Кинжал Немезиды

Глава 1

Год 3 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Октябрь 1173 года до н.э. Энгоми.

Солнечный луч, проникший через неплотный ставень, пробежал по закрытым векам, лишая меня непривычного покоя. Я хотел валяться на мягкой перине и не делать ничего. Голова моя словно прилипла к подушке, а руки и ноги налились свинцом. Если бы не зов природы, я, наверное, не встал бы с кровати никогда. Пусть весь мир подождет, я это заслужил. Мягкая постель и безмятежный сон оказались самой большой роскошью, что я видел за все свои две жизни. Я как будто пил и не мог напиться, возвращаясь в тишину спальни после шума многолюдного города.

Я, оказывается, привык к одиночеству, провались оно. И теперь даже дети, тонко чувствующие мой настрой, не смели беспокоить меня, пока я сам не звал их. Тогда они забирались подмышку и лежали молча, не произнося ни единого слова. Илу это давалось легко. Он рос не слишком многословным мальчуганом, приученным к тяжкой дисциплине власти. А вот Клеопатре, которой обычно за пару секунд удавалось вывалить все, что могло случиться за неделю с девочкой двух с половиной лет от роду, приходилось тяжко. Говорила она еще односложно, но зато восполняла недостатки речи повышенной экспрессией и пантомимой. Как она умудрялась лежать молча, я не знаю.

Два маленьких сердечка бились рядом со мной, а я проваливался в какое-то безвременье, из которого не хотелось выходить. Во мне как будто сломалось что-то, и я на полном серьезе размышлял: а ведь Поликсо права. Если сделать все, что задумал, то все золото этого несчастного мира будет у меня. А для чего оно нужно, если месяцами не видишь своих детей, а жена хоронит тебя каждый раз, когда ты садишься на корабль.

— Я же спасаю цивилизацию, — пробурчал я себе под нос. — Это моя великая миссия и бла-бла-бла. Соберись, тряпка!

Зря это сделал. По молчаливому уговору, сложившемуся с детьми, теперь можно было открыть рот. И началось.

— Па! Я поборол Мегапенфа!

— Па! Я видела жука! Вот такого!

— У меня теперь лошадка есть!

— А у меня диадема! Мама ее забрала и не дает!

— А где Феано? Она сказки рассказывала. Сказку хочу! Па, расскажи сказку!

— Подъем! — вздохнул я, выдирая себя из объятий пуховой перины. — Мама, наверное, заждалась нас.

Здесь встают с рассветом, а потому сон до полудня считается чем-то из ряда вон выходящим. Даже рабыни перешептываются, я это чувствую затылком. Я вижу только их склоненные спины, но даже спины демонстрируют полнейшее недоумение. Да и плевать. Что мне от их шипения. Хочу и сплю. И вообще, у меня заслуженный отпуск, и провожу я его дома, с семьей. А сегодня я хочу прогуляться.

Гарун ар-Рашид любил бродить по городу никем не узнанный. Так иногда делал и я, одеваясь, как вавилонянин, и повязывая накладную бороду, которая меняла меня совершенно. Аккадский я знал неплохо, но мне это еще ни разу не пригодилось. Толп из купцов Междуречья в Энгоми не наблюдается. Они по большей части разгружают свой товар в Угарите.

А вот Кассандра по рынкам больше не ходила. Во-первых, бороду подвязать не могла, а во-вторых, простолюдинка, которой она раньше притворялась, не сумела бы наесть такие формы ни при каких обстоятельствах. Для этого нужно было потреблять изрядное количество сдобы, для обычных людей почти недоступной. Да и ногти выдали бы ее с головой. Знатные женщины в этой части света ногти имели длинные, ровные и ухоженные. Кое-кто красил ладони охрой по обычаю египтян, а в текущем сезоне писком моды стали ногти ярко-красного цвета. Использовать для этой цели соли ртути я запретил, и пока шла в дело все та же охра. Но увы! Охра нужного оттенка не давала, и теперь лучшие умы женской половины Энгоми работали над этой задачей день и ночь. Привезенные отовсюду минералы толкли, смешивали с воском и маслами, получая тягучую массу, но сравниться с киноварью не могло ничего. Именно она давала нужный цвет. И даже вероятность отравления не считалась чем-то существенным. Знатные дамы готовы были рисковать жизнью ради своей красоты и посрамления соперниц.

Энгоми оживал на глазах. Пустыри расчистили, а новым центром города, сместившимся к северу, стал храм Великой Матери, на котором уже монтировали опалубку купола. Я даже зажмурился, вспомнив, сколько железа сожрет это сооружение. Но для дела не жалко. У меня пилумов не хватает, но на арматуру для храма железо отпускается без проволочек. Это ведь такой плюс в карму дает, что не унесешь. Не дураки цари древности были, раз монументальные храмы строили. Теперь каждый матрос, приплывая в любой порт Великого моря, поплевывал презрительно и спрашивал у местной деревенщины.

— А у вас храм есть? Нет? А у нас есть!

А если вдруг храм там все-таки был, то он снова сплевывал презрительно и говорил:

— Да разве это храм? Вот у нас храм так храм! И сама Великая Мать внутри сидит!

Подобное происходило везде, кроме Египта, где храмы строили такие, что нам и не снились. Но и там мои матросы умудрялись выпендриваться, с царской небрежностью бросая монеты страждущим купцам, измученным натуральным обменом, серебряной проволокой произвольной длины и кольцами непонятной пробы. Мои оболы и драхмы считались абсолютным эталоном, а тетрадрахмы с вырезанным на аверсе мной в виде Посейдона и вовсе сразили наповал всех владык этого мира. Скромная надпись на аккадском и нашем койне гласила: «Царя Энея». По слухам, уже начинались попытки сделать что-то подобное, но пока ни у кого не вышло. Одни были слишком бедны для этого, другие, как вавилоняне, доверяли только весам, а третьи, египтяне, считали для себя унизительным копировать что-либо, сделанное варварами. То, что они украли у гиксосов и колесницу, и составной лук, зазнайки уже благополучно забыли.

Если центром города был храм, то сердцем его уж точно становился порт. Чопорный юг города, где живу я и новоявленная знать, спокойна и тиха, а вот здесь бьет ключом энергия этого молодого мира. Почему так? Да потому что старый мир умер безвозвратно. Мастеровые и купцы, обслуживавшие раньше убогую дворцовую экономику, понемногу отправляются в свободное плавание, организуют собственные гильдии и начинают накапливать капиталы. Такие, что готовы сами покупать корабли. Да и как не купить, когда я принес в этот мир аукцион, и он проходит прямо здесь и сейчас, у причала. Посмотрю…

— Пирожки с рыбой, господин, — подбежала ко мне хорошенькая девчушка лет десяти, на спине которой висела плетеная корзинка. — Обол за штуку, два обола за три.

— Свежие? — спросил я, слушая призывно заурчавший живот.

— Только что из печи, — закивала та кудрявой головкой. — Отец рыбу ловит, а мамка печет. Горячие еще, господин.

— Лови, — бросил я ей монетку в полдрахмы. — Обол себе оставь за труды.

— Премного благодарна, добрый господин, — девчушка показала прелестные ямочки на щеках. — Благослови тебя Великая мать! Пусть даст тебе жен благонравных, с чревом изобильным, и чтобы не сплетницы были.

— Кхе-кхе! — подавился я пирожком. — Не надо мне, милая. Есть у меня и жена, и дети. Больше жен не нужно. От них беспокойства много.

Цены в Энгоми кусаются. На островах за два обола тебя целый день кормить будут. А что делать, столица. Я с аппетитом вонзил зубы в душистый подрумяненный бок пирожка, плотно набитого рубленой рыбой. А прямо передо мной разворачивалось действо, которого этот мир еще не видел. Я специально время затянул, бросив клич по всему восточному берегу. Люди не верили своим ушам, но плыли в Энгоми, чтобы попасть на распродажу трофейных кораблей. Они выучили новое слово: «аукцион».

— Итак, почтенные! — кричал с возвышения писец с бронзовой бляхой на шее. — Продается корабль сидонский, именуемый гаула. На шестнадцать весел, груза берет тысячу талантов. Сделан из лучшего кедра. Осмолен. Парус пурпурный продается отдельно. В подарок идет пятилетний патент на торговлю. Начальная цена — один обол! Кто даст один обол?

— Сколько? — раззявили рты почтенные купцы. — Обол за сидонскую гаулу? Да ты спятил, уважаемый?

— Слово царя царей тверже железа! — важно ответил писец. — Если после того, как я в третий раз ударю молотком, цену не перебьют, корабль будет продан. Итак, кто даст обол?

— Я дам! — крикнула вдруг девчушка с пирожками, которая отчаянно покраснела, когда к ней повернулись десятки глаз. — Ты, почтенный, не сомневайся! У меня обол есть! Мне его вон тот добрый господин подарил.

— Отлично! — обрадовался писец, который работал за процент. — Девочка с корзинкой дала обол! Обол, раз! — и он ударил молотком по столу. — Обол два! Я напоминаю, что когда я ударю в третий раз, то корабль будут продан. Итак, кто даст два обола?

— Я! Я дам! — заорал какой-то носильщик, с безумным видом тянущий руку вверх.

— Два обола! — крикнул писец. — Кто даст больше?

— Драхма…

— Две…

— Пять…

— Десять…

Я стоял в сторонке, поедая пирожки, которые и впрямь оказались хороши. Не пожалела рыбачка начинки. Надо будет еще как-нибудь у этой девчушки купить. Поучаствовать, что ли?

— Тридцать мин! — крикнул я и удостоился восторженного вопля писца, который устал идти мелкими шажками. Так корабль и до утра не продать.

— Тридцать две!

— Тридцать пять!

— Тридцать пять мин и шестьдесят драхм!

Такой корабль стоит около таланта серебра, а народ здесь безумно азартен. У меня два десятка лишних кораблей, которые иначе я продавал бы несколько лет. Здесь же все уйдет за пару недель. И цену дадут неплохую, вон как горячатся, машут кулаками и тянут друг к другу руки. Едва драка не вспыхнула, и портовая стража растащила вошедших в раж купцов.

— Корабль можно купить в складчину! И его зарегистрируют по всем правилам! А долю можно будет потом продать! — добавил масла в огонь писец, и торги разгорелись с новой силой.

— Сорок восемь мин и тридцать драхм раз! Сорок восемь мин и тридцать драхм два! Сорок восемь мин и тридцать драхм три! Продано!

Ну что же, не по максимуму продали, но хоть так. Серебро мне нужно сейчас куда больше, чем простаивающие корабли. Войску платить, сотням рабочих, которые вернулись в город после отсидки в горах, и писцам, которых становится все больше. Я должен выстроить свою административную машину, тем более что пример перед глазами. Египет, где чиновники работают для этого времени идеально.

— Пойду-ка я домой, — решил я, глядя, как солнце прячется за горизонт.

Охрана, окружившая меня ненавязчивым кольцом, откровенно скучала, поедая пирожки с рыбой, которые подтаскивала им ушлая девчонка. Я кивнул им: пора во дворец.

Солнце уже село, но ужин подали в мгновение ока. Наверное, все давно готово было, и слуги, наскоро разогрев рагу из утки, подали его на стол. Мясо, бобы, морковь, лук, чеснок и травы. Вкусно! Голытьба ест то же самое, но без мяса, а вот новоявленная знать Энгоми осваивает высокую кулинарию, ловя малейшие намеки, исходящие с Царской горы. Уже появился омлет-сфунгато с кусочками мяса и овощами. Туда идут яйца цесарки. Вовсю жарят котлеты и шашлык. Но сегодня у меня на ужин рагу. Я знаю, почему подали именно его. Разогреть легко. Добавил немного воды, прокипятил и посыпал травками. Блюдо выглядит так, как будто его только сняли с очага. Лентяи чертовы у меня на кухне работают!

Что-то я сегодня недоволен всем на свете. Это чувствуют, и оттого за столом стоит гнетущая тишина, прерываемая только стуком вилок. Даже Элим, который отродясь вилкой не ел, понемногу начал перенимать хорошие манеры, все меньше и меньше напоминая мужлана, каковым он на самом деле и был. Тонкий налет цивилизации понемногу ложится и на него. Хотя нет, я поспешил. Вот он бросил вилку, вылавливает кусочки мяса из рагу и кладет их в рот, жадно облизывая пальцы.

— А мама говорит, что руками только матросы едят, — сказала вдруг Клеопатра с самым невинным видом, и я закашлялся, чтобы не заржать в голос.

— У меня к тебе просьба будет, брат, — обронил я, чтобы сгладить неловкую паузу.

— Все, что хочешь! — широко улыбнулся Элим.

— Уводи своих мальчишек поскорей, — ответил я. — Весь город от них стонет.

Две сотни пастухов с луками, получив первую в своей жизни добычу, напоминали молодых собак, которых на пару месяцев посадили на цепь, а потом отпустили на волю. Бегает такой пес, лает на каждую ворону, и он не пропустит ни одной тряпки, чтобы не изорвать ее в клочья. Потому как дурная кровь играет. В тавернах Энгоми заканчивалось вино, у шлюх заканчивались силы, а у горожан — терпение. Тут уже отвыкли от бесчинств и от того, что жен уважаемых людей хохочущие чужаки лапают прямо на улицах. Суд завален жалобами, а ведь и сделать ничего нельзя, они же победители.

— Как скажешь, брат, — обиженно сжал зубы Элим.

— Ветер попутный, — пояснил я ему. — Вы попадете домой уже через десять дней. Но я предлагаю другое. Как насчет пройти рейдом от устья Пирамоса до Талавы?

— Чего? — открыл рот Элим. — Лукка? Я карту в покоях, где Царский совет проходит, видел. Это ж долго идти.

— Три недели, если пойти вдоль берега и нигде особенно не задерживаться, — поправил его я.

— А зачем мне идти вдоль берега? — непонимающе смотрел на меня Элим.

— Нужно разорить все до одной деревни, вырубить оливы и виноградники, вытоптать поля, сжечь сети и уничтожить все, что может плавать, — пояснил я. — Лукканцы должны уйти с побережья если не навсегда, то надолго. Я не позволю им спокойно жить там. И уж тем более не позволю разбойничать в моем море.

— Там города есть, — задумался брат. — С ними как быть?

— Никак! — отрезал я. — Города обходите стороной. Никакой войны, никаких осад. Если втянетесь в сражения с князьями, вам конец. Идете быстро, как молния, и уничтожаете все на своем пути. Большая прогулка. Так это называется.

— Ты же клятву давал, — прищурился Элим. — Я не могу вредить этим людям.

— Я не могу вредить вождям, а их всего восемь человек, — усмехнулся я. — Я дам тебе их имена. Их убивать и грабить не нужно, а на остальных моя клятва не распространяется.

— А Родос? — с надеждой посмотрел на меня брат.

— А вот Родос мы трогать не будем, — покачал я головой. — Поликсо похитрее лукканцев оказалась, опутала меня клятвами, старая сволочь. Так что туда нам нельзя, а вот разорить юг Лукки очень даже можно. Если наловите рабов, у вас их купят. Берите женщин и детей не старше двенадцати лет. Я пущу корабли вдоль берега. Они будут сопровождать вас до самой Талавы. Там сядете на борт и поплывете домой. Как раз успеете до холодов. Назад корабли пойдут весной, нагруженные корабельным лесом. Вы получите за него ткани, вино и масло.

— Можно прогуляться, — задумался Элим. — Мои парни скоро пропьют все, что здесь взяли. А многих невесты дома ждут. Если вернутся с пустыми руками, будет позор немыслимый. А леса мы тебе дадим, сколько скажешь. У нас его полно.

— Хорошего леса всегда мало, брат, — покачал я головой. — Я с вами знающих людей пошлю. Они покажут, какие именно деревья подходят, когда их рубить, и как сушить. И нужно будет подобрать место для плотины. Мы там мельницу с лесопилкой поставим. Готовые доски гораздо дороже продать можно, и в корабль их больше вмещается. Будете в золоте купаться, брат.

В столовой воцарилась оглушительная тишина, и даже стук вилок прекратился. Элим, который уже и думать забыл про свою обиду, сидел неподвижный, как соляной столп, а на лице его блуждала дурацкая мечтательная улыбка. Он ведь поначалу по Энгоми ходил, раскрыв рот. Фракийской дыре, которую они с отцом обживают, до моей столицы как до неба. Всадники никогда не видели таких стен, дорог из каменных плит и широченной улицы, застроенной роскошными домами. И трактиров с вкусной едой они не видели тоже, как и танцев жриц Великой матери, и скачек с призами. Вот и сорвало резьбу у полудиких мальчишек, впервые в жизни вырвавшихся на простор цивилизации.

Креуса внимательно посмотрела на меня и неодобрительно покачала головой. Я ведь только что отдал брату огромную часть будущей прибыли, и она, до сих пор лично инспектирующая кладовые дворца, не понимала, зачем я это сделал. У нас дыра в бюджете такая, что в нее бирема проплывет. А мне плевать. Я не курица, чтобы только под себя грести. Надо и другим давать, иначе получу врагов в лице собственной родни.

А вот Кассандра подозрительно задумчива, и улыбка на ее лице скорее зловещая, чем мечтательная. Что-то затеяла моя свояченица, не иначе.

— Когда будете жечь деревни, Элим, — сказала она наконец, — всегда отпускайте одного-двух человек. Лучше мужчин. И на прощание называйте имена тех, кто стал причиной их несчастий. Громко сожалейте, что ванакс Эней свято соблюдает однажды данную клятву, а потому не может причинить вред этим людям. Вы не убьете всех, многие отсидятся в горах. Но у этих людей длинная память, и они будут ненавидеть не вас, а тех, кто навлек на них беду и сам при этом не пострадал.

— Ты что, хочешь?.., — уловил я ее идею.

— Да, — кивнула она. — Я хочу свершить месть, государь. Если людям указать виновных, Хепу и семерых его друзей будут гнать, как бешеных собак. Ни один город не примет их. Ни одна ночь не даст им покоя. Они будут бояться всегда, даже во сне. И поверь, обязательно найдутся те, кто когда-нибудь перережет им горло.

— Хм… — приложился я к кубку с вином. — По-моему, убить было бы милосерднее. Но мне нельзя, я поклялся.

— Это не ты покараешь их, — твердо заявила Кассандра. — Это кинжал Немезиды поразит их черные сердца. Твоя клятва нарушена не будет.

— А басилеев Пелопоннеса он поразит, как думаешь? — спросил я ее, и она снова погрузилась в раздумья.

* * *

Ужин закончился, и Кассандра, которая села ткать вместе с сестрой, была непривычно молчалива. Обычно они болтали как сороки, но сегодня царевна либо вовсе не отвечала, либо отделывалась односложными фразами. Ее пальцы сами по себе ходили по рождающемуся на глазах полотну, ведь умелой мастерице не нужно для этого думать. В голове Кассандры мелкие факты складывались в рисунок так же, как на ее полотне рождался узор. С каждой новой нитью, проведенной челноком, он становился все более отчетливым.

— Зачем ты это сделала, сестра? — спросила она наконец. — Ведь ее все равно бы выдали замуж. Да, она не хотела этого, но ей пришлось бы подчиниться воле государя.

— Ты это о чем? — не меняясь в лице, спросила ее Креуса, пальчики которой бегали от одного края ткацкого станка к другому с немыслимой скоростью.

— Неужели ты так ее ненавидишь? — укоризненно посмотрела на сестру Кассандра. — Да, она красивей тебя, но ты же ее на верную смерть послала. Ты думала, я не пойму? Тогда не стоило так быстро возвышать бывшую царицу Асию. Она уже ведет себя как хозяйка в доме Феано. Это ведь Асия вложила в голову нашей пастушки, что господин оценит ее старания и сделает второй женой. Я права?

— Не тебе судить меня, сестра, — ответила ей Креуса ледяным тоном. — Боги прокляли тебя, погубив всех твоих женихов. Великая Мать неблагосклонна ко мне, уж очень тяжело дается каждая беременность. Ты не носила дитя и не знаешь, каково это, когда рядом есть такая, как Феано. Ты или лежишь с опухшими ногами, или тебе то и дело служанки подносят таз. Ты уже не так хороша, как раньше, и уж точно совсем не желанна. А рядом с тобой цветет такая вот ханаанская роза, на которую твой муж смотрит, как голодная собака на кусок мяса. И она смотрит на него так же, а по ночам от ее воплей трясется дворец. Ей ведь мало того, что она имеет, потому как закон и обычай дозволяют царю взять себе столько жен, сколько он захочет. Мне великих трудов стоило, чтобы муж мой решил в Египет ее отправить. Ей бы сидеть мышкой и Владычицу за великую милость благодарить. Так ведь она туда ехать не хочет. Уже дважды к государю подходила, чтобы он в Энгоми ее оставил. Так что прибереги свои поучения для других, сестрица. Дело сделано. Этой неблагодарной суке уже не выпутаться.

Глава 2

Год 3 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Октябрь 1173 года до н.э. Энгоми.

И все же чувство юмора у меня отменное. Мне об этом никто не говорил, я и сам знаю. Как и следовало ожидать, сотни пленных сидонцев, тирцев и библосцев их собственные цари выкупить отказались, о чем бедолагам с прискорбием и сообщили стражники. Несчастные люди уже смирились с тем, что их распнут на потеху горожанам, а тут выехал я во всем пурпурном и помиловал всех оптом. А взамен попросил сущую безделицу: принести клятву на жертвеннике, что они больше никогда не поднимут оружия против Народа Моря, кроме как для самозащиты. Я и статуэтки богов припас ради такого случая. У меня и Мелькарт имеется, и Баал-Хадад, и даже Дагон, если кто-то веровал именно в него. После такого неслыханного благодеяния моя небольшая просьба поработать годик-другой в каменоломнях, пока не достроим стены Энгоми, показалась этим замечательным людям не столь уж обременительной. Их ведь даже будут кормить.

Народ проникся моей добротой не на шутку и, судя по слухам, покатившимся по всему восточному берегу, царей после возвращения из плена ждет горячая встреча, с некоторой степенью вероятности несовместимая с жизнью. Я ведь купцов не тронул, города не тронул, и пленных пощадил. Ну а то, что я взял выкуп, выгреб все запасы строевого леса и оставил их без флота, так я в своем праве. Война же.

Финикийцы еще не понимали, как теперь будут вести дела, но уже догадывались, что ничего хорошего их не ждет. Я уничтожил все верфи, а мои эмиссары напропалую переманивали корабелов, оставшихся без работы. И помешать им было некому. Цари у меня в плену или убиты, воины поклялись в вечной дружбе, а военного флота у финикийцев больше нет. На верфях Энгоми заложили новые корабли, неслыханных размеров. Именно они будут возить товары по Великому морю, напрочь уничтожив всех конкурентов дешевизной тарифа. А еще они будут возить лес из Фракии, навсегда подорвав монополию финикийцев на поставки в Египет. Кедр теперь перейдет в разряд поделочного дерева, чрезмерно дорогого для того, чтобы тратить его на какие-то там корабли. Я сам буду выкупать его для своего дворца, для нарождающейся столярной промышленности и для капитального строительства. Кедровые балки не ведутся, а потому нет ничего лучше, если хочешь возвести многоэтажный дом.

То, что назревало в торговых кругах Средиземноморья, нельзя было назвать иначе, кроме как паникой. Все бизнес-схемы, существовавшие столетиями, рушились прямо на глазах. И во всем этом прослеживался один важный нюанс: интерес Египта, который совершенно не просто так размещал гарнизоны в беспокойном Ханаане. Неэквивалентный обмен. Вот что еще держало на плаву эту огромную страну, изнуренную войнами и мятежами после смерти царицы Таусерт. Колониальная схема, в которой товары периферии забирают задарма, а взамен поставляют дорогие товары метрополии. Схема надежная, как топор, и обкатана англичанами в Индии. Египтяне — не дураки, а потому вся торговля с ними идет под видом даров одного царя другому. И именно они решают, сколько дадут зерна за тот или иной товар. Рапану мне как-то сказал, что библосцы отгружают кедр в Пер-Рамзес примерно в четыре раза дешевле, чем другим. Такая вот завуалированная форма дани. Египет милостиво дарует пшеницу и ячмень изнывающему от засухи Ханаану, но при этом технично не дает его людям разжиреть, снимая все сливки. Не случайно ведь финикийские города по-настоящему поднялись только тогда, когда выгнали египетские гарнизоны. Даже великий Тир сейчас — относительно небольшой город, которому далеко до Сидона и Библа.

Привычный порядок вещей сломан. Поставки леса подо мной, поставки качественной бронзы тоже. Медь и олово египтяне получают в микроскопических количествах, и по тем слухам, что доносятся до меня, уже начинают нервничать. Они ведь очень неплохо заработали, пока Средиземноморье стонало от набегов морских разбойников. Всё награбленное, в первую очередь металлы, шло именно к ним, в обмен на зерно. А теперь те запасы, что были сделаны в годы мирового хаоса, подходили к концу. Слуги фараона привыкли получать дешевое сырье, а сейчас вынуждены довольствоваться только добычей Синая. И награбленного к ним больше не везут, поскольку именно я полностью контролирую торговое судоходство у берегов Дельты. И это значит, что им придется со мной договариваться.

Осталось совсем немного. Я должен хотя бы на время прервать их собственную добычу меди. Тогда они мои с потрохами. Подергаются, конечно, не без этого. Но с учетом всех привходящих обстоятельств, им конец. Это они попадут в сети неэквивалентного обмена. Нужно положить последний пазл в этой картинке. И сделать это должен афинянин Тимофей. Интересно, как у него идут дела?

* * *

В то же самое время. Иерихон.

Пусть на юг и впрямь оказался непрост. Тимофей вел свой отряд короткими переходами, не рискуя. Он мог и неделю, и две просидеть в каком-нибудь отдаленном селении, выведывая безопасный путь. Эту землю князья разорвали на куски, а поскольку власть фараонов в Ханаане становилась все более и более эфемерной, то и безопасность на путях становилась эфемерной тоже. Афиняне уже прошли через Хамат, Хамас-Савбу, Кадеш, Дамаск и Раббат-Аммон(1). Но в последний город проводники-арамеи, нанятые за серебро, идти отказались наотрез. Только ткнули рукой вдаль и повернули своих ослов назад. Дураков нет совать голову в пасть льву. В городе этом жили аммонитяне, верные почитатели Молоха, каменное сердце которого радовали только человеческие жертвы.

Впрочем, отсюда до Иерихона, в окрестностях которого, по слухам, кочевало племя иври — день-два пути. Потому-то Тимофей, который и до этого крупные города старался обходить по широкой дуге, заночевал в деревеньке на отшибе, в которой заодно взял еду. И при этом за серебро взял, отчего удостоился недоуменного взгляда и самих крестьян, и собственных воинов. Зачем платить, если можно получить даром, мужиков убить, баб попользовать, а деревню сжечь? Весело же! Недалекие пастухи-афиняне жили не то чтобы одним днем… Одним часом! И такая незатейливая мысль, что по следам тех, кто разорил деревню, пойдут десятки колесниц, им просто не приходила в голову. Они и так дважды попали в серьезную переделку, а потому до цели из пятидесяти человек дошло чуть больше тридцати.

Афиняне переправились через Иордан, пугливо поглядывая по сторонам. Они слышали, что тут еще водятся водяные быки, которых и Тимофей, и Главк, видевшие их в Египте, боялись до дрожи. Жуткая тварь, напоминающая пузатый кувшин, могла перекусить лодку пополам. Впрочем, сегодня или боги были на их стороне, или зловредных тварей уже извели под корень.

— Это сюда мы столько времени шли? — Тимофей озадаченно смотрел на убогий городишко, оседлавший высокий холм. Он ждал чего-то другого. Даже Дамаск и Кадеш ни в какое сравнение не шли с этой дырой. А уж про Пер-Рамзес или Энгоми и говорить нечего.

Иерихон изрядно наказали здешние боги, что любят трясти земную твердь(2). Стена его — шесть локтей в самом высоком месте, а кое-где — не выше четырех. Верхний ее край идет волной, как будто к ней подошел великан, наклонился и откусил немалый кусок. Кладка из крупных булыжников чередовалась небрежными заплатками из кирпича, высушенного на солнце, а башен было всего четыре. Одна из них заодно служила воротами, представляющими собой калитку, в которой даже невысокий Главк едва ли встал бы, раскинув руки. Две повозки, запряженные ослами, не разъехались бы в них нипочем. Да тут, наверное, и не случалось такого. Как могут встретиться целых два осла одновременно в таком унылом месте?

— Ну и задница! — подтвердил мысли друга Главк, поглаживая бороду, которая за время пути отросла так, что доставала ему почти до пупа. — Нам точно сюда?

— Точно, — кивнул Тимофей, который уже поинтересовался этим у местного пастуха, которого поймали неподалеку. Впрочем, племя иври — ребята суровые, поэтому с пареньком поговорили вежливо и даже подарили медное кольцо, которое тот с удовольствием напялил на грязный палец.

Надо сказать, и язык иври, и повадки, и одежда не выделяли их из других ханаанеев ничем. Длинные рубахи ниже колен, платки, обмотанные вокруг головы, и сандалии на кожаной или деревянной подошве носят все от Синая до Угарита. И фраза «Шалом леке», «Мир тебе» звучит почти одинаково и здесь, и в Сидоне.

Отряд подошел к крошечному городку, который разметался у подножия акрополя. Из лачуг с плоской крышей, разбросанных в полнейшем беспорядке, выбегали перепуганные бабы, а на воротной башне суетились какие-то люди, которые тыкали пальцами прямо в афинян. Убогие клочки земли, на которых уже собрали ячмень, прижимались к заросшему тростником берегу реки. Тут и там росли оливы и виноград, которым люди обвивали древесные стволы. В Ханаане еще не знают шпалер, которые вовсю используют на островах Великого моря, и на которых ягод вызревает куда больше, чем на лозе, вынужденной бороться за солнце с раскидистым деревом. Стада овец и коз крикливые мальчишки погнали куда-то в даль, за холмы, а их отцы уже стояли со щитами и копьями, готовясь прикрыть отход в крепость своих семей.

— Здесь ждем, — скомандовал Тимофей, которому до смерти не хотелось резаться со здешними пастухами. Народ тут злой и отчаянный, незачем людей терять по пустякам.

Они простояли недолго. Видимо, люди в городе уверились, что нет у гостей злых намерений, и выслали к ним гонца. Всклокоченный мужичок лет тридцати, в серой от пыли рубахе, подпоясанной веревкой, остановился шагах в десяти и выжидательно посмотрел на них.

— Мир дому твоему, мир тебе и мир всему, что твоё! — поднял руку Тимофей. — Мы не таим зла.

— Мир и тебе, гость, — произнес положенные слова гонец. — Чего ты ищешь в земле Израиля?(3)

— Я ищу человека по имени Иисус бин Нун, — ответил Тимофей. — Или Навин. Я не знаю, как правильно он зовется на вашем языке.

— Тебе нужен шофет? — выпучил глаза гонец.

— Шофет? — задумался Тимофей и нашел ответ тут же. Топет, суфет, шафат. Так на восточном берегу Великого моря называли судей или избранных вождей.

— Да, он и нужен, — уверенно кивнул афинянин. — Скажи ему, что мы послы от царя Энея, правителя Алассии, Угарита и других земель.

— Следуй за мной, — кивнул гонец. — Будь благословен Господом, путник. Ты гость, и ты теперь под нашей защитой. Войди в мире.

Почет и впрямь оказался небывалым. Самые уважаемые люди Иерихона, их жены и дети омыли афинянам ноги, а потом посадили их за стол, который молчаливые служанки тут же забросали свежайшими лепешками, блюдами с козьим сыром и зеленью. Принесли молоко, вино и чистую воду. А где-то вдалеке раздался истошное блеяние овец, которые пойдут на стол для нежданных гостей. Невероятная честь в этой скудной земле, которую племя иври по непонятной причине называло «обетованной». Теперь ясно, откуда они пришли, если даже здесь для них рай земной.

— Благословение богов призываю на этот дом! — произнес Тимофей, но удостоился укоризненного взгляда сурового старца лет семидесяти с молочно-белой головой и живыми, пронзительными глазами. Это и был Иегошуа бин Нун, вождь двенадцати племен иври, которые начали заселять эту землю.

— Мы почитаем бога, имени которого не поминаем всуе, чужеземец, — произнес он. — Мерзость Баала, Молоха и Астарты противна нам. Порази молния тех, кто поклоняется нечестивым идолам!

— Нам они тоже противны, — спешно исправился Тимофей, который вспомнил предупреждения насчет верований этих людей. — Мы ненавидим тех, кто продает свое тело в храмах и льет на жертвенниках людскую кровь. Кстати, мясо свиньи мы не любим(4). Баранина куда вкуснее.

— Тогда мы будем друзьями, — поднял кубок Иегошуа. — Сначала пир, а дела потом.

Их беседа затянулась далеко за полночь. Подарки, что привез Тимофей, попали точно в цель. Здесь живут бедно, и далеко не в каждом доме есть одежда синего или красного цвета. Нечасто встретишь и серебро на женщинах. Его носят лишь жены вождей. Мало хорошего оружия, а потому, когда афинянин вручил свой последний подарок, судья народа Израиля лишь озадаченно крякнул и надолго замолчал. Пятьсот железных наконечников для копий — бесценный дар, которым можно вооружить целое войско.

— Мне нечем одарить в ответ твоего царя, Тимофей, — сказал он наконец. — Я мог бы дать ему лучших овец и коз, но думаю, они ему не нужны. И наши ткани — ничто по сравнению с тем, что привез ты. Мое сердце пребывает в печали.

— Дай мне проводников к медным копям царя Египта, и мы в расчете, — сказал Тимофей. — Вы же знаете те места?

— Знаем ли мы их? — удивленно поднял седые брови Иегошуа. — Мы знаем там каждый куст. Я родился в Египте, недалеко от города Пер-Атум(5). Мой народ ушел оттуда и много лет кочевал по Синаю. Но теперь та земля бесплодна, там больше нет корма и воды для нашего скота. Великая сушь наступила. И вот я, старик, вижу, как начинают сеять ячмень люди, отцы и деды которых пасли овец. Пророк Моше заповедал нам идти сюда, он сказал, что сам бог отдал эту землю народу Израиля.

— Я слышал от людей, что какая-то блудная баба сдала вам этот город? — весело оскалился Тимофей.

— Мы всех женщин, что отдаются чужеземцам в храме Астарты, считаем блудницами, — спокойно ответил Иегошуа. — Но если ты говоришь про Раав, то она и ее семья живут в покое и уважении. Она приняла завет, и бог простил ее прегрешения. Никто теперь не посмеет смотреть на нее косо. Когда-то я пришел сюда из пустыни, чтобы увидеть своими глазами Землю Обетованную, но меня посчитали лазутчиком. Я тогда гостил у нее в доме. Раав укрыла меня от людей царя и тем спасла мне жизнь. Да и как могло бы быть по-другому? Гость издревле священен в этих землях, и она просто исполнила свой долг.

— Но ты ведь и был лазутчиком, — задорно подмигнул ему Тимофей, и вождь лишь усмехнулся в белоснежную бороду.

— Зачем тебе нужны медные копи царя? — спросил его Иегошуа, и Тимофей не стал врать.

— Ограбить хочу, — признался он. — Там много меди, а моим парням нужна добыча.

— Вас слишком мало, — покачал головой Егошуа. — Я расскажу тебе, Тимофей, как ведутся там дела. Медь добывают в двух местах: на востоке и на западе. На восточных копях работают люди царя Эдома, но их охраняют воины фараона. Рудники от порта — в дне пути, и медь оттуда увозят по морю. Чтобы попасть на западные копи, нужно пересечь весь Синай и его пустыню. Там идет основная добыча. И на западе есть не только медь, но и бирюза. Копи охраняет крепость и храм богини Хатхор. Сотни воинов стерегут это место. Там можно взять хорошую добычу, и племена пастухов-шасу частенько нападают на караваны, которые идут в Фивы. Но у тебя ничего не выйдет, мой друг. Вы чужаки, вам там не продержаться и недели. Вы все умрете в песках, а ваши кости развеет ветер. Пустыня убьет вас.

— Вот дерьмо, — расстроился Тимофей. — Мне позарез туда нужно.

— Не волнуйся, мы пойдем с вами, — усмехнулся Иегошуа бин Нун. — Я хорошо помню времена царя Мернептаха. Мы еще не забыли, сколько крови моего народа пролили воины Черной Земли. Мой господь сказал: «Мне принадлежит месть и воздаяние»(6). И кажется, он прислал тебя к нам, чтобы мы могли исполнить его волю.

— Ну и, конечно, чтобы вы могли немного медью разжиться, — расхохотался Тимофей.

— Конечно, — спокойно кивнул Иегошуа. — Медь и бирюзу мы заберем, а египтян перережем. Ибо заповедано предками: «Когда подойдёшь к городу, чтобы завоевать его, предложи ему мир. Если он согласится на мир с тобою и отворит тебе ворота, то весь народ, который найдётся в нём, будет платить тебе дань и служить тебе. Если же он не согласится на мир с тобою и будет вести с тобою войну, то осади его. И когда Господь Бог твой предаст его в руки твои, порази в нём весь мужеский пол острием меча. Только жен и детей, и скот, и все, что в городе, всю добычу его возьми себе и пользуйся добычею врагов твоих, которых предал тебе Господь Бог твой. Так поступай со всеми городами, которые от тебя весьма далеко, которые не из числа городов народов сих.»(7)

— А с теми городами, что рядом с вами, как поступить надо? — не на шутку заинтересовался афинянин.

— А в городах сих народов, которых Господь Бог твой дает тебе во владение, — продолжил судья, — не оставляй в живых ни одной души, но предай их заклятию: хеттеев и аморреев, и хананеев, и ферезеев, и евеев, и иевусеев, и гергесеев, как повелел тебе Господь Бог твой(8).

— Суровые вы парни, — с немалым уважением посмотрел на судью Тимофей. — Я так понял, слухи о вас не врут. Даже хеттов, и тех… Ну надо же! А мне вот интересно, хетты вам что сделали? До них же целый месяц идти!

— Вы выйдете на следующей неделе, — спокойно ответил шофет. — Я уже стар для такого. Мой сын Шамму поведет вас.

1 Хамат — современный город Хама в Сирии. Хамас-Савба — Хомс, Раббат-Аммон — современный Амман, столица Иордании.

2 По данным археологии Иерихон был разрушен землетрясением в 1400–1500 году до новой эры. В описываемые период он был типичным ханаанейским поселением с акрополем. Площадь крепости — 0,5–0,7 га, со стенами толщиной чуть больше метра. То есть они были невысоки, и после землетрясения восстановлены лишь частично. Естественно, никаких дворцов и храмов там не было и в помине. Население всего Иерихона того времени оценивается человек в пятьсот.

3 Первое упоминание понятия Израиль найдено на стеле фараона Мернептаха (1213−1203 годы до новой эры). Она увековечила его карательный поход в Ханаан, где вспыхнуло мощное восстание. Надпись гласит: «Ханнан пленен, горе ему. Ашкелон завоеван, Гезер захвачен, Йаноам как будто никогда не существовал. Исраэль опустошен, его семя уничтожено, Хор (Ханаан) стал пред Египтом как вдова. Все мятежники подчинены Царем Верхнего и Нижнего Египта, Ба-ен-ре Меримун, сыном Ра, Мернептахом, радующимся в Маат, Дающим жизнь как Ра каждый день.»'. При этом стоит знак, означающий, что речь идет именно о народе Израиль, а не о территории.

4 Отсутствие свиных костей и фигурок ханаанейских богов (идолов) считается уверенным критерием, что данное поселение принадлежало именно евреям.

5 Пер-Атум — библейский Пифом. Город, который, как и Пер-Рамзес, согласно книге Исход, строили евреи. Из-за несправедливости царских слуг они и приняли решение бежать. Или, что более вероятно, просто откочевать на восток.

6 В церковно-славянском переводе эта фраза звучит как «Мне отмщение и Аз воздам».

7 Ветхий завет. Второзаконие 20:10–15.

8 Ветхий завет. Второзаконие 20:16–17. Текст Второзакония окончательно сформировался в 7 веке до новой эры, при царе Иосии, но считается, что глава 20, где описываются правила ведения войны, относится к древнейшему его ядру, восходящему к временам Исхода.

Глава 3

В то же самое время. Коринф.

Феано уже который день смотрела в море, дожидаясь своего корабля. Убогий порт Коринфа не шел ни в какое сравнение с гаванями Кипра и восточного берега Великого моря. Пустовато здесь, и немудрено. Что возить между городами залива, вытянувшегося вдоль северного Пелопоннеса? Все живут плодами своей земли, и ничего особенного, что можно было бы продать соседям, тут ни у кого нет. И масло, и шерсть, и горшки везли на далекий юг. Здесь это никому не нужно.

Крошечный городишко, забравшийся на почти что отвесную скалу, непримечателен ничем, кроме того места, где имел счастье стоять. Гористая полоска земли, соединяющая посуху Пелопоннес и Беотию, в самом узком месте была стадий двадцать, и именно поэтому государь повелел устроить тут волок из тесаного мрамора. Уже и работы начались, да только знать Коринфа, которую государь почему-то не стал по своему обыкновению изводить под корень, решила, что кланяться далекому Энгоми больше не будет. Раз царь в яме сидит, значит, неугоден он богам. Нечего подчиняться такому. Почему государь изменил своему обыкновению, Феано решительно не понимала, но раз он так поступил, значит, была тому важная причина. Писцов государя из города прогнали, а Коринф вновь принял наместника из Микен, как и заведено было при недоброй памяти Агамемноне. Только вот царь Эгисф сделал это как бы не по своей воле, а лишь подчиняясь настойчивому зову народа коринфского. Исключительно чтобы порядок в тех землях водворить.

Такое Феано было на один зуб. Дешевыми трюками ее не удивить, она много чего на Царском совете наслушалась. Столько, что людям теперь не доверяла вовсе. Общение с сильными мира сего подняло бывшую голодную замарашку на недосягаемую ранее высоту. Она теперь людишек этих насквозь видела, до того просты и незатейливы казались ей их поступки. Она уяснила твердо: если человек произносит высокие слова, вздымая при этом руки вверх и закатывая глаза, как припадочный, значит, он непременно хочет чего-нибудь себе урвать. Скота, земель или серебра в твердой монете. А все его речи про богов, общее благо и честь родной земли не стоят даже обола ломаного. Это для дураков.

А еще она сдружилась с бывшей хозяйкой, которая служила жрицей в храме Немезиды Наказующей. Асия, рабыня верная, как-то упросила ее туда свозить. Хотела о милости богиню молить, чтобы не избегли возмездия те, кто ее мужа и сыновей убил. Феано тогда чуть в обморок не упала, когда жуткую птицу с пальцами вместо лап увидела, но потом не поверила своим глазам. Электра, дочь Агамемнона, царевна микенская, прямо перед ней гимн богине поет. Они даже обнялись на радостях. Ведь у Электры здесь ни единой души знакомой нет. Только Феано. Так вот они вместе в этот поход и ушли. Феано денег нашла и наняла корабль, а царица Креуса им письма к архонтам дала и два десятка стражи. Брат Электры, царевич Орест, прятался в далекой Фокиде, у подножья горы Парнас, и он вошел в положенные лета, чтобы вести войско в поход. Серебра у Феано на первое время хватит, а там воины сами себе пропитание найдут, а царю добычу.

Они с Электрой сели на корабль ровно в тот день, когда Абарис уплыл на Родос выкупать господина. Сама царица Креуса проводила ее, расцеловала на прощание и велела поспешить. А не то ветра вот-вот сменятся, а на море придут осенние шторма.

Так и не увидела я господина своего, — с тоской подумала Феано, окинув взглядом опостылевший городок.

Рыбацкие хижины, облепившие подножье горы с акрополем, вдруг навеяли ей воспоминания, казалось бы, прочно похороненные под пережитым за прошедшие годы. Феано разглядывала голых детишек обоих полов, носившихся по берегу с истошными визгами. И ведь и она так бегала, прячась в рыбацких сетях от соседских мальчишек, которые доводили ее до слез. У нее тогда уже грудь появилась и волосы на лобке, а мачеха все никак не давала куска полотна на хитон. Говорила, что и так пока походит ленивая падчерица.

— Если есть справедливость на свете, то ты уже сдохла, тварь, — с нешуточной надеждой в голосе прошептала Феано. — Ахейцы, говорят, хорошо по Лесбосу прошлись. Надеюсь, достали тебя.

Она давно не вспоминала семью. Отец уже точно умер. Он и тогда не жилец был. Хромой, тощий до того, что ребра грозили кожу проткнуть, болезненно желтоватый, с выпяченным животом, которые душил его так, что он даже на спине спать не мог.

— Да, умер уже, — уверенно сказала Феано. — Надо жертвами почтить его. Хоть и дерьмо он был, а не отец. Мачехе во всем потакал. То ли дело господин наш свою дочь любит. Что же я, дура, в Спарте ему отказала? Родила бы уже давно, жила бы сейчас во дворце и горя не знала. Такого мужика на пьяницу Менелая променяла. И где были мои глаза? Э-эх! А теперь, не приведи боги, отправят меня в Египет, двухсотой женой, и буду я там на стены своей комнатушки любоваться и выть от тоски, пока не сдохну в одиночестве. Чужая всем, да еще и лысая, как коленка. Не хочу! Лучше умереть, чем волос лишиться.

— Корабль! Корабль! — запрыгала в восторге царевна, которая стояла рядом с Феано и тоже вглядывалась в море.

Электра, которая еще совсем недавно напоминала дикого зверька, одержимого ненавистью, менялась просто на глазах. Милая, угловатая девушка пятнадцати лет расцветала и наливалась красотой. Тусклые, безжизненные глаза напоминали теперь две звездочки, сияющие ярко-голубым пламенем, а светлые, словно лен волосы она убирала в затейливую прическу. Если быть точным, они друг другу волосы убирали. Делать ведь в Коринфе все равно нечего.

Девушки своими именами не представлялись, не то конец им, а Электре особенно. Здесь они родственницы царя Фокиды Строфия, едут домой после паломничества на Сифнос. Самое смешное, что это было почти правдой. Они и впрямь поклонились Морскому богу, когда ночевали на священном острове, а Электра жене Строфия приходилась родной племянницей. Почему вернулись другим путем? Да потому что до этого шли через Пилос, с грузом масла. Не подкопаться.

Коринф — не лучшее место для них, да только другого пути нет. Нужно перешеек пройти, а потом сесть на корабль, идущий в Фокиду. Им к подножию Парнаса нужно. На корабле туда идти один день, а посуху можно не дойти вовсе. Даже сильные караваны не рискуют ходить через земли беотийцев и локров. Ограбят, убьют и имени не спросят. А участь молодых и красивых женщин всегда одинакова. Вот поэтому Феано терпеливо ждала корабля, который показался на горизонте.

Кирра, порт Фокиды, встретил их привычной убогой пустотой. Тут одни лишь рыбаки, а купцов нет и в помине. Корабли торговцев здесь редки. И пока для того, чтобы отвезти масло на Сифнос, нужно плыть около разбойной Итаки и Китеры, они и останутся редки. Уж больно долог и опасен этот путь. Цари Фокиды не кланяются царю Энею, а потому их торговцев грабят все подряд. Здесь есть святилище Великой Матери, или Геи, как называют ее данайцы, но оно ничем не примечательно. До Сифноса и Энгоми захолустной деревушке Пифо очень далеко.

Электра послала гонца в город и, не прошло и пары часов, как на севере, куда уходила дорога, поднялась густая туча пыли. Феано ткнула пальцем в горизонт и непонимающе посмотрела на царевну.

— Это брат скачет, — сказала она, сияя счастливыми глазами. — На свете нет больше никого, кто еще так спешил бы встретить меня. Не тетка же Анаксибия сюда едет.

И Электра даже фыркнула, представив себе такое зрелище. Сестру отца она видела только один раз, и та удалась в его породу: коренастая и громкоголосая. Представить, что дородная тетка погонит колесницу так, что поднимет пыль до небес, было совершенно невозможно.

Царевна оказалась права. Две колесницы, запряженные парой, вырвались из-за холма и скакали прямо к ним. Совсем скоро крепкий юноша со светлыми волосами, падающими на плечи, подхватил ее на руки и закружил на месте. А Электра визжала от радости, словно маленькая девочка.

— Как ты попала сюда, сестра? — Орест обнимал сестру, не веря своим глазам. — Разные слухи ходили о тебе, один другого чуднее.

— Это долгий разговор, — отмахнулась Электра. — Я еще успею все рассказать. Ты не поверишь, где я была и что видела.

— Да, времени у нас будет много, — невесело усмехнулся Орест. — Время — это единственное, чего у меня полно. Ничего другого у меня нет.

— Не волнуйся! — крепко прижалась к нему Электра. — Мы свершим нашу месть, братик. Мы отомстим за отца. Я молила богиню Немезиду, чтобы она даровала мне милость свою.

— А это кто с тобой? — спросил Орест, с жадным любопытством разглядывая Феано. — Она не поклонилась и смотрит на меня, как на равного.

— Имеет право, — махнула рукой Электра. — Это госпожа Феано, родственница царя Энея. У нее к тебе дело, брат. И поверь, если бы не она, мы с тобой никогда больше не увиделись бы.

— Прошу, госпожа, — приложил руку к груди Орест. — Пилад отвезет вас на своей колеснице.

Свершить месть? — с неудовольствием думала Феано, держась за тонкий борт трясущейся повозки. — Не так все было задумано. Сначала нужно на Родос. А еще нужно набрать людей, все равно ведь поход состоится не раньше весны. А если они пойдут сначала в Микены, то там можно завязнуть надолго.

Она задумалась, сопоставляя мелкие факты, и начала приходить к неутешительным выводам. Воняло от всего этого за десять стадий просто.

— Ладно, разберусь, — сказала она сама себе. — Казна-то все равно у меня.

У нее здесь есть еще одно важное дело. Поговаривают, тут в Пифо, есть святилище Великой Матери, а здешним жрицам ведомо будущее(1). Она тронула за плечо своего возницу и промурлыкала.

— Отважный Пилад, отвези меня к Великой Матери. Я хочу испросить ее благословения.

Впрочем, откровение пифии ей не понадобилась. Мелкие факты и обрывки слов брата и сестры собрались, наконец, в одну картину, и сердце Феано сжала ледяная рука ужаса. Она все поняла…

* * *

Месяц одиннадцатый, Атанайон, богине Атане-градодержице посвященный. Пер-Рамзес.

Время Ахет, или Время Высокой воды. Все поля залиты живительной влагой, и страна ликует. Жертвы в храмах были обильны, Великий Дом угоден богам, а потому и урожай в следующем году ожидается отменный. Так сказали ученые жрецы, вопросившие самого Хапи. Жирный ил, покрывающий поля, обычно давал десять зерен на одно брошенное в него зерно. А если год был благословлен богами, то и вдвое больше. Этот год точно будет хорош. Египтяне на стройках, куда их толпами гнали во время вынужденного безделья, пели песни, а вот Рапану весел не был. Столица мира встречала его неласково.

Что-то странное происходило здесь. Даже прикормленные писцы разговаривали сквозь зубы и начинали вести себя все более и более нагло. Доходило до того, что стражники ни за что поколачивали палками матросов, а погрузка хлеба превращалась в истинную муку. Глиняные печати на мешках теперь чуть ли не обнюхивали, а на прошлой неделе заставили выплатить штраф, признав подмену зерна в партии. Якобы по документам числился сорт неджес, пригодный только для бедняков и варки пива, а на самом деле нашли сорт шедет, высшего качества. Было его всего несколько мешков на весь корабль, и как такое могло получиться, Рапану не понимал. Случалось, что подсовывали зерно похуже, но чтобы наоборот? Нет, такого еще не бывало. Самое скверное, что помимо штрафа конфисковали всю партию пшеницы. Это происходило не только у него, жалобы сыпались со всех сторон. Любой писец в порту воротил нос от торговцев с Кипра и требовал подарки вдвое против обычных. Такое могло произойти только в одном случае: купцы из Народа Моря здесь более не в чести, и исходит это с самого верха.

— Ну что же, — вздохнул Рапану. — Господин предупреждал, что они как-то выкажут свой гнев. И, наверное, это он самый и есть. Видимо, так меня зовут на встречу. И пусть видят боги, мне понадобится их благосклонность.

Отцовский дом в западном предместье, в районе Сета, так и оставался за Рапану. Египтяне и тут показали чужакам их место. Здесь когда-то стоял Аварис, столица гиксосов, а поскольку все плохое приходит с запада, то все приличные люди Пер-Рамзеса жили на востоке города. Запад — это грязь, противная Маат, источник Хаоса и место, откуда приходят дикари-ливийцы. Вот потому-то купцам-ханаанеям, которые жили тут несколько столетий, и отдали место, которым брезговали сами хозяева этой земли.

Рапану вышел на двор, окруженный глинобитным забором. Тут у него стоял жертвенник на все случаи жизни, и слуга, уловив безмолвный приказ, разжег в нем несколько сухих веток.

— Бог Илу, податель жизни… — начал было Рапану, но задумался, привычно вытянув губы трубочкой. — Не годится. Баал-Хадад, Всадник облаков… Да нет, тоже не то! Котару-ва-Хасису, покровитель корабелов, молю… Опять не то!

Рапану глубоко задумался. Вопрос был важный, и он никак не мог решить, кому из богов принести жертвы. Привычные боги Угарита сегодня не годились. Все же торговля — это не по их части. Подумав немного, он просветлел.

— Ну конечно! Гермес, покровитель торгового люда! Дай мне удачи! Сердцем чую, что великое дело придется мне свершить, небывалое. Господин мой приказал поступить так, когда придет время. Время пришло, но сердце мое трепещет, словно пойманный воробей!

И он бросил в жертвенник несколько отборных кусков свинины, а вслед за ними — ладан, который хоть как-то перебивал вонь горелого мяса, которую ветер разнес по всему двору.

— Вразуми меня, — шептал он, — Гермес Эриуний, Приносящий удачу, поделись со мной толикой ее. Клянусь, она мне очень понадобится. Я еще не знаю, когда меня соизволит принять чати, великий визирь. Но я точно знаю, что пойду к нему не раньше, чем весь товар покинет эту благословенную землю, провались она в ахейский Тартар.

Чати соизволил принять его только через две недели. Немало, учитывая, сколько ему заносил Рапану. Видно, и впрямь разгневался вельможа на наглецов, не позволивших себя разбить и ограбить. Разговор будет тяжелым, это Рапану понял уже давно. А потому, когда его раздели перед входом в покои чати, оставив одну лишь набедренную повязку, он уже был к нему готов.

— Славься, слуга Гора, я прах у твоих ног, — сказал он, склонившись на треть и ожидая ответа. Стоять так было жутко неудобно.

— Ничтожному надлежит простереться ниц, — услышал он скрипучий голос писца. — Иначе он отведает палок за свою дерзость.

— Прости, величайший, — смиренно сказал Рапану, — но мне было дозволено стоять в твоем присутствии. Мой господин не сын Великого Дома. Говорить с тобой лежа — урон его чести.

— Нет чести у того, кто сидел в яме, словно вор, — послышался торжествующий голос, и Рапану прикусил губу от бессилия.

— Я принес мольбу к стопам величайшего чати, правой руке самого Господина Неба. — Слуги его несправедливы к нам. Они бьют и накладывают на нас штрафы. А судьи не принимают наши жалобы вовсе. Сердце мое повернулось в груди от горя! Скажи, что я сделал против Маат? Моя ладья села на мель! Мои весы перекосились, а мое серебро превратилось в глиняные черепки! Я будто слепой, бредущий в пустыне! Только священная милость великого начальника над Шестью Домами исцелит меня.

— Славословия не помогут ничтожному слуге ничтожного владыки, — услышал Рапану. — Дерзость его дошла до того, что он лишил кораблей слуг Великого Дома, а царей держит в плену недостойно их сана.

— Но что может сделать ничтожный? — робко спросил Рапану.

— Воля господина нашего чати такова, — раздался все тот же скрипучий голос. — Твой хозяин вернет корабли слугам Великого Дома, отпустит с честью их царей и восстановит торговлю на море. Он прекратит взимать плату с купцов Ханаана, как будто он господин всех вод. Он пришлет почтительные дары в виде меди и олова в том объеме, как посылали его предшественники, и даже больше. Лес Библа, украденный твоим царем, должен быть возвращен законному хозяину, Великому Дому. И тогда в неизмеримой милости своей господин наш чати дозволит вашим кораблям вновь увозить зерно Страны Возлюбленной, благословенной богами.

— Я передам волю величайшего своему господину, — просипел Рапану, распластавшийся на плитах пола. — Но что будет, если он не согласится выполнить законные требования слуги Гора? Вдруг милость господина нашего чати покажется ему недостаточной? Как быть мне, ничтожному слуге величайшего из всех слуг фараона, какие только бывали от начала времен?

— Если твой царь не исполнит хотя бы малой доли того, что приказал господин наш чати, — услышал Рапану высокомерный голос писца, — то корабли с бычьей головой не будут больше допущены в гавани Страны Возлюбленной. Ваши купцы не получат хлеба и льна. Ваши животы будут страдать от голода, а женщины не сошьют вам достойной одежды. Вы будете носить овечью шерсть, словно презренные хапиру.

— Я смиренно склоняюсь перед волей величайшего, — поклонился Рапану, которому разрешили встать. — Я больше не вернусь в Египет, пока не получу положительного ответа своего господина. А если я его не получу, то не вернусь сюда вовсе. Стыд не позволит мне показаться на глаза великому чати, сияющему на земле, словно Ра в небесах.

Через несколько минут купец уже шел быстрым шагом в сторону порта, где на корабль были погружены все его вещи. Он отчалит немедленно, пока визирь не догадался, что его попросту обдурили. Это маловероятно, игра слишком тонкая, но вдруг! Тогда Рапану бросят крокодилам. Купца-чужеземца не удостоят чести принять яд. Его казнят как простолюдина. Ведь даже для такого вельможи, как сиятельный Та, это форменная катастрофа. Остановка большей части внешней торговли означает для чати позорную отставку и, возможно, казнь.

— Я это сделал? Не верю! — шептал Рапану, вцепившись побелевшими пальцами в борт корабля. — Я выкручу руки самому чати! Великие боги, да ради такого я готов работать бесплатно. Отец! Если ты видишь меня сейчас, гордись мной.

— В Энгоми, господин? — спросил его кормчий, когда они вырвались из надоевших тростниковых зарослей на морской простор.

— В Сидон, — усмехнулся Рапану.

Он снова должен совершить странное. Господин назвал это «вторая часть Мерлезонского балета». И видят боги, Рапану так и не понял, что это может значить. Но, судя по тому, что ему придется сделать, изрядная гадость этот самый балет. Невероятная просто.

1 В Микенскую эпоху в Дельфах на месте храма Аполлона существовало святилище женского божества. Города там не было, а небольшое поселение и местность вокруг него называлось Пифо. Оно представляло собой жертвенник и священный участок, теменос. Пуп мира, Омфал, скорее всего, выполнял роль священного камня. Под храмом Аполлона проходят две тектонические разломные линии. В породах есть битуминозные сланцы, которые могут выделять этилен или другие углеводородные газы. Этилен в малых дозах вызывает эйфорию, лёгкий транс и изменённое сознание. Скорее всего, какие-то зачатки прорицания уже были и в Микенскую эпоху, и проходили они в пещере Корикион Антрон. Общегреческим сакральным центром Дельфы не были. Это случится в период Архаики, примерно в 8 веке до новой эры. Тогда же, после смены культа Дельфы получат новое имя.

Глава 4

Год 3 от основания храма. Месяц одиннадцатый, Атанайон, богине Атане-градодержице посвященный. Энгоми.

Я стою на стене акрополя и дышу соленым ветром. Привычный мне ноябрь -дрянное время для морских путешествий. Ветры начинаются, шторма и даже дожди. Корабли с зачаточным килем переворачивает любой сильный шторм. Потому-то люди приличные сидят дома, с любовью заглядывая в пифосы с зерном, вином и соленой рыбой, а в море уходят лишь недоловленные нами негодяи из бухт Карии и самые отчаянные из купцов. Здесь, южнее Кипра, умелый кормчий мог водить корабль даже зимой. Ханаанские порты стоят каждые тридцать километров, да и берег удобный, а потому укрыться, как только начинает темнеть горизонт, не представляет великой трудности.

Я уже отпустил царей, взяв с них довольно щадящий выкуп и подробнейшие клятвы, а полный запрет на торговлю для финикийцев сменил на патент. Плати в казначейство Энгоми и плавай по моему морю сколько хочешь. Тебе прибьют на борт медные цифры, который будут в каталоге у каждого командира биремы. С буквами у этих отморозков не очень, но цифры они кое-как выучили. Вой в Финикии стоит страшный, и купцы злы, как собаки. Но, как и бывает в таких случаях, злятся они не на меня, а на своих царей, которые, по образному выражению одного нашего аспиранта, их в этот блудняк втравили. А я для них, пока не забылась последняя война, — отец родной и благодетель. Это пройдет, конечно. Добро забывается быстро. Но пока это еще так.

Зимой тут скучно. Как же не хватает кино, телефона и потока информации, который льется на современного человека круглые сутки. У меня поначалу ломка была, потом привык понемногу, и теперь вот снова накрыло. Люди здесь ленивы. Они живут медленно и тягуче, принимая решения месяцами, бесконечно откладывая их на завтра, пока не клюнет жареный петух. Бесит это меня невероятно, а потому я выгляжу здесь как инопланетянин. Я не могу сидеть у рыбацкой хижины и наслаждаться солнцем только потому, что на сегодня у меня уже есть что пожрать. Нет еды на завтра? Так то будет завтра! Подобным образом здесь живут многие. Греки же.

— Государь! — стражник возник за спиной словно тень. — Господин Корос вернулся. Просит принять.

— Тащи его сюда! — резко повернулся я. Информационный поток, оскудевший вместе с навигацией, обещает вновь потечь полноводной рекой.

Он изрядно похудел. Низкорослый толстячок, каким я его запомнил, за время пути остался лишь с намеком на щечки и животик, а лицо, руки и шея его приобрели насыщенно-смуглый оттенок, такой обычный у моряков и совершенно невероятный для почтенного писца, привыкшего к тени каменных сводов.

— Господин, — склонился он. — Ваш приказ выполнен.

— Вы до самой Ильвы дошли? — не на шутку возбудился я.

— Вот! — застенчиво улыбаясь, он полез в сумку на боку и достал буро-коричневый камень, в котором даже я узнал кусок отличной железной руды. Не нужно семи пядей во лбу быть.

— А Сицилия… Тьфу ты! Сикания как? — жадно спросил его я.

— Земля там богатейшая, господин, — мечтательно улыбнулся писец. — Свиней столько, сколько я свою жизнь не видел. А какие луга! А дубравы! Желуди можно мешками собирать.

— А Одиссей где? — закрутил я головой.

— Дома остался, — ответил Корос. — Придет по весне, еще до Плеяд, чтобы свою долю получить. А я на сидонской гауле приплыл. Мы ее по дороге наняли. Правда, Одиссей сначала ее хозяина пристрелил…

— Не удивлен, — оборвал я его я. — Это на него похоже. Записи подготовь и мне представь. Награду получишь достойную.

— У меня есть просьба, господин, — замялся Корос. — Экипаж сидонцев… Полезные люди. Возьмите их на службу. Они побережье Италии и Сикании знают. У нас таких людей и нет больше.

— Конечно, — кивнул я. — Скажи им, что получат дома в Энгоми. Если прослужат мне пять лет, то дома перейдут с их собственность. Пусть перевозят семьи.

Сияющий писец удалился, а я снова повернулся к морю, которое сегодня было не по-ноябрьски ласковым. Потому-то Корос и рискнул ранним утром выйти из Угарита и пересечь-таки наш пролив.

Я поставил на зеро, до предела обострив отношения с Египтом, но деваться мне некуда. Я выжал из имеющейся ситуации если не все, то почти все. Через двадцать лет остервеневшие от жажды власти бабы в гареме организуют убийство собственного мужа, Рамзеса III, и сильная страна покатится по наклонной, как машина без тормозов. Она сначала потеряет Ханаан и его дерево, потом Нубию и ее золото, а потом лишится почти всей Дельты Нила и доступа к морю. Египет съежится, как шагреневая кожа. Он уйдет на юг и станет убогой деревней размером в несколько миллионов человек. Это на таком торговом партнере я должен строить свой долгосрочный бизнес-план? Чушь! Египет скоро свалится, а мы свалимся вслед на ним.

Дальше меня ждет инерционный сценарий, который просто слегка притормозит кризис, но не излечит его. Чтобы преодолеть его полностью, мне нужно сделать две вещи: устранить проблему глобального голода и проложить торговые пути, которые перезапустят умирающие экономики этого мира. Нужен настоящий взрыв, катарсис, который перевернет представления людей о возможном и невозможном.

Куда проложить эти пути? В Черноморский бассейн, путь в который закрывает вечно мятежная Троя, в Корнуолл, откуда нужно наладить поставки олова, и в Индию. Вот так вот скромненько и со вкусом. И если в Корнуолл я пошлю Одиссея и Короса, то кого мне послать на бывшую Родину?

— Сосруко? — повернулся я к начальнику своей охраны. — Хочешь стать царем?

— Кого за это нужно убить, государь? — зашевелил кобанец орлиным носом.

— Ты ухватил самую суть, — усмехнулся я. — Только не убить, а увезти отсюда. Это почти одно и то же, и ничуть не легче. Я дам тебе большие корабли, и ты заберешь с собой голытьбу из Лукки и Карии. Там сейчас совсем плохо, царевич Элим прошел по берегу словно ураган.

— А куда их нужно увезти? — вопросительно посмотрел на меня Сосруко.

— Помнишь карту, которая висит у меня на стене? Там, в море Аззи, что за Троей, есть один некрасиво свисающий полуостров, немного похожий на бородавку. Наверное, он называется Таврида, потому что там живет народ тавров. Но это неточно. Ты заберешь его себе.

— Что там есть? — жадно спросил Сосруко.

— Там отлично растет хлеб и виноград, — я начал загибать пальцы. — Там великолепные пастбища. Там невероятное изобилие рыбы. И самое главное, рядом кочуют киммерийцы, называющие себя гамир. Они пасут своих коней по всей степи и могут наладить поставки олова. И тогда именно ты, а не Троя, будешь держать в своих руках ключ к этой торговле.

— Много воинов понадобится, государь, — нахмурился Сосруко.

— Две тысячи примерно, — кивнул я. — Там нет уж очень сильных царей. Полуостров отделяется от суши перешейком шириной в сорок стадий. Если перешеек перекопать и насыпать вал, то Таврида превратится в настоящую крепость. Кочевники севера больше не зайдут на его землю. Ты поплывешь туда весной, когда взойдут Плеяды, и заодно увезешь отсюда всю голодную лукканскую рвань, что сейчас прячется в скалах. Если понял, что я сказал, то позови госпожу Кассандру, — приказал я.

Ошеломленный открывающимися перспективами начальник охраны ушел, механически переставляя негнущиеся ноги, а я в который раз повернулся к морю, которое из ласково-синего понемногу становилось неприветливо-свинцовым.Я постою здесь еще. Мне необходимо продумать всю партию, которая развернется за Египет и за будущий канал фараонов, который нужно будет там проложить. Другого пути в Индию у меня пока нет.

Я уже вовсю хвастаюсь, что не дам Египту ни одного слитка меди. И что пусть они засунут себе свое зерно куда подальше. Купцы штабелями падают в обморок, но протестовать не смеют. А сидонцы, не теряющие связи с родным городом, уже донесли дикие вести до писцов-египтян.

— Звал, государь? — Кассандра неслышно возникла сзади.

— Сегодня первый день после дня Солнца, — напомнил я ей. — У тебя отчет.

— Здесь? — растерялась она. — На стене?

— Расскажи вкратце, — повернулся я к ней.

— Матушка, Андромаха и Астианакт, старший сын Гектора, в Трою уплыли, — выдавила она из себя и опустила глаза вниз. — Месяц как.

— Я уж думал, ты не скажешь, — укоризненно посмотрел я на нее. — Мне ведь тут же донесли об этом. Ты считала, что я не узнаю?

— Духу не хватало, — честно призналась она, то бледнея, то краснея. — За такое смерть полагается. А она ведь мать нам с Креусой. Умоляю, государь, пощади ее! Сошли на остров, но не убивай! Владычицей заклинаю!

— Ее козни будут стоить жизни многим, — ледяным тоном ответил ей я. — Но ведь это чернь. Кому есть дело до их жизней, правда?

— Молю, — она посмотрела на меня налитыми влагой глазами и зарыдала, впервые на моей памяти. — Пощади ее. Великой Матерью клянусь, собаки не найдешь преданней меня!

Рассказать Кассандре, что мамаша ее лишних три года землю топчет? И что ее собственная судьба — стать наложницей Агамемнона, родить ему детей и погибнуть под ножом убийцы? Все равно не поверит. И я просто махнул рукой.

— Не делай так больше никогда, — процедил я. — Я ведь доверяю тебе.

— Прости, — всхлипывая и глядя в землю, ответила она. — Я никогда не предам тебя. Сказала же вот… Просто она же мать…

— Иди, — отпустил я ее и вновь повернулся к морю. Оно сегодня успокаивало меня.

— Государь! — теперь Абарис меня отвлек. Никакого покоя нет. Даже подумать не получается в тишине.

— Чего тебе? — повернулся я к нему с недовольным видом.

— Сам же приказал, — непонимающе посмотрел он на меня. — Трибуны когорт собраны. Даже Хрисагон из Угарита приплыл. Мы план весенней кампании подготовили.

— Пойдем, — вздохнул я, ловя слабые лучи осеннего солнышка. — Весенняя кампания, да… Троя сама себя не вернет. И чего, спрашивается, этим дуракам не хватало!

* * *

Месяц двенадцатый, Ванактерион, когда после праведных трудов должно славить царя царей и победы его. Пер-Рамзес.

Сидонская торговля пришла в полнейшее ничтожество. Хищный царь Алассии словно ножом отрезал от скудного пирога кусок за куском и съедал все сам, не оставляя другим даже крошек. Из городов Ханаана уезжали умелые мастера, корабелы и купцы. И по большей части уезжали на Кипр, где их принимали с распростертыми объятьями. Многих расселили по полупустым городам: Ла-Китону, Пафосу и Лапитосу. Самым богатым и умелым позволили жить в Энгоми, а вот уважаемому купцу Магону предложили Пер-Рамзес. И предложили так, что он согласился. У него и выбора особенного не осталось. Его немалое состояние начало таять, и он, как человек торговый, понимал, что оно будет таять и дальше. Огромная семья, толпа слуг и их семьи, все это непрерывно требовало немалых средств. А любой купец печенкой понимает, что содержать всех этих людей нужно из прибыли, а не из капитала. Иначе капиталу быстро придет конец. Путь к нищете становился прямым, как стрела, и Магон потерял покой и сон.

Сидон стремительно превращался в заштатный городок, подобный Ашдоду, Тиру и Бейруту. Этот берег еще держался на плаву, и причиной тому был пурпур. Только пурпуром торговали сами цари, его не раздавали налево и направо. Заработать стало безумно сложно. Дорогу на Вавилон перехватил Угарит, который плотно спелся с арамеями. Дальше Родоса купцам теперь не пройти. Царица Поликсо завела такой флот, что и рыба в ее водах не проплывала неограбленной. А в Египте и вовсе никакой торговли нет. Вся она принадлежит царю Эшмуназару, которого хозяева-египтяне объедают до костей. Купцам-тамкарам остаются такие крохи, что даже Магон, предки которого служили царям несколько последних столетий, пошел на немыслимый для себя шаг. А все этот Рапану, старинный партнер и гостеприимец. Он большая сволочь, конечно, но иногда его советы бывают крайне своевременны.

* * *

Месяц назад.

— Великая богиня! Прими службу мою! — говорил Магон, глядя в ярко-синие глаза жуткой бронзовой птицы с кинжалами вместо перьев. — Клянусь честью семьи и жизнью своих детей, что не предам нашего господина. Покарай меня, Приходящая ночью, если я соврал даже в мыслях.

Где-то за спиной статуи вспыхнул ослепительно-яркий столб пламени, едва не ударивший в потолок. Вспышка была такой сильной, что купец чуть не ослеп. Он сомлел от накатившего ужаса и упал бы, но два безмолвных служителя подхватили его под локти.

— Богиня приняла твою клятву, Магон, — из полутьмы вышла пожилая жрица с лицом, изрезанным морщинами.

— А ты откуда мое имя знаешь? — прошептал ошеломленный купец, который сейчас соображал довольно туго. — Богиня тебе сказала?

— Иди за мной! Госпожа ждет тебя, — бросила ему жрица, повернулась и пошла не оглядываясь. Она не сомневалась, что он пойдет за ней.

Каменная беседка, увитая виноградом, оказалась по-женски уютна и мила. А великая жрица, которая прихлебывала какой-то ароматный настой, выглядела такой доступной и располагающей к себе, что у тертого купца даже волосы дыбом встали. Разные слухи ходили об этой женщине, и некоторые из них были откровенно пугающими. Так что ни ароматный настой, который она пила, ни гора ошеломительно пахнувших булочек не могли заглушить то чувство опасности, что источала эта царская дочь. Магон поклонился, достав пальцами до земли, что с его животом оказалось, положа руку на сердце, немалым подвигом.

— Ты теперь служишь государю, Магон, — сказал она, не предложив ему сесть. Впрочем, он на подобную честь и не надеялся.

— Да, госпожа, — ответил он.

— Ты купишь дом в Пер-Рамзесе, — сказала она. — Теперь ты будешь жить там.

— Как прикажете, госпожа, — проглотил тугую слюну Магон.

— Ты не прогадаешь. Там сейчас большая часть торговли этого мира, — она с аппетитом откусила булочку и запила ее чаем. — Мы будем давать тебе столько товара, чтобы ты получал достойный доход, подобный тому, что получают тамкары самого ванакса.

— Благодарю, госпожа! — сердце купца от счастья едва не выпрыгнуло из груди. Не обманул Рапану! Не обманул! Это же такие деньжищи!

— А взамен ты станешь нашими глазами и ушами в Египте, — продолжила она. — Во дворце множество царедворцев, твоих земляков. Ты знал об этом?

— Да, госпожа, — ответил Магон. — Я слышал, что сиятельный Бен-Амм возвышен сыном Ра, царем Черной Земли.

— Не только он, — покачала великая жрица головой, увенчанной короной из кос. — Еще есть некто Ур-Хаю, Махуба-Баал, Адду-Эль и Каркару1. Египтяне ненавидят их, презрительно называют ааму, но они сейчас обладают немалой силой при дворе. Ты должен сблизиться с ними.

— Но как? — вырвалось у Магона.

— Сто талантов меди и десять талантов олова, — с милой улыбкой ответила ему великая жрица. — Ты получишь их по половинной цене, и мы не потребуем от тебя отчета за потраченное. Важен результат. Если справишься, будешь получать ровно столько товара, сколько потребуется, чтобы с тобой начали считаться. Но цена будет такой же, как у всех тамкаров ванакса Энея. У нас нет цели осыпать тебя золотом. Ты останешься самым обычным купцом. Просто очень богатым.

А они не мелочатся, — думал Магон, в волнении облизывая сухие губы. — Задачи ставят почти невозможные, но и платят за выполнение, как подобает царям. Полталанта серебра дают мне на расходы. С ума сойти!

— С чего мне нужно начать, госпожа? — с собачьей преданностью спросил он ее.

— Ты познакомишься с чати, — великая жрица налила себе еще одну чашу травяного отвара. Странная чаша, с тонкой ручкой сбоку. Магон никогда таких не видел.

— С кем? — неприлично раскрыл рот купец. — С самим чати? Великим визирем Черной Земли?

— Да, — кивнула царевна. — Именно с ним. А то я уже вижу, как ты сложил в свои сундуки целую гору серебра. Нет, дружок, это было не тебе. Ты скажешь ему вот что…

* * *

Магон потряс головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и вслушался в презрительный бубнеж писца-египтянина.

— Внимай, ааму. В глаза господину не смотреть, без разрешения с земли не вставать. Обращаться: величайший, великий господин чати, слуга Гора. Заговоришь тогда, когда тебе прикажут. Если тебе дозволят подняться, то должен будешь стоять, опустив голову. Руки держать у тела и не размахивать ими, как пьяный матрос из Алассии. Уходить лицом к господину, склонившись. Проявишь дерзость, будешь бит палками. Повернешься спиной или покажешь подошву стопы, тебе конец. Все понял?

— Да, уважаемый, — униженно поклонился Магон, который уже снял с себя одежду, оставшись в одной набедренной повязке.

— Тогда иди!

Тусклый полумрак покоев визиря рассеивало пламя бронзовых ламп, куда были добавлены ароматные смолы. Магон уже передал подарки и вкратце рассказал, кто он такой и откуда. Кабы не груз меди и олова, с ним тут даже разговаривать бы не стали, и никакие подарки не помогли бы. Хвала богам, с медью и оловом в Египте было туго.

— Ты служишь царю Сидона? — спросил писец, никак не мог понять, кто же такой лежит перед ним, раскинув руки.

— Я покинул Сидон, величайший, — ответил Магон. — Там больше не найти пропитания. Я много лет служил царю Сидона, но раз царь Сидона служит Великому дому, то и я служу ему.

— Господину нашему чати угоден твой ответ, ааму, — важно ответил писец. — Но где ты взял медь? Ты теперь служишь царю Алассии, именуемому Эней?

— Я торгую с Алассией, — ответил Магон. — Царь Эней благоволит мне за некоторые услуги, что я оказал ему когда-то.

— Какие именно услуги ты оказал ему? — голос писца стал ледяным.

— Я передавал его письма царю Сидона, прямо перед той злосчастной войной, — ответил Магон. — Я невольно выступил послом царя Энея.

— А почему именно ты выступил послом? — подозрительно спросил писец.

— Мне не оставили выбора, о слуга Гора, — тоскливо вздохнул Магон. — Мой корабль с товаром задержали в порту Энгоми. Спросите у кого хотите. Эту историю знает весь восточный берег. А теперь, раз уж царь Эней победил, то он благосклонен ко мне и позволяет торговать своей медью.

— Ты вхож во дворец?

Магон не видел чати, но буквально чувствовал, как тот напрягся. Словно лев перед прыжком.

— Да, господин чати, — ответил Магон. — Я могу войти туда и попросить о встрече. И я знаю многих уважаемых купцов Энгоми.

— Ты знаешь некоего Рапану?

— Его все знают, — ответил Магон. — Но я знаю его с детства. Я торговал еще с его отцом. Достойнейший был человек.

— Зачем ты просил о встрече, ааму? — перешел к делу писец.

— Я был во дворце царя Энея, о слуга Гора, — ответил Магон, — и слышал странное. Я, как верный слуга Великого Дома, не могу не рассказать об этом. Весть слишком важна, чтобы передать ее кому-то еще…

— Говори! — услышал он приказ, хлесткий, как удар плети.

— Я слышал, что господин наш чати милосердно приказал царю Алассии отменить поборы с ханаанских купцов, отдать корабли, вернуть украденный лес и прочее. Так вот! Царь Эней в безумии своем отверг эти справедливейшие требования. Он сказал… Я не могу произнести то, что он сказал, величайший.

— Говори! — снова повторил писец.

— Он сказал, что раз его кораблям нельзя входить в гавани Страны Возлюбленной, то они туда и не войдут. А раз его корабли не войдут, то и ничьи другие больше не войдут. Он будет топить всех, кто посмеет без его разрешения приблизиться к берегам Черной Земли. И что обойдется он без египетского зерна. И без всего остального обойдется тоже. Стекло купит в Тире, а лен — в Каркаре. А золота у него и своего полно, рудники Сифноса работают исправно.

— Ты уверен, купец? — услышал Магон озадаченный голос. — До нас доносились странные слухи, но мы не верили им. Ты не врешь?

— Как бы я посмел, величайший! — воскликнул он. — Царь Эней приказал отправить весной не один караван в Вавилон, как обычно, а целых два. Туда пойдет весь груз железных инструментов и медь Кипра, что предназначались для Египта. Я и сам не знаю, смогу ли вымолить у него хотя бы сотню талантов.

— Он обезумел? — раздался недоуменный голос самого чати. — Боги поразили его немыслимой гордыней? Он что, готов отказаться от торговли с нами?

— Я всего лишь передал то, что слышал, великий господин, — смиренно ответил купец. — Я не посмел бы соврать ни в едином слове.

— Господин наш чати дозволяет тебе встать, — услышал Магон. — Сиятельный слуга Гора одарит тебя грузом зерна сорта шедет в обмен на твою медь и олово. Это лучшее зерно, и цена его будет невелика. Но господин наш потребует от тебя службы.

— Несомненно, величайший, — Магон стоял, прижав руки к бокам. — Все, что прикажет сиятельный.

— Раз ты вхож во дворец Энгоми, ты станешь нашими глазами и ушами там.

— Как прикажет господин, — склонился купец. — Я отправлюсь в Энгоми немедленно, как только получу зерно.

— Господин наш чати благосклонно взирает на тебя, купец, — услышал он. — Ты сообщишь писцу канцелярии место своего жительства. Город не покидать, ждать распоряжений. Можешь идти.

Выйдя на улицу и утерев капли пота со лба, Магон посмотрел на покрытые резными узорами стены дворца и выдохнул.

— Зерно шедет, да по хорошей цене! А жизнь-то налаживается! Дело за малым. Остаться в живых. Но за такие деньги я готов рискнуть. Деньги! Деньги! Великие боги, как наши отцы и деды жили без них? Не понимаю.

1 Перечислены реальные имена египетских вельмож азиатского происхождения. Рамзес III, по всей видимости, пытался создать из них противовес египетской знати.

Глава 5

Год 3 от основания храма. Месяц двенадцатый, Ванактерион, когда после праведных трудов должно славить царя царей и победы его. Пилос.

Поезд великого судьи Калхаса колесил по просторам Ахайи так, как будто ничего не случилось. Он правил суд и нес справедливость самого сына Морского бога, а потому мелкие неурядицы, вроде того, что запад Пелопоннеса открыто восстал, выгнал царских писцов и захватил его земли, великого судью не взволновали. Он отличался невероятным, просто ослиным упрямством, а теперь, получив шлем с глазом бога, и сам поверил в свой божественный статус. Он так привык видеть согбенные спины, что даже представить не мог, что кто-то посмеет ему перечить. На это уже давно не осмеливались даже цари. Они ведь тоже люди, и суеверны не меньше своих крестьян. Беспристрастность Калхаса была такова, что слава бежала впереди него. Он мог признать правым раба, а неправым его хозяина, чем повергал всех в шок и трепет. Он не брал взяток и не занимал сторону сильных мира сего, если считал из виновными. У него был совершенно иной интерес. Великий судья упивался своей властью над толпой. Теперь даже цари склонялись перед ней. Ведь силу закона поддерживала мощь ванакса Энея и взаимовыгодная торговля.

Впрочем, для визита в Пилос имелись и другие основания, не только дела судебные. Именно отсюда он поплывет на священный остров, тут же рукой подать. Он зазимует там, набравшись мудрости в беседах с великим жрецом Геленом. Калхас и под пыткой не признался бы, что сам затянул свой поход. Ему до смерти не хотелось возвращаться в Энгоми, где его ждала любимая жена Поликсена. Царевна была просто вылитая мать, то есть высокомерная вздорная стерва, которая мужа-простолюдина на дух не переносила. И, как обычно бывает в таких случаях, Калахас находил отдохновение в работе.

В Пилос он подниматься не стал, дабы не выглядеть просителем. Стучать в ворота, что-то объяснять стражникам, а потом ждать, когда тебя впустят — довольно унизительно для особы его ранга. А потому великий судья, ничтоже сумняшеся, повелел разбить шатры у подножия акрополя и выставить штандарт с бычьей головой. После такого с горы обычно выбегал гонец и с поклонами просил проследовать в мегарон, где уже ждал торжественный ужин. Но в этот раз все пошло не так, никто к нему не прибежал.

На следующее утро, как и всегда бывало, к ставке великого судьи потянулся народ. Некоторые тащили с собой спорных коз, что внушало немалую надежду, что и сегодня все пройдет так, как всегда. Люди бросали работу и шли к подножию царской горы. Кто-то, чтобы получить справедливость, а кто-то, чтобы просто поглазеть на невиданное зрелище. Скучно тут.

Ближе к полудню Калхас важно вышел из своей палатки, вогнав в оторопь толпу людей, окруживших его кресло. Судья не показывался простолюдинам без шлема, а потому его потусторонний вид вырвал из зрителей единодушный вздох. Кое-кто даже за сердце схватился, а одна грудастая молодка лет шестнадцати, заглянув в хрустальный глаз бога, потеряла сознание от ужаса. Обычное дело, но весьма полезное. Такое настраивало толпу на нужный лад, внушая трепет и должное почтение.

— Начнем суд! — важно встал писец и окинул взглядом толпу. — Кто первый?

— Никто! — раздался голос, наполненный гневом.

— Царь! Царь! — зашушукались люди, пугливо поглядывая на басилея Фрасимеда, который прискакал на колеснице и теперь шествовал в сторону Калхаса в окружении воинов.

— Про какому праву ты прерываешь суд, царь? — Калхас повернул к нему жуткую маску, и несколько воинов в испуге даже сделали шаг назад.

— Я сам правлю суд в своих землях! — ответил Фрасимед, зло оскалив зубы. — Ты ведь Калхас. Я хорошо помню тебя, склочный пастух.

— Да, я бился под Троей, как простой воин, царь, — спокойно ответил Калхас. — Но теперь я возвышен ванаксом Энеем и несу его справедливость. У тебя нет власти надо мной.

— Мы не подчиняемся твоему царю, — презрительно бросил Фрасимед. — Его меч стал мягок, а копье затупилось. Уходи, иначе я велю дать тебе палок.

— Нет, — коротко ответил Калхас. — Эти люди пришли за истинным правосудием, и они его получат. Ты не сможешь помешать мне.

— Уверен? — нехорошо сощурился Фрасимед.

— Уверен, — качнул жутким шлемом судья. — Только смерть остановит меня. Я человек, но боги защищают меня. Знай, что тот, кто поднимет руку на великого судью, не проживет и года.

— Я все-таки рискну, — оскалился Фрасимед и, не глядя, протянул руку в сторону стоящего рядом воина. — Дай!

— Боги покарают тебя! — только и успел крикнуть Калхас, когда копье пригвоздило его к спинке кресла, больше похожего на трон.

* * *

В то же самое время. Область Атики, земля богини Хатхор. (в настоящее время — заповедник «Долина Тимна», в тридцати километра от Эйлата. Израиль).

Серо-желтые горы, изогнувшиеся в безумном танце, заставили Тимофея схватиться за амулет и призвать богов. Он никогда не видел ничего подобного: скалы-столбы, похожие на растопыренные пальцы, скалы-арки и даже скалы в виде гигантского гриба на тонкой ножке. Причудливые изгибы камня завораживали, притягивая к себе испуганные взгляды. Они заставляли афинян, прошедших огонь и воду, испуганно оглядываться по сторонам и поминать богов. Жуткое место, неприветливое к людям. Здесь странного цвета земля: то серая, то красная, то черная, пугающая до дрожи.

Сейчас не так жарко, как летом, и даже довольно приятно. Но вот ночью становится холодно до того, что кровь стынет в жилах, а зубы стучат, отбивая барабанную дробь. Воины племени иври привычны к такому. Они не ворчат и жалуются. Просто идут, до глаз замотав лица платками. Ветер здесь бывает страшный. Он сечет не хуже палача и хлещет упрямо бредущих людей песчаными плетями. Тимофею даже казалось, что эта бесплодная земля не имеет конца, ведь до самого горизонта раскинулась тоскливая грязно-желтая пустошь, где живет только бессмертная акация. Это дерево ухитряется каким-то непостижимым образом вытягивать воду даже из камня, на котором растет. Редкие козлы и газели пугливо поглядывают на людей и, отбегая подальше, срывают с ее веток скудную зелень.

— Мы почти на месте! — Шамма, сын Иегошуа, показал на песок, который имел совершенно непостижимый, зеленовато-голубой цвет. — Видишь? Медь красит землю. Рудники совсем рядом. Ночуем здесь, нападем на рассвете. Дальше идти нельзя, часовые на вышках засекут.

— Почему эту землю называют землей Хатхор? — спросил его Тимофей.

— Эта демоница покровительствует тем, кто добывает медь, — пожал плечами Шамма. — Египтяне вырубили храм в скалах, и там стоит ее идол. И на западных копях он стоит тоже. Люди страны Мицраим, Черной Земли, считают, что медь дает людям она.

— Ты хорошо знаешь эти места, — с уважением посмотрел на него Тимофей.

— Я родился здесь, — с непроницаемым лицом ответил Шамма. — Я еще ребенком пас здесь стада. Я помню каждую тропу и каждый источник. Потом не стало воды и травы, и мы ушли на север. Я помню, как это было. Многие умерли тогда. И люди, и скот. Тут еще пасут баранов, но число их мало. Там, где раньше находило корм сто овец, теперь не найдет и десять. И воды нет в привычных местах. Она ушла даже из самых глубоких колодцев. Бог проклял это место, гость. Демоны пустыни захватили его.

— Это ваш бог отдал вам ту землю на севере, да? — открыв рот от любопытства, спросил Тимофей. — Вот так вот взял и отдал? Или вы ему богатые жертвы принесли?

— Жертвы наши были обильны, — убежденно ответил Шамма. — Судья Моше молился, и было дано ему откровение. Бог не оставил свой народ.

— Сколько же надо было в жертву скота принести, чтобы целую страну в подарок получить! — Тимофей завистливо вздохнул. — А далеко копи?

— Вон за той горой лагерь, — показал Шамма. — Перед рассветом пойдем, когда стража спит. Тут ведь нет никого, племена пустыни нападают на караваны, на рудник нападать незачем. Нас там не ждут.

Рассветный холод поднял Тимофея на ноги до поры. Он растолкал Главка, отчаянно завидуя тому, кто спал как младенец. Ворча и с трудом разгибая ледяные конечности, поднимались афиняне, возненавидевшие это проклятую богами землю. Уже совсем скоро Тимофей лежал на горе и вглядывался в пламенеющую рассветом даль.

— Как это возможно? — прошептал Тимофей, рассматривая огромный валун, стоящий на тонкой каменной ножке. — Бог держит его? Иначе почему он не падает? Когда я приду в Афины, мне ведь не поверит никто. Ославят лгуном.

Шамма и Тимофей расположились на вершине скалы, сливаясь с ее желтоватым камнем. Тончайшая пыль, покрывающая все вокруг, присыпала и их плащи, сделав двух воинов совершенно незаметными. Остальные стояли в семи стадиях отсюда и ждали приказа. Задумка Шаммы была крайне оригинальна и звучала примерно так: «мы налетим на этих сволочей, как ветер пустыни, всех убьем, а медь заберем себе». По какой-то непонятной причине Тимофей скептически отнесся к его идее и настоял на разведке. Он терпеть не мог нападать с наскока, а ведь тут есть на что посмотреть.

Разноцветный песок пугал Тимофея до дрожи, он никогда такого не видел. Желтый, красный, черный и тот самый, зеленовато-синий. Он покрывает здесь все до самого горизонта. Вся долина испещрена круглыми дырами. Как будто прилетела сюда огромная птица и стала клевать зерно, пробивая землю железным клювом. Сотни круглых шахт покрывали долину от края до края, насколько хватало глаз. Рядом с ними стоят убогие шатры, в которых обычно живут люди пустыни, а на высоком холме — настоящая крепость, с кирпичными стенами и башнями. Именно там трудятся мастера, надсмотрщики и писцы. Там стоят плавильные печи и сложена готовая медь в слитках. На самых высоких холмах долины стоят наблюдательные вышки, сложенные из камня, и совершенно непохоже, чтобы там спали. Более того, территорию обходит наряд из трех воинов, который весело гогочет, видимо, вспоминая что-то смешное. Это не египтяне, а наемники-шарданы.

— Сколько ям! — удивился Тимофей. — Откуда они взялись?

— Они эти ямы роют, — прошептал Шамма, лежавший по соседству, — достают оттуда всю медь, а потом роют рядом.

— Глубокие эти ямы? — спросил Тимофей.

— Глубокие, — кивнул Шамма. — Десять, а то и пятнадцать человек нужно поставить одного на другого, чтобы вылезти.

— И как же они вылезают? — повернулся к нему Тимофей. — По веревкам?

— Ступени рубят, — покачал головой Шамма. — Есть еще в горе каменные норы. Они находят богатую жилу и идут за ней, пока не выберут все.

— В шахтах египтяне работают? — задал вопрос Тимофей.

— Нет, — покачал головой Шамма. — Из племен пастухов люди. Мы понимаем их речь. Амаликитяне и мадианитяне, они работают за зерно и лен. Египтяне здесь быстро дохнут.

— Мы их всех убьем, ты не против? — зло оскалился Тимофей.

— Не против, — ответил Шамма. — Они поганые идолопоклонники, убить их — благое дело. Там есть пленные, из морских разбойников. Вот их нужно освободить. Рабы камнями и палками убьют больше, чем мы железом. Пойдем! И берегись колесниц, воин. Тут их два десятка.

— Да, ты говорил уже, — поморщился Тимофей, которому происходящее решительно не нравилось. — Как ты вообще хотел взять это место?

— Ну-у… — задумчиво протянул Шамма. — Нас же много, больше, чем их. Подойдем к воротам и разнесем их топорами…

— Мы не станем сегодня нападать, — решительно прервал его Тимофей. — Глупость это, да и ваши топоры — дерьмо. Я вижу часовых на вышках, и они не спят. На башнях тоже стоят часовые. Как только мы войдем в долину, из крепости выедут колесницы и зальют нас стрелами. А потом египтяне запрутся и будут плевать нам на головы. Мы оставим половину людей под этими стенами. Отводи парней, Шамма. Мы возьмем эту крепость позже, как только будем готовы.

* * *

В то же самое время. Селение Пифо (сейчас — г. Делфи). Фокида.

Тягучее бесконечное время, каким и бывает зима, принесло Феано лишь горе и предчувствие скорой беды. Она в который раз убедилась, что великие играют ей, словно куклой. Она даже не догадывалась, что можно ненавидеть настолько сильно. Царица Креуса, которая чувств своих не давала прочесть никому, долго лелеяла эту ненависть, пока не нашла возможность нанести удар. Феано только здесь поняла, что влипла. Провели ее как ребенка. И Креуса, и Электра, которая относилась к ней теперь с презрением, тут же лишив своей дружбы. Она просто воспользовалась ей, чтобы свершить свою месть. Она врала, врала, улыбаясь в лицо, пока не пришла сюда. Здесь ей врать больше не нужно. Феано попробовала объяснить царевичу Оресту, зачем приехала, но потерпела неудачу. У этих двоих были свои планы, а наивная простушка с Кипра очень вовремя привезла им целую гору серебра, так нужного для войны.

Феано не в первый уже раз стояла на коленях перед жертвенником Великой Матери и шептала, забывая утирать слезы, текущие по лицу.

— Владычица! За что караешь меня? Неужели я достойна подобной участи? Да, я дочь деревенского кузнеца, я черноногая, и я спала на тростнике вместо мягкой постели! Я не росла в змеином логове, как они, и мне никогда не понять их. Почему они могут лгать в лицо, хвалить твои волосы и платье, но при этом готовы обречь тебя на смерть? Как они спят по ночам, делая такое? Я тоже бываю гадкой стервой, но по сравнению с ними я просто дитя. У меня ведь какая-никакая совесть есть, а они просто попользовались мной, как матросы шлюхой в порту пользуются. Креуса ела со мной за одним столом, я рассказывала сказки ее детям… А она… Я ведь прилюдно мужа ее поклялась от позора спасти, а она в благодарность сеть паучью сплела, чтобы меня погубить. Креуса ведь точно знала, куда пойдет Электра. Она пойдет убивать свою мать и отчима. Ее саму волнует только месть, ее брата — трон, а на меня им обоим плевать. Мою казну Орест забрал обманом, чтобы нанять себе воинов. Я попросила его поклясться, что он возьмет Родос этой весной, но он лишь рассмеялся в ответ. Сказал, что обещал это сделать когда-нибудь, а не прямо сейчас. Глупый мальчишка! Ограбил меня до нитки и думает, что ему это сойдет с рук. Или все-таки сойдет? Это ведь мой позор, а не его. Как я появлюсь в Энгоми, нарушив клятву, которую дала тебе? Денег, что люди собрали, больше нет, моя месть не исполнена… В любом случае, если Родос не будет взят, мне на Кипр не вернуться! Все так, как царица Креуса и задумала. Не простила мне, тварь злопамятная, что я подвинуть ее хотела. Убыло бы с нее, что ли?

Феано всхлипнула и обняла каменный жертвенник, рядом с которым теперь проводила почти все время. Она боялась до дрожи, и у нее для этого были все основания.

— Я же знаю, что дальше случится, Владычица. Мальчишка Орест не знает, а я знаю. В Микенах нас уже ждут. Креуса предупредила царя. А раз так, то мне конец. Эгисф этого щенка глупого разобьет, а меня прирежет, и в своем праве будет. Или, что еще хуже, связанную, как овцу, в Энгоми отправит, и господина нашего опозорит этим. А если Орест победит, то, получается, это я верного слугу ванакса погубила! Мне государь такое нипочем не простит. И зачем я пошла на это? Дура! Как есть дура! Я не говорила никому, Владычица, а тебе скажу. Хотела я услугу великую господину нашему оказать, и милость его в ответ получить. Чтобы он мое желание выполнил. Счастья женского хочу! Замуж хочу! За человека достойного, которого почитать буду, и которому детей рожу. Одна жена хочу ему быть. Чем я хуже Нефрет? Да я за один такой взгляд, который на нее муж бросает, все на свете отдать готова. На меня ведь никто так не смотрел! Никогда! Ни Агамемнон, ни Менелай. Даже господин наш натешился вволю и отставил от себя. Отослать решил подальше, чтобы жена его поедом не ела.

Феано перевела дух и зашептала снова, вглядываюсь в корявую каменную фигурку, стоявшую перед ней.

— Кому рассказать, так не поверит никто! Я не хочу второй женой к царю идти. Я ведь тогда и года не протяну, меня Креуса со свету сживет. Или дымом жаровни отравит, или со скалы сбросит, или яду поднесет. Завидует, гадина, красоте моей. И в Египет я тоже не хочу. Думала, там жизнь будет богатая и беззаботная. Знай себе, расчесывай волосы, наряжайся и служанок по щекам бей. Не жизнь, а лепешка с медом. А она ведь совсем не такая, жизнь царицы. Мне Асия, сука лживая, много чего о Египте рассказала. В Доме Уединения война идет день и ночь. Царицы и наложницы травят друг друга напропалую, оговаривают. Каждая свое дитя толкает к трону, и на этом пути готова убивать без разбора. Там, в Черной Земле, чужаки за грязь почитаются. И я там как грязь была бы. Я же не умею так, как они… Это ведь родиться нужно в царской семье, чтобы с молоком матери всю эту мерзость впитать. Возвысил меня господин, а я, как была служанкой, так служанкой и осталась. Научилась только важный вид делать, платья дорогие носить и есть медленно, как будто неголодная. Даже если голодная. Не вынести мне такой жизни, нипочем не вынести. Так и умерла бы без ласки, без теплого бока рядом, одна на этом свете, и чужая всем. Даже сына своего видеть не смогла бы. А теперь все еще хуже стало. Если Электре рассказали здесь, кто ее сестру погубил, тогда мне и вовсе конец. С чего бы она на меня волком смотреть начала? Сразу, как пришли сюда, словно подменили ее. Или она с самого начала знала все и притворялась? Она тоже ведь во дворце росла, тварь лицемерная… Что же это получается, она в лицо улыбалась, косы мне плела, а сама привела сюда, как овцу под нож? Да что же они все за люди такие? Или это наказание твое, Богиня, за то зло, что я сама совершила? Великая жрица вещала в Храме про воздаяние за грехи, так это оно самое и есть! Пощади, Владычица, не хотела я смерти царевны Ифигении! Я тебе жертвы небывалые принесу-у-у…

Феано заплакала навзрыд, размазывая слезы по щекам. Ее колотило от страха, хотя пока что никто ей не угрожал. Напротив, с ней вели себя отчужденно-любезно. Да только она, хоть и простушка, но кое-что соображает, а потому будущее свое видела коротким и безрадостным. А убежать отсюда невозможно никак. Догонят вмиг. Корабли на берегу сохнут, а горные заставы стерегут дороги от лихих людей. И собственная охрана ее вся как на подбор, из троянцев, ближних людей царицы Креусы. Не понять, то ли защищают они ее, то ли сторожат. Феано в ловушке, только сама не понимает почему. Хотели бы убить, уже давно убили бы. И от непонимания того, что происходит, ей еще страшнее становится.

Феано, у которой закончились слезы, повернулась к старухе-жрице, что стояла неподалеку и смотрела на нее с жалостью.

— Помоги, матушка! Яви волю богини. Я же знаю, ты можешь.

— Пойдем со мной, дитя, — кивнула жрица. — Ты давно сюда ходишь. Владычица видит тебя. И жертвы твои ей угодны.

Старуха пошла к Касталийскому ручью, что журчал неподалеку, и сбросила наземь хитон. Тощее, дряблое тело с вислыми грудями тут же покрылось гусиной кожей на холодном ветру, но жрица мужественно омылась в священной воде и оделась вновь. Немыслимо служить Богине, будучи нечистой. Она повернулась к Феано и поманила ее за собой. Пещера, где творится таинство, прямо здесь, в склоне священной горы Парнас.

Жутковатая полутьма заставила Феано зажмуриться. Она поморгала, привыкая к ней, и понемногу очертания святилища стали проступать из сумрака. Жрица сидела в десяти шагах от нее, глубоко вдыхая. С каждым вдохом ее взор туманился, а в глазах появлялась что-то страшное, неземное, потустороннее.

— Спрашивай! — чужим, хриплым голосом произнесла жрица.

— Скажи, Владычица, — торопливо сказала Феано, — смогу ли я выбраться из той пропасти, куда толкнули меня? Как спастись мне?

Жрица запрокинула голову, заскрежетала зубами и завращала глазами, как безумная. Из ее тощей груди вырвался свист, и она заговорила, выплевывая отдельные слова.

— Тот, кто грязен, станет чист… Тот, кто низок, станет высок… Тот, кто пойдет на закат, окажется на восходе… Тот, чье железное сердце ты расплавишь в жертвеннике Великой Матери… Только он спасет…

— Ничего не понимаю, — в ужасе прошептала Феано, но все уже закончилось. Пифию два жреца увели, взяв под руки, а ее саму выпроводили вон.

Деревушка Пифо, где и жил царь Строфий со своей семьей, стояла в трех стадиях от этого места. Горстка убогих лачуг, где жило две сотни человек, опротивела Феано до невозможности, но сделать ничего нельзя. Раньше весны ей отсюда не вырваться.

— Тот, кто грязен, окажется чист, — повторяла она без остановки. — Тот, кто низок, станет высок. Тот, кто пойдет на закат, окажется на восходе. Тот, чье железное сердце я расплавлю в жертвеннике Великой Матери. Только он спасет.

Пифии всегда выражались туманно, и Феано не могла разгадать эту загадку, как ни билась. Хоть и казалось это пророчество безумием, но она поверила в него сразу и навсегда. У нее была для этого веская причина: она очень хотела жить. Девушка сунула руку за пазуху и достала оттуда изящный бронзовый кинжальчик, размером с ладонь. Хищное лезвие выглядит точь-в-точь как птичье перо, а навершие рукояти — как женская голова с клювом. Феано молилась перед отъездом в храме Немезиды, и после яркой вспышки услышала звон у своих ног. Сама Приходящая ночью бросила ей перо из своего крыла, благословляя на священную месть. Теперь Феано должна или исполнить волю богини, или убить себя этим кинжалом. Выбора у нее нет.

Глава 6

Год 3 от основания храма. Месяц двенадцатый, Ванактерион, когда после праведных трудов должно славить царя царей и победы его. Энгоми.

Зима на Кипре — это, конечно, отсутствующим здесь курам на смех. Днем по ощущениям — градусов восемнадцать, а ночью — не ниже десяти. Небольшого очага и порции гороховой каши на ужин вполне достаточно, чтобы согреть лачугу, стоящую в Нижнем городе. Помещения здесь крохотные, и даже в богатых домах спальни делают по восемь квадратов. Толстые стены, крошечные окна и тепло прижавшихся друг к другу человеческих тел помогают пережить лютую стужу, каковой ее считают местные. А еще в декабре тут идут дожди, оживляя русла рек, что большую часть времени стоят сухими, и наполняя водяные цистерны, которые я приказал строить, где только возможно. Без таких запасов влаги мелким городам побережья летом придет конец. У них ведь нет собственной реки, в которой вода не иссякает круглый год.

Зимой тут скучно, а потому я повелел устроить несколько праздников: Новый год, посвященный рождению нового Солнца, День Великой Матери, приходящийся на восьмое марта, и День Защитника, который мистическим образом совпал с двадцать третьим февраля. Я ведь тот еще юморист, сам с себя хохочу. Никто моего тонкого троллинга, естественно, не понял, но идея всем понравилась. Потому как каждый праздник у нас — это песни, пляски полуодетых женщин и скачки на ипподроме, где уже вовсю делают ставки. Люди тут безмерно азартны, и сделать с этим ничего нельзя.

А еще я решил довести до ума идею, которую выносил за время своего творческого отпуска на Родосе. Гелиограф. Совершенно рабочая штука при нашем уровне инсоляции. На полсотни километров он будет здесь бить уверенно, при очень ярком солнце — на все сто.

— Интересно, за сколько сообщение из Олинфа в Энгоми дойдет? — бормотал я, вглядываясь в карту. — Олинф… побережье, одна башня… Гора Афон… Лемнос… Лесбос… Хиос… Самос… Лерос… Кос… Родос… Да провались он! Потом море… Нужны башни на побережье… Талава, будь она неладна, и еще один городок — мечта логопеда, Кувалапашша. Это же Фетхие, если мне память не изменяет. Ах, какую баранину я там когда-то ел! Потом нужна целая цепь башен по берегам Лукки и Тархунтассы… Вот до этого мыса южнее Аланьи. Тут до Кипра совсем недалеко, гелиограф добьет точно. Кирения — самая северная точка острова. А от Кирении до Энгоми и вовсе рукой подать.

Я почесал затылок и обхватил голову руками.

— Угарит — ерунда, можно будет с гор в ясную погоду сигнал послать. Но вот с Сицилией как быть? — вздохнул я. — Это же ведь по всему побережью Пелопоннеса идти нужно. А потом острова Одиссея, пиратская Керкира, за ней островок Отони. Там уже можно залив Отранто пересечь лучом света. М-да-а… Задачка! И ведь куда ни плюнь, в Родос попадешь. Не объехать его и не обойти. Как же мне эту бабку зловредную уконтропупить? Что-то на Феано невелика надежда. Не ее это уровень. Если она с мятежной микенской знатью решила связаться, то конец девчонке. Нипочем не выберется. Эгисф уже войско собирает, дорогих гостей ждет…

— Па! — Ил теребил меня за пояс. — Пойдем солнышко ловить. Тебя все ждут!

— Пойдем, сын, — кивнул я.

Нам пришлось задержаться, потому что во дворце было не протолкнуться от богатого бабья. Я ведь совсем забыл. У нас сегодня важнейшее мероприятие: дегустация мыла, производство которого я поставил на поток. Разодетые в разноцветные тряпки женщины передают друг другу пробники, макают руки в чаши, намыливают их и потом нюхают с самым глубокомысленным видом. Хороводит здесь, как ни странно, египтянка Нефрет, до этого в светской жизни незамеченная. Египтяне — патологические чистюли, а их парфюмерному производству не одна тысяча лет. Они регулярно моются и удаляют волосы с тела. Даже их женщины стригутся налысо, закрывая макушку париком. Их жрецы заходят еще дальше. Они сбривают брови и выщипывают ресницы. Бр-р…

Нефрет, недовольно скривившая кукольное личико, отставила вдруг кусок мыла, который нюхала до этого и застрекотала что-то, упоминая названия трав, большую часть которых я даже не слышал. Вавилонянин, который был безмерно ревнив к своему ремеслу, сегодня выглядел непривычно. Представьте себе статую, которая носила бы следующее название: Недоверчивая обида непонятого творца, переходящая в робкий, подобострастный восторг. Это и был бы вавилонский парфюмер, полный тезка ассирийского царя-живодера. В руках он держит деревянную дощечку, на которой раскатан слой мокрой глины. И он ловит каждое слово Нефрет, лихо тыкая в нее палочкой. Конспектирует, видимо.

Египтянка по-прежнему одевалась так, как привыкла на родине. Белое облегающее платье из тонкого, как будто пожеванного льна, достающее до щиколоток, и цветная шаль, покрывающая плечи. Платье, в отличие от ахейцев, на египтянках всегда сидит в обтяжку, а потому выпуклый животик намекал на скорое прибавление в их семействе. А еще у нее густо подведенные глаза, чего у нас не делают. Узкие, детские на вид ладони выкрашены хной, а холеные, никогда не знавшие труда пальчики мнут тугую плоть ароматного бруска. У нас нелегко иметь такие руки, как у нее, с тонкими аристократическими запястьями. Невозможно это при наличии ручных мельниц. Тут простые женщины день и ночь трут зерно, отчего у них предплечья, как у молотобойца, а толщине запястья позавидует гоплит. Издалека видать, когда знатная дама идет. Даже если одежду сменить, люди поймут, кто стоит перед ними. Бледное лицо, которое бережно прячут от палящего солнца, и тонкие руки с длинными ухоженными ногтями — вот самый верный маркер твоего социального статуса.

Следующий кусок мыла Нефрет милостиво одобрила и пустила по кругу, чтобы его понюхали и другие знатные дамы, которые смотрели на нее, как дети на фокусника со шляпой. Египтяне, с их культурой, уходящей во тьму веков, на берегах Великого моря считаются непостижимыми существами, которым ведомы все тайны мира. И привычки их сильно отличались от всех остальных. Надо сказать, если греки были довольно чистоплотны, то ханаанеи ввиду объективного дефицита воды на родине пахли весьма специфически. Плескаться в море у них как-то не принято, а личные купальни могли иметь только цари и высшая знать.

— Па! — потянул меня за руку Ил.

— Пойдем, — шепотом ответил я, радуясь, что остался незамеченным. Я так давно не видел человеческих лиц в своем дворце. Только спины.

Акрополь Энгоми — самая высокая точка в этой местности, а если одну башню сделать выше остальных, то разместить на ней гелиограф проще простого. Кроме одного момента: дорого очень. Полированное бронзовое зеркало стоит немало, но оно сильно уступает по качеству передачи сигнала зеркалу серебряному. Овца стоит сикль серебра, и я даже не представляю, как доверить цену немалой отары простому человеку. Святых тут нет, и заповедь «не укради» еще не так прочно вошла в массы, хотя жрецы Морского бога и Великой матери стараются вовсю.

— Вижу! — раздался восторженный вопль Абариса. — Вижу, государь!

Он ведь не зря орет. Настроить передачу сигнала не могли очень долго. Месяц туда-сюда гоняли всадников, корректируя установку зеркала. Зато теперь его заделали намертво, нацелив точно на станцию приема.

— Па! — толкнул меня Ил. — Солнышко мигает.

— Б…о…г…и…д…а…х…р…а…н…я…т…г…о…с…у…д…а…р…я… — расшифровал я моргание зеркала, отстоявшего от нас на два дня пути, и хмыкнул. — Прогиб засчитан.

— Так и передать, государь? — преданно уставился на меня бывший матрос Диокл, который после ранения под Талавой в гребцы больше не годился. Золотой браслет взамен того, что отобрали люди Хепы, мне пришлось подарить ему заново.

— Передай им, — махнул я рукой, — что каждый получит премию в десять драхм.

— Десять драхм! — завистливо вздохнул Диокл и начал спешно дергать ручку, опускающую ставень.

— П…р…е…м…н…о…г…о…б…л…а…г…о…д…а…р…н…ы, — прочитал я, когда пришел ответ, — в…е…л…и…к…и…й…г…о…с…у…д…а…р…ь.

— Истинное чудо, — прошептал Абарис. — Это же теперь можно с самим Ла-Китоном связаться!

— Даже с Микенами и Троей, — повернулся я к нему, и мой легат превратился в соляной столп.

— Великие боги! — схватился он за голову. — Да что же вы делаете с нами! Я, государь, жил себе в Дардане, рыбу с отцом ловил. И не думал даже, что можно с другим городом, до которого два дня идти, вот так запросто поболтать! Это ж теперь, если враг нападет, мы узнаем тут же!

— Вроде бы так и было задумано, — кивнул я. — Но только если погода солнечная, как сегодня. Пойдем, обмоем это дело. Глинтвейн будешь?

— Это еще что такое? — подозрительно посмотрел на меня Абарис.

— Пойдем, — поманил я его. — Тебе понравится. Для зимы — самое то, что надо. Подогретое вино, мед и травы.

— Скажи, государь, а в Пер-Рамзес можно так сообщение передать? — глядя на меня наивным детских взором, спросил Абарис.

— Да хоть в Иерихон, — отмахнулся я. Кстати, а что это я вдруг о нем вспомнил…

* * *

В то же самое время. Область Атики, земля богини Хатхор.

Нетхетер, колесничие — воинская элита египтян, и справиться с ними не так-то легко. В Черной Земле порядки другие. Это не Микены, где и лошади, и повозки — собственность царя. Египтянин на войну собирает себя сам, а потому происходит из богатой семьи, которая может купить и коней, и все снаряжение. К такой службе воин готовится с детства, и к пятнадцати годам умеет править лошадьми и стрелять с немыслимой скоростью, несясь на полном ходу.

Тимофей размышлял, как ему поступить, целый день, после чего полез копаться в хурджунах, заботливо собранных для него еще в Энгоми. Он и не думал, что для войны столько всего придумали. Ведь когда он в свой первый поход пошел, ни пилумов не было, ни глиняных шаров с маслом, ни камнеметов. И такой вот дряни, вызывающей отвращение у любого честного воина, не было тоже. Тимофей брезгливо взял в пальцы острый четырехгранный шип, который, как ни брось, упадет острием вверх. Царь Эней почему-то называл его чеснок, но почему он его так называл, афинянин так и не понял. Да ему и плевать, чеснок так чеснок. Главное, что эта дрянь остановит колесницы, два десятка которых изрядно измочалят их воинство. Если выедут на ровную местность, то искусные возницы и лучники принесут много бед даже их немалому войску.

— Вот ведь дерьмо! — скривился воин, отбрасывая жуткую снасть в сторону. — Вот это возьму. А вдруг получится…

Три деревянных шара на веревке, которые назывались боло, понравились ему куда больше. А для его затеи, смелой до безумия, это оружие подходило идеально. Тимофей зловеще улыбнулся и подбросил шары на ладони, а когда Шамма удивленно посмотрел на него, спросил.

— Пращники хорошие есть?

— Обижаешь, — недоуменно глядя на него, ответил Шамма. — Я мальчишкой только с пращой и игрался. У нас ведь других игр и вовсе нет. В племени иври все умеют камни метать.

— Тогда мы возьмем крепость еще до полудня, — усмехнулся Тимофей, — и людей потеряем совсем немного. Я тебе обещаю. Отбери полусотню самых резвых и полусотню самых метких.

Огромная луна, нависающая над Землей богини Хатхор, заливала изрытую колодцами равнину своим ледяным светом. Горстка воинов, самых худых и быстроногих, шла скорым шагом, огибая старые выработки, брошенные еще столетия назад. Воины береглись. Неровен час, упадешь в заброшенную шахту, изломаешься весь в костяное крошево и помрешь там же. Многие шахты наполовину засыпаны песком от времени, а кое-какие, стоявшие на пути ветра, могли быть засыпаны дополна. Медная долина огромна. Час идти с севера на юг и два часа с запада на восток. Египтяне находили богатое место и вырабатывали его до конца, а потом переносили свои шурфы в другую сторону. Там же разбивали и лагерь, там же ставили вышки из тесаного камня, сложенного без раствора.В каждой такой вышке сидело три-четыре лучника, которые должны зажечь сигнальный огонь в случае опасности.

До крепости осталось каких-то пять стадий, и воинов, которые особенно не скрывались, наконец-то заметили. На ближайшей башне загомонили, забегали, и совсем скоро на ней загорелся огонь, который в течение каких-то пары минут разошелся кругом. Все башни загорелись, а на стене крепости засуетились часовые, передавая тревогу вниз. Трое шарданов, обходивших лагерь, залезли на камень и попытались увидеть хоть что-то в ночной синеве, но у них ничего не вышло. Было темно, а луна лишь подсвечивала какие-то неясные тени, пляшущие вдалеке. Шарданы плюнули и потрусили в сторону ворот. Они не дураки, биться втроем против большого отряда.

Ворота крепости скрипнули, и воины иври совсем не по-воински припустили назад, откуда пришли. Луна уже спряталась до следующей ночи, а восток окрасился розовым багрянцем рассвета. Он еще не прогнал тьму, но прогонит вот-вот. Черная мгла уже стала серой, и налетчиков заметили со стен. Там закричали что-то, показывая пальцами, а потом из ворот одна за другой выкатились колесницы.

Нетхетер — краса египетской армии. Они порой даже носят доспехи — кожаные рубахи, обшитые бронзовыми пластинами, но только не здесь. Сюда, на край света, такие богачи не попадают. Тут колесничие носят проклеенный панцирь из льна и плотный парик на кожаной основе. Для стрелы этого вполне достаточно, а под копья они попадают нечасто.

Колесничие выстроились в цепочку и поскакали вперед, туда, где сломя голову удирали от них какие-то голодранцы в легких хитонах и с короткими копьями. Какие-то разбойники решили ограбить царские рудники и теперь поплатятся за это. Возницы гикнули, подгоняя коней, а лучники наложили стрелу, слегка натянув тетиву. Сейчас они выскочат на простор и перебьют наглецов. Главное — не дать им уйти в скалы, которые разбросаны тут и там в полнейшем беспорядке. А еще важно — не сойти с дороги, которая петляет между глубокими шурфами и огромными валунами, растущими прямо из оранжево-красного песка. Уйдешь в сторону, и можешь налететь колесом на камень, отчего тонкий деревянный обод лопнет тут же. Или провалиться в заброшенную шахту, что еще хуже. Колесничие знают тут все. И где нужно ехать в затылок друг другу, и где, выйдя на широкий простор, можно без опаски рассыпаться в цепь, загоняя беглецов, словно газелей. Они это делали не раз.

Пятерка разбойников нырнула в скалы, и египтяне разочарованно вздохнули. Но потом, как по волшебству, в двух сотнях шагов увидели еще троих и припустили за ними. Беглецы то скрывались в скалах, то появлялись вновь, изумляя привычных ко всему воинов фараона своей нечеловеческой быстротой и выносливостью. Египтянин нипочем не отличит одного бродягу-хапиру от другого. Ему и в голову не могло прийти, что всё это разные люди, которые бегут со всей мочи, передавая эстафету следующему. Ушли не все. Двоих догнала стрела, пущенная в спину. Они не успели скрыться в изъеденной ветром твердыне гор.

Скоро появится узкий проход, за которым долина становится широкой и плоской, как стол. Там беглецам-хапиру не скрыться нипочем. Возницы свистнули и слегка придержали коней. Нет нужды палить их до времени. Там, на просторе, даже неспешная рысь превратит охоту на человека в легкую прогулку. Но вот когда они миновали скальный проход, они испытали немалое удивление. Сотни воинов, выстроившиеся дугой, которые никуда не убегали. Лучники трусами не были. Они гикнули, взбодрив коней, и пустили первые стрелы. Они не сомневались, что расстреляют эту толпу с безопасного расстояния и уйдут тем же путем. Им нужно предупредить гарнизон в крепости.

Привычка их подвела. Они приблизились к строю щитоносцев на тридцать шагов, чтобы лениво проскакать мимо, выпуская стрелу за стрелой. Но тут вдруг вперед вышли крепкие парни, которые раскручивали какие-то непонятные веревки. Этих парней были десятки, и обрывки веревок, где грузом служили камни, одновременно полетели вперед и упали, спутав ноги коней. Множество этих чудных снарядов пролетело мимо, но даже одного такого хватало, чтобы лошадь была обездвижена. Колесничие убили нескольких наглецов, но их самих снесли шквалом камней и стрел. Стрелы вязли в плотной ткани доспеха, но вот камни… Камни били наповал. Они ломали руки и ребра. Они разбивали головы. И не было от них спасения. Колесничие ушли бы, но кони лишь жалобно ржали, не в силах сделать ни шага вперед. Воины фараона сроду не попали бы в такую дурацкую ловушку, но они никогда не встречались ни с чем подобным. Впрочем, пятеро возниц все же умудрились обрезать путы под шквалом камней и стрел, сбросили наземь тело товарища и сорвались с места в карьер. Они вернутся той же дорогой, петляющей между скал.

Дикий лошадиный визг, столкнувшиеся колесницы, вставшие на дыбы обезумевшие кони — вот что ждало счастливчиков, улизнувших из коварной западни. Первый возница, который встал с земли покачиваясь, двинулся к своей упряжке. Лошади отбежали в сторону и теперь дрожали, подняв передние копыта. Хрупкая, почти невесомая повозка лежала на боку, а лопнувшее по ободу колесо грустно крутилось, лишая колесничего малейшей надежды на спасение. Воин, что шел, прихрамывая, с воплем остановился. Он поднял подошву и с изумлением вытащил из стопы странный четырехгранный шип, который вонзился в нее. Впрочем, удивлялся он недолго. Камень, прилетевший ему в голову, прервал его размышления. Тут ведь тоже была засада.

Воины на стене огласили долину радостными воплями. Нубийцы, шарданы и египтяне сегодня будут праздновать вместе. Вместе с ними радовались писцы и плавильщики, плотники и угольщики, надсмотрщики и каменотесы. Крепость Хатхор — это небольшой городок, где живет множество самых разных мастеров, без которых это место мертво. У них был повод для радости. Колесничие возвращались с блестящей победой.

Плясал от счастья и сам господин сеш мау, старший писец рудника. Он радовался как ребенок, позабыв про свой великий чин. Да, из двадцати колесниц вернулось всего одиннадцать, но зато они вели за собой не меньше двух сотен пленных хапиру, связанных за шеи, их ослов и повозки, нагруженные припасами. Небывалое что-то! Такое, о чем не стыдно написать донесение самому господину имири-мау-нэ-сут, великому и благородному Начальнику царских рудников. А там, глядишь, и до самого чати дойдет, и он вознаградит слуг Великого Дома по достоинству.

— Открывайте ворота! — крикнул старший писец, когда колесницы остановились недалеко от стены.

Лица воинов фараона укутаны платками. Так делают всегда, когда злой пустынный ветер бросает в глаза тучи мелкого песка. Их одежда и парики в пыли и крови, видно, нелегко далась им эта победа. Возницы и колесничие тумаками отправили пленных вперед, а сами взяли под уздцы ослов. Понурая толпа хапиру, закутанных в пропыленные плащи, потянулась в сторону ворот, вставая на колени в десяти шагах от них. А вот нагруженные повозки, укрытые кожами, воины фараона уже подкатили к самым воротам.

— Не вздумайте тащить в крепость этот разбойный сброд! — крикнул господин сеш мау, но осекся, увидев округлившиеся глаза младшего писца, который почтительно обратился к нему.

— Тут что-то не так, господин! У колесничих на лицах платки, а ведь ветра сейчас почти нет. Зачем бы им прятать лица? И доспехи… Они же в крови, а воины идут как ни в чем не бывало. Их с убитых сняли…

— Проклятье! — прошептал господин сеш мау, глаза которого тоже усмотрели некоторые странности, и завизжал. — Это враги! Ворота закрыть! Закрыть!

Он опоздал. Те из хапиру, что подошли к стене, уже сбросили веревки с шей. Они расхватали копья и круглые щиты, лежавшие в повозке и укрытые каким-то тряпьем и мешками. Остальные уже бежали вслед за ними, вооружаясь на ходу. Даже те, кто притворялся колесничими. Немногочисленную стражу у ворот смели в одно мгновение. Одного зарубили, второму размозжили голову, а третьего ткнули в переносицу медным краем щита и попросту затоптали. Первым в ворота крепости вбежал громила с перекошенным от ярости лицом и с длинным мечом в руке. Под плащом его сверкал бронзой чешуйчатый доспех. Вслед за ним в крепость вломился неимоверно широкий в плечах коротышка с окладистой бородой. Он помахивал шипастой булавой и хищно смотрел на мечущихся в панике египтян. Громила крикнул что-то, и если бы господин сеш мау знал этот варварский язык, он услышал бы следующее:

— Главк! Пивной ты кувшин! Если мне в лицо опять прилетят чужие мозги, я тебя своей рукой зарублю! Нет, хуже! Лишу половины добычи!

— Да ладно тебе, Тимофей! Вечно ты из-за ерунды злишься.

— Стена щитов! — заревел громила. — Ворота держать, пока остальные не подойдут! Убить тут всех!

Глава 7

Год 4 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1172 года до н.э. Энгоми.

Я все-таки решил вывести ткацкое производство с территории дворца, но встретил яростное сопротивление собственной жены, которая этим самым производством руководила. Подумав, я отступил. Дворец — он ведь словно живой организм, и многие поколения царей точно не были идиотами, раз именно так обустраивали свою жизнь. Сотни служанок не только ткали, но и готовили, носили воду, убирали, вязали носки и свитера, и делали еще кучу самых разных дел. Например, ублажали своих царей, если были молоды и красивы. Эта часть моей жизни тоже оказалась в цепких руках Креусы, которая теперь сама присылала мне рабынь на ночь. Делала она это так тонко, что я ни имен, ни лиц их запомнить не успевал. Мимо меня пролетал какой-то дикий калейдоскоп из разнокалиберного бабья, привезенного со всех концов света, от Сардинии до Нубии. Они просто делали свое дело и уходили, склонившись до земли и пятясь назад. Они даже не смели поднять глаза. Да-да, моя жена опять ждет ребенка, а второй Феано в своем дворце она точно не потерпит. Тяжко ей сейчас. Тут нет такого понятия, как токсикоз первой половины беременности. Понятия нет, а токсикоз есть. И еще какой…

— Все вон! — сказал я, войдя в ее покои, и служанки брызнули во все стороны, оставив нас наедине.

— Зачем ты пришел, господин мой? — спросила бледная, как мел Креуса, которая похудела и осунулась до того, что на лице одни глаза остались. — Ты не должен видеть меня такой. Не смотри, прошу!

— Глупенькая, — поцеловал я ее. — Неужели ты думаешь, что я разменяю мать своих детей на очередную смазливую мордашку? Ты думаешь, я забыл, что ты для нас всех сделала?

— Я сейчас нехороша, — заплакала она, закрыв лицо руками. — Я лежу колодой, и меня мутит день и ночь. Ну почему так? Почему любая рыбачка может работать до самого последнего дня, смеяться, хлопотать по дому, а потом родить под кустом, встать и просто пойти дальше? Почему мне дети даются такими муками? Моя матушка дюжину родила, и у нее никогда не бывало такого.

Я сел рядом, обнял ее за плечи и прошептал на ухо.

— Хочешь, я научу тебя ткать такое покрывало, которое ты сама не сможешь сделать ни за что?

— Что ты сделаешь? Ты научишь ткать? Меня? — Креуса так удивилась, что даже плакать перестала. И по-моему, ее даже перестало тошнить. Она смотрела на меня расширенными глазами, а потом вспомнила. — Как тогда носки, да?

— Да, — кивнул я. — Слушай! Когда делаешь толстое полотно из шерстяной или льняной пряжи, то в него можно вплетать короткие нити. Они привязываются к основе узелками и потом обрезаются ножиком. Вот таким!

И я протянул ей небольшой кинжал с крючком на конце.

— Эта нить называется ворс, а в месте, которое можно закрыть пальцем, будет десяток узелков. Такой ковер согреет тебя в самую лютую стужу. Повесь его на стену, и он сохранит тепло в доме.

— Я, кажется, поняла-а… — прошептала Креуса, которая уже позабыла о своей немощи. — А если нити будут разноцветные, то ведь можно любой узор сделать. Господин мой! Неужто тебя и Великая Мать благословила тоже?

— Я пойду? — лукаво улыбнулся я, похлопав ее по пышному бедру. — Не скучай, царица. И пожалуйста, умерь свой любовный пыл. Пусть твои рабыни приходят в мою спальню три раза в неделю. А лучше пока два. Ты меня совсем заездила

— Алуна! Гания! — закричала моя жена. — Одеваться! И супа горячего подайте!

— Лапша! — стукнул я себя по лбу, уже выйдя в коридор. — Совсем забыл про лапшу. Ладно, в следующий раз скажу.

Заседание Царского совета сегодня проходило в расширенном составе. Египтянин Анхер, который койне уже вполне освоил, использовал свой устрашающий акцент только на стройке вместе с палкой. Он изъяснялся понятно, и имен египетских богов всуе больше не употреблял. Он теперь вообще мало напоминал настоящего египтянина. Умение умножать в столбик и знание истинного значения числа пи поселили в его душе изрядный скепсис. Да и боги египетские в моей земле не имели власти, навсегда изменив этого парня. По слухам, он даже волосы начал отращивать, и того же потребовал от своей жены. По какой-то непонятной причине лысые женщины ему теперь не нравились. Впрочем, если посмотреть, с кого именно он изваял статую Великой Матери, то становилось понятно, почему Нефрет с такой искренней радостью провожала в порту свою лучшую подругу Феано. Есть все-таки в женской дружбе нечто загадочное, недоступное моему пониманию.

Глиняный макет будущего города обступили самые уважаемые люди Энгоми. Купцы, писцы и военачальники. Они спорили, тыча пальцами в идеально прямые кварталы и в площади с храмами, которые стояли на пересечении улиц. Когда я вошел, все дружно поклонились, даже Ил, который на совете присутствовал всегда. Мальчишка постоянно тянул руку, чтобы потрогать что-нибудь, но тут же отдергивал ее назад, встретившись с чьим-нибудь укоризненным взглядом.

— Государь, — обратился ко мне Рапану. — Рынок за стеной расположили. Нехорошо это. Налетят разбойники с моря, ограбят. Купцы просят площади у храмов под торговлю отдать.

— Да ни за что! Кто за вами убирать будет? — взвился градоначальник Энгоми, носивший гордое звание эпарха. Его недавно пришлось назначить, потому что хозяйство разрасталось не по дням, а по часам, а нити водопроводов тянулись все дальше и дальше, к самым окраинам. Следить за всем этим было просто некому.

— Торговцы сами… э-э-э… уберут, — несмело возразил Рапану и сам застеснялся настолько наивного вранья.

Эпарх хмыкнул и отвернулся. Этот раунд остался за ним. А мне пришла в голову неожиданная идея. Я ведь был в Риме и помню форум Траяна, первый в истории торговый центр.

— Вот этого квартала не будет, — сказал я, показывая на север города, недалеко от порта. — Здесь будет рынок.

— Места мало, господин, — поморщился Рапану. — Город растет.

— Построим в три этажа, — отрезал я. — И все купеческие кварталы соберем вокруг него. Делайте лавки на первых этажах своих домов.

— О-ох! — одномоментно выдохнули купцы, ослепленные неслыханными перспективами. А я скромно добавил.

— Ваша помощь не понадобится, почтенные. Казна построит рынок сама. Где эконом?

— Я здесь, господин.

Низенький писец, один из уцелевших при погроме столицы бандами «живущих на кораблях», управлял огромным дворцовым хозяйством, включая мои имения, стада и сады. Должность его называлась ойокономос, но мне это было выговаривать лень, и он смирился.

— Возьмешь в свое ведение.

Тот молча поклонился до самой земли и застыл в таком положении. Не может подняться, сволочь. Боится, что я увижу его счастливую улыбку. Он уже прикинул, сколько соберет с купцов за право занять лучшие места. Испорчу-ка ему настроение. Петросян я или где.

— Когда сделаете план каждого этажа, покажете мне. Я определю начальную цену каждой лавки. А потом места будут проданы с аукциона на срок в пять лет.

Бинго! Мой эконом сначала побледнел, потом покраснел, а потом его физиономия приняла красивый зеленоватый оттенок. Как хорошо, однако, когда не ошибаешься в людях. Купцы нахмурились тоже. Они-таки надеялись пропетлять, сунув увесистый кошель кому надо.

Мне надо! Мне суйте! — так и хотелось мне крикнуть им в лицо, но я благоразумно промолчал. — Император Веспасиан брал ведь взятки вместо своих чиновников, а я чем хуже. У меня тоже задница, а не бюджет. Я строю город и огромные корабли, которые непонятно когда еще начнут давать прибыль. У меня на носу война и торговое эмбарго в отношении Египта, и оно неизвестно чем закончится.

— Нет, ребятки, — пробурчал я по-русски. — Легко жить хотите. Я вас выпотрошу.

— А мясной рынок? — поднял голос Рапану. — А рыба? А зелень?

— За стену! — отрезал я. — Бойни на десять стадий от пригорода отнести. Кто из мясников загадит реку отходами, повиснет на кресте. И выселите, наконец, из столицы всех кожевенников… Где мы пришлых сидонцев размещаем?

— В Кирении, господин, — напомнил эконом.

— Вот в Кирению и выселите, — милостиво кивнул я. — Пусть эту вонь сидонцы нюхают. Когда ветер с севера, во дворце дышать нечем.

— А мы под кожевенников целый квартал отвели, — растерянно переглянулись вельможи.

— Который? — спросил я.

— Вот этот! — показали мне кусочек города на отшибе.

— Мы там построим термы, — решительно ответил я, а когда ощутил на себе два десятка непонимающих взглядов, пояснил. — Купальни с холодной и горячей водой, с бассейнами и комнатами отдыха.

— Дорого получится, государь, — непонимающе смотрел на меня диойкет.

— Так это и не сейчас, — горестно вздохнул я, мечтая о баньке из сруба. — Просто оставьте местечко. Лет через пять вернемся к этому разговору.

Стоп! А почему это я должен мечтать о бане? У меня что, дерева нет? Печь я не сложу, не умею, но мне и простого очага хватит. По-черному банька тоже очень даже ничего. Бывал как-то в такой в Сибири. Дальше высокое собрание пошло где-то за пределами моего сознания. Я мечтал о бане и дубовом венике, и на лице моем блуждала идиотская улыбка.

Пара тысяч рабочих рук, работавших за еду, придала стройке совершенно неслыханный темп. Я прилюдно поклялся, что отпущу пленных, как только будут закончены стены, и даже небольшую награду дам. Ошалевшие от таких перспектив люди старались изо всех сил. И сидонцы, и тирцы, и библосцы, и даже горстка уцелевших пеласгов из-под Газы… Впрочем, нет, этих бандитов пришлось распять. Отмороженные оказались на всю голову. А держать по стражнику на каждого такого заключенного экономически неэффективно. У ханаанеев семьи есть, их дома ждут. А этим терять совсем нечего. Не люди, волки лютые. Привыкли кровь лить как водицу. Вот поэтому у нас мужчин в плен практически не берут, ибо содержать нерентабельно. До вершин рабовладения времен Катона Старшего мы еще не скоро дойдем.

Огромные десятитонные блоки, что легли в основание стены, сменили блоки вдвое меньшие, а потом, на самом верху, их сменят камни весом до тонны. Нет нужды такую тяжесть на высоту волочь. Робкие намеки окружающих на тему: а почему бы не построить стены из сырцового кирпича, как все нормальные цари, я отмел с негодованием. Недолгая неразбериха в Ассирии подходит к концу, и они очень скоро выйдут на авансцену. Выйдут вместе со своими таранами и маленькими кирками, которые несет в ручной клади каждый воин. Они кирпичную стену разберут на раз.

А наш главный строитель снова потерялся. Во время вынужденного отпуска на Родосе я вспомнил про такую штуку, как полиспаст и римский подъемный кран со ступальным колесом, рассказал ему о них, и он снова забухал. Слабоваты нервишки оказались у парня. Непробиваемая корка воспитания правоверного египтянина уже давно лопнула с треском, но у него все еще случался культурный шок. Он никак не мог поверить, что два блока уменьшают необходимое усилие почти в два раза, а четыре блока — еще больше. Он сделал модель, проверил и пропал. Только горький плач Нефрет, проклинающей своего непутевого мужа-пьяницу, сигнализировал всему южному кварталу, что господин Великий строитель все еще жив и даже частично здоров. Просто пока не совсем пригоден к работе. Думаю подшутить над ним со всей свойственной мне искрометностью. Как только Анхер выйдет из сумрака, расскажу ему, что усилие может передаваться через два ступальных колеса. Вот весело будет.

— Куда теперь, государь? — почтительно спросил Сосруко, видя, что я застыл на месте, пока мой конь объедал какой-то куст, опрометчиво свесившийся из-за забора.

— В храм Наказующей, — сказал я, и Сосруко оживился не на шутку.

Он что-то сказал на своем гортанном наречии родственникам, ехавшим за мной, и те оживленно загомонили. Я так и не смог разгадать эту загадку. Еще совсем недавно они на выстрел к этому храму боялись подойти, а теперь их оттуда за уши не вытащить. И возвращались они оттуда веселые, даже песни пели. А ведь ничего нового не произошло. Разве что еще один перегонный аппарат мой алхимик получил. Мне жена и Кассандра весь мозг пробили, требовали ароматных масел и притираний. Интересно, какая может быть связь между новым аламбиком у игромана-вавилонянина и хорошим настроением у моей охраны? Решительно не понимаю. Они у меня в употреблении ароматов не замечены.

Зачем я еду в храм Немезиды? Сегодня в порт пришел корабль с зерном такого качества, то его целиком забрали для нужд дворца. А это значит, что агент-сидонец смог найти общий язык с премьер-министром Египта. У меня в подвале есть небольшая комнатка с дырой, ведущей в соседнее помещение. Я послушаю разговор. Не к лицу самому царю беседовать с простым купцом и ставить ему задачи. Пусть Кассандра этим занимается. Но услышать я это хочу своими ушами. Дело слишком важно для того, чтобы отдать его кому-то.

— Говори, Магон, — услышал я голос свояченицы, слегка искаженный эхом, блуждающим по камням кладки.

— Ваше поручение исполнено, госпожа, — раздался подобострастный голос. — Господин чати поверил мне. Он повелел мне стать глазами и ушами во дворце государя.

— Неплохо, — милостиво ответила Кассандра. — Пока ты можешь рассказать ему все, что увидишь и услышишь. Нам нечего скрывать. Даже про весенний поход под Трою.

— Великий царь покинет Энгоми вместе с войском? — деловито спросил купец.

— Да, — ответила Кассандра. — У нас мир с соседями, а флот будет бороздить море и топить всех подряд. Особенно тех, кто поплывет в Египет, не получив патент в казначействе Энгоми.

— Чати просто сойдет с ума от злости, — с едва сдерживаемым восторгом произнес Магон.

— Ты должен будешь сказать им следующее, купец, — чеканным голосом ответила Кассандра. — Весной, когда взойдут Семь Сестер, корабли Алассии не повезут медь в Черную Землю, потому что визирь Та запретил им это. Ванакс Эней скорбит о нарушенной дружбе со своим царственным братом, сыном Ра, но признает право Египта торговать с тем, с кем ему угодно.А право царя Энея брать силой любой корабль в море, ибо он сын Морского бога, и визирь Черной Земли ему не указ.

— И кому я должен буду сказать об этом, госпожа? — уныло спросил Магон.

— Кому-то из царедворцев-ааму, своих земляков, — ответила Кассандра. — При дворе много вельмож-ханнанеев. Великий дом покровительствует им.

— Чати просто сойдет с ума от злости, — снова сказал Магон, но в это раз в его голосе никакого восторга слышно не было.

— Но скажешь ты это только в том случае, — успокоила его Кассандра, — если вдруг увидишь, что в Египте стало не хватать меди. По любой причине, понял? По любой!

— Да, госпожа, — уверенно ответил Магон. — Все исполню, как приказали. Меди сейчас мало, но ее везут с Синая в Фиванские мастерские. О перебоях я не слышал, но племена пастухов-шасу частенько шалят на караванных путях. Если что-то такое случится, я все сделаю.

— Ты получишь сорок талантов меди на продажу, — ответила Кассандра. — И не криви лицо, купец! Скромность пристала тому, кто приносит жертвы Гермесу Агорейосу.

Слушать дальше я не стал. Дело рискованное, но если Тимофей отработает свою часть программы, визирь-чати окажется на растяжке. И тогда мы возьмем его за горло. Синайская добыча не покрывает их потребностей даже две трети, и качество этого металла низкое. Мышьяка слишком много, из него не сделать хорошего оружия. Мы и так их придавим, лишив железа, меди Кипра и дерева Ханаана. Но если после начала навигации остановить поступление меди вообще, это будет чертовски красиво. Они должны будут умерить спесь и начать договариваться. А у меня уже такой список пожеланий, что никакого папируса не хватит.

Я шел быстрым шагом в сторону лаборатории мастера Син-аххе-эриба, а войдя, остановился, словно громом пораженный. Вавилонянин валяется на полу, пьяный в слюни, и испускает носом необыкновенно затейливые мелодии. Моя охрана пьет прямо из кувшина какой-то продукт со странно знакомым запахом. А вот тот аламбик, в котором кое-кто должен был перегонять нефть, сиротливо стоит в дальнем углу, никому не нужный. На полу валяются пустые кувшины из-под вина и куски мыла, а на потухшей жаровне стоит котел с растопленным салом. Причем его явно топили не один раз. Жидкая фракция аккуратно слита в чашу, а в котле осталась лишь плотная белая масса. Я посмотрел на пребывающего в нирване парфюмера, вздохнул, глядя на смущенных кобанцев, и сказал, пристально рассматривая твердый жир на своем пальце:

— Палок бы всыпать дураку, но ведь он сделал стеарин. Или это не стеарин… Я не знаю, что это. Я же не химик. Но из этого совершенно точно можно делать свечи. Сосруко! Поднять, разбудить, похмелить, не калечить! Он мне еще пригодится.

Глава 8

Год 4 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1172 года до н. э, самый его конец. Запад страны Атики. Земля богини Хатхор. (в настоящее время — местность Серабит-эль-Хадим. Синай)

Они шли небыстро, и причина этому была проста. Дорога от рудников запада через Синай — это целая цепь башен и небольших крепостей, охранявших источники воды. Тимофей, воины иври и пара сотен рабов, которых они освободили, вырезали там всех до последнего человека. Башни попросту разваливали кирками, а в крепостях рубили ворота и врывались внутрь. Здесь, в пустыне, гарнизоны по двадцать-тридцать разноплеменных наемников — шарданов. Им нипочем не удержать такую толпу.

Сотни людей — что-то неслыханное для этих мест. Чтобы пересечь пустыню, нужно потратить дюжину дней. И все это время приходится поить и кормить десятки ослов и лошадей. Люди могут работать голодные, а животные нет. Они для этого слишком слабы. Вот потому-то Тимофей приказал выгрести все запасы на разоренном руднике, забить весь лишний скот, включая раненых лошадей, а на оставшихся колесницах провести загонную охоту. В отряде нашлось несколько младших сыновей знатных отцов, что могли управляться с ними. Мясо газелей, старых ослов, раненых коней, коз и овец порезали на ломти и высушили над огнем. Именно оно и взятые в крепости зерно и финики, питало войско в пути.

— А тут египтяне работают, — шепнул Тимофей, когда они с Шаммой снова пошли на разведку, с ночи расположившись на вершине горы.

— Тут все по-другому, — буркнул Шамма. — Сюда люди приходят, добывают бирюзу и медь, а потом уходят. Постоянно тут живет только горстка солдат и жрецы демоницы Хатхор, да и те меняются. Здесь просто невыносимо.

— Они что, сюда приходят на время? — заинтересовался Тимофей.

— Да, — кивнул Шамма. — Летом здесь жить невозможно. Люди мицраим приходят сюда, когда спадает жара, и когда начинают лить дожди. И они уходят, когда дожди еще идут, а ручьи и колодцы полны. Поэтому их так много, и они трудятся от зари до зари. Им нужно быстро заготовить медь и уйти, пока есть вода, и не началась жара.

— Им идти в Фивы не меньше месяца, — прикинул Тимофей.

— Шесть недель, — покачал головой Шамма. — А то и все восемь. Не забывай, что идет караван с грузом, идут рабочие и писцы. Они не могучие воины, как ты. Все эти люди плетутся от источника до источника. Они останавливаются за день три-четыре раза, чтобы напоить ослов и набрать воды.

— Так это что получается? — Тимофей поднял на товарища восторженный взгляд.

— Это значит, что они вот-вот пойдут домой, — усмехнулся Шамма. — Я же тебе говорил, я вырос в этих местах. Я привел тебя ко времени, и мне неохота самому собирать медь по всему лагерю. Я хочу забрать ее вместе с корзинами и ослами.

— Сколько с ними воинов? — жадно спросил Тимофей.

— Обычно идет три сотни, — ответил Шамма. — Рабочих еще тысяча, мастеров и писцов сотня. Но они не бойцы. Сейчас, я думаю, воинов идет больше. Уж больно жизнь стала беспокойная.

Ждать оказалось очень тяжело. То, что египтяне скоро уйдут, было видно невооруженным глазом, но последние два дня в лагере Тимофея кормили только ослов и лошадей. Еда подошла к концу, а последние кусочки сухого мяса уже не ели, а просто держали во рту, пока они не растворятся. Если бы не финики, привычная еда людей пустыни, воины уже давно бы с голоду подохли. А так — пять штук на брата, и ни в чем себе не отказывай. Но к назначенному дню закончились и они. Почему не напали раньше? Да потому что колесниц у этих египтян не было, одна пехота, а штурмом крепость не взять. Стоит она высоко, и дорога к ней ведет крутая. Перестреляют, пока дойдешь до ворот. Скрытно подобраться к крепости не выйдет, стража на вышках бдит. А про осаду даже говорить смешно. Какая осада без еды? Вот так вот Тимофей, который высох до того, что на нем болтался доспех, и решил ждать до последнего, чтобы напасть на караван в пути. Благо удобные для засады места — это единственное, чего имелось в избытке в этой проклятой земле.

Пару дней спустя египтяне все-таки тронулись в путь. Гигантский караван из полутора тысяч человек и такого же количества ослов брел на северо-запад, по старой дороге. Она поначалу ведет через горы, а потом вдоль берега моря Ретту, оставляя горы по правую руку. Там их могли и корабли встретить. Но такого уже давно не бывало, по большей части караван гнали пешком до самых Фив, где их ждали в царских мастерских. Поезд растянулся цепочкой на тысячи локтей, и к концу дня люди уже едва могли передвигать ноги, даже воины. Уж больно утомителен путь по горам, а ведь на каждой стоянке нужно распрячь ослов, чтобы напоить. Лучники несли свое оружие, забросив его на спину, а то и, по примеру копьеносцев, клали на ближайшую телегу. Только кажется, что щит и колчан стрел не так тяжелы. Пройди с ними полдня, и они оттянут плечи, а то и натрут их до крови.

Впереди идет сильный отряд. Воины начеку. Они осматривают скалы, что окружают дорогу, боясь пропустить засаду. Такой же отряд идет позади. Рабочие, мастера, писцы и груз тащатся между ними. До предела уставшие люди едва переставляют ноги. Они хотят есть, хотят пить и спать. А еще они хотят увидеть свои семьи, проклиная тот день, когда господин имир пер, надсмотрщик за имуществом в их септе, указал именно на них. Крестьян не спрашивают, хотят ли они идти куда-то. Им приказывают, и они идут, как было заведено тысячи лет назад. Им не платят, как воинам, они работают за еду.

Тимофей и Шамма выбрали горный перевал, один из многих здесь. Он был удобен, здесь легко устроить камнепад. Афинянин все рассчитал точно. У него намного больше воинов, а крестьяне-рудокопы ему не помеха. Ему плевать на них, но воины, писцы и мастера-плавильщики должны быть истреблены. Таков приказ господина, и он исполнит его со всем тщанием.

— Зажигай костер, — велел Тимофей, когда караван втянулся в узкий горный проход.

Дым взлетел к небесам, давая команду тем, кто стоит впереди. Огромные валуны покатились вниз, прямо на головы передового отряда, а на скалах поднялись сотни людей, которые одновременно взмахнули пращой, только что служившей им поясом. Тучи камней полетели вниз, убивая и калеча несчастных египтян.

Крестьяне кинулись под защиту скал, бросив животных и груз. А воины, спешно натягивая тетиву на лук, начали понемногу отвечать. Щитоносцы сгрудились в небольшие группы, пытаясь закрыть лучников, но получалось у них скверно. Уж слишком сильно растянулся караван.

Египтян избивали камнями, почти не получая ответа, и даже афиняне бросали камни вниз, правда, без особого успеха. Руке человека нипочем не сравниться с пращой. Египтяне пока держались, но сколько ударов вынесет дерево щита? Не так-то и много. И вот уже первый из них лопнул вдоль, обнажив тело хозяина. Без щита воин не продержался и десяти вдохов, удар в грудь свалил его наземь. Его товарищи сделали шаг и сомкнули ряды, но все уже было предрешено. Воины фараона падали один за другим. Тимофей наблюдал, выжидая момент для атаки. Незачем терять людей понапрасну.

— Бей! — заревел Тимофей, и сотни людей потекли вниз, прямо на окровавленных египтян, упрямо выставивших копья.

Он скатился с горы и снес щитом сразу двоих. А утробное уханье Главка и тошнотворный хруст кости позади означали, что возвращаться и добивать уже нет нужды. Выставить строй у него не вышло, но волны нападающих попросту смели жидкие цепочки египтян, которые пытались продать свою жизнь подороже.

— Скалы обыскать! — орал Тимофей. — Убить всех!

* * *

Два месяца спустя. Месяц Хонсу, время Перет. Март 1172 года до новой эры. Пер-Рамзес.

Время Перет на исходе, но Земля Возлюбленная цветет, густо покрытая сочной зеленью. Люди радуются и поют, глядя на наливающееся зерно в полях, а сиятельный Та, чати Верхнего и Нижнего царства, господин Шести Домов, трясся, словно лист акации на ветру. Он отлично понимал, зачем его позвал к себе сын Ра, и знал, что ничего хорошего ему эта встреча не сулит. Ему уже неделю как доложили, что синайские рудники разгромлены, и все это время сиятельный чати думал, как бы ему выпутаться из этой дикой ситуации. То, что Господин Неба, Могучий бык и прочая, прочая, прочая узнает об этом, он не сомневался ни на одно мгновение. Рамзес III ведь не витающий в облаках Эхнатон и не Тутанхамон, его уродец-сын, за которого правили жрецы. Новая династия молода и зубаста. Она еще не успела выродиться. А все почему? Да потому что нет крови государей в матери фараона. Царица Тия-Меренисе не сестра была своему супругу, как предписывает обычай. А жаль! Еще бы три-четыре поколения, и священная кровь превратилась в мутное пиво. Кровосмесительные браки быстро делают из потомков победителей убогих калек, послушных своим вельможам. А тут на трон сел муж, полный сил, умный и хваткий.

— На мою голову, — уныло пробурчал Та.

Он никогда не тратил время на сожаления, иначе не занял бы своего места. Но даже его изворотливый разум пасовал перед свалившейся на него невыполнимой задачей. Он бы усмотрел в происходящем какую-то изощренную ловушку, но ведь это он сам прогнал купца Рапану. Кто же мог подумать, что дерзость царька Алассии превысит все возможное разумение. Он был просто обязан прислать дары, чтобы смягчить гнев главного вельможи повелителя мира. А вместо этого он посмел продать всю свою медь вавилонянам и собрался уходить на войну. У сиятельного Та в голове не укладывалось, как такое возможно. Какая может быть война, если не решен вопрос с медью и деревом для Страны Возлюбленной? Как он вообще посмел пренебречь священными интересами Египта!

Разодетый напыщенный слуга приоткрыл дверь личных покоев царя и, увидев чати, склонился, скроив самое умильное выражение на своей круглой физиономии. Он жестами и поклонами показал: заходите, мол, великий господин, ждут вас.

Та зашел в покои фараона и распростерся ниц. Он мог ограничиться глубоким поклоном, но чутье кричало ему об опасности. Один неверный шаг, и ему конец. Господин Неба мог и в изгнание отправить. Вот поэтому он даже не стал смотреть на повелителя, устремив покорный взгляд на каменные плиты пола. Он видит лишь украшенные золотом сандалии и мускулистые, лишенные волос голени.

— Да живёт Гор, могучий бык, любимец Маат, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Ра, владыка Обеих земель, — проговорил чати положенное приветствие.

Дело дрянь. В покоях царя нет никого, даже охраны, а это значит, что разговор пойдет по душам, без лишних церемоний. Впрочем, его проклятых слуг ааму здесь тоже нет, и это дает определенную надежду. Сейчас будет избиение и, если бы оно прошло на глазах этих бородачей, заполонивших дворец, жизнь визиря Верхнего и Нижнего Египта была бы кончена.

— Встань, Та, — услышал чати усталый голос государя. — Рассказывай.

— У нас наблюдаются некоторые проблемы с медью, о сын Ра, — произнес чати, стараясь, чтобы голос его не дрожал. — Но они поправимы. Мы восстановим добычу.

— А почему ты не хочешь перекрыть потери медью Кипра? — послышался насмешливый голос фараона. Грустная это была насмешка, а под ней угадывалась клокочущая ярость.

Он и это знает! — чати пробил пот. — Ну конечно, его виночерпии-ааму доложили вести, пришедшие из родного Сидона и Библа. Какой позор! Повелитель мира боится принять кубок с вином из рук знатного египтянина и привечает всякую бородатую шваль.

— Медь с Кипра скоро прибудет в положенном объеме, о сын Ра, — спокойно ответил визирь. — Сейчас море штормит, и купцы Алассии сидят в порту. Как только море откроет свои пути, корабли пойдут в Страну Возлюбленную так, как шли всегда.

— Странно, — протянул фараон. — Мне говорили другое. Я слышал, что царю Алассии запретили входить в наши воды, пока он не выполнит ряд условий. И по слухам, он их выполнять не собирается. Ты, наверное, думал запугать его. Скажи, а ты никогда не думал, как можно запугать того, кто вылез из какой-то никому неизвестной дыры и за пару лет подмял под себя Великое море?

— Он был в плену, величайший, — попробовал возразить чати. — Он опозорен.

— Я слышал, на берегах Лукки теперь живут только скорпионы, — насмешливо ответил Рамзес. — Он неплохо отомстил за свой позор. Города уцелели, но все остальное Эней разорил. И он даже не нарушил свою клятву при этом. Царица Родоса еще правит, но я готов поспорить, что и она скоро умрет. Подними глаза!

Резкий окрик застал чати врасплох, и он вздрогнул. Посмотреть в глаза разъяренному фараону? Да он умрет от страха, как только увидит бушующую там бездну. Тем не менее, голову он поднял и уставился прямо на бороду повелителя, напоминающую кошачий хвост, приклеенный к подбородку.Поднять взгляд выше он не посмел.

— Давай поспорим, — ледяным тоном произнес Рамзес, — что царица Родоса не проживет и года. И что смерть ее будет крайне неприятной. Такой, чтобы ни одна сволочь на побережье Великой Зелени не посмела усомниться в том, что царь Алассии отдает свои долги. И он опять не нарушит свою клятву. Будем спорить, Та?

— Как прикажет господин… — промямлил чати. — Не нужно, господин… Я полностью согласен с великим Гором, любимцем Маат.

— Жаль! — совершенно искренне ответил фараон. — А я хотел поспорить на твою голову. Согласен, значит. А раз ты согласен, то как ты мог выставить ему такие требования?

— У меня выбора не было, о сын Ра, — хмуро ответил чати. — Он не дает нам меди и железа. А потом забрал лес Ханаана. Мы не можем воевать с ним. Он перетопит наши корабли. А боевые корабли Сидона и Библа он или сжег, или захватил.

— Убить его ты не смог, — продолжил Рамзес. — Потом ты заплатил Поликсо, чтобы его убила она. Но она провела тебя, как последнего дурня, и взяла с него выкуп. Ты натравил на Кипр сидонцев, но его жена расколотила их вдребезги. Скажи, Та, почему я еще разговариваю с тобой, а не бросил тебя крокодилам, как простого разбойника? Клянусь, разбойники приносят мне меньше бед.

— Я все исправлю, о Могучий Бык, любимец Маат… — залепетал визирь.

— Ты дурак! Дурак! — заревел фараон. — Жрецы правят за меня югом страны. Южнее Фив уже нет моей власти! Великий жрец Амона Рамсеснахт каждый год выбивает из меня новые пожалования. Знаешь, сколько крестьян я пообещал отдать своему погребальному храму? Шестьдесят тысяч! Шестьдесят, понимаешь! И только тогда у моего величества будет посмертие, достойное сына Ра. Они делают меня беднее водоноса, и мне скоро уже не на что будет собрать армию! Пока бог Хапи благоволит нам, и разлив умерен. Хвала ему! А что случится, если страну поразит голод? Сколько лет не разливался Нил при царе Мернептахе? Три года?

— Четыре, о Господин Неба, — посмел ответить чати.

— Если такой голод повторится снова, нам конец! — ледяным тоном произнес фараон. — Мой бог-отец, Сеннахт, да будет добрым его посмертие, смирил смуту в стране и принес мир. Но смута может повториться, а казна будет пуста. А знаешь, почему она пуста?

— Такова воля богов, — прошептал Та.

— Наверное, — невесело усмехнулся фараон. — Раз у меня такие слуги. Последний караван шел в Фивы! В Фивы, понимаешь ты! Это город, где правит не мой наместник, а великий жрец Амона. И именно его жителей перебили проклятые хапиру! Что стоит Рамсеснахту заявить на ступенях храма, что царь стал слаб и не может защитить своих людей! А если вдруг умрет священный бык Апис? Нет знамения хуже! Ведь это значит, что Великий Дом стал неугоден богам. Тогда восстанет весь Египет, как было уже не раз. А ведь мы только что успокоили страну, смирив мятежи и разгромив северян.

— Мы покараем налетчиков! — произнес Та, но царь не стал даже орать на него, просто посмотрел-ка на полоумного.

Ни о каком большом походе сейчас и речи быть не могло. И куда? За Иордан? Нет лучше способа потратить последнее, чем гоняясь за пастухами по пустыне.

— Страх наказания лишил тебя разума, Та, — устало произнес Рамзес. — Говорить с тобой сегодня невозможно. Я всегда ценил тебя за ум и преданность, но ты стал глупее стражника-нубийца. Может, боги наслали на тебя безумие? Ты недооценил врага. А точнее, сделал врагом того, кого нужно было сделать другом.

— Я готов передать свой пост тому, на кого укажет мой господин, — твердо ответил Та. — Я скорблю, что не оправдал его надежд. Прошу только не повергать меня позору и отпустить в имение. Я не покину его до конца жизни.

— Ну уж не-ет, — медленно покачал головой Рамзес. — Хочешь отсидеться в своем дворце под Мемфисом? Ты очень богат, Та. Ты хочешь пить вино, обжираться и ласкать своих наложниц, пока я буду исправлять твои ошибки? Так ты хочешь со мной поступить? Не бывать этому! Ты сам распутаешь этот поганый клубок. Именно ты, а не кто-то другой. Ты должен вновь заслужить мою милость.

— Тогда нам нужно договариваться, — упрямо взглянул на своего царя Та.

— Ну так иди и договаривайся, проклятый дурак! — заорал Рамзес. — Верни мое дерево, медь и железо! Потому что, если у меня не будет оружия, уже через пару лет мы не сможем отбить большое нападение ливийцев! Племя мешвеш сметет нас.

— Почему ливийцев, господин? — прошептал ничего не понимающий чати, а фараон вместо ответа подошел к низкому резному столику, взял там что-то и в ярости запустил в него.

Громкий звон металла, упавшего на каменные плиты пола. Что это? Наконечник! Прекрасный наконечник копья, сделанный из железа Сифноса. Та очень хорошо знал такие наконечники. Он сам закупал их. Неужели хорошее оружие появится у людей пустыни? Много хорошего оружия. Впервые в жизни чати Та стало дурно. Словно ледяная рука сжала его сердце, на краткий миг лишив дыхания.

— Я все сделаю, господин мой, — чати слышал свой голос откуда-то издалека. — Я все исправлю… Мы отомстим потом…

Глава 9

Год 4 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Энгоми.

Весна пришла вместе с несметными стаями аистов, журавлей и ласточек, летящих на север после зимовки. Я как-то никогда не задумывался раньше о таких вещах. Ну, летят себе и летят. Но вот я только сейчас осознал, сколько же их… Совершенно чудовищное количество птицы движется на север, туда, где почти нет людей. Где они живут вольготно, занимая свое законное место в лесах и в поймах рек. Огромный, совершенно непролазный бор раскинулся от Атлантики до Камчатки, и весь он принадлежит им.

Мое водохранилище сразу же стало пользоваться повышенным вниманием пернатых гостей. Они всегда отдыхали на этой реке, оставляя кровавую дань хозяевам. Но теперь, когда водная гладь раскинулась на тысячи шагов, уткам здесь полное раздолье. Кряквы, зимовавшие на Кипре, улетают на север, а на их место прилетают чирки, предпочитающие в холодное время года озера Африки. Несметное количество дичи вывело на охоту крестьян, горожан и даже воинов. Каждому хочется полакомиться мясцом после зимы, когда запасы зерна и соленой рыбы подходят к концу. Дикая птица жесткая и не особенно вкусная, но и такое уплетают за милую душу, потому как брюхо прилипло к позвоночнику.

— А-а-а! — это Абарис вылетел из парной, что стояла на берегу, пробежал по мосткам и бросился в довольно холодную еще воду.

— Хорошо? — спросил я его, сидя в предбаннике, где для нас накрыли стол. Мой легат уже узнал и что такое парная, и что такое веничек (у нас тут растут вечнозеленые дубы).

— Хорошо, — ответил он, фыркая, как буйвол.

— Тогда чего хмурый такой? — удивился я. — Банька же! Радоваться надо.

— Утки! — с тоской протянул Абарис. — У нас тоже сейчас утки летят, государь. Я мальцом вот так по камышам с палкой лазил. Как будто вчера это было.

— Скоро увидишь родные края, — хмыкнул я.

— И что останется от Дардана, государь, после того, как я его увижу? — невесело произнес он.

— Что ты предлагаешь? — лениво спросил я его, с аппетитом поедая тонкую пшеничную лепешку, в которую повар вложил рубленое мясо и зелень. Здешний лук и чеснок — плохая замена перцу, и поэтому вместо тако, которое было задумано, получилось не совсем тако. Точнее, совсем не тако. Хотя все равно вкусно.

— Договориться хочу, — упрямо засопел Абарис. — Дардан — родная ведь нам земля.

— Договаривайся сам, — ответил я ему, некультурно облизывая пальцы, измазанные в мясном соке. — Мне не к лицу с ними договариваться. Пусть выдают зачинщиков, а я их сошлю… э-э-э… на Кипр сошлю. Будут здесь жить, под надзором.

— Спасибо, государь! — Абарис выдохнул с облегчением. — Родня ведь. Друзья…

— Таких друзей… — скривился я, но поговорку продолжать не стал. Все равно тут музеев еще нет. — Поехали домой!

Я передвигаюсь на коне, а Абарис — на колеснице, с которой управляется не в пример хуже, чем я. Он не из родовой воинской знати, просто невероятно здоровый и свирепый мужик. У меня много таких, которым ничего не светило в прошлой жизни. Именно они и занимают все важные посты, пока аристократы из мелких княжеств Малой Азии и Ахайи моей службой брезгуют, но зато надувают щеки и устраивают войны, напоминающие по масштабу драку на сельской дискотеке. Новые люди ненавидят родовую знать, родовая знать презирает выскочек, а мне хорошо. Я развожу тех и других, устанавливая баланс между группировками.

У нас теперь появился еще один повод для взаимной ненависти: столб. Точнее, не столб, а Столб. Каменный обелиск высотой метров шесть, куда заносят имена тех, кто в моем государстве считается знатью. Надо было видеть лица некоторых товарищей, что приплывали в метрополию из какой-нибудь ахейской дыры, брали грамотного человека и пытались там найти свой род. Вой стоит страшный. Я даже не представлял раньше, какие люди до почета такие жадные. Я ничего лучшего не придумал и сказал, что там не все знатные роды указаны, а лишь заслуженные из знатных. И все стало только хуже. Столбовые смотрят свысока на потомственных, а потомственные утверждают, что те, чьи имена на столбе написаны — это выслужившаяся чернь. И что им, настоящей белой кости, никакие столбы не надобны. Они и так от богов происходят чуть ли не напрямую. Впрочем, это не мешает им интриговать и лезть мне в глаза, чтобы и их имя на том столбе оказалось. Потому как семейные легенды — это всего лишь легенды, а Столб — вот он, у Храма Великой Матери стоит. М-да… Заварил я кашу. А, с другой стороны, пока что лучше стимула для моей новоявленной элиты просто нет. Они наизнанку выворачиваются, чтобы выслужиться.

Водяное колесо крутится день и ночь, наполняя городской акведук. Зимой его даже останавливать приходится, а сейчас запустили вновь. Мерное журчание воды, текущей в город из рукотворного озера, натолкнуло меня еще на одну неожиданную мысль. Карп! Тут не водится карп. А если быть точным, сазан. Римляне разводили рыбу около легионных стоянок, а это водохранилище — лучшее место для него. Закажу! Вот поплыву через неделю в Трою и попрошу привезти десяток сазанчиков. Мину серебра дам, и мне притащат его купцы, везущие олово с северного побережья Черного моря.

— Парус, государь! — ткнул рукой в горизонт Абарис, когда мы уже подъезжали к городу.

Парус — это хорошо. Я жду одного человека, и он точно готов рискнуть и выйти в море в начале марта. Еще бы, он ведь пришел за своей долей, а она немалая.

* * *

Одиссей стоял под сенью недостроенного храма Великой Матери, задрав голову и без стеснения открыв рот. Царь Итаки и прочих островов разглядывал пятиметровую статую, которую еще не закрыли куполом, и не мог оторвать глаз. Я торчал рядом и скромно улыбался в усы. Вот ради таких моментов и стоит жить. Чтобы увидеть ошеломленное лицо человека, для которого даже расписанная рисунками стена — чудо.

Каменной бабе, собранной из нескольких кусков паросского мрамора, до шедевров Фидия и Праксителя было, откровенно говоря, как до неба. Она сидела, положив руки на колени, и весьма напоминала египетские истуканы, грубоватые, но величественные и внушающие трепет. А может, это и правильно. Эта Великая Мать, хоть и была похожа на Феано, но ни единой вольной мысли не допускала, подавляя молящихся своим величием. Кто знает, что было бы, если бы на этом месте сидела застывшая в камне хохотушка. Несерьезно как-то. А так улыбка Сфинкса на лице прекрасной женщины даже меня пробирает не на шутку, что уж говорить об Одиссее, который приплыл из таких мест, где из красивого и величественного имеется только закат.

— Так вот почему боги тебе благоволят! — оторвался, наконец, от созерцания статуи Одиссей и посмотрел на меня как-то по-новому, словно не узнавая.

— Я почитаю их, а они помогают мне, — усмехнулся я. — Все честно. Я почтил Великую Мать, и она сделала так, что даже моя жена разбила сидонцев.

— Да, я слышал, — почесал мохнатый загривок Одиссей. — Тут у вас какие-то чудеса происходят. Я через Парос и Наксос плыл. Они вроде бы откололись в том году, но теперь жди их владык с подарками. Скоро на пузе приползут и сделают вид, что ничего не было. И я тебе совет дам, государь. Прими их здесь, чтобы они прямо под ноги себе кучу навалили.

— В Пилос заходил? — спросил его я.

— Был там, — кивнул Одиссей. — Царь Фрасимед хвалится, что он теперь сам по себе. Ни Микенам, ни Энгоми не кланяется. Людишек вокруг себя собирает, подарки дарит воинам. Представляешь, он хочет свое масло и шерсть на Сифнос везти, как раньше, но теперь намерен другую цену за них просить. Ну скажи, не дурак ли!

— Ну и сказал бы ему, — едва сдерживая смех, посоветовал я, — что можно товар в Египет отправить. Или в Библ. Или в Трою. Он же великий! Он же не кланяется никому.

— Да какое там! — махнул рукой Одиссей. — Он даже мимо Китеры не пройдет. Там архонт Ойо его уже ждет, не дождется. А у Фрасимеда и кормчих знающих нет. Ползут от острова к острову, как раньше. Мы, когда на Трою войной шли, думали, что теперь стали героями из песен аэдов. В такую даль заперлись, что о-го-го! Половина потерялась по дороге, вторая половина пошла острова грабить. Я ведь был в Трое, а все равно промахнулись, в Мисию приплыли. Если бы тамошний царь нам дорогу не показал, нипочем бы войско не довели до места. А теперь купцы из Навплиона туда за год по три раза плавают, и никто про них никаких песен не сочиняет. Теперь в Трою сходить, как будто отару овец на другое пастбище перегнать. Сильно поменялась жизнь, да-а…

Мы вышли на улицу, и он присел, поглаживая ладонью тесаные плиты дороги, выгнутой по римскому обычаю дугой. Когда зимой дожди идут, вода собирается по краям и уходит в цистерны через ливневые трубы, проложенные под землей. Когда я эту задачу ставил, у меня в запой не только Анхер ушел, а еще и почти все господа начальники работ. Кое-кто даже хотел со скалы броситься, благо язычество самоубийство не порицает. Но одумались, и теперь дороги у меня на загляденье, чистые и сухие, не в пример родному городу, где и к двадцать первому веку эту науку не осилили. Может быть, потому что над ними не стоял специальный человек и не орал, как вот этот…

— Ану, сын шелудивой ослицы! Убей тебя молния! Порази моровая язва! Да сгниют твои конечности! Да поразит твое чрево понос, бесконечный, как Великое море! Ты что творишь, тупоумный выкидыш портовой шлюхи? Ты кладешь плиты у храма или строишь хлев для своего отца? Твоя работа крива, как струя мочи у пьяного шардана! Сам бог Сет каждый раз толкает твою руку, когда ты укладываешь камни? Тогда почему ты еще ни разу не промахнулся ложкой мимо рта? Я отошлю тебя обратно в деревню, глупый фенху, и ты будешь всю жизнь любоваться на свою жену, которая так и помрет, не увидев синих бус и красивого платка! Какая жена! Ты будешь иметь овцу, потому что твоя баба уйдет к соседу, у которого водятся драхмы в кошеле. Подними свою тощую задницу, попроси прощения у Владычицы и исправь все до того, как солнце пройдет зенит! И да поможет тебе бог Котару-ва-Хасису, если до полудня ты не порадуешь своей работой Маат. Я сломаю палку о твою костлявую спину. Снять эти плиты и положить заново!

Одиссей благоговейно внимал, запоминая затейливые речевые обороты, а я представлял, как палка господина начальника работ ходит не по спине бедолаги Ану, а по спинам в оранжевых жилетах. А в конце к ним выходит римский центурион в шлеме с ярко-красным плюмажем и зачитывает указ, согласно которому по итогу строительного сезона весь Автодор моего родного города приговаривается к децимации. А начальник и замы — к торжественному распятию вдоль дороги, которую они сами и построили. Эх, мечты, мечты…

А ведь меня поразил не только тот обширный и разнообразный набор ругани, что принес в наши земли египтянин Анхер. И не то, что прораб, который является самым что ни на есть фенху, считает это слово ругательным. Вовсе нет. Человек с палкой, ханааней, поминает в одном своем загибе Великую Мать, угаритского бога ремесла Котару-ва-Хасису, Маат, символ вселенской гармонии, и египетского Сета. И это совершенно точно требует осмысления. Здешний пантеон понемногу переплетается, впитывая в себя богов других земель, и это рождает такие вот причудливые речевые конструкции. Я уже запретил пришлым поклонникам Баала душить детей, заменив их ягнятами, и они нехотя подчинились. Отдельных храмов Аштарт у нас нет тоже, а Великая Мать предписывает верность и целомудрие своей пастве. Пока результаты так себе, но ведь мочеполовых инфекций никто не отменял. Сифилиса у нас, слава богам, нет, а вот всего остального хватает. На фиг всю эту ритуальную проституцию, оставим одну любовь.

— Все война и война, — сказал я сам себе, разглядывая идеально прямую улицу, уходящую вдаль на пять стадий, до самого порта. — Когда же богами заняться? Где бы своего Гесиода взять, чтобы все эту мешанину в порядок привел. Я эту работу Гелену поручил, а он, балбес, сидит на Сифносе, смотрит на волны и истребляет мелкий рогатый скот, пытаясь предсказать будущее. Я ему его и так предскажу, без бараньей печени. Если не спаять хотя бы Кипр монолитом языка, образования и идеологии, то очень скоро мою державу разорвет на куски. Мне не нужна империя, подобная по размеру персидской. А Египет, отформатированный циклом разливов Нила, у меня не получится и так. Нет возможности осчастливить всех, но зато есть возможность возвести сияющий град на холме, куда будут стремиться лучшие, чтобы приобщиться к великому. Вот что я делаю. Я закладываю фундамент для своих потомков. Кипр — перекресток цивилизаций и торговых путей между ними. Центр науки, культуры и ремесла на ближайшие столетия. И я…

— О-о-о! — это очнулся Одиссей, увидев первый в этом мире фонтан. Он тыкал в него трясущимся пальцем и орал. — Гляди, Эней! Вода вверх течет! А как это так вышло? Вода же вниз должна течь!

Невысокий такой фонтанчик у нас на площади у порта, всего в метр высотой. Его окружает бассейн, который снабжает водой целый квартал. Да… Потешное сейчас выражение лица у эпического героя. Рассказать ему, что такое водонапорная башня? Нет, пожалуй, не стоит. Пусть верит в чудо.

От храма мы поехали верхом, и царь Итаки неумело вцепился в узду крепкой кобылки, выбранной на эту экзекуцию за флегматичный и покорный нрав. Это не лошадь, а ослик Иа, а потому даже потуги человека, впервые севшего в седло, не могли вывести ее из равновесия. Она только вздыхала горестно и шла вперед, видя, что остальные никуда не спешат.

— Хочешь, у тебя на Итаке тоже такой фонтан будет? — с самым невинным лицом спросил его я.

— Дорого очень, — нахмурился Одиссей, который уже видел и акведук, и водяные колеса, и цистерны. И он проникся не на шутку.

— Если сделаешь то, что попрошу, для тебя не останется ничего, что было бы дорого, — посмотрел я ему в глаза.

— Куда надо сплавать? — спросил Одиссей. — Дальше, чем в Сиканию?

— Раз в десять дальше, — честно признался я. — Но дело того стоит.

— Что там есть? — жадно посмотрел на меня Одиссей.

— Олово, — ответил я. — Олова там столько, что его просто выкапывают из земли. Роют ямы и достают богатую руду. Туда можно дойти посуху, до самого пролива, но это уже будет не караван купцов, а настоящий военный поход. А я даже примерно не знаю, кто там сейчас живет.

— Я успею вернуться до зимних штормов? — спросил Одиссей, который думал всю дорогу, что мы ехали до верфи.

— Думаю, нет, — честно признался я. — Зазимовать придется там.

— Мои острова разорят, — поморщился Одиссей. — Знать и так смотрит волком. Но если ты прикроешь, я согласен. За этот поход я хочу получить Керкиру. Эти сволочи не дают мне покоя. Они нападут сразу же, если узнают, что меня не будет так долго.

— Ты ее получишь, — уверил я его. — А твоей жене я дам сотню лучников. Этого должно хватить. Если случится что-то уж совсем тяжелое, они пошлют голубя, и придет подкрепление из Пилоса.

— Значит, Фрасимед уже покойник? — понимающе оскалил зубы Одиссей.

— Он поднял руку на моего судью, — с непроницаемым лицом ответил я. — И на моего родственника. Перед смертью Калхас предсказал, что Фрасимед не проживет и года. Я просто уверен, что исполнится воля богов, которые говорили его устами.

— Я слышал, что Калхас восстал из мертвых, — поежился вдруг Одиссей. — Люди видели его на островах. Бритая башка, жуткий глаз… Он теперь что, бессмертный бог?

— Конечно, — ответил я, сохраняя полнейшую серьезность. — Калхас попал на Олимп. Он стал богом правосудия. А в Пилосе, на месте его гибели, поставят храм. И здесь, в Энгоми, такой храм построят тоже. Для него уже размечают площадку.

Я не стал говорить, что судья у меня теперь не один, но так даже лучше. Калхас — это теперь не имя. Это должность и символ того, как нужно вести правосудие. Уже начал забываться склочный лысый мужик, а беспристрастный судья, не различающий крестьян и царей, навсегда остался в людской памяти. Я ведь сам это оплатил. Десяток аэдов бродит по дорогам, позвякивая моим серебром в кошелях. Их песни я выслушал сначала сам, а потом внес кое-какие идеологически выверенные коррективы. Так и рождается легенда.

— Ого! — восторженно заорал Одиссей, увидев корпус чудовищно огромного корабля, первого из той серии, которая должна будет разорить всех корабелов Великого моря.

— Да, — горделиво выпятил я грудь. — Он будет возить зерно из Египта.

— Кто будет возить зерно из Египта? — с тупым недоумением посмотрел на меня Одиссей. — Это???

— Ну да, — растерянно ответил я, а в груди моей у меня что-то сжалось от неприятного предчувствия.

— Ничего не выйдет, — помотал головой Одиссей. — Эта страсть, если ее загрузить, не пройдет восточный рукав Нила, он же мелкий. Да и у нас на море немногие гавани примут этот корабль. Уж больно здоров.

Упс! — я с тоской разглядывал неимоверное количество первосортного кедра, который пришлось стащить со всего побережья. — Не подумавши как-то… Ну, да ладно, его строить еще долго. Глубина фарватера порта Энгоми — метров восемь-десять, он пройдет спокойно. И я точно знаю, откуда этот корабль будет возить зерно. Сиракузы и Пирей — лучшие глубоководные гавани Средиземного моря. И Александрия еще, но она пока не построена… Построить, что ли? Жалко, если такой корабль впустую пропадет.

Глава 10

Год 4 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Мессения. Пилос.

Как скрыться в месте, где почти нет чужаков и где все знают всех с самого рождения. Когда в здешней деревне беременеет какая-нибудь девка, любой мальчишка укажет ее воздыхателя. Мессения — это такое захолустье, что здесь даже коз и овец узнают в лицо, хотя их все равно умудряются красть. Такой уж тут народ. И только твердыня царского дворца, построенного сотни лет назад, напоминала, что здесь бьется одно из сердец ахейского мира. Искуснейшие ткачи, гончары и медники трудились за стенами крепости, опоясавшей высоченную скалу. А умелые мастера до сих пор делают невесомые колесницы, которые можно поднять пальцем. Здесь, в Пилосе, который внезапно из одного из центров умирающего мира вдруг превратился в окраину мира нового, все еще воевали по старинке: закованные в бронзу аристократы неслись друг на друга, уставив перед собой длинное копье.

В общем, подумав как следует, Безымянный пришел к выводу, что раз скрыться здесь нельзя, то и делать этого не нужно. Напротив, надо оказаться в центре внимания и при этом остаться вне подозрений. Так жрец Наказующей стал аэдом. Сюда, в Пилос, он принес песни про здешних героев. И он теперь желанный гость везде, от крестьянской хижины до царского дворца, в ворота которого и постучал бестрепетной рукой.

Он не боялся, потому что аэды неприкосновенны. Они ходят где хотят, а тронуть их считается дурной приметой. Ведь порой только они приносят вести в селения, годами не видевшие новых лиц. Старики говорят, раньше певцы при царях жили, а не бродили по всему свету. Но теперь столько странного произошло, что десятки крепких мужиков, упорно шагающих от деревни к деревне, уже не удивляли никого. Напротив, всем это нравилось. Где еще послушаешь песнь о том, как царь Эней льва убил. Или про то, как сражались десятки царей у стен далекой Трои. Или песнь про Гелона-храбреца, что пошел со своей ватагой воевать землю египетскую, да и сложил там голову, покрыв себя бессмертной славой. Эту песнь очень в Афинах любили. Тот Гелон оттуда родом. В Спарте слушали песни про царя Менелая, а в Мессении — про Нестора, его сына Антилоха, прикрывшего своим телом старого отца, и про самого царя Фрасимеда, воевавшего честно и отважно.

— Сегодня, Баки, — назидательно сказал Безымянный мальчишке-слуге, — мы выспимся на мягкой соломе и поедим досыта.

— Угу, — радостно закивал мальчишка-египтянин лет четырнадцати, который шагал вместе с ним уже не первую неделю. Тощий, костлявый паренек уже вполне освоился за пределами Черной Земли, и особенных подозрений ни у кого не вызывал. И акцент его никому уха не резал. Тут в каждой долине свой говор был.

— Кто такие и чего надо? — выглянул со стены заспанный стражник.

— Аэд я, — с достоинством ответил Безымянный. — Зовут Демодок. Хожу по селениям, пою песни и рассказываю сказки. Я знаю хвалебную песнь про великого царя Нестора, доблестный воин. Впусти меня, и ты ее услышишь.

— Аэд! — обрадовался стражник. — Вот ведь здорово! У нас тут такая тоска… Пойду, десятнику скажу.

Ворота открылись совсем скоро, и Безымянный с любопытством оглянулся по сторонам. Пилос похож на Микены, только немногим поменьше. Вон торчит портик мегарона, где царь пирует со своими гекветами. Там множество комнат, где тысячи женщин чешут шерсть, прядут и ткут. Там хранилища зерна и масла. Там же устроены расписанные картинами ванные комнаты, где цари и царицы совершают свои омовения. К стенам крепости лепятся десятки зданий поменьше. Здесь и кузни, и мастерские камнерезов, знаменитых на весь ахейский мир. И ювелиры, и колесники. Колесницы хранят тоже здесь.

Две тысячи рабынь, вольные мастера, полсотни писцов и две сотни воинов живут тут постоянно. И многие из них никогда не покидали этих стен. Они покинут их только после смерти.

— Тут сидите до вечера, — стражник привел их в небольшую комнатку, где на полу лежал свежий тростник. — Вам принесут хлеба и вина. Вечером будет пир, порадуете ванакса. Если он останется доволен, то щедро наградит тебя, аэд.

Воин ушел, а Безымянный задумался. Ванакс, так себя называет Фрасимед. Так когда-то называл себя и Нестор, его отец, который Агамемнону был союзником, а не слугой-басилеем.Вот, значит, как…

— Ешь, Баки, — сказал он, когда молчаливая служанка принесла им одну ячменную лепешку на двоих и кувшин разбавленного вина. Безымянный разломил лепешку пополам, и для этого у него имелись все основания. Тощий, как его посох мальчишка мог съесть за троих.

Баки украли ливийцы года четыре назад и продали на побережье сидонским купцам. Так, меняя хозяев, он попал на рынок Энгоми, где дядька, так Баки называл хозяина, что-то увидел в нем, выкупил и привел в храм Наказующей, который и стал для пацана настоящим домом. Жалел ли Баки о своей судьбе? Да ничуть. Он ведь никчемный сирота, приживалка при своей общине, который гнул спину с малых лет. С тех самых пор, как лихоманка забрала мать и отца. В Черной Земле сироты не пропадали с голоду. Любой староста, жрец и чиновник обязан был пристроить бедного ребенка туда, где о нем позаботятся. Сирот кормили, но за эту милость приходилось рвать жилы от зари до зари. Каждый, чей хлеб ты ел, норовил попрекнуть этим. И так уж вышло, что работу в поле Баки возненавидел, не видя в ней ни малейшего просвета между рождением и смертью. Чернь появлялась из грязи и в грязь же уходила. Так верили высшие. Знать и жрецов ждало доброе посмертие. Они и после суда Осириса оставались богачами. А бедняка относили подальше от священной реки, заворачивали в циновку и закапывали в песок, чтобы пустыня вытянула воду из его тела. Потом его засовывали в саркофаг из глины, бросали туда горсть фиников, ставили кувшин с пивом и клали грубую фигурку-ушебти. Крестьяне, изнуренные бесконечной работой, верили, что именно она будет трудиться вместо них после смерти.

Баки, обладавший острым умом, ничего хорошего для себя в такой жизни не видел, а потому отринул богов своей страны сразу и навсегда. Все равно их власти на Кипре нет. Так к чему напрасно переводить жертвы, если их можно отдать тому, кто может тебе помочь? Тем более что он тоже принял посвящение. Младший жрец богини Немезиды Гневной, Приходящей в ночи, Неотвратимой, как сама смерть. Это же о-го-го! Жаль только похвалиться этим никому нельзя. Служба его тайная. У него ведь даже имени своего больше нет, Госпожа забрала его. А Баки на языке Черной Земли означает «слуга». Обычное имя для того, кто с рождения месит босыми ногами нильскую грязь. И мальчишка, слопав свою половину лепешки в мгновение ока, растянулся на тростнике и задремал.

Визит бродячего аэда — это не самый плохой повод для пира. В захолустный Пилос еще не приходили купцы после зимы, а потому по новостям здесь изрядно истосковались. Пока знатные воины укладывались на ложа, Безымянный пробовал, как натянуты струны его кифары, и с любопытством разглядывал мегарон. Он довольно велик, двадцать на двадцать шагов, а стены его поштукатурены и расписаны фигурками людей, животных и рыб. Крит отсюда совсем недалеко, а потому, скорее всего, этот дворец строили, вспоминая величие его погибших царей. Тут совсем не так, как в Микенах и Тиринфе. Круглый очаг-жертвенник огромен. Он сделан из тесаного камня и обложен по кругу резными плитами из алебастра. Ширина очага без малого восемь шагов, а четыре толстые колонны, окружающие его, подпирают потолок, который в этом месте образует отверстие. В него и выходит жертвенный дым. Через него же в мегарон попадают солнечные лучи. Пир вот-вот начнется. Вдоль стен стоят служанки, готовые принести добавки, а виночерпий уже смешивает вино в огромном кратере. В Пилосе, как и в Микенах, почитали пьянство тягчайшим и постыднейшим из прегрешений.

— Восславим же богов, отважные мужи! — произнес царь Фрасимед, сидевший на троне, вырезанном из цельной глыбы алебастра.

Царь плеснул вином в очаг и бросил туда несколько кусков хлеба и баранье бедро. Сырое мясо зашипело, подняв смрадный дым к небу, а гости оживились, потянув руки к лепешкам и жареной козлятине, которую как раз внесли в зал. Царь умостился на ложе и придвинул к себе столик с едой. Сегодня было скучно. Несколько корявых славословий боевых друзей не могли удовлетворить Фрасимеда, и он махнул рукой аэду.

— Пой!

Безымянный встал, поклонился, а потом провел пальцами по жилам, натянутым на черепаший панцирь. Песен и стихов у него было в запасе много. Ему в Энгоми полную сумку папирусов напихали, на все случаи жизни. Он прочистил горло и затянул нараспев.

— О, Фрасимед, воитель отважный, царь над царями,

Что Пилосом правит могучим,

Богатым и славным, построенным крепко.

В битве свирепой, вздымающей крики до неба,

Ты на врага устремляешься первым, бесстрашный и ярый.

Медью сверкающей грудь защитив, потрясая копьем смертоносным,

Сердце врага превращаешь ты в сердце оленя.

Быстро несут тебя кони, как вихрь на просторе широком,

Пламя великой отваги горит в твоем взоре суровом.

Богоподобный, в поножах чеканных,

Многих сразил ты рукою могучей.

Славят тебя твои пилосцы, верные, сильные вои,

Ибо под сенью десницы твоей не страшны им

Ни копья, ни стрелы пришельца.

Нестора сын предостойный, хранитель отцовой твердыни,

Вечная слава тебе, в бой водивший отважных!

Гости заревели в восторге, застучав по столу кубками. Хвала богам, что такую ерунду Безымянный мог нести часами, собирая ее из различных стихов, меняя в них только имена и города. Пока никому и в голову не приходило их сравнивать между собой, а потому все выступления шли с неизменным успехом. Ведь каждый из басилеев непременно узнавал в этих стихах себя самого. Впрочем, немного позже, когда даже смешанное один к трем вино все же ударяло в голову, в ход шло секретное оружие, неплохо пополнявшее тощий кошель Безымянного. Баки, у которого был звонкий приятный голос, пел песнь о глупой пастушке, которую обманул бродячий кифаред.

Быстротекущие воды, где нимфам кланялись ивы,

Влагу обильную дали стадам, что пасла Эвридика.

Юная дева прелестна, с изрядным томлением в лоне,

Грустно взирала на воды, бесцельно текущие мимо.

Так же бесцельно текли и года Эвридики. Давно уж

Дева созрела, войдя в лучшую женскую пору.

Замуж подруг разобрали, минуло им лишь тринадцать.

А Эвридика избегла и ласки мужской, и вниманья.

Ей бы облечься в венок и на брачное ложе взобраться,

Только родитель жестокий бедной не дал Эвридике

Дома родного покинуть, стоявшего в горной долине.

Выкуп хотел он великий взять за красу Эвридики.

Сорок овец и корову. Разум его помутился.

Сок виноградной лозы, что Дио́нис нам щедро дарует

Пьет он с утра, прерываясь лишь отдыхом честным полудня.

Плакала горько пастушка, злую судьбу проклиная.

— Долю суровую ты, мне уготовила, Гера.

Грудь налитая без ласки падет. И тогда уж поблекнет

Румянец на полных моих, слезами омытых ланитах.

И лоно иссохнет совсем, не изведав мужского начала.

Дай хоть кого-то, Богиня, кто вылечит девичье сердце,

И остальные места пусть вниманьем своим не оставит.

Неужто не жаждет никто налитого девичьего тела

Дивной красой неземной, ожидающей крепкого мужа.

Так говорила она, к водам ручья устремляя

Коз круторогих и с ними овец тонкорунное стадо.

Гера богиня внимает истовым просьбам несчастной.

Встретила дева Орфея, аэда, что шел из Коринфа.

Шепчет Орфей словеса ей, подобные липкому меду.

Песнь его сладкая в уши щедро лилась и кружила

Голову юной пастушки, страдавшей в томлении горьком.

Струны лаская ладонью, желание в ней распалял он.

О, Эвридика, — поет он, — прекраснее ты Златотронной,

Пышные перси твои, туги, словно спелая репа,

Соком налиты они и просят немедленной ласки.

Дай утоплю в них ладонь, ощутив их упругую твердость.

Сам же певец, что сидонцу был подлым коварством подобен,

Уже подбирался к бутону, что мужу лишь трогать прилично.

Жадной ладонью проводит он там, где смыкаются робко

Девичьи бедра, дрожащие мелкою слабою дрожью.

Дева, чей разум мутился от жара любви и желанья,

Свой приподняла хитон, поддавшись лобзаньям умелым.

И вот, в тени кипарисов, в травах густых, благовонных,

Девство отдаст Эвридика, воплем наполнив долину.

Там, истомленна любовью, заснула, забывши про стадо

Овец тонкорунных, покорных, данное ей для заботы.

С рассветом, когда уже Эос нежно окрасила небо,

Пышущий гневом отец разбудил ее посохом крепким,

Сделанным из тамариска, резьбою искусной покрытым.

Злобы его неуемной простой оказалась причина.

Вопли его Эвридики слышали добрые люди.

И вот за цветущую розу, старости сытой надежду,

Выкуп давали теперь лишь, овцу и козленка, не боле.

Мрачная туча печали согнула почтенного мужа.

Горе, где блудная дочь, ведомая пылкою страстью,

Доли лишила отца, что должна была греть его старость.

Так и пошел он в селенье, горестно, злобно стеная.

Дев легковерных, блудливых ум проклиная гусиный.

Ну а счастливая дева, женскую долю познавши,

К отчему дому шагала, все распаляясь сильнее.

Знает она ту дорогу, где ходят порой кифареды.

Ходят по ней и бродяги, чужое отняв достоянье.

Теперь не избегнуть прохожим ласк Эвридики-пастушки,

Эроса ярость познавшей, лишенной достойного брака.

Ведь за овцу и козленка деву сродни Эвридике

Не отдадут. И пусть лучше старость, болезни и горе

Украсят сединами деву, чем бедняка осчастливить

Женой, что прекрасней богини.

Хохот и крики заглушили последние слова песни, и на аэдов посыпались серебряные кольца, драхмы и куски лепешек. Сам царь Фрасимед, утирая слезы, бросил мальчишке серебряный браслет, который тот поймал с обезьяньей ловкостью.

— Еще давай! — орали гости, которые уже начали щупать за всякое служанок, привыкшим к их пьяным ласкам.

— У нас есть еще много песен, отважные воины, — поклонился пирующим Безымянный. — Сиятельный ванакс! Эти песни прилично слушать лишь тем, чье вино не разбавлено. Они слишком постыдны для тех, чей разум светел.

— Вина! Вина давай! — заорали гости. — Песен про баб хотим! Чтобы вот так, как там было! Про ласки, где смыкаются бедра!

Царь Фрасимед, который сделал вид, что уступает пожеланию гостей, кивнул виночерпию, и тот, подчиняясь, начал разливать вино по кубкам, не разбавляя его. У Безымянного в запасе было еще несколько песен, которые писал какой-то скорбный на голову школяр из Энгоми. Видимо, ему не давали даже портовые шлюхи, раз он сочинял подобное.

Песни гостям понравились, а поскольку каждый длинный куплет прерывался на кубок неразбавленного, к утру мегарон напоминал поле битвы. Десятки тел, разметавшихся по застеленным полотном ложам, храпели и свистели на все лады. И только служанки, что не смогли избежать настойчивого внимания распалившихся воинов, улизнули под шумок на свою половину. Они не родовая знать. Им придется встать с рассветом и идти на кухню. Или ткать. Или носить воду.

Безымянный, притворявшийся спящим, толкнул лежавшего рядом Баки, а когда тот открыл глаза, приложил палец к губам.

— Пора! — он скорее подумал это, чем сказал, но Баки понятливо моргнул. Его хорошо учили.

Они встали и осторожно вышли из своей каморки. Тут, в коридорах дворца, никогда не было стражи. Вся она стоит на стенах, да и то клюет носом. Здесь же в страже нет нужды. Кто посмеет напасть на царя в его собственном доме? Впрочем, если такая стража когда-нибудь и была, то сейчас вся она лежала вповалку в мегароне, оглушенная убойной дозой неразбавленного вина. Баки прошел, толкнув каждого из спящих, но ничего, кроме недовольного мычания не услышал. Гости были пьяны в дым.

— Можно, дядька, — шепнул он. — Работай!

Безымянный достал из одежд странный кинжал, напоминающий спицу, какой вяжут во дворце Энгоми, и махнул мальчишке: иди за мной. Они подошли к ложу, где в гордом одиночестве раскинулся царь, окруженный ложами ближайшими из своих гекветов. Безымянный остановился, чтобы перевести дух. Сделать все нужно быстро и четко, иначе не сносить им головы. Не получится уйти из каменного мешка, сложенного из огромных глыб. Здесь только одни ворота, и их никто не откроет ночью.

Безымянный вдохнул, выдохнул, а потом одним слитным движением зажал рот и нос Фрасимеда и воткнул спицу в его ухо, не выпустив наружу ни единого звука. Царь безмолвно дернулся и затих, а убийца аккуратно вытер потек крови и махнул Баки рукой: давай, мол. Мальчишка поставил перед убитым искусно выполненную фигурку в виде судьи, сидящего на троне. Она была сделана так похоже, что даже страхолюдный шлем поблескивал камушком на месте отсутствующего глаза. Теперь покойный Калхас торжествующе взирал на своего врага, расположившись среди объедков и опрокинутых кубков.

— Уходим, — показал глазами Безымянный.

— Дядька, — шепнул вдруг Баки, когда они снова устроились на тростнике. — А если бы они не перепились, как свиньи? Чтобы ты сделал?

— Да еще что-нибудь придумал бы, — зевнул Безымянный. — Но уж больно удачно все получилось сегодня. Конечно, нужно было бы его убить и посадить в кресло на том самом месте, где великий судья Калхас смерть принял. Только я так и не догадался, как это провернуть можно. Но как говорит госпожа, лучшее — враг хорошего. А еще она говорит: не умножай сущности.

— А это чего значит, дядька, а? — Баки даже рот раскрыл в удивлении.

— Это значит, что не надо гневить богов, пытаясь что-то сделать лучше, чем они, — назидательно произнес Безымянный. — Если боги дают тебе шанс, не отвергай его. Будь скромнее, и останешься в живых, с полным кошелем. Поверь, при нашей с тобой службе это непростая задача. А тут очень даже красиво все получилось. Мы с тобой, Баки, тоже художники, не хуже тех, что храм Великой Матери расписывает.

— Ага, точно, художники мы, — охотно согласился Баки, преисполнившийся гордости за свой труд. Он свернулся калачиком и собрался подремать до рассвета, но у него ничего не вышло.

— Поме-е-ер! — раздался наполненный ужасом женский вопль. — Царь помер! Боги покарали его, как великий судья сказал! Спасите, люди!

— Дух судьи Калхаса пришел за ним! Страх-то какой!

— Пошли? — показал Баки на дверь.

— Рано, — покачал головой Безымянный. — Пусть другие выйдут, и мы сразу за ними.

— Уходим? — с робкой надеждой в голосе спросил Баки.

— Спятил что ли? — недоуменно посмотрел на него Безымянный. — Чтобы кто-то умный нас подозревать начал? Нет, парень. Наша госпожа про такое говорит, что это низкий класс, нечистая работа. Мы же с тобой художники! Забыл? Мы останемся здесь и выступим на его погребальном пиру. У меня как раз и песня подходящая имеется. И пусть видят боги, мы их порвем! Они у меня будут рыдать, как младенцы.

Глава 11

Год 4 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Энгоми.

Тимофей сошел с корабля и первым делом направился к таверне. Жрать хотелось неимоверно, а здесь, в порту Энгоми, готовили так, как нигде. Каждый раз приходили сюда люди и получали что-то новое. Невероятно это в мире, где даже фасон платья не менялся уже несколько столетий. Гомонящие афиняне, навьюченные, как ишаки, потянулись за своим вожаком. Их осталось два с небольшим десятка из пятидесяти, но никто из них не роптал. Добычу они взяли просто царскую, такую, о которой до старости вспоминать будут. До сытой старости, на минуточку…

Трактирщик видел таких людей издалека. Здоровенные горластые парни, от которых за стадий разит кровью. Наемники или морские охотники, пощипавшие те земли, над которой нет власти сына Посейдона. Хорошие клиенты, денежные. Такие в хмельном угаре спускают половину награбленного, пока разум начнет возвращаться к ним. Но эти оказались другими.

— Каждому по котлете, — скомандовал Тимофей. — Большое блюдо жареной рыбы, хлеб, зелень, какая есть. Вино с водой пополам. Два кубка на каждого. Не больше.

— Слушаюсь, почтенный, — кивнул трактирщик. — Вон туда садитесь, за большой стол. И поспешите, скоро из порта люди пойдут, солнце уже высоко.

Одуряюще пахнувшая котлета с чесноком и рубленой зеленью оказалась в брюхе истосковавшихся по нормальной еде воинов в мгновение ока. Там же оказалась и рыба, оставив после себя лишь воспоминания и заплеванный костями стол. Малость осоловевшие парни откинулись на дощатую спинку лавки, лениво цедя разбавленное вино. Волшебство роскошного обеда прошло слишком быстро.

— Новости какие за зиму были, почтенный? — спросил Тимофей, а тот икнул и ощутил слабость в ногах, встретившись с ним взглядом.

— Царица Поликсо с Родоса незадолго до штормов приезжала, — заявил трактирщик, приходя в себя. — Она в храме Немезиды Гневной молилась, чтобы басилейя Хеленэ из Спарты жуткой смертью умерла1. Проклинала ее на чем свет стоит.

— А что она ей сделала? — удивился Тимофей.

— Она считает, что Тлеполем, ее муж, из-за той Хеленэ погиб, — пожал плечами тот. — Весь город удивляется. Мужа ее царь Сарпедон в честном поединке убил, это все знают.

— А еще что было? — Тимофей шумно отхлебнул из кубка.

— Да вроде больше ничего особенного не случилось, — попытался припомнить трактирщик. — С тех самых пор, как госпожа Феано войну Родосу объявила, ничего важного и не происходит. Ну только разве что легион в корабли грузится, идет под Трою. И государь с ним. Но такое у нас каждую весну происходит.

— Погоди! Я что-то сейчас не понял. Кто войну Родосу объявил? — непонимающе смотрел на трактирщика Тимофей.

— Госпожа Феано, родственница государя, — охотно сообщил тот. — Ванакс Эней, как из плена вернулся, царице Поликсо отомстить никак не может. Клятва такая дана, что он даже подумать про нее плохо права не имеет. Ты же государя нашего знаешь. Его слово тверже камня. Вот госпожа и поклялась царице Поликсо сердце вырезать и в жертвеннике Великой Матери сжечь. А для этого она денег у людей попросила, а потом в Аххияву поплыла, чтобы там войско нанять.

— Ты что несешь? Ты пьяный, что ли? — с тупым недоумением посмотрел на него Тимофей, да и остальные афиняне перестали жевать и пить, вслушиваясь в его слова.

— Да-а… — сожалеюще протянул трактирщик. — Далеко же вас носило, парни. Про это ведь все Великое море знает. А госпоже Феано я своей рукой пять драхм в подол насыпал. Не жаль серебра на благое дело.

— Еще вина принеси, — скомандовал Тимофей. — Себе тоже налей. И давай-ка, рассказывай все с самого начала. Я что-то про плен не понял.

* * *

Сальная свеча — тупиковая ветвь эволюции. Это стало понятно сразу же, как только я увидел густую копоть, которая поднялась к потолку при горении этого чуда научной мысли. Креуса посмотрела на меня укоризненно, ведь ее заботами моя спальня приобрела вид если не роскошный, то вполне пристойный. Стены оштукатурили и расписали цветами, птицами и похабными сценами, которые здесь считаются не похабными, а самую малость эротичными. И такую-то красоту я едва не загадил мерзкой сальной гарью. Я вздохнул горестно, пытаясь сообразить, куда еще можно деть излишки стеарина, но ничего путного вспомнить так и не смог. Ладно, пусть пока паразит-вавилонянин свои помады и притирания делает. Но не раньше, чем обеспечит боезапасом мою нарождающуюся артиллерию. Надо сказать, нефти у меня совсем немного, не навозишься ее верблюдами в кожаных бурдюках. Да и глиняная посуда под зажигательную смесь требует совсем иной техники изготовления, иначе все легкие фракции испарятся до того, как снаряд доедет до поля боя.

Я еще раз полюбовался на свечу, коптящую жирным густым дымом, послюнявил пальцы и потушил ее навсегда. Если масла не будет, зажгу снова. Забавно. А что должно случиться, чтобы на Кипре исчезло оливковое масло. Олива тут сама растет, даже в диком виде.

— Государь, — просунул в дверь голову стражник. — Афинянин Тимофей вернулся. Ты велел его сразу впускать.

— В мегарон его веди, — я отбросил в угол разочаровавшую меня свечу и добавил. — И позови казначея! В мегароне ни души чтобы не было!

Когда хранитель бюджета государства получил распоряжения и удалился, держась за сердце, я вышел в тронный зал, который афинянин разглядывал, раскрыв рот. Неимоверная пестрота отделки здесь почитается немыслимой роскошью, а вовсе не дурновкусием. Так что я попал в десятку, смешав в одну кучу малахит, мрамор, порфир и лазурит.

Тимофей изменился. Он похудел, лицо его стало жестче, а в углах рта залегли первые морщины. Он сейчас начал напоминать своего дядьку Гелона, матерого душегуба, но был массивней покойного родственника. Только глаза его остались прежними: мертвые, похожие на две оловянные пуговицы. А ведь я помнил его по Трое. Когда познакомились, довольно приятный был паренек. Помотало его…

— Я все сделал, государь, — сказал он вместо приветствия, а потом, подумав, прижал руку к сердцу и коротко поклонился.

— И я все сделал, — в тон ему ответил я. — Столб у храма Великой Матери видел? Там твое имя выбито. Тимофей из Афин, сын Милона. Ты теперь настоящий эвпатрид, из столбовой знати. Не чета всякой мелкой швали из Ахайи. Можешь золотую цепь носить с подвеской в виде головы быка. Такие никому больше не дозволены.

— О-ох! — Тимофей промокнул покрывшийся испариной лоб, разглядывая кошели с серебром, что поставил перед ним казначей. — Не верится даже. А откуда ты узнал про то, что я сделал?

— Весь Египет знает, — хмыкнул я. — Царь рвет и мечет, верховный жрец Амона проклинает проклятых хапиру, а я… Впрочем, это уже неважно. Я получил то, что хотел. Как ты выбрался оттуда?

— Сначала в Иерихоне сидел, — ответил Тимофей. — Медь распродали по соседним городам, а взамен взяли серебра, благовоний с юга и тканей. Я же не полный дурак, с грузом меди через Газу идти. Меня бы там на кол посадили. А так, ткнул писцу в нос табличку, что ты мне перед отъездом дал. А там написано, что я был нанят для охраны купцом из Эмара по имени Шамаш-Эа. Довел его до Иерихона, все честь по чести. Оплата получена, купец моей службой доволен. Я его оплатой тоже.

— И что писец? — фыркнул я от смеха.

— Да ничего, — пожал могучими плечами Тимофей. — Ошалел малость, табличку в руках покрутил и позволил корабль нанять. Он же не пойдет в Иерихон спрашивать, был ли там такой купец, и его ли это печать. Он даже за ворота боится нос высунуть. Вокруг Газы сейчас столько разбойной голытьбы ошивается, что мы, государь, там самые приличные из всех были. Египтяне в той земле едва держатся. Дунь — унесет.

— А зачем через Газу пошли? — я уже хохотал в голос. — Через Сидон же куда безопасней.

— Лень было, — честно ответил Тимофей. — От Иерихона до Газы — всего два дня идти. Мы с парнями подумали, что раз боги берегли нас столько времени, так значит, и дальше сберегут. Надоело там, мочи нет. Глаза бы мои те пески не видели.

— Куда думаешь пойти? — спросил я его. — Денег у тебя теперь много.

— Домой пойду, — мечтательно улыбнулся Тимофей. — Отца увижу, мать, сестренку… Я за нее приданое доброе дал, родила, уже, наверное.

Интересная у него улыбка, как будто статуя фараона улыбнулась. Так он почти нормальным человеком выглядит.

— У меня просьба к тебе будет, — понизил я голос. — Нужно в Ахайю сходить, помочь кое-кому. Я туда и сам пойду, но потом. Сейчас мне недосуг, надо Трою немного в чувство привести.

— Госпожу Феано нужно вытащить? — огорошил он меня вдруг своей догадливостью.

— Да, — кивнул я. — Она с плохими людьми связалась. Если ее убили, покарай. Если она жива, привези домой.

— Она не вернется, — медленно покачал головой Тимофей. — Она на жертвеннике Великой Матери клятву дала. Такими вещами не шутят, государь.

— Все равно, вытащи ее оттуда, — поморщился я. — Пропадет баба за ломаный обол. Там такой народ собрался, что ее пополам перекусят и кости выплюнут. Не по ней задача.

— Помочь ей клятву выполнить? — пристально посмотрел он на меня.

— Я не имею права просить тебя об этом, — усмехнулся я. — Я сам клятву дал.

— А меня и не нужно ни о чем просить, — убежденно ответил Тимофей. — Я царицу Поликсо еще не знаю, но я ее уже ненавижу. Я к ней, государь, такую неприязнь испытываю, что даже кушать не могу.

— Чего??? — открыл я рот и расхохотался от души. Он что, «Мимино» смотрел? Да быть этого не может! А ведь это я сам, того не ведая, запускаю в народ привычные мне фразы, которые потом разносятся по всем портам Великого моря и возвращаются назад.

— Кишки ее, говорю, на руку намотаю и за колесницей бежать заставлю, — пояснил Тимофей более понятно. — Был я с дядькой на Родосе, пощипали их самую малость. Мы людишек грабили, а Поликсо в крепости сидела. Они с мужем на Родосе чужаки, не любят их там. Если бы не воины, давно бы уже прогнали ее.

— Ну, раз так… — хлопнул я в ладоши и крикнул. — Казначея сюда!

— Зачем казначея, государь? — не понял меня Тимофей. — Я же получил свое.

— Я внезапно решил увеличить твою награду, — пояснил ему я. — Вдвое. Моя клятва этого не запрещает.Кстати, у Поликсо добра на три таланта золота скоплено, не меньше. Богатая невеста.

— Хорошо, что сказал. Теперь я ее еще больше ненавижу! — горячо уверил меня Тимофей. — И мои парни тоже. Подумать только! Три таланта! Вот ведь сволочь!

* * *

Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Вилуса. Окрестности Трои.

Все же протащить по морю несколько десятков кораблей, набитых скотом, людьми и припасами — это вам не жук в пудру пукнул. Огромная бестолковая орда, как ни планируй поход, все равно где-то накосячит. Такое дело эта война. И вроде бы народ у меня опытный, а все равно. То зерновоз из порта не вышел вовремя, то кони наелись какой-то дряни и загадили все чрево гиппогога так, что в трюме дышать стало нечем. Пойти напрямик, от Пафоса, что стоял на западном берегу Кипра, сразу к Родосу, я не рискнул и потащился по старинке, вдоль ограбленных и разоренных братцем Элимом берегов Лукки. Заодно мы эти земли повторно разорили и ограбили, чтобы два раза не вставать. Пиратский берег вновь начал подавать робкие признаки жизни, и это меня не на шутку расстроило. Мы не убивали людей, предлагая им альтернативу — новая жизнь в далеких краях или медленная смерть на родине. И многие добровольно соглашались уплыть в никуда, веря слову царя Энея.

По дороге мы посетили Талаву, место моего бесславного пленения, и когда трясущиеся от ужаса горожане попросту сбежали, бросив город с распахнутыми воротами, я оставил там небольшой гарнизон. Одну ночь мы провели и на Родосе, причем исключительно из вредности. Воины там пальцем никого не тронули, но каково было местным наблюдать, как тысячи вооруженных мужиков ходят по Нижнему городу, покупают свежую рыбу и настойчиво знакомят горожанок с таким простым и необременительным способом заработка, как проституция. Не по себе родосцам было. Всем, включая Поликсо, которая заперла ворота, даже не подумав выйти мне навстречу. Очень невежливо с ее стороны. А в остальном тут форменная пастораль. Живут, словно до Троянской войны. Грабеж и меновая торговля. Дикари-с.

После Родоса мое войско принял Кос, за ним Самос и Милаванда, а потом Хиос и Лесбос. Не так-то уж велико Великое море, как кажется мелким прыщам-аристократам, безвылазно сидящим на своих островах многими поколениями. Увидев армаду кораблей, архонты и басилеи из тех, что подчинились добровольно, тут же давали припасы в надежде, что мы покинем их благословенный остров как можно быстрее. Они же, спровадив непрошенных гостей, вновь погрузятся в свое привычное состояние: летаргический сон с перерывами на отражение очередного набега с материка. Тут это случалось. Мелкие княжества бывшей страны Арцава, названий которых не знали даже они сами, жили исключительно разбоем. Их тоже придется почистить, но позже. Мне пока не них. Я ведь стою на том самом месте, где когда-то познакомился с Тимофеем и Рапану. И где впервые увидел Феано. Странно. Вроде бы неописуемой красоты женщина, и меня к ней поначалу тянуло как магнитом. А потом, когда фонтан гормонов поутих, выяснилось, что кроме них там и не было ничего.Полная пустота. Смотрю на нее, а в душе не шевелится ничего. Совершенно чужие люди, и даже поговорить не о чем. Вот ведь как бывает…

Нижний город Трои пуст. Даже робкого лая собаки нет. Он как будто вымер, испуганно прижавшись к подножию Царской горы. А вот там, напротив, жизнь есть. На стенах стоят воины и богато одетые горожане. Они смотрят, как на их глазах за неделю вырос правильный квадрат военного лагеря. Ров, вал и частокол, ничего особенного. Но вот что странно. Любопытной бедноты, обычной в такое время, нас стенах не видно вовсе. Именно она наиболее активно показывает задницу и трясет гениталиями, увидев врага. Здесь этих людей нет.

— Не впустили в крепость голытьбу, государь.

Гелен, брат Креусы и единственный выживший сын Приама, прибыл сюда по моей просьбе. Нечего сидеть на Сифносе и смотреть на море, нужно расширять свой кругозор. И он подтвердил то, что я знал и так. Эти люди приготовились к длительной осаде. Троя по крышу полна зерном и воинами. В городе нет детей и женщин. Своих увезли за Пролив, а семьи рыбаков и горшечников попросту прогнали, чтобы не тратить на них еду. Они не так уж и неправы. Еще пять лет назад их тактика имела бы оглушительный успех. Но увы, жизнь самую малость ушла вперед, а им забыли об этом сказать.

— Пойдешь туда? — посмотрел я ему в глаза. — Я не хочу зла этим людям. И мать твоя не пострадает. Посидит в ссылке на острове вместе с Андромахой. Будут в преферанс играть. До миллиона в пулю, пока кровь из глаз не пойдет.

— Да, преферанс — это хорошо, — несмело улыбнулся Гелен. — На островах зимой такая тоска, что только им и спасаемся. Пойду я, государь! Не хочу нового кровопролития.

И Гелен, одетый в белоснежный хитон до щиколоток и завернутый в новомодный гимантий, решительно пошел к воротам Трои. Резной посох дробно стучал по каменистой земле, словно отсчитывая последние дни этого заколдованного города, который с невероятным упорством приближал свою гибель.

* * *

— Здравствуй, матушка, — спокойно произнес Гелен, оглядывая отцовский мегарон. — И ты здравствуй, Андромаха. И ты, племянник Астианакт, здравствуй тоже.

Тут неопрятно и пыльно. Тронный зал, как и весь дворец, завален товаром, который при осаде купцы всегда стаскивали под защиту стен. Дворец — последняя линия обороны, нет в Трое надежней места.

— Я не хочу желать тебе здоровья, — презрительно ответила Гекуба, которая смотрела на единственного сына с плохо скрываемой брезгливостью.

Андромаха, в иссиня-черных волосах которой уже пробежали седые пряди, тоже глядела волком. А вот ее сын, мальчишка десяти лет, напротив, смотрел на дядю с любопытством и без малейшей злости. Три десятка купцов и воинов из родовой знати стояли позади и молчали. Пока молчали. Гелен повернулся именно к ним.

— Эней, царь и потомок царей, повелитель Алассии, Вилусы, Угарита, Аххиявы и прочих земель говорит вам: смиритесь, прекратите мятеж, откройте ворота и попросите прощения. Он обещает, что никто не пострадает. Ваши жизни, семьи и имущество останутся неприкосновенными. В этом он клянется именем Посейдона, которому поклоняется, и Апалиунасом, богом его семьи.

— Мы не сдадимся! — выкрикнула Гекуба. — Ему не взять Трою.

— Тебя, женщина, никто не спрашивал, — спокойно ответил Гелен, а знать Вилусы попрятала улыбки в густые бороды. — Иди на свою половину и займись пряжей. Я разговариваю с теми, кто возьмет в руки меч. Твое мнение мне неинтересно. Царю Энею оно неинтересно тоже. Ты просто обезумевшая старуха, которая жаждет власти, и готова погубить ради нее родной город.

— Взять его! — завизжала Гекуба, но никто даже не тронулся с места. В руке Гелена зажата оливковая ветвь мира. Ни один из присутствующих не пойдет на такое святотатство. Тронуть посла, да еще и верховного жреца Морского бога… Да ни за что! Царь Агамемнон обидел как-то служителя Апалиунаса, отняв дочь, и где он сейчас?

— Видишь? — спокойно повернулся к ней Гелен. — Ты никто, матушка, а твои слова — просто ветер. Так я продолжу, благородные. Если до заката вы не сдадите город, то увидите страшное. Войско царя Энея — это не ахейский сброд, который топтался под стенами до зимы. Троя не продержится и пары недель.

— Видишь ли, царевич, — вперед вышел Клитий, один из троянских вельмож. — Мы не враждуем с царем Энеем, но не считаем его нашим государем. Он не уважает нас, обращается с нами, как с какой-то чернью. Он даже правит нами через наместника, а сам сидит на Кипре. Это унизительно для благородных! Он порушил все старые обычаи. Когда он в последний раз дал пир и пригласил нас на него? Когда он дарил нам подарки? Это великая Троя, царевич Гелен, а не какой-то Сифнос. Мы настоящие хозяева этого города, а Эней — простой дарданец, зять покойного владыки, каких толпы. Боги одарили покойного государя завидной плодовитостью. Вот перед тобой сидит Астианакт — законный царь, старший из потомков Париамы. Да, он юн, но мы избрали его на царство, потому что он поклялся соблюдать наши права.

— Времена изменились, Клитий, — устало посмотрел на него Гелен. — А ты так и помрешь, не поняв этого. Эней — законный царь Трои и страны Вилуса. Вы принесли ему клятву верности, а теперь ее нарушили. Вы оскорбили богов своей ложью, и когда Троя падет, вам придется за это ответить. Я уже сказал, у вас есть время до заката.

— Троя крепка! — выкрикнул воин в кожаной рубахе, обшитой бронзовыми пластинами. — Вам ее нипочем не взять!

Гелен никак не мог вспомнить его имени. Какой-то захудалый аристократ с окраины Вилусы, который пришел сюда с отрядом лучников. Он даже примерно не представляет, с чем ему придется столкнуться, но все равно хорохорится и выпячивает грудь. Зачем ты надел доспех, когда на тебя никто не нападает? — хотел спросить его Гелен. — Глупая, хвастливая деревенщина. Ему хватило мгновения, чтобы потерять к этому воину всяческий интерес.

— Царь Эней говорит вам! — торжественно поднял руки вверх Гелен и запрокинул лицо к потолку. — Упрямый город, ищущий собственной гибели! Здесь нет никого, кто достоин жалости. Вы изгнали слабых, и этим сами выбрали свою судьбу. Когда войско законного владыки зайдет в Трою, то живые позавидуют мертвым.

Гелен опустил руки и добавил совершенно обыденным тоном.

— Скажу как верховный жрец Посейдона. Я гадал на печени жертвенного барана, и боги приоткрыли мне завесу грядущего. Так вот, благородные, ваше грядущее крайне незавидно. Принесите жертвы богам. Вам они, правда, уже не помогут, но зато это неплохо успокаивает. Не так страшно умирать будет, да и на суде богов зачтется.

Он поставил на пол песочные часы и произнес.

— Время пошло. Когда упадет последняя песчинка, вы увидите, что такое гнев царя царей, сына Морского бога. Прощайте, почтенные! Если разум не вернется к вам, то в следующий раз мы свидимся только на ваших похоронах.

1 В Родосском варианте мифа Елена Троянская не прожила с Менелаем до старости, а попала на Родос. Там она была убита по приказу царицы Поликсо, которая отомстила ей за смерть мужа.

Глава 12

— Красиво! — только и смог сказать я, любуясь тем, как рукотворные метеоры вспарывают непроглядную троянскую ночь.

Артиллерийский расчет, которому было не чуждо прекрасное, додумался заматывать глиняные шары в драную мешковину, пропитанную горючей смесью. Получилось феерично. Хвостатые огненные росчерки описывали плавную дугу и исчезали за стеной Трои, за которой тут же раздавались вопли ужаса. Троя, великая и славная, двести метров наискосок, и имеет площадь в два с половиной гектара. Примерно такую же, как заштатный Козельск времен хана Батыя. Город этот скученный до предела, с узкими улочками и с дворцом, который занимает едва ли не половину его площади. Тот еще мегаполис, а гонору-то… Для такого городишки удачное попадание нескольких шаров может стать фатальным. Если полыхнет как следует, они там даже сгореть не успеют, просто задохнутся в дыму.

— Ворота мы рогатками перекрыли, государь, — сказал Абарис. — Валы лагеря заканчиваем. Пока неглубокие, но завтра еще расширим и углубим.

— Хорошо, — кивнул я. — Подтяни стрелков поближе к воротам. Вдруг эти дурни вылазку захотят сделать, баллисты наши порушить.

— Уже, — преданно оскалился Абарис. — Если пойдут, их сначала камни встретят, а потом пельтасты под фалангу подведут. Царевич Гелен сказал, что конницы в городе нет. Не дураки, подготовились.

Кавалерия у троянцев была довольно многочисленной, но по выучке существенно уступала моей. А потому ее попытки налететь и засыпать стрелами лагерь большого урона нам не наносили. Их отгоняли тут же. К моему удивлению, часть здешней аристократии так и воевала на колесницах. То ли коней подходящих не было, то ли возничие оказались предельно косными людьми, не привыкшими так круто менять свою жизнь. Скорее, все же с лошадьми беда. Не случайно ведь именно мой отец Анхис попал в мифы как заводчик волшебных коней. У нас и правда самые рослые кони в Вилусе были, а отец сейчас активно селекцией занялся, откармливая лучших из них отборным овсом и травами. У нас ведь раньше и нужды в этом не было, под колесницу лошадок готовили. Никому и в голову не приходило залезть на конскую спину, ведь без седла даже у самого крепкого жеребца позвоночник может изогнуться дугой.

Я все еще думал о своем, а Абарис смущенно мялся рядом. Он всегда так поступал, когда хотел спросить что-то, но у него не хватало духу. Выглядело это в его исполнении просто комично. Огромный мужик отчаянно сопел и смущался, как школьник.

— Да говори уже, — не выдержал я.

— Я, государь, — виновато потупился он, — вон чего спросить хотел. Если я жену свою поучу малость, это оскорблением царского рода не посчитают?

— Дозволяю, но только слегка, — милостиво кивнул я, припоминая паскудный нрав свояченицы Лисианассы. — И только когда вконец допечет. Но если хочешь мой совет принять, то бабу бить — последнее дело. Если она тебя не уважает, то после такого только ненавидеть будет. А учитывая, кто ее мамаша, как бы еще и яду тебе не подсыпала от обиды.

— Да? — озадаченно почесал затылок Абарис. — Я как-то раз в нее расписную микенскую чашу бросил, так она целых два дня молчала. Хороший способ, государь, но только дорого очень. Пятнадцать чаш в месяц! Боюсь, не по карману мне спокойная жизнь.

— Закончили, государь! — командир расчета наклонил голову. — Десять шаров легли за стену. Теперь камни?

— Камни, — зевнул я. — Пехоту отрядите, пусть булыжники тащат и подгоняют по весу. Сменяйтесь по очереди. Камни должны лететь без остановки.

Артиллерия моя — классические римские онагры, компактный переносной вариант, развернуть который можно за несколько часов. Но сегодня мы познакомим аборигенов с гравитационной метательной техникой. Увы. Воловьи жилы не дадут мне забросить за стену что-то более-менее ощутимое по весу. Горшки с горючей смесью — да, камень хотя бы в пять-семь кило — уже нет. Все крепости стоят на высоких холмах и на отвесных скалах. Онагр просто не добросит туда тяжелый груз, а вот требушет с противовесом в тонну — легко. Тяговые манганели мы применяем на объектах попроще. Здесь они бесполезны.

Мой новый камнемет бросает пять килограммов на четыреста метров, а больше мне и не нужно. Взявший разгон силикатный кирпич, который летит тебе на голову, в наших условиях — абсолютное оружие. От него нет спасения. А города, построенные из воды, дерьма и ветра (читаем — из самана), таким снарядам на один зуб. Они просто крошат в труху хлипкие стены домов и перекрытия из жердей, обмазанных глиной. Когда вы мечетесь по тесному городку, пытаясь потушить пожары, а на голову вам летят камни, то сидение в осаде превращается из скучного до невозможности занятия в совершеннейший ад. Так-то…

— Вес добавить! — раздалась команда.

— Дня два продержатся, не больше, — прикинул я, увидев, как полетевший чуть ниже задуманного камень выбил кирпичный фонтан из городской стены.

— Один, — веско уронил Абарис.

— Если они завтра до заката вылезут, — повернулся я к нему, — то обещаю, что тобой не только я, но и собственная жена восхищаться начнет. Да так, что будет перед такими же тупыми кури… э-э-э… знатными дамами хвастаться.

— Быть того не может! — преданно выпучился Абарис.

— Точно тебе говорю, — заговорщицки шепнул я. — Лисианасса будет заглядывать тебе в глаза и каждые пять минут блеять: да, мой господин, как прикажет мой господин. Конница их с рассветом подойдет. Отгоните их без меня, ладно? Устал что-то, пойду подремлю немного…

— А ну, бездельники! — заревел Абарис, покрывая целые гектары мощью своего баса. — Тащите сюда камни. И чтобы каждый в два моих кулака был, не меньше! Не ваших кулака! Моих! Кто меньше десяти принесет, тот у меня в Каркар служить поедет! Никаких вам скачек, никаких плясок и никаких шлюх! Будете там с козами миловаться! Вы что, еще здесь? А ну, бегом! Устремились, песьи дети!

Камней в нашей местности полно, и Абарис справился. Видимо, пара огненных шаров в час и булыжники, падающие на головы каждые десять-пятнадцать минут, довели людей в Трое до ручки. Потому-то к концу следующего дня ворота города со скрипом распахнулись, и оттуда повалила пехота, которая была тут же встречена конными лучниками. Троянцы падали, но шли вперед, укрываясь щитами. Их выходило все больше и больше, и вскоре ответный шквал стрел стал таков, что моя конница отошла. Их ведь совсем мало здесь, Кипр и Угарит тоже кому-то охранять нужно.

Троянцы валили с горы, распаляя себя грозными воплями. Странно. Координация родов войск у них примерно на уровне океанского дна, а это значит, что получить поддержку кавалерии им будет сложно. Та действовала сама по себе, пытаясь изводить нас наскоками, причем исключительно на рассвете. Такие вот коварные и непредсказуемые хитрецы здесь живут. А еще троянская конница держалась вдалеке от города, пытаясь не пустить нас вглубь страны. Они еще не поняли, что мы снабжаемся с моря, а не так, как всегда.

Я смотрю на строящееся войско и удивляюсь. Понять не могу, на что они рассчитывают? Да, их невероятно много. Непонятно, как они там вообще поместились. Из крепости вышло тысяч пять разномастно вооруженного сброда. Большинство из них одето в одну лишь набедренную повязку, имеет лук или копье и щит. Только у некоторых есть шлем, а бронзовый доспех и вовсе у единиц. Судя по всему, здесь не только троянская знать со своими отрядами, но и наемники из Мисии, Сехи и Миры, и фракийцы из-за Пролива. Более чем достаточно, чтобы держать осаду, но недостаточно совершенно, чтобы лоб в лоб столкнуться с неполным, но хорошо обученным легионом.

— Дым, государь! — ткнул рукой Абарис.

— И что? — не понял я. — Там уже второй день дым. Пожары же начались.

— Рывками дым идет, — покачал он головой. — Сигнал это. Конница скоро подойдет.

— Значит, они все-таки небезнадежны, — хмыкнул я. — Сколько у них? Пять сотен?

— Около того, — кивнул легат. — Всех пастухов на коней посадили. Но ни седел, ни стремян у них нет. Это только у знати. Правда, пастухи из лука хорошо бьют, ничего плохого про них не скажу.

— Решили нас из лагеря выманить, боем связать и в спину ударить, — задумался я. — Толково придумано. А мы их обманем и из-за стен не выйдем. Что я им, Агаменон, при наличии таких укреплений в чистом поле сражения устраивать? У меня всего две турмы всадников и три с половиной тысячи пехоты. Нашли дурака. Конницу вернуть в лагерь! Лошадей укрыть!

Походный лагерь легиона — это наспех выкопанный ров, вал и не слишком аккуратный частокол с двумя щелястыми башнями, нужными для наблюдения. Колья стены стоят редко, а промежутки между ними густо заплетены ветками. Вместо домов здесь палатки из телячьей кожи, пропитанной маслом. И вроде бы невелико препятствие, а поди еще возьми. Какая-никакая, а самая настоящая крепость, ворота и бревна для которой были подготовлены за зиму архонтом Милаванды. Надо было видеть перекошенные лица троянцев, когда у них на глазах за несколько дней вырос целый городок, почти такой же по размеру, как сама Троя. Впрочем, они рассчитывали на длительную осаду с нашей стороны, а потому на серьезную вылазку так и не сподобились. Наша же кавалерия работала по принципу монголов: лошадка идет вдоль стены неспешным шагом, а всадник реагирует на каждое движение, выпуская туда стрелу. Уже к обеду первого дня поголовье любителей потрясти гениталиями сократилось до краснокнижного уровня, и на стене воцарилась благостная пустота.

— Ну, с богом, — хмыкнул я, когда воины заняли свои места, а лучники натянули тетиву.

— С каким именно богом, государь? — насторожился Абарис.

— С Аресом Эниалием сегодня, — махнул я рукой. — Посейдон нам здесь не помощник.

— И то верно, — глубокомысленно ответил он и пошел к воротам, к которым двигался сильный отряд с грубо отесанным бревном.

А ведь они кое-чему научились, — с удивлением думал я, слыша мерные удары в ворота. Их заливают ливнем стрел, но они укрылись щитами, словно черепашьим панцирем, и молотят изо всех сил, пытаясь прорваться в лагерь. Хорошо, что ворота сзади заложили мешками с песком, а то вдруг у них получится…

Безумный накат на стены лагеря оказался для троянцев кровавым. Мои лучники и копейщики били прямо сквозь щели в переплетении веток, почти не неся потерь. Вражеские воины или не добегали до стен, получая стрелу, или падали в ров, ужаленные наконечником копья. И только самый сильный отряд, укрытый доспехами и огромными щитами, пытался разбить ворота. Две башенки, стоявшие по бокам от них, заняты лучниками и пельтастами, которые мечут дротики. Там горячо. Я даже губу от злости прикусил, увидев, как за считаные минуты было убито как минимум пятеро.

— Их конница подошла, государь, — подбежал вестовой от Абариса.

— Хорошо, — кивнул я. — Передай легату: они скоро поймут, что ворота им не разбить, и полезут растаскивать частокол.

— Да, государь, — приложил руку к сердцу воин и побежал с вестью.

— Сосруко! Ты со мной, — скомандовал я, и тот привычно склонил голову. Его подразделение теперь называется агема, гвардия царя, элита элит. В нее входит мой личный конный отряд, называемый гетайры, и они, парни с Кавказа, которые спасли свой род. Я уже одел всю стражу в пластинчатый доспех, а потому в бою мы с ними — ударная сила жуткой мощи. Три десятка закованных в железо воинов способны переломить ситуацию в считаные минуты.

— Восточная стена! — послышался рев Абариса. — Вторая когорта пошла!

Да, они таки поняли, что с воротами неувязочка получается, и бросили не меньше тысячи воинов на штурм одного участка стены. Птицей взлетели волосяные петли и охватили сразу несколько столбов частокола. За стеной раздалось утробное уханье, прерываемое криками боли и стонами. Троянцы тянули веревки изо всех сил, а щитоносцы пытались их прикрыть от града стрел, дротиков и камней. Воины падали, но на их место тут же становились другие. У них не было выбора. В городе им не продержаться. Я ведь знаю, что такое Троя. Там есть колодцы и цистерны для воды. Их хватило бы надолго, но только не тогда, когда каждый день нужно тушить новый пожар.

Арканы рубили, но петли летели вновь в вновь, расшатывая понемногу стену. В те же места лезли здоровенные мужики с топорами и мечами, которые секли ветки плетня, не обращая внимания на удары копий. Участок стены шириной в пару метров пал, и туда полезли озверевшие люди, устилающие путь своими телами. Они рубили ветви, прикрывая захваченный форпост, а вслед за ними лезли все новые и новые силы. Собственно, теперь вся троянская армия, включая спешенную конницу, от которой здесь не было никакого толку, лезла именно сюда.

— Надо же! — невольно восхитился я, увидев это совершеннейшее безумие. — Они что, отвара мухоморов выпили? Они же прямо по трупам идут. Странно. Потери такие, что уже разбежаться должны были. Сосруко!

Вот для таких случаев я и нужен. Думаю, с прорывом разобралась бы и без меня, но удар небольшого отряда во главе с царем, сверкающим золотом шлема — штука для поднятия воинского духа совершенно необходимая.

Железная стена с длинными мечами, которая бьет в жидкий фланг полуголой пехоты — зрелище жуткое. Вертолетный винт натворил бы меньше бед. Я ору что-то, до бровей залитый адреналином, отбиваю копья, летящие в лицо, и не обращаю внимания на те, что целят в корпус. Им не пробить доспеха. Почти каждый мой удар или перерубает чье-то копье, или крошит щит, или разит тело. Брызги крови летят под бронзы меча, а рядом плечом к плечу бьются кобанцы, которым и в голову не приходит меня защищать. Я же царь, первый из воинов. Я просто выполняю свой долг. Передо мной мелькают перекошенные лица, а вопли раненых сливаются в один жуткий гул, от которого сводит зубы.

Вот на меня насел кто-то из аристократов. Я помню его, а он совершенно точно знает меня. Его имя крутится в голове, но позабылось в горячке боя. Наше знакомство совершенно не мешает ему наседать на меня с длинным копьем. Его щит отлетел в сторону, изрубленный в щепки, и теперь он держит меня на расстоянии, не давая подойти на дистанцию удара. Этот воин хорош. Он словно танцует со своим копьем, пытаясь найти слабину в моей защите. Он бьет в лицо, заставляя меня все время задирать щит, а потом делает шаг в сторону и проводит укол, чтобы поразить боковую часть бедра, не прикрытую юбкой доспеха. Вот ведь хитрая сволочь!

Вспомнил. Муваса его зовут. Младший сын мелкого царька, правящего одним из осколков Арцавы. Он бился под Троей, потому что продает свой меч всем, кто заплатит. Ему не стать царем, он рожден от младшей жены. Видимо, он и в прошлый раз бился неплохо, раз остался жив и пришел сюда еще. Он один из тех, кто погрузил в кровавый хаос этот несчастный мир. Волк, вечно голодный волк, который ничего не знает, кроме войны. Такие, как он, всё ищут свое царство, но находят лишь безымянную могилу. Тысячи их.

Снова удар в лицо, и я чувствую, как свинцовой тяжестью наливается левая рука. Я, кажется, начал уставать. Пот заливает глаза, а моя охрана благородно не прерывает поединок, считая это оскорблением для меня. М-да… Я бы сейчас проглотил оскорбление, и даже не поморщился бы. Охрана уже изрубила всех вокруг, а легионеры прогнали троянцев за ров, который теперь не годится для того, чтобы служить препятствием. Он наполовину завален стонущими телами. Раненые не имеют сил уйти. Они так и лежат там, под грузом мертвых товарищей.

Кажется, этот бой идет бесконечно, и Муваса чувствует, что я слабею. Я в молод и в хорошей форме, но этот парень как будто сделан из железа. Он дышит ровно и не суетится. Его глаза довольно сверкают под бронзой шлема, а зубы то и дело скалятся в веселой улыбке. Проклятье! Он все-таки кольнул меня в бедро, и я почувствовал, как по ноге заструилась кровь. Нога начала понемногу неметь, а Муваса торжествующе заорал и ударил копьем сверху, целя в незащищенную шею. Ну и дурак, — подумал я, — привык с полуголыми бродягами воевать. Надо было сначала дать мне кровью истечь.

Я отвел его удар щитом, а потом сделал шаг вперед и пробил ему прямо в пах. Пыром. Со всей дури. Кожаным носком легионной калиги. И при этом сам едва устоял на раненой ноге. Да, я сволочь, но не рубить же его. Он мне еще пригодится. Воин застыл на мгновение, а потом закатил глаза и рухнул, воя от невыносимой боли.

— Связать и под караул! — бросил я охране, зажимая рану. — Лекаря сюда.

— Государь, — ко мне подошел Абарис. — Пока ты с этим демоном дрался, я приказал ворота лагеря открыть и гетайров выпустить. Они остатки конницы добили.

— Много сбежало? — морщился я, пока мне в рану лили живой виноградный спирт и заматывали ногу полотняным бинтом.

— Да кто их считал, — пожал плечами Абарис. — Но коней захватили много.

— Сколько? — нетерпеливо спросил я и получил ожидаемый ответ.

— Да кто их считал! Говорю же, много.

— Тьфу ты, пропасть! — не выдержал я содержательности этого диалога. — Десять шаров по Трое выпустить! Пусть подумают как следует.

— Они уже хорошо подумали, государь, — уверил меня Абарис. — Вон, за воротами стоят и ветками машут. И, по-моему, они обделались, пока сюда дошли. Помнишь, нам великий жрец Гелен про Тартар рассказывал? Так вот, прямо за воротами лагеря он самый и есть.

Глава 13

Каждый царь, просидевший на троне дольше года, знает, что людская верность простирается не дальше первого серьезного поражения. Все те люди, что еще вчера кланялись тебе и умильно улыбались, продадут тут же и без малейших угрызений совести. Воинская аристократия держалась чуть дольше, но тоже сдавала неудачника, когда полоса поражений затягивалась. Потому как по языческим понятиям, царь, потерявший милость богов, — это вовсе не царь, а какое-то недоразумение. Править может только сильный.

Моя теща тоже знала этот закон, а потому сидела в собственном дворце под караулом, охраняемая благодарными подданными. Я не стал разговаривать с делегацией купцов и вельмож в лагере и отправил их назад, готовить торжественную встречу законного царя. Они возвращались в город, с ужасом разглядывая заваленное телами поле битвы и шепча молитвы непослушными губами. А ведь даже в прошлую войну здесь не было настолько весело. Сражение прошло быстро и закончилось таким чудовищным разгромом, какого в этих землях не видели никогда. Норма потерь у нас — процентов пять, ну десять, хотя это уже много… В полисных войнах Древней Греции случались вполне себе настоящие битвы двух фаланг с нулевым счетом. Если погибала шестая часть войска, то это считалось страшнейшим поражением. Здесь же полегла едва ли не пятая часть, и еще вдвое больше было раненых. Они не бойцы, а их уцелевшие товарищи предпочли задать стрекача. Наемники сложили оружие под мое слово, часть из них просто ушла домой, решив взять свое с крестьян на обратном пути, а жалкие остатки троянцев утекли за стену и там вогнали всех в панику. Слишком велик оказался контраст между тем войском, что вышло из ворот, и тем, что прибежало обратно через несколько часов. Легион как будто провернул через мясорубку тысячи людей, превратив их в фарш. А летящие без перерыва камни только добавили происходящему недостающую перчинку. Расчет требушета работал без перерыва все это время, даже когда в лагерь лез озверевший враг.

Я вошел в ворота города и присвистнул от удивления. Треть домов выгорела, и довольно много оказалось побито камнями. Провалившиеся крыши и проломленные стены как ничто другое свидетельствовали о хрупкости бытия. Саманный кирпич — полнейшая дрянь, он не может защитить от увесистого камня, летящего с неба. Мой конь аккуратно переступал через мусор, которым были завалены улицы, и лишь брезгливо фыркал, когда наш с ним путь пролегал мимо очередной горелой проплешины. Даже дворец оказался изрядно поврежден. Прямо около входа стена пошла трещиной, а одного из каменных львов разбило в щебень. Жаль, мне эти скульптуры очень нравились. Эдакая примитивная, но довольно милая архаика.

Толпа бывших хозяев города встречала нас поклонами, протягивая подарки. Они ринулись было ко мне, но охрана легким вразумлением в область ливера вернула их назад и выстроила в неровную линию. Над площадью повисла тугая, пронизанная липким ужасом тишина. Я смотрел на них, а они — на меня. Я так и не слез с коня, а они так и не поняли, чего я от них хочу, только кланялись без перерыва.

— Прощения просим, великий царь, — гудели купцы и вельможи. — Не губи! Всех богов за тебя молить будем. Слава! Слава великому царю!

Я продолжал молчать, не слезая с седла, и их славословия и извинения понемногу превратились в жалкий, унылый скулеж. Я же, окруженный закованной в железо стражей, смотрел на троянскую знать в упор и не говорил ни слова. Кажется, до них дошло! Один за другим они начали становиться на колени, утыкаясь лбом в землю. Все, кроме двоих. Клитий, старый соратник царя Париамы, так и не склонился передо мной, презрительно оглядывая своих бывших друзей. А в пяти шагах от него стоял смутно знакомый воин в кожаной рубахе, обшитой бронзовыми бляхами. Какой-то небогатый аристократ с окраины Вилусы, не помню его имени. Он ранен, голова перевязана окровавленной тряпкой, но он смело смотрит мне в лицо, упрямо оскалив зубы. Ну, что же. Все уже выбрали свою судьбу, и я поднял руку.

Первым упал Клитий, которого один из стражников зарубил секирой. А вот воин решил умереть в бою. Он выхватил меч и с ревом бросился на меня. Он повис на копьях, не сделав и пяти шагов, и после этого я заговорил.

— Ну, что же, почтенные. Вы пока останетесь здесь и будете стоять на коленях. Вас позовут, когда понадобитесь. Головы не поднимать, смотреть в землю, думать о вечном, молить богов о милости.

И я слез с коня, стараясь не заорать от боли в раненой ноге. Так себе зрелище — хромающий царь, который бредет, опираясь на копье. Хорошо, что они так и не посмели поднять головы, я хотя бы дойду до трона.

— Царицу приведите! — плюхнулся я на свое законное место и огляделся по сторонам. В Трое и раньше был не мегарон, а полнейшее убожество, а со смертью Париамы отсюда как будто ушла жизнь. Только горы каких-то корзин и мешков напоминали о том, что тут есть люди. Не дворец, а расселенная хрущовка перед сносом.

Царица сильно сдала. Я помню ее пожилой, но все еще красивой женщиной с резким, выразительным лицом. А сейчас передо мной стоит старуха, седая и сморщенная, в которой от знакомой мне Гекубы остались лишь глаза. И они полыхали такой ненавистью, что мне даже немного не по себе стало.

— Ну что, теперь ты доволен, зятек? — презрительно посмотрела она на меня. — Ты же опять победил! Какие жертвы и какому богу ты приносишь, что тебе дается такая удача?

— Доволен? — удивленно посмотрел я на нее. — Чем я должен быть доволен? Тем, что мой город разгромлен, а его люди погибли? Я скорблю, а не радуюсь победе! В Тартар такие победы.

— Вот как? — по-моему, она даже немного растерялась. — И что же ты будешь теперь делать? Казнишь меня?

— Ты родила хороших детей, царица, — ответил я ей. — И благодаря им останешься жить. Я не хочу расстраивать Креусу, иначе, поверь, ты бы уже болталась на кресте.

— Надо же, — она смотрела на меня растерянно, словно не узнавая. — Креусу он не хочет расстраивать… Вот бы никогда не подумала… Ты стал другим, зять. Еще недавно ты был мальчишкой, который убивал направо и налево, топтал чужую гордость, лишал людей достояния и лез наверх по головам…

— Я уже залез куда хотел, — хмыкнул я. — И я по-прежнему топчу, отнимаю и убиваю направо и налево, если в этом появляется нужда. Только в одном ты ошибаешься, царица. Я не получаю от этого ни малейшего удовольствия. Отвечу на вопрос, который ты боишься задать. Нет, я не казню твоего внука. Его заберет к себе Гелен, и он станет жрецом. Я слышал, что мальчишка неглуп и любопытен. Он никогда не женится, но он проживет хорошую жизнь, если не сделает ту же ошибку, что его мать и бабка. Я не хочу проливать родную кровь без нужды. Боги покарают за это.

Это что сейчас было? Кто-то всхлипнул? Гекуба заплакала? Да быть этого не может. Мне показалось! Или все-таки нет? У нее и правда текут слезы. Эта железная баба, оказывается, кого-то любит в этой жизни. Никогда бы не подумал. Креусе от нее доставалось немного ласки.

— Это весьма достойно с твоей стороны, — ответила она, тут же оправившись от минутной слабости. — Ты вернешь нас с Андромахой на Милос?

— На Антимилос, — поправил я ее.

— Но это же совсем крошечный островок, — у Гекубы вытянулось лицо. — Я видела его из своего окна. Там ведь нет никого.

— Не преувеличивай, — примирительно поднял я руки. — Там водятся дикие козлы и тюлени. Вам с Андромахой будет не скучно вдвоем.

— Ты не посмеешь, — ледяным тоном произнесла она. — Я никуда не поеду без своих служанок. Лучше казни меня.

— Можешь прямо по прибытии броситься со скалы. Мне все равно, это уже будет твоим собственным выбором, — любезно ответил я и махнул рукой охране. — Увести.

Земельная знать и купцы стояли передо мной, склонив головы. Так уж случайно получилось, что тело их вожака Клития упало прямо перед входом во дворец, и для того, чтобы войти, этим людям понадобилось переступить через товарища, с которым еще недавно они пировали. Лужа крови из разрубленной головы получилась такой, что некоторые из них замарали сандалии и теперь пугливо смотрели на собственные следы. Символично вышло, многих даже пот пробил. Их почти три десятка, тех, кто заварил эту кашу. У половины сегодня погибли сыновья, и сами они тоже ждут наказания. Только одно их греет: семьи укрылись за Проливом, у Реса, царя фракийского племени одрисов. Подбросим угольку…

— Абарис, — обратился я к легату, — ты с дарданцами договорился?

— Да, государь, — склонился тот. — В лагерь от них посол приезжал, из дальней родни моей. Как увидел, что огонь в Трою летит, тут же сказал, что они всегда ванаксу верны были, и никакого царя Астианакта знать не знают. А все, что про них говорят — это наветы завистников. Пусть, сказал, их за это боги покарают чесоткой и поносом. Пусть выпадут их бороды, а мужской корень отсохнет.

— Так и сказал? — не на шутку заинтересовался я.

— Слово в слово! — кивнул Абарис. — Сказал, сел в колесницу и ускакал. В аккурат тогда, как войско из ворот поперло. Думаю, он на пригорке остановился и все до конца досмотрел.

— Семьи этих где? — я ткнул в понурую знать.

— Скоро привезут, государь, — ответил тот. — Мой человек царю Ресу пояснил, что если он их сюда не пришлет, то наше войско после Трои к нему на огонек заглянет.

— Хорошо, — удовлетворенно сказал я. — Вот все и разъяснилось.

— О милости просим, государь, — глухо уронил старший из купцов, выйдя вперед. — Возьми любую виру за нашу вину, но пощади детей.

— Так, у вас же нет ничего, — развеселился я. — Вся земля Вилусы теперь принадлежит мне. А вы, купцы, и вовсе голодранцы! Чем вы мне виру отдадите?

— Так, наше добро… — произнес тот и осекся.

Он осознал. Все его достояние сложено здесь, в Трое. И теперь это не его добро, а мое. Что ни говори, а город войной взят. Воины не поймут, если их добычи лишат. На такое даже я не решусь.

— Что же с нами будет теперь? — прямо спросил купец. — Убивать ты нас не стал, имущества лишил. Мы теперь в этой жизни не стоим ничего.

— Олово кто из вас с севера возит? — спросил я.

— Да мы все его понемногу возим, — растерянно ответил купец. — Кто из Колхиды, кто от синдов.

— Я бы не стал вас щадить, но не так уж и много купцов, кто с теми племенами дела ведет. Предлагаю вам пойти тамкарами к Сосруко, царю Боспора Таврического, — показал я на начальника охраны. — Он вам справедливую долю выделит и от разбойников защитит.

— Таврического? — выпучили глаза купцы. — Тавры — племя дикое. Спасу от них нет. Мы из-за них вдоль южного берега моря Аззи плывем. Это же разбойники, каких поискать. Они родами живут, по двести-триста семей. Никогда там царей не было.

— Ну вот, — удовлетворенно посмотрел я на Сосруко. — Я же говорил, двух тысяч человек тебе хватит. Напомни, я тебе на карте удобную бухту покажу. Там город и поставишь.

— Как назовем, государь? — преданно посмотрел на меня Сосруко.

— Пантикапей, — подумав, сказал я.

Можно, конечно, и Керчью назвать, но не будем умножать сущности без необходимости. Пантикапа означает «рыбный путь». Рыбы сейчас в Азове столько, что они на одной осетрине разбогатеют. Никакого олова не нужно. Да! Не забыть бы научить их икру солить. А то ведь выбрасывать будут.

— Ну вот и славно, — сказал я. — У вас теперь ничего нет, почтенные, но зато есть царь, который о вас позаботится. Вы отплываете через месяц. Мои люди как раз собирают счастливых подданных по всему лукканскому берегу. Кстати, где архонт Антенор?

— Государь! — старик Антенор, которого привезли с Лемноса, выглядел плохо. Вид родного города, почти уничтоженного войной, привел его в полное уныние.

— У тебя будет много работы, Антенор, — я встал, хромая, и обнял его. — Приведи в порядок свой город. Сколько семей знати и купцов остались верны?

— Четырнадцать, государь, — ответил он, пряча глаза от стыда. — Они все ушли в изгнание вместе со мной.

— Наградим, — кивнул я. — Купцы на пять лет без налогов, а знать… А имена знати занесем на Столб у храма Великой Матери. Там лучшие из лучших записаны. Ну и землицы прирежем из доли вот этих… — я небрежно ткнул в сторону понурых мятежников.

— Благодарствую, государь, — склонился Антенор и вс тал на свое место. — Сколько ты еще будешь чтить нас своим присутствием?

— Три дня, — махнул я рукой. — Надо спешить. У меня еще в Аххияве дела есть. Мувасу приведите сюда.

Пленный царевич из Арцавы смотрел на меня с угрюмой усмешкой. Он связан, но смотрит смело и открыто. Я знаю этот взгляд. Так умирают храбрые люди. Этот уже умер. Он просто хочет услышать, какой именно казни его подвергнут. Что же, удивлю его.

— Ты честно бился, Муваса.

— В отличие от тебя, — усмехнулся он.

— Я спас тебе жизнь, — укоризненно посмотрел я на него. — А мог бы зарубить.

— Мог бы, — неохотно сказал он. — Ты был хорош. Я ошибся, и ты меня поймал. Сейчас бы я не совершил такую ошибку. Но что сделано, то сделано. Боги были на твоей стороне, царь.

— Чего ты хочешь, Муваса? — спросил я его. — О чем ты мечтаешь? Я могу дать тебе все.

— Я хочу жить в огромном дворце, — оскалился он, поймав отчаянный кураж смертника. — Хочу быть несметно богат и иметь сотню наложниц. А лучше две. Как тебе такая мечта?

— Это окончательная цена? — прищурился я. — Или ты хочешь поторговаться?

— А ты что, готов мне это дать? — царевич совершенно растерялся.

— Готов, — кивнул я. — Если ты будешь служить мне верой и правдой.

— Никто не назовет меня лжецом! — он гордо выпятил грудь, что в его положении выглядело довольно двусмысленно. — Если я дам клятву, то умру за тебя.

— Тогда договорились, — кивнул я. — Цена названа, и она меня устраивает. Жертвенник прямо перед тобой, царевич. Приступай.

* * *

Две недели спустя. Олинф. Фракия.

Я не мог больше есть и пить. Баранина во всех видах и вино вызывали у меня только тошноту. Но таково было гостеприимство в этой земле, свирепой к врагам и щедрой к друзьям. Отказаться пировать — немыслимое оскорбление для хозяев, а потому я мужественно запихивал в себя очередной бараний бок, который мне подавала Спато, жена моего брата. Впрочем, все плохое когда-нибудь заканчивается, и этот бесконечный пир тоже. А может быть, мы истребили всех баранов в округе, не знаю. Тем не менее, пьяный угар прошел, передав эстафету делам более насущным.

— Что у тебя с пастбищами, отец? — спросил я, когда мы остались вчетвером. Я, Элим, Анхис и фракиец Комо, его соправитель.

— Теперь я понимаю, что их немного, — невесело усмехнулся тот. — Поначалу мне эта земля казалась огромной и изобильной, но уже становится тесновато. Здесь всего одна долина, подходящая для выпаса. Наши стада принесли новый приплод, и скоро хорошие травы будут доставаться только лучшим из моих коней.

— Покажи мне, какие земли вы взяли? — я развернул на столе грубый чертеж, составленный еще в прошлый мой визит. Фракиец Комо, для которого любой рисунок был колдовством, опасливо отодвинулся и смотрел на карту издалека.

— Вот отсюда на западе, — Анхис уверенно показал в будущие Салоники, — от горячих ключей, и до вот этой реки. Там есть удобная переправа, мы там собираем пошлины.

Он ткнул в реку Стримон, что текла восточней Халкидики.

— И вот эти озера под нами, — закончил он, показывая на север полуострова. — Рыба нас сильно выручает.

— Вам нужно дойти вот сюда! — я ткнул в центр Греции. — Это лучшие реки и лучшие травы.

— Фессалия? — несказанно удивился Анхис. — Но это же далеко!

— Всего пять дней пути на юг от горячих ключей, — усмехнулся я. — Мир не так уж и велик, отец. Нужно взять все, что восточнее хребта Пинд. Хороших пастбищ у нас просто нет. Несколько лугов вокруг Олинфа не в счет. Если мы заберем Фессалию, то через пять лет у нас будет лучшая конница мира.

— Большая земля, — задумчиво теребил бороду Анхис. — Даже больше Вилусы.

— И там куда больше рек, — в тон ему ответил я. — Лес, зерно и кони. Через пять лет вы будете богаче египетского фараона.

— Первый корабль с лесом ушел на юг, — испытующе посмотрел на меня Анхис. — Мы хотели бы получить железные плуги, кирки, клинья, топоры, тесла и оружие.

— Вы все получите, — кивнул я. — А еще получите ткани, стекло и красивую посуду. Вы подарите своим воинам столько добра, что они не только Фессалию, а даже Додону возьмут.

— Мы позовем в поход соседние племена, — произнес вдруг Комо, изрядно оживившийся при слове «добро». — Если за лес и правда придет такая роскошь, то сбегутся парни со всей Фракии. Мы их купим за оружие и добычу. Твоего брата, Эней, уже считают удачливым вождем. Наши воины ходят в серебре и едят с расписной посуды.

— Тогда рубите еще лес, — ответил я. — И готовьте поход на следующую весну.

Я лежал на соломенном тюфяке и смотрел в потолок. Рядом вовсю сопела симпатичная девчонка, присланная заботливыми хозяевами для обогрева постели, а вот мне после тяжелого дня что-то не спалось.

На перемудрил ли я? Фессалия никогда не имела своих царей. Даже когда Филипп Македонский объединил Грецию, там все еще правили родовые вожди, поставлявшие лучшую конницу того времени. Не пытаюсь ли я совершить невозможное? Пока не знаю. Даже если это лоскутное дардано-греко-фракийское одеяло когда-нибудь расползется, ну и пусть. Все равно останется развитое коневодство, и будут лошади не чета нынешним. Отец прав, еще один приплод, и пастбища Олинфа станут тесны. У нас всего три-четыре года… Кобылы ведь начинают жеребиться именно в этом возрасте.

— Я не буду думать об этом сегодня, — буркнул я, слегка отодвигаясь от жаркого бока той, чьего имени даже не знал. — Я подумаю об этом завтра. А нет, завтра мы отплываем. Завтра я об этом тоже не подумаю. Мы же идем в Микены. Интересно, вытащил Тимофей Феано? Вот ведь угораздило глупую бабу! И какая муха, скажите на милость, ее укусила?

Девчонка, лежавшая рядом, вдруг потянулась гибким телом и прижалась ко мне с самыми недвусмысленными намерениями. Маленькая ручка, жадно шарящая по телу, так мешала мне думать, что я спросил.

— Что это ты проснулась? Вот неугомонная!

— Повторить надо, — она бесхитростно смотрела мне в глаза. — Так я вернее понесу.

— А тебе это зачем? — нахмурился я.

— Так всему роду почет великий, — непонимающе посмотрела она на меня. — А если сына рожу, у меня от женихов отбоя не будет.

— Так! — отодвинул я ее и хлопнул по круглой заднице. Внезапно возникшее настроение порезвиться тут же пропало напрочь. — Иди-ка ты, милая, к себе!

Она печально вздохнула и вышла, бросив на меня плотоядный взгляд. Такие вот они простые, фракийцы… Я хотел было продолжить свои размышления, но черная воронка усталости уже тащила меня в непроглядное облако сна.

— Египет! — думал я, когда озабоченная любовью и повышением социального статуса прелестница меня покинула. — Если Феано сгинула в своем крестовом походе, то кто поедет в Египет вместо нее? Неужели придется задействовать план Б?

Глава 14

В то же самое время. Пелопоннес.

Полное равнодушие — это все, что чувствовала сейчас Феано. Она так устала бояться, что почти уже умерла. Она ходила, дышала и даже ела, но понемногу превращалась в тень. Огромное войско, что собрал на ее серебро царевич Орест, уже миновало Коринф, разорив его земли дотла. Горожане укрылись на неприступной скале акрополя, что вознеслась над морем на тысячу локтей, и с тоской смотрели, как угоняют их стада и жгут деревни. Дым поднимался везде, куда ни кинь взгляд. Разноплеменная орда, которая тащилась по землям Ахайи, пожирала все словно саранча.

Ее везли в повозке, с крепкой стражей из беглых микенцев, и не отпускали одну даже до ближайших кустов. Ее собственную охрану из троянцев перебили еще в начале зимы, когда даже до самого тупого из них дошло, что нужно бежать. Бежать не вышло. Их перехватили колесницы, воинов издевательски расстреляли в упор, а Феано, связанную как овцу, отвезли назад, в Дельфы. Электра тогда отобрала ее нож в виде птичьего пера. Сказала, что он ей самой пригодится.

— Сука! — шептала Феано. — Ненавижу тебя! Даже больше, чем мачеху! Убей тебя лихоманка, тварь лицемерная.

Самое смешное заключалось в том, что царевич Орест от своего обещания не отказывался. Просто ему нужно было утрясти кое-какие дела с отцовским наследством. Ванакс Микен — а именно так он теперь именовал свою особу — вел себя с ней подчеркнуто вежливо, что странно, потому что его сестра, напротив, бросала на бывшую подругу жаркие, многообещающие взгляды. Такие, от которых Феано пробирало до костей.

Они уже прошли всю Коринфию, и войско, состоявшее не только из жителей Дельф, но и из локров, беотийцев, абантов, этолийцев, дорийцев и даже из безземельных афинян, с упоением грабило деревни и сжигало дома. Разорение было страшное. У Феано, которая помнила эти земли цветущими, даже сердце сжималось, когда она видела растерзанные женские тела и мужчин, которых перед смертью пытали, чтобы выведать, где они прячут зерно. Такая вот она, война. Горе, кровь и смерть. И Феано зажмуривала глаза, видя голодных детей, тянущих к ней руки. Ей нечего было им дать.

Все разъяснилось через три дня после того, как войско Ореста разорило Немею, самый юг коринфских земель. Отсюда рукой подать до узкого прохода в Арахнейском хребте, что вел на юг. Вся Ахайя такая, изрезанная горами до того, что царям нет нужды устанавливать границы. Боги сделали это за них.Тут, на перевале, что служил северной границей Арголиды, их и ждали. Царям Микен и Аргоса было плевать на коринфян. Они не собирались за них умирать. И даже напротив, они с охотой ловили женщин и детей, бежавших на юг от свалившейся на них напасти. Ванакс Эней запретил ходить на острова за рабами, а во дворцах работать кому-то надо.

Феано сидела в обозе, на тележке, куда запрягали ослика. Сейчас ослик пасся рядом, увлеченно обгрызая какой-то чахлый кустик, а двое слуг царевича Ореста сидели у колеса, оживленно обсуждая собственное везение.

— Слышь! А парни-то сейчас на копья аргосцев пойдут. А мы тут, бабу охраняем.

— Ага! — послышался еще один голос, исполненный глубокого удовлетворения. — Повезло так повезло. Боги благоволят нам.

Феано потеряла интерес к болтовне двух олухов из Фокиды и завертела головой. Жуткий, до невозможности страшный гул пронесся над долиной, заставив ее вскочить на ноги. С земли ничего не видно, и она залезла на тележку, приложив руку ко лбу.

— Великая Мать, помоги мне! — прошептала она, с ужасом глядя на самое страшное, что она видела в своей жизни.

Не меньше сотни колесниц брали разбег в том месте, где долина расходилась веером. Возницы гиканьем и свистом подгоняли коней, приближающих к полуголому войску Ореста, а стоявшие позади них воины уже опускали длинные, толстые копья.

О-ох! — по бабьи схватилась за щеки Феано. — Чисто самовары у госпожи Кассандры. Блестят-то как!

А посмотреть и впрямь было на что. Аристократия вырядилась как на праздник. Все как на подбор, в красных и пурпурных плащах, в золоте и серебре. А какие доспехи! Здесь и панцири из бронзовой чешуи, и новомодные, из чешуи железной. Были и доспехи изо льна, такие Феано часто видела у легионеров. Но как минимум треть воевала в том, в чем ходили на войну еще их деды: в бронзовых колоколах, собранных из широких колец. Вот они-то и напоминали самовары. Смешная штука, делавшая ее владельца почти неподвижным. Да только нет ничего лучше для колесничного боя. Нет слабых мест в этом доспехе, и Феано совсем скоро смогла в этом убедиться. Первые колесницы уже развернулись и помчали вдоль пехотного строя, а закованные в бронзу всадники незатейливо совали свое копье вглубь него, разя без пощады. Ни стрелы, ни дротики не могли принести им вреда. Они попросту скользили по блестящим бокам и отлетали в сторону. Только если ранить коня или возницу, колесница теряла свой напор. Тогда всадник перехватывал поводья и мчал к лагерю, чтобы вручить себя попечению другого слуги.

Страшное опустошение устроила микенская знать в рядах врага, а Орест и его знатные товарищи, куда менее многочисленные, ничего не смогли им противопоставить. Уж слишком мало их было. Сам Орест сразил сначала возницу, а потом его седока, но этом его везение закончилось. Одного из его коней ранили, и юноше пришлось бросить колесницу и встать в общий строй. Впрочем, очень скоро и напор микенской конницы ослабел, потому что стрелами выбили половину лошадей. Знать Арголиды отошла к перевалу, а огромная человеческая волна потекла вслед за ней. Туда, где плотные ряды пехоты перекрывали проход в богатейшие, не тронутые войной земли.

— Сзади обошли! — тоскливо заорал кто-то в стороне, когда две толпы плотно увязли в беспорядочной свалке.

И впрямь, в тысяче шагов от этого места на охрану обоза налетел какой-то отряд, с ходу заколов целый десяток каких-то локров, охранявших награбленное добро. На крики и шум побежали воины с других концов немалого лагеря, и вскоре там закипело настоящее сражение. Даже у царского шатра, где сидела Электра со своей служанкой, осталось всего двое копьеносцев. Остальные побежали на помощь.

И тут Феано, которая совсем позабыла про свою стражу, вглядываясь в битву, услышала утробный хруст кости и вопль.

— Главк! Да убей тебя молния! Опять?

Она повернулась и увидела, как старый ее знакомец, еще по родному Лесбосу, вытирает лицо, заляпанное кровью, и при этом подошвой легионной калиги душит одного из ее охранников. Второй валялся рядом, а его голова… Феано даже затошнило немного, когда она увидела то, что от нее осталось. Рядом с телом стоял квадратный коротышка Главк, которого она тоже помнила прекрасно, и улыбался, как ребенок. Измаранную булаву, казавшуюся игрушкой в его лапище, он вытирал пучком соломы, тщательно проходя места между жутковатого вида шипами. Он делал это с немалой сноровкой, видимо, далеко не в первый раз. Два десятка крепких парней, обступивших тележку, хохотали в голос, потешаясь над своим вожаком, который багровел на глазах.

— Чего ржете, бездельники! — заорал он. — Осла запрячь! Добро, которое поближе, прибрать. Нам еще из лагеря уйти надо.

— Вас государь за мной прислал? — почти спокойно спросила Феано, взгляд которой прилип к размозженной голове стражника.

— А кто же еще! — весело оскалился Тимофей. — Я все думал, как подобраться к тебе, а тут царевич Орест позвал охочих людей, чтобы на Микены пойти. Вот мы с его армией и идем. Мы уже две недели за тобой приглядываем. Теперь надо уходить, госпожа. Мои ребята пока их отвлекают, но к нам скоро прибегут.

— Я не могу, — замотала головой Феано. — У меня тут еще одно дело осталось.

— Проклятье! — ругнулся Тимофей. — Не ко времени. Важное хоть?

— Да, — кивнула девушка.

— Клятва?

— Да, — снова ответила она.

— Парни! — Тимофей. — Уйти по-тихому не получается. Идем за госпожой. Всех, кого встретим, убить! Делаем дело, а потом бежим отсюда со всех ног.

Феано молча повернулась и зашагала к полотняному шатру Электры. В груди ее разгоралось пламя такой ненависти, которой она за собой даже не подозревала. Не было чувства сильнее в ее жизни. Оно оказалось острым, как лезвие ножа, что украла эта лживая тварь.

— Стражу убить! Шатер окружить! — коротко бросила она, и копьеносцы умерли в мгновение ока. Где им справиться с толпой наемников.

— Дай! — протянула она руку в сторону Главка, и тот вложил в ее ладонь теплую бронзовую рукоять, аккуратно надев кожаную петлю на тонкое женское запястье. Он даже слова не сказал, хмыкнул только недоверчиво.

Полумрак шатра, где свет лился через приподнятый полог, не мог спрятать Электру, которая стояла, выставив перед собой ее собственный, Феано, кинжал. Царевне не убежать, она уже все поняла, когда ее служанка вскрикнула и упала бездыханная. Бледное лицо, добела сжатые губы и огонь ненависти в глазах. Такой увидела Феано свою бывшую хозяйку. Впрочем, она даже разговаривать с ней не стала. Феано подняла двумя руками тяжеленную булаву и обрушила на нее удар, в который вложила весь свой пережитый страх и всю злобу, что копилась долгие месяцы. У нее не вышло убить, она ведь не воин. Электра закрылась ладонями и теперь выла от боли, упав на пол. Правая рука ее повисла как плеть, сломанная, словно тонкая веточка.

— Это мой кинжал, — дрожащим голосом пояснила Феано удивленно скалящимся воинам. — Мне сама богиня дала его, чтобы я месть свершила. Мне без него никак нельзя дальше идти.

— Ты сдохнешь, — прорыдала Электра, баюкая размозженную руку. — Орест убьет тебя! Убьет!

— Кстати! — вспомнила вдруг Феано. — А почему раньше не убил? Зачем таскали меня по всей Ахайе?

— Ты умрешь на могиле моей сестры, — злобно оскалилась царевна. — Тебя принесут в жертву, чтобы порадовать ее тень. Это ведь ты убила ее!

— Твой отец ее убил, — покачала головой Феано. — И, между прочим, он был порядочной скотиной. Спроси у своей матери, если мне не веришь.

— Глаза тебе выцарапаю! — завизжала Электра и попыталась встать.

Феано вновь подняла булаву и опустила ее на светловолосую девичью головку. Опустила раз, потом второй, потом третий.

— А ты злая! — с немалым уважением посмотрел на нее Тимофей, когда девушка передала окровавленную булаву хозяину.

— Я не злая, — покачала головой Феано. — Но я устала бояться. Понимаешь? Я долгие месяцы ждала смерти. Каждое мгновение ждала! Я чуть не рехнулась от страха.

— Понятно, — тактично сказал Тимофей, но сочувствия в его голосе не ощущалось и капли. — Нелегко тебе пришлось, госпожа. Теперь, когда ты свой ножик нашла, мы можем уйти?

— Да, уходим, — ответила совершенно опустошенная Феано, которую начала бить мелкая дрожь. — Пошарьте тут. Это царевича Ореста шатер. Здесь ларец должен быть. Или кошель. Я не знаю, что. Они немало награбили, пока добрались сюда… И вон тот мешок возьмите. И вон тот сундук. Это мои вещи. Эта нищенка отняла их у меня.

Они едва ушли. Афинянам пришлось бы нелегко, но отряд колесничих, который бросился за ними в погоню, внезапно остановился посреди дороги. Феано с любопытством оглянулась, не понимая, почему истошно визжат кони и ругаются воины, а Тимофей доверительно шепнул:

— Это чеснок. Не спрашивай, почему он так называется. Я и сам не знаю. Жуткая дрянь, недостойная честного воина. Ненавижу ее. Но только сегодня она спасла нам немало жизней.

* * *

Они провели в Афинах почти две недели. Тимофей гостил сначала у родителей, потом у сестры, и Феано с удивлением чувствовала, что ей нравится такая жизнь. Ей здесь было спокойно, как никогда. Ей не нужно думать, что сегодня надеть, чтобы не посчитали деревенщиной. Ей не нужно подбирать слова. Ей не нужно думать, какое впечатление и на кого она производит. Тут даже можно есть руками и облизывать пальцы, и никто косо не посмотрит. Ей уже очень давно не было так легко. По вечерам во двор набивались соседи, и Тимофей рассказывал, рассказывал, рассказывал. Про синий песок, про огромные камни, стоявшие на тонкой ножке, и про водяных быков, способных перекусить пополам лодку. Люди ахали, не веря, и тогда он молча показывал золотую цепь на своей шее, где скромно поблескивал массивный кулон с головой быка.

Эвпатрид, да еще столбовой. По всему Великому морю эти люди были наперечет, вызывая самую лютую зависть. Все знали про Кноссо, Пеллагона, Абариса и Хрисагона, нищих оборванцев, которых удача и воля царя царей забросила на самый верх. А теперь вот и Тимофей. Все афинские бабы строили ему глазки, и Феано к немалому своему удивлению, поняла, что ревнует его к ним. Вот так вот внезапно. А еще она поняла, что нравится ему, потому что этот суровый парень, прошедший огонь и воду, частенько мямлит при ней и несет всякую чушь.

Тимофей распустил весь свой немалый отряд, оставив только два десятка тех, с кем прошел полмира. Все Афины гудели, словно пчелиный улей. Сотня парней меньше, чем за месяц заработали по корове на брата. Да когда такое случалось? Ответ был прост. В том ларце, что они взяли в шатре Ореста, хранилась его доля добычи.

А потом, когда они остались одни, Тимофей вдруг спросил у Феано.

— Когда клятву свою выполнишь, пойдешь за меня?

Она задохнулась на мгновение, а потом ответила, едва сдерживая слезы.

— Не могу! Не могу, правда. Пошла бы! С охотой пошла! Но у меня жених есть.

— Кто? — сжал зубы Тимофей.

— Рамзес, царь Египта, — прошептала Феано, и он презрительно скривился.

— Могла бы просто сказать «нет». Зачем глумишься на мной?

Тимофей повернулся, чтобы выйти за дверь, но она догнала его и повисла на руке.

— Не уходи, прошу! Выслушай!

Феано повернула к нему заплаканное лицо.

— Не вру я! Так господин приказал. А если я за тебя пойду без его разрешения, ты умрешь! Безымянный придет за тобой.

— Это еще кто такой? — удивленно посмотрел на нее Тимофей.

— Убийца, — прошептала Феано, лицо которой прочертили дорожки слез. — Мне Электра сказала. Она в храме Наказующей служила. Это жрец богини. Он ее карающий меч. От него нет спасения.

— Да плевать, — сжал ее в объятиях Тимофей. — Я за тебя хоть сейчас готов умереть. Я и за куда меньшее головой рисковал.

— Тогда целуй! — совершенно логично заявила Феано и начала срывать одежду с того, кто когда-то украл ее и продал в рабство.

— Я и не знал, что так бывает, — шептал Тимофей, прижимая к себе разгоряченное женское тело. Облако иссиня-черных волос укутало их обоих, а Феано лежала рядом, устроив голову на его плече. Она водила по его груди острым ноготком и молчала.

— Знаешь, — произнесла она вдруг. — А мне пифия в Дельфах предсказала кое-что. Только я ничего не поняла.

— Что предсказала? — с любопытством спросил Тимофей. — Я слышал про тамошнее святилище. Люди говорят, сбывается многое. Только предсказания уж очень путанные.

— Тот, кто грязен, окажется чист, — произнесла нараспев Феано. — Тот, кто низок, станет высок. Тот, кто пойдет на закат, окажется на восходе. Тот, чье железное сердце я расплавлю в жертвеннике Великой Матери. Только он спасет.

— Та-а-к! — протянул Тимофей. — Надо подумать. Тот, кто грязен, окажется чист… Это же я. Был разбойник, а теперь уважаемый человек. Я перед законом чист, как младенец. Так сам государь сказал.

— Точно! — Феано приподнялась на локте и теперь смотрела на него расширенными глазами.

— Тот, кто низок, станет высок, — продолжил Тимофей. — Это опять я. Родился крестьянином, а стал знатным человеком. Столбовой эвпатрид. Выше некуда.

— Продолжай! — Феано смотрела на него остановившимся взглядом.

— Тот, кто пойдет на закат, окажется на восходе, — произнес Тимофей. — Это совсем просто. Я пошел за тобой на запад. А потом мы отправимся на Родос. Он на востоке. А вот дальше я не понял. Муть какая-то.

— Я, кажется, поняла! — прошептала Феано. — Что ты чувствуешь? Что у тебя сейчас здесь? — и она ткнула прямо туда, где билось его сердце.

— Огонь, — уверенно ответил Тимофей.

— Я расплавила твое железное сердце на жертвеннике Великой Матери, — торжествующе сказала она и снова уютно устроилась у него на плече. — Это любовь, священный дар богини. Вот что пифия мне предсказала.

— Тогда, получается, сами боги рассудили нам быть вместе? — задумчиво произнес Тимофей.

— Получается, так, — Феано зажмурила счастливые глаза. — Только сначала старуху убить надо. Тогда господин мне нипочем не откажет. Зря ты ребят распустил. Двумя десятками дворец Линдоса2 не взять.

— Вот еще! — фыркнул Тимофей. — Царь Эней сказал, у нее добра не меньше чем на три таланта в золоте лежит. Не хватало еще делиться еще с этими босяками. Мне самому мало.

— Да как же ты его возьмешь? — в сердцах воскликнула Феано. — Линдос неприступен! Это же скала отвесная!

— У тебя есть платок? — спросил вдруг Тимофей. — Большой, плотный и очень дорогой. С богатой вышивкой, лучше золотой нитью.

— Нет такого, — растерянно ответила Феано. — А зачем он мне?

— Надо будет купить, — еще больше запутал ее Тимофей. — Если тут не найдем, поплывем в Навплион. Без этого платка нам дворец Поликсо нипочем не взять.

— И что, кроме платка, тебе больше ничего не нужно? — изумленно смотрела на него Феано.

— Ничего, — подтвердил Тимофей и снова жадно потянул ее к себе. — Платка будет вполне достаточно, а все остальное я в Энгоми получил. Говорю же, не хочу ни с кем делиться. Деньги очень нужны. У меня свадьба скоро.

1 Тенейский перевал в Арахнейских горах, отделяюших Арголиду от Коринфии, — это единственный путь к Микенам с севера. Его ширина в самом узком месте — 300–400 метров. По сути, это узкая долина между отрогами гор. Сейчас по этой древней дороге проходит трасса Е65 Коринф-Аргос.

2 Современный город Родос был основан только в 408 году до н.э. Главным городом острова Родос считался Линдос, расположенный на южном берегу. Он был поименован первым в «Списке кораблей» в Илиаде. Его акрополь представляет собой отвесную скалу. Ниже его современный вид.

Глава 15

Год 4 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Аркадия. Окрестности селения Стимфал.

Все-таки не зря я сюда пришел. Вконец остервенел народец без хозяйской руки. Моей то есть. Зрелище разоренного Коринфа и всей области до самых Арахнейских гор как будто бритвой по глазам ударили. Ну, Орест! Ну, дурак! Привел зверье лютое на земли, что подчинялись когда-то его отцу. Даже дорийцев, ненавидимых на Пелопоннесе, привел сюда. Да кто с ним после этого здесь будет дело иметь! Тут же ни коровы, ни овцы, ни поля не осталось. Все сожгли, потравили и разграбили. Взять в лоб Тенейский перевал они так и не смогли и откатились назад, пройдя в Аркадию вдоль берега Коринфского залива. Неудобная страна эта Греция. Порезана на куски горными хребтами, словно пицца. И пройти мимо тщательно охраняемых перевалов здесь крайне и крайне сложно. Каждый прыщ, сидящий в плодородной долине, называет себя царем и уверен в собственной недосягаемости именно потому, что его царство со всех сторон окружено горами. Впрочем, за пределами Аркадии их царями не называет никто. Вожди они, и точка.1

Защитить перевалы не так уж и сложно, а вот брать их по одному — задача адская. И ради чего? Это только в воображении интеллектуала пушкинских времен Аркадия — это благостная пастораль, где прекрасные пастушки пасут своих овечек, пока их женихи играют на кифарах. Да ничего подобного и в помине нет. Аркадия — это горы, а аркадяне — нищие отмороженные бандиты, которых даже османы с превеликим трудом успокаивали. Мало пахотной земли, зато много голодных детей. Потому-то эти люди режутся яростно и беспощадно с любым, кто придет в их благословенные горы.

— Ты пришел вовремя, царь, — Эхем, вождь Тегеи улыбнулся бледными губами. — Эти сволочи завтра нас доконали бы.

Здоровенный мужик в простеньком доспехе из бронзовых пластин, нашитых на кожаную рубаху, устал до предела. Они бьются здесь уже второй день. И все это время он не ел и не спал. Курчавые волосы слиплись от пота, а борода стала похожа на черную сосульку.

— Откуда взялась такая толпа? — я смотрел вдаль, где раскинулось лагерем войско Ореста.

— Басилеи Элиды подошли, — невесело усмехнулся Эхем. — И басилеи севера с ними. Орест за зиму с ними договорился. Резвый паренек оказался. Цари Гелики, Эгий и Пеллены теперь за него. Спасибо, хоть Фрасимед Пилосский не явился. Тогда бы ни нам, ни Микенам несдобровать.

— А что с ним случилось? — поднял я бровь.

— Ты разве не знаешь? — удивленно посмотрел на меня Эхем. — Его же твой судья перед смертью проклял. Сказал, что Фрасимед и года не протянет. Вот он прямо на пиру и окочурился. Люди говорят, там самого судью Калхаса видели. Он стоял рядом с его телом и пальцем грозил. А потом растаял, как дым, и свою статую людям даровал. В Пилосе ей теперь жертвы приносят.

— Понятно, — кивнул я, сделав зарубку на память. Кое-кого нужно будет поощрить внеочередной премией.

— Ты будешь биться за нас? — испытующе посмотрел на меня Эхем. — Но почему? Мы не приносили тебе клятвы и не признавали отцом.

— Я бьюсь за них! — кивнул я в сторону царей Микен, Аргоса и Спарты. Даже Менелай на войну пришел, когда понял, что его вскоре ждет. Цари щеголяли в позолоченных доспехах и шлемах. Это я им на пиру вручил, отчего они едва в обморок не упали. В местной табели о рангах обладатели подобной роскоши приближались к небожителям.

— Понятно, — протянул Эхем, а на его лице явно проявилось чувство сожаления. Он теперь тоже, как Том Сойер, хотел барабан, взаправдашнюю саблю, красный галстук и щенка бульдога.

— А еще я бьюсь за тебя, — усмехнулся я, — потому что враг моего врага — мой друг.

— О-о-о! — Эхем застыл, потрясенный глубиной этой несложной мысли. — Враг моего врага — мой друг! Хорошо сказал! Запомнить бы…

Я привел сюда не только легион, но и двухтысячный отряд афинян, всех уцелевших горожан из Коринфа, которые признали, что их бес попутал, и сборную из моих же бывших врагов из-под Трои. Их вел царский сын Муваса, который так удивился, что его не стали казнить, что принес присягу без раздумий. Люди его вооружены как попало, и выучки не имеют, так ведь и на той стороне вояки примерно такого же класса. Тут завтра что-то страшное ожидается. Все непокорные басилеи запада, разделившие между собой мои стада, решили, что им один черт терять нечего, а потому сделали ставку на Ореста. Наверное, их расчет был верен. Сын Агамемнона, толпа мелких царьков севера и запада и примкнувший к ним Фрасимед Пилосский раздавили бы моих вассалов как орех. Аркадяне попрятались бы в своих горах. А вот мне, получившему спаянный общей ненавистью Пелопоннес, пришлось бы с ними договариваться. У меня просто сил таких нет, чтобы покорить их войной. Годами брать по одному акрополи, стоящие на отвесных скалах, штурмовать горные перевалы и спать под ливнем партизанских стрел. Зачем? Не стоит оно того. Они всё рассчитали верно. Вот потому-то передо мной клубилась какая-то несметная туча народу. Такое ощущение, что сюда заявились вообще все, кто мог держать оружие в тех землях.

Они пошли утром. Спрятать движение такой массы народу совершенно невозможно, а потому угрюмое ворчание тысяч людей мы услышали задолго до того, как солнце осветило построенных в ряды воинов. Что я знаю про войну совершенно точно, так это то, что как только воины сделают первый шаг вперед, управление всей этой разноплеменной ордой будет потеряно. Битва превратится в беспорядочную свалку, которая очень скоро рассыплется на тысячи индивидуальных схваток. Строй сможет сохранить только мой легион и отборные отряды царей. Остальные будут кромсать друг друга как попало, с трудом разбирая, где свой и где чужой. Вот такая судьба нас ожидает, а поскольку людей у Ореста оказалось существенно больше, чем мы рассчитывали, то и драться придется совсем по-другому.

— Мы отдаем тебе центр! — торжественно заявил Эгисф, думая польстить мне этим почетным назначением.

— Нет, — покачал я головой. — Так нас задавят, царь. И даже выучка моих воинов не поможет. Центр возьмет царевич Муваса со своими людьми и аркадяне, а я встану на правый фланг. И вы отдаете мне все колесницы.

— Но… — у Эгисфа вытянулось лицо.

— Не спорь, Эгисф! — веско обронил Менелай. — Ванакс прав. Он сокрушит фланг, а потом ударит им в спину всей конницей.

— Согласен, — поддержал его Сфенел из Аргоса.

На этом спорить закончили. Авторитет двух героев прошлой войны был таков, что все остальные просто заткнулись. Даже аркадяне. Их вождь Агапенор под Троей уцелел, но домой не вернулся. Сгинул где-то по дороге, вопреки мифам, в которых он доплыл до Кипра и основал Пафос. Там его не было, уж это я точно знаю. Скорее всего, он попал в шторм и погиб. Или его прикончили, когда он пытался разжиться едой на каком-нибудь острове. Обычная история.

— Тогда стройте людей! — сказал я, видя, что все согласны. — А вы, Эхем и Муваса, просто продержись. Как только ваш строй прогнется, на помощь придут афиняне.

Однако! Немалая долина у Стимфала оказалась перегорожена тонким поясом из людей. Тут всегда строят войско в три шеренги. Обычно это считается достаточным. Но для меня сделали исключение. Прямо напротив легиона собралась такая орда, что мне даже слегка не по себе стало.

— Нас тут уважают! — хмыкнул Абарис, который не испугался ничуть. Мне вообще кажется, что здесь у части людей чувство страха атрофировано полностью. И впрямь, зачем воину бояться, если он после смерти попадет в Элизиум, где будет вкушать нектар вместе с богами. Так их жрецы Ареса Эниалия учат. Я как раз ему храм строю.

— Не пора ли опробовать плюмбаты, государь? — почтительно спросил Пеллагон. — Который месяц за собой возим. Зря, что ли, парней мордовали на полигоне?

— Давай! — кивнул я. — Начинайте.

Начало битвы — дело небыстрое. Сначала жертвы богам приносят, потом царь делает торжественный объезд своей армии, и только потом выезжают колесницы аристократов, и они красиво дуэлируют на глазах орущей от восторга черни. А когда половину коней и возниц перебьют, войско шагает вперед и его первые ряды виснут на копьях врага. Так было всегда, но сегодня мы немного ускорили этот процесс.

— А-а-а-а! — раздался дружный вопль с той стороны. Сотни коротких, острых стрелок, усиленных свинцовым грузом, взмыли к небу, а потом с тихим шелестом понеслись вниз, с хрустом пробивая черепа и впиваясь в тела широкими зубьями наконечника. Страшная вещь, незнакомая здесь.

— Птицы! — заорал кто-то, увидев торчащее оперение в своем плече. — Царь Эней призвал железных птиц!

Люди поднимали головы вверх, пытаясь углядеть жутких демонов, бросающих на них свои железные перья, но не видели ничего, кроме стрелок, с чудовищной силой пронзающих полуголые тела. Наверное, птицы прятались за облаками. Люди задирали щиты вверх, пытаясь укрыться от летящей на них напасти, и это стало для многих последней ошибкой.

— Труби! — крикнул я стоявшему рядом пареньку.– Пилумы!

Два залпа тяжеленных дротиков скосили передние ряды полуголой пехоты, и когда фаланга нанесла свой первый удар, войско напротив превратилось в воющую от ужаса толпу, которая потекла на нас с отчаянием смертника. Самое тяжелое — выдержать именно этот, начальный удар, когда задние ряды давят на передние, насаживая их на вражеские копья.

— Держать строй, в такую вас мать! Обалдуи! — в сердцах крикнул я, но кто меня услышит в гуле начавшегося сражения.

— Слава богам! — пробормотал я, увидев, как гоплиты с третьего по восьмой ряд уперлись ногами и прижали свои щиты к спинам товарищей. Не продавить такой строй нипочем.

Плюмбаты продолжали лететь, как летели и стрелы, и камни, и совсем скоро израненная, насмерть перепуганная толпа откачнулась назад, окончательно смешав свои ряды. Смерть летела со всех сторон, и они, не имея возможности спастись, бросались вперед и висли на копьях гоплитов.

— Коннице приготовиться! — приказал я, когда увидел, что дело идет на лад. Воины Ореста разобрались, наконец, в какую именно сторону им нужно бежать, и отхлынули от копий фаланги.

Вся конница — это моя личная агема в шестьдесят четыре всадника и восемьдесят две колесницы ахейской знати. Если этого не хватит, чтобы сокрушить пехоту на одном участке, то я съем свой галстук. Точнее, сначала изобрету, потом сошью, и только потом съем.

— Гетайры! — заорал я. — За мной! В копья их!

Не по-здешнему рослые лошади, укрытые перед боем войлочным попонами, рванули вперед и снесли тех, кто еще пытался сражаться. Кони давят всей массой, а когда сломленное войско уже течет назад, то сопротивляться такому удару оно просто не может. А уж когда раздается грохот десятков несущихся колесниц, которые охватили бегущих широкой дугой, то страшно стало даже мне. До печенок пробирает это зрелище.

Возницы, погоняющие коней жуткими воплями, свистом и гиканьем, не имеют такой защиты, как знатные воины, стоящие позади. Они гибнут первыми, но несутся в бой, налитые каким-то сумасшедшим задором. Они управляют лошадьми кончиками пальцев, и те, послушные легчайшему движению, объезжают тела убитых и раненых, которыми завалено все поле. Плюмбаты сразили сотни. Закованные в бронзу микенские аристократы догоняли бегущих и кололи их копьями, а летящие в их сторону стрелы не причиняли вреда, лишь бессильно скользили, не причиняя вреда.

Отступление превратилось в повальное бегство. Как это и бывает, фланг увлек за собой центр, а за ним рухнуло все. Мои гвардейцы, ухмыляясь в усы, потащили из ножен последний изыск оружейной моды. Махайра. Меч, напоминающий своим изгибом серп. Он оставляет такие раны, которые никакой лекарь не зашьет. Раны жуткие, глубокие, прорезающие плоть до костей. Они поскакали добивать бегущую пехоту, а я поехал назад. Больная нога разболелась, просто сил нет. Думал, зажила, ан нет, я разбередил ее снова. Да и не царское это дело, тут все закончат и без меня.

Наш центр выдержал. Измотанные до конца аркадяне, наполовину изрубленные наемники Мувасы и он сам, забрызганный до бровей чужой кровью, с чужим щитом и без шлема, который сорвало ударом. Жуткой звериной силой несло от этого парня, который сегодня дал нам время победить. Вся лучшая пехота Ореста ударила именно сюда, пытаясь разорвать строй и зайти нам в тыл. У них ничего не вышло.

— Ты сегодня получишь достойную награду, — сказал я, и он только оскалил белоснежные зубы.

Совсем скоро по полю пойдут собирать раненых и трофеи, а потом специально обученные люди начнут распределять добычу. Тут она велика. Одного скота не счесть. Коринфяне облизываются, пускают жалостливую слезу, но сделать ничего не могут. Что в бою взято, то свято. Они вернут немного из своего, но теперь им придется начинать жить заново. Тем более что множество овец зарежут на вечерний пир.

Победный пир — это поток хвастовства, взаимных славословий, пустых клятв и лицемерных признаний в любви. Таков формат этого мероприятия, и не мне его менять. К концу вечера все перепьются, насвинячат и заснут в объедках. Это тоже часть священного ритуала, служащая поводом для гордости и источником воспоминаний в старости. Это я тоже менять не собираюсь, но, пока все не перепились, снимая стресс, развернул карту.

— Итак, благородные!

Цари Пелопоннеса вытянули шеи, а аркадяне особенно. Они рисунки на папирусе никогда не видели, и даже не понимали, что это и зачем. Цари востока были малость поцивилизованней. Они всмотрелись в папирус, и их усы зашевелились в предвкушении. А я жестом фокусника провел пальцем по карте и посмотрел на Менелая.

— Ты, отважный Менелай, получаешь Амиклы и Хелос. Все земли от истоков Эврота и до самого его устья теперь твои. От Тайгетского хребта на западе до хребта Парнон на востоке.

— О-ох! — выдохнули все, а Менелай только глазами моргал и мычал что-то невразумительное.

— За твою верность клятве, — торжественно заявил я и подал ему бронзовую пластину, на которой был выбит соответствующий текст. Ярлык. Так это называлось когда-то.

— Там же старого Тиндарея родня правит, — растерянно произнес Менелай. — И моя родня по жене.

— Мне они не родня, — отрезал я. — Они проливали сегодня кровь? Ты их видишь здесь? Нет? И я не вижу. Поэтому им надлежит города и земли передать тебе, а самим удалиться в изгнание.

— А если они не согласятся? — удивленно посмотрел на меня Менелай.

— А они и не согласятся, — усмехнулся я. — И тогда ты и остальные цари пойдете на них войной и накажете. Как сегодня наказали Ореста. Кстати, его нашли?

— Ушел, гаденыш, — покачал головой Эгисф, не скрывавший своего сожаления. — И дружок его Пилад ушел тоже. Они снова в Фокиде скроются.

— А мне что дашь? — жадно спросил Сфенел, царь Аргоса. Они так и правили вдвоем с сыном, отбившим жену у Диомеда. Быстро позабылась боевая дружба, когда появилась возможность отжать долю товарища.

— Кинурию заберешь, — сказал я. — У вас по ней давний спор со Спартой. Теперь этого спора нет. Эта земля принадлежит Аргосу.

— Согласен, — кивнул Сфенел, и Менелай неохотно кивнул вслед за ним. Он тоже претендовал на эту землю, но и так уже получил очень много.

— А я? А мне? — жадно вытянул шею Эгисф.

— Тебе отойдет Эпидавр и земли восточней него, — ткнул я в карту. Вождей этого народа Махаона и Подалирия убили. Там правит какой-то Никомед. Я его даже не знаю, поэтому ты волен поступить с ним, как тебе будет угодно.

— Хорошо, — расплылся в улыбке Эгисф, разглядывая отполированную бронзовую пластину. Впрочем, он все равно не умел читать.

— Но у меня будет одно условие, благородные, — сказал вдруг я, и они насторожились. — После вашей смерти эти земли получат своих царей из мужей вашего рода. Границы должны вернуться к тем, что есть сейчас.

— Но у меня только один сын, — растерялся Менелай.

— А как же Мегапенф? — напомнил я. — Ты же его признал. Мальчишке уже пять, и он растет у меня во дворце. Он дружен с моим сыном.

— Ах, Мегапенф… — с трудом припомнил царь. — Да, конечно… Тогда я отдам Амиклы ему.

— А ты себе что заберешь? — спросил вдруг Эгисф, жадно глядя на карту.

— А я заберу в свой теменос вот это. Все, что западнее Тайгеткого хребта.

И я скромно провел линию с севера на юг полуострова, отчего все коллективно выдохнули. На их глазах Мессения и древний Пилос свое существование как независимое царство прекращали. Как и царства Элиды. Нужны они мне? Да не особенно. Но уж больно много от них суеты и неприятностей. Проще установить там прямую диктатуру, чем раз в год гасить мятеж. И это не Аркадия, изрезанная горами. Вот уж она мне не нужна точно. Пусть живут как хотят. А Мессения и Элида — это все же реки, равнины, пастбища и очень неплохие пашни.

Люди пытались переварить услышанное, но ничего не говорили. В том, что у меня это получится, тут ни у кого сомнений уже не оставалось. Над царским родом висит проклятие божественного судьи, спутника Аида, а армия Пилоса не идет ни в какое сравнение с моей. И даже твердыня акрополя, сложенного из камней, мне теперь не помеха. Все уже знали, как была взята Троя. Мои воины в общем лагере вели себя, как центровые телки, заехавшие на колхозную дискотеку. Говоря понятным языком, вовсю хвастались перед заштатной микенской деревенщиной.

После таких новостей пир пошел как-то вяло. Цари, получив многое, завидовали тому, что получил я. Эгисф и Менелай тупо накидывались, вливая в себя кубок за кубком, а вожди аркадян мысленно кусали себе локти, потому что им я не дал ничего. А за что? Это они мне кругом должны. Впрочем…

— А вы, благородные, чего теряетесь? — спросил я. — Разве басилеи севера не пришли к вам войной? Вы в своем праве. Эгий, Гелика, Пеллена, Эгира… Идите и возьмите свое.

— И то верно, — приободрились они. — Сходим и возьмем…

— А кого править поставишь над Мессенией и Элидой? — спросил вдруг Эгисф. — Тамошние басилеи твоих писцов прогнали, а скот забрали себе.

— А вот его и поставлю! — я ткнул в Мувасу, который с упоением обгрызал баранью лопатку, не обращая внимания на наши разговоры. — Он достойно бился, и он царского рода. Сиятельный Муваса!

Тот, услышав свое имя, оторвался от баранины и вопросительно уставился на меня.

— Благородные вожди интересуются, — медовым голосом спросил я. — Представь, что ты наместник, и правишь царскими землями. У тебя есть закон и есть люди, которые этот закон толкуют. Твоя власть справедлива и угодна богам. Мои писцы точно знают, сколько взять с каждой деревни, и ты не берешь с людей лишнего. Даже ячменного зернышка не берешь, только строго установленную подать. А когда приходит голод, ты с них совсем ничего не берешь и даешь людям зерно из царских запасов. Как ты поступишь с теми, кто вздумает вдруг бунтовать?

— Если вдруг найдутся дураки, которые вздумают бунтовать, государь, — уверенно ответил он, — то я возьму войско и пройду по тем землям огнем и мечом. Я казню старейшин всех восставших родов, потому что они глупы и не смогли уберечь своих людей от гнева царя царей. Потом я казню их детей и их внуков, потому что не может быть у таких дурней достойного потомства. Всех, кто поднимет оружие, я сначала посажу на кол, а потом сдеру с них кожу. Их баб и их выродков продам в рабство. Их скотом я вознагражу своих воинов, а их землями — тех из крестьян, кто останется верен. И так я буду поступать каждый раз, когда кто-то посмеет воспротивиться твоей воле.

— Ну вот, — я с удовлетворением смотрел на вытянувшиеся и слегка побледневшие лица басилеев. — Я уверен, что если бы царевич Муваса правил моим теменосом раньше, то ничего подобного сегодняшнему сражению никогда бы не случилось. Муваса, ты примешь мою службу в этих землях? Ты получишь в пользование дворец Пилоса, две тысячи наложниц и десятую часть доходов с этих земель.

— Согласен! — глаза бродячего отморозка засияли, как два солнца, а цари смотрели на меня с затаенным ужасом. Сажать на кол знатных воинов тут было, мягко говоря, не принято. Даже если они начинали мятеж.

Плохой выбор? — думал я. — Да не особенно. Восстания будут случаться все равно. И пиратство продолжится. У меня нет времени заниматься Пелопоннесом. Пусть каратель, никому не ведомый чужак возьмет на себя всю грязную работу и постепенно приведет все к единому знаменателю. Я не хочу больше приходить сюда. Мне надоело играться в этой песочнице. У меня своих дел по горло. Меня ждет сложный разговор с фараоном Рамзесом третьим. И видят боги, этот парень из Египта куда серьезней, чем все недалекие и жадные ахейские царьки вместе взятые.

1 В Илиаде Аркадия указана как область, а несколько ее вождей, пошедших на Троянскую войну, не именовались басилеями. Даже их глава, Агапенор, назван «вождем» (или «предводителем» — в оригинале используется слово ηγεμων, игемон), но не царем. Это говорит о том, что Аркадия того времени — это рыхлый набор вождеств, но не государство.

Глава 16

Год 4 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный, время убывающего месяца(1). Пер-Рамзес.

Тянуть дальше было нельзя. Море ласково, словно новорожденный теленок, а его воды покрылись пенными следами купеческих кораблей. Магон, посланник чати, давно уже прибыл в Энгоми, передав настойчивое приглашение, но Рапану не спешил, всеми силами оттягивая свою поездку. Господин так велел, дабы размять клиента. Что это значило, Рапану понимал смутно, но общий смысл уловил верно. Время на их стороне. Да, кое-какие убытки они несут, но совершенно точно отработают все потери позже, когда придут к соглашению.И вот, когда в Энгоми прибыл лесовоз из Фракии, он понял, что тянуть дальше уже нельзя. Обида будет смертная. Ведь чати звал к себе именно его, а не кого-то еще. Рапану понимал, что ни при каких условиях чиновники Египта не поедут в Энгоми, чтобы о чем-то просить самим. Для чати подобное унижение будет означать конец, полный и бесповоротный. Его уничтожат свои же. Но даже то, что передали его приглашение, означало многое. Они прогнулись, но теперь просто стараются сохранить лицо.

Лихие кормчие Энгоми давно уже ходили в Египет напрямую, тратя вместо привычных десяти дней три. Даже ночью они, держа за спиной звезду Собачий хвост, шли точно на юг. Месяц Гермаос на дворе, а это время, когда море наиболее спокойно. Штормов сейчас не бывает, а потому и риска почти нет. Нет смысла ползти вдоль берега, подвергаясь куда более вероятной опасности. Банды «живущих на кораблях» уже вполне обжились в южном Ханаане. Египтяне сами поселили их там, в надежде, что они примут на себя натиск других племен.

Так, совсем скоро Рапану сошел на пристани Пер-Рамзеса, передав портовым писцам гору слегка отесаных бревен, лишенных коры. Полуголый толстячок в грубом парике и короткой юбке коршуном бросился к кораблю, словно пытаясь обнять драгоценный груз, а следом бежал еще один, пылая чиновничьим рвением. Стражники-нубийцы, патрулировавшие порт, скалили белоснежные зубы и без стеснения тыкали пальцами, обсуждая нелепый вид чужака. И впрямь, Рапану сегодня не в плаще, а в легком, почти невесомом халате с рукавами. Немыслимая роскошь, что пошла недавно в народ, спустившись с Царской горы. Рапану по праву гордился собой. Халат получился на загляденье: длинный, почти до земли, расшитый золотыми и пурпурными нитями, и с серебряными пуговицами. Такого еще нет ни у кого. Три его жены потратили не один месяц, пока создали такую красоту.

Бросив прощальный взгляд на корабль, купец поморщился. Везти брус и доску куда выгодней, но говорить об этом рано. Первую лесопилку только-только ставят в горах Троодоса на Кипре. Но даже так фракийская сосна получается куда дешевле кедра, ведь ее не волокут с гор, надрывая жилы, а сплавляют по реке прямо к борту. Кедр же, самые крупные бревна которого сидонцы тащили сюда неделями, приходилось привязывать к кораблю крепкими канатами и так буксировать до самого Пер-Рамзеса. Это было чистым мучением. Оттого-то, хоть и грабили египтяне своих фенху нещадно, цена такого дерева все равно получалась чудовищно высокой.

Рапану вслушался в восторженное щебетание писцов, любовно гладивших круглые бока толстенных сосен. Они давно не видели здесь такого. Торговая блокада, которую установил Господин Моря — а именно так называли теперь царя Энея — давала свои плоды. Рапану причмокнул губами, вспоминая, как они втайне выкупили почти весь кедр, что заготовили за зиму сидонцы. И выкупили его по хорошей цене, отдав за него груз соленого тунца. Если египтяне узнают, получится очень некрасиво. Именно поэтому в этой схеме задействовали торговцев с независимой Эвбеи, накинув им за участие немного серебра. Рапану вытянул губы трубочкой, а потом его круглое кошачье лицо осветила счастливая улыбка. Он всегда радовался, когда получалось обдурить кого-то. А когда получалось обдурить зазнаек-египтян, радовался вдвойне.

Его приняли по местным меркам незамедлительно, буквально на третий день, и это тоже говорило о многом. Когда писец, стоявший перед входом в заветную дверь, попытался снять с Рапану халат, купец так рыкнул на него, что тот лишь испуганно отдернул руки и промямлил что-то про величие господина нашего чати и дерзость ничтожного купчишки. Рапану гордо отвернулся, зная, что эти двери откроются перед ним в любом случае. А еще сегодня он заговорит первым.

Привычный полумрак покоев второго лица Страны Возлюбленной ударил в нос Рапану тяжелым запахом ароматных смол и духоты, идущей от бронзовых ламп. Купец вошел и с достоинством поклонился, глядя в чисто выбритый подбородок визиря. Он не видел, скорее почувствовал, как у того ходят желваки от гнева, но это его не напугало. Напротив, он набрал воздуха в грудь и произнес.

— Славься, слуга Гора.

Речевку о том, что он прах у его ног, Рапану опустил, и напряжение в покоях визиря еще более усилилось. Рапану шкурой чуял гнев этого могущественного человека и наслаждался им.

— Сегодня, о господин чати, — почтительно продолжил он, — я облечен полномочиями посла. Прошу слугу Ра называть меня именно так, иначе ущерб чести моего повелителя будет непозволителен.

— Господин наш чати вопрошает, посол, — услышал Рапану голос глашатая. — Что за бревна ты привез в Страну Возлюбленную?

— Это сосна из Фракии, о великий, — поклонился Рапану. — Это не заменит кедр, но цена его примерно в два раза меньше. Нет нужды тратить драгоценное дерево на простые поделки, если есть отличная сосна.

— Господину нашему чати угодно знать, сколько такого дерева передаст в дар Великому Дому твой царь, — услышал Рапану надменный голос писца.

— Нисколько, — спокойно ответил купец. — Мой господин не дарит ничего и никому. Он продает, и у этого товара есть твердая цена. Эта партия будет пробной. Если мы договоримся, то такие корабли пойдут в Страну Возлюбленную в том количестве, которое потребуется Великому Дому. Леса Фракии — это не скудный Ханаан. Они не имеют ни конца, ни края. Но для этого мы должны прийти к соглашению. У моего господина есть ряд условий. Если они будут исполнены, он снова откроет морские дороги.

— Говори, — последовал хлесткий ответ.

— Прежде всего, — набрал воздуха в грудь Рапану, — мой повелитель требует, чтобы сын Ра, Могучий бык и Господин Неба именовал его братом. Он повелитель Алассии, Вилусы и Аххиявы, и он не примет иного обращения.

— Согласны, — послышался ответ. — Цари Аххиявы издревле именовались Великим Домом братьями, как и цари хеттов.

— Мой господин согласится торговать с Великим Домом только на основании договоров, скрепленных печатями, — продолжил купец. — Там будет указано количество товара, его свойства и его цена. А также будет указано, что и в каком количестве поставит в ответ Великий Дом. И какого качества, если это зерно. Тамкары великого царя будут сами проверять каждый мешок, а писцы не станут им мешать. И не станут пытаться всучить зерно качеством хуже.

— Это возможно, — услышал Рапану после небольшой паузы.

— Мой господин хочет, чтобы его купцы могли селиться в специально отведенных местах. Там, где им позволит господин наш чати. И никто не станет препятствовать им в том, чтобы попасть в свои дома. Они вольны жить там, сколько захотят.

— И это возможно, — раздался ответ.

— Мой господин желает убрать все поборы с купцов, — нажал Рапану. — И требует особого суда чати для их жалоб. Ни один писец не сможет больше бить палкой купца из людей Моря, не сможет отнять его имущества, наложить штраф или бросить в темницу. Только суд господина нашего чати.

Откат! Он чуть было не забыл про откат! Непозволительная ошибка, после которой воцарилась тяжелая пауза. Рапану спешно добавил.

— Подарки для нашего господина чати будут укрыты в стоимости товара. Тридцатая часть, как договаривались.

— Мы даруем вам такую милость, — важно ответил писец.

— Мой господин хочет, чтобы его купцы имели право свободного прохода на юг, вплоть до порогов и страны Куш, — продолжил Рапану, повышая планку требований.

— Зачем вам это? — не понял чати. — Все зерно идет прямо сюда. Купцам царя Энея нет нужды плыть вглубь страны. Только если они не захотят разведать пути для войска. Поэтому, нет. Мы не позволим чужакам идти так далеко.

На это Рапану не особенно рассчитывал, но попробовать все же стоило.

— Мой господин предлагает свою родственницу в жены Великому Дому. Ее приданое будет достойно царицы. За нее дадут медь и железо.

— Если приданое будет достойным, пусть присылает сразу двоих, — голос писца был скучающим, и Рапану даже немного растерялся.Его предупреждали, что когда у фараонов пустела казна, они требовали себе жен у окрестных царей, закрывая их добром свои финансовые дыры. Но чтобы так…

— Дальше… посол, — раздался нетерпеливый голос, в котором сейчас слышалось презрение и насмешка.

— Мой господин хочет получить в качестве выкупа за молодую царицу клочок бесплодной земли в сотне стадий к западу от реки Ихет(2). Это пустыня, кусок берега между морем и озером Ремев. Царица построит там город и порт, через который мой господин повезет в Страну Возлюбленную товары. И оттуда он будет вывозить зерно.

— Даже речи быть не может, — услышал Рапану жесткий ответ. — Для ничтожной великая честь стать женой живого бога. Великий Дом не покупает себе жен и не торгует своей землей. Не для того нам даровали ее боги.

— Но, господин! — развел руками Рапану. — На верфях Энгоми строятся новые корабли, и они просто не пройдут в рукава Нила. Они сядут на мель.

— Пусть сюда приходят те корабли, что приходили раньше, — услышал он издевательский ответ. — Зачем вы строите корабли, которые не могут войти в порт. У твоего царя помутился разум, посол?

— У меня осталось последнее требование, о слуга Гора, — ответил Рапану, который под своим халатом был мокрый как мышь. — Но я не смогу произнести его, пока здесь посторонние. Мой господин сказал, что боги не зря поместили язык так близко к ушам.

— Говори, — услышал он. — От слуг чати нет тайн.

— А если речь пойдет о пророчестве, в котором говорится про самого сына Ра? — Рапану поднял глаза и посмотрел прямо на того, чьего лица никогда не видел.

Мужчина за сорок, со впалыми щеками, как будто прочерченными резцом мастера Анхера. Легкие морщины у глаз и брезгливо поджатые губы. На его шее висит тяжеленная золотая пластина, закрывающая грудь, а на голове — парик из человеческих волос, уложенных в сложную прическу из кос. Почуяв на себе взгляд, чати нахмурился, а на его скулах снова заходили желваки.

— Оставь нас, — процедил визирь, и писец вышел, пятясь назад. На его лице застыло полнейшее изумление.

— И ты тоже! — щелкнул он пальцами, и из покоев выкатился носитель опахала, который все это время напряженно трудился, создавая прохладу своему повелителю.

— Говори, — бросил чати. — И берегись, купец, если твоя весть не будет важной. С тебя сдерут шкуру палками. Я достаточно терпел сегодня твою дерзость.

— Прежде всего, великий, — Рапану облизнул пересохшие губы. — Я передал твоим писцам чертеж колеса, которое может подавать воду на большие расстояния.

— Мы не нуждаемся в твоих подарках, — раздраженно бросил чати. — У вас нет ничего, что было бы нам интересно. Не вам учить нас, как почитать бога Хапи. Переходи к делу, и побыстрей.

— Страну Возлюбленную поразит голод, и на сына Ра совершат покушение, — ответил Рапану. — Так сказали боги.

— Кто это сделает? Когда? — наклонился вперед чати.

— Это мне неведомо, господин, — покачал головой Рапану. — Только государю известно полное пророчество. Он молился в храме Посейдона, и на него снизошло откровение. Господин Моря расскажет о нем Господину Неба при личной встрече. Это его последнее слово.

— Ты спятил? — заорал чати. — Убирайся отсюда! Чтобы ноги твоей здесь больше не было! Да что твой царек о себе возомнил!

— Мой рот покидают слова, которые мне не принадлежат, великий, — Рапану покорно пятился к двери. — Я всего лишь посол. И я пытаюсь предотвратить беду, нависшую над вами.

— Стой! — услышал он. — Сыну Ра и в самом деле угрожает опасность?

— Да, господин, — ответил Рапану, который остановился и смиренно опустил голову. — Мой повелитель просил передать, что если ответ чати будет отрицательным, то о пророчестве узнает семья Хори(3) и виночерпии-ааму, близкие к телу Гора во плоти. Он не сможет больше утаивать такое от Великого Дома. Гибель царственного брата станет тяжким ударом для него.

— Скажи писцам, где тебя найти, — послышался задумчивый голос визиря. — Город не покидать. Ты скоро узнаешь наш ответ.

— Отец! — прошептал Рапану, когда двери покоев за ним закрылись. — Гордись мной. Сегодня я победил.

* * *

В то же самое время. Афины. Аттика.

В Афинах нужного платка не оказалось, как Феано ни искала. Хотя она боялась сама себе признаться, что искала его скорее для виду. Афины — городок крошечный, и торговля тут убогая. Откуда здесь такой красоте взяться? Это в Арголиду плыть нужно. Она каждый день ходила на рынок, а потом шла домой, к Тимофею, и виновато разводила руками. Нет, мол, нужного платка.

На самом деле Феано просто не хотела уезжать отсюда, ведь она была здесь совершенно счастлива. Счастлива, как никогда раньше. Дни ее наполнены совершеннейшим бездельем, а ночи — любовью, от которой сгорали они оба. Впрочем, нет. Иногда и дни были наполнены любовью тоже. У них не всегда получалось дотерпеть до темноты. Он, когда они оставались наедине, называл ее своим сокровищем, маленькой пальмой или цветочком. А еще — фила, любимая, или агапита, возлюбленная. А то и просто, Феанотис, маленькая Феано, отчего девушка млела и слабела в коленях. Надо сказать, все эти нежности в исполнении свирепого наемника смотрелись немного нелепо, но Феано нравилось. Они оба как будто сошли с ума, ведя себя как дети.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и вот Феано, расцеловав будущую родню, села на корабль вместе с Тимофеем, Главком и двумя десятками головорезов, которые прошли с ее суженым полмира. Она сидела в шатре на корме купеческого кораблика, шедшего в Навплион, и привычно закрывала лицо от свирепого солнца. Повадки знатной дамы въелись в нее намертво. Она и сама уже не замечала, насколько отличается от других людей. Как говорит, как ест и как шутит. А Тимофей только грудь выпячивал, подкручивая ус. Он как бы показывал всем своим видом: смотрите, какая у меня баба, самого царя Энея родня. Ведь и выглядела Феано не чета крестьянкам и женам гончаров. Ее густая, непослушная грива всегда была вымыта с травами и расчесана волосок к волоску, а ногти поражали окружающих своей длиной и аккуратностью. В Афинах таких ногтей больше ни у кого не было. Грязь въедалась в руки здешних женщин с самого рождения.

— Как же мне эту старуху убить? — шептала Феано, но нужного ответа не находила. Тимофей с ней своими мыслями не делился, но выглядел при этом так уверенно, что она совершенно успокоилась. Впервые в жизни появился тот, кто подумает за нее и сделает все, как нужно. И это новое чувство тоже оказалось безумно приятным.

В Навплион они прибыли только к обеду следующего дня, и рынок ворот Арголиды оказался не в пример богаче афинского. Тут продают и стекло из Сидона, и тирский пурпур, и роскошную посуду здешней выделки, и оружие из Энгоми. И ткани из Энгоми. И стекло из Энгоми. И украшения из Энгоми. И даже статуэтки богов из Энгоми. Даже тех богов, которым на Кипре не поклоняются. И да, почти все сделанное из бронзы и меди везли оттуда же. Обычный металл ванакс Эней по какой-то непонятной никому причине обложил высокими пошлинами, вот и приходится теперь купцам тащить жаровни, чаши и доспехи из новой столицы ремесла, засиявшей над Великим морем.

— Этот! — Феано показала на платок, как нельзя лучше подходивший тому описанию, что дал Тимофей.

— Примерь, — сказал он, а когда она повязала его, внимательно посмотрел и добавил. — Волосы прибери!

Феано послушалась, спрятав свою густую копну, а он, не торгуясь, сыпанул купцу серебра и потащил ее на корабль. У бедной женщины даже сердце зашлось. Две цены отдали, не меньше. Её Тимофей оказался широк душой, и Феано взяла на заметку: денежки у него надо изымать. А то прогуляет все, что скоплено нелегким разбойным трудом. Но пока она, до поры, рот раскрывать не смела, благоразумно полагая, что возьмет свое потом, после свадьбы. Не стоит портить впечатление о себе такой малостью. О наличии сына она не менее благоразумно умолчала тоже. А то вдруг будущий муж передумает. В Афинах баб с детьми, а особенно с сыновьями, замуж почему-то брать не любили. Это как-то с землей было связано.

Они пошли от острова к острову. Сначала скакнули к Китносу, а уже оттуда, пытаясь обогнуть каторжный Серифос, где разбойная рвань добывала железную руду, поплыли было к Золотому острову. Невредно поклониться Морскому богу перед важным делом.

— Смотри! Смотри! — азартно заорали гребцы. — Беглый плывет! За ним давай! Вот свезло-то!

К удивлению Феано, которая увидела какого-то бедолагу, что пытался плыть в сторону Китноса, кормчий не сказал ни слова и заложил весло вправо. Корабль описал крутую дугу, а беглец, увидев погоню, припустил, что было мочи. Да только куда ему уйти от корабля.

— Веслом! Веслом его! — орали матросы. — Да легонько! Смотри не утопи, дурень!

— Что они делают? — не выдержала Феано.

— Как что, госпожа? — удивился кормчий. — Парни свои двадцать сиклей зарабатывают. Столько за живого беглого дают. За мертвого — десять. Давно никто с Серифоса не бежал. Вот ведь повезло нам. Придется на Золотом Острове задержаться. Парни, пока все не пропьют, дальше не поплывут. Примета такая: все, что в море взято, должно в кабаке остаться. Иначе не будет удачи.

— Это вам трактирщик на Сифносе сказал? — прищурилась Феано.

— Ну а кто же еще, — бесхитростно посмотрел на нее кормчий. — Но вы, госпожа, не волнуйтесь. Нас много, дня за три управимся.

— Господин мой, — Феано теперь именовала Тимофея как мужа. — Так зачем мне этот платок? Говори, а то я ничего делать не стану.

— Понимаешь, — неохотно ответил Тимофей, — я узнал про Родос все, что можно. Дворец Поликсо неприступен. Его с камнеметами брать надо, да и то сложно будет. Он стоит на высокой горе, а к воротам одна узкая дорога ведет. Я не хочу собирать войско и устраивать длинную осаду. Тогда добыча не окупит расходов. Мы там на год-другой можем застрять. Значит, нам нужно схитрить. Царица стала осторожна, как суслик. В крепость Линдоса посторонних больше не впускают. Никого и никогда. Только ее доверенные люди бывают там. В самом акрополе живут рабы и три десятка ближних воинов с семьями. У остальных в Нижнем городе дома. На горе места совсем мало, многих не поселить. Но если случится какая беда, в крепость тут же сбегутся мужи из Нижнего города с оружием.

Тимофей помолчал, а потом продолжил.

— В это время года большая часть ее людей море бороздит, ничейные берега грабит, и корабли без патента берет. Во дворце полные пифосы зерна и цистерны с водой. Стрел и камней лежит на целую армию. Поликсо всегда готова к осаде. А в Энгоми она приплыла, потому что там ее охраняет клятва государя. Она намеренно это сделала, чтобы еще сильнее унизить его. Но вот дома она бережется, боится, тварь, что перекупят кого-нибудь, и ее прирежут во сне. Поэтому при себе держит только тех, кого много лет знает. Есть единственный способ выманить ее из норы. Больше, чем тебя, она ненавидит только одного человека: царицу Хеленэ из Спарты. Вот ее имя мы и используем. Повадки у тебя подходящие, так что справишься. Думаю, Поликсо захочет или убить тебя собственными руками, или насладиться зрелищем, как тебя убивают другие. На этом мы ее и подловим.

— А платок? — спросила ошеломленная Феано. — Платок зачем? А! Поняла! Хеленэ же светловолосая! А Поликсо из Аргоса пришла, ей это известно. И вот зачем я это спросила! Лучше бы узнала все в самый последний момент.

— Так я потому и не хотел тебе говорить, — Тимофей пожал могучими плечами. — Вдруг ты переживать начнешь. Один матрос из Аргоса проболтается на Родосе, что царица Хеленэ плывет в Энгоми, поклониться Великой Матери. Он скажет, что басилейя назовется другим именем, и при этом опишет тебя. Он уже там, ушел с предыдущим кораблем. Но ты не волнуйся, любимая, с тобой ничего не случится. Я все продумал.

— Ты у меня просто чудо! Ты такой заботливый! — простонала Феано, схватившись за голову, а Тимофей довольно улыбнулся и гордо выпятил грудь. Да, он именно такой. Он еще не знал, что такое сарказм. Это понятие только-только родилось на Царской горе Энгоми и делало свои первые шаги в новом для себя мире.

1 В раннем календаре у греков не было недель. Месяц делился на три декады: «растущего месяца», «середина месяца», «убывающего месяца».

2 Речь идет о том месте, где располагается Александрия. Река Ихет — пересохший западный (Канопский) рукав Нила. Озеро Ремев — Мариотида.

3 Семья Хори — потомки принца Хаэмвесета, сына Рамсеса II. Его потомок Пахемнеджер IV в описываемое время служил верховным жрецом Птаха в Мемфисе. С высокой долей вероятности, один из членов этой большой семьи занимал пост вице-короля Куша (она же Нубия). В Куше наместник Хори II обладал почти неограниченной властью. Он носил титул «Сын царя, Надзирающий за южными землями». Человек с таким именем был предшественником на посту чати до Та. Хори — это один из самых влиятельных кланов Египта того времени, а его представители занимали пост визиря при детях Рамзеса III.

Глава 17

Год 4 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. Время растущего месяца. Окрестности Пилоса.

К моему удивлению, критическое мышление и банальная логика у горцев Аркадии отсутствовали в принципе. Зато мышление магическое цвело буйным цветом. Поэтому даже то, что мои воины на их глазах ходили и собирали плюмбаты, с матюками вырезая их из мертвых и живых еще тел, никого и ни в чем не убедило. По их мнению, царь Эней призвал демонов с железными крыльями, и точка. Хоть кол на голове теши. По нелепому стечению обстоятельств произошло это ровно там, где мифический Геракл перестрелял Стимфалийских птиц. И вот, покачиваясь на лошадиной спине, я припоминал остальные деяния славного отморозка, дедушки текущего дорийского царя Клеодая, и загибал пальцы. Было жутко весело.

— Яблоки Гесперид? — похохатывал я. — Нет тут никаких яблок. Айва есть, и та мелкая. Керинейскую лань поймать? Бегать неохота, не мальчик уже. И вообще, я на больничном, у меня нога раненая. Вепря в глубокий снег загнать? Да я уже и забыл, когда снег видел, ведь он лежит только в горах. Украсть коров у бедняги Гериона? Я их у него лучше куплю. Критского быка усмирить? Да на Крите такой народ живет, что и без меня кого хочешь усмирит. Немейский лев? Ах да… Я ведь льва уже убил, об этом песни поют. Я же их сам и заказал. Правда, это не в Немее было, а недалеко от Спарты. Что еще сделать нужно? Почистить конюшни? Ну, это уже совсем перебор. Меня на копья поднимут, если я реку навозом загажу. Тут с водой нездорово, это же форменная экологическая катастрофа будет. Лернейская гидра? Надо было у Сфенела спросить, что это за неведомая фигня. Лерна южнее Аргоса расположена, это его владения. Пояс Ипполиты, царицы амазонок? И в чем заключается подвиг? Приехал в Турцию, и вместо того, чтобы культурно отдохнуть на пляже, убил и ограбил несчастную женщину. Да что она ему вообще сделала-то?

Я почесал затылок, припоминая оставшиеся подвиги достославного отморозка, и присвистнул.

— Кони Диомеда! Елки палки! Я что, должен накормить их мясом хозяина? Не хочу! У меня с Диомедом мир, дружба и полнейшее взаимопонимание. Да и сомневаюсь я, что у него лошади человечину жрут. Кстати, надо бы с ним как-нибудь встретиться.

— Пилос, государь! — показал рукой проводник.

Ехавший рядом царевич Муваса, который жадно оглядывал свои будущие владения, от радости едва с коня не свалился. Крепость на холме внушала ему серьезные надежды на обеспеченную старость. Здесь, правда, не Микены и не Тиринф, циклопической кладкой даже не пахнет, но выглядит все очень достойно. Резиденция царя Мессении лишь немногим меньше акрополя Трои.

— Вот это мой дворец будет? — только и смог вымолвить он.

— Ага, — ответил я. — Твой. И в нем почти две тысячи рабынь. Они будут служить тебе, пока ты служишь мне.

— Я сплю! Мне это снится, — ошалело пробормотал царевич. — Бог Тиваз, я тебе жертвы богатые принесу. Я тебя молил, чтобы ты мне удачи дал. Теперь вот боюсь, как бы унести твои дары и не сломать себе хребет. Мой старший брат взял отцовский трон, но он просто нищий козопас по сравнению со мной.

— Тебе нужно будет еще Элиду успокоить, — напомнил я ему. — Кое-кто из тамошних царьков сбежал.

— Считай, что они уже умерли, государь, — небрежно отмахнулся он. — Поверь, когда я смирю первых, то остальные сами приползут к моим ногам. Никто не захочет подыхать за тех, от кого отвернулись боги. Люди воюют за своих царей, пока есть надежда на лучшую жизнь. А когда ее не остается, они начинают договариваться.

Как и в двадцать первом веке, дворец Нестора стоит в глубине суши, а Пилос Песчаный стоит в отдалении от него. Это порт, и один из важнейших. Лучшая бухта запада, и сейчас вся она покрыта парусами. Мои корабли обогнули Малейский мыс и пришли ко времени, привезя припасы и снаряжение. В их трюмах зерно, бобы, оливки и соленая рыба. Ненавижу все это. Надо заканчивать поскорее с этой войной.

М-да… — думал я, разглядывая корабли и матросов, которые с уханьем тащили их на сушу. — Фрасимед умер, но зато жив Силл, его сын. От него пойдет знатнейший афинский род Алкмеонидов. И если Силл умрет, то не родится такой человек, как Перикл. И тогда история повернет совсем в другую сторону. Хотя… Она уже повернула, и неслабо так. Куда уж дальше. А вдруг Перикл все-таки родится? Это решится совсем скоро.

Лагерь у подножия горы вырос так же быстро, как и под Троей. Леса здесь полно, а потому в первый день насыпали валы, а на второй уже застучали топоры по всей округе. Легионный лагерь — штука к исполнению обязательная. Именно поэтому знатные воины не спешат ко мне на службу. Не дело аристократии ручки пачкать. У меня ведь не забалуешь. Служба начинается с самого низа, и только потом, если окажешься достоин, пойдешь вверх по карьерной лестнице. А я еще удивлялся, почему потомственные столбовых ненавидят. Да вот именно поэтому. Все командиры сотен и когорт — чернь, бывшая голь перекатная. Рыбаки, караванные стражники и пастухи, которые зубами выгрызли себе богатую жизнь.

— Плевка не стоит этот Пилос, государь, — презрительно сказал Абарис на последнем совещании перед началом штурма. — Холм пологий, стены низкие. Воинов внутри едва ли пять сотен наберется. Нам даже большой камнемет собирать не нужно, малыми обойдемся.

— Десять-пятнадцать огненных шаров пустим, — решил я. — Давайте, благородные, как тогда в Трое сделаем. Пусть расчет ночью работает. В Пилосе, я думаю, воды немного. Думаю, завтра мы увидим их у себя в лагере.

Старейшины в длинных хитонах, с зелеными ветками в руках стояли у ворот уже на рассвете. Одуревшие от ужаса люди всю ночь тушили пожары и прятались от летящих камней. За стеной укрылись тысячи, а учитывая скромную площадь Пилоса, они там в прямом смысле сидели друг у друга на головах. Даже десяток огненных шаров, выпущенных за стену в качестве предупреждения, принес неисчислимые бедствия. Многие просто задохнулись в дыму и были затоптаны, когда паника овладела перепуганными людьми.

— Царь Силл вопрошает тебя царь Эней, — упрямо смотрели на меня старейшины. — Зачем ты пришел войной? Чего ты хочешь от народа Мессении? Мы не нападали на тебя!

— Твой царь обладает плохой памятью, посол, — усмехнулся я. — И ты, видимо, тоже. Его отец нарушил данную мне присягу, украл мой скот, а потом убил моего родственника. И он хотел идти войной на царя Микен, моего сына. За это вам придется заплатить.

— Царь Фрасимед уже заплатил, — невесело усмехнулся тот. — Жизнью заплатил. Но мы готовы дать виру за жизнь судьи Калахаса. Назови цену.

— Моя цена такова, — сказал я. — За оскорбление богов, за убийство того, кто нес справедливость, и за нарушение клятвы сына перед отцом, я приговариваю весь род Нестора к изгнанию. И все знатные роды, что сейчас сидят за стеной тоже. Мессения теперь собственность царей Алассии. Это и станет моей ценой.

— Боги помутили твой разум, царь? — посланники побледнели и загомонили, перебивая друг друга. — Ты гонишь всех нас с нашей же земли! Немыслимо! Да кто дал тебе такое право?

Вместо ответа я вытащил меч и положил его на стол. Они все поняли. Послы коротко поклонились и пошли к воротам, а я смотрел им вслед и думал, какую именно глупость они сотворят. Они оказались неоригинальны. Не прошло и получаса…

— Эней! Выходи биться! — это орал сам царь Пилоса, выехавший из ворот на колеснице.

Молодой мужчина, чуть старше меня, с густой бородой и волосами до плеч. Он разоделся как на праздник. Начищенная чешуя доспеха и пурпурный плащ. А еще золото на шее и запястьях. Много золота. Он, наверное, смертник, раз едет сюда один. Только вот он знает, что я его не трону. И все здесь это знают.

— Пропустите! — кивнул я, и ворота лагеря открылись.

— Чего тебе надо, Силл? — задал я вопрос.

— Бейся со мной, если не трус! — брызгал он слюной. — Пусть боги решат, кому жить, а кому умереть!

— Если ты умрешь, — лениво спросил я, — то сдашь Пилос? Твои люди удалятся в изгнание?

— Да! — заорал он, с тоской оглядывая моих воинов и их оружие. — Если так решат боги. А если умрешь ты, то твое войско уйдет, не тронув даже колоса на моей земле.

— Годится, — кивнул я. — Бой будет на закате. Только копья и мечи, без колесниц. Пусть приходят все, кто захочет, их не тронут. Вся знать должна выйти вместе с тобой и поклясться на жертвеннике Калхаса, что выполнит твое обещание. Я же клянусь, что после твоей смерти их семьи довезут в Италию и не дадут там пропасть. Царь Диомед примет их под свою защиту.

— Вот как? — растерялся Силл. — Диомед их примет? Жди, Эней. Я приду.

— У тебя же нога ранена, государь, — непонимающе смотрели на меня командиры. — Куда тебе драться!

— Имею право выставить замену, — пожал я плечами. — Муваса, выйдешь за меня биться?

— Приказывай, государь, — сделал тот шаг вперед. — Убить, ранить или просто оглушить?

— Убей, — ответил я подумав. — Но сделай это быстро и красиво.

— Тогда я возьму махайру, — оскалился тот. — Хороший у него доспех. Мне как раз впору будет.

Знатный воин — товар штучный. Пока Абарис и Хрисагон мальчишками пасли коз, Мувасу учили биться. Этот отморозок разделает под орех любого в моем войске, но тут есть одна тонкость. Сотня бывших козопасов выстоит в монолитном строю против сотни аристократов. А тысяча втопчет в землю тысячу знатных воинов. Это здесь понимали все, а потому только кивнули согласно и разошлись по своим делам. Подумаешь, поединок со ставкой в два полцарства. И не такое видали. А у них ужин скоро, бобы поспели.

Видимо, такое здесь видели не все, потому что к закату холм акрополя был густо заполнен людьми, которые гурьбой повалили из города. На стенах тоже стояли толпы, грозя обрушить их своим весом. Пожары в Пилосе уже потушили, война сегодня закончится, а потому рабам и крестьянам, набившихся в город из окрестных деревень, было страшно весело. Им-то в изгнание не идти. А еще сегодня убьют кого-то из царей, что тоже не может не радовать. Острое чувство социальной ненависти побеждало инстинкт самосохранения. Люди лезли поближе, чтобы не пропустить ничего, и даже отталкивали локтями воинов, не обращая внимания на пинки и затрещины.

Весть о замене была встречена в Пилосе с унынием, но правила ведь не нарушены. Все помнят, как Агамемнон на меня Аякса натравил. Так что не придерешься. Силл вышел одетый в бронзу с головы до ног. Коринфский шлем, явно привезенный из Энгоми, пластинчатый доспех и невероятной красоты поножи, украшенные тончайшей чеканкой. Их точно ковали здесь. Царское ожерелье на шее притягивало к себе жадные взгляды. Особенно взгляды Мувасы, который был не то чтобы беден. Скорее, он был абсолютно нищ.

Впрочем, царевич не стал надевать даже тот немудреный доспех, что имел. И он не надел чужого, хотя ему предлагали их наперебой. Слабоумие и отвага, а еще голый расчет. Он ведь обещал сделать все быстро, и поэтому ему нужна скорость. Он в льняной рубахе, железной шапке и в широком поясе с бляхами. У него на руке щит, и он не обращает никакого внимания на те насмешки, что несутся в его сторону со стороны Пилоса. Он разглядывает врага и думает, как победить красиво. Ведь те, кто выкрикивают сейчас оскорбления, еще не знают, что завтра будут ползать у него в ногах.

— Как деремся, пастух? — презрительно спросил у него Силл.

— Как пристало благородным, — оскалился в улыбке Муваса. — И я не пастух. Я сын царя, тебе незазорно умереть от моей руки.

— Тогда бросаем копья, а потом сходимся на мечах, — удовлетворенно произнес Силл и отошел на десять шагов.

Да… Как все запущено-то. Тут по-прежнему дерутся с соблюдением куртуазных обычаев прошлого. А я-то думал, что они благополучно канули в Лету, когда погибли такие, как Гектор и Ахиллес. Как хорошо, что у копья Мувасы наконечник из стали. Мы как раз научились науглероживать железо порошком из древесного угля. Правда, получается у нас сталь далеко не всегда, учимся еще.

Силл бросает первым, и Муваса отбивает удар, заставив копье улететь в сторону. Войско разразилось радостными воплями, а вот Силл нахмурился и выставил щит перед собой, уперев ноги. Зря он так поступил, это уже немодно. Царевич из Арцавы подошел на два шага вперед, изогнулся каким-то невероятным образом и с утробным выдохом метнул свое копье. Острое жало с хрустом пробило кожу щита и уткнулось в бронзу панциря.

— А он и впрямь хорош, государь! — с завистью протянул Абарис. — Мне так нипочем не бросить.

Все идет словно в замедленной съемке, и я уже точно знаю, что будет дальше. Силл начнет мотать рукой вправо-влево, как всегда и пытаются делать в таких случаях. Минует целая секунда, когда придет осознание, что щит нужно все-таки бросить. Потом требуется еще пара секунд, чтобы помочь себе правой рукой, а в ней зажат меч. И все это тогда, когда к нему молнией несется враг, не обремененный доспехом. От него до царя всего три прыжка, и он побежал ровно в тот момент, когда бросил копье. Силл быстр. Он стряхнул наземь проклятый щит и поднимает свой клинок, но уже слишком поздно. Молниеносный удар махайры отсек правую кисть вместе с мечом, и та падает на утоптанную землю. Это чистое пижонство со стороны Мувасы. Он уже мог просто зарубить его. Но нет. Пока царь упал на колени, с воем зажимая культю, царевич заходит сзади и с оттяжкой рубит его чуть ниже кромки шлема. Голова отлетает в сторону, несколько алых фонтанчиков бьют вверх и тут же опадают, а тело сына Нестора тяжело валится набок. Сухая, каменистая земля жадно впитывает кровь своего повелителя, и вскоре на этом месте остается только темное пятно.

Над полем воцаряется секундная тишина, которая взрывается воплями восторга. Боги высказали свою волю, а жизнь Ахайи только что изменилась необратимо. Теперь уже никогда не будет так, как прежде. Это здесь понимал даже последний из рабов.

— Пилос твой, царь Эней! — старейшины подошли ко мне и склонили спины. — Владей им честно, ибо так решили боги. Мы покорны их приговору.

— Ведите, — важно приказал я.

Сто пять комнат! Сто пять! Ничего себе недвижимость я отписал блудному царевичу. У самого такой нет. А купальня какая! Ванна Нестора, какой я ее запомнил по музею Пилоса, оказалась на редкость неудобной.

Да, рисунки на ней красивые, но могли бы сделать ее и побольше. Вытянуться во весь рост не получится никак. Но все равно, я кряхтел от удовольствия и вылезать не хотел нипочем, заставляя рабынь подливать горячую воду кувшин за кувшином. Теперь-то понятно, почему Пилос стоит на холме, а не на отвесной скале, где даже у горного орла развивается боязнь высоты. Здесь бьют ручьи. Здешние мастера заковали их в керамические трубы, по которым вода идет самотеком, разносясь по всему немалому дворцу. В купальню вода тоже заходит, а потом сливается по дренажной системе из точно таких же глиняных труб и канав. Вот тебе и Бронзовый век. Никак не могу припомнить, когда в средневековой Европе появилось нечто подобное. И появилось ли вообще.

— Государь! — в купальню вломился Муваса, на лице которого был написан праведный гнев. — Тут рабынь и правда, пара тысяч, да только красивых на пальцах одной руки можно пересчитать! Я всех посмотрел.

— Так ты красивых хотел? — поднял я брови в изумлении. — Почему же сразу не сказал? Друг мой, нужно быть осторожным в своих желаниях, они могут исполниться. А еще нужно быть очень точным, когда просишь чего-то у богов и царей. Они не обязаны угадывать твои мысли.

Муваса открыл рот, пораженный свалившейся на него истиной, а потом ушел, аккуратно притворив за собой дверь. А я потянулся размякшим телом, с удовольствием обозревая расписные стены, с которых на меня любовались дельфины и осьминоги. А еще фигуристые девчонки в неглиже, которые до раскопок не дожили. Я бы их совершенно точно запомнил.

— Спинку потереть, государь? — миловидная рабыня наклонилась ко мне, задев налитой грудью. Она это не специально, я точно знаю.

— Ну, потри, — благосклонно сказал я, передав себя в умелые руки здешней банщицы. Да, не о том я подумал. Она и впрямь начала меня тереть изо всех сил. Ну да ладно, пусть. Грязи на мне столько, что не выговорить. Какой месяц в походе.

— Пожалуйте на ложе, государь, — показала она. — Я весьма искусна в растирании тела. Сначала я разомну вас, а потом умащу маслами.

Я лежал на каменном столе и постанывал от наслаждения. Маленькие сильные руки мяли и крутили мои мышцы, превращая их в кисель. Они втирали в мое тело какие-то ароматы, от запаха которых слегка кружилась голова. Надо будет ее с собой забрать, в Энгоми.

Я все еще пытался думать…

— Та-а-ак… пронеслось в затянутой туманом голове. — Что мы имеем? Запад Пелопоннеса теперь мой. Как земля за колхозом. Это раз. Своих вассалов я щедро наградил. Это два. После их смерти царства снова будут раздроблены, во избежание. Это три. Аркадяне и города севера остались независимыми. Пусть режутся друг с другом и нападают на Микены и Аргос. Тем тоже надо пар выпускать, а то зачахнут без подвигов. Если случится что-то серьезное, как в этот раз, я приду весь в белом и всех спасу. Это четыре. Какая у нее грудь! Уже несколько раз как бы невзначай задела, приведя меня в игривое состояние. Сейчас она закончит, и я ей займусь.

С этой счастливой мыслью я и заснул. Прямо на массажном столе. Почему-то мне снилась Феано, но сон был совершенно невинный. Волнуюсь я за девчонку…

Глава 18

Год 4 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. г. Линдос. Остров Родос.

Они сменили корабль на Сифносе. Пока старая команда пьянствовала, отмечая награду за поимку беглого, Тимофей нанял гаулу из Сидона. Отказать в перевозке, если людям по пути, господин корабля не мог, тарифы едины и вывешены в порту, а потому гомонящая ватага афинян заняла почти всю палубу, отсыпав ханаанею серебра за проезд. Имена у них всех тоже были новые. Теперь Феано плыла с Милоса, острова, данного в кормление семье царя Париамы…

Пару раз к ним устремлялись корабли с самыми дружественными намерениями, но увидев номер на боку, скучнели и отставали. И критяне, и родосцы, и еще какие-то парни с островов, не имеющие тяги к честному труду…

— Кого из родственниц царя ты сможешь изобразить? — спросил Тимофей, сидя на корме, и Феано глубоко задумалась.

— Царевну Лаодику, пожалуй, — ответила она вскоре. — Она по возрасту почти подходит. Я ее видела несколько раз, на Сифносе еще. Она самая красивая из дочерей Париамы, но редкостная стерва, вся в мать. У нее не рот, а яма помойная. Вместо слов оттуда пауки и жабы выскакивают. Иному флотскому у нее поучиться.

— Ну и хорошо, — кивнул Тимофей. — Вот ее и изобрази. Делай, как договорились, любовь моя, и ничего не бойся. Я все продумал.

— Тебе хорошо говорить! — Феано зябко передернула плечами. — Не тебя убивать будут.

— Меня столько раз убивали, что тебе и не снилось, — Тимофей посмотрел на нее тяжелым взглядом, и у девушки даже сердце в пятки ушло. — Просто делай так, как сказано, и тогда никто тебя не убьет. Я же сказал, я все продумал.

— Хорошо, — кивнула Феано. — Но если меня там убьют, я тебя прикончу. Так и знай. Продумал он…

— Ты просто верь мне, — сжал он ее ладонь. — Ты мое сердце, моя душа. Я умру за тебя без раздумий. И я ни за что не стал бы посылать тебя на смерть. Все получится, и мы уйдем с кучей золота. Я поговорю с парнями. Твоя доля будет равна моей. Никто даже пикнуть не посмеет, потому что ты сделаешь за них всю работу.

— Пятая доля? Это много, — задумалась Феано, а ее настроение резко улучшилось. — Что сразу не сказал? Морочишь голову бедной девушке. Все вы, мужики одинаковые…

— Порт Линдоса, господин! — кормчий показал на гору, где Тимофей разглядел знакомую крепость и домишки Нижнего города, облепившие снизу подножие акрополя. Там едва ли полтысячи человек живет, но кораблей в порту много. Родос, он такой. Не обойти его нипочем.

— До заката будем на месте, — прищурился господин корабля. — Бог Ям, спасибо тебе за удачный путь! А еще спасибо медным знакам на моем борту. Я немало заплатил в Энгоми, но пусть видят боги: они стоят каждой драхмы, что я за них отдал.

* * *

Царица Поликсо изволила ужинать. Тушеная утка с травами, свежие лепешки, оливки и инжир. И конечно же, вино, второй кубок которого она уже опрокинула в себя. Настроение у царицы было самое благостное. Ее люди захватили красивого мальчишку лет шестнадцати, и сегодня она его опробует. Вот прямо после ужина.

Мегарон преобразился. Его оштукатурили и расписали яркими красками. Она из самих Микен мастеров пригласила, и расплатилась с ними честь по чести. Никак цветов, рыбок или морских коньков с осьминогами. Стены ее покоев украшали колесницы, несущиеся на врага, воины со щитами и копьями, а еще сцены битв. Мужу покойному понравилось бы. Поликсо вздохнула. Тлеполема она уважала совершенно искренне. Особенной любви между ними никогда не было, но ведь это и не так важно. Он отец ее сына, и воин был из первых. Никто с ним не сравнится. Одни ничтожества вокруг.

— Госпожа! — в мегарон, где царица пировала в гордом одиночестве, влетел Хепа. Единственный из всех вождей лукканцев, с которого благодарные земляки еще не содрали кожу, прибился к ней и служил верней собаки. Бежать-то ему некуда. На его лице Поликсо прочитала такую радость, что она даже утиную ножку отложила в сторону и окунула пальцы в чашу с водой.

— Чего орешь? — недовольно спросила она.

— Она! — выкрикнул Хепа и оскалил в улыбке щербатый рот. — Все, как тот гребец из Аргоса говорил. В Энгоми плывет, Великой матери поклониться. В платке расшитом, лицо замотано от солнца. Платье богатое, сама в золоте. Имя, и правда, другое назвала. Но это точно она! Ее называют басилейя! К нам тут, госпожа, царицы не каждый день заплывают. Эта первая.

— Неужто сама Хеленэ к нам в гости пожаловала? — Поликсо отставила кубок и прошипела. — Не зря я Наказующей жертвы принесла. Услышала богиня мои молитвы. Тащи ее сюда!

— Сейчас притащу! — радостно оскалился Хепа. — С ней только слуги, но мы их мигом успокоим. Матросы за нее вступаться не станут.

— Ты там давай потише, без крови, — поморщилась Поликсо. — Не вздумай войну устраивать. Не распугай мне купцов. У нас тут все же порт. Пригласи эту суку вежливо, с поклонами.

— А если кобениться начнет? — засомневался Хепа.

— А если кобениться начнет, — поморщилась Поликсо, — тогда вежливо под локотки ее возьми и сюда приволоки. Слуг не убивай. Копья наставьте, они и обделаются. В общем, чего тебя учить. Не дурак вроде.

И она снова вгрызлась в утиную ногу, с хрустом перекусив птичью кость. Ждать долго не пришлось. Гостью к ней привели, причем именно так, как царица и приказала. Два крепких парня вежливо приподняли женщину за локти и буквально внесли ее в мегарон.

— Вам что, жить надоело, босяки? — визжала ослепительно красивая баба, чьи волосы были убраны под расшитый золотом платок. — Ты еще кто такая, корова безрогая? Прикажи этим негодяям меня отпустить! Да стоит мне только ногой топнуть, и вас всех вороны расклюют!

— Что, Хеленэ, — наслаждаясь каждым мгновением, протянула Поликсо. — Не ожидала, что узнаю про тебя? Думала, спрячешься под своим платком? Вот и свиделись мы с тобой. Теперь-то ты ответишь за смерть моего мужа. Я тебя медленно убивать буду, гадина.

— Какая я тебе Хеленэ? — истошно завизжала та, которую в порту называли басилейя. — Ты что, спятила, ослица тупоумная? Я Лаодика, самой ванассы сестра! Жрать тебе в Тартаре песок и уголь, глупая гусыня! Убей тебя бог Тархунт своей молнией! Пусть Великая Мать отворит твое иссохшее чрево и наполнит его скорпионами! Пусть эти скорпионы принесут приплод и изгрызут твою гнилую печень! Пусть колючий терновник прорастет из твоей задницы! Чтоб ты гадила одними ежами, гиена дохлая! Хеленэ — жена Париса, брата моего покойного. Если я ее увижу, то глаза ей вырву и свиньям скормлю. Это из-за нее я на Милосе сижу и пролетающих чаек считаю. Меня в первый раз в Энгоми позвали. Мне там сестра платье с плиссировкой в подарок приготовила! Ты хоть знаешь, что это такое, овца нестриженая? Да если я к празднику Великого Солнца опоздаю, она его сестре Лисианассе отдаст! Или Поликсене! Я тогда твой островок по камням разнесу!

— Точно, из благородных она, — уверенно сказал Хепа, который стоял рядом и благоговейно внимал. — Простой бабе нипочем так затейно не выругаться. Хоть на царскую бирему в бандофоры ее ставь.

— Это не Хеленэ, — растерянно посмотрела на своего слугу Поликсо. — Она не ахеянка. Говор на лувийский похож, и троянских богов поминает.

— Да я же назвалась в порту, — визжала гостья, заливая всех брызгами слюны. — Чего тебе еще надобно? Лаодика я, дочь царя Париамы. Я самого ванакса родня, скумбрия ты тухлая! Он от тебя места мокрого не ставит!

— Позволь! — Поликсо сняла с гостьи платок, а когда толстые смоляные косы упали до пояса, повернулась к Хепе, наливаясь черной злостью.

— Ты что, совсем дурак? — прошипела Поликсо, глядя на бледного слугу. — У Хеленэ волосы как солома. Ты зачем меня под мечи царя Энея подводишь? Он ведь после этого мир разорвет и в своем праве будет.

— Вот-вот! — гордо подбоченилась гостья. — Висеть вам всем на крестах и морем любоваться. Я сама велю вам брюхо скорпионами набить. А то еще скажут, что царское слово некрепкое. Подумать только, с этой тварью меня спутать! С немочью бледной! Да я ее своими руками придушу, если увижу. Это из-за нее мой муж погиб.

— Прости, госпожа, — Поликсо уняла гнев и старательно растянула губы в улыбке. — Я Поликсо, царица Родоса. Раздели со мной хлеб, прошу. Не гневайся, ошибка вышла. Поверь, я ее исправлю. Ты получишь богатые подарки.

— Да? — сморщила носик гостья и сменила гнев на милость. — Тогда пусть мои вещи принесут. Я заночую здесь. Ты же не возражаешь, царица? Я так устала, а моя рабыня имела наглость сдохнуть в дороге от какой-то лихоманки. У тебя же есть ванна? Искупаться хочу.

— Есть, — кивнула Поликсо. — Роскошная ванна, их чистой меди. Я велю рабыням воду согреть.

— Вели. Желаю ванну принять, — важно кивнула гостья, и в ее глазах появилось сладостное предвкушение.

— Ты не возражаешь, если твои слуги останутся за стеной, царица? — маленькие, глубоко утопленные глазки кольнули Феано недоверчивым взглядом.

— Конечно, — величественно махнула та рукой. — Я же вижу, как небогато ты живешь. С моей стороны было бы некрасиво заставить тебя их кормить. Путь мои парни заночуют внизу. Дай только рабыню для услуг. Мне нужно расчесать волосы к ужину.

Ну вот, первый наш план псу под хвост полетел, — тоскливо подумала Феано. — Я тут одна останусь. Значит, запускаем в дело второй. А он куда сложнее.

Мегарон был полон людей. Феано, Поликсо, ее пятнадцатилетний сын, которого пока никто и не думал подпускать к власти, и вся знать Линдоса. Воины лежали вповалку на ложах и угощались. Все же на Родос царевны не каждый день заезжают, да еще и из такой семьи.

Поликсо прилюдно вручила обиженной гостье ожерелье из синих камней и золотой браслет, и та милостиво ее простила. Две женщины плотно закусили, заливая наскоро приготовленные яства кубками вина. Они уже раз десять перемыли кости спартанской царице, в ненависти к которой оказались совершенно единодушны, а потом, когда время подошло к полночи, Феано заговорщицки прошептала.

— Слушай, царица! А ты глинтвейн когда-нибудь пробовала?

— Слышала о нем, но никогда не пила, — с сожалением произнесла Поликсо. — Говорят, зимой лучше нет его. Они там, в Энгоми, такие затейники. Завидно даже.

— А я тебя сейчас угощу! — Феано поднялась с ложа, слегка покачиваясь. Она была изрядно пьяна. — Я тебе великую тайну открою, царица. Я без чаши глинтвейна спать вообще не ложусь. Как муженек сестрицы моей нас на Милосе запер, так словно солнце над головой потухло. Какая там тоска! Ты себе даже представить не можешь. Там жены отца, сестры, племянницы… Как будто в кувшине со змеями живешь. Одними картами и спасаемся. Сидим и заговоры друг против друга плетем. И вроде бы не нужно это все, а заняться-то все равно нечем.

— Ненавижу баб, — согласно кивнула Поликсо. — С мужиками куда проще.

— Я сейчас принесу! У меня все нужное в вещах, — поднялась на ноги Феано и решительно махнула рукой. — И даже не спорь! Говорю же, я без него в постель не ложусь. Сплю как младенец потом. Одна чаша с ног сбивает не хуже конского копыта.

— Ну, ладно, — сдалась Поликсо, которая тоже была сильно пьяна. Микенские обычаи, где взрослые мужи давились подкрашенной водичкой, она презирала всей душой.

— Нагрейте пока вина, — бросила Феано и пошла в свои покои. — Я тебя так угощу, царица, что век помнить будешь.

— Приходи скорее, — кивнула Поликсо.

А Феано, покачиваясь и отталкиваясь от стен, пошла к себе. Ей выделили небольшую комнатушку, недалеко от мегарона. Она присела на кровать, отдышалась, а потом взяла несколько мешочков и небольшой горшок.

— Великая Мать, помоги мне, — шептала она, пробираясь по темному коридору. — Я тебе жертвы богатые принесу. Хорошо хоть напилась сегодня как свинья, иначе давно бы уже померла со страху.

Феано вернулась в мегарон довольно быстро, неся мед, травки, сушеные груши и растертую в порошок ароматную смолу. Поликсо взяла щепоть ее, понюхала недоверчиво и успокоилась. Этот запах был ей знаком. А уж сушеного тимьяна и лаванды она точно не опасалась. Как не опасалась и меда, лакомства редкого и дорогого, и специй. Тут их была целая пригоршня. И шафран, и тмин, и кориандр, и мята.

— Та-а-ак! — Феано подошла к жаровне, попробовала пальцем температуру вина и отдернула его. — Ай! Горячо!

Она аккуратно добавила мед, пряности, смолу и веточки трав, а потом бросила в сторону виночерпия.

— Помешивай! И смотри, чтобы не закипело.

— Да, госпожа, — кивнул тот и отошел к жаровне.

— Надо подождать, когда чуть остынет, и тогда пить, — пьяненьким голосом произнесла Феано и повернулась к слуге. — Эй ты! Пробуй. Хочу, чтобы сладость была. Если что, медку добавь. Я сама не гожусь сегодня, ноги не держат.

— Да, госпожа, — склонился виночерпий, отхлебнул ложкой из котла и добавил еще немного меда. — Как будто горечью самую малость отдает. Еще специй добавлю.

— Это от смолы, — со знанием дела сказала Феано. — Видно, у меня рука дрогнула. Я поправлю потом. Эй! Вино через полотно процеди!

— Да, госпожа, — снова склонился виночерпий, который в очередной раз попробовал ароматное варево.

— Пахнет как-то непривычно, — принюхалась Поликсо, когда слуга подал ей кубок. — Но вроде бы вкусно…

— Не сомневайся, я лучшая в этом деле, — уверила ее Феано и упала на ложе. — Ой, смотри, Поликсо, потолок кружится!

— Да ты, царевна, перебрала изрядно, — сознанием дела заявила Поликсо. — Тебе бы брюхо облегчить. Пойди за угол и сунь два пальца в рот.

— Давай за мужей наших поднимем чашу! — встала вдруг Феано. — Пусть в Аиде примут их как героев. До дна!

— Что же ты не пьешь? — неожиданно трезвым взглядом резанула ее Поликсо, и Феано бестрепетно отхлебнула.

Вот и второй план пошел вслед за первым, — тоскливо подумала Феано. — Вот ведь подозрительная сука. Хорошо хоть я сразу яд в мед не сыпанула.

— До дна! — повторила Поликсо и глотками потянула в себя теплый ароматный напиток с непривычным привкусом. — Смол многовато положила, а вот меда в самый раз.

— А мне так нравится, — заявила Феано, которая вдруг начала давиться и отставила его в сторону. — Тяжко мне что-то! Не идет вино. Хочешь, я спою?

И она, не дожидаясь ответа, заорала одну из тех бесконечных песен, что поют аэды на пиру. Поликсо, которая осушила кубок до дна, тоже затянула песню, от которой мегарон заходил ходуном, а воины подхватили ее. Спертый воздух, жар масляных ламп и трех десятков разгоряченных тел сдавили Феано, словно тиски.

— Я сейчас приду, — сказала она. — Облегчиться бы мне. И глинтвейн остынет как раз. Я еле теплый люблю.

— Иди, царевна, подыши, — милостиво кивнула Поликсо. — Экая ты нежная.

Если начали петь, значит, ей пора на улицу, угостить стражу у ворот вином из своих запасов. Таков был план, который намертво вколотил в нее Тимофей. Крепость Линдоса крошечная, едва ли две сотни шагов поперек. Это ведь акрополь заштатного поселения критян и ахейцев, а не настоящий город. Потому-то и до ворот было рукой подать. Феано кое-как добрела до них и показала небольшую амфору двум хмурым парням, что несли стражу на стене.

— Выпейте, храбрые воины, — протянула она им вино. — Мы с царицей Поликсо своих мужей поминаем. Погибли они в один год, под Троей.

— Благодарствуем, добрая госпожа, — степенно ответили воины, спустившись вниз. — Были мы под Троей, едва ноги унесли. Помянем царя Тлеполема, как должно.

— И Геликаона, Антенорова сына, тоже помяните. Это муж мой. Он славно бился, — капризно заявила Феано, и те равнодушно кивнули. Им все равно, за кого пить. Они уже распечатывали амфору, подрагивая от нетерпения.

— Я на стене постою, — сказала она им. — Тяжко мне что-то, перепила я…

Воинам было плевать. Они уже вовсю угощались, по очереди отхлебывая из узкого горла.

— Раз, два, три… — считала Феано. Нужно досчитать до тысячи, и тогда стражники точно не бойцы. Если повезет, и она досчитает до двух тысяч, то они будут лежать на земле и слюну пускать.

Время шло, но она не спешила. Напротив, Феано стояла, привалившись к зубцу стены и пытаясь собраться с мыслями. Она в жизни не пила столько, и ее бросало из стороны в сторону, стоило лишь сделать шаг. Но тут у ворот раздались сдавленные ругательства и стоны, которые Феано услышала совершенно отчетливо.

— Вот проклятье! — прошептала она. — Продумал он! Яд-то не сразу действует. Да сейчас выбегут воины из мегарона и прибьют меня, как муху. Сколько я там насчитала? А, все равно сбилась уже. Девятьсот девяносто девять. Тысяча! Хватит! Они все равно вино выпили.

Феано решительно разделась и начала разматывать тонкую льняную веревку, которой была обмотана по талии. Она бросила ее вниз и дождалась, когда кто-то дернет за конец. Девушка потянула шнур на себя, и совсем скоро вытащила толстую жердину длиной в три локтя, которую зацепила за два зубца. К жердине была прикреплена веревочная лестница, которая тут же натянулась как струна.

— Привет! — Главк, который перевалился через стену, радостно оскалился при виде нее. — Где тут что?

— Два стражника внизу, у ворот, — прошептала Феано. — Слышишь? Тошнит их.

— Парни, за мной! — скомандовал Главк, и две тени встали рядом с ним на стене.

Воины были еще живы, но стонали, держась за животы. Одного из них рвало кровью, а под другим расплывалась смрадная лужа. Тем не менее, они почти уже добрались до дверей мегарона, пытаясь позвать на помощь. Там было слишком шумно, и их стонов никто не слышал. Стражники с ненавистью смотрели на Феано, но сейчас могли лишь хрипеть. Один из них попытался подняться, опираясь на копье, но его вновь скрутил приступ боли, и он упал.

— Простите, парни, — произнесла Феано, когда афиняне перебили их в мгновение ока. — Как говорит наш господин, ничего личного. Я просто очень замуж хочу, а тут как раз человек достойный подвернулся. Он меня любит, и колотить точно не станет, даже если во хмелю. Я ведь тоже немного счастья женского хочу. Не одной же царице Креусе радоваться. А вам все равно подыхать плохой смертью. Вы ведь самого Господина моря в яме держали. Неужто думали, что после такого сможете от старости помереть? Тогда вы точно дураки, а дуракам жить незачем.

Последнюю фразу она произнесла, помогая воинам сбросить с петель тяжеленный брус, запирающий ворота. Массивное дерево поддалось не сразу, но вскоре упало на землю, зацепив краем стопу Феано.

— Да провались ты! — взвизгнула она, потирая ушибленную ногу. — Больно-то как! Теперь точно синяк будет!

— Все получилось? — в щель ворот пролез Тимофей, огляделся по сторонам, увидел трупы и удовлетворенно заявил. — Получилось!

— Я тебя потом прибью, когда выберемся отсюда, — простонала Феано, у которой мутилось в голове. — Ох и натерпелась я страху! Ты чего в вино намешал?

— Мышьяк, — оскалился Тимофей. — Насыпал от души, стадо слонов отравить можно.

— Иди, они в мегароне! — показала Феано.

— Парни! — скомандовал Тимофей. — Сначала во дворец идем, а потом дома знати проходим. Ворота закрыть! Трое здесь, остальные за мной!

— Если лукканца Хепу поймаете, притащите его живым, — сказала Феано, которая села на чурбак около ворот. — Он щербатый, сразу узнаете. А я тут пока посижу. Что-то нехорошо мне…

— Посиди, — кивнул Тимофей и пошел по улице, где уже захлопали двери и понеслись испуганные вопли.

— А как мы отсюда выбираться будем? — крикнула она в спину Тимофею. — Да еще и с кучей добра.

— Пока никак, — повернулся он к ней. — Уйти с добычей нам не дадут, а без добычи я и сам не уйду. Поэтому придется пока в крепости посидеть.

— Сколько? — голос Феано сел.

— Может, неделю, может месяц, а может и все три, — пожал плечами Тимофей. — Да ты не переживай. До зимних штормов мы уйдем точно. Я же тебе говорил, любовь моя. Я все продумал.

Феано откинулась к стене, понемногу проваливаясь в черную темноту сна. Последней мыслью, которая ее посетила, стала такая:

— Вот ведь повезло. Он вроде не дурак, серебро водится, и заботится обо мне. Неужто услышала богиня мои молитвы…

Ее утро началось с дикой головной боли.

— Вина испейте, госпожа! — миловидная рабыня протянула Феано кубок. — Господин Тимофей сказал, чтобы вы непременно выпили. А еще он сказал, что подобное нужно лечить подобным.

— Давай сюда, — простонала Феано, которая обнаружила себя в роскошной спальне, принадлежавшей, видимо, самой царице. Тимофея, как ни обидно, рядом не оказалось.

Она понюхала вино и с отвращением втянула в себя полкубка сразу. К ее удивлению, полегчало. И даже голова стала болеть немного меньше. Девушка, кряхтя, встала с резной кровати и пошла в сторону мегарона. У нее оставались там кое-какие дела.

Поликсо все еще была жива. То ли здоровья ей столько отмерили боги, то ли еще по какой-то неведомой причине, но когда Феано проснулась, она хрипела на своем ложе. Ровно там, где они расстались. И ее сын, воины и виночерпий уже были мертвы, а неугомонная тетка, лежавшая с зияющей раной в животе, все еще дышала. Тяжелый смрад крови и смерти заполнил весь мегарон без остатка. Феано вздрогнула от отвращения, оглядев загаженный пол, а потом повернулась к сопровождавшей ее рабыне, которую трясло от ужаса.

— Полы вымыть начисто, тела на воздух вытащить, двери открыть настежь. Пусть ветер вонь унесет, — скомандовала Феано, голова которой гудела, как легионная труба.

— Слушаюсь, госпожа, — трясущимися губами прошамкала рабыня.

— Что тут было, пока я спала? — поинтересовалась Феано,

— Воинов царицы перебили всех, госпожа, — простучала зубами рабыня. — Их семьи прогнали за ворота. Рабынь, кто постарше, прогнали тоже. Нас, молодых, оставили. Для услуг, наверное, и для постели. Господин Тимофей, который у воинов главный, сказал, что долго тут сидеть будет. И что если мы жить хотим, то должны покорны быть. Так мы согласны. Наше дело подневольное. Нам едино, кому служить, лишь бы не били и есть давали.

— А потом что было? — нетерпеливо спросила Феано, которая выглянула в крошечное окошко и убедилась, что полдень давно уже миновал.

— А потом воины из Нижнего города налетели, да пришлые их стрелами отогнали, — развела руками рабыня. — Побили и ранили с десяток, те и ушли. В Линдосе сейчас народу немного, госпожа. Едва ли полусотня воинов наберется на весь город. На промысел все мужи ушли. Дома добра не высидишь. Семьи ведь кормить надо.

— А когда остальные придут? — поинтересовалась Феано, и рабыня только махнула рукой.

— Да кто их знает! Как работа пойдет. Сейчас корабли все больше с патентами Господина Моря ходят, а их трогать не велено. Воины говорят, тяжко на жизнь стало заработать честному человеку, хоть плачь.

— Иди! — махнула рукой Феано. — Зови остальных баб. Приберите тут.

— Слушаюсь, госпожа, — поклонилась рабыня и вышла из мегарона.

— Что, царица? — Феано присела на корточки и жарко зашептала в ухо той, кого погубила. — Думала, что умная самая? Знаешь, кто я? Феано, женщина из царского дома Энгоми. Ты умрешь, а клятва государя не будет нарушена. Здорово, правда? Моргни, если слышишь!

Веки Поликсо едва заметно затрепетали, и девушка продолжила.

— Слышишь! Это хорошо. На суде Аида судья Калхас будет вопрошать тебя о прошлой жизни. Ты уж сделай милость, скажи, что я привет ему шлю. Мы с ним старые знакомцы. Да смотри, не забудь! А то я тело твое собакам скормлю.

И она встала и пошла на улицу. В мегароне находиться было совершенно невозможно. Упаси боги так умереть!

Солнышко ударило по глазам, и Феано зажмурилась. Крошечная площадь между мегароном и крепостной стеной была завалена добром, которое сюда стащили люди Тимофея из всех домов. Воины, увидев ее, заревели восторженно. Еще бы не зареветь. Сильнейшую крепость взяли, набитую по крышу золотом, и даже не потеряли никого. Воинов Поликсо, спьяну выскакивавших на шум, резали по одному прямо на пороге пиршественного зала. Самых упорных, взявшихся за ножи, забросали копьями и изрубили топорами. Не жаль за это пятую долю отдать. Воины еще не ложились, всю ночь занимаясь тем, ради чего в этот поход и пошли. То есть грабежом. Все это Феано и узнала от Главка, который копался в куче, отбрасывая то, что в раздел не пойдет, ибо совершеннейшее, никому не нужное барахло.

— Тащат все подряд! — ругался Главк. — Ну чисто дети! Никакого понятия! Эй! Ксантипп! Вы скамью на кой-приперли сюда? Вы ее с собой увезете, дурни?

— О, скамья! — не на шутку обрадовалась Феано. — Дай я присяду. Ноги подламываются.

— Слушай, девонька, — с немалым уважением посмотрел на нее Главк. — Мы там пустые кувшины посчитали. Не говори только, что вы это все за один вечер выпили.

— За один, — обреченно произнесла Феано. — Ох и дурно мне, Главк!

— Да быть этого не может, — хмыкнул коротышка и отвернулся. А потом Феано услышала его рев. — Какой баран сюда битые горшки принес? Если узнаю кто, заставлю на горбу до Афин тащить!

— Ты проснулась? — раздался за спиной голос Тимофея.

Феано, мучимая головной болью, повернулась к нему. Ее суженый сиял как начищенный медный таз. Видно, добыча и впрямь была велика. И он это подтвердил.

— Тут больше трех талантов! Они много награбили.

— Тогда надо ждать всех ее людей, — невесело сказала Феано. — Если все сразу заявятся по нашу душу, не отобьемся нипочем.

— Пошли, покажу тебе кое-что! — потянул ее за руку Тимофей. Они взобрались на стену, и у Феано даже дух захватило. Безбрежное море расстилалось перед ней, украшенное кое-где белыми барашками парусов. Ветер шумел на вершине скалы, которой и был акрополь Линдоса, самими богами созданный неприступным. Она ведь даже разглядеть ничего толком не успела, пока ее сюда тащили. Да и не того ей было. Испугалась она до колик.

— Посмотри! — показал ей Тимофей. — С трех сторон обрыв в сто локтей. Там даже стены нет, без надобности она. Подобраться можно только спереди. Только как? Тут кусок стены в сотню шагов. Да мы половину перебьем, пока они до стен доберутся. Но даже если доберутся, то что дальше? Ворота топорами разнесут? Кровью умоются. Им же на голову камни и стрелы полетят, и кипяток польется. Поверь, мы дворец удержим. Два с половиной десятка парней за глаза.

— Тут много добра, — испытующе посмотрела на него Феано. — Могут рискнуть.

— Не рискнут, — покачал головой Тимофей. — Да, сходят еще несколько раз, пощупают нас, но на стены не полезут. Это не царские воины, это разбойный народ. Они не умеют крепости брать, слишком тонкая это наука. Это вообще мало кто умеет делать. Царь Эней, пожалуй, да и все. Думаешь, зря Агамемнон под Троей столько времени сидел и вареные ремни жрал? Будь уверена, родосцы выход нам перекроют и будут ждать, когда мы все зерно съедим.

— И долго мы так сидеть будем? — скривилась Феано.

— Ровно до того момента, когда царь Эней из Пилоса домой возвращаться будет, — усмехнулся Тимофей. — И уж будь уверена, он пойдет именно здесь. А если не здесь, то уж точно на огонек завернет. Он такое нипочем не пропустит.

— Вот как… — приободрилась Феано. — Тогда да, может получиться. Тут ты и впрямь все продумал. Там еще кое-что есть. Тела похоронить нужно, а у Поликсо сердце вырезать.

— Сделаем, — кивнул Тимофей. — Мы его засолим в горшке.

— Пойду я, — сказала Феано. — Насчет еды воинам распоряжусь.

— Распорядись, — улыбнулся Тимофей. — Парни голодные.

— Хепу нашли? — спросила Феано.

— Не видели такого, — покачал головой Тимофей. — Всех покойников осмотрели. Щербатых среди них не было. Или ушел как-то, или не было его здесь.

— Обыщите дворец! — взвизгнула Феано. — Вот олухи! Тут он, прячется где-то! Он же перережет нас ночью.

— О-ох! — побледнел Тимофей. — И впрямь, сама богиня послала мне тебя.

И он заревел.

— Обыскать дворец! Под каждый камень заглянуть! На крыши залезть! Ищите щербатого! Вообще всех ищите, олухи слепые! Если бы не госпожа, вы бы следующего рассвета не увидели! Бего-о-ом!

Воины побежали обыскивать дворец, а Феано так и осталась стоять на стене, упиваясь неимоверной синевой моря и прохладой ветерка. Ей понемногу легчало. Не прошло и минуты, как с крыши дворца спрыгнул знакомый ей лукканец, белкой взбежал на стену и перемахнул через нее, словно кузнечик. Феано даже застонала от разочарования, когда он издевательски помахал ей рукой. Стена высотой в десять локтей, но ему это не помешало ничуть.

— Ушел! — уныло сказала она сама себе, глядя, как Хепа улепетывает во все лопатки, слегка припадая на правую ногу. — Ну, ведь до чего везуч, скотина. Даже зависть берет!

Глава 19

Месяцем позже. Год 4 от основания храма. Месяц седьмой, Даматейон, богине плодородия и сбору урожая посвященный. Время убывающей луны. Остров Родос.

Орда кораблей с воинами, прошедшими по здешним меркам полмира, прыгала от острова к острову, неумолимо приближаясь к родному дому. Пилос — Китера– Крит — Карпатос — Родос… Неделя пути. Мы ночевали здесь, и вот с рассветом я любуюсь на лучшую бухту в этой части моря и пытаюсь решить загадку: почему здесь живут крабы и дикие козы, а людей почти нет. Весь остров облеплен поселениями критян, лукканцев и ахейцев, а это место пустует. А ведь именно здесь должен стоять город Родос, который будет царить над востоком Средиземноморья. Надо бы исправить это упущение. Да и пиратов Лукки отсюда контролировать куда удобнее. Немного подправить очертания гавани щебнем и песком, и вуаля! У меня есть свой собственный непотопляемый авианосец. Жаль только взять его я пока не могу. Клятва не позволяет.

— Государь! — Кноссо, на смуглой физиономии которого было написано неописуемое удивление, подошел и приложил руку к сердцу. — Тут парни за водой пошли, так рыбаки говорят, что царицу Поликсо убили!

— Да ладно! — восхитился я. — И кто же сейчас в Линдосе правит?

— Никто, — ухмыльнулся Кноссо. — В ее дворце банда афинян засела, а родосцы их осаждают. Там же не крепость, скала отвесная. Двое мальчишек с палками целую армию остановят. Я вообще не могу понять, как они ее взять смогли.

— В Линдос! — скомандовал я. — Я хочу это видеть. Со мной идет когорта Пеллагона, этого будет достаточно. Остальные — домой.

Мы прибыли на место уже к полудню, и немудреное здешнее воинство прыснуло во все стороны, увидев, как в порту их городка выгружается легион. Дураков здесь нет, а потому и сопротивления тоже нет. Пираты для профессионала, обученного биться в строю — это не враг, а смазка для копья. Им и первого натиска не выдержать.

— Ну, пошли, что ли, — хмыкнул я, когда в Нижнем городе расставили стражу, а местных разогнали по домам.

Подниматься в эту гору — сущее мучение. А ведь родосцы сюда под ливнем стрел лезли. Неудивительно, что они просто перекрыли единственный путь к отступлению и выбрали осаду. Пробиться с богатейшей добычей в порт для афинян будет просто невозможно. Наверное, они меня ждали, иначе непонятно, на что они вообще рассчитывали.

Я оказался прав. Ворота крепости отворились, и мой отряд вошел внутрь, с любопытством оглядываясь по сторонам. Небольшая площадь у мегарона, утоптанная до состояния камня, домишки местной знати, прилепленные к стенам изнутри, и сам дворец, представляющий собой портик с четырьмя колоннами, а за ним — беспорядочное нагромождение комнат и кладовок, которое строил по мере надобности каждый последующий царь.

Тимофей и Феано стояли впереди, увешанные золотом и серебром сверх всякой меры. Увидев, что я смотрю на нее, Феано быстрым движением выдернула пальцы из его ладони и поклонилась. Афиняне же прижали руку к сердцу. Воин не кланяется никому, даже своему государю. Эта новая мода неудержимым пожаром понеслась по Великому морю, приводя в лютое бешенство царей и царьков.

— Та-а-ак! — протянул я, с ходу оценив ситуацию. — Дайте угадаю. Поликсо вы убили. Не знаю как, потом расскажете. В Египет ты, Феано, ехать не хочешь, но зато хочешь пойти замуж за этого парня. А он хочет попросить тебя в жены. Золота на себе ты отродясь столько не носила, потому что считаешь, что это достойно деревенщины. Значит, вы готовы в случае моего отказа пробиваться к кораблям с оружием. Так?

— Я же тебе говорила, ему все ведомо. А ты не верил, — заявила Феано, и растерянная пара переглянулась, пораженная моей невероятной проницательностью. А нечего было за ручки держаться, как школьники.

— Бог тебе шепчет, государь, — убежденно заявил Тимофей. — Все так и есть.

— Дай попробую угадать дальше, — веселился я. — Вы тут сидите давно. Значит, ты, Феано, чтобы я тебя в Египет не отправил, уже забеременела. Так?

— Так, государь, — смутилась она.

— Ты, наверное, подумала, что царь Египта женщину с двумя детьми за себя точно не возьмет, — расхохотался я.

— С двумя??? — повернулся к ней побагровевший Тимофей. — Как с двумя?

— Ой! — еще больше смутилась Феано. — А я разве не сказала тебе, милый? Ну, не сердись! Я просто забыла. Женщине в моем положении это простительно. Я теперь девушка богатая, он не станет тебе обузой.

— Так что? — посмотрел я на Тимофея, который превратился в статую. — Берешь ее в жены? Она ради тебя отказалась царицей Египта стать. Решай.

— Царицей Египта! Ишь ты! — не выдержал Главк. — Феано наша, и вдруг царица! Да убей меня гром! Ты чего раздумываешь, дурень! Хорошая ведь баба! А щенка, что она нагуляла, прокормим!

Воины, стоявшие полукругом, слушали, раскрыв рты. Такое можно до старости рассказывать, и за это еще и поить бесплатно будут. Да, у них любовь. Но ребенок… Афины — это не Фракия. В этом городе обычаи весьма суровы. Женщине с внебрачным ребенком выйти замуж очень сложно, только если за бедняка. А за состоятельного землевладельца — нечего и думать, ни одна семья не пойдет на это. И если у нее сын, то прав он никаких не иметь не будет, всю жизнь считаясь то ли приживалой, то ли батраком. Про наследование даже речь не идет.

— Царевич Мегапенф, ее сын, после смерти отца получит город Амиклы в Лаконике, — сказал я. — Он не станет претендовать на наследство твоих детей.

— Царевич? — ошалело переглянулись афиняне. — У него город свой будет? Так это что, нам царица вчера вино наливала? Ну, дела-а…

— Уф-ф! Отдай мне ее в жены, царь! — заявил Тимофей, который вышел из ступора. — Я за нее выкуп богатый заплачу.

— Сколько? — едва сдерживая смех, спросил я. — Она моя родня. Дешево не отдам.

— Двадцать мин золота! — гордо выпятил он грудь, и по всей площади разнесся протяжный вздох.

— Мало! — ответил я, введя людей в оторопь.

— Сорок! — выкрикнул Тимофей.

— Мало! — в тон ему ответил я.

— Сорок три! — в сердцах сказал Тимофей. — Это все, что у меня есть!

— Мало! — снова сказал я.

— Я еще столько же за себя дам, — скромно обронила Феано, и народ на площади начал искать, где находится сердце. Да я и сам не на шутку удивился. Сумма эта настолько чудовищная, что не каждый царь за дочь в приданое даст. Да и не у каждого царя она просто есть.

— Мало! — опять сказал я, и по лицу Феано потекли слезы.

— У нас больше нет ничего, — всхлипывая, произнесла она и крепко вцепилась в руку Тимофея.

— Мою долю возьми, царь, — вышел вперед Главк.

— И мою!

— И мою! — послышалось из строя афинян.

— Мне ваше золото без надобности, — ответил я, покачав головой. — Себе оставьте. Вы же Линдос оружием брали? Он по всем обычаям ваш. Вот его мне и отдайте. Честь по чести, по договору.

— Да забирай! — хором заорали афиняне. — Нам он все равно без надобности. Мы тут уже взяли что хотели.

— Целый город отдают за какую-то бабу! — простонал трибун Пеллагон за моей спиной. — Рассказать кому, не поверят ведь.

— Поверят, — успокоил я всех. — И не только город, но и остров к нему в придачу. Поликсо и Тлеполем отсюда Родосом правили. Договор на ступенях храма Великой Матери зачитают, а потом в камне выбьют. Чтобы никто не сомневался.

Зачем мне нужен был весь этот цирк? Пиар! Пиар, будь он неладен. Я еще песню своим школярам закажу. О великой любви Тимофея и Феано. Как безродный наемник, служа царю Энею, получил в жены ту, кто отказался ради него пойти за самого фараона. Он отдал за нее Родос, а она принесла в приданое целое царство. М-да… Над приданым мы еще поработаем, но после такого все пассионарии этого мира будут мои с потрохами. Успех одного сподвигнет на свершения тысячи, а мой град на холме засияет еще ярче. Еще несколько таких историй, и косный, застывший мир, где столетиями не меняется ничего, провернет ржавые шестеренки, проснувшись от вековой спячки. Ведь именно этого я и добиваюсь: перезапустить умирающую цивилизацию, где привыкли считать правильным только то, что делали деды и прадеды. Надо будет удвоить количество аэдов и подумать о переводе песен на лувийский и ханаанейский. Пора расширять аудиторию.

— Приданое будет достойным, — милостиво кивнул я. — Феано — женщина из царского дома. Она не пойдет замуж как нищенка.

Та-а-ак! Ведь я как знал, а потому запустил план Б еще до своего отплытия. В Энгоми уже привезли Лаодику, самую красивую из дочерей Приама. Ей семнадцать, она три года как вдова, и прямо сейчас ее усиленно натаскивают для будущей роли. Лаодика, конечно, схватывает не так быстро, как Феано, но тоже вариант вполне рабочий. Только с языками у нее куда хуже. Феано уже бойко лопочет на аккадском, египетском и ханаанейском, и даже умеет читать.Но зато во всем этом есть немалый плюс. Феано уж очень простовата для той роли, что была ей назначена. Тут царская кровь нужна.

— Пеллагон! — повернулся я трибуну. — Ты же родом отсюда. Города на Родосе должны либо принести мне присягу, либо их придется разрушить. Их жителей я изгоню, а на их место завезу людей с Кипра. Лучше договорись по-хорошему, я не хочу понапрасну лить кровь. У тебя три месяца. Если мы этого не сделаем, получим новое пиратское гнездо, еще хуже прежнего. С Поликсо у меня хотя бы договор был, с этими же нет вообще ничего. Их старейшин потом ко мне привезешь. Буду с ними пить и дарить им подарки.

— С людьми покойной царицы что делать будем? — спросил трибун. — Они с моря живут, государь. Их на землю не посадишь.

— Не можешь предотвратить — возглавь, — ответил я подумав. — Кноссо пусть их к себе заберет. Корабли в царский флот зачислим, их самих поставим на довольствие. Грабить будут, как прежде, но только по моей команде. Доля, что шла Поликсо, теперь пойдет мне. Ведь я законный царь Родоса. Я его только что на Феано поменял. У меня и договор с печатью будет, и пусть кто-нибудь попробует его оспорить.

* * *

Неделю спустя. Энгоми.

Как узнать, что моя жена опять родила дочь? Правильно, по глазам. Они у нее красные, как у кролика. Креуса ревет уже какую ночь, и даже то, что я вернулся, не слишком сильно исправило ситуацию. Она свой долг понимает буквально. Царица должна рожать воинов, и точка. Девки — это ее личный позор, производственный брак и провал на семейном фронте. И даже то, что Клеопатру я люблю до безумия, никак на ее личные представления о жизни не влияет. Долг женщины царского дома перед династией вколочен в нее намертво. Он для нее куда важнее, чем личное счастье и любовь к детям. Может, это и правильно. Может, это я чего-то не понимаю…

— Иди сюда! — шепнул я, движением ладони прогнав служанок из спальни и прижав ее к себе. — Ну чего ты ревешь? Родишь еще сына, какие твои годы. А мне и девочка в радость. Я может, всегда дочь хотел, а теперь у меня их аж две.

Я ведь не вру. Я действительно всегда хотел дочь, но не дал бог. Этого не понять тому, кого не обнимала маленькая девочка, которая любит тебя всей душой. Любит не за что-то, а просто так. Ни с чем этого чувства не сравнить.

— Тебе других жен нужно взять, господин мой, — твердо произнесла Креуса. — У царя Сидона дочь в возраст вошла. И у царя Библа целых две. А если с Египтом все получится, то и оттуда пришлют царевну. Они этого не любят делать, как я слышала, но за корабль меди согласятся точно. А если уж и так не выйдет, возьмешь кого-нибудь из моих племянниц. Там уже подрастает несколько.

— Даже речи быть не может, — решительно произнес я. — Большую кровь хочешь получить, царица? Хочешь увидеть, как после моей смерти дети страну в клочья разорвут? Забудь.

— У нас один сын, — вздохнула она. — И боги могут забрать его к себе в любое время.

— Тогда нужно будет передать трон зятю, — ответил я ей. — Так у хеттов заведено было. Да не изводи ты себя. Имя не придумала еще?

— Не посмела без тебя, — удивленно посмотрела на меня Креуса.

— Пусть будет Береника, — ответил я, подумав, и она равнодушно кивнула. Ей без разницы. Что-то меня продолжает тянуть в сторону Египта. И неудивительно.

Креуса хорошеет, и даже роды не портят ее. Ей ведь всего-то двадцать, и из робкой, стеснительной девчонки она превратилась в зрелую, очаровательную женщину. Моя жена бледна, как и все знатные дамы, а ее милое личико с огромными глазами, опушенными длинными ресницами, покрыто дорожками слез. Она вздохнула и крепко обняла меня, а высокая грудь кормящей женщины крепко прижалась, отвлекая от вопросов наследования и высокой политики. Я не выдерживаю и тащу ее на кровать. Я соскучился.

* * *

Еще одно небольшое водохранилище закончено за время моего отсутствия. Бедная наша речушка! Летом ее почти что не видно, и только зимой она превращается в бурный поток, с гулом несущий свои воды в сторону моря. Каждая деревня, стоящая на ее берегах, растаскивает эту воду, заполняя свои цистерны. Ведь впереди лето, а летом тут стоит такая сушь, что даже яровое зерно не вызревает. Сеют лишь озимые, которые обильно проливают зимние дожди. Только это нас и спасает.

Чахлые палочки будущих лесополос окружают русло с двух сторон. Так хоть немного уменьшится испарение. Но сейчас я здесь не для того, чтобы смотреть, как колесо наполняет желоб, несущий живительную влагу в сторону разбитого неподалеку сада. У меня есть дело поважнее. Я подъехал к каменному сараю, из которого раздавался такой знакомый звук. Это же пилорама. Как будто назад попал.

Мощная пила с крупными, хищными зубьями ходит вверх-вниз, распуская в длину сосновое бревно. Его срубили зимой в верховьях Педиеоса, а потом, увязанное в плот сплавили вниз, до самой запруды. Отроги Троодоса покрыты густым лесом, и его хватит надолго. А потом, когда склоны изрядно полысеют, я велю высадить его вновь. Так, как уже приказал сажать кедр в горах Угарита.

— Государь! — Анхер поклонился, сияя, как новая тетрадрахма. — Получилось у нас. Все по твоему слову сделали.

Огромное колесо провернулось, подняло рычаг, а потом опустило его, сделав пропил. За ним еще один, а потом еще… Заточенная пластина опускается и поднимается, пока два потных мужика подсовывают бревно под зубья пилы. Тут что-то не так…

— Анхер, — сморщил я лоб. — Нужно еще кое-что сделать.

— Слушаю, государь!

Кажется, он не на шутку расстроен. Смуглое лицо бесстрастно, но в глазах мечутся какие-то нездоровые всполохи. Он только что был безумно горд собой, а тут я…

— Твоя работа великолепна, — подсластил я пилюлю. — Но нужно добавить пил. Пусть их будет четыре или пять. Я хочу, чтобы бревно распускалось на доски за один проход. И доски должны быть разной толщины.

— О-о-о! — выдохнул он, а потом осторожно произнес. — Думаю, это возможно, государь. Если сделать раму помощнее… Несколько сменных рам… Тогда да.

— И еще, — вспомнил я. — Бревно должно само к пиле ехать.

— Но как? — растерянно посмотрел на меня он.

— Кривошип, — напомнил я ему. — Ты уже сделал ножной привод для прялки?

— Сделал, господин, — кивнул он. — В этом ничего сложного нет.

— Вот его и примени. А еще используй зубчатую рейку, — величественно изрек я и пошел дальше. А то вдруг он меня спросит что-то конкретное, а на этом мои познания в данном вопросе закончились. В голове у меня крутится слово «каретка», но вместо чего-то, связанного с техникой, возникает ассоциация с маленькой каретой. Той самой, из «Золушки», запряженной мышами.

Это уже третья запруда с мельничным колесом. Одна мелет зерно, вторая поднимает кузнечный молот, а эта вот пилит доски. Мне нужно будет поставить такую же во Фракии, и тогда Египет, вечно задыхающийся от дефицита леса, станет куда более податлив. Он сейчас, после стольких побед, находится на пике своего могущества. Урожаи пока хороши, да и толпы рабов-пришельцев попали в каменоломни и в храмы. Но с деревом у них все равно туго, и даже оккупация Ханаана не слишком сильно это меняет. Кедр растет высоко в Ливанских горах. Как ни крути, а доставить его в порт обойдется недешево. Да и вырубка его ведется хищнически. Все, что поближе к побережью, уже давно извели под корень, и лесорубы с каждым годом идут дальше и дальше, поднимаясь к самым снегам.

— Возвращаемся! — кивнул я охране, и мы развернули коней в сторону города. У меня еще куча дел.

— Государь! — наклонился к моему уху новый начальник охраны. — Госпожа Кассандра гонца прислала. В храм Великой Матери заявился какой-то оборванец. Он вцепился в статую богини и нипочем не хочет уходить. Мы бы кому-то другому накостыляли по шее и выгнали, но этого тронуть не можем. Он говорит, что находится под защитой твоей клятвы.

* * *

Феано стояла в храме Немезиды, гордо глядя в жутковатое лицо богини. Сейчас она не боялась ее. Не боялась совсем.

— Спасибо тебе, Приходящая в ночи, — сбивчиво произнесла она. — Месть свершилась, и я возвращаю перо из твоего крыла. Славься по всей земле, Дарующая справедливую месть.

— Ты исполнила волю богини, Феано, — из темноты храма вышла пожилая жрица в темном одеянии. — Она благосклонна к тебе. И ты сможешь один раз попросить ее помощи.

— Волю богини? — растерялась Феано. — Какую еще волю?

— Ты покарала отступницу, — снисходительно пояснила жрица, — ту, которая дала клятву верности Наказующей, и нарушила ее. Именно для этого тебе и был дарован этот кинжал. Ты услышала ее, и теперь богиня довольна тобой. Когда тебе станет так тяжело, что жизнь повиснет на волоске, Безымянный придет к тебе. Но он придет как друг и союзник. Он подаст тебе руку помощи. Только дай весть.

Глава 20

Год 4 от основания храма. Месяц седьмой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. Время убывающей луны. Энгоми.

Огромная статуя Великой Матери подавляет с непривычки любого, и даже меня пробирает до мурашек. Мраморная женщина, спокойно сложившая руки на коленях, смотрит на входящих без намека на улыбку и теплоту. Это же богиня, которая должна внушать трепет. И честное слово, она его внушает. Стены храма уже оштукатурены и даже частично расписаны. Впрочем, Анхер, увидев тот небольшой кусок, что закончили художники, все забраковал. Он назвал их всех ничтожными фенху, руки которых произрастают из зада, и приказал известку сбить. Художники едва не линчевали египтянина, но, увидев барельеф его работы, пригорюнились и смирились с противоестественной компоновкой собственного организма. Творческие люди сошлись на том, что стены украсят камнерезы, выбив там узоры, а вот купол, когда его закончат, распишут они. Высекать барельефы на такой поверхности Анхер не умеет.

Впрочем, я здесь не затем, чтобы любоваться готовой наполовину работой своих мастеров. Храм перекрыт моей охраной, а передо мной стоит на коленях тот, кто чудом избежал лютой смерти. И с этим мне надо что-то делать.

Отчаянной смелостью или отчаянной же глупостью нужно обладать, чтобы прийти прямо к тому, кого едва не убил. Особенно если этот кто-то царь царей, а ты беглый оборванец, ненавидимый всеми на свете, даже своими друзьями и родней. И не просто прийти, а попросить службы. Или это не смелость, а точный расчет, и тогда этот человек — бриллиант в пыли, которым не стоит разбрасываться. Он же изрядный хитрец, да и актер неплохой. Мне ли не знать.

— А ведь я и впрямь его тронуть не могу, — растерянно повернулся я к Кассандре, которая с любопытством разглядывала Хепу, смиренно стоявшего на коленях в пяти шагах от нас.

— Он мне нравится, государь, — сказала она вдруг. — Наглец редкостный. Если он и впрямь так хорош, что заманил тебя в ловушку, так пусть послужит нам. У меня найдется для него дело.

— Готов ли ты, лукканец Хепа, — повернулась она к нему, — отдать свою душу богине Немезиде? Готов ли ты раствориться в ней так, что даже имени своего лишишься навечно?

— Лишиться имени — это самая большая моя мечта, великая госпожа, — оскалил он щербатый рот. — Хепа — это имя беглеца, судьба которого корчиться на колу. Я откажусь от него с великой радостью.

— Тогда у тебя его больше нет, потому что Хепа умер, — кивнула Кассандра. — Иди к храму Наказующей, человек. Скажешь жрице, что это я тебя прислала.

— Но кем мне назваться, госпожа? — удивленно спросил ее Хепа.

— Безымянный, — ответила Кассандра. — Теперь тебя зовут Безымянный. Ты станешь послушником в храме Той, кто дарует праведную месть. И если твоя служба богине будет усердна, то ты сможешь стать ее жрецом.

— Спасибо, великие, — Хепа ткнулся лбом в каменные плиты пола. — Я не подведу.

— Вот ведь хам трамвайный, — не выдержал я, и Кассандра, услышав новое слово, удивленно повернулась ко мне.

— Сын собаки, заеденной насмерть блохами, — тут же поправился я. — Но до чего отчаянный малый, удивительно даже.

— Проверим его в деле, — пожала пухлыми плечами Кассандра.

Храм почти что закончен, и это неслыханные темпы по нашему времени. А все потому, что краны, а не люди поднимают на высоту грузы, да и заливка бетона в формы сильно ускорила создание невиданного в нашем мире купола. Храм получился не слишком большой, он куда меньше, чем римский Пантеон, и уж точно не идет ни в какое сравнение со святой Софией. Но для наших широт это строение грандиозное, равных себе не имеющее. Все эти местечковые богини Анат, Аштарт, Кадешут, Баалат Гебал и прочие нервно курят в сторонке, не имея возможности подтвердить свой статус ничем подобным.

— Начинайте проповедь, — повернулся я к свояченице. — Пусть жрицы говорят, что остальные женские божества — это лишь проявления Великой Матери. Они частичка ее духа, а не самостоятельные сущности. И что ханаанская Ашера, мать богов — это она и есть.

— Соседним царям это может не понравиться, государь, — прищурилась Кассандра. — Они подумают, что ты на их власть покушаешься. Если ты своих богов ставишь выше их собственных, то значит, и твоя власть выше, чем их собственная.

— Так оно и есть, — кивнул я. — Тирцы своего Мелькарта почитают. Сидонцы — Эшмуна. Ну так пусть им подобные храмы и построят. Их купцы ведь бывают в Энгоми. Они в храм Посейдона заходят, просят удачи и при этом называют его Ям. А потому идут в храм Тархунта и именуют его Баал-Хаддад. Ахейцы называют его Диво, а хурриты — Тешуб. И ничего, всем очень удобно.

— Хорошо, — кивнула Кассандра. — Скоро глашатай на ступенях храма встанет. Он будет новости людям сообщать. Я хочу на это посмотреть.

— Пойдем, — кивнул я, и мы подошли к выходу, стараясь не спугнуть людей, что начали собираться вокруг горластого мужика с бронзовой бляхой на шее, знаком царского писца.

— Слушайте, люди, и не говорите, что не слышали! — густым, зычным басом выкрикнул тот, покрывая мощью своего голоса немалую площадь у храма.

— Через три дня, в полдень, на ипподроме состоится торжественное бракосочетание госпожи Феано и благородного эвпатрида Тимофея, сына Милона! После церемонии будут скачки, пляски храмовых танцовщиц и состязание аэдов. Государь наш, всемилостивый ванакс Эней щедро наградит того из них, кто лучше исполнит песнь о великой любви, не знающей преград. И остальных он наградит тоже! Не думали же вы, что наш царь скряга! А вот и нет! Всем пришедшим от щедрот государя нашего дадут лепешку и чашу вина. Только чаши свои приносите! На царской кухне столько посуды нет!

Люди понемногу обступали глашатая, а я в сердцах произнес.

— Эх! Нужно было ему возвышение какое-то сделать.

— Я распоряжусь, — кивнула Кассандра. — Мрамор остался, мастера вытешут.

— Госпожа Феано сообщает всем добрым жителям Энгоми, города великого и славного, — продолжил надрываться глашатай, — что она исполнила священную клятву, данную у храма Великой Матери. Сердце злобной колдуньи Поликсо будет сожжено в жертвеннике аккурат между скачками и танцами жриц богини! Не пропустите!

— Оно не протухло там еще? — поморщился я.

— Высушили, закоптили и залили медом, — покачала головой Кассандра. — До праздника доживет точно.

— Из Дома Просвещения сообщают! — заорал глашатай, когда немного отдышался. — Школа писцов открывает набор с первого дня месяца, богу Дивонусу посвященного! Возьмут на полное содержание полсотни отроков, не старше двенадцати лет! Господа наставники только самых понятливых примут. Остальные, кто разумением окажется слаб, сможет пойти на платное обучение. Две драхмы в месяц! Без еды! Еда своя! Своя, поняли? Никто их там кормить не станет! Не думайте даже!

Дом, так по примеру Египта у меня называются прообразы министерств. Они пока что крошечные, состоящие из двух-трех человек. Больше мне не нужно, да и не по карману такую толпу чиновников содержать.

— Купеческая гильдия извещает! — вновь заорал глашатай. — В караван почтенного тамкара Уззу-Баала требуется стража. Идут в ливийские земли, сроком на полгода! Оплата — пять драхм в месяц, еда хозяйская, оружие свое! Боевые отдельно! Если добыча случится, то раздел по обычаю! Доля убитого пойдет его семье!

О! Платные объявления пошли. Я своим глашатаям денег не плачу, они у меня на подножном корме. Их уже пять человек, и они не стоят мне ни обола, зато новости разносят исправно, не хуже иной газеты.

— Дом продовольствия сообщает! — не унимался глашатай. — На осеннюю путину требуются люди. Вахта сроком на месяц! Остров Парос! Еда хозяйская, трижды в день! Палками почти не бьют! Только если работаешь плохо! Оплата обычная! Две драхмы и соленой рыбы столько, сколько пронесешь сотню шагов не упав.

Да, это у нас отдельный аттракцион. Весь порт сбегается смотреть, как бедолаги тащат на горбу груз соленого тунца. Почему-то здесь такие условия считают справедливыми. Мол, кто сильнее, тот и работал лучше. Я в это не вмешиваюсь. Их самих устраивает, и ладно. На вахту у меня едут окрестные крестьяне прямо перед осенней посевной. Раньше они просто в носу ковыряли, а теперь какой-никакой, а приработок имеют.

— Продается осел! Трехлетка! — вновь заголосил мужик на площади. — Крепкий! Зубы целые! Цена шесть драхм и три обола! Обоснованный торг при осмотре! Улица Отважного легата Абариса, дом одиннадцать! Кто счета не знает, спросить мастерскую почтенной Табубу! Той египтянки, которая льняные платья в мелкую складку делает! Да ее дом вам любой покажет!

А это мой подарок Абарису. Я ведь ему обещал под Троей, что его собственная жена уважать начнет. Вот и назвал его именем улицу, где поселились ткачихи и портнихи, обшивающие всю элиту царства. У меня ведь чувство юмора о-го-го! Теперь все дамы высшего света вынуждены говорить своим слугам, запряженным в повозку: улица Отважного легата Абариса, дом такой-то. И ведь сократить нельзя, оскорбление смертное для царской семьи. Лисианасса, моей жены сестрица, ходит теперь, задрав нос, а на собственного мужа смотрит, как голодная кошка на сметану. По слухам, забеременела уже. Вот так вот нестандартные решения работают.

— Во дворец! — скомандовал я охране. — И откройте уже храм, пусть люди Великой Матери помолятся.

* * *

Глашатаи отработали на пять с плюсом. А может, это бесплатная раздача лепешек и вина сыграла свою роль. Я чуть в обморок не упал, увидев толпу людей, пришедших поглазеть на свадьбу тех, кто еще при жизни стал легендой. Мне пришлось даже войско вывести, чтобы затрещинами и пинками сформировать хоть какое-то подобие очереди. Не хватало вторую Ходынку получить вместо праздника.

Огромная чаша ипподрома, до которой у меня пока не дошли руки, была облагорожена лишь частично. Выложена только царская ложа, места для благородных и для купцов. Люди попроще сидят на окружающих арену холмах, используя в качестве скамьи собственную задницу. Почти все жевали и пили, а некоторые, судя по довольным рожам, делали это уже второй раз. Это я не продумал. Билеты начать продавать, что ли…

Закончился пятый и последний забег, и к жертвеннику Великой Матери, сооруженному тут же, вышел целый оркестр, который изобразил какой-то шум, который в наших палестинах почему-то считается музыкой. Надо сказать, если у музыкантов, играющих соло, еще хоть что-то получалось, то все попытки собрать оркестр заканчивались оглушительным фиаско. Ведь никаких нот у нас никто не знает, а единство мелодии создается исключительно барабанами. Самое удивительное, что замечал это только я, а все остальные были в восторге. Тут у нас понятия музыки громкой и музыки хорошей являются тождественными. И как раз сегодня оркестр выдал какой-то шедевр. Я едва не оглох.

Невеста была чудо как хороша. Количество золота, ожерелий и камней, которое на ней висело, не поддавалось никакому осмыслению. И большая часть этого великолепия была подарена моей женой, которая радовалась свадьбе ничуть не меньше молодых. По-моему, она даже слегка всплакнула, не сдержав чувств. Феано, одетая в длинное льняное платье, собранное в ультрамодную плиссировку, держала на вытянутых руках сморщенный кусок человеческой плоти, который торжественно поместила в пылающий жертвенник. Она спешно отошла подальше, и из каменной чаши ударил высокий столб пламени, который тут же опал. Богиня милостиво приняла подношение, и тысячи людей заревели в восторге. Они уже узнали, каков был выкуп за невесту, и увидели, как сама верховная жрица надела молодым кольца в знак нерушимости их брака. И даже почти услышали песни аэдов, выходивших после каждого забега. С акустикой у нас все очень скверно. Собственно, ее здесь нет вообще. Впрочем, на танцы жриц, у которых обновились костюмы и концертная программа, это не повлияло никак. Они шли с неизменным успехом.

А вот в царской ложе, где сидел я с семьей и новобрачные, произошел небезынтересный разговор.

— Ты приданое обещал за Феано дать, государь, — напомнил мне Тимофей.

— Я обещал, и я дам, — ответил я, разглядывая полуголые тела, извивающиеся в танце. По-моему, в труппу новеньких взяли, и они очень даже ничего.

— Все будет зависеть от того, что ты хочешь делать дальше.

— Не знаю пока, — честно ответил Тимофей. — Можно в Афины вернуться и землю взять. Мне ее там точно дадут. Да только зачем бы мне это? Посадить на землю рабов, а самому просто жить, есть, пить и любоваться на небо? Я могу, золота хватит, но знаю, что надоест скоро. Да и нет у меня тяги к земле, не люблю я это. Так что я пока здесь остался, мы в доме Феано живем…

— Да, я уже слышал, как она туда вернулась, — хмыкнул я. — Как бывшей царице Кипра по щекам надавала, половину волос выдрала и на улицу голой выбросила. Но я не об этом. Что ты будешь делать дальше? Родос мой, другие острова тоже. Даже те, что я пока не забрал. Это всего лишь вопрос времени. Ты же не хотел служить мне. Сказал, что не желаешь никому кланяться.А я тебе ответил, что море будет слишком тесным для нас двоих.

— Так что мне делать? — прямо спросил Тимофей.

— Уйти, — ответил я. — Уйти подальше отсюда. Пока тебя не забыли. Пока сможешь под свое имя собрать тысячу-другую парней и взять себе собственное царство.

— Боюсь, не хватит моего золота, — почесал он затылок.

— Зато хватит моего железа, — подмигнул я ему. — Часть дам в счет приданого. Часть купишь. А еще часть пойдет в долг, который придется отдать.

— Да чем я его отдам? — сжал зубы Тимофей.

— Ну я думаю, ты же не полный дурак, — развел я руками. — Если ты возьмешь себе царство, то оно будет таким, где можно хорошо торговать. И где можно собирать пошлины с караванов, которые идут из Вавилона… ну, например, в Сидон. Или сразу в Газу, в Египет. А еще там должна быть река и добрые земли. Моим владениям хорошо бы быть неподалеку, чтобы ты мог торговать с Энгоми. Но при этом они должны быть достаточно далеко, чтобы у меня не возникло желания начать войну. Я бы на твоем месте поискал что-то такое.

— Дамаск, — не задумываясь, ответил Тимофей. — Он именно таков!

— Надо же! — прищурился я. — Какой удачный выбор ты сделал, благородный Тимофей. Даже я сам не сделал бы лучше. Правда, Дамаск кланяется царю Египта, но…

— Да плевать я на этого царя хотел, — презрительно махнул рукой Тимофей. — Я был в Ханаане. В тех местах ненавидят воинов Черной Земли. Они принесли больше горя, чем «живущие на кораблях». По Ханаану ходили отряды египтян, которые гнали чужаков, но в Дамаске их не видели уже очень давно. Воины фараона в тех землях не уходят далеко от своих городов. Да, они разрушили Ирчу(1) и зашли в Амурру, но это ничего не решило. Я даже слышал, что они там какие-то крепости поставили, только их власть там все равно слабеет. Египтяне уже позволили недобитым пеласгам поселиться вокруг Газы. Глупцы! Они думают, что эти парни будут их защищать!

— А ты бы на месте пеласгов как поступил? — усмехнулся я.

— Отобрал бы у египтян Газу, — не задумываясь, ответил Тимофей. — Богатый город, и порт отличный.

— Думаю, скоро они так и сделают, — кивнул я. — Царь Рамзес пока силен, он не отдаст Ханаан, но его дети слабы. Им его не удержать.

— Если им не помочь, — испытующе посмотрел на меня Тимофей.

— Если им не помочь, — согласно кивнул я. — Только кому бы это было нужно? Мне вот, например, это без надобности. Я не собираюсь класть своих людей за египтян. Россыпь мелких царств меня устроит больше.

— Таких, как Дамаск? — задал вопрос Тимофей.

— Не совсем, — покачал я головой. — Один Дамаск слишком слаб. Нужен еще Кадеш и Тадмор, известный мне как Пальмира. Тогда караванные пути будут под контролем. Царская дорога. Слышал такое название?

— Слышал, — кивнул Тимофей. — Так называют путь из Угарита в Эмар, и дальше, в Вавилон и Ассирию.

— Самый короткий путь из Вавилона в Египет лежит как раз через Дамаск, — сказал ему я. — Тот, кто оседлает его, будет богат и могущественен. Это другой кусок Царской дороги, не менее важный. Ты сам сделал свой выбор, и я с ним согласен. Я буду помогать тебе на твоем пути.

— Спасибо, государь! — Тимофей склонил голову и прижал руку к сердцу. — Я признаю себя твоим сыном, а мои дети будут служить твоим. Богом Аресом Эниалием клянусь, что буду верен тебе.

— Хорошо, — кивнул я. — Я принимаю твою клятву. Мы ее потом договором оформим, если ты не против. И за тебя, и за твое потомство…

М-да… Как бы не проболтаться, что когда мне нужно было разгромить рудники на Синае, то я и послал-то его через Дамаск специально, чтобы он разведал тамошние пути. А заодно познакомился с местными царями. Насколько я знаю, арамеи и иври его друзья, а Дамаск стоит прямо между ними.

— Смотрите! — завизжала Клеопатра, сидевшая на руках матери. — Мама! Папа! Ил! Да смотрите же! Он летит!

Пока мы решали судьбы этого мира, незаметно наступил закат. А на поле в это время вышли жрицы Великой матери, которые разожгли жаровни. В руках они несли большие разноцветные шары. Я знал, что это, ведь я сам и приказал их сделать. Каркас из тонкой бронзовой проволоки обтянули льняной кисеей, пропитанной квасцами и расписанной яркими красками. Горячий воздух медленно наполняет их, расправляя опавшие бока. Фонари понемногу наливаются золотистым светом, становятся живыми и упругими. Один за другим они взлетают в небо, вырвав из груди тысяч людей единодушный вздох. Они увидели настоящее чудо. Нечто, созданное человеком, полетело к небесам и там, в далекой выси пропало без следа. Не иначе, боги забрали эти шары себе.

— Так сколько ты даешь за Феано, государь? — спросил вдруг Тимофей, напрочь разрушив все очарование момента. Волшебство ушло, а я вновь погрузился в дела. Via Regia, Царская дорога сама себя не проложит.

— Я дам тебе больше, если ты пойдешь в другое место, — у меня в голове ярким факелом засияла одна перспективная мысль. На кой-вообще черт мне создавать конкурента самому себе? Подождет Пальмира, тот путь еще нескоро освоят. Пусть пока караваны ходят через мой Угарит.

— Ты можешь забрать Дамаск, — сказал я ему, — и я приму твой выбор. Но, понимаешь, Тимофей, восток — беспросветная дыра. И еще долго будет дырой, пока там не будет в достатке воды. Надо идти на запад…

1 Ирчу — город Бронзового века на севере Ливана, недалеко от современного Триполи. Война с «народами моря» в Ханаане не закончилась битвой при Джахе в 1178 году до н.э. Она шла еще несколько лет, и египетские отряды заходили даже в Южную Сирию (страна Амурру), но удержать там власть они не смогли.

Глава 21

Год 4 от основания храма. Месяц седьмой, Даматейон, богине плодородия и сбору урожая посвященный. Между Великим морем и Морем Мрака. Где-то у побережья Иберии.

Войти в проход между Столбами нужно именно в это время. Так Одиссею сказал царь Эней. Тогда море спокойно, а шторма редки. Только вот нелегко это оказалось сделать. Море Мрака раскинулось впереди, до него еще далеко, но сильное течение идет оттуда, прямо навстречу кораблю. И проклятый ветер большую часть времени дует на восток, не давая поднять парус.

Одиссей попробовал было пройти на веслах, да только люди выбились из сил, не пройдя и малой части нужного расстояния. Удобного места причалить он пока не нашел, да и просто боялся налететь на скалу в чужих водах. Отливы тут частые, дважды в день. И тогда вода в пологих местах уходит на целый стадий, смущенно обнажая морское дно, покрытое галькой и пучками водорослей. Когда становилось понятно, что и сегодня им не пройти, он приказывал выводить корабль на центр фарватера и дрейфовать на восток, едва шевеля веслами. Фарватер! Дрейф! Одиссею жутко нравились новые слова, услышанные в Энгоми, и они прилипли к нему как репей.

Каждый день Одиссей узнавал что-то новое. Во время отлива у берегов течение слабело — он подмечал это зорким взглядом морехода — и тогда удавалось пройти немного больше. Но все равно, пока ветер дул в лицо, это ничего не меняло. Пролив не пускал их дальше.

Они поплыли сначала привычным уже путем до запада Сицилии, а потом повернули на юг, к ливийскому берегу. Скверная затея, но другого выхода нет. Иной путь будет куда сложнее и дальше. А племена на побережье и там, и там одинаковы. Злые, голодные и свирепые. Несколько раз Одиссей даже причалить не смог. Небольшие селения ливийцев, увидев корабль, выбегали к морю, вопили и трясли оружием. И даже примирительные жесты и слова не могли помочь. Торговать эти люди не хотели, а «живущих на кораблях» ненавидели всей душой.Они изрядно натерпелись от них.

Впрочем, так было далеко не всегда. И тогда Одиссею удавалось поменять товары на еду, и вдобавок набрать свежей воды. Можно было, конечно, пойти через южный берег того острова, где живут шарданы, но Одиссей знал и более простые способы уйти в Аид. Не нужно для этого собирать морской караван и ввергать в расходы царя Энея. Проще сразу броситься на меч.

— Ветер меняется, господин, — кормчий-сидонец послюнявил палец и поднял его над головой. — На косом парусе сможем пройти.

— Посейдон! — обрадовался Одиссей. — Я тебе жирную овцу в жертву принесу. Но не сейчас, а когда у меня овца будет! Где тут, в море, овцу взять!

И впрямь, ветер сменился на боковой и туго наполнил косой парус, приведя команду в состояние восторга. Гребцы, измученные попытками пройти проклятое место, орали как безумные и обнимались. И даже толстячок Корос, в который раз похудевший до состояния щепки, едва не пустил скупую слезу. Он все это время делал пометки в своем пергаменте, записывая названия племен и имена вождей.

Неповоротливая пузатая гаула с двумя мачтами и косым кливером вмиг превратилась в резвую лошадку, которая играючи вспахала килем капризную морскую пену. Корабль шел, ловя ветер пурпурными парусами, а скалистые берега Иберии понеслись мимо, открывая жадным взорам моряков недоступные раньше земли. Никто и никогда не ходил сюда. Это Одиссей знал точно1.

— Великие боги! — шептал Одиссей, глядя, как невиданное никем из данайского народа Море Мрака появляется перед ним, раскинувшись во всей своей безбрежной красе. Оно сейчас спокойно и ласково, но царь не обольщался на его счет. Это страшное место, безжалостное к морякам. Так сказал царь Эней, и он поверил ему сразу же.

— Обо мне ведь теперь песни сложат, — шептал он, вцепившись побелевшими пальцами в планшир. Про песни он тоже знал точно. Ему их царь Эней обещал, как пообещал назвать этот самый пролив его именем. Одиссеевы Столпы! Звучит!

— Прошли! Прошли, господин! — радостно орал кормчий, когда берег Иберии стал уходить на север, превращая пролив в широкую воронку, где глаз уже не видел противоположного берега.

— Если карта не врет, — прервал их радость Корос, то в полудне пути отсюда нас ждет россыпь островов, которые господин называет Кадис. И остановиться нам нужно именно там. Потому что на иберийском берегу нам запросто могут оторвать головы.

— Тартесс2? — повернулся к нему Одиссей.

— Он самый, — кивнул писец. — Так называет это место ванакс. Как они называют себя сами, известно только богам.

Следующим утром они подошли к устью полноводной реки, впадавшей в гавань, которую прикрывали острова. Неподалеку, на пригорке виднелось огороженное невысокой каменной стеной селение. С единственной башенки за ними внимательно наблюдали. Два бородатых воина приложили руку ко лбу, уставившись прямо на гостей. Никто не вышел к ним навстречу, напротив, стада овец погнали подальше от берега, а на стенах появились вооруженные люди. Бабы, копавшиеся на клочках полей, тоже потянулись к крепостце, криками созывая детей. В общем, все как всегда. Время такое, сейчас гостям нигде не рады.

Корос и Одиссей вышли на берег, пока корабль покачивался на волнах в десяти шагах кромки воды. Тут по грудь, и если случится что-то, они просто уйдут на веслах.

— Думаешь, получится? — с сомнением произнес Одиссей. — Все люди — воры. Эти-то чем лучше?

— Так господин сказал, — пожал плечами писец, раскладывая на песке образцы товаров. Ткани, зеркала, бусы, железный топор, слиток меди, горшочек с оливковым маслом, наконечник копья, рыболовный крючок, свинцовый груз для сети, расписная тонкостенная чаша, статуэтка Великой Матери…

— Все, уходим, — сказал Корос, и они побрели к борту корабля, где их ждала веревочная лестница.

Гребцы ударили по веслам, и гаула отошла от берега на тысячу шагов. Они будут ждать. Любопытство хозяев оказалось сильнее страха, и очень скоро на берегу толпились люди, которые размахивали руками, спорили и передавали друг другу то, что оставили купцы.

— Дым! — Одиссей ткнул рукой в сторону берега. — Это нас зовут. Пошли, парни.

— Та-а-ак! — они смотрели на то, что оставили после себя хозяева этой страны.

— Великую Мать они не почитают, — отметил Корос, увидев статуэтку, которую отнесли в сторону.

— Масло, свинец и медь у них свои, — поддакнул ему Одиссей. — Эти товары они тоже убрали.

Зато все остальное совершенно явно хозяевам понравилось, потому что было аккуратно выложено в рядок, а напротив них лежало то, что готовы были предложить взамен. Привязанная к колышку овца, горшок с зерном, грубый бронзовый нож, серебряный браслет и кусок овчины, придавленный камнем.

— Надо же! — хмыкнул Одиссей, не поверив своим глазам. — Я думал, они все украдут. И что дальше?

— А дальше, — горестно вздохнул Корос, — мы убираем то, что они отвергли, и добавляем то, что хотим продать. А они носят свой товар до тех пор, пока мы не сойдемся в цене. Это может затянуться надолго.

— В Тартар такую торговлю! — рыкнул Одиссей. — Я понимаю, что царю Энею ведомо многое. Он даже знает, что какие-то козопасы на краю света не сопрут хороший железный топор. Вот бы никогда не подумал! По виду они отъявленные сволочи, такие же, как у меня на островах. Но я так торговать не могу. У меня на это терпения не хватит. Притащите мне амфору вина! И вот увидите, я продам все еще до заката.

Одиссей взял товар, подошел к воротам, не дойдя до них полсотни шагов, и налил две чаши. Одну из них он выпил сам, а на вторую показал мужикам, стоявшим на стене. Намек был понят правильно, и вскоре напротив него сидел крепкий воин с седой бородой и с серебряным ожерельем на шее. Одиссей налил себе еще одну чашу и показал гостю на вторую. Тот оскалил крепкие желтоватые зубы и ткнул в грудь.

— Бодо!

— Одиссей! — ответил ему царь Итаки и поднял чашу. — Пусть боги дадут благополучие твоему дому! Клянусь Атаной, хранительницей городов, что не держу зла!

И он отхлебнул из чаши, а Бодо повторил за ним. Одиссей взял в руку наконечник копья, показал ему, а потом приложил к голове два пальца и произнес.

— Ме-е-е!

А потом растопырил пятерню. Бодо, подумав, показал два. Одиссей ему в ответ показал четыре. На трех они сошлись, и тогда Одиссей вновь налил. Тот способ торговли, что подсказал царь Эней, без сомнения, очень действенный. Но его собственный нравится ему куда больше. Главное, чтобы вина хватило…

* * *

Три недели спустя. Место, известное теперь как залив Ортигейра, северное побережье Галисии. Испания.

Все побережье Иберии — это горы, причудливые бухты и коварные скалы, которые прячут свои зубы под фальшивой пеной волн. Идти тут ночью — нечего и думать, а найти удобное место для высадки очень и очень непросто. Потому-то корабль Одиссея заходил только в устья больших рек, которые здесь встречались куда чаще, чем в землях данайцев. Да и вообще, Иберия казалась ему весьма благодатной. И стада немалые ходят, и поля ячменя и проса колосятся. А все потому, что воды здесь куда больше, чем в Ахайе.

Напившись до умопомрачения, Одиссей узнал, что серебро и медь добывают где-то далеко на востоке, а олово — где-то далеко на севере. Оно идет сюда по цепочке племен, но кроме соседей вождь Бодо не знал никого, а дальше дня пути от своей деревни никогда не отходил. Ничего полезного он больше сообщить не смог, зато теперь Одиссей знал, сколько у него детей и внуков, и кто из его невесток скоро родит.

— Да как ты это узнать мог? — в сердцах выкрикнул Корос, а царь посмотрел на него снисходительно, как на ребенка.

— Бессмертные дали нам вино, парень, чтобы приоткрыть завесу великих тайн, — убежденно сказал он. — Тогда наш разум освобождается от земных пут и воспаряет к небесам. Когда два человека пьют вместе всю ночь, к утру они начинают понимать друг друга, на каком бы языке они ни говорили. Это величайшая из загадок, и тут точно не обошлось без вмешательства бога Дивонуса.

— Почему так думаешь? — заинтересованно спросил Корос.

— Да потому что когда я протрезвел, то из того, что он говорил, не понял ничего, — развел руками Одиссей. — Боги забрали свой дар.

— Надо же, — растерялся Корос. — А я и не знал, что так можно.

— А ты поплавай с мое, — фыркнул Одиссей.

У них еще пару раз получилось договориться с теми, кто живет на берегу. И чем дальше они шли на север, тем чаще им теперь попадалось олово и бронза. А пару раз им даже предложили золото. Стоимость рыболовных крючков и отполированных до блеска железных наконечников оказалась такова, что Одиссей даже пел, пересчитывая остатки товара. Его, кстати, было не так чтобы и очень много. Зерно и сушеная рыба занимали большую часть обширного трюма. Но если менять железо на олово по весу, то прибыль ожидалась просто чудовищная. В хороший год за пять сиклей олова давали сикль серебра, а в плохой они и вовсе ходили едва ли не наравне. Деды рассказывали, что когда-то это соотношение было один к пятнадцати, но кто поверит выжившим из ума старикам.

— Интересно, как государь догадался, что наконечники отполировать нужно? — удивлялся он. — И откуда узнал, что микенские бусы из синего стекла будут с руками рвать?

— Он сказал, что дикие народы любят все яркое и блестящее, — пояснил Корос.

— Тогда мои парни с Итаки тоже дикие, — хмыкнул Одиссей. — Вон, сидят и ножи свои натирают. Ну, прямо как дети!

— На восток берег уходит, — сказал Корос, который вместе со всей командой напряженно смотрел, как волшебная игла кружится на листике в чаше с водой.

— Да, — хмуро сказал Одиссей. — Там плохие воды начинаются. Царь Эней назвал их Бискайским заливом. Давай-ка найдем местечко потише и остановимся. Он ведь говорил, что здесь тоже олово есть, но только его куда меньше, чем на Касситеридах.

— Давай, — согласился Корос. — Находим удобную бухту и останавливаемся. Все равно свежую воду набрать нужно.

Бухта оказалась роскошной. Глубокой, тихой, и с чистой речкой, впадающей в ее воды. Здесь тоже жили люди, что совершенно неудивительно. Они оседлали холм, огородив его валами и невысокой стеной из едва отесанных камней. И вроде бы такое селение, каких путешественники видели множество, но при торговле с ними случилось то, чего еще не случалось за весь их нелегкий путь.

— Это оловянный самородок, — трясущимися руками протянул Корос неровный белесый слиток. — А это оловянная руда! — он показал на корзину, наполненную грязноватого вида крупным песком.

— Это? — заинтересованно произнес Одиссей, разглядывая серовато-бурые камешки с блестящими включениями. — Откуда знаешь?

— Мне господин ее показывал! — взволнованным голосом сказал Корос. — Он говорил, что олово тут есть, но оно в глубине этой земли. И что нам самим его нипочем не сыскать. Его в реках моют и в ямах добывают, если жила богатая.

— Значит, все-таки нашли мы тебя, земля Касситерида, — хищно усмехнулся Одиссей. — Услышали боги наши молитвы.

— Думаешь, не стоит дальше идти? — с сомнением посмотрел на него Корос.

— Вот тут у меня щемит, — Одиссей показал туда, где у него билось сердце. — У меня всегда так бывает, когда впереди беда ждет. И с каждым днем там щемит все сильнее и сильнее. Не пройти нам те воды, парень. Я в море с рождения, привык себе верить. Не пустят нас дальше боги, пропадем без следа. И вообще, нас за оловом послали, а не новую землю искать.

— И то верно, — задумался Корос. — Если олово здесь есть, останемся и наберем этой руды. Ты же сам видишь, богатая она. Мне тамкар Кулли рассказывал, что в Вавилон с востока именно руду и везут. Дробят, потом моют как следует, а потом везут на ослах. Там вроде бы места безлесные, угля не хватает плавить его.

— Тащите вино! — приказал Одиссей. — Торговать буду!

Корос нашел царя Итаки утром. Одиссей встретил его в круглой хижине, крытой соломой, пьяный вусмерть и обнимающийся с могучим бородатым мужиком по имени Ибра. Имя это означало «козел», и ничего обидного оно не значило. Напротив, козлов тут уважали, почитая за священное животное. И, как и в прошлый раз, Одиссей узнал не так много полезного, зато выяснил, как зовут сыновей уважаемого Ибры, имена его жен и всех баб, которых он огулял, когда был молод и горяч. Разговаривали они в основном с помощью рук и разнообразных телодвижений, которые ясно дали понять Коросу, как именно Одиссей узнал про баб и бурную молодость вождя. Телодвижения были такие, что и дурак поймет. Рядом с ними валялись куски олова и меди, которые и были, в общем-то, главной темой этого разговора.

В сухом остатке все выглядело так: народ сетулов, населявший эту землю, олово добывал издревле. Они продавали его соседям на юге, а те взамен поставляли им медь. Товар шел от селения к селению, потому как никаких купцов тут отродясь не бывало, а соответственно, и купеческих караванов тоже. Товар шел долго, но именно так весь западный берег Иберии от Столпов на юге и до моря на севере и получал бронзу. Олова сетулы добывали немного, потому как много им без надобности. Брали они его ровно столько, сколько было нужно, а потому запасов у них почти нет. Но если понадобится, то за красивую посуду, бусы и оружие они намоют его столько, сколько захочет дорогой друг Одиссей. Главное, чтобы вина привозили побольше. У них тут, на севере, вина своего нет. Сетулы медовуху и вонючую брагу пьют.

— Остаемся! — решительно произнес Корос, и Одиссей пьяненько кивнул.

— Они пойдут олово добывать, — промычал он почти неразборчиво. — И мы с ними пойдем.

— А зачем? — удивился Корос.

— Так у них тут ни ослов, ни лошадей нет, — зевнул Одиссей, погружаясь в дрему, — а корзины кому-то тащить нужно. Мыть песок в ручьях — дело небыстрое. Не знаю, как ты, а я тут зимовать не хочу.

— А я хочу, — решительно ответил Корос. — Я как раз за зиму здешний язык выучу.

Но Одиссей его благородного порыва не оценил. Он уже крепко спал, утомленный торговыми переговорами. Он отдавал им всего себя без остатка.

1 Существует мнение, что финикийцы ходили в Британию за оловом еще в Бронзовом веке, но данная гипотеза не доказана ничем. Первая колония финикийцев на Атлантическом побережье, Гадир (Кадис) по легенде была основана в 1104 году до н.э. Но данная дата оспаривается учеными как бездоказательная. Гадир был основан не ранее IX века до н.э. С высокой долей вероятности, на островах, где поставили город, ранее располагалась стоянка кораблей и перевалочная база без постоянного населения.

2 В этой местности еще не было городской цивилизации. Тартесс как мощное царство сложился гораздо позднее, под влиянием контактов с финикийцами и с началом интенсивной торговли со Средиземноморьем. Тем не менее, здесь уже добывали медь, серебро и свинец, а из более северных районов везли олово. В описываемое время на юго-западе Испании существовала так называемая культура полей погребальных урн (Cogotas I / «прото-Тартесская» культура) или ее локальный вариант. Бронзу там знали и широко использовали.

Глава 22

Год 4 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Безымянный островок у побережья Египта, позже названный Фарос.

Мой шатер разбит прямо на острове, в семи стадиях от берега. Таков договор с фараоном Рамзесом. Я здесь один, и он тоже прибудет один. Мой флот выстроился дугой и лег в дрейф, а флот Египта выполз из Канопского рукава и черепахой тащится вдоль берега. Тут недалеко, километров десять. Царская ладья видна издалека. Минимум функциональности и максимум нелепой роскоши, которой меня пытаются удивить.

Немалый корабль выкрашен в белый цвет и расписан соколами и головами Анубиса. У загнутого вперед носа — два глаза Уджат, всевидящее око Гора. Прямоугольный парус сделан из белоснежного льна, а весла выкрашены в синий цвет в стиле дорого-богато. На корме стоит шатер, в котором восседает на троне Господин Неба, любимец Маат и Могучий бык в одном лице. Сын бога и сам живой бог. Он недвижим, как статуя, а его надменная физиономия полностью лишена мимики. Да-а… тяжела работа у фараона. Я бы так не хотел.

Барьерный островок, закрывающий вход в бухту, совсем неширок, шагов пятьсот, не больше. Он вытянут в длину и совершенно пуст. Только редкие кусты цепляются корнями за его камни. Он просматривается насквозь, и даже полог моего шатра открыт настежь. Здесь нет никого, кроме меня, а потому царская ладья очень скоро тычется носом в песок. Египтяне не увидели опасности для своего повелителя. Раздалась протяжная команда, и через несколько минут его величество снесли на носилках по сходням и поставили на песок. Слуги отползли назад, скрючившись в поклоне, а Рамзес пошел в сторону шатра, где я и восседал с кубком в руке. Я упорно учил язык египтян два последних года. Думаю, разговор у нас получится.

Мне нужно было его удивить, и я попытался. Именно поэтому помимо золотой посуды и резной мебели здесь стоял столик, и к этому-то столику и прикипел взглядом Рамзес. Он, кстати, оказался так невежлив, что даже не поздоровался. А на золотую посуду фараон не взглянул. Наверное, у него своей девать некуда.

На небольшом столике разместили макет деревушки с рядами пальм, реку и маленькое водяное колесо. Его вращал хомяк, привезенный откуда-то из Сирии. Ленивая скотина, он решил отдохнуть в самый неподходящий момент, и поэтому я крутанул колесо рукой, и он снова начал перебирать своими коротенькими лапками. Колесо провернулось, крошечные ведерки набрали воду, которая потекла в такой же крошечный акведук, а тот понес воду к пальмам, что росли на возвышенности. Оттуда вода пошла назад по маленьким каналам, вновь наполняя искусственную реку.

— Приветствую тебя, мой царственный брат, — решил я проявить вежливость. — Я смотрю, тебя заинтересовала это игрушка. Это мой подарок тебе. Хотя я же передал твоему чати чертежи. Он должен был тебе их показать.

— Да-да, конечно… — Рамзес с трудом оторвался от вида текущей воды и уставился на меня.

Я видел его пару лет назад, и тогда он показался мне молодым человеком. Вовсе нет. Ему совершенно точно за сорок, но он гладко выбрит, ухожен и явно очень силен. Потому-то и кажется издалека гораздо моложе своих лет. Широченное золотое ожерелье тянет вниз могучие плечи, а голову венчает военная корона хепреш, что должно как бы намекать на его решительные намерения. И даже парик вкупе с идиотской накладной бороденкой, похожей на кошачий хвост, не делает его смешным. Это очень серьезный мужик, проживший непростую жизнь.

— Приветствую тебя, царь Алассии, — снизошел он.

— Талассии, — поправил его я. — Страна моря. Так мы называем себя теперь. Алассия — это всего лишь Кипр, один из номов, или септов, как вы их называете. Кроме него у меня есть много других земель.

— Пусть будет так, — ответил он, не меняясь в лице.

— Вина? — спросил я его, а почувствовав заминку, засмеялся. — Не волнуйся, я буду пить вместе с тобой. И если захочешь, даже из одного кубка.

— Пророчество, — обронил он, вежливо пригубив вино. — Я почтил тебя этой встречей, чтобы услышать пророчество. Мне нет дела до глупых игрушек. Мы не нуждаемся в придумках варваров.

— Пророчество, значит, — усмехнулся я. — Оно таково. Тридцать лет ты будешь править спокойно и счастливо. Но потом Египет накроет череда бед. Несколько лет Нил не будет разливаться, как это уже бывало при царе Мернептахе. И тогда по стране пройдут бунты, а власть царя закачается, подобно акации на ветру. Жрецы и вельможи решат, что царь стал слаб и неугоден богам. И тогда тебя убьют, чтобы посадить на твое место одного из сыновей. Того, кто слабее всех и будет угоден твоим слугам.

— Ясно, — ответил он, а на его лице даже мускул не дрогнул. — Осталось шестнадцать лет — большой срок. Многое может случиться за это время, или не случиться.

— Мой бог говорит, что человек обладает свободой воли, — сказал я. — И что все зависит от нас самих. Ты теперь знаешь свою судьбу и можешь избежать ее. Перед собой мышь из ханаанской пустыни крутит глупую игрушку, но именно так получает воду Энгоми. Так очень скоро будет получать воду Угарит, который изнывает от засухи. Так смогут получать воду твои крестьяне, которые посадят пальмы. В Египте каждые семь лет Нил не разливается, а каждые сто лет приходит большой голод, убивающий треть страны. Финики спасут многих. Скоро я научу всех людей в Ханаане орошать свои поля, и они тоже перестанут умирать.

— Зачем? — в его глазах появилась злость. — Зачем тебе это? Что тебе за дело до ничтожных фенху? Пусть дохнут. Если их станет слишком много, они будут опасны и для тебя тоже.

Боится! Он боится! И он инстинктивно понимает, что такое мальтузианская ловушка. Неглупый мужик, он отдает себе отчет, что его власть в Ханаане стоит только на кораблях с зерном, которые Египет может послать в Сидон и Библ. Без них он там никому не нужен. Его вышвырнут оттуда, а сил на грандиозный поход а-ля Тутмос III у сегодняшнего Египта просто нет. Карательные акции в Палестине не в счет.

— Голодные люди опасны уже сейчас, — покачал я головой. — Я с трудом сдерживаю корабли шарданов и сикулов, которые плывут в мои воды. Я топлю их без остановки. Слава богам, их становится все меньше. Царь Диомед воюет с ними в Италии и не пускает дальше.

А тут все плохо. В глазах повелителя миллионов людей плещется абсолютный вакуум. Оно и понятно. Для египтян не существует ничего, кроме их страны. Все остальное — это какие жуткие земли, где живут демоны с песьими головами. И даже у фараона с географией полный ноль, и тогда я развернул перед ним карту.

— Вот север, вот юг, вот запад, а вот восток, — показал я. — Вот Кипр, вот Аххиява, вот Троя, вот Вавилон. Здесь Египет, а вот тут пьем вино мы с тобой. На этом острове живут шарданы. Они плывут вот так… А потом попадают к ливийцам и идут вместе с ними в Египет. Их же разбили где-то недалеко от этого места.

— Как? — он смотрел на карту расширенными глазами. — Откуда этот рисунок? Бог открыл тебе это знание?

— Бог, — усмехнулся я. — Тот самый, который даровал мне пророчество. А еще он открыл мне, что один высокопоставленный жрец в Фивах может скоро умереть.

— Кто? — вскинул он на меня недоверчивый взгляд.

— Первый из слуг Амона, — ответил я. — Он вознесся так высоко, что ставит себя наравне с Великим Домом. Боги могут покарать его за гордыню.

— А могут и не покарать, — в тон мне ответил фараон, на губах которого заиграла ядовитая усмешка.

— Безусловно, — легко согласился я. — Это был всего лишь сон. Знаешь, иногда боги посылают нам сны, и смысл их бывает смутным.

— Этот берег, — фараон показал рукой. — Для чего ты просишь его?

— Бухта, — пояснил я и повел по сторонам. — Лучшая гавань Египта. Большие корабли смогут заходить сюда и разгружать свой товар. Например, мой человек поплыл сейчас за грузом олова. И его корабль совершенно точно не пройдет к порту Таниса или Пер-Рамзеса. Он может прийти сюда, оставить олово и взять зерно. Такой рейс обойдется куда дешевле, чем везти груз в Энгоми, а потом снова плыть в Египет. В Энгоми его могут забрать другие купцы. Например, ханаанеи или вавилоняне. Мне все равно, кому его продавать.

— У них нет зерна, — презрительно фыркнул Рамзес. — Фенху — ничтожнейшие из моих слуг. Они ползают у подножия трона, вымаливая каждый корабль с ячменем.

— Ты попросил объяснить, зачем мне нужен этот берег, и я пояснил, — развел я руками. — В двадцати стадиях отсюда находится озеро Ремев. От него можно прокопать канал к реке Ихет. А уже от Бубастиса через Горькие озера проляжет путь прямо к морю Ретту и в страну Пунт.

И я провел пальцем по карте, дойдя по берегу Красного моря до рога Сомали.

— Этот канал — пустая забава, — презрительно ответил Рамзес. — Мои великие предки уже копали такой, и его давно занесло песками. В нем нет никакого проку. Мы уже отправляли в Пунт корабли на восьмом году моего царствования. Мирра, ладан, черное дерево, золото — все это привезли оттуда в неисчислимом количестве. Мы почтили богов приношениями в храмы и внушили должный трепет простонародью. Но для этого нам пришлось тащить через пустыню разобранные корабли и собирать их на берегу моря Ретту. Такая затея слишком дорога, чтобы плавать в Пунт каждый год.

— Зато теперь вы сможете черное дерево продать нам за медь, серебро и железо, — ответил я. — И благовония сможете тоже продать. В Сабу, где их делают, не пробиться через пески и дикие племена. В Пунт необязательно плыть слугам царей. Пусть купцы плывут туда сами, а потом платят пошлины в порту.

— Но купцы — это и есть слуги царей, — непонимающе посмотрел на меня Рамзес.

— Я позволяю им самим вести некоторые дела, — пояснил я. — Мне необязательно вникать во все. Это их деньги и их риски.

— Мы не станем расчищать канал, который выкопал царь Сенусерт, — решительно произнес Рамзес.

— Твои жены Тия и Тити живут в своих имениях, — напомнил я ему. — Моя родственница должна жить не хуже их. Иначе это станет унижением для меня. Пусть это место и станет ее имением. Она будет забирать всего треть доходов от этого порта, а две трети получишь ты. Поверь, это огромные суммы, если считать в серебре. И никаких жрецов! Здесь не будет храмовых пристаней. Все пошлины пойдут прямо в казну.

— По куску берега, который ты просишь, — по лицу фараона пробежала судорога, — я пока ответа не дам. В любом случае это будет моя земля и мой город. Я могу разрешить чужакам селиться там, но никогда не позволю им владеть землей. И даже для этого мне нужно вопросить богов. Вдруг они тоже пошлют мне благоприятный сон, как тебе.

— Кстати, — внимательно посмотрел я на него. — Моя дочь просит кота и кошечку. Пришлешь? А лучше две пары сразу. На развод.

— Ты их получишь, — важно качнул короной Рамзес.

— У меня еще одно пророчество для тебя, — набрал я в грудь воздуха. — Мой бог Посейдон сказал, что он сочетался браком с богиней Нейт. С той, что родила Ра и Тота. Мы почитаем ее, как Великую Мать. Ее сын Серапис еще младенец, но он уже принял силу и моря, и земли. Было бы неплохо поставить ему храм на этом самом берегу. Как думаешь?

Вместо ответа Рамзес молча встал и пошел к своему кораблику, а полуголые слуги упали на песок, раскинув руки в стороны. Он сел в носилки и очень скоро оказался на борту своего корабля. Я смотрел ему вслед и думал: вот ведь хитрая сволочь. Я обозначил ему возможность ликвидации верховного жреца Амона, главного его конкурента, а он бросил мне наживку в виде порта. Как же приятно иметь дело с умным человеком.

* * *

Месяц спустя. Пер-Рамзес.

Великий визирь Обеих земель, Господин шести домов и первый из слуг Великого Дома пребывал в унынии. Его не допускают на глаза повелителя, в священных процессиях господин не отвечает на его приветствия, а несколько доходных должностей были у него отняты. Теперь там сидят презренные ааму, бородатые жулики, приникшие к уху царя. В гневе Великого Дома чати не сомневался. Ему четко и недвусмысленно указали на немилость, но в чем была ее причина, он пока не догадывался. Точнее, причин могло быть очень много. Чати просто терялся в догадках. Он не сомневался, что кто-то копает под него. Ведь даже распоряжения с царской половины дворца ему приносил теперь хранитель печати, и он же забирал доклады, которые готовили для повелителя.

— Да кто же очерняет меня? — думал чати, обхватив голову. — Хори? Они снова хотят посадить одного из своих на мое место? Возможно. Казначей Майанес? Он построил поминальный храм фараона и на этом вошел в немалую силу. Бородачи ааму, которых во дворце стало больше, чем мышей в амбаре с зерном? Вояки–шарданы, которые выучили человеческую речь и все ближе подбираются к трону? Жрецы Амона? Они уже подмяли под себя весь юг, теперь и за север принялись?

Он, чати, не раз блокировал передачу храмам земель и крестьян. Они стали просто ненасытны. Десятки тысяч семей уже дарованы, а им все мало. Скоро у царя своей земли не останется вовсе. И как тогда собирать войско? Храмы не дадут даже хеката зерна из своих запасов.

— Великая царская супруга Исида? — он тер виски ладонями. — Зачем бы ей это? Я не ссорился с ней. Она главная жена фараона, и ее власть незыблема. Царицы Тия и Тити? Эти гадюки могут, но у них нет и тени власти великой госпожи. Сын Ра только спит с ними, но их дети никогда не станут царями. Чрево государыни Исиды плодоносно, и она уже родила наследника. Да что же тут происходит?

Сомнения чати развеял хранитель печати, который лично пригласил его в покои царя. Это был благоприятный знак, и Та выдохнул, утерев пот. Если бы за ним послали гонца или одного из виночерпиев, это стало бы явным унижением и началом его конца. А так государь выказал ему свое неудовольствие, но пока готов говорить с ним.

Чати щелкнул пальцами, и носитель опахала привычно осмотрел каждую пядь длинного одеяния из тончайшего льна. На нем ни пятнышка. На груди висит золотая пластина со вставками из лазурита, символ его власти. Печать с именем фараона на своем месте, на шее.

— Одеваться! — приказал Та, и слуга бережно повязал через плечо шкуру леопарда, без которой чати не показывался на людях.

— Свитки!

Слуга склонился и взял все, что лежало на столе. Он понесет их до самых дверей царских покоев. Внутрь его, конечно же, никто не впустит.

Уже совсем скоро чати стоял у заветной двери. Его окурили ароматными смолами, и теперь осталось лишь ждать. Время ожидания — не менее важный знак, чем место за столом или в храмовой процессии. Сегодня оно оказалось не чрезмерным. Видимо, государь смирил свой гнев.

— Да живет Гор, Могучий Бык, возлюбленный Маат, Царь Верхнего и Нижнего Египта! — визирь распростерся на полу и поцеловал каменные плиты. — Я прах у твоих ног.

— Встань! — услышал он. — Скажи мне, Та, что ты видишь перед собой?

Фараон, сидевший под пышным балдахином, показал на столик, где тускло сверкало серебро.

— Это то, чем расплачиваются купцы Алассии, о сын Ра, — ответил визирь, сохраняя полусогнутое положение. — Они называют это деньги.

— Почему у нас нет таких денег? — услышал он.

— Повторять за варварами было бы унизительно для Великого Дома, — твердо ответил чати.

— Значит, серебро, где изображен царь Эней, и которым теперь платят везде, от Пер-Амона до Нубии, для Великого Дома не унижение? — насмешливо произнес Рамзес. — Не я изображен, а он! Когда люди платят кусками проволоки, кольцами, одеялами и горшками с медом — вот настоящее унижение для Великого Дома!

— Мы запретим хождение этого серебра, если сын Ра прикажет, — склонился Та.

— Сын Ра велит тебе сделать такое же, — услышал визирь, и он едва не упал в обморок. Это было неслыханно.

— А еще сын Ра вопрошает, где рисунки с водяными колесами, что прислали тебе из Энгоми? Как посмел ты утаить то, что может спасти от голода народ Страны Возлюбленной?

— А… Э-э-э… — только и смог сказать чати. — Я не хотел беспокоить величайшего… Мы уже ищем мастеров… К следующему времени Жары мы покажем сыну Ра… Я порадовать хотел, вот и не говорил.

— Ну, порадуй, порадуй, — милостиво заявил Рамзес, а сидящие на коленях писцы начали бойко водить палочкой по папирусу, фиксируя приказ царя. Это значит, что он, чати, только что услышал волю Великого Дома, и она навечно останется в архиве дворца. Теперь он обязан исполнить ее со всем тщанием.

— Твои промахи становятся утомительны, — сказал вдруг фараон. — Варвары диктуют нам цены, суют нам своих баб, требуют нашу землю в счет выкупа. Мое величество считает, что ты мог бы загладить свою вину и поучаствовать в строительстве заупокойного храма. Скажем… два таланта золота тебе внести по силам.

— С величайшим счастьем, о сын Ра, — сжав зубы, произнес чати. — Для меня это великая честь.

Ну вот, — тоскливо подумал он. — Догадался о тех дарах, что я получаю у купцов, и захотел свою долю. Два таланта! Хоть вой! Да он отстриг все, да еще и в мои закрома залез! Фараон из-за этого и показал мне свою немилость, чтобы виноватым сделать, и золото мое получить.

— Кстати, а что там с моей женитьбой? — произнес вдруг фараон. — Сколько там за ней дают?

— Груз железных инструментов, — ответил чати. — Они незаменимы на стройке погребального храма сына Ра. Груз меди и олова. Всего около двухсот талантов.

— Ого! — улыбнулся Рамзес. — Да она уже по сердцу моему величеству. Двести талантов меди! Ее родственник щедр.

— Рад служить живому Гору, — склонился визирь.

— Кстати, та встреча с царем Алассии, — сказал вдруг Рамзес. — Она была небесполезна. Мы сделаем так, чтобы он вновь попросил о ней через год. Этот паренек оказался очень забавен. Пошли ему в знак нашего благоволения две пары священных спутниц богини Бастет. Кстати, ты уже слышал о судьбе царицы Родоса?

— Да, сын Ра, — кивнул визирь. — Правительницу Поликсо убили бродячие наемники из народа дануна, а ее сердце женщина из царского дома сожгла в жертвеннике Великой Матери. Какая-то совершенно дикая история, величайший. Я даже не хочу повторять слухи, они слишком нелепы.

— Жаль, что я тогда не поспорил на твою голову, — с явным сожалением протянул фараон. — Сейчас у меня был бы новый чати, более догадливый. Или даже два, как было раньше. Ты ведь не забыл, Та, что Верхний и Нижний Египет издревле управлялись своими визирями?

— Нет, сын Ра, — ответил он. — Я целую землю за твою милость.

— Все вон! — сказал вдруг Рамзес, а когда писцы, униженно кланяясь, вышли за дверь, произнес. — Подойди ближе, Та. Еще ближе! К самому трону подойди.

Чати сделал шаг, потом еще один, а потом остановился. Подойти еще ближе он не смел.

— Я дам тебе возможность загладить свои ошибки, Та, — прошипел Рамзес. — Я пока не обращаю внимание на твое воровство, но ты не должен переходить ту грань, после которой я прикажу тебе выпить кубок с ядом.

— Я исправлю свои промахи, о сын Ра, — в глазах чати помутилось от страха, а по спине потекли предательские ручейки пота. — Все, что прикажет величайший… Любая служба… Я в логово бога Сета войду, если господин прикажет.

— Найди все записи, что есть по каналу фараона Сенусерта, — едва слышно произнес Рамзес. — Я знаю, что слуги Амона не дали довести это дело до конца. Они заявили, что морская вода ринется в Нил, и Страна Возлюбленная погибнет.

— Я буду осторожен, о сын Ра, — промямлил чати.

— А еще найди что сможешь, — беззвучно, одними губами произнес Рамзес, — про фараона-отступника. Про того, чье имя проклято вовеки. Я хочу знать о нем все. И помни! Это ты ищешь, не я. Если прознают жрецы, я от тебя отрекусь.

Конец.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Кинжал Немезиды

Content

Кинжал Немезиды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene