. Пароход замедлил ход, и я увидел, как на берегу мелькают огни порта. Я чувствовал, как мое сердце сжимается.

— Я должна идти, — сказала она, и её глаза были полны слез. — Я так благодарна вам, Итон. Вы — один из самых интересных людей, которых я когда-либо встречала.

— Вы тоже, Беатрис, — ответил я, и мой голос был хриплым. — Обещаю прийти на вашу следующую премьеру!

Я поцеловал ее руку, почувствовал, как она дрожит. Она поцеловала меня в щеку, и я почувствовал, как её губы, мягкие и нежные, обжигают мою кожу. Она отвернулась и пошла к трапу. Я смотрел ей вслед до тех пор, пока она не пропала в толпе встречающих.

— Берегите себя, Беатрис, — прошептал я. — И не теряйте шляпку.

* * *

Когда пароход начали выталкивать на рейд буксиры, я чувствовал себя одиноким. Я смотрел на горизонт, и мне казалось, что я потерял что-то важное. Взяв себя в руки, настроился на то, что должен забыть актрису. У меня есть своя семья. Увы образ Беаты, её голос, её улыбка, все это продолжало жить в моей голове…

Путешествие продолжалось, но погода резко изменилась. Небо, которое было чистым и голубым, стало серым, тяжелым. Появились огромные, злые волны. Пароход начал качаться, словно игрушечная лодка в ванне. Сразу после Канала, начало штормить. Не так, чтобы сильно, но прилично.

Шторм продолжался несколько дней. Я не мог ни спать, ни есть. Я просто лежал на кровати, чувствуя, как меня бросает из стороны в сторону. Чтобы занять себя, читал о том, как устроена патентная система в России. Как выдаются привилегии, как быстро…

Наконец, шторм закончился, мы вошли в Балтийское море. Еще несколько дней и я увидел, как вдали появляется земля. Пароход медленно вошел в гавань. Внутри меня все замерло в ожидании. Передо мной разворачивалась другая, неизвестная мне часть света.

После швартовки, в салон вошел офицер. Высокий, подтянутый, с аккуратной русой бородкой. Он был облачен в темно-зеленый мундир пограничной стражи, в руках фуражка и портфель. Его взгляд был спокойным и цепким, он обводил каждого пассажира, словно изучая, взвешивая. За ним следовали два таможенника в синей форме с золотыми пуговицами. Они держались подчеркнуто вежливо, но их взгляды не упускали ни одной детали: от формы шляп дам до моих золотых запонок.

— Господа, прошу вас приготовить ваши паспорта и декларации, — произнес офицер на чистом английском.

Первым он подошел ко мне, остановился напротив. В его глазах читалось любопытство, смешанное с подозрением. Мне казалось, он оценивал меня, как опасного хищника. Что, в принципе, было недалеко от истины.

— Сэр, не будете ли любезны предъявить ваши документы? — он протянул руку.

Я достал из внутреннего кармана сюртука свой американский паспорт, офицер внимательно изучил его, переводя взгляд с описания внешности на мое лицо, затем обратно.

— Цель вашего визита в Российскую империю? — снова последовал вопрос на английском.

— Торговля, — ответил я, но уже на русском.

Его лицо изменилось, в глазах мелькнуло удивление.

— Простите? — он тоже переспросил по-русски.

— Я сказал — торговля, — повторил я, еще более отчетливо, — Еще планирую переговоры с банками.

Таможенники, что стояли за его спиной, тоже заметно оживились.

— Откуда у вас такой чистый русский? — спросил офицер, теперь его тон стал гораздо менее формальным, но все еще оставался настороженным.

— Жизнь заставила, — я улыбнулся, — приходилось вести дела с русскими староверами на севере.

Он кивнул, словно удовлетворившись ответом, перелистал паспорт, поставил на свободном от пометок поле неразборчивый штамп.

— Добро пожаловать в Российскую империю, мистер Уайт. — Он вернул мне паспорт.

— Спасибо, господин офицер. — Я спрятал документ в карман. — Могу я задать один вопрос? Поезд до Петербурга отправляется завтра утром. Где мне лучше остановиться? Есть в городе приличные места?

— В городе несколько гостиниц. — пограничник задумался. — Советую вам гостиницу «де Франс» на проспекте Его Величества Императора Александра II. И там есть кухня, которая считается одной из лучших в губернии.

— Благодарю вас.

Я взял свои саквояжь, чемодан, таможенники лишь мельком заглянули в них, словно убедившись, что там нет ничего подозрительного, и пропустили меня. Покидая салон, я почувствовал на себе их взгляды. Удивление было осязаемым — американец, да еще и знающий язык. Это было странно и необычно для них.

Наконец я сошел по трапу на пристань. Запах угля и соленого ветра ударил в ноздри, смешиваясь с запахами рыбы и смолы. Я остановился, впечатленный.

Перед глазами стояла Либава, главные морские ворота империи на западе, и здесь кипела жизнь, как в муравейнике. Лес мачт и дымовых труб: у причалов теснились десятки судов — изящные парусные клиперы, которые казались живым приветом из прошлого, уступали место грозным пароходам с черными дымящими трубами, грузовым шхунам и баржам. Скрипели краны, грохотали колеса телег, сотни людей двигались в нескончаемом потоке: матросы в черных бушлатах, купцы в строгих сюртуках, рабочие в грязной одежде, что-то кричащие на своих языках.

Если приглядеться, можно было заметить, что порт активно расширяется. Слева велось грандиозное строительство Военного порта Императора Александра III — проекта национального масштаба. Тысячи рабочих, словно муравьи, возводили молы, доки и укрепления. Это был символ растущей военной мощи России, ее амбиций на Балтике, ее желания утвердить себя как великую морскую державу.

Пройдя по пристани, я нанял извозчика. Он был старым, усатым, в потертой фуражке. Он говорил с сильным акцентом, смешивая немецкие и латышские слова с русскими, но я его понимал.

— Куда едем, господин? — спросил он, помогая мне разместить багаж.

— В гостиницу «де Франс», — я отдал ему свои саквояжи.

— О-о, это хорошее место. — Он довольно закивал. — Но дорогое. Дерут втридорога.

Я забрался в повозку, и мы поехали. Улицы были вымощены булыжником. Каждое колесо отскакивало от камней, издавая приглушенный стук. Старые дома с черепичными крышами жались друг к другу, вывески на латышском и немецком языках пестрели на фасадах. Русских вывесок было мало, они терялись в этом калейдоскопе.

— Вы из России, господин? — спросил меня извозчик.

— Из Америки.

— О-о, — он удивленно присвистнул. — Далеко забрались.

Мы доехали до гостиницы, и я расплатился с ним, дав щедро на чай. У входа меня встретил швейцар в строгой ливрее, который, узнав, что я американец, заговорил со мной на английском. Но я собирался говорить на русском, чем вызвал уважительный взгляд и всемирную помощь — вокруг меня закрутился хоровод носильщиков, половых, лакеев. Все по высшему классу.

Мой номер оказался с двумя комнатами, окна гостиной выходили на проспект Императора Александра II. Оставив вещи и умывшись, я решил прогуляться по городу.

Спустившись по лестнице, я вышел на центральную улицу. Толпа здесь была плотной, смешанной. Больше всего было латышских рыбаков и рабочих в грубых суконных куртках и высоких сапогах, что-то бурно обсуждавших между собой. Их шипящая речь была непривычна для моего слуха. Рядом с ними сновали немецкие купцы и ремесленники, одетые в строгие костюмы, их выправка была безупречной. Они явно составляли элиту города, это было видно сразу — по их гордой осанке, по тому, как они с презрением смотрели на простых латышей. Я видел и русских — но их было немного: чиновники в казенных сюртуках, офицеры и моряки в мундирах, что выделялись на фоне толпы. Они держались особняком, словно чувствовали себя чужими на этом празднике жизни.

Я прошел до набережной Либавского канала, где были расположены склады и пакгаузы. Запах рыбы был здесь особенно сильным, смешиваясь с запахом смолы и дуба. Канал был забит лодками, а на берегу лежали сети и рыбацкие снасти. Я смотрел на все это, и мне стало ясно. Этот город, этот порт, все это очень номинально принадлежало России. Настоящие хозяева здесь — немцы. Они владеют банками, торговыми домами, верфями. И в случае войны — они легко переметнутся на службу кайзеру.

Глава 20

Поезд, словно могучий зверь, тяжело пыхтя, вырывался из объятий Либавы, оставляя позади сумрак портовых доков и соленый ветер Балтики. За окном купе первого класса, куда я недавно переместился после утомительного пути морем, проносились бесконечные, заснеженные равнины, усыпанные редкими деревнями. Деревянные избы с крышами, словно присыпанными сахарной пудрой, мелькали в окне, сменяясь темными еловыми лесами, укутанными в белый саван. Воздух в вагоне, хоть и был несколько спертым от угольного дыма, казался спасительно теплым. Я сидел у окна, наблюдая за этим чужим, но каким-то до боли знакомым пейзажем, и ощущал странное предвкушение. Россия. Моя Родина. Точнее не так. Почти Россия! Курица не птица, Прибалтика — не заграница.

Мое купе, предназначенное на двоих, на удивление оказалось пустым. И это было отлично — у меня было время закончить читать отчет по патентной системе Российской империи и разобрать телеграммы, что я получил из Штатов перед отъездом. Поезд медленно набирал ход, равномерное покачивание убаюкивало, погружая в легкую дрему. Я пытался сделать одновременно две вещи — побороть сон и отогнать образ Беатрис Ченлер. Ее смех, «игра на публику», ее глаза, ее тонкий аромат, который, казалось, все еще витал вокруг меня. Глупо. Непростительно. Мне нельзя было так отвлекаться.

Решительно запретив себе думать о Беате, я начал вчитываться в телеграммы. Ожидаемо Марго сильно обо мне беспокоилась, ругалась за этот несогласованный визит «инкогнито» в Россию. Ничего, из Питера я ее успокою дополнительно. Беременность протекала беспроблемно, супругу даже перестало тошнить. Это было из плюсов. Из минусов, тетушка продолжала пить кровь Марго. Она требовала, чтобы Артур вернулся домой из «богопротивного Нью-Йорка». Дескать, чему он там научится и какие болезни подхватит… Наследника Корбеттов надо поступать в университет, подыскивать подходящую партию для женитьбы. С последним было не поспорить. Артуру надо учиться, да и женить его было бы не лишним.

Пометил себе в еженедельнике заняться этим сразу после возвращения в Штаты.

Из Нью-Йорка тоже было много сообщений. Телеграфировали все — директор банка, Артур, Кузьма… Последний был обижен, что я не взял его с собой, но послушно отчитывался о новоселье в офисе, окончании ремонта. Банк и брокерская контора начали работать, принесли мне первые серьезные деньги. На утоплении крейсера Мэн мы продали в короткую бумаг правительства США на семь миллионов долларов на Нью-Йорской фондовой бирже. Добавили на понижение еще три миллиона на объявлении войны. Векселя и бонды снизились на шесть процентов, это принесло нам почти пятьсот тысяч долларов чистой прибыли. Мой приказ выкупать бумаги в длинную после падения удивил мистера Дэвиса. В Штатах никто не верил в быструю победу американцев в войне — готовились к затяжному конфликту. Но я то знал, что испанцы сольются очень быстро, уже к августу. Так что можно уже продавать в короткую и их долговые бумаги тоже. Но для этого нам нужно открыть представительство в Европе. Я подумывал насчет Лондона. Все-таки финансовый центр мира…

Если все пойдет по известному мне сценарию, то Испания потерпит сокрушительное поражение, ее «акции» полетят вниз. Тут можно заработать пару тройку миллионов. И мне надо составить четкие инструкции нью-йоркским «орегонцам».

Спустя несколько часов, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежно-розовые и сиреневые тона, я решил пройтись по поезду, размять ноги. Да и есть уже хотелось. Зашел в вагон-ресторан и глаза полезли на лоб. Почти половина вагона — чернецы в рясах. В поезде ехал архиепископ. Его я узнал по длинной синей рясе, белому клобуку на голове и панагией на груди. Рядом с ним сидели иподъяконы, келейники… А место то и нет! Выходит, останусь без ужина?

Официант, заметив меня, засуетился, подошел к пожилому священнику, сидящему отдельно за правым столиком. Они о чем-то быстро переговорили, тот кивнул.

— Прошу сюда, ваше степенство-с! — официант указал на свободное место рядом с батюшкой — Сейчас принесу меню.

Священник внушал. Мощная фигура, облаченная в черный подрясник, седые волосы, собранные в косичку, густые брови из под которых почти не было видно глаз. Образ дополняла длинная борода «соль с перцем».

Я представился американским негоциантом, объяснил, что еду в Питер по делам. Священник назвался настоятелем Морского собора в Либаве протоиереем Михаилом. Он путешествовал в свите архиепископа Рижского и Митавского Арсения. Тот торопился попасть на собрание Синода, которое состоится уже послезавтра.

— Не дай Бог, какая задержка — тяжело вздохнул Михаил — Позору не оберемся.

И тут же перевел разговор на меня. За закусками пришлось объяснять откуда я знаю русский — история про староверов священника сразу насторожила, но он удержался от негатива. За главным блюдом — обсудили мое имя. Как оказалось, Итон это один из вариантов написания еврейского имени Эйтан (или Этин), которое означает «твердый», «крепкий».

— У нас тоже есть свои твердые — заметил Михаил — Евстахии. Есть у нас в храме келейник с таким именем.

За десертом и чаем обсудили Америку.

— Диковинная земля — поинтересовался священник — Говорят, там все стремятся к богатству, к золоту. Вот и вы, должно быть, за тем же самым? За земными сокровищами?

— Золото — лишь средство, владыка. Инструмент. Важно, для чего ты его используешь. И как.

— Мудрые слова. Но многие забывают об этом, гонясь за златом, как за призраком. Душа человеческая стремится к небесному, а тело приковано к земному. Отсюда и все страдания.

Принесли меню. Я попросил еще чаю и сушек. Прямо век их не ел, щелкал будто семечки.

— Вот и вы, молодой человек, — продолжил Михаил, — судя по всему, много повидали. В глазах ваших — и тоска, и огонь. Неужто не нашли успокоения в земных делах?

— Я, батюшка, свой путь ищу. Тянет меня на Родину, душой. А умом то понимаю, я совсем другой, может и не примет меня Россия. Или чего уж там… Я ее не приму. Поезжу по торговым делам, посмотрю, разузнаю все. Глядишь врасту потихоньку.

Михаил внимательно посмотрел на меня, его взгляд словно проникал в самую суть.

— И что же вы хотите сделать для Родины? В чем видите ее нужду?

Я помедлил, обдумывая слова. Не хотелось говорить банальностей, но и слишком откровенничать было опасно.

— Батюшка, империя наша огромна. Но она, мне кажется, немного, как бы это сказать, неустроена. Да и отстала. В технологиях, в промышленности. В то время как на Западе каждый день появляются новые изобретения, которые меняют мир, здесь…

— Здесь мы храним дух, молодой человек! — священник слегка повысил голос. — Запад погряз в своей суете, в погоне за новыми игрушками. Там забывают о душе, о Боге. Мы же храним истину. Наша миссия — в сохранении веры предков.

— А разве развитие не может быть и духовным, и материальным одновременно? — мягко возразил я. — Разве не можем мы строить храмы, развивать науку, создавать новые заводы, чтобы люди жили лучше, чтобы они не голодали, чтобы у них было больше времени для молитвы, для духовного роста?

Михаил задумался, поглаживая бороду.

— Истина в ваших словах есть. Но мир сей полон соблазнов. Технологии могут быть и во благо, и во вред. Как и деньги. От того, в чьих руках они находятся, зависит и их предназначение. Вы, Итон, кажется, обладаете достаточным разумением, чтобы не пасть жертвой соблазнов.

— Я стараюсь, владыка. Но я вижу, как прогресс меняет жизнь. Железные дороги связывают огромные пространства, телеграф передает вести мгновенно, электричество освещает города…

Мы еще некоторое время говорили о роли веры в современном мире, о месте России среди других держав. Священник, хоть и был консервативен, не отвергал прогресс полностью. Он лишь настаивал на том, чтобы он не затмевал духовные ценности. В его словах чувствовалась глубокая убежденность в предназначение России, в ее особый путь. Он видел в западных новшествах лишь внешний блеск, который может ослепить, но не дать истинного света.

Рассказывая про положение православия, отец Михаил открыл мне много любопытного. Царь целиком и полностью в вопросах веры доверяет обер-прокурору Синода Победоносцеву. Тот управляет церковью жесткой рукой, без его согласия не может быть назначен ни один епископ или архиепископ. Контроль простирается вплоть до игуменов и игумений монастырей. С церкви берутся налоги!

— Разве такая… спайка церкви и государство есть благо для страны? — поинтересовался я осторожно у Михаила. На что получил целую лекцию о состоянии дела в православии. Начиная с момента упразднения патриаршества Петром I. Священник внутри явно осознавал тупиковость ситуации с Синодом, но вслух разумеется, говорил иное.

Наконец, ужин подошел к концу. Я поблагодарил за беседу.

— Будьте осторожны в столице, Итон, — сказал мне на прощание Михаил. — Там много соблазнов, много суеты. И не всегда все так, как кажется. Храни вас Господь.

Я вернулся в свое купе, где уже горела керосиновая лампа, отбрасывая мягкий желтый свет на стены. Слова священника все еще звучали в ушах. «Не всегда все так, как кажется». Да, он был прав. И это относилось не только к духовным, но и к земным делам.

Я достал из саквояжа стопку бумаг — отчет патентных поверенных, который я получил еще в Нью-Йорке. Он был на английском, но я быстро переключился на него, отгоняя мысли о соблазнах. Самое то, чтобы отвлечься.

Отчет начинался с общей картины: к 1898 году Российская империя подошла с 22 тысячами выданных патентов, занимая 12-е место в мире. С одной стороны, цифра звучала неплохо, свидетельствовала о развитии, о попытках идти в ногу со временем. Но затем следовала статистика, которая била наповал: 82% этих привилегий получили иностранцы, и лишь 18% — отечественные изобретатели. Эта диспропорция сразу бросалась в глаза. Для меня же, с моими миллионами долларов, это была не проблема, а скорее возможность. Огромная возможность.

Патентное право регулировалось «Положением о привилегиях на изобретения и усовершенствования» 1896 года, а экспертизу заявок проводил Комитет по техническим делам. Это звучало вполне современно, но до тех пор, пока я не погрузился в детали. Заявка подавалась в МВД, рассматривалась на предмет «пользы для государства», потом в Госсовет, потом «факсимиле императора». Долгий, многоступенчатый процесс, в котором каждое звено могло стать узким местом.

Я закрыл отчет, отложил его в сторону. Картина была ясна, как божий день. Российская империя, несмотря на все свои размеры и амбиции, была в значительной степени бюрократическим государством, где формализм и личное влияние доминировали над прагматизмом и эффективностью. Ее патентная система, хоть и пыталась имитировать западные образцы, на деле служила лишь инструментом для обогащения иностранных инвесторов и тех, кто умел «влиять» на «столоначальников» и «камергеров», которые проталкивали заявки. Иностранцы, такие как Эдисон, Пастер и другие заработали большие деньги, в том числе и в России благодаря местным привилегиям. А отечественные же изобретатели, такие как Жуковский, Лодыгин богачами не стали.

Но именно в этом я видел свою возможность. По паспорту я был иностранцем, у меня были средства на подкуп столоначальников и я знал, как работает этот мир, и как обернуть его слабости в свою пользу.

За окном была полная темнота. Поезд мчался вперед, унося меня к Петербургу. Городу, который должен был стать следующей ареной моей игры.

* * *

Родина встретила меня не ласково. Мелкий холодный дождь, переходящий в снег, низкая облачность… Я вышел из вагона на платформу, вдохнул влажный, холодный воздух. Запах угольного дыма забивал все — я даже закашлялся. Варшавский вокзал, огромный и шумный, гудел голосами, стуком колес, шипением пара. И везде говорили по-русски! С оканьями, аканьями, северными напевами… Но по-русски.

Я остановился, оглядываясь. На мне было добротное, строгое пальто, шляпа-котелок, перчатки, в руках верная трость. Ничего кричащего, ничего, что выдавало бы могло меня выдать — я стремился к полной анонимности. При этом четко понимаю, что те, кому надо по должности — рано или поздно узнают о визите. Лучше, конечно, позже.

Через мгновение, словно из ниоткуда, передо мной появился человек. Невысокий, крепко сбитый мужчина лет сорока, одетый в добротный, но неброское полупальто темного сукна. Его лицо было бледным, безулыбчивым, а глаза, серые и острые, постоянно скользили по толпе, словно выискивая что-то знакомое. Единственное украшение на лице были маленькие усики, кончики которых глядели вверх. На голове — строгий котелок.

— Мистер Уайт?

— Да, это я, — ответил я по-русски.

Мужчина слегка приподнял котелок.

— Меня зовут Дмитрий Волков. Господин Пинкертон послал насчет вас телеграмму. Рад, что вы прибыли без приключений. Насчет багажа — я распорядился.

Он кивнул в сторону носильщика, который уже подхватил мой чемодан, и указал на выход. Мы пошли по платформе, протискиваясь сквозь толпу пассажиров, рабочих, извозчиков.

Темный, полуоткрытый экипаж, с кожаными сиденьями, уже ждал нас у выхода. Две лошади, вороные, с густой шерстью, тяжело дышали в холодном воздухе, выпуская клубы пара. Волков открыл дверцу, и я забрался внутрь, носильщики, уложили багаж на задки.

К моему удивлению, Волков сам сел на козлы, чмокнул лошадкам. Мы выехали с вокзальной площади и тут же попали в пробку на Измайловском проспекте. Извозчики ругались, лошади ржали… Наконец, мы протиснулись между пролетками, прибавили ходу. Я крутил головой, пытаясь узнать город. Окончательное знакомство состоялось уже на Невском.

Проспект разворачивался передо мной, как огромный, торжественный свиток. Высокие, лепные фасады зданий, украшенные колоннами и барельефами, уходили в серое небо, теряясь в облаках. Зимние сады, чугунные ограды, величественные соборы с золотыми куполами, едва виднеющимися сквозь туман — все это дышало историей, неподвижной, монументальной красотой. По проспекту двигались элегантные экипажи, запряженные породистыми лошадьми, пешие прохожие, одетые в добротные пальто и шубы, спешили по своим делам. Среди них мелькали военные в шинелях, дамы в пышных платьях, студенты в форменных шинелях, даже извозчики в потертых тулупах. Городская жизнь кипела, но в ней не было той лихорадочной суеты, что присуща Нью-Йорку. Здесь все двигалось с достоинством, размеренно, словно подчиняясь невидимому ритму, заложенному веками.

— Мистер Уайт, — Волков обернулся ко мне, — вы приехали без охраны. Это очень опрометчиво. Вы очень богатый человек — вас могут похитить ради выкупа. Да и наша Охранка из Департамента полиции… Там тоже разные люди служат.

Я пожал плечами:

— Какие-то конкретные угрозы?

— Пока нет. Но возможности агентства в России ограничены. Так что…

Что ж, это было предсказуемо.

Спустя четверть часа, мы подъехали к гостинице Астория на Большой Морской. Это было величественное здание, выполненное в классическом стиле, с высокими окнами, лепниной и коваными балконами. У входа стоял швейцар в ливрее, который, увидев наш экипаж, открыл дверцу, крикнул гостиничного носильщика.

Внутри Астория поражала роскошью. Просторный вестибюль, мраморные полы, хрустальные люстры, позолоченные зеркала — все говорило о богатстве и вкусе.

Волков проводил меня до стойки регистрации, где меня встретил учтивый консьерж.

— Мистер Уайт, — произнес он на чистом английском. — Мы ждали вас. Номер готов.

Он передал мне ключ. Я забрал его, записался под своим именем в книги приезжих.

— Я буду в лобби каждый день в десять утра — Волков понизил голос — Если какие-то распоряжения или задания, готов исполнить. Платить мне не надо, все решается через наш лондонский офис.

— Что же… Это отлично! Задания будут.

Мы вместе поднялись на третий этаж. Портье открыл дверь, пропустил меня вперед. Номер был просторным, с высокими потолками, дорогой мебелью, широкой кроватью, а окна выходили… на Исаакиевский собор!

Вот теперь я почувствовал себя дома.

Глава 21

Золотой век николаевской России. Последние спокойные годы — впереди ад, боль и зубовный скрежет. Я смотрел на развод конных гвардейцев на Дворцовой площади, на все это золотое шитье, начищенные кирасы и передо мной разворачивалась шоу призраков. Почти все они умрут. Кто-то на русско-японской сгинет, многие на первой мировой. Оставшиеся разъедутся по миру или погибнут во время гражданской войны. Могу ли я что-то остановить трещины, что начали расползаться по фасаду «государственного здания»? Вот вопрос, который я задавал и задавал себе, глядя на церемонию.

Лошади, крупные, ухоженные, чеканили шаг, их копыта стучали по брусчатке мерным, глухим ритмом. Военный оркестр заиграл марш, и мощные звуки труб, барабанов, литавр наполнили площадь. Ряды кавалеристов выстраивались с филигранной точностью, каждый поворот, каждый маневр был отточен до совершенства. Это была мощь, облаченная в красоту, символ силы империи, ее величие. Я стоял и смотрел, чувствуя, как меня охватывает странное, почти мистическое чувство причастности к чему-то великому и уходящему.

После церемонии я направился на Невский проспект. Он был широк, многолюден. Здесь не было рекламных билбордов, светофоров, асфальта. Мостовая из деревянной шашки была мокрой, но плотной, под колесами экипажей она издавала глухой, упругий звук. Вывески магазинов, банков, ресторанов были выполнены витиеватым шрифтом, украшены золотом и эмалью. Я потихоньку начал привыкать к ятям и прочим фитам.

Дамы в кринолинах, с зонтиками от мороси, фланировали, держась за руки кавалеров. Гимназисты в форменных шинелях, с ранцами за спиной, шумно пробегали мимо. Разносчики с лотками, предлагающие пирожки, газеты, цветы, выкрикивали свои призывы. Жизнь кипела, бурлила, неся в себе какой-то особый, неспешный ритм.

Проехавшись пару остановок на конке, я сошел возле Аничкова дворца. Вагончик, запряженный парой лошадей, скрипел и позвякивал, его движение было медленным, но постоянным. Я прошел немного вперед принюхиваясь — меня меня привлек необычный аромат. Возле чугунной решетки сквера стоял разносчик, на спине которого висела большая медная бакла. Он продавал сбитень. Настоящий, зимний напиток. Я подошел, попросил кружку. Горячий, душистый, с мятой и медом, обжигающий губы, он согрел меня изнутри и прогнал дурные мысли про призраков.

Проголодавшись, я вспомнил вывеску рядом с гостиницей и направился в «Донон», на Большой Морской. Ресторан был шикарен: бархатные портьеры, хрустальные люстры, официанты во фраках, шуршащие полы. Здесь пахло дорогими сигарами, коньяком и изысканной едой. Я занял столик у окна, откуда открывался вид на улицу, и заказал стерлядь паровую и расстегай с визигой. Блюда, которые, как я знал, вскоре исчезнут из меню, станут забытыми реликвиями ушедшей эпохи. Стерлядь, нежная, тающая во рту, и расстегай с изумительной начинкой — были восхитительны. Не выпить под такое сто грамм белой — это было просто преступление против человечности.

За соседним столиком сидели двое господ в штатском, оживленно беседуя. Один, полный, с окладистой бородой, другой — худощавый, с нервными движениями. Их голоса были достаточно громкими, чтобы я мог расслышать обрывки фраз.

— … и Государь остался крайне недоволен докладом министра путей сообщения. Опять эти вечные задержки с постройкой ветки на Вологду! Казна трещит по швам, а они…

— Тише, любезнейший, не здесь об этом. Лучше скажите, как вам новый проект Муравьева по Дальнему Востоку? Говорят забираем себе Порт-Артур по договору аренды. Японцы будут в бешенстве.

Понятно. Обсуждают политику. Я повернул голову к другому столику. Тут кутила «золотая молодежь»:

— … В клубе Медведь картежники опять крупно обыграли молодого князя Оболенского… представляете, господа, целое состояние спустил!

— Эй, любезный, подайте нам еще дюжину устриц и бутылочку Шабли!

Я слушал и внимал. Можно сказать, проникался духом эпохи.

* * *

Завершая прогулку, я решил заглянуть в Апраксин двор. Это было не просто рынок, а целый город в городе. Я нанял извозчика, который высадил меня на Сенной площади, и дальше я пошел пешком. Шум, гам, гомон голосов — все это оглушало. Здесь можно было купить все что угодно: от антикварной безделушки, поблекшей от времени, до старого мундира, пошитого на заказ для какого-нибудь зажиточного купца. Лавки теснились, переулки извивались, товары вываливались на проходы. Зазывалы кричали, торгаши спорили, покупатели торговались. Запах квашеной капусты, ржаного хлеба, свежей рыбы смешивался с запахом дешевого табака и пота. Здесь не было глянца и величия Невского, здесь была настоящая, сырая, живая Россия. Торговля! Вот становой хребет страны. Фабрик и заводов еще мало, основной капитал — у оптовых торговцев.

Я бродил среди рядов, разглядывал лица, прислушивался к разговорам. И в какой-то момент меня осенило. Что-то тут не так. Я видел только парадный, глянцевый Петербург — на площади, на Невском, в «Дононе». Там была красота и местами роскошь. Но здесь, в Апраксином дворе, я видел другую сторону. Непарадную, грязную, но живую. И я понял, что для того, чтобы по-настоящему понять Россию, проникнуть в ее нынешнюю суть, мне нужно увидеть и эту обратную сторону. Не только золотые купола соборов, но и закоулки, где ютится нищета, где бродят тени, где кипит другая жизнь. И эту сторону я тоже должен изучить.

Сказано — сделано. Уже на следующее утро, я спустился в лобби, нашел взглядом Волкова. Тот отложил утренние газеты, подскочил на ноги.

— Дмитрий, мне нужен извозчик. И не обычный, а такой, что знает город. И я хочу, чтобы он отвез меня на Лиговку. В трущобы.

Волков, который сохранял невозмутимое выражение лица, на мгновение дрогнул. Его серые глаза расширились, брови слегка поползли вверх.

— На Лиговку, мистер Уайт? — спросил он, и в его голосе проскользнуло удивление. — Там не место для таких, как вы, разденут до нитки. Да и не только. Это очень опасный район.

— Я знаю, — ответил я, стараясь говорить спокойно, но твердо. — Но я должен это увидеть. Найдите мне извозчика. И я готов заплатить ему двойную цену.

Дмитрий поколебался:

— Может сгодится Сенная площадь?

— И туда заглянем.

Волков аж побледнел. Затем, вздохнув, кивнул.

— Сделаю. Но, умолюю! Будьте осторожны. Я буду следовать за вами.

Спустя час, на улице меня встретил невысокий, кряжистый извозчик с сизой, прокуренной бородой и усами. На нем был потертый тулуп не по погоде — в Питере уже был небольшой плюс — и меховая шапка. Его глаза, хитрые и подозрительные, выглядывали из-под нависших век.

— На Лиговку, батюшка? — спросил он, и в его голосе прозвучало недоверие. — Да там черти водятся.

— Для чертей у меня есть вот это — я показал свой Кольт Миротворец. На всякий случай я надел шелковый жилет, взял с собой трость с клинком.

— Вези, — сказал я, доставая из кармана серебряный рубль. — Вот, а это за то, что без лишних вопросов.

Глаза извозчика загорелись. Рубль — это были большие деньги. Он быстро спрятал монету за щеку, свистнул лошадке.

— Как скажете, ваше благородие. Держитесь крепче!

Мы тронулись. Оставив позади величественные проспекты, позолоченные купола, элегантные экипажи, наш извозчик свернул в лабиринты узких улиц и переулков. Сначала еще попадались добротные доходные дома, хоть и не столь помпезные, как в центре, но постепенно и они сменились на что-то совсем иное.

Чем дальше мы углублялись в этот район, тем заметнее менялся город. Мостовые становились грязнее, покрытые липкой слякотью, смешанной с конским навозом. Лепнина на фасадах исчезла, уступив место облупившейся штукатурке, трещинам и сколам. Окна были темными, иногда забитыми досками, а кое-где зияли разбитые стекла, заткнутые тряпками. Дворы-колодцы, прежде скрытые за массивными воротами, теперь открывались во всей своей неприглядности — грязные, тесные, забитые мусором и подгнившими деревянными поленницами. Запах изменился. Аромат нечистот, дешевого табака и перегара. Воздух был тяжелым, спертым, словно давил на грудь. Натуральный Петербург Достоевского.

На улицах появились другие люди. Их одежда была рваной, грязной, лица — серыми, изможденными, с пустыми, потухшими глазами. Дети, худые, в лохмотьях, играли прямо в грязи, босиком, несмотря на холод. Женщины, старые и молодые, с опухшими лицами, курили самокрутки, о чем-то переговариваясь хриплыми голосами. Навстречу попадались пьяные, спотыкающиеся мужчины, некоторые из которых уже валялись прямо на мостовой, не в силах подняться.

Лиговка. Это было не просто название улицы. Это был другой мир, невидимый из парадных окон Астории. Мир нищеты, безысходности, отчаяния. Дна. И я почувствовал, как напряжение в воздухе нарастает. Меня провожали недобрыми взглядами, полными подозрения и откровенной неприязни. Я был для них чужим — красавчик в дорогом пальто, цилиндре…

Пазл сложился. Вот она, истинная Россия. Не та, что на открытках и балах. Не та, что в роскошных салонах и величественных соборах. Вот она — живая, гниющая, кипящая ненавистью. Я понял на практике, что вся эта аристократия, все эти Великие князья, министры, купцы, сидели на пороховой бочке. Огромной, с тлеющим фитилем.

Мы проехали перекресток. Возле крайнего дома, у стены покосившегося сарая, сидела женщина. На вид ей было не больше двадцати. Ее лицо было бледным, заостренным от голода, но глаза, ввалившиеся, смотрели с какой-то дикой, животной решимостью. Она расстегнула свою грязную, рваную кофту, обнажив иссохшую грудь, и прижала к ней младенца. Малыш жадно сосал, точнее пытался, переодически срываясь на крик. Другой рукой нищенка протягивала к прохожим грязную, опухшую ладонь. Молча, беззвучно, ее глаза говорили все.

Эта картина ударила меня в самое сердце. Я видел много страданий на Клондайке, видел голод, смерть. Но там была надежда. Здесь же ее не было. Только безысходность.

Я кинул женщине полтинник, показал тайком двум ухарям, что стали подходить к пролетки револьвер. Они все сразу поняли, сплюнули на землю, отошли прочь. Мы тронулись, напуганный извозчик пригрозил лошадкам кнутом. Те перешли на рысь.

А я со всей очевидностью понял. Придется что-то делать с этой пороховой бочкой. И в первую очередь с ее фитилем — эсерами.

Пара тройка лет и появится знаменитая боевая группа, террористы, которые будут взрывать, убивать, бросать бомбы в кареты. Они не были безумцами. Они были порождением этой нищеты, этого отчаяния. И они будут бороться. Жестоко, беспощадно, до конца.

* * *

Вернувшись в гостиницу после полудня, я отмылся от налипшей грязи и запаха трущоб, пообедал в ресторане Астории. После чего отозвал в сторону консьержа:

— Я хотел бы познакомиться с высшим обществом Петербурга. И как мне кажется, самый лучший способ для этого — посетить премьеру в Мариинском театре.

— К сожалению, мистер Уайт, — произнес он, — премьер в Мариинском театре в ближайшие дни не предвидится. В репертуаре сейчас два балетных спектакля.

Он достал из-под стойки небольшой блокнот, быстро пролистал страницы.

— В среду вечером идет «Раймонда». Это, если позволите так выразиться, самое авангардное произведение. Оно вызывает оживленные дискуссии во всех светских салонах. Некоторые считают его шедевром, другие — вызовом традициям.

Я лишь кивнул. Мои познания в балете были, прямо скажем, скудны. Но я знал, что в конце девятнадцатого века Мариинский был настоящим центром хореографического искусства. И если что-то считалось авангардным здесь, в этом оплоте классики, то это должно было быть действительно нечто.

— А второй спектакль? — спросил я.

— Второй — «Спящая красавица», — ответил консьерж, и его голос стал чуть тише, словно он делился чем-то сокровенным. — Завтра вечером. Великолепное зрелище, мистер Уайт, высочайший уровень исполнения. И, если позволите, на этом спектакле выступает сама Кшесинская.

При упоминании фамилии, он почти шепнул ее. Матильда Кшесинская. Прима-балерина Императорских театров. Да не просто балерина, а фигура, вокруг которой кипели страсти и слухи, связывающие ее с Императорским домом. Я знал, что она была фавориткой Николая II до его женитьбы, и ходили слухи о её связи с другими Великими князьями. Ее влияние было не только на сцене, но и за ее пределами, в высших кругах империи. Она была не просто танцовщицей, а символом роскоши, интриг, и той особой, почти мистической связи, которая существовала между троном и театром в России. Это была женщина, которая могла решать судьбы.

— Выбираю «Спящую красавицу», — решительно произнес я. Прозвучало это двусмысленно, но консьерж даже не улыбнулся — И, будьте любезны, мне нужен билет в партер. В первый ряд.

— Отличный выбор, мистер Уайт. Но должен предупредить вас о некоторых нюансах. На этом спектакле может присутствовать Его Императорское Величество с супругой. В таком случае, правила этикета будут особенно строги.

Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями.

— Мужчины должны быть во фраках или смокингах. Если вы военный — то в парадной форме. Женщины — исключительно в вечерних платьях. И, что особенно важно, список драгоценностей дам должен быть утвержден в Министерстве Императорского Двора.

— Утвержден? — удивился я — Зачем такая строгость?

Консьерж склонился чуть ближе, понизив голос до интимного шепота.

— Ни одна дама, мистер Уайт, — произнес он, — не должна быть одета богаче или блистательнее Императрицы. Это негласное правило, которого придерживаются все. И это, поверьте, не просто этикет, а вопрос государственного престижа.

— Понятно, — сказал я, — тогда мне понадобится смокинг. Где я могу взять его напрокат? Или, быть может, купить?

Консьерж улыбнулся, его глаза сверкнули.

— Об этом не беспокойтесь, мистер Уайт. Я все устрою. У нас есть отличный портной, который снимет мерки и подберет для вас все необходимое. И лучший билет в партер тоже будет у вас.

Глава 22

Хорошо, что я отправился в Мариинку пешком. Иначе бы встал перед центральным входом в пробку их карет и даже одного открытого автомобиля Фрезе.

Вестибюль театра был поистине великолепен — торжественный и просторный. Высокие потолки, украшенные лепниной и фресками, мраморные полы, по которым скользили дамы в пышных вечерних платьях, блестящие зеркала в позолоченных рамах, отражающие мерцание хрустальных люстр. Все это создавало ощущение праздника, предвкушения чуда, причастности к чему-то великому и вечному. Но для меня,побывавшего на Лиговке, здесь чувствовалась некоторая избыточность, почти вульгарность этой показной роскоши. Сотни бриллиантов в ушках аристократок оплачены невыносимым уровнем жизни простого народа.

Я прошел в зрительный зал, который встретил меня мягким шелестом голосов. Партер, куда мне удалось достать билет в первый ряд, был заполнен до отказа. Бархатные кресла, красные, с золотым шитьем, рядами уходили вдаль, теряясь в полумраке. Ложи, расположенные по периметру зала, тоже были полны — там сидели самые знатные семьи Петербурга, их лица, выражающие скучающее достоинство, были обращены к сцене. Зрительный зал был не просто местом для представления, а своеобразной витриной, где демонстрировались богатство, положение и власть. Я опустился в свое кресло, ощущая мягкость бархата под рукой. Рядом со мной сидели двое господ, один из которых, массивный, с густой бородой и усами, внимательно изучил мою персону с помощью лорнета. Интересно, узнал или нет? Да уж, инкогнито в столице держаться тяжело.

— Ваше лицо мне кажется знакомым! — бородач убрал лорнет, закурил. Я обратил внимание, что дымят в зале многие — от запаха табака слезились глазы.

— Я тут инкогнито. Так что пусть мое имя пока останется в тайне.

— Про вас не писали в газетах?

— Вполне возможно — я тяжело вздохнул. Сейчас меня раскроют.

Сосед затянулся сигарой, выпустил под ноги дым. Вежливый. Надо кинуть ему какую-то «кость». Иначе так и продолжит любопытствовать — начало спектакля задерживалось. Судя по пустой императорской ложе — ждали царя.

— Вы очень молоды! — бородач не мог угомонится — И выговор у вас какой-то необычный

— Я иностранец. Правда, с русскими корнями.

— Весьма любопытно! И откуда же?

Зал уже заполнился, разговоры смолкли, уступая место нарастающему ожиданию.

— Простите, я не вежлив. Начал вас расспрашивать, а сам не представился. Сергей Юльевич Витте.

Ничего себе…

— Вы министр финансов!

— Именно так. И зная, сколько стоит билет в первый ряд на Кшесинскую… Тут случайных людей быть не может.

— Ваш интерес понятен — усмехнулся я. Ну надо же! Сам Витте… Будущий премьер, архитекторы золотого рубля и всей финансовой системы России. А еще взяточник, что брал откаты от европейских банкиров за кредитные линии правительства. Впрочем, жить у реки и не напиться? Никогда такого в стране не было и дальше не будет. Не возьмешь ты — возьмут твои подчиненные. Может Столыпин и был получше, но номер два в рейтинге всех премьеров царской России Витте честно заслужил. Все эти Горемыкины и прочие Дурново сильно слабее.

— Отдал сто двадцать рублей — пояснил я

Вдруг в зале раздался резкий, пронзительный звук фанфар и все, словно по команде, поднялись на ноги. Я тоже встал, следуя общему движению, хотя внутри меня все противилось этому принуждению. Мои глаза были прикованы к императорской ложе. Медленно, с достоинством, туда вошли две фигуры.

Царь. Николай Второй. Я достал бинокль, что взял в гардеробе, навел на него, рассматривая его лицо, его осанку, его движения. И невольно испытал разочарование. На фотографиях он выглядел вполне представительно, но вживую… Николай был невысок, какой-то неприметный, с мягкими, невыразительными чертами лица. Аккуратная бородка и усы, скромный мундир, лишенный лишних украшений. В его взгляде не читалось ни воли, ни величия, ни той харизмы, которая должна быть присуща монарху. Он больше походил на сельского учителя, чем на правителя огромной империи. На учителя начальных классов, который опасается строгих родителей своих учеников, но пытается держать фасон. Я знал, что он молод, ему всего тридцать, но выглядел он так, будто устал от жизни, от своего бремени, от всего.

Глядя на него, я не мог отделаться от горестного предчувствия, от образа того страшного подвала, что ждет его и его невинных детей. Даже такой слабый человек, облеченный властью, не заслуживал подобного конца. Тем более — его дети, еще не успевшие познать жизни, не повинные ни в чьих грехах. В этом была не просто трагедия, а сама суть рокового, неумолимого хода истории, который я, как проклятый, видел наперед.

Рядом с ним, в пышном вечернем платье, стояла императрица Александра Федоровна. Я перевел бинокль на нее. Ее лицо, красивое, но какое-то застывшее, выражало нечто среднее между скукой и высокомерием. Улыбка, которой она одаривала публику, казалась механической, неискренней, словно заученной перед зеркалом. Я видел, как она наклонилась к Николаю, что-то тихо, раздраженно выговаривая ему сквозь зубы. Ее брови были слегка сведены, и в глазах мелькало недовольство. Николай же, похоже, уже успел намахнуть, он лишь вяло кивал, не обращая особого внимания на ее слова. Его взгляд был расфокусированным, слегка отсутствующим.

Публика стояла, склонив головы в глубоком поклоне, пока Императорская чета не опустилась в кресла. Затем все снова сели, и зал наполнился легким шумом. Заиграл оркестр, и занавес медленно поднялся. Началась «Спящая красавица».

Спектакль был великолепен. Оркестр играл музыку Чайковского с невероятной проникновенностью, декорации, нарисованные с филигранной точностью, переносили в сказочный мир замков и волшебных лесов. Балерины, словно невесомые создания, порхали по сцене, их движения были отточены до совершенства. Но я, признаться, больше всего ждал ее. Кшесинскую. И вот она появилась.

Прима. В центре сцены, в белоснежной пачке, она казалась легкой, воздушной. И снова легкое разочарование. Маленькая. Действительно маленькая, даже миниатюрная. Короткие ноги. Мое первое впечатление было… недоумение. Это и есть та самая икона стиля? Главная дама полусвета? Женщина, чье имя связано с такими влиятельными Великими князьями? Но ее движения… Они были идеальны. Каждое па, каждый прыжок — все было наполнено энергией, грацией, внутренней силой. Она не просто танцевала, она жила на сцене, выражая каждым движением весь спектр эмоций.

Кшесинская была миловидна, этого нельзя было отрицать, ее улыбка завораживала, а глаза, казалось, сверкали особенным огнем. А затем она исполнила свои знаменитые тридцать два фуэте. Это было впечатляюще. Вращение, стремительное, безупречное, заставляющее забыть о любых ее физических недостатках. Матильда умела очаровывать.

Наступил антракт. Занавес опустился, и зал наполнился гулом голосов. Я опасаясь новых расспросов Витте, решил сходить в буфет, чтобы взять что-нибудь перекусить. И привычка из будущего меня подвела. Буфета в Мариинке банально не было. Не принято тут еще закусывать и выпивать в антракте.

Здесь все фланировали по фойе. Дамы в платьях, блещущие бриллиантами, мужчины во фраках, перекидывавшиеся любезностями. Все ходили из угла в угол, неторопливо, с достоинством, словно совершая некий ритуал. Разговоры, поцелуи ручек, легкие смешки, обмены взглядами, полными скрытого смысла. Я заметил, что почти все они знают друг друга. Обращаются по именам. Постоянно употребляют фразы — «а вы ведь из такого-то рода», «вы знакомы с таким-то…». Было очевидно, что они находятся в тесных родственных связях, образуя единое, замкнутое общество. Каста. Аристократическая. Свой, особенный мир, куда нет хода посторонним. Даже с моими миллионами, с моей властью, я был бы для них лишь забавным выскочкой, нуворишем, но никогда не стал бы частью этой избранной семьи. Прорваться в это общество невозможно — в нем надо родиться. Это было как невидимая стена, которую нельзя было сломать деньгами, только происхождением. И осознание этого вызвало во мне легкую досаду. Как подступиться к этой «стене» — я не представлял. Должно быть что-то за что можно зацепиться…

Закончился антракт, и я вернулся на свое место. Второе действие, новые фуэте… Спектакль завершился под оглушительные аплодисменты. Занавес поднимался и опускался снова и снова, и на сцену выходили балерины. Кшесинскую заваливали букетами. Цветы летели со всех сторон — из лож, из партера, их тащили к сцене зрители. Она стояла в центре сцены, осыпаемая лепестками, и ее улыбка теперь была уже не механической, а искренней, сияющей.

Глядя на нее, на эту маленькую, но такую сильную женщину, я подумал. Она — ключ. К Петербургу, к его высшему свету, к тем, кто держит в руках рычаги власти. Она была не просто примой, она была живым воплощением интриг, связей, влияния. И она могла быть мне полезна.

* * *

Петербург провожал меня также, как и встречал — мелким противным дождем, холодным ветром с Невы. Провожать на вокзал приехал Волков. На его лице, обычно безулыбчивом, читалось легкое беспокойство.

— Мистер Уайт, вы едете без охраны. В Москве у нашего агентства нет вообще никого. Я просил бы быть осторожным.

— Все понимаю, Дмитрий, — кивинул я. — Но моя поездка должна быть совершенно конфиденциальной. Меньше внимания — больше безопасности. Я справлюсь.

Взгляд Волкова задержался на моей трости с серебряным набалдашником в виде головы льва. Похоже, он знал про ее секрет.

— Дмитрий, — сказал я, понизив голос, чтобы наш разговор не привлек внимания любопытных, — скоро я приеду сюда надолго. И нам предстоит много совместной работы. Очень много.

Волков прищурился, в его глазах мелькнул интерес.

— Я хочу, чтобы вы подобрали в Петербурге лучших специалистов. Тех, кто сможет незаметно, но эффективно следить за важными персонами. Мне нужны досье на них. Полные.

— Это будет высокооплачиваемая работа, — добавил я, — гораздо выше, чем то, что платят обычные заказчики Пинкертона. Финансовые вопросы я решу через американскую штаб-квартиру. На счет агентства будет переведена значительная сумма. Вы получите полный доступ к этим средствам. Не стесняйтесь. Я хочу, чтобы это была лучшая служба наблюдения в империи.

— Будет сделано, мистер Уайт, — Волков кивнул, его взгляд был твердым. — Я начну немедленно.

— Отлично. Что ж, до скорой встречи. Будьте сами осторожны.

Я пожал ему руку, зашел в вагон поезда. Это был настоящий отель на колесах. Сверкающие медные поручни, полированные деревянные панели, бархатные кресла. У входа стоял проводник в синей форменной куртке, с усами а-ля Буденный. Он помог мне найти купе, спросил не хочу ли я чаю. Можно было приготовить и кофе. Я выбрал чай.

Купе было просторным, с двумя мягкими диванами, обитыми зеленым бархатом, небольшим столиком у окна и лампой на стене. На столике — графин с водой и стаканы. Это было вполне себе комфортно. Я достал из саквояжа газеты, устроился на диване, наблюдая за суетой на платформе.

В самый последний момент, когда поезд уже отправлялся, в купе зашел круглолицый, с большими бакенбардами мужчина. Он был одет в жилет, серый сюртук, взгляд его карих глаз был тусклым, но в нем читалась некая вечная обида.

— Фуххх. Еле успел! Разрешите представиться. Афанасий Петрович Золотухин, рязанский помещик. К вашим услугам.

— Прошу, — сказал я. — Располагайтесь.

— Благодарю покорно, — произнес он, входя.

— Итон Уайт, американский предприниматель.

— Ух ты! Из североамериканских штатов!

— Да, оттуда.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была мягкой, чуть влажной. Он устроился напротив, тяжело вздохнул. Начал распаковывать свой саквояж, попутно жалуясь. Будто мы с ним знакомы сто лет и наш разговор только-только прервался.

— Вы ты поди за океаном у себя и не знаете. Ох, тяжело, батюшка, тяжело живется ныне на Руси, крестьяне совсем озверели. Голодный год в губрении, голодный. Хлеба нет, земля не родит.

Он достал из кармана кисета нюхательный табак, с усилием отщипнул щепотку, поднес к носу, смачно понюхал. Чихнул в платок.

— Болезни косят, — продолжал он, вытирая слезящиеся глаза. — Тиф, сифилис… В деревне по десять человек в день умирают. А земскому доктору все равно. Говорит: денег нет, лекарств нет. А нам что делать?

Золотухин покачал головой, его щеки тряслись. Он производил впечатление человека, который искренне страдает, но при этом совершенно не готов что-то менять.

— Поместье в залоге у дворянского банка, — продолжал он жаловаться. — Проценты давят, света белого не видно. Думаю, все это добром не кончится. Бунт будет. Кровавый, беспощадный. Вот увидите.

Я слушал его, и во мне поднималась странная смесь раздражения и любопытства. Человек, который путешествует первым классом, явно не голодает. Его круглое лицо, полные щеки говорили о том, что он ел, и ел хорошо. Вот он, русский помещик. Жалуется на крестьян, на голод, на болезни, но при этом прекрасно себя чувствует.

— Да, — произнес я вслух. — Непросто вам.

— Вот и я говорю. Власть совсем не понимает народ. Отсюда и все беды.

Мы ехали дальше. За окном проносились все те же поля, леса. Иногда поезд замедлял ход, проезжая мимо небольших станций. Деревянные здания, заснеженные платформы, коробейники, что-то продающие с лотков — квашеную капусту, соленые огурцы, пирожки.

На одной из таких полустанков поезд остановился. Машинисты меняли воду, бункеровались углем. Я решил выйти, размять ноги. На платформе было несколько человек: проводники, рабочие, пара крестьян. Воздух был удивительно чистым, свежим, без угольной пыли.

Вдруг я услышал крики из-за здания станции. Свернув за угол, увидел, как смотритель, полный, краснолицый мужчина в форменнй шинеле, хлестал кнутом крестьянина. Молодой парень, одетый в рваный зипун и лапти, стоял на коленях, сгорбившись, его лицо было залито кровью. Он даже не пытался закрываться. Просто смиренно сносил удары. Каждый удар кнута сопровождался глухим шлепком и хриплым криком смотрителя.

— Ах ты, тварь! Я тебя научу, как тут воровать!

— Я не брал этот уголь! Христом Богом клянусь!

— Нет, это ты. Больше некому…

Крестьянин лишь стонал, его тело содрогалось от каждого удара.

Я почувствовал, как внутри меня все сжимается, сделал шаг вперед.

— Прекратите это! — мой голос прозвучал резко, на всякий случай я поудобнее перехватил трость, готовясь пустить ее в ход. Разумеется не клинок, а просто как дубинку.

Смотритель обернулся, его лицо было искажено яростью. Глаза, маленькие и злые, впились в меня. С ходу не определив мой статус, пошел на обострение:

— А ты еще кто такой⁈ Не твое дело!

Я поднял трость, резко ударил по кнуту, что смотритель держал в руке. Выбил его из ладони.

— Я сказал — прекратите! — повторил я. — Иначе я вызову полицию!

— Сам кликну городового! Снимут с поезда!

Вокруг нас начали собираться пассажиры поезда. Включая Золотухин.

— Напугал ежа голой задницей — парировал я. Народ начал смеяться и Афанасий первый. Это немного разрядило ситуацию. Смотритель, плюнул в лужу, поднял кнут и отвалил. Я же подошел к крестьянину, помог ему подняться.

— Чей будешь?

— Тверские мы. Извозом тут занимаемся.

— Что это он на тебя так вызверился? — я кивнул в сторону ушедшего смотрителя

— Известно на что. На станции уголь воруют. На нас думает. Уже не первый раз бьет. Скоро насмерть забьет. А домой уехать — семеро по лавкам от голода пухнут…

Я вытащил из кармана портмоне, достал сто рублей. Народ вокруг ахнул.

— Вот. Этого хватит, чтобы купить хлеба на весь год.

Парень открыл рот, не веря своему счастью. Слезы навернулись на его глаза. Золотухин, до этого молчавший, вдруг подал голос.

— Вы что, господин Уайт, совсем с ума сошли? Деньги этому ворюге! Да он их пропьет!

— Замолчите, — сказал я, резко поворачиваясь к нему. — С ума сошли те, кто разрешает подобную безнаказанность!

В вагоне Афанасий продолжил ныть:

— Зачем вы это сделали, батюшка? — произнес он. — Нельзя же так. Они же обнаглеют.

Поезд дал гудок, тронулся.

— Нельзя относится к людям, как к скоту!

Золотухин начал спорить, приводить аргументы. Даже дошел до истории бунта Стеньки Разина и Емельки Пугачева. Я же смотрел в окно, и мне казалось, что я вижу Россию. С ее полями, деревнями, церквями. С ее страданием и надеждой.

Поезд набирал ход. За окном проносились все те же пейзажи, но теперь они казались мне иными. Не просто красивые, но наполненные глубоким, трагическим смыслом. Я думал о Радищеве, о его «Путешествии из Петербурга в Москву». Он ехал и описывал то, что видел: нищету крестьян, произвол помещиков, рабство, которое разъедало страну изнутри. Я ехал сто лет спустя, и, казалось, мало что изменилось. Те же поля, те же покосившиеся избы, тот же произвол, то же смирение.

Только я не Радищев. Я не просто наблюдатель. Я человек действия. И я приехал сюда не только смотреть, но и менять историю.

Глава 23

Воздух Москвы, в отличие от влажного и пронизывающего Петербурга, был сухим, теплым. Над головой, сквозь стеклянный потолок вокзала, пробивался бледный мартовский солнечный свет, окрашивая клубы паровозного пара в молочно-белые тона.

Едва проводники откинули лесенки вагонов и взяли под козырек, я первым спустился на перрон. Всю жизнь прожил в Москве, стоило поезду въехать в пригороды, в душе все заиграло, запело. Захотелось поскорее пройтись по улицам, вдохнуть атмосферу старой столицы. Но как говорится, расскажи Богу о своих планах…

Стоило мне оказаться на перроне, как навстречу шагнул импозантный модный мужчина лет пятидесяти. Его дорогое распахнутое пальто из черного драпа, под которым виднелся безупречный костюм-тройка, идеально сидел на крепкой, но не тучной фигуре. Лицо мужчины украшала аккуратная седая бородка — не та «лопата», которую я привык видеть в Питере, и без усов вразлет «а-ля Буденный» — очень небольшая, «фигурная». Глаза, живые и проницательные, с легкой усмешкой скользили по мне, словно уже оценивая и взвешивая. Позади мужчины, словно тени, стояли два чернявых парня, одетых дорого, в одинаковых котелках.

— Мы не представлены — произнес на почти чистом английском произнес «модник» — Но я позволил себе встретить вас, мистер Уайт. Разрешите представиться. Лазарь Соломонович Поляков, московский банкир.

Голос Полякова низким и бархатным, с легким, почти неуловимым акцентом, который, как мне показалось, намекал на южные корни.

— Мне сообщили, вы свободно говорите по-русски, — добавил он, приподнимая цилиндр.

— Интересно, а кто сообщил? — не скрывая удивления, спросил я, переходя на русский, хотя мне и было не по себе от того, что меня так быстро раскрыли.

— Об этом чуть позже. Прошу вас в мой экипаж.

Едва Поляков закончил фразу, как оба парня подскочили, забрали чемодан и попытались забрать саквояж. Не отдал. Там лежал мой верный Кольт Миротворец. Которым я «умиротворил» уже стольких… Вокзальные носильщики, опешив от такой наглости, попытались что-то сказать, но, увидев холодные взгляды парней, покорно отступили, лишь что-то бурча себе под нос.

Поляков… Что-то знакомое мелькнуло в моей памяти. Не он ли возглавлял целую династию промышленников и банкиров, чье имя было известно далеко за пределами России? Евреи, крестившиеся в православие, создали огромную империю, включавшую банки, железные дороги, промышленные предприятия. Это были люди нового времени, прагматичные, хваткие, их влияние было огромным, особенно здесь, в старой столице.

А Москва то бьет с носка! Эта мысль, словно молния, пронзила меня. Не успел выйти из поезда — уже взяли в оборот. Старая столица своим ритмом жизни выигрывала сто очков у высокомерного Питера с его парадными и поребриками. Там все было чопорно, размеренно, словно на параде. Здесь же — все иначе, резко, стремительно. Моя столь тщательно спланированная поездка «инкогнито» превратилась в пустышку.

Поколебавшись лишь мгновение, я решил принять правила игры. Сделав глубокий вдох, я шагнул вслед за Поляковым, направившись к выходу. Мы оказались на привокзальной площади, на которой бурлила толпа людей. Большое скопище народа наблюдалось вокруг… автомобиля.

— Разойдитесь! — крикнул один из парней, что нес мой чемодан. Зеваки нехотя расступились.

В центре толпы блестел на солнце тёмно-синий кузов двухместного автомобиля. Подошёл ближе и узнал по фотографиям: как в журналах «La Nature».

— Panhard-Levassor! — похвастался Поляков, хлопая ладонью по высоком колесу — Первый бензиновый экипаж Москвы. Мой.

Спереди — медный радиатор, решётка с узором в виде ромбов, по бокам — никелированные фонари. Кабины нет, руль тоже отсутствовал: вместо него торчала прямая ручка, похожая на рычаг паровой машины. Двигатель скрывался под коротким капотом, откуда шли медные трубки к бачку воды и к бензиновому резервуару.

— Нравится? — спросил Поляков, поглаживая блестящий лак. — Здесь четырёхтактный двигатель Даймлера на восемь лошадиных сил, карбюратор Сурльера. Цилиндры горизонтально расположены, сцепление дисковое, коробка передач с тремя скоростями. Едет до двадцати верст в час по шоссе. А на мостовой — чуть меньше, но всё равно быстрее любого рысака.

— Впечатляет, — признался я. — Неужели вы им сами управляете?

Банкир с гордостью расправил плечи:

— Да. Я не только купил его, но и выучился шофёрскому делу. Сам месье Панар приезжал из Парижа. Теперь каждый винт тут знаю. Хочу быть не просто богачом в экипаже, а хозяином своего хода.

Я провёл рукой по боковине. Лак был тёплый от мартовского солнца, латунь — холодная. Под кузовом виднелись массивные рессоры, смазанные густой жёлтой смазкой.

— А почему не наш, Фрезе? — спросил я. — Пишут, он уже серийно выпускает автомобили.

Поляков махнул рукой:

— Думал об этом, конечно. Я даже смотрел чертежи. Но у Фрезе вечная беда: карбюратор засоряется, бензин льётся неравномерно, мотор чихает, глохнет. Мастеровые жалуются, что каждый день чистить приходится. У меня нет времени на эти капризы. Французский, впрочем, тоже не без греха: за полгода дважды ломался — однажды лопнул патрубок водяного охлаждения, другой раз — треснул зуб шестерни в коробке. Но всё же он надежнее. И мастерская в Париже присылает детали очень быстро. Подумываю купить второй.

Он открыл боковую дверцу, которая была всего лишь низкой заслонкой, и показал внутренности. Сиденья обтянуты чёрной кожей, между ними — длинный рычаг для переключения передач, впереди — педали газа и тормоза. На полу — латунные планки, чтобы каблуки не скользили.

— Смотрите, — сказал он, садясь за руль. — Это ручка регулировки подачи бензина, тут гудок. Заводится снаружи кривым стартером. Повернёшь два раза — и мотор оживает. Но сначала надо разжечь трубку накаливания.

Ага… свечей зажигания у Панара нет. Приходится вручную. Чернявые помощники Полякова снова накричали на толпу, она подалась назад. Подогнали пролетку, погрузили туда мой чемодан и начали заводить машину. Одни крутил стартер, другой подняв капот, поджигал трубкой бензино-воздушную смесь.

Наконец, Панар завелся. Звук как у швейной машинки, только мощнее.

Народ загудел. Люди тянули шеи, кто-то крестился, кто-то смеялся. Мальчишка крикнул: «Воняет!» — и тут же получил подзатыльник от подошедшего городового.

Я сел рядом с Поляковым, чувствуя, как под ногами пружинит рама.

— И всё это на бензине? — спросил я. — Не на керосине?

— Только на бензине, чистом, французском, — ответил Поляков. — Я везу его бочонками из Гамбурга, через Петербург. В Москве такого чистого ещё не продают.

Он похлопал по капоту, и тот глухо отозвался.

— Через год-два, мистер Уайт, таких машин вокруг будет десятки. Может и сотни. А пока я — первый. Хочу, чтобы москвичи знали: Поляков умеет смотреть в будущее.

Я усмехнулся, глядя, как солнце играет на латунных фонарях:

— Будущее гремит и пахнет бензином. Интересно, что скажут извозчики.

Они стояли, словно завороженные, разглядывая чудо техники, невиданное на московских улицах. Запах бензина, едкий и непривычный, смешивался с более привычными ароматами лошадиного навоза и угольного дыма.

Поляков надел очки-консервы, нацепил краги.

— Сейчас ландо прогреется и поедем.

— Пока стоим, откройте секрет. Откуда вы узнали о моем приезде?

— В Москву? У меня прикормлен начальник секретного отделения генерал-губерноторской канцелярии Свиридов. Вы же бронировали люкс у Дюсо под своей фамилией? Сведения о таких бронях поступают Свиридову, а он за небольшую мзду передает мне эти записи, чтобы я знал о самых важных московских визитерах.

— Нет, я про свою поездку в Россию. Вы, наверняка, знали о моем приезде в страну.

— И даже был готов выехать к вам в столицу — Поляков подвигал рычажком «подсоса» — Но гора сама пришла к Магомету.

Лазарь засмеялся, погудел толпе.

— Дайте догадаюсь. У вас и в таможне с пограничниками есть свои люди?

— Так и есть. Все держится на связях. А я, словно тот паук в паутине — дергаю за ниточки.

Автомобиль, тяжело вздохнув, тронулся с места, оставляя за собой едкий шлейф бензинового дыма. С Каланчовской площади мы свернули на Краснопрудную улицу. Далее вырулили на Басманную.

— Мистер Уайт, — начал Поляков, его голос был теперь более серьезным. Видно, что поездкой он наслаждался, вел очень уверенно, хотя дергать за рычаг управления было не совсем удобно — Вы — один из самых богатых людей не только Соединенных Штатов, но и мира. Ваш приезд в Россию, пусть даже инкогнито, не может остаться без внимания.

— Ведь в Санкт-Петербурге удалось сохранить инкогнито! — пожал плечами я

— Охранка работает плохо, мистер Уайт. Но моя личная разведка намного лучше.

Поляков рассмеялся, его смех был сухим и коротким, т. к. пришлось гудеть телеге, что загораживала проезд. Это привело к тому, что испуганная лошадь понесла, но чем все закончилось осталось неясным — мы свернули на Мясницкую. Некоторое время за нами бежали пацаны. Они что-то кричали, но ветер относил их слова в сторону.

Поляков немного помялся, словно что-то скрывая, потом все же признался:

— К тому же я получил информацию от своих европейских партнеров.

— Морганы или Голдманы? — прямо спросил я, чувствуя, как игра становится все более опасной.

— Ротшильды, — коротко ответил Поляков. Он явно не хотел вдаваться в детали.

И тут же перевел разговор на другую тему.

— Зачем было приезжать тайно сначала в Санкт-Петербург, а затем в Москву?

— Приехал посмотреть страну, с которыми меня связывают семейные корни, — так же уклончиво ответил я, понимая, что не могу раскрывать свои истинные планы. Мои «корни», о которых я так много думал, сейчас казались лишь удобной отговоркой.

Поляков тут же сделал комплимент моему русскому языку, отметив его чистоту и правильность. Я лишь кивнул.

Машина ехала довольно быстро, далеко оторвавшись от пролетки с охраной и багажом. Запах бензина был вездесущим, он проникал в легкие, смешиваясь с более привычными запахами Москвы. Я смотрел по сторонам, пытаясь ухватить суть этого города. Высокие, разномастные здания, церкви с золотыми куполами, мостовые, вымощенные булыжником. Деревянные дома, тесно прижавшиеся друг к другу, перемежались с каменными особняками, украшенными лепниной. Улицы были широкими, но заполненными гужевым транспортом. Десятки извозчиков, запряженных лошадьми, сновали туда-сюда, создавая постоянный шум и гомон. Публика на мостовой была разномастная. Студенты в форменных шинелях, военные, крестьяне…

Все это было так не похоже на чопорный Петербург, с его строгой геометрией и европейским лоском. Здесь все было живым, шумным, ярким. От каждого дома, от каждого человека веяло какой-то особой энергией. Что удивляло меня, так это смесь древности и современности. Церкви, купола, старые дома — все это переплеталось с новомодными вывесками магазинов, с телефонными столбами, с электрическими фонарями. Город, словно гигантское существо, впитывал в себя все новое, не отвергая старого. Это был контраст, который впечатлял.

Поляков, прервав мои размышления, предложил остановиться в его особняке, а не в гостинице:

— У меня собственный дом на Тверском бульваре. Вышколеная прислуга, французский повар… К вашим услугам будет свой собственный экипаж.

— А что взамен?

— Хочу разобраться в феномене Юконского шерифа — опять засмеялся банкир. Какой веселый… — Вы же так молоды и уже так богаты. Я к своему первому миллиону шел тридцать лет!

Мнда… такому палец в рот не клади — откусит, мигом прожует и потребует новый. Что же делать?

— Я готов показать вам Москву, — продолжал убеждать меня Поляков. — Рассказать о тех проектах, которые тут есть. Вы же занимаетесь золотом? В моем банке кредитуется семья Гинцбургов. Они владеют приисками на Лене. Крупнейшие в Европе!

Лазарь начал с увлечением рассказывать о Лензолоте — своя гидроэлектростанция, электрофицированная железная дорога, по которой вывозят руду, телефоны, телеграфы… Разумеется, оказалось, что в товариществе совершенно случайно можно купить долю. Совсем не дорого. Полтора миллиона рублей.

И тут я понял, что повторяется нью-йорский сценарий. Поляков, как до этого Ротшильды с Рокфеллерами, хочет просто выдоить из меня деньги. Затянуть в свои схемы, использовать мои капиталы для своих амбиций, закрытия кассовых дыр. Прииски, наверняка, убыточные. Но это не трудно скрыть, козыряя объемами добычи. А еще там есть мина замедленного действия. Это работники. Расстрел которых случится в 1912-м году. А это в свою очередь сильно повлияет на революционные настроения в обществе. «Нет, такой хоккей нам не нужен».

Игра Полякова была слишком очевидной, и это меня раздражало. Я смотрел ему в глаза, чувствуя, как внутри меня поднимается старый, юконский протест. Точнее этот демарш против всевластия денег шел еще со времен Джексон-Хоула. Надо было ломать игру Полякова. Сразу, здесь. Иначе он включит меня в свою паучью сеть и все, буду дергаться на ниточке.

— А погода то замечательная! — я сощурился на яркое солнышко — И весенняя Москва красивая!

Мы как раз проезжали мимо Храма Христа Спасителя. В старой столице тоже был свой «Исаакий», может даже посолиднее Питерского собора.

— Да, город быстро развивается — покивал Поляков, продолжал опять про Лензолото. И снова я его оборвал.

— Может устроите мне эскурсию, не откладывая в долгий ящик? — поинтересовался я — Большой театр, Тверская… Может Новодевичий монастырь? Я бы посмотрел Ходынское поле. Говорят, там оставили парадные ларьки, с которых раздавали коронационные подарки.

Посмотрим, какой ты на прочность, — мысленно пронеслось у меня в голове.

— Это можно — банкир растерялся — Но только ехать совсем в другую сторону. У меня ограниченный запас бензина.

— Говорят, на коронации было много народу — продолжал я вгонять в ступор Лазаря — Но все прошло удачно, без проишествий.

— Солдат и жандармов нагнали — видимо не видимо. Везде стояло оцепление, губернатор наш, Великий князь Сергей Александрович, целую ночь не спал, готовил торжества. Говорят, было какое-то предупреждение о провокациях.

Я заулыбался. Сработала моя анонимная телеграмма.

— Ну так что же насчет экскурсии?

Поляков ответил взглядом уверенным, его губы растянулись в тонкой, едва заметной ответной улыбке. Он понял мой вызов.

— Можно и без Ходынки, раз туда далеко ехать…

— Разумеется, мистер Уайт, — наконец, произнес банкир. — Это можно устроить. Что хотите сначала посмотреть? Кремль, Тверскую?

— Хитровку — коротко ответил я.

Глава 24

Автомобиль, послушный руке Полякова, свернул с широкой Мясницкой в лабиринт узких, тесных переулков. Сначала еще попадались приличные дома, пусть и потрепанные временем, но постепенно их сменяли покосившиеся лачуги, сбитые из неструганых досок, заваленные мусором и гниющими отходами. Каменные мостовые исчезли, уступив место разбитым булыжникам, а кое-где и вовсе размокшей, липкой грязи, смешанной с конским навозом и человеческими нечистотами. Воздух стал плотным, тяжелым, пропитанным запахом гнили, дыма печных труб, перегара и чем-то еще, более острым и едким, что, казалось, разъедало легкие. Я ощущал его на языке, чувствовал, как он въедается в поры кожи.

Хитровка была не просто грязной, атмосфера была давящей. Здесь не было ни одного приличного здания, ни одного живого дерева, только почерневшие стены домов, облупившаяся штукатурка, разбитые окна, заткнутые тряпками. Дворы-колодцы, прежде скрытые за массивными воротами, теперь открывались во всей своей неприглядности — тесные, забитые мусором и подгнившими деревянными поленницами. Натуральный Петербург Достоевского.

Я вспомнил, как очень давно, в прежней жизни читал воспоминания Станиславского, о его посещении этой улицы. В самом центре Хитровки был университет для босяцкой интеллигенции. Был там образованный, воспитанный, юноша, умевший говорить на многих языках, так как прежде был конногвардейцем. Прокутив своё состояние, как это бывает, попал на дно, откуда ему, однако, удалось на время выбраться и вновь стать человеком и даже жениться, носить мундир. Но очень уж хотелось пройтись ему вновь по Хитровке, показать этот самый мундир. И вот, во время служебной командировке в Москву прошелся он по Хитрову рынку, поразил всех и… навсегда остался там, без всякой надежды когда-нибудь выбраться оттуда. Меня это очень впечатлило в свое время. Отогнав воспоминания, я осмотрелся.

По сторонам сновали люди, их движения были быстрыми, нервными. Худые, бледные лица, ввалившиеся глаза, одетые в рваные, грязные одежды. Среди них мелькали беспризорные, совсем еще дети, лет семи-десяти, которые, словно маленькие призраки, бесшумно появлялись из подворотен и исчезали, растворяясь в лабиринте переулков. Они были повсюду, их грязные руки протягивались за милостыней, их глаза, наполненные голодом и отчаянием, с жадностью впивались в нас. Когда автомобиль, несмотря на медленный ход, попытался ускориться, за нами опять началась гонка. Десятка два беспризорных, босых, в лохмотьях, припустили следом, выкрикивая что-то неразборчивое.

Поляков, сидевший за рулем, был бледен. Его губы сжались в тонкую линию, скулы резко обозначились. Крепко сжимая рычаг управления, он только старался смотреть на дорогу, чтобы не видеть ничего, что происходит по сторонам. Каждым движением он выражал напряжение и тревогу. Я видел, как его пальцы, унизанные золотыми перстнями, побелели от усилия. Ему было явно не по себе в этом районе.

Я же, пока Поляков был занят управлением воспользовался моментом. Незаметно достал из своего саквояжа ремень с кобурой. Мой верный Кольт Миротворец. Секунда, и ремень был уже на поясе, скрытый под пальто. Внутри меня разлилось странное чувство азарта.

— Ну теперь мы посмотрим, какой ты на прочность, Соломоныч — пронеслось в моей голове.

— Куда дальше ехать? — спросил Поляков, бросив быстрый взгляд назад. Пролетка с охраной, которая ехала за нами из особняка, давно отстала. Мы были одни.

Я тоже оглянулся. Беспризорные, словно стая голодных псов, отстали. Их голоса затихли, растворившись в общем шуме Хитровки. Я увидел трактир. Его вывеска, написанная кривыми, выцветшими буквами, гласила: «Каторга». Она была выцветшей, словно кровь, которая давно высохла, но от нее все еще веяло чем-то зловещим. Под вывеской висела поблекшая, резная фигура каторжника в цепях, с киркой в руке. Символично.

— Остановите здесь, — сказал я, указывая на трактир

Поляков вздрогнул. Его лицо стало еще бледнее.

— Автомобиль разберут на части, — взмолился он, его голос был глухим, почти отчаянным. — За пять минут ничего не останется!

— Не успеют, — спокойно ответил я, хотя внутри меня все сжималось от предвкушения. Мне хотелось самому себе провести проверку на прочность.

Автомобиль резко остановился, из дверей «Каторги» хлынула толпа. Человек тридцать, не меньше. Это были местные, завсегдатаи этого злачного места. Их лица были грубыми, опухшими от пьянства, глаза — мутными, в них читалась привычная агрессия. Здесь было полно фартовых — сапоги гармошкой, золотые фиксы во рту… Они стояли, образуя плотное кольцо вокруг автомобиля, их взгляды жадно скользили по нам, оценивая, сколько можно с нас взять.

Я вышел первым. Спокойно, словно выходя на прогулку в Центральном парке. В руке у меня была трость, но я не держал ее как оружие, скорее как аксессуар. Длинными, неторопливыми шагами я направился к дверям трактира, оттесняя зевак и бандитов одним лишь взглядом и движением трости. Толпа расступилась, словно вода перед кораблем. Никто не осмелился меня остановить. Может, дело было в моей решимости, может, в отсутствии страха, которое они так привыкли видеть в своих жертвах. Я не знаю. Но они отступили.

Бледный Поляков, словно тень, шел следом за мной, его шаги были неуверенными, а взгляд мечущимся. Лицо банкира было покрыто испариной, а руки дрожали. Я почувствовал, как он боится за себя, свой автомобиль, деньги… Да, это тебе не на приеме у генерал-губернатора автомобилями хвастать.

Мы вошли в «Каторгу». Двери за нами закрылись, отрезая нас от внешнего мира, от дневного света. Внутри царил полумрак, густой, вязкий, словно кровь, застывшая в жилах. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом дешевой сивухи, кислого пива, немытых тел. Стены, почерневшие от времени и грязи, казалось, впитали в себя все пороки этого места. На потолке висела массивная деревянная люстра, грубо сколоченная из неструганых досок. На ней, словно глаза мертвецов, горели оплывшие свечи, их тусклый свет едва пробивался сквозь полумрак, отбрасывая на стены причудливые, движущиеся тени.

За столами, сколоченными из толстых досок, сидели люди. Воры, пьяницы, уголовники, бродяги — все были здесь, в этом аду. Они сидели неподвижно, застыв в своих позах, и все, до единого, уставились на нас. Стояла полная, оглушающая тишина.

Я, не обращая внимания на эти взгляды, прямиком направился к стойке. Она была неряшливая, покрытая въевшейся грязью, и за ней торчал трактирщик, по национальности скорее татарин или башкир. Он был огромен, лыс, с широким, плоским лицом, которое, казалось, высечено из камня. Его глаза, узкие и хитрые, были черными, как уголь. На лице не было ни одной эмоции, он просто смотрел на нас, ожидая.

Я достал из кармана серебряный рубль и бросил его на стойку. Звонкая монета, ударившись о дерево, прокатилась по грязной поверхности и остановилась у самого края. Трактирщик, не меняя выражения лица, медленно поднял руку, повертел его в пальцах, попробовал на зуб.

— Чего изволят, господа? — спросил он, и его голос был низким, глухим, словно рычание зверя.

В этот момент, словно по сигналу, к стойке направилась группа воров. Их было пятеро. Они шли медленно, неторопливо, вразвалочку, словно хозяева этого места. Взгляды наглые, вызывающие. Впереди шел главарь. Он был колоритен. Мужичище под пятьдесят, похожий на дубовый корень, вывороченный бурей: корявый, жилистый. Лицо — история его жизни в шрамах: продольный шрам через левую бровь, второй короткий у виска. Щеки изрыты оспинами, а нос не раз переломлен, уши сломаны, словно у борца. Глаза — два бурых уголька, маленькие, глубоко посаженные, блестели из-под нависших век хищным, цепким блеском. Смотрел он редко, но метко, и кажется, видел не только то, что перед ним. Одет был с претензией на купеческий шик, но со своим флером. Не пиджак, а длинный, чуть потрепанный сюртук поверх жилетки из добротного драпа. На жилетке — тяжелая серебряная цепь от карманных часов, сами часы он давно видимо пропил, но цепь оставил — для фасона. Брюки заправлены в сапоги со сборками, так называемые «бутылки», потертые, но крепкие. На голове — поношенная кепка. В его руке не было оружия, но движения и походка говорили о скрытой силе и о привычке к насилию.

— О, батюшки! — произнес главарь, его голос был громким, наглым. — Кого это к нам занесло? Барашки сами в стойло пришли, смотрю. Зачем, пожаловали, господа хорошие? Золота тут, может, поискать решили? Или просто на огонек заглянули?

Он подошел ближе, его взгляд остановился на Полякове.

— Эй, ты, барчук! Пальту скидывай! Сам знаешь, правила тут простые. Начнешь артачиться — хуже будет. Порежем на ремни.

Главарь, наслаждаясь своей властью, протянул руку к жилету Полякова и достал золотые часы на цепочке. Они были массивными, богато украшенными. Он открыл крышку, полюбовался, словно это уже был его собственный трофей.

— Красивые — сказал он, обращаясь к подельникам, потом обратно повернулся к Полякову. — Забираю. Ты себе еще таких накупишь.

Поляков, испуганный, метнул на меня взгляд, его глаза умоляли о помощи.

— И что теперь делать? — прошептал он, его голос был едва слышен.

— Я сейчас все решу, — мой же голос был спокоен.

Я сделал шаг вперед, перехватив главаря за руку. Он попытался выдернуть ее, но моя хватка была железной. Я посмотрел ему в глаза, и в моем взгляде не было ни страха, ни сомнений.

— Положь на место, фартовый! — сказал я

Мгновенно, словно по волшебству, я достал из-под пальто свой Кольт. Холодный металл блеснул в тусклом свете свечей. И, не давая главарю опомниться, я воткнул ствол прямо в его правый глаз.

Он застыл. Его глаза расширились от страха, шрам на лице дернулся. Толпа, что окружала нас, замерла. Тишина. Звенящая, мертвая.

— Вы тут все быстрые, — произнес я, мой голос был ровным, без единой эмоции. — Но я быстрее.

В этот момент я заметил, как второй бандит, стоявший рядом с главарем, выхватил финку. Клинок блеснул в воздухе. Я, не отрывая взгляда от главаря, лишь слегка покачал головой.

— Я сказал — быстрее, — повторил я, стреляя вверх

Грохот. Свеча на люстре, та, что была ближе всего ко мне, взорвалась, рассыпав искры, и погрузив часть трактира в тень. Второй выстрел, третий, четвертый… Я стрелял по каждой свече на люстре, гася их одну за другой, успевая держать на мушке главаря, каждый раз возвращая Кольт к его глазу. Комната погружалась во мрак, лишь тусклый свет проникал из щелей, из дверей. Все замерли.

— Ну, что будем делать, господа? — спросил я, когда последняя свеча погасла, и трактир погрузился в почти полную темноту.

Лицо главаря было белым как мел, он тихо произнес отступая, — Отдыхайте, вас никто не потревожит!

Все они впятером, потеряв всякую спесь, начали медленно отходить от стойки, поднимая руки вверх, словно сдаваясь. Не прошло и минуты как хитровцы растворялись в темноте, их тени скользили по стенам, исчезая в лабиринте грязных столов.

* * *

Автомобиль, дернув и фыркнув, рванул прочь от зловонной пасти «Каторги». Запах бензина, смешиваясь с едким амбре трущоб, наполнил легкие, отзываясь горечью на языке. Поляков, все еще бледный, сосредоточенно смотрел на дорогу, его пальцы мертвой хваткой вцепились в рычаг управления.

— Ошибся я в вас, Итон, серьезно ошибся. Ствол в глаз Ивану Большому! Вы понимаете, с кем вы там имели дело⁈ Это же первейший хитровский туз!

Мы вырвались из лабиринта Хитровки, оставив позади ее грязь, отчаяние и криминальную анархию. Но я не желал о визите. Во-первых, здорово осадил Полякова, который возомнил себя местным царьком. Во-вторых, немного лучше понял «глубинную» Россию.

— Вы с ума сошли, мистер Уайт, — продолжал переживать Поляков, когда мы выехали на более широкую улицу. Его голос был глухим, срывающимся. — Это же… это же чистейшее безумие!

Мое сердце, до этого бившееся в каком-то безумном ритме, теперь возвращалось к привычному покою.

— А кто он такой, ваш Иван Большой? — спросил я, разглядывая прохожих. — Обычный бандит, привыкший к безнаказанности. Таких я на Юконе сотнями видел. А то и похлеще. Они понимают только язык силы. И страха. Я ему продемонстрировал и те другие.

Поляков резко дернул рычаг, чуть не задев пролетку с дамами. Те, испуганно вскрикнув, бросили на нас гневные взгляды.

— Он не просто бандит, мистер Уайт! — почти выкрикнул банкир, его голос дрожал. — Иван Большой — это царь Хитровки! Он держит все притоны, все воровские артели, все подпольные мастерские! Он связан с полицией, с городовыми, даже с некоторыми чиновниками. Его никто не трогает, понимаете? Он — неприкасаемый. А теперь вы угрожали ему, унизили при всех!

— И что? — пожал я плечами. — Что он сделает? Пошлет своих оборванцев меня убивать? Пусть попробует. За такую попытку, я вернусь обратно в Каторгу и их всех вычищу до последнего, как тараканов. И его заодно самого. Верите?

Поляков кинул на меня обеспокоенный взгляд, кивнул.

— Вы говорите об этом так спокойно… Но вы не понимаете московских порядков!

— Если я решу остаться в Москве, то ни вашей Хитровки, ни вашего Ивана Большого здесь не будет. Я наведу свой порядок. Везде.

Лазарь Соломонович снова посмотрел на меня с таким выражением, словно видел перед собой сумасшедшего. Его глаза, обычно хитрые и проницательные, сейчас были полны недоверия и страха.

— Наполеоновские планы, — пробормотал он, качая головой. — У вас, мистер Уайт, настоящие наполеоновские планы. Но так нельзя. Это слишкоме опасно. Вы рисковали не только своей жизнью, но и моей! Стрельба в «Каторге» может дойти до властей. До губернатора. А у Великого князя Сергея Александровича не самое лучшее отношение к публичным дебошам, тем более в его владениях.

— Пусть доходит, — безразлично сказал я. — Мне скрывать нечего. Я защищал себя, защищал вас. Что вы хотели, чтобы он нас ограбил и убил? Или вы полагаете, что закон бы нас защитил там? В этой вашей «Каторге»?

Поляков промолчал, его взгляд блуждал по улице. Он явно не знал, что ответить. Мы проехали еще несколько кварталов, и город начал меняться. Грязь и разруха сменились более чистыми улицами, дома стали добротнее, богаче. Появились скверы, украшенные коваными решетками, и элегантные дамы в меховых горжетках. Москва, казалось, делилась на два совершенно разных мира, и мы только что вырвались из одного, чтобы попасть в другой.

Наконец, автомобиль свернул на широкую, усаженную деревьями улицу. Это был Тверской бульвар. Солнце, пробившееся сквозь легкие облака, заливало улицу золотистым светом. Здесь не было ни суеты, ни шума, ни грязи Хитровки. Только тишина, покой и достоинство. Вдоль бульвара тянулись величественные особняки, каждый из которых был произведением искусства, воплощением богатства и вкуса.

— Мы приехали!

Я усмехнулся:

— Не передумали приглашать меня к себе домой? Еще не поздно отказаться — я возьму извозчика и доберусь до Дюссо.

Поляков тяжело вздохнул, произнес:

— Не передумал. Добро пожаловать.

Глава 25

Трехэтажный особняк из красного кирпича и светлого камня возвышался над бульваром, словно маленький дворец. Его фасад был украшен лепниной, коваными балконами и широкими арочными окнами, за которыми виднелись тяжелые бархатные портьеры. Крыша, покрытая темным шифером, была увенчана несколькими остроконечными башенками, а по бокам возвышались массивные дымоходы, из которых лениво тянулся тонкими струйками дым. Входная группа, с широкой мраморной лестницей и двумя массивными колоннами, была украшена резными деревянными дверями, за которыми, как мне показалось, скрывался целый мир.

— Это мой дом, — произнес Поляков, его голос звучал уже увереннее, в нем вновь появились привычные нотки гордости. — Добро пожаловать.

Чернявые парни, что ехали за нами в пролетке, а потом отстали — уже приплясывали перед дверью. Они тут же обрушили на Лазаря кучу вопросов — банкир их мигом оборвал:

— Позже с вами разберусь, бездельники! Занесите багаж.

Мы поднялись по широкой, мраморной лестнице. Ее ступени, отполированные до блеска, отражали свет, лившийся из высокого окна, украшенного витражом. Внутри особняка царила тишина, лишь изредка нарушаемая легким шелестом шагов прислуги. Вестибюль был просторным, залитым мягким светом. На стенах висели картины в массивных золоченых рамах, изображающие сцены охоты и старинные портреты. Пол был покрыт толстым, мягким ковром, по которому ноги ступали бесшумно.

Поляков, казалось, преобразился. В его походке появилась уверенность, в глазах — привычная хватка. Он был хозяином этого дома, этого мира.

— Прошу вас, мистер Уайт, — произнес он, указывая на высокую, двойную дверь. — Входите.

Мы прошли в огромный парадный зал. Его стены были отделаны темными деревянными панелями, украшенными резьбой. На потолке, с которого свисала хрустальная люстра, сияли десятки свечей, отбрасывая на стены и пол мягкие, золотистые блики. Посередине зала стоял массивный рояль, черного дерева, с инкрустацией из перламутра. Его крышка была поднята, и блестящие белые клавиши манили прикоснуться. В углу горел камин, его пламя весело потрескивало, согревая воздух. Кучеряво живет Поляков…

У камина стояла женщина. Ее фигура, высокая и стройная, была облачена в элегантное вечернее платье из темно-зеленого бархата, украшенное кружевом и вышивкой. Длинные, каштановые волосы были собраны в высокую прическу, из которой выбивались несколько локонов, мягко обрамляя лицо. Кожа ее была бледной, аристократичной, а глаза, большие и темные, смотрели с легкой усталостью, но с несомненным достоинством. Это была не та яркая, эмоциональная красота, что поразила меня в Беатрис, но ее облик излучал утонченность, сдержанность и некую внутреннюю силу. Судя по всему, ей было около сорока пяти, возможно, чуть меньше. На ее шее, казалось, не было крупных украшений, но тонкая нить жемчуга едва заметно поблескивала, добавляя облику изысканности.

— Ада, моя супруга, — произнес Поляков, подойдя к ней и мягко поцеловав ее руку. — Позволь представить тебе нашего гостя. Мистер Итон Уайт из Америки. Да, да, тот самый…

Женщина посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло легкое удивление, затем она вежливо, но сдержанно улыбнулась.

— Мистер Уайт, — произнесла она, ее голос был низким, приятным, с легким оттенком усталости. — Рада приветствовать вас в нашем доме. Лазарь много о вас рассказывал.

— Взаимно, мадам, — ответил я, слегка склонив голову и поцеловав ее тонкую руку. Ее кожа была прохладной и нежной, с легким ароматом фиалок.

— Прошу прощения за некоторую задержку, — произнес Поляков, его взгляд метнулся ко мне, и я понял, что он имеет в виду Хитровку. — У нас было небольшое, так сказать, приключение.

Ада лишь слегка приподняла бровь, но ничего не сказала. Она была явно не из тех женщин, что задают лишние вопросы.

— Лазарь Соломонович, — мягко сказал я, — мне хотелось бы умыться, сменить одежду.

— Разумеется, разумеется! — засуетился банкир, махнув рукой.

В тот же миг из тени, словно из ниоткуда, появился лакей. Высокий, худощавый молодой человек в белоснежных перчатках и идеально отглаженном фраке. Его лицо было совершенно бесстрастным, но в движениях читалась безупречная выучка.

— Ваш слуга, мистер Уайт, — произнес Поляков. — Зовут его Петр. Он будет в вашем полном распоряжении.

Петр, склонив голову, взял мой саквояж.

— Позволил себе подготовить ванну, — произнес он, его голос был тихим, ровным. — Разрешите проводить вас.

Я кивнул, и Петр повел меня по широкой лестнице на второй этаж. Коридоры были светлыми, украшенными гравюрами. Моя комната оказалась просторной, с высоким потолком, широкой кроватью, обитой шелком, и массивным гардеробом.

— Уборная здесь, — Петр открыл дверь, и я увидел мраморную ванну, наполненную горячей водой, из которой поднимался пар. Рядом стоял столик с полотенцами и душистым мылом. Были даже флаконы с одеколоном. Все было продумано до мелочей.

Я кивнул, и Петр, не произнеся ни слова, исчез, словно тень. Оставшись один, я сбросил с себя пальто, жилет, снял ремень с кобурой, положил кольт на прикроватный столик. Затем поразмыслив, сначала разрядил револьвер, почистил его. Оружие требует ухода. Потом разделся и погрузился в горячую воду. Я чувствовал, как усталость покидает меня, как тепло проникает в каждую клеточку тела. В голове проносились мысли — Россия, опасная, непредсказуемая, но такая манящая.

После ванны я оделся в свежий костюм, который уже ждал меня на кровати. Петр, словно призрак, появился из ниоткуда, чтобы помочь мне завязать галстук. Он был идеальным слугой — невидимым, но всегда готовым услужить. Здорово Поляков дрессирует людей.

— Господин Уайт, — произнес Петр, — Лазарь Соломонович просил передать, что для вас приготовлен отдельный рабочий кабинет. Он находится в конце коридора.

Я пошел по указанному направлению. Кабинет оказался просторным, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. В нем царила тишина, лишь изредка нарушаемая тиканьем часов на стене. На столе, что меня особенно порадовало, стоял телефон, а в углу весело потрескивал камин, отбрасывая на стены и пол мягкие, красные блики.

Я сел за стол, положил на него блокнот. Мои мысли, до этого блуждавшие где-то далеко, вновь сосредоточились на делах. Нужно было обдумать стратегию. Еврейские банкиры и староверы-промышленники. Вот, кто мне нужен был в Москве. Каждый должен был занять свое место в будущей игре.

Поляков. Иван Большой. Сергей Александрович. Все они были частью этой сложной, запутанной игры, в которой я должен был занять свое место.

Едва я успел раскрыть блокнот и начать рисовать пересекающиеся круги, как в дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал я.

Дверь открылась, и на пороге появился Поляков. Глаза страдальческие, в руках мнет бумажку.

— Нас вызывает к себе полковники Трепов. Обер-полицмейстер Москвы. Вот, прислал записку.

Банкир показал мне издали бумажку.

— Быстро ему доложили — пожал плечами я — Что же… Идите, раз надо.

— А вы⁈

— У меня другие планы. Хочу пройтись по Москве, заглянуть на Красную площадь.

— Так нельзя! Трепов очень мстительный. Настоящий держиморда из Ревизора Гоголя.

— Видите ли, Лазарь Соломонович, я иностранный подданный. Приказывать мне Трепов не может. Если полковнику что-то надо — пусть является сам.

Поляков побледнел.

— Это все плохо кончится!

— Об этом и речь! — я встал, заглянул в глаза банкира — Держиморды во власти всегда плохо кончают. Впрочем, подданным от этого не легче.

— Что же делать⁈

— Менять правящий класс. Да вы и сами понимаете это. Где-то глубоко внутри. Мало заработать миллионы, креститься, получить своими огромными пожертвованиями личное дворянство… Все это не гарантирует вам, ни-че-го. Любой Трепов может сломать вам и вашим близким жизнь по щелчку пальцев. А если верить, товарищам марксистам — все должно быть ровно наоборот. Деньги рождают власть.

— Опасные речи ведете!

— Отнюдь. Буржуазная революция — неизбежна. Чем больше будет богатых банкиров, промышленников, тем больше они будут хотеть власти. Рано или поздно ее получат. Надолго ли? И какой ценой? Вот в чем вопрос.

— По Марксу после буржуазной революции, победит пролетариат, что осознает свои права и задачи. Вы и в это верите?

— Нет, не верю — я подошел к камину, поворошил кочергой угли — Равенство и братство невозможно. Если вдруг социалисты, скажем самые фанатичные из них, получат власть — а это я, кстати, вполне допускаю — то они сразу начнут строить кастовое общество. Увы, иерархия — врожденная потребность человека. В силу плановой, административной экономики, без свободного капитала, без частной собственности, я тоже не верю. Бюрократия все убивает. Но нам и не нужно думать так далеко — будет ли в мире коммунизм или нет… Я считаю, что построить буржуазную Россию с конституцией, выборным правительством вполне возможно.

Банкир тяжело сел в кресло, задумался. И явно не о Трепове. Пока он размышлял, я взял записку из его рук.

Бумага, плотная, гербовая, была написана каллиграфическим почерком, но слова, напечатанные на ней, были сухими, официальными.

«Милостивый государь, Лазарь Соломонович! Прошу незамедлительно прибыть ко мне. Это в ваших интересах. И захватите своего иностранного гостя. Трепов».

Нет, мне точно идти с Поляковым не надо. Обер-полицмейстер начнет нам выговаривать, вспылю, неизвестно, чем все это закончится.

— Что же… — Поляков, наконец, очнулся — С Треповым я все решу, он очень любит деньги…

— Все компенсирую — отмахнулся я — А вы соберите ка на днях самых крупных московских тузов. Рябушинских, Морозовых, кто там еще…

— Итон, вы хотите моей смерти!

— Все умрем. Но как говорят в Японии — «Путь самурая — это смерть»

* * *

Едва за Лазарем Поляковым закрылась дверь моего временного кабинета, я почувствовал странное облегчение. Он ушел, и вместе с ним на время исчезло ощущение нарастающего напряжения, которое неизбежно возникало в его присутствии. Его хватка, его проницательный взгляд, его постоянная потребность в контроле — все это давило, сковывало. А сейчас, оставшись один, я ощутил прилив почти мальчишеской свободы. За окном, в распахнутую створку, врывался свежий, еще прохладный, но уже по-весеннему душистый воздух Москвы. Пахло влажной землей, распускающимися почками и какой-то неуловимой сладостью, которую я, прожив столько лет вдали от Родины, уже и позабыл.

Я быстро завязал галстук, поправил воротник. Пальто оставил в прихожей — погода позволяла. Взяв свою верную трость и спустился вниз, где Петр, уже ждал, чтобы открыть входную дверь и провести щеточкой по плечам пиджака.

— Желаете, чтобы я вызвал вам экипаж, господин Уайт? — поинтересовался он

— Нет, — ответил я, — Пожалуй пройдусь пешком. Хочу подышать Москвой, почувствовать ее.

Лакей едва заметно приподнял бровь, но ничего не сказал, лишь склонил голову и распахнул дверь.

Я вышел на Тверской бульвар. Весна в Москве была в разгаре, и город, казалось, просыпался от долгого зимнего сна. Солнце, хоть и бледное, но уже греющее, пробивалось сквозь молодую листву деревьев, распускающихся нежными, клейкими почками. Воздух был наполнен щебетом воробьев и какой-то особой, звенящей тишиной, которая бывает только когда пробуждается природа. На бульваре, ухоженном, с подстриженными кустами и аккуратными скамейками, гуляли люди.

Москвичи, в отличие от петербуржцев, казались более открытыми, менее чопорными. Их лица были оживленными, их разговоры — громкими, эмоциональными. Попадались мне и молоденькие курсистки, спешащие куда-то по своим студенческим делам, их шляпки, украшенные искусственными цветами и перьями, кокетливо покачивались при каждом шаге. Они были одеты в строгие, но элегантные платья, их юбки, чуть укороченные по моде, обнажали изящные ботильоны. В их глазах читалась какая-то особая, девичья непосредственность, смешанная с амбициями и жаждой новой жизни. Они смеялись, перешептывались, бросали заинтересованные взгляды на проходящих мимо молодых людей, и я ловил себя на мысли, что с интересом разглядываю их, отмечая каждую деталь их нарядов, каждую живую эмоцию на их лицах.

Мимо проезжали собственные экипажи, запряженные холеными рысаками. В них сидели замужние дамы, их платья, сшитые по последней европейской моде, были украшены уже перьями. Они не спешили, лишь изредка бросая взгляды на прохожих, словно оценивая их.

Я шел не спеша, наслаждаясь каждым мгновением. Тверская улица была широкой, многолюдной. Доходные дома, магазины, трактиры — все это пестрело вывесками, написанными старым, витиеватым шрифтом. Запах свежей выпечки смешивался с ароматом духов, конского навоза и угольного дыма. Жизнь кипела, бурлила, неся в себе какой-то особый, неспешный, но уверенный ритм.

Вскоре я увидел отделение почты. Кирпичное здание с массивными окнами, украшенными коваными решетками. Здесь царила особая атмосфера — люди спешили, их лица были сосредоточенными, а голоса — тихими. Я зашел внутрь. Очередь у окошек была небольшой, и я быстро добрался до свободного места.

— Мне нужно отправить несколько телеграмм в Соединенные Штаты, — сказал я, обращаясь к почтмейстеру, пожилому мужчине в форменном мундире, с аккуратными бакенбардами.

— Пожалуйста, — ответил он, протягивая мне бланк. — Заполните.

Я быстро написал несколько коротких, телеграмм. Марго, мистеру Дэвису, Кузьме. Сообщил о своем благополучном прибытии и скором возвращении. Утомлять подробностями не стал, да и не все можно было доверить телеграфу.

Отправив сообщения, я продолжил свой путь. Тверская вывела меня к Моисеевской площади, которая в будущем станет Манежной. Кстати, сам павильон — Экзерциргауз — вполне присутствует в городском пейзаже.

И здесь город предстал передо мной во всей своей мощи и величии. Площадь была большой, широкой, и с нее открывался вид на Кремль. Жизнь тут била ключом. Стояли торговые ряды, во многих лавках продавали добычу охотников — дичь и птицу. Чего тут только не было. Тетерева, рябчики, глухари, куропатки, утки…

Запах капусты, моченых яблок, соленых огурцов, рыбы смешивался с ароматом трав, меда. Здесь можно было найти все, что угодно, от простых крестьянских продуктов до редких деликатесов. Люди сновали туда-сюда, их голоса сливались в один, мощный, непрерывный гул. Уличные торговцы, зазывалы, покупатели — все это создавало неповторимую атмосферу московского торга. Я наблюдал за этим миром, и мне казалось, что я вижу здесь, в этом шуме и гаме, самую суть России. Страна крестьянская. И торговая.

У входа на Красную площадь, рядом с Воскресенскими воротами Китай-города, стояла легендарная Иверская часовня — одна из самых почитаемых святынь Москвы. Разумеется, я не смог пройти мимо. Во время революции и сразу после ее разграбят и снесут, список с Иверской иконы Божией Матери, привезённый с Афона аж в 17-м веке, пропадет. Зашел, поставил свечку.

Идя дальше по площади, наконец, разглядел его — Кремль. Громада красного кирпича, вздымающаяся над городом, внушала трепет. Я почему-то думал, что стены будут в старом стиле — белыми. Но нет, красный и почти новый. Кирпич был более «свежим», менее выветренным, чем я ожидал, словно его недавно обновил. Мавзолея, разумеется, не было, голубых елей тоже. Зато никуда не делся памятник Минину и Пожарскому. Фигуры героев, отлитые из бронзы, возвышались над площадью, напоминая о великих свершениях, о борьбе за независимость. И этот ансамбль, казалось, был создан для того, чтобы напомнить каждому, кто сюда пришел, о величии России, о ее истории, о ее духе.

Я двинулся дальше, к Спасской башне. Ее ворота, с двуглавым орлом, были массивными, деревянными, обитыми железом. Часы, куранты, что начали бить, когда я подошел к башне — все было в наличии. Внутрь к удивлению, свободно пускали, но в Кремле оказалось безлюдно. Лишь изредка попадались офицеры и чиновники в мундирах, спешащие по своим делам, да несколько дворников, что подметали брусчатку.

Я направился к Большому Кремлёвскому дворцу, московской резиденции царя. Полюбовался зданием в русско-византийском стиле, барельефами… Хоть и было построено в начале века, выглядело так, будто стояло здесь веками, впитав в себя всю историю страны. Я увидел Царь-колокол, огромный, массивный, с отбитым куском, и Царь-пушку, такую же гигантскую, правда без ядер рядом. Все было на месте и это успокаивало.

Закончил экскурсию на службе в Успенском соборе. В храме я оказался практически один — лишь несколько человек ждало причастия. Так как я не исповедовался, да и не являлся прихожанином — вновь ограничился свечкой возле Владимирской иконы Божией Матери. Ее в будущем сохранят и даже передадут в Третьяковскую галерею.

* * *

А вот Москва-река разочаровала. Мутная грязная вода, берега еще не одеты в гранит… Все это до первого наводнения.

На набережной было немноголюдно, лишь изредка попадались рыбаки с удочками, течение несло отдельные льдины. Воздух здесь был свежим, прохладным, с запахом воды и ила. Я смотрел на город, и в моей голове складывалась сложная картина. Россия. Великая, но такая противоречивая.

Пришло время перекусить. Я направился в ресторан «Славянский базар», который находился на Никольской улице, одной из главных улиц Китай-города, ведущей прямо к Кремлю, в доме № 17. Он был знаменит на всю Москву, считался одним из лучших, настоящим центром общественной жизни.

Ресторан имел высокие окна с резными наличниками, а двери были массивными, дубовыми. Внутри царила особая, уютная атмосфера. Просторный вестибюль, мраморные полы, хрустальные люстры, позолоченные зеркала — все это говорило о богатстве и вкусе. Стены были увешаны картинами, изображающими сцены из русской истории, портретами знаменитых людей.

Я занял столик у окна, откуда открывался вид на Никольскую улицу. Зал был наполнен людьми. Купцы, промышленники, писатели, актеры — все были здесь. Их разговоры, громкие и оживленные, сливались в один, непрерывный гул.

— Чего изволите? — подошел ко мне высокий официант

— Щи с белыми грибами, расстегай с осетриной, и, если можно, порцию стерляди паровой, — я произнес это с каким-то особым удовольствием, возвращаясь к любимым блюдам. — И две рюмки холодной водки.

Под такую еду, не выпить — грех.

Официант, не меняя выражения лица, записал заказ и удалился. Я ждал, наслаждаясь атмосферой. Еда была великолепна. Щи, густые, наваристые, с ароматными грибами, расстегай, пышный, с нежной осетриной, и стерлядь, тающая во рту — все это было воплощением русской кухни, такой, какой я ее запомнил, такой, какой я ее любил.

Выйдя после обеда, я снова оказался на Никольской улице. В голове царил приятный сумбур, вызванный не только едой и ста граммами, но и обилием впечатлений. И тут взгляд мой упал на тумбу, увешанную афишами. Среди них выделялась одна, яркая, красочная, с изображением двух борцов. Немного смешных, в трико… Французская борьба в Цирке Саламонского на Цветном бульваре.

Это было бы интересно. Отвлечься от серьезных мыслей, окунуться в мир зрелищ. Я вызвал извозчика и отправился на бульвар.

Цирк Саламонского был огромным, круглым зданием, его фасад, украшенный барельефами и лепниной, сиял на солнце. Внутри царила особая атмосфера — запах опилок, лошадей, сладкой ваты. Зал был полон людей. Семьи с детьми, молодая публика, солдаты, студенты — все были здесь, ожидая зрелища. Я занял место в первом ряду, рядом с ареной, где уже готовились к выходу борцы.

Заиграла музыка, и на арену вышли двое мужчин. Один был огромным, мускулистым, настоящей горой мяса. Его плечи, широкие и мощные, казались нечеловеческими, а руки, с жилами, натянутыми как канаты, были способны, казалось, свернуть шею быку. Второй, на голову ниже его, тоже был мускулист, но выглядел более проворным, более гибким. Оба были одеты в плотные, обтягивающие трико, их тела блестели от масла.

— Перед вами, господа, — прокричал конферансье, — наши герои! Иван Смирнов, гроза Сибири! И его соперник, тезка — Иван Чудов, чемпион Урала!

Публика взревела, приветствуя борцов. Они сошлись в центре арены, начали осторожно присматриваться друг к другу, обхватывая, пытаясь найти слабое место. Первый Иван медленно, но, верно, теснил своего соперника к краю манежа. Захватывал шею, пытался выйти на «нельсон». Чудов, казалось, уклонялся, уворачивался, его движения были быстрыми, как у змеи. Зрители затаили дыхание.

Внезапно, когда Смирнов, казалось, уже почти заломал своего противника, Второй Иван сделал резкий бросок через бедро. Все произошло так быстро, что я едва успел моргнуть. Огромное тело Первого Ивана взмыло в воздух, перевернулось и с глухим стуком рухнуло на опилки. Туше! Публика взорвалась аплодисментами. Люди вскакивали со своих мест, кричали, махали руками. Это был настоящий триумф ловкости над грубой силой.

Я смотрел на поверженного Смирнова, на торжествующего Чудова, и в моей голове сложился образ. Огромный, мускулистый борец — это Романовская Россия, с ее имперской мощью, ее неповоротливостью, ее вековой традицией. А маленький, ловкий Чудов — это я. Мне предстояло переиграть этого неуклюжего динозавра. И я был уверен, что смогу это сделать.

КОНЕЦ 3 ТОМА, НАЧАЛО 4-ГО УЖЕ НА АТ, ЖМИТЕ НА КНОПКУ =

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Меткий стрелок. Том III

Content

Меткий стрелок. Том III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene