Джозеф Джекобс

Легенды и сказания кельтов

Информация от издательства

Оригинальное название:

Celtic Mythology: A Collection of Ancient Celtic Fairy Tales

Научный редактор Вера Потопаева

На русском языке публикуется впервые

Джекобс, Джозеф

Легенды и сказания кельтов / Джозеф Джекобс; пер. с англ. Д. Строганова; науч. ред. В. Потопаева. — Москва: МИФ, 2025. — (Мифы от и до. Сборники).

ISBN 978-5-00250-483-1

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

Вступление научного редактора

Перед вами книга народных сказок из разных регионов, где говорили когда-то на кельтских языках: Шотландии, Ирландии, Уэльса, Мэна и Корнуолла. Эти тексты в основном были собраны фольклористами (профессионалами и любителями) в середине и второй половине XIX века. В те годы перечисленные территории принадлежали Великобритании, позднее одна из них стала независимым государством: речь, конечно, о Республике Ирландия.

Эти пять регионов и еще французская Бретань — вот и все, что осталось от некогда господствовавших на островах и континенте кельтов. Континентальные галлы были истреблены или ассимилированы римлянами, остальные кельтские народы и их языки с трудом пережили выпавшие на их долю испытания Средневековья и Нового времени.

Языковая ситуация — это предмет отдельного обсуждения. Долгие годы под властью англичан кельтские языки были на положении гонимых или, в лучшем случае, ассоциировались с «темной» и необразованной частью общества. Интеллигенция и аристократия, даже сочувствовавшие идеям национального возрождения, были англоговорящими и изучали кельтские языки как иностранные или мертвые. Только в XX веке властями начали приниматься меры по сохранению языкового разнообразия, но это не всегда было эффективно.

Сегодня в разных кельтских регионах положение национальных языков, конечно, отличается. Лучше всего ситуация в Уэльсе: валлийский оставался живым разговорным языком на протяжении всей его истории, сейчас на нем говорит более 500 тысяч человек — это 1/5 населения Уэльса. За пределами больших городов, особенно на западе, можно встретить людей, для которых именно валлийский — первый и родной язык. Существует даже довольно популярный телеканал, вещающий на валлийском.

Сложнее положение дел в Ирландии и Шотландии, регионах, где говорят на довольно близких языках (ирландском и гэльском соответственно). Существуют территории, называемые «гэлтахты», где проживают преимущественно носители языка. По данным за 2022 год, из 5 миллионов ирландцев около 70 тысяч используют ирландский в повседневной жизни. Чуть лучше обстоят дела в Шотландии: около 120 тысяч человек из 5 миллионов считают себя носителями языка. При этом в Ирландии государственная поддержка языка шире: к примеру, в большинстве ирландских школ изучают начальный курс родного языка, но, к сожалению, большинство ирландцев забывают его, покинув школьные стены.

Карта Британии, или наиболее процветающих королевств — Англии, Шотландии и Ирландии, а также прилегающих земель. Уильям Кэмден, 1610 г.

Wellcome Collection

Последний носитель языка острова Мэн скончался в 1974 году. К счастью, к этому времени уже было собрано достаточно материалов и многие специалисты и любители знали мэнский как второй язык, так что забытым он не является, но в 2009 году ЮНЕСКО официально признала язык мертвым. Тогда филологи, местные власти и сами жители острова стали прилагать больше усилий к его популяризации и распространению: мэнцы изучали родной язык, говорили на нем в семьях, открылась даже школа, где преподавание ведется только на мэнском. На этом языке издаются книги и выходят подкасты. Всего в наши дни около 2000 человек используют мэнский в повседневной речи.

Самая трагическая история у корнского языка. Он был утрачен в те времена, когда аудиофиксации еще не существовало, по разным данным последние носители языка скончались в XVIII или середине XIX века. Современная реконструкция корнского основана на письменных источниках, и до сих пор нет единой позиции по некоторым вопросам его грамматики и фонетики. Несмотря на все старания и популяризацию, меньше 1% населения Корнуолла знают корнский язык, а бегло говорят на нем всего 300–400 человек.

Тем выше ценность представленных вам историй, которые дошли до нас от того времени, когда перечисленные языки еще бытовали в британской провинции, а сказки и легенды передавались в устной форме. Даже те из них, которые были рассказаны на английском, несут отпечаток своеобразия своих регионов.

У этих текстов, разумеется, нет авторов, но есть человек, без которого книга не появилась бы на свет, — ее составитель Джозеф Джекобс. Путь Джекобса к английской фольклористике был тернист. Он родился в Австралии в 1854 году в семье иммигрантов еврейского происхождения, в 18 лет перебрался в Англию, где окончил Кембридж. Антропологией и фольклористикой он заинтересовался еще в годы учебы, но первые его публикации были посвящены еврейскому вопросу. В мире нарастали антисемитские настроения, что не могло не тревожить Джекобса. Он публиковал эссе, статьи и исследования по гебраистике и библеистике, изучал малоизвестные тексты и рукописи не только в Англии, но и в Испании и Соединенных Штатах. Джекобса справедливо называли одним из самых важных людей для современной ему еврейской культуры.

Оригинальные титульные листы «Кельтских сказаний» под редакцией Джозефа Джекобса, 1892 г. и 1895 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Fairy Tales. London: D. Nutt, 270 STRAND, 1892 (слева); Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). More Celtic Fairy Tales. New York: G. P. Putnam’s Sons. London: D. Nutt, 1895 (справа)

Но, помимо основной своей миссии, Джозеф Джекобс был экспертом в области английского фольклора, членом Британского фольклорного общества и редактором журнала «Фольклор». Под его редакцией выходили арабские сказки «Тысячи и одной ночи», индийская «Панчатантра», еврейские, кельтские, английские сказки.

Надо заметить, что, издавая сказки народов, говоривших на кельтских языках, Джекобс пользовался их публикациями и (при необходимости) переводами, сделанными другими собирателями-фольклористами, которых честно перечислил в комментариях (среди них Альфред Натт, собрат Джекобса по фольклорному обществу, и леди Джейн Уайлд, поэтесса и переводчица, мать писателя Оскара Уайлда).

Сам он честно признавался в предисловии, что языками этими не владеет. Его интерес лежал скорее в области поиска заимствованных и бродячих сюжетов, благодаря своей невероятной эрудиции он усматривал аналогии и проводил параллели между сказками разных народов, искал их общие истоки. Порой его выводы выглядят чересчур смелыми с точки зрения современной науки, но надо помнить, что в конце XIX — начале XX века многие специалисты рассматривали фольклорные сюжеты как прямой источник знаний о прошлом. Причем в случае с Ирландией, например, сюжеты саг и фольклорных произведений, не имеющие библейских аналогов, считались свидетельствами еще дохристианского прошлого. Такую систему воззрений в кельтологии называют нативизмом.

В середине XX века от подобных, несколько наивных взглядов отошли и кельтолог Джеймс Карни сформулировал антинативистскую позицию. Она заключается в том, что, хотя древние тексты и фольклор частично основаны на языческом прошлом, их запись произошла уже в христианские времена, причем сделана она людьми, знакомыми и с библейской культурой, и с античной традицией. Именно Карни и ввел термины «нативизм» и «антинативизм», вслед за ним современные историки и филологи относятся к средневековым и тем более фольклорным источникам с большей долей скепсиса.

Но Джекобсу можно простить некоторые романтические иллюзии, свойственные его времени. Он многое сделал для популяризации британских сказок, в том числе тех, что происходят из кельтских регионов, и призывал фольклористов обратить внимание на эти произведения, уходящие вместе с носителями языка. Благодаря деятельности Джекобса и его коллег сохранились те самые фольклорные сюжеты, которые в наши дни ценятся как специалистами, так и любителями послушать хорошие истории.

Последнее, что, наверное, стоит добавить: в этой книге читателю встретится много причудливых имен и топонимов. Некоторые имеют устоявшуюся традицию перевода на русский язык, другие были переведены впервые. Большая часть из них (а также некоторые специфические «словечки») составителем была оставлена неизменной, а в переводе передана фонетически, чтобы сохранить атмосферу кельтской сказки.

Вера Потопаева, кельтолог, специалист по средневековой Ирландии

Вступление составителя

В Ирландии начали сохранять и записывать народные сказки почти так же рано, как и в любой другой стране Европы. У ирландского фольклориста Томаса К. Крокера со временем образовалась целая школа учеников в лице Карлтона, Гриффина, Кеннеди, Кёртина и Дугласа Хайда. В Шотландии дело выдающегося собирателя сказок Джона Ф. Кэмпбелла до сих пор продолжают его последователи — Макдугалл, Макиннес, Кармайкл, Маклеод и Кэмпбелл из Тири. В маленьком же Уэльсе не оказалось человека, которого можно было бы поставить в один ряд с этими именами; в этом деле обитатели Кимру[1] проявили меньше энтузиазма, чем носители гойдельских языков[2]. Возможно, валлийские музыкально-литературные фестивали «Эйстетвод» (Eisteddfod), в рамках которых предлагаются награды тем, кто принесет какую-нибудь новую валлийскую народную сказку, смогут в некоторой мере компенсировать этот момент. Тем не менее Уэльс может гордиться тем, что, несмотря на относительно скромный вклад в коллекцию кельтских сказок, его участие значительно превосходит вклад вымершего корнского языка, от которого осталась лишь одна сказка.

Составляя данный сборник, я старался выбирать наиболее характерные мифы и сказки. На самом деле было бы достаточно легко, особенно опираясь на работы Патрика Кеннеди, создать книгу, которая состояла бы только из чего-то вроде «Гоблинов Гримм» на кельтский манер. Но даже с такими хорошими историями существовал риск переборщить, поэтому я постарался избежать — насколько это было возможно — привычных штампов народных сказок. Для этого пришлось выйти за пределы «англоязычных территорий» как в Шотландии, так и в Ирландии: я решил, что в мою книгу войдут только те рассказы и сказки, которые происходят из среды кельтских крестьян, не владевших английским языком.

«Эйстетвод». Гравюра Пьер-Эжена Грандзира. Париж, 1867 г.

Le Tour du Monde, Paris, 1867 / Marzolino / Shutterstock

Однако, установив для себя это правило, я сразу же его и нарушил. Успех сборника сказок у читателей, как я убежден, определяется должным сочетанием комического и романтического: только братья Гримм и норвежский писатель Петер К. Асбьёрнсен (Peter Christen Asbjørnsen) познали этот секрет в должной мере. Но кельтский крестьянин, говоривший на своем гойдельском языке, кажется, получал какое-то особое удовольствие от несколько меланхоличного настроя, сопровождавшего древние сказания. Во всяком случае, судя по тому, как подобные предания были переведены, им явно не хватало необходимой доли юмора. Поэтому, чтобы добавить его в эту книгу, я в основном обращался к легендам ирландского крестьянства. Действительно, вряд ли существует более богатый источник, из которого можно почерпнуть требуемую порцию комичности.

Выбирая более романтические истории, я ориентировался на те, что изначально были записаны на ирландском или шотландском языках. И поскольку я владею ими примерно так же, как и среднестатистический националистически настроенный депутат ирландского парламента, мне приходилось полагаться на переводы. В своей работе я ощущал большую свободу по сравнению с переводчиками с гойдельских языков, которые, как правило, были слишком «заумными» и «буквальными» в том, как интерпретировали, сокращали или модифицировали оригиналы. А я пошел даже дальше. Для того чтобы отобранные мной истории и сказки выглядели совсем характерно кельтскими, я уделил больше внимания тем из них, мотивы которых можно найти по обе стороны Северного пролива[3]. Пересказывая их, я не стеснялся время от времени вставлять какие-то чисто шотландские элементы в ирландский вариант одной и той же сказки и наоборот. Там, где переводчики в своей работе ориентировались на аудиторию английских фольклористов и ученых, я попытался сосредоточиться на детях. Вместо переводов я старался передавать смыслы. Короче говоря, я пытался поставить себя на место оллама[4] или шанахи[5], знакомого с вариантами гэльского языка и стремящегося изложить сказания так, чтобы привлечь к ним внимание английских детей. Я надеюсь, что кельтологи простят меня за те отступления и изменения, которые пришлось сделать для достижения этой цели.

Шотландские хайлендеры. Иллюстрация Макса Тильке из книги «История костюма». Нью-Йорк, 1905 г.

Rosenberg, Adolf; Heyck, Eduard. Geschichte des Kostüms. Vol. 3. Weyhe, New York, 1905

Мифы и сказки, представленные в данном сборнике, длиннее оригинальных и носят более подробный характер. Романтические я сделал еще романтичнее, а комические, возможно, еще комичнее, хотя по этому последнему пункту мнения у читателей могут различаться. Такое отношение к кельтским народным сказкам обусловлено как условиями, в которых они отбирались, так и врожденной народной фантазией. Английская народная сказка находится на последней стадии своего исследования — вряд ли возможно открытие чего-то принципиально нового. Кельтские же народные сказки в значительной мере были записаны, когда практика передачи из уст в уста все еще преобладала. Эта традиция сохраняется до сих пор, хотя признаки ее угасания уже очевидны. И поэтому такие сказания и предания нужно записывать, пока есть возможность. В целом трудолюбие собирателей кельтского фольклора заслуживает большой похвалы. Особенно хотелось бы выделить исследование легенды о Бет-Геллерт (Beth Gellert)[6], происхождение которой, как я полагаю, удалось установить именно мне.

Хотя я и старался, чтобы язык пересказов был простым и свободным от книжной вычурности, я не считал себя вправе излагать их в типично английской манере. Я не постеснялся сохранить кельтские обороты в речи, а кое-где вставил кельтские слова без пояснений в скобках. Такая вольность, должно быть, вызывает раздражение у всех «правильных» читателей. Но несколько незнакомых слов только усиливают выразительность повествования и придают ему колорит, как, впрочем, это хорошо понимал мистер Киплинг.

Одну из особенностей кельтской народной сказки я постарался отразить в выборе материала, потому что она почти уникальна для современной Европы. Ни в одной другой культуре не сохранилось такого обширного и последовательного устного наследия о национальных героях прошлого и о мифических персонажах, как у гэльскоязычного крестьянства Шотландии и Ирландии. С ними сравнимы только былины, или героические песнопения России. Ирландские сказки и баллады, дошедшие до наших дней, примечательны тем, что происхождение некоторых из них можно проследить в глубь веков — вплоть до тысячи лет. В качестве примера я выделю «Историю Дейрдре» (Story of Deirdre), которую несколько лет назад услышал от шотландских крестьян и в которую удалось включить фрагмент, заимствованный из ирландского манускрипта XII века. На самом деле эта книга могла бы целиком состоять из преданий о Финне Маккуле, знакомых читателям по «Поэмам Оссиана» Джеймса Макферсона[7], но его история в пересказе шотландских крестьян сама по себе заслуживает отдельной книги. А приключения героя ирландских мифов Кухулина могли бы легко составить целый отдельный том.

«Бой Фингала с духом Лоды». Картина Асмуса Якоба Карстенса, 1797 г.

The National Gallery of Denmark

В эту книгу я постарался включить самые яркие и типичные истории и предания, собранные выдающимися знатоками кельтского фольклора — Кэмпбеллом, Кеннеди, Хайдом и Кёртином. К ним я также добавил, на мой взгляд, лучшие сказки, встречающиеся в работах других специалистов. Надеюсь, мне удалось составить книгу, в которую вошли как самые выразительные, так и наиболее известные народные сказки кельтов. Я смог сделать это только благодаря разрешениям владельцев авторских прав на эти истории. Леди Джейн Уайлд[8] любезно предоставила мне возможность использовать ее примечательную версию «Рогатых женщин». Также я должен особо поблагодарить издательство Макмиллана за право использовать книгу П. Кеннеди «Легендарные и мифические истории ирландских кельтов» (Legendary Fictions of the Irish Celts, 1866), а издательство Сэмпсон Лоу и Ко — за книгу Дж. Кёртина «Сказки» (Tales). При выборе преданий и сказок, а также при трактовке спорных моментов я опирался на обширные познания во всех областях кельтского фольклора моего друга Альфреда Натта[9]. Если эта книга хоть в какой-то степени дает видение и колорит, магию и очарование народной кельтской фантазии, то это в значительной мере заслуга того внимания, с которым Альфред следил за ее написанием.

Наконец, я не могу не отметить вклад моего друга Джона Д. Баттена, который помог придать народным сказаниям достойное художественное воплощение. Он является большим авторитетом во всех тонкостях, связанных с кельтской археологией, и в своих иллюстрациях постарался сохранить как можно больше элементов кельтского орнамента. Однако и он, и я стремились представить кельтский быт в форме, понятной английской культуре. Мы не пытались решить безнадежную задачу живописания его таким, каким он выглядит в глазах самих кельтов. Судьба кельтов в Британской империи, несомненно, напоминает судьбу греков в империи Римской. «Они шли в бой, но всегда падали», однако плененный кельт «завоевал своего завоевателя» в мире фантазий и воображения. Настоящая книга будет способствовать такому приятному пленению с самых ранних лет. Если с ее помощью произойдет дальнейшее объединение богатств народной фантазии в глазах кельтских и саксонских детей, живущих на Британских островах, то это сделает больше для истинного союза их сердец, чем все потуги политиков.

Джозеф Джекобс

Глава 1. Коннла и волшебная дева

Источник. Древнеирландская сказка «Приключения Коннлы Красного, сына Конна Ста Битв» (Echtra Condla chaim maic Cuind Chetchathaig) из «Книги Бурой Коровы» (Leabhar na h-Uidhre), вероятно, была записана до 1106 года[10] — времени, когда Маэл Муйре мак-Келехайр (Mael Muidhe mac Ceilechair) — писец, оставивший эту рукопись, — был убит. Оригинал приведен Виндишем в его «Ирландской грамматике» (Irish Grammar), а также в «Переводах Археологического общества Килкенни» (Trans. Kilkenny Archæol. Soc.) за 1874 год. Фрагмент встречается в рукописи Роулинсона, описанной доктором У. Стоуксом в его труде «Трехчастное житие святого Патрика» (The Tripartite life of Patrick, 1887). Я использовал перевод профессора Циммера из второго тома его сборника «Кельтский вклад» (Keltische Beitrage), а также его статью в «Журнале немецких древностей» (Zeitschrift für Deutsches Altertum). Несколько витиеватая версия этой сказки встречается у доктора Джойса в его «Старинных кельтских повестях» (Old Celtic Romances), из которых я позаимствовал пару фрагментов. Я ничего не сокращал и не добавлял, кроме финальной фразы в последнем высказывании волшебной девы. Часть оригинала написана в метрической форме, так что в целом она относится к жанру cante-fable[11], который, как я полагаю, является оригинальной формой народной сказки.

Параллели. В статье профессора Циммера содержатся три других рассказа о Terra Repromissionis[12] в ирландских сагах, один из которых — похожее приключение Кормака, племянника Коннлы, или Кондлы Красного, как его следует называть. Волшебное золотое яблоко встречается в истории «Владения Мананнана» о приходе Кормака Мак-Арта в Страну вечной юности, например в книге А. Ната «Святой Грааль».

Комментарии. Конн Ста Битв правил Ирландией в 123–157 гг., согласно «Анналам четырех мастеров»[13]. В день его рождения были проложены пять больших дорог из Тары во все уголки Ирландии: одна из них, ведущая из Дублина, используется до сих пор. Говорят, что в его честь была названа провинция Коннахт (Connaught), но это не согласуется с мнением Джойса, который в книге «Названия ирландских мест» (Irish Names and Places) отождествлял с этой местностью Нагнатай[14] у Птолемея. Впрочем, не может быть никаких сомнений в существовании Конна как могущественного правителя Ирландии во II веке. Историческое существование Коннлы, похоже, также подтверждается ссылкой на него как на Конли — старшего сына Конна — в «Анналах Клонмакнойса»[15]. Поскольку Конну наследовал его третий сын, Арт Одинокий, Коннла либо был убит, либо по другой причине исчез еще при жизни своего отца. При таких обстоятельствах не исключено, что наша легенда возникла в течение столетия после правления Конна, то есть во второй половине II века[16].

«Анналы четырех мастеров». Иллюстрация Майкла О'Клери, 1846 г.

O’Clery, Michael; Connellan, Owen; MacDermott, Philip. The Annals of Ireland. Dublin: Bryan Geraghty, 1846

Что касается сказки в ее нынешней форме, то профессор Циммер относит ее к VII веку. Ее исходный текст был явно подправлен христианской рукой, в результате чего появились ссылки на день Страшного суда и на убывающую силу друидов. Но все это ничего определенно не доказывает, так что вполне вероятно, что даже нынешняя форма этой легенды по большей части является дохристианской, то есть относится к Ирландии до V века[17].

Таким образом, историю Коннлы можно считать самой ранней народной сказкой современной Европы. Помимо ее значения как литературного памятника, она также содержит первое упоминание об одной из ключевых кельтских концепций — о рае земном, острове юности, или Тир на н-Ог[18]. Этот образ глубоко запечатлелся в европейском воображении; в легендах о короле Артуре он трансформировался в долину Авалона, а в целом — стал важной частью кельтских представлений о загробной жизни, что впоследствии оказало влияние на формирование литературных сюжетов, включая «Божественную комедию» Данте. Я также полагаю, что гомеровские Геспериды и острова Блаженных у древних могли иметь кельтское происхождение (как хорошо известно, ранние топонимы Европы восходят именно к кельтским корням). Кажется, я нашел упоминание об этой концепции в одном из ранних классических отрывков, посвященных друидам. Марк Анней Лукан в своей «Фарсалии» обращается к ним с такими выражениями глубокого почтения:

Вы же, друиды, опять с окончаньем войны возвратились

К богослужениям злым и к варварским вашим обрядам.

Вам лишь дано познавать богов и небесную волю

Или не ведать ее; вы живете в дремучих дубравах,

Где не сияют лучи: по учению вашему тени

Не улетают от нас в приют молчаливый Эреба,

К Диту в подземный чертог: но тот же дух управляет

Телом и в мире ином; и если гласите вы правду,

Смерть посредине лежит продолжительной жизни. Народы

Северных стран в ошибке такой, должно быть, блаженны[19].

Мне кажется, этот пассаж достаточно открыто выражает иную концепцию, нежели обычные классические представления о загробной жизни призраков на мрачных равнинах Эреба, и хорошо согласуется с концепцией продолжения юности (idem spiritus) в Тир на н-Оге (orbe alio).

Святой Патрик. Иллюстрация из «Нюрнбергской хроники» Хартмана Шеделя, 1493 г.

The Rijksmuseum

Одной из самых трогательных, прекрасных и типичных сцен в ирландском эпосе является возвращение Оссиана из Тир на н-Ога и его беседа со святым Патриком. Старая и новая веры, ушедший порядок и пришедшая ему на смену эпоха сходятся в двух знаковых фигурах ирландской легенды, причем Патрик здесь так же легендарен, как и сам Оссиан.

Оссиан отправился в Тир на н-Ог с феей Ниам почти при таких же обстоятельствах, как и Кондла Руад; в стране вечной юности время летит со страшной скоростью, и, когда Оссиан, думая, что отсутствовал всего год, возвращается обратно, оказывается, что в реальном мире минуло три века. Святой Патрик уже ввел новую веру. Контраст между Прошлым и Настоящим никогда не был представлен более ярко и красиво.

Коннла Красный был сыном Конна Ста Битв. Однажды, стоя рядом со своим отцом на вершине холма Уснех[20], он увидел приближающуюся к нему девушку, одетую в странные одежды.

«Откуда ты пришла, дева?» — спросил Коннла.

«Я пришла с равнин вечноживущих, — сказала она, — оттуда, где нет ни смерти, ни греха. Там у нас царит вечный праздник, и мы, пребывая в нашей радости, не нуждаемся в чьей-либо помощи и ни с кем не враждуем. И поскольку нашими домами являются круглые зеленые холмы, нас называют народом холмов».

Король и все, кто был с ним, очень удивились, услышав ее голос, ведь они ее не видели. Никто не видел эту фею, кроме Коннлы.

«С кем ты разговариваешь, сын мой?» — спросил король Конн.

Но ответил не он, а та юная дева:

Друиды старой Англии. Иллюстрация из книги «Картины английской истории: от древнейших времен до наших дней» Джозефа Мартина Кронхайма, 1868 г.

Kronheim, Joseph Martin. Pictures of English history: from the earliest times to the present period. George Routledge and Sons, 1868

«Коннла говорит с молодой прекрасной девушкой, которая не подвластна ни смерти, ни старости. Я люблю Коннлу и зову его пойти в Медвяные луга, в Мои Мелл, где вечно правит Боадаг, и эта земля не знала ни печалей, ни жалоб с тех пор, как он стал там королем. О, пойдем со мной, Коннла Красный, как рассвет, румяный с твоей смуглой кожей. Тебя ждет волшебная корона, чтобы украсить твое прекрасное лицо и королевское тело. Пойдем туда, где никогда не померкнут ни твоя красота, ни твоя юность — до последнего дня, до Страшного суда».

Испугавшись этих слов девы, которые он услышал, хотя и не мог видеть ее саму, король громким голосом позвал своего друида по имени Коран.

Он сказал:

«О Коран, подвластны тебе множество заклинаний и искусство магии, я взываю к твоей помощи. Передо мной стоит задача, слишком трудная для всех моих сил и моего ума, более великая, чем любая другая, которая была на меня возложена с тех пор, как я обрел королевский сан. Невидимая дева встретилась нам, она своей волшебной силой хочет отнять у меня моего дорогого, моего прекрасного сына. Если ты не поможешь, он будет похищен у твоего короля с помощью женских уловок и колдовства».

Тогда друид Коран вышел вперед и пропел свои заклинания, направляя их в то место, откуда доносился голос девушки. И после этого никто больше не услышал ее голоса, а Коннла не видел ее больше. Но перед тем как исчезнуть, повинуясь могущественному заклинанию друида, она бросила Коннле яблоко.

Целый месяц с того дня Коннла ничего не пил, не ел, кроме одного этого яблока. Но оно всегда оставалось целым: когда он его съедал, оно вновь становилось целым. И все это время росли в Коннле томление и могучая тоска по увиденной им в тот день деве.

Но когда настал последний день месяца ожидания, Коннла — на равнине Аркомин — встал рядом со своим отцом-королем и увидел, как к нему подходит та девушка. И она снова заговорила с ним:

«Это воистину славное место, которого Коннла держится, находясь среди преходящих смертных, живущих в ожидании дня своей смерти. Теперь же народ жизни, живущие вечно, умоляют и приглашают тебя прибыть в Мои Мелл, на равнину наслаждений, ибо они научились узнавать тебя, видя тебя в твоем доме среди твоих близких».

Король Конн, услышав голос той девы, снова обратился к своим людям:

«Призовите скорее ко мне моего друида Корана, ибо я вижу, что сегодня она снова обрела дар речи, которая есть ее сила».

Тогда дева сказала:

«О могучий Конн, воин, прошедший через сотню битв, друид силен, но его силу не почитают в могучей стране, где живет столь много благочестивых праведников. Когда наступит царство высшего закона, то с магическими заклинаниями, исходящими из уст лживого черного демона-друида, будет покончено».

Тогда король Конн вспомнил, что с тех пор, как Коннлу явилась дева, его сын не отвечал на обращения тех, кто пытался с ним заговорить. И Конн Ста Битв спросил сына:

«По душе ли тебе то, что говорит эта женщина, сын мой?»

«Тяжко мне, — ответил Коннла. — Я люблю свой народ больше всего на свете, но и тоска по этой девушке все же захватывает меня всего».

Когда дева услышала эти слова, она сказала:

«Сам океан не так силен, как волны твоей тоски. Пойдем же со мной по морю в моем куррахе[21], в сверкающем и свободно скользящем по водам хрустальном челне. Тогда мы скоро сможем достичь царства Боадага. Я вижу, как садится ясное солнце, но, как бы далеко это царство ни было, мы можем достичь его еще до наступления темноты. Есть и другая земля, достойная того, чтобы ты к ней отправился, — место радости для всех тех, кто ее ищет. Там живут только жены и девушки. Если ты возжелаешь, мы можем отыскать ее и зажить там в радости вместе».

Когда дева смолкла, Коннла Красный ринулся к ней — прочь от своих сородичей, запрыгнул в ее куррах — в сверкающее, вольно скользящее хрустальное судно. А затем король и его придворные увидели, как челн заскользил по светлому морю, стремясь к заходящему солнцу, все дальше и дальше, пока не скрылся из виду. Так Коннла и волшебная дева исчезли в море, и больше их никто не видел, и никто не знал, куда они направились.

Коннла и волшебная дева. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

Когда дева смолкла, Коннла Красный ринулся к ней — прочь от своих сородичей, запрыгнул в ее куррах — в сверкающее, вольно скользящее хрустальное судно. А затем король и его придворные увидели, как челн заскользил по светлому морю, стремясь к заходящему солнцу, все дальше и дальше, пока не скрылся из виду. Так Коннла и волшебная дева исчезли в море, и больше их никто не видел, и никто не знал, куда они направились.

Глава 2. Поле амброзии

Источник. Т. Крофтон Крокер «Легенды и предания юга Ирландии» (Fairy Legends and Traditions of the South of Ireland). В оригинале гном упоминается как Клурикон (Cluricaune)[22], но, поскольку один друг мистера Баттена недавно услышал историю о лепреконе, я решил использовать тут более известное слово для описания этого маленького человечка.

Комментарии. Согласно доктору Хайду, слово lepracaun — лепрекон — происходит от ирландского leith bhrogan, дословно — «один сапожник» (для сравнения: английское слово brogue — броги). Лепрекона обычно видят (и по сей день) работающим над одним башмаком (см. короткий рассказ Крокера «Маленький башмачок», Little Shoe). Согласно одному автору журнала «Кельтское обозрение» (Revue Celtique), на самом деле это слово происходит от luchor pan — «маленький человек». Доктор Джойс также приводит ту же этимологию в своей работе «Названия ирландских мест», где он упоминает несколько мест, названия которых перекликаются с этими словами.

В один прекрасный день в пору сбора урожая, в праздник Благовещения, который, как все знают, является одним из величайших праздников в году, Том Фицпатрик, прогуливаясь по своим землям, шел вдоль ярко освещенной солнцем изгороди. И вдруг чуть впереди он услышал в ней какой-то треск и щелчки.

«Боже мой, — сказал Том, — но разве не удивительно слышать, как эти маленькие черноголовые чеканы так поют в это время года?»

Том на цыпочках двинулся дальше, чтобы попытаться разглядеть, кто или что издает эти звуки, и проверить, прав ли он в своей догадке. Но звуки стихли. Когда же Том пригляделся, то сквозь кусты он увидел, как в укромном месте в углу изгороди стоит коричневый кувшин примерно на полтора галлона, в котором явно плещется что-то спиртное. А потом появился какой-то маленький-маленький старичок в маленькой треуголке на своей макушке, в бледно-сером кожаном фартучке; он откуда-то вытащил маленькую деревянную табуретку, поставил ее перед кувшином, встал на нее, затем окунул в кувшин маленькое-премаленькое ведерко, зачерпнул им тот напиток и поставил ведерко у табуретки. Затем он сел рядом с кувшином и принялся приделывать каблук к башмачку, который был ему как раз по размеру.

Лепрекон. Иллюстрация Уорвика Гобла из «Книги волшебной поэзии», 1920 г.

Owen, Dora; Goble, Warwick (illustrations). The book of fairy poetry. London, New York: Longmans, Green and Co., 1920

«Бог мой, — подумал Том, — я часто слышал рассказы о лепреконах и, по правде говоря, никогда не верил в них по-настоящему, но вот один из них действительно тут, прямо передо мной. Если с ними вести себя должным образом, то я смогу добиться многого в этой жизни. Говорят, нельзя отводить от них глаза, иначе они исчезнут».

Том прокрался еще немного вперед, не сводя глаз с маленького человечка, — прямо как кошка с мышкой. А когда он подошел к тому совсем близко, то сказал:

«Да благословит твою работу сам Бог, сосед».

Маленький человечек поднял голову и сказал:

«Благодарю тебя за доброе слово».

«И почему это ты работаешь в такой праздник?» — спросил Том.

«А вот это мое личное дело и тебя не касается», — был ему ответ.

«Ну, тогда, может быть, ты будешь так добр, что скажешь, что у тебя там в кувшине?» — спросил далее Том.

«Конечно, скажу без проблем, — таков был ответ. — Это хорошее пиво».

«Пиво! — воскликнул Том. — Гром и молния! Откуда же ты его взял?»

«Откуда я взял, кхе? Да я сам его сварил. И как ты думаешь, из чего?»

«Да черт его знает, — сказал Том. — Наверное, из солода, из чего же еще?»

«Да ничего подобного. Я сварил его из вереска».

«Из вереска, да не может такого быть! — Том разразился смехом. — Неужели ты считаешь, что я настолько глуп, что поверю в это?»

«Дело твое, — ответил старичок, — но то, что я тебе говорю, — чистая правда. Разве ты никогда не слыхал о датчанах?»

«Хм-м-м, ну и что с ними такого?» — спросил Том.

«Да ведь все, что о них сейчас известно, так это то, что, когда они пришли сюда, они научили нас варить пиво из вереска, и с тех пор этот секрет хранится в моей семье».

«А ты можешь дать кому-нибудь попробовать свое пиво?» — спросил Том.

«Я вот что скажу тебе, мил человек: тебе бы лучше присматривать за хозяйством своего отца, чем беспокоить порядочных и тихих людей всякими глупыми вопросами. Вот, пока ты тут без толку прохлаждаешься, коровы твои прорвались на поле и вытаптывают овес и кукурузу».

Том сильно встревожился, услышав эти слова, и уже хотел было обернуться, но вовремя опомнился. Опасаясь, что в следующий раз может и вправду дать слабину, он сгреб лепрекона в охапку и крепко схватил за руку. В спешке он случайно опрокинул кувшин — все пиво пролилось на землю, и Том так и не узнал, каково оно на вкус. А затем Том пригрозил старичку, что убьет его, если тот не покажет, где запрятаны его деньги. Лицо Тома стало столь свирепым и кровожадным, что маленький человек сильно испугался, поэтому сказал:

«Пойдем со мной, пересечем два поля, и я покажу тебе, где горшок золота зарыт».

И они двинулись в путь. Том крепко держал лепрекона за руку и не сводил с него глаз, несмотря на то что им пришлось перебираться через изгороди, канавы и пройти через извилистое болото. Наконец они вышли на большое поле, сплошь поросшее кустиками амброзии[23]. Лепрекон указал на большой куст и сказал:

«Под ним копай, и ты найдешь там большой горшок, полный гиней».

В спешке Том не догадался взять с собой лопату, поэтому решил быстро сбегать за ней домой; а чтобы пометить это место, он снял одну из своих красных подвязок и обвязал ею тот куст амброзии.

Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

Затем он сказал лепрекону:

«Поклянись, что ты не снимешь эту подвязку с куста».

Тот немедленно поклялся, сказав, что не прикоснется к ней.

«Полагаю, теперь, — очень вежливо сказал лепрекон, — я тебе больше не нужен?»

«Нет, — ответил Том, — теперь ты можешь идти куда хочешь; и да благословит тебя Бог; и пусть удача сопутствует тебе, куда бы ты ни пошел».

«Ну, прощай, Том Фицпатрик, — сказал лепрекон, — пусть и тебе принесет много пользы твоя находка, когда она будет у тебя в руках».

Том побежал что было мочи домой, схватил лопату и со всех ног помчался обратно к полю амброзий. Но когда добрался туда — о чудо! — все кусты были обвязаны красными подвязками, точь-в-точь как его собственная. И понял тогда Том, что перекопать все поле ему не под силу, ведь простиралось оно больше чем на сорок добрых ирландских акров. И побрел Том домой со своей лопатой на плече, не переставая осыпать того лепрекона множеством проклятий.

Глава 3. Рогатые женщины

Источник. Леди Уайлд «Древние легенды».

Параллели. Похожую версию опубликовал Д. Фицджеральд в журнале «Кельтское обозрение», но у него женщины были без каких-либо отчетливо выраженных и впечатляющих рогов. Он ссылается на февральский выпуск журнала «Корнхилл» (Cornhill Magazine) за 1877 год и на сказку про жену пастуха с острова Санда (Sauntraigh), опубликованную в сборнике Кэмпбелла «Народные сказки Западного нагорья» (Popular Tales of the West Highlands, 1860–1862). В этой истории описывается, как «женщина мира» (фея) одалживает у одной крестьянки чайник и возвращает его с мясом внутри. Но та отказывается взять его обратно и подвергается преследованиям со стороны феи. Лично я не усматриваю тут особой аналогии. Гораздо более близкая версия есть у Кэмпбелла, где от домогательств фей избавляются криком: «Данвил горит!» (Dunveilg is on fire!) Англичанам это должно напомнить детскую приговорку: «Божья коровка, божья коровка, улетай домой, твой домик горит, а твои детки дома». Еще с одной версией этой истории можно встретиться в «Легендарных и мифических историях ирландских кельтов» Кеннеди, а именно в сказке «Черная лестница в огне» (Black Stairs on Fire).

Комментарии. На горе Сливенамон находился знаменитый сказочный дворец фей в графстве Типперэри[24]. По словам доктора Джойса, именно на этом холме стоял Финн, когда предложил себя в качестве приза той ирландской девушке, которая первой взбежит на вершину. Грайне (Grainne) выиграла в этом соревновании с ужасными последствиями, о чем знает или должен знать весь мир (сказка «Как Финн выбирал жену» (How Fion selected a Wife) в книге П. Кеннеди «Легендарные и мифические истории ирландских кельтов»).

Как-то ночью одна богатая женщина допоздна засиделась, расчесывая шерсть, в то время как вся семья и слуги спали. Внезапно в дверь постучали, и раздался возглас:

«Откройте! Откройте!»

«Кто там?» — спросила хозяйка дома.

«Я — Ведьма с Одним Рогом», — таков был ответ.

Хозяйка подумала, что кто-то из соседей пришел попросить о помощи. Она открыла дверь, и внутрь ступила женщина с парой чесалок для шерсти в руках. Из ее лба торчал рог — будто вырос прямо из головы. Она молча устроилась у камина и начала яростно вычесывать шерсть. Потом так же внезапно она остановилась и сказала:

«А где остальные? Они сильно опаздывают».

Иллюстрация Джона Д. Бэттена из «Книги сказок Европы» Джозефа Джекобса, 1916 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Europa’s fairy book. New York; London: G. P. Putnam’s sons, 1916

Затем в дверь постучали еще раз и похожий голос, как и ранее, позвал:

«Откройте! Откройте!»

Хозяйка почувствовала, что обязана опять откликнуться на этот зов, и открыла дверь. Тут же в дом вошла вторая ведьма с двумя рогами на лбу и прялкой в руках.

«Дайте мне место, где я смогу сесть, — сказала она. — Я — Ведьма о Двух Рогах».

И тут же принялась прясть со скоростью молнии.

И потом в дверь стучали и стучали, хозяйка все время гостеприимно откликалась, а ведьмы входили и входили в дом. Так шло до тех пор, пока не объявилась двенадцатая из них. Они все расселись вокруг камина, пришедшая первой была с одним рогом, а последняя — с двенадцатью рогами.

И вот они расчесывали нити, крутили свои прялки, мотали, ткали, все вместе распевая какую-то древнюю песенку, но при этом ни слова не сказали хозяйке дома. Ей было странно слышать и страшно смотреть на двенадцать женщин с рогами и прялками; хозяйка ощутила близость своей погибели, но, когда попыталась встать, чтобы позвать на помощь, не смогла ни пошевелиться, ни произнести какое-нибудь слово, ни крикнуть, так как пребывала под властью чар этих ведьм.

Затем одна из них обратилась к хозяйке по-ирландски:

«Встань, женщина, и испеки нам пирог».

Хозяйка стала искать, в чем же ей принести воды из колодца, чтобы замесить тесто и испечь пирог, но не нашла ничего подходящего.

Тогда ведьмы сказали ей: «Возьми сито и набери воды».

Она послушно взяла сито и пошла к колодцу, но вода все время вытекала, и ей не удалось набрать даже столько, сколько нужно было для пирога. Тогда села она у колодца и расплакалась.

И тут где-то рядом с ней раздался голос, который сказал:

«Возьми желтую глину и мох, смешай их вместе и обклей ими сито так, чтобы вода в нем держалась».

Она так и сделала и набрала в сито воду для пирога; и тот же голос далее сказал:

«Возвращайся к себе и, когда подойдешь к северному углу дома, прокричи три раза: “Гора женщин фениев[25] и небо над ней — всё в огне”».

Она так и сделала.

Когда же те находившиеся внутри дома ведьмы услышали это, из их уст вырвался великий и ужасный крик и они с дикими причитаниями и воплями ринулись прочь и укрылись на горе Сливенамон[26] — там, где было их главное обиталище. Далее дух колодца повелел хозяйке дома подготовить свой дом к защите от чар тех ведьм на тот случай, если они вернутся.

И чтобы разрушить их чары, она в первую очередь за дверью на пороге дома разбрызгала воду, в которой мыла ноги своего ребенка. Затем она взяла лепешку, которую ведьмы испекли в ее отсутствие, — из муки, смешанной с кровью, высосанной из спавших все это время членов семьи. Она разломила эту лепешку и положила по кусочку в рот каждому из них, и домочадцы тотчас же пришли в себя. Потом она взяла ткань, которую соткали те ведьмы, и положила ее в сундук, запиравшийся на висячий замок, так, чтобы одна ее половина была внутри, а вторая — снаружи. И наконец, она подперла входную дверь большой поперечной балкой, закрепленной на дверных косяках, так, чтобы ведьмы не могли через нее войти в дом. И, сделав все это, она стала ждать.

Вскоре ведьмы вернулись, они были в ярости и жаждали отмщения.

«Открывай! Открывай! — кричали они. — Открывай, водица!»

«Я не могу, — отвечала водица. — Я разбрызгана по земле, и мой путь лежит к озеру».

«Открывайте! Открывайте, деревянные косяки!» — кричали они, обращаясь к двери.

«Я не могу, — отвечала дверь, — ведь на моих косяках закреплена балка, и у меня нет сил даже пошевелиться».

«Открывай! Открывай, лепешка, которую мы замешали на крови и испекли!» — снова закричали они.

«Я не могу, — отвечала лепешка, — ведь меня сломали и раскрошили, а та кровь теперь на губах спящих детей».

Тогда ведьмы с громкими воплями взвились в воздух и помчались обратно к горе Сливенамон, изрыгая страшные проклятия в адрес духа колодца, который желал их погубить. Ну а ту женщину и ее дом они оставили в покое, а хозяйка сохранила у себя мантию-накидку, оброненную одной из ведьм во время бегства, — в память о той ночи; и эта мантия передавалась в этой семье из поколения в поколение в течение пятисот лет после того происшествия.

Глава 4. Коналл Желтый Коготь

Источник. Кэмпбелл «Народные сказки Западного нагорья» (Conall Cra Bhuidhe). Я смягчил третий эпизод, который в оригинале звучит уж слишком жутко. Также я перевел гэльское Cra Bhuide как «желтый коготь», основываясь на этимологии Кэмпбелла.

Параллели. Эта история была широко распространена в гэльской Шотландии. Она встречается и в Ирландии, где была включена в сборник «Гибернийские[27] сказки» (The Royal Hibernian Tales, 1860) под названием «Черный вор и рыцарь долины» (Black Thief and the Knight of the Glen), причем черным вором был Коналл, а рыцарем — король Лохланна (это имя приводится в книге Лэнга «Красная книга сказок» (Red Fairy Book).

Именно в этом сборнике она привлекла внимание Теккерея, который дал на нее хороший отзыв в своей «Книге ирландских зарисовок». Он посчитал, что она «достойна “Тысячи и одной ночи” — такая же дикая и странная, как и восточная сказка». Также Теккерей пишет: «Это фантастический способ подтвердить то, о чем повествовалось в предыдущей сказке, изобразив старуху, которая говорит, что описанное не только имело место на самом деле, но и более того, она сама жила в замке великана. Это почти что гениальный прием!» (Почему же «почти», господин Теккерей?)

Диармайд выхватывает дубинку великана. Иллюстрация из «Книги романтики» Эндрю Лэнга, 1902 г.

Lang, Andrew. The book of romance. New York [etc.]: Longmans, Green, and Co., 1902

Случай с дыханием великана встречается и в истории Коичи Каин (Koichi Kain) из «Сказок» Макиннеса (Folk and Hero Tales), а также в истории Полифема из той же книги. Одноглазые великаны часто встречаются в кельтских народных сказках (например, в «Преследовании Диармайда» (The Pursuit of Diarmaid)) и в «Мабиноги»[28].

Комментарии. Ссылка Теккерея на «Тысячу и одну ночь» особенно уместна, поскольку история Коналла — это своего рода рамочная история, как и в «Тысяче и одной ночи»: три истории, рассказанные Коналлом, как бы обрамлены четвертой, которая номинально и является «настоящей». Этот метод у индийских авторов перенял Боккаччо, а от него этот прием перекочевал в литературу всех европейских стран (Чосер, королева Маргарита Наваррская и т. п.). Он обычно считается свойственным Востоку и происходящим от жанра джатак (то есть историй о рождении Будды, который рассказывает о своих приключениях в прошлых инкарнациях). Мы видим этот прием и в кельтских сказаниях, например в истории Коичи Каин в «Аргайлширских сказках» (Argyllshire Tales) Макиннеса. Существует вариант этой истории, записанный, но не опубликованный Кэмпбеллом; он содержит не менее девятнадцати подысторий, охваченных как бы единой рамкой. Вопрос в том, появился ли этот метод в Ирландии независимо от каких-либо внешних — иностранных — влияний или был вызван ими.

Если ограничиться только сказкой «Коналл Желтый Коготь», может показаться вполне вероятным, что история заимствована. Особенно это ясно во втором эпизоде, который явно представляет собой вариант легенды о Полифеме из «Одиссеи», известной в Ирландии, возможно, уже в X веке (см. предисловие к изданию профессора К. Мейера «Скитания Уликса, сына Лертиса» (Merugud Uilix maic Leirtis). Этот эпизод также нашел свое отражение в «Путешествиях Синдбада» из «Тысячи и одной ночи». И в том виде, в каком он изложен в «Народных сказках Западного нагорья», его можно сравнить даже с исходной гомеровской версией. Как замечает Альфред Натт в «Кельтском журнале», отношение великана к своему козлу носит такой же характер, как и отношение Полифема к своему барану. Рассказчик, Джеймс Уилсон, со слов которого Кэмпбелл записал эту историю, был слепым человеком, который, естественно, чувствовал пафос такого отношения. «Оно исходит из сердца рассказчика, — говорит Кэмпбелл, — это тот орнамент, которым его разум украшает общую рамку всей истории».

Коналл Желтый Коготь был отважным жителем Эрина[29], и у него было три сына. В ту пору в каждой из пятин Эрина правил свой король. И вышло так, что дети короля, чьи земли граничили с владениями Коналла, повздорили с его сыновьями. В драке верх взяли дети Коналла, и в пылу схватки они убили старшего сына короля. Король послал за Коналлом и, когда тот предстал перед ним, обратил к нему вот такие слова:

«О Коналл! Что же заставило твоих сыновей наброситься и убить моего старшего сына? Я понимаю, что, хотя сердце мое жаждет мести, мне не станет от этого лучше. Я дам тебе поручение, и если ты его выполнишь, то я не буду тебе мстить. Если ты со своими сыновьями добудешь мне гнедого коня короля Лохланна[30], то ты можешь быть спокоен».

Коналл ответил:

«Я бы исполнил волю короля, даже если бы душам моих сыновей ничего не угрожало. Трудно сделать то, что ты от меня требуешь, но я либо пожертвую своей собственной жизнью и жизнями моих сыновей, либо исполню волю короля».

После этих слов Коналл покинул короля и отправился к себе. Вернувшись домой, он пребывал в большой тревоге и растерянности. Перед тем как пойти спать, он рассказал жене о том выборе, перед которым поставил его король. Жена была потрясена тем, что им предстоит расстаться, и тем, что она может его более не увидеть.

«О Коналл, — сказала она, — почему ты не позволил королю поступить с твоими сыновьями так, как он бы хотел? Ты хочешь уйти сейчас, оставив меня в неведении о том, увижу ли тебя когда-нибудь снова?»

А на следующее утро, проснувшись, он первым делом привел себя и троих сыновей в порядок, и они отправились в Лохланн. Их путь лежал через океан, они не останавливались ни на минуту до тех пор, пока не достигли Лохланна. А когда прибыли на место, то поначалу даже не знали, с чего начать выполнять задание короля. И сказал Коналл своим сыновьям:

«Давайте остановимся и поищем дом королевского мельника».

Когда они пришли в дом королевского мельника, тот предложил им остановиться на ночлег. Тогда Коналл рассказал, что его сыновья повздорили с детьми короля и в драке был убит старший царевич. И нет иного способа умилостивить короля, кроме как добыть для него гнедого коня короля Лохланна.

«Если ты поможешь мне заполучить того коня, я обязательно заплачу тебе».

«Это очень глупая затея, — сказал мельник, — ибо король так сильно ценит своего коня, что не согласится ни за что; ты не сможешь заполучить его никаким образом, только если не украдешь его; и, если ты найдешь способ сделать это, я сохраню его в тайне».

«Вот о чем я подумал, — сказал Коналл, — раз уж ты каждый день доставляешь королю свои продукты, ты и твои слуги могли бы запихнуть меня и моих сыновей в четыре мешка с отрубями».

«Хм. Твой план выглядит неплохо», — ответил мельник.

Мельник переговорил с помощниками, велев им так и поступить. Они спрятали Коналла и его сыновей в мешки. Королевские слуги пришли за отрубями и забрали эти четыре мешка, а потом на конюшне высыпали их перед королевскими лошадьми. После этого заперли дверь и ушли.

Когда сыновья-заговорщики, отряхнувшись, поднялись на ноги и двинулись к гнедому коню, чтобы попытаться его украсть, Коналл сказал:

«Мы не будем сейчас этого делать. Отсюда будет нелегко выбраться; давайте сначала сделаем для себя четыре тайных укрытия, чтобы, если нас услышат, было где спрятаться».

Они вырыли себе норы, а затем попытались взнуздать коня. Но тот был необъезжен и поднял в конюшне страшный шум — такой, что сам король его услышал.

«Это, должно быть, мой гнедой конь, — сказал он своим слугам. — Пойдите узнайте, что с ним».

Слуги отправились на конюшню, и, когда Коналл и его сыновья увидели их приближение, они спрятались. Слуги осмотрелись на конюшне, но не обнаружили ничего подозрительного. Они вернулись и рассказали об этом королю, который отпустил их отдыхать, если нет никаких причин для беспокойства. Когда слуги ушли с конюшни, Коналл и его сыновья снова попытались увести того коня. Если прежде шум был силен, то теперь каждый звук будто стал в семь раз громче. Король снова отправил слуг узнать, что беспокоит гнедого коня.

«Идите и тщательно проверьте, что с ним происходит».

Слуги так и сделали, а Коналл с сыновьями опять спрятались в своих укрытиях. Слуги короля на этот раз хорошенько все обыскали, но так ничего и не нашли. Они вернулись к королю и рассказали ему об этом.

«Это очень удивительно, — сказал король. — Ладно, идите и ложись спать снова, а если я опять что-то замечу или услышу, то сам пойду посмотреть».

Когда Коналл и его сыновья увидели, что слуги отправились к себе, они снова попытались схватить коня под уздцы, и один из них поймал его; и если в предыдущие два раза конь сильно шумел, то на этот раз ревел в еще большей ярости.

«Так, все-таки придется с этим мне разбираться самому, — решил король. — Должно быть, кто-то очень сильно тревожит моего гнедого коня».

Он поспешно позвонил в колокольчик. Когда слуга явился, он велел снова передать конюхам, что с конем творится неладное. Но в этот раз король отправился в конюшню сам — вместе со всеми своими людьми. Когда Коналл и его сыновья заметили приближающуюся свиту, они опять спрятались в своих укрытиях.

Король был очень внимательным и осмотрительным человеком. Он обратил внимание на то место в конюшне, откуда доносилось ржание лошадей.

«Будьте начеку, — сказал король, — в конюшне наверняка есть какие-то люди, давайте все-таки их найдем».

Король увидел человеческие следы, пошел по ним и обнаружил Коналла, ибо все знали отважного подданного короля Эрина. Когда король вытащил Коналла с сыновьями из ям, он спросил:

«О Коналл, это ты?»

«Да, это я, о король! Меня заставила прийти сюда крайняя нужда. Я в твоей власти и завишу от твоей чести и милости. — Коналл рассказал обо всем, что с ним произошло, и добавил, что он должен был добыть гнедого коня для короля Эрина, иначе его сыновей казнят. — Я знал, что не получу этого коня, если буду просить тебя об этом, поэтому собирался украсть его».

«Хорошо, Коналл, пошли со мной», — сказал король. Он велел стражникам присматривать за сыновьями Коналла и принести им мяса. В ту ночь у их дверей поставили двойную охрану.

«Ну, Коналл, — сказал король, — бывало ли с тобой в жизни что-нибудь более тяжелое, чем увидеть, как завтра твоих сыновей повесят? Но ты взываешь к моей доброте и моей милости и говоришь, что это была необходимость, поэтому ты не будешь повешен. Расскажи мне, случалось ли с тобой в прошлом что-нибудь похуже, чем сейчас, и если да, то ты получишь своего младшего сына».

Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

«Я расскажу о столь же трудной ситуации, в которой я когда-то оказался, — сказал Коналл. — Давно, когда я был молод, а у моего отца было много земли и стада годовалых коров, одна из них только что отелилась. Отец велел мне привести ее домой. Я нашел ту корову и повел ее за собой. Поднялась снежная метель. Мы вместе с коровой и теленком укрылись в бараке и прождали там все время, пока буря не улеглась. Туда никто не мог войти, кроме десяти кошек, двух котов, один из которых был одноглазый и большой, рыжий, как лисица. Сразу стало видно, что он главный в их компании.

“Хей, давай-ка устроим что-нибудь интересное, — сказал тот одноглазый кот. — С какой стати нам тут просто сидеть и ничего не делать? Спойте-ка Коналлу Желтому Когтю кронан[31]”.

Я был просто поражен тем, что, оказывается, эти коты знали, как меня зовут. Когда же они спели свой кронан, рыжий кот сказал:

“Теперь, о Коналл, ты должен заплатить за тот кронан, который спели тебе кошки”.

“Хм-м-м, — ответил я, — у меня при себе нет ничего, чем бы я мог вам заплатить, разве что вы заберете этого теленка”.

Не успел я произнести эти слова, как две кошки набросились на теленка, и он недолго им сопротивлялся.

“Давайте, поиграйте с ним, почему вы молчите? Спойте для Коналла Желтого Когтя еще кронан”, — добавил снова их главарь. Мне совсем не нравились их кронаны, но тут кот и десять кошек немедленно пропели мне еще один!

“А теперь воздай им награду по заслугам”, — сказал огромный рыжий кот.

“Я устал от вас и ваших требований, — ответил я. — У меня нет для вас ничего нет, разве что вы заберете корову”.

Они направились к корове, и она сопротивлялась им недолго.

“Почему вы опять молчите? Давайте, спойте кронан Коналлу Желтому Когтю”, — сказал главный кот. Конечно, о король, мне уже совсем не нравились ни они, ни их кронаны; я стал понимать, что они были плохой компанией для меня. После того как они спели мне еще одну песню, все собрались вокруг предводителя.

“Теперь снова заплати им”, — сказал он мне; и, конечно, о король, у меня уже ничего не оставалось, что бы я смог им предложить; и я сказал им:

“У меня более ничего нет для вас”.

О король, тут они издали дикий кошачий вой. Я ринулся к небольшому окошку в задней части дома и выпрыгнул из него. Потом я бросился прочь и помчался в лес со всей скоростью, на какую только был способен. В те года я был достаточно быстр и силен; но, когда я услышал шум и почувствовал, что кошки несутся за мной, я вскарабкался на самое высокое дерево, какое только было в этом месте, на самую его макушку; и я постарался спрятаться там наилучшим образом. Кошки стали обыскивать лес, но все никак не могли меня найти; в конце концов они устали и сказали друг другу, что пора с этим заканчивать и возвращаться. Но тот одноглазый рыжий кот — главарь банды — сказал им:

“Вы своими двумя глазами не видите, а я, хоть и с одним, ясно вижу: тот негодяй сидит вон там, на дереве!”

После этого, когда одна из кошек взобралась на дерево, я выхватил оружие, которое у меня было, и убил ее.

“Сделайте это для меня! — прокричал одноглазый. — Я не должен терять своих товарищей таким образом; соберитесь все вокруг этого дерева и копайте вокруг него, перебейте его корни, чтобы этот негодяй свалился на землю”.

После этого они собрались вокруг дерева и стали копаться в его корнях. После того как они перерезали первый ветвистый корень, дерево задрожало, а я сам громко вскричал в страхе, что было неудивительно. Неподалеку от того леса жил священник, а с ним было десять человек, все они что-то копали в земле. Он сказал им:

“Я слышал какой-то отчаянный крик человека, и я не могу не отозваться на него”.

Но мудрейший из его людей сказал:

“Оставьте это до тех пор, пока мы не услышим этот крик снова”.

Коты снова принялись за свою работу, и, когда они перебили следующий корень, я снова закричал, и на этот раз крик был диким.

“Вот, слышите, — сказал тогда священник, — это крик человека в отчаянном положении, ему требуется наша помощь”.

И они направились в мою сторону. Тем временем кошки сломали третий корень и дерево упало на одну из своих больших ветвей. Тогда я издал третий вопль. Те дюжие люди поспешили ко мне, и когда они увидели, как кошки карабкаются по дереву ко мне, то напали на них со своими лопатами; и они, и кошки стали драться друг с другом, но в конце концов кошки обратились в бегство. И конечно, о король, я сидел не шелохнувшись до тех пор, пока последняя из них не скрылась вдали. А затем я вернулся домой. Вот то самое опасное, что со мной когда-либо приключалось; и мне кажется, что быть разорванным на куски кошками — это пострашнее, чем быть повешенным завтра королем Лохланна».

«Ох! Коналл, — воскликнул король, — ты мастер рассказа. Своей историей ты спас своего сына; но если ты расскажешь мне случай из твоей жизни, который был бы для тебя еще более сложным, то и твой средний сын уцелеет, и тогда у тебя останется два сына».

«Ну что ж, — ответил Коналл, — если ты обещаешь это сделать, я расскажу тебе, как однажды я оказался в еще более тяжелом положении, чем сегодня ночью в твоей тюрьме».

«Ну-с, послушаем», — сказал король.

«Вот и ты, козлик. Ты видишь меня, но я тебя не вижу». Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

«Я был тогда, — начал Коналл, — совсем молодым. Однажды я отправился на охоту. Земли моего отца тянулись вдоль моря — суровые, неровные, с утесами, расщелинами и пещерами. И вот однажды я гулял по берегу и увидел, как между двумя огромными камнями-скалами поднимается какой-то дым. Я решил посмотреть, что означает этот дым. И когда я подошел поближе, то, конечно, упал в какую-то расщелину; но то место настолько густо заросло вереском, что я ни костей не сломал, ни кожу не разодрал. Я понял, что не понимаю, как мне выбраться оттуда. Я не пытался увидеть, что находится передо мной, а все продолжал смотреть вверх, туда, откуда упал, и все думал, что уже никогда не настанет тот день, когда я смогу вернуться. Для меня была ужасной мысль о том, что мне суждено оставаться в этой пещере до самой смерти. И тут я услышал тяжелый топот — ко мне приближался огромный великан, а с ним шло две дюжины коз во главе с козлом. И когда великан закончил привязывать коз, он подошел и сказал мне:

“Эгей, привет, Коналл! Мой нож давно уже ржавеет в моей сумке, ожидая того, чтобы погрузиться в твою нежную плоть”.

“Ох! — ответил я. — Тебе будет немного пользы от того, что ты разорвешь меня на части; я буду для тебя только одним блюдом. Но я вижу, что ты одноглазый. Я хороший лекарь, и я могу дать тебе настоящее зрение — еще один глаз”.

Я сказал ему, что он должен нагреть воду, чтобы я мог дать ему возможность видеть вторым глазом. Тогда великан вытащил большой котел и поставил его на огонь. Я взял вереск, сделал из него колышек и поставил его вертикально в тот котел. Я начал свое “лечение” с того глаза великана, который был здоров, говоря, что я передам часть способности к зрению этого глаза другому, не видящему ничего. Я ослепил великана и на второй глаз — конечно, сделать это было куда проще, чем вылечить первый.

Когда он понял, что не видит уже ни единого луча света, а я сказал, что все равно найду путь наружу, несмотря на его козни, он встал у входа в пещеру и пригрозил, что отомстит за свою слепоту. Мне не оставалось ничего, кроме как просидеть в том месте всю ночь, съежившись и затаив дыхание, чтобы он не мог понять, где я нахожусь.

Когда же он услышал, как утром запели птицы, и понял, что настал день, он сказал:

“Ты спишь? Давай просыпайся и выпусти наружу моих коз”.

Тогда я убил козла. Он закричал:

“Я чувствую, что ты убил моего козла”.

“Ничего подобного, — ответил я. — Но мне пришлось завязать веревки в такие тугие узлы, что теперь требуется много времени, чтобы их распутать”.

Я выпустил одну из коз, и он погладил ее, говоря:

“Вот ты где, косматая белая коза, и ты видишь меня, но я не вижу тебя”.

Я выпускал их одну за одной, а сам тем временем свежевал козла, и, прежде чем последняя коза вышла, я успел содрать с него шкуру целиком. Тогда я залез в эту шкуру так, что мои ноги оказались на месте задних ног козла, а руки — на месте передних. Свою голову я просунул на место его головы, и козлиные рога оказались на моей макушке. Я надеялся, что этот великан примет меня в козлиной шкуре за самого козла, и отправился к выходу. Великан положил на меня свою руку и сказал:

“Вот и ты, козлик; ты видишь меня, но я тебя не вижу” — и пропустил меня наружу. Когда же я вышел и увидел мир вокруг себя, конечно, о король, радость моя была неописуемой: я вылез из козлиной шкуры и сказал великану:

“Хе, я на свободе, несмотря ни на что”.

“Да-а! — сказал он. — Тебе удалось провести меня? Хорошо. Поскольку ты смог выбраться наружу, я подарю тебе свое кольцо; сохрани его, и оно принесет тебе удачу”.

“Я не возьму кольцо из твоих рук, — ответил я. — Но ты можешь бросить его на землю, и я подберу его и заберу с собой”.

Он бросил кольцо на землю; я подошел, поднял кольцо и надел его на палец. Тогда он спросил меня:

“По размеру ли тебе это кольцо?”

Я ответил ему:

“Да, подходит”.

Тогда он спросил:

“Кольцо, где ты?”

И кольцо само откликнулось:

“Я здесь”.

Великан двинулся на звук, издаваемый кольцом. Я понял, что нахожусь в более трудном положении, чем когда-либо. Тогда я вытащил кинжал, отрезал себе палец и отбросил его от себя так далеко, как только мог, — в самую пучину моря. Великан закричал:

“Где ты, кольцо?”

И кольцо отозвалось:

“Я здесь”.

А ведь оно было на самом дне океана. Тогда он ринулся туда, откуда доносился ответ кольца, и оказался в море. Я был рад, когда увидел, что он тонет, и так же буду, если ты даруешь жизнь мне и моим двум сыновьям и не доставишь мне больше никаких неприятностей.

Когда великан утонул, я вошел в его пещеру, взял с собой все его золото и серебро и вернулся домой. В моей семье была великая радость. И как напоминание о том, что тогда произошло, смотри: вот, у меня нет одного пальца».

«Да, действительно, Коналл, ты и мудр, и мастерски владеешь словом, — сказал король. — Я вижу, что у тебя нет одного пальца. Считай, что ты спас и освободил своих двух сыновей. Но расскажи мне о том, случалось ли с тобой что-то горше, чем увидеть казнь собственного сына, которая случится завтра? Если случалось, то ты получишь и своего старшего сына».

Кольцо с изображением голов баранов и узорами. Кельтская культура, IV в. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

«Мой отец, — сказал Коналл, — нашел мне жену, и я женился. Потом я отправился на охоту. Я шел вдоль моря и увидел посреди одного залива остров. Я дошел до места, где стояла лодка, привязанная веревками спереди и сзади, а в ней было много драгоценных вещей. Я решил забраться в нее, чтобы посмотреть, удастся ли мне заполучить хоть какую-то их часть. Я ступил одной ногой в лодку, а другой еще стоял на берегу. Но когда поднял голову, то увидел: лодка уже плывет посреди залива. Она не останавливалась, пока не достигла острова. Как только я вышел и ступил на берег, лодка сама вернулась туда, где стояла прежде. Я тогда не знал, что мне делать. На том острове не было ни мяса, ни одежды; не было видно никаких следов того, что на нем есть какие-либо дома. Я взошел на вершину холма, а затем спустился в лощину; я увидел там, на дне лощины, женщину с голым ребенком у нее на коленях, и у нее был нож в руке. Потом она попыталась приставить этот нож к горлу ребенка, а тот начал смеяться ей в лицо. Она заплакала и бросила нож себе за спину. Я подумал про себя, что тут рядом где-то мой враг, мои друзья где-то далеко. Я спросил у женщины:

“Что ты здесь делаешь?”

И она сказала мне:

“А что привело тебя сюда?”

Я рассказал ей слово в слово историю, как я оказался на острове.

“Ну, тогда, — сказала она, — со мной все было точно так же”.

Она показала мне, куда нужно войти, — то самое место, где она пребывала. Я подошел к ней и спросил:

“Что с тобой произошло, что ты приставляла нож к шее ребенка?”

“Я должна его убить и приготовить из него блюдо для великана, который здесь живет, иначе весь мой мир исчезнет”.

В этот момент мы оба услышали шаги того великана.

“Что же мне делать? Что мне делать?” — в отчаянии закричала женщина. Я подошел к котлу — к счастью, он не был горячим, поэтому я забрался в него как раз в тот момент, когда вошло это чудовище.

“Ты сварила для меня этого младенца?” — проорал он.

“Он еще не готов”, — ответила она, и я закричал из котла:

“Мамочка, мамочка, я в кипящей воде”.

Тогда великан засмеялся:

“Хай, хо, хогарайч” — и подбросил дров в костер под котлом.

Тогда я понял, что точно ошпарюсь, если не выберусь. Но удача была ко мне благосклонна — великан заснул рядом с котлом. Я почувствовал, как жжется дно котла. Когда та женщина убедилась, что он спит, то тихо спросила меня через отверстие в крышке котла:

“Вы еще живы?”

Я ответил, что да, а затем поднял голову и увидел, что это отверстие в крышке было достаточно большим, чтобы в него легко прошла моя голова. Я стал выбираться наружу и вылез по пояс достаточно легко. Но вытащить бедра оказалось сложнее. В конце концов, содрав кожу с бедер, я вылез целиком. Я не знал, что следует делать дальше; она сказала мне, что нет оружия, которое могло бы убить этого злодея, кроме его собственного. Я стал осторожно вытаскивать из-под него копье. При каждом его вдохе мне казалось, будто я вот-вот окажусь у него в горле; а при выдохе меня отбрасывало далеко назад. Но, несмотря на все это, я в конце концов выхватил копье. Я ощутил себя так, как будто у меня в руках связка соломы, а я стою на сильном ветру. Я не мог с этим копьем никак управиться. На того великана было страшно смотреть — у него был только один глаз в середине лица; я чувствовал омерзение — было даже отвратительно хоть чем-то дотронуться до него, чтобы попытаться убить. Что есть силы я всадил копье ему в глаз. Он почувствовал это, дернул головой, и другой конец копья стукнулся о потолок пещеры. Копье проткнуло его голову, выйдя из затылка. Он остался лежать замертво там, где и был. Ты можешь быть уверен, о король, что та радость, которую я почувствовал, была неописуемой. Мы с той женщиной вышли наружу и провели всю ночь под открытым небом. Потом я пошел к берегу острова и нашел там ту лодку, на которой приплыл. Она нисколько не стала легче. Я перевез ту женщину и ее ребенка на большую землю, а потом я вернулся домой».

Мать короля Лохланна в это время разводила огонь и слушала рассказ Коналла о ребенке.

«Так это был ты?» — спросила она.

«Ну конечно, это был я», — сказал он.

«Ох! Ох! — сказала она. — Так это же я была той женщиной на острове, а король — это ребенок, чью жизнь ты тогда спас; и именно тебе следует воздать благодарность за его спасенную жизнь».

Тогда они все очень обрадовались. Король сказал:

«О Коналл, ты прошел через великие трудности. И теперь гнедой конь твой, а с ним и мешок, полный самых драгоценных предметов, которые только есть в моей сокровищнице».

В ту ночь они легли спать. Коналл проснулся и встал очень рано, но королева — еще раньше, чтобы все приготовить. Он взял гнедого коня и мешок, полный золота, серебра и драгоценных камней, а затем Коналл с тремя сыновьями покинул Лохланн и вернулся в Эрин, в царство радости. Он оставил золото и серебро у себя дома, а сам отвел коня к королю. С тех пор они стали добрыми друзьями и оставались ими до конца. Коналл вернулся к жене, и в их доме устроили пир, какого свет не видывал.

Глава 5. Пастух из Миддвэя

Источник. Предисловие к изданию «Врачевателей из Миддвэя»; книга медицинских рецептов, взятая из «Красной книги Хергеста»[32], изданной Уэльским обществом рукописей в 1861 году. В «Красной книге» сама легенда не приводится, она записана по устному преданию; эта запись воспроизведена по материалам господина У. Риза.

Поскольку это первая из валлийских сказок в настоящей книге, я считаю полезным дать читателю некоторые комментарии относительно тонкостей валлийского произношения, особенно в отношении таинственных «w» и «y» валлийской орфографии. Буквой «w» заменяется двойное «o» (как в слове fool), а буквой «y» — короткое «u» (как в слове but). Если вы будете следовать этим правилам, то достигнете максимально близкой имитации кимрской речи. Можно также добавить, что двойное «d» соответствует английскому «th», а двойное «l» — это что-то вроде «fl»; например, Шекспир называл своего валлийского солдата Fluellen (= Llewelyn). Таким образом, оригинальное словосочетание meddygon myddvai по-английски будет писаться как methugon muthvai.

Параллели. Другие версии легенды о Ван Пуле встречаются в журнале Cambro-Briton и в книге У. Сайкса «Британские гоблины» (British Goblins, 1880). Э. Сидни Хартленд рассмотрел эти версии и ряд других в цикле статей, опубликованных в первом выпуске журнала «Археологическое обозрение» (The Archæological Review). Суть его соображений теперь изложена в его книге «Наука о сказках» (Science of Fairy Tales).

Господин Хартленд приводит в ней экуменический набор параллелей с несколькими эпизодами, из которых складывается наша история: (1) похищение невесты девы-лебедя, (2) осознание девушки в качестве невесты, (3) табу на беспричинные удары, (4) обреченность и (5) исчезновение девы-лебедя с (6) ее возвращением к ее же потомкам в качестве духа-хранителя. В каждом случае господин Хартленд выделяет форму эпизода, которую он считает наиболее архаичной. Что касается варианта, представленного в данном сборнике, он приходит к выводу (если его интерпретация верна), что дева озера изначально воспринималась как местное божество.

Дитя находит платье из перьев. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из «Книги сказок Европы» Джозефа Джекобса, 1916 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Europa’s fairy book. New York; London: G. P. Putnam’s sons, 1916

Врачеватели из Миддвэя в действительности существовали на протяжении примерно шести столетий, пока их род в тех краях не прервался на Джоне Джонсе ориентировочно в 1743 году. Чтобы объяснить их умения и экстраординарные познания относительно целебных свойств различных трав, в народе им приписывали происхождение от сверхъестественной прародительницы, которая научила их своему ремеслу в месте, которое до сих пор называется Лощина Врачей (Pant-y-Meddygon). На самом деле такие медицинские познания не требовали столь «выдающегося» происхождения, как показал господин Хартленд в своей статье «О народной медицине Уэльса» (On Welsh Folk-Medicine), опубликованной в журнале «Валлиец» (Y Cymmrodor). С другой стороны, в старину были широко распространены сказки о деве-лебеде. Например, легенда «Земля к востоку от Луны и к западу от Солнца», приведенная Уильямом Моррисом в поэме «Земной рай» (The Earthly Paradise), взята в своей скандинавской версии. Параллели также прослеживаются у братьев Гримм, у Кёлера или у Блэйда, в «Индийских сказках» Стокса и у Джонса и Купфа в их «Венгерских народных сказках» (Magyar Folk-Tales). Остается лишь установить, не были ли эти версии заимствованы извне и впоследствии адаптированы как местные уэльские предания. В дальнейшем мы рассмотрим и другие примеры подобной локализации сюжетов, распространенных среди различных народов.

Высоко в Черных горах в Кармартеншире[33] находится озеро, известное как Лин-и-Ван-Вах. Однажды молодой пастух из Миддвэя пригнал ягнят на пастбище у самого берега этого озера. Пока они там щипали траву, он просто лежал и следил. Внезапно он увидел, как из темных вод озера выходят три девушки. Стряхивая блестящие капельки воды с волос, они вышли на берег и стали бродить среди ягнят его стада. Девушки были неземной красоты, и он сразу воспылал любовью к той, которая, как ему показалось, стояла ближе всех. Он протянул ей свой хлеб, и она, попробовав, пропела:

«Твой хлеб черств, и меня тебе будет нелегко заполучить».

Смеясь, она побежала к озеру и скрылась в нем. На следующий день он взял с собой хлеб, который был не до конца пропечен, и стал следить за озером, ожидая, что те девушки снова появятся. Когда же они вышли на берег и он предложил им свой хлеб, как и накануне, одна из девушек попробовала его и тоже пропела ему:

«Сырой твой хлеб, мне не хочется быть с тобой».

Затем и она тоже исчезла в волнах озера.

Тогда пастух из Миддвэя и на третий день попытался завлечь какую-либо из этих девушек. На этот раз он предложил им хлеб, испеченный как следует. Одна из девушек приняла его и пообещала, что станет его женой, если на следующий день он узнает ее среди сестер-близняшек. Когда же пришло время, пастух распознал возлюбленную по ремешку на ее сандалии. Она сказала, что будет ему хорошей женой — такой, какой может быть земная женщина, но только до тех пор, пока он не ударит ее без причины три раза. Он, конечно, решил, что никогда так не поступит. А она тем временем вызвала из озера трех коров, двух волов и быка; все это стало ее приданым, и она пошла с ним в дом как его невеста.

Они прожили счастливо несколько лет и родили троих детей. Но однажды, когда они собирались на крестины, она сообщила мужу, что путь предстоит неблизкий. Тогда он сказал ей привести лошадей.

«Я схожу за ними, — сказала она, — если ты принесешь мне мои перчатки, которые я оставила дома».

Когда он вернулся с перчатками, то обнаружил, что она так и не привела лошадей; тогда он легонько ударил ее по плечу перчатками и сказал:

«Давай, иди, иди».

«Это первый раз», — отметила про себя она.

В другой раз, когда они были на чьей-то свадьбе, озерная дева вдруг сильно разрыдалась посреди радости и веселья, которое царило среди гостей.

Муж похлопал ее по плечу и спросил:

«Почему же ты плачешь?»

«Потому что для них грядет беда; и беда настигнет и тебя, ибо это уже второй твой беспричинный удар, который ты мне нанес. Берегись: третий будет последним».

Озеро Лин-и-Ван-Вах, национальный парк «Брекон-Биконс», Уэльс.

SparkleSnaps / Shutterstock

Муж стал очень осторожен и следил за собой, чтобы более никогда случайно не ударить ее. Но однажды на похоронах она внезапно разразилась приступами смеха. Муж забыл обо всем и довольно грубо ткнул ее в плечо, сказав:

«Разве сейчас время для смеха?»

«Я смеюсь, — сказала она, — потому что тому, кто умер, уже не страшны никакие беды, а вот к тебе беда пришла. Ты причинил мне боль в последний раз; это конец нашего брака, прощай».

И с этими словами она встала и направилась к их дому.

Там она, оглядевшись вокруг, призвала к себе всех тех коров и быков, что привела с собой:

«Пестрая корова, в белых крапинках,

Пятнистая корова, в крупных крапинках,

Старая белая морда и серый Герингер,

И белый бык с королевского поморья,

Серый вол и черный теленок,

Все, все, идемте за мной домой».

Но черного теленка только что зарезали, и его туша висела на крюке. Услышав ее зов, он ожил, сорвался с крюка — живой и невредимый — и пошел за ней. За ней же пошли и волы, что прежде пахали землю, таща за собой плуг. Она побежала к озеру, и все животные устремились следом. А затем они вместе скрылись в темных водах.

И по сей день видно борозду, которую оставил за собой плуг, тащимый волами через горы — к озеру, спрятанному среди холмов. И потом она лишь однажды вышла из вод — когда ее сыновья стали взрослыми. Тогда наделила она их даром исцеления, благодаря чему их стали называть Меддигон Миддвэй — врачевателями из Миддвэя.

Глава 6. История Дейрдре

Источник. Журнал Celtic Magazine. Я несколько сократил рассказ: всех сыновей Фергуса представил верными ему, вместо того чтобы сохранять версию, где двое выступают предателями, а также опустил эпизод с домом дикарей, называемых в этом варианте чужаками. Оригинальный гэльский текст был приведен господином Кармайклом в журнале «Публикации Гэльского общества Инвернесса» (Transactions of the Inverness Gaelic Society) за 1887 год. Я также вставил «Плач» Дейрдре из «Лейнстерской книги» (Book of Leinster)[34].

Параллели. Это одна из «трех самых печальных историй Эрина»[35] (две другие, «Дети Лира» (Children of Lir) и «Дети Турина» (Children of Tureen), приведены в «Старых кельтских романах» доктора Джойса) и образец древних героических саг о побеге с возлюбленным, перечень которых приведен в «Лейнстерской книге». Эпизод с ребенком-изгоем часто встречается в народных сказках и героических легендах. Один из подобных сюжетов представлен в моем сборнике «Английских сказок» (№ XXXV), а профессор Кёлер приводит множество других примеров в своей работе, опубликованной в журнале «Архив славянской филологии» (Archiv für slavische Philologie).

Альфред Натт указывает на кельтские параллели этого сюжета, восходящие к X веку, в журнале The Folk-Lore. Характерной кельтской чертой здесь выступает то, как герой добивается благосклонности и руки героини, — см. сказку «Коннла и волшебная дева» в настоящем сборнике, а также другие примеры, приведенные А. Наттом в его примечаниях к ранее упоминавшейся книге «Сказки, собранные преподобным Д. Макиннесом». Деревья, растущие на могилах влюбленных, встречаются в английской балладе «Лорд Лоуэл» (Lord Lovel), а обсуждение этой темы было проведено в журнале «Мелюзина» (Mélusine, recueil de mythologie, littérature populaire, traditions et usages).

Комментарии. «История Дейрдре» — выдающийся пример стойкости устной традиции среди кельтов. Она сохранилась как минимум в пяти версиях (а если учитывать «Дартулу»[36] Макферсона, то и в шести), охватывающих период с XII по XIX век. Самая ранняя из них датируется около 1140 года и содержится в «Лейнстерской книге», текст издан в виде факсимиле при содействии Ирландской королевской академии. Затем следует версия XV века под названием «Смерть сыновей Уйснеха» (Death of the Sons of Uisnech), отредактированная и переведенная доктором Стоуксом для книги Эрнста Виндиша «Ирландские тексты со словарем» (Irische Texte mit Wörterbuch, 1880). Китинг в своей «Истории Ирландии» (The History of Ireland), написанной в XVII веке, привел еще одну версию этой легенды. Другая, восходящая к XVIII веку, была опубликована Гэльским обществом Дублина в их «Трактатах» за 1808 год. И наконец, нам стала доступна настоящая версия, записанная всего несколько лет назад, но во всех существенных деталях совпадающая с версией «Лейнстерской книги».

Все это говорит об уникальности этой легенды в истории устной передачи произведений народного творчества за пределами Ирландии. Подобные примеры встречаются и в других кельтских традициях — в частности, при изучении истории саги о Финне это становится особенно заметно. Теперь признано, что у Макферсона был или мог быть достаточный материал для его версии саги о Финне. Его «Дартула» — это изложение аналога приводимой нами тут истории. Задачу установления точного соотношения различных версий этой легенды я оставляю специалистам по кельтологии. Отмечу лишь, что даже в этом, казалось бы, весьма «прозаическом» столетии на Британских островах из уст рассказчиков из народной среды была почерпнута столь «героическая» история, как та, что повествует о Дейрдре. Она полна действия и романтики, рассказана с нежным чувством и заметным литературным мастерством. Ни одна другая страна в Европе, за исключением, пожалуй, России, не могла бы с такой романтичностью живописать повседневность простого народа. Несомненно, зафиксировать на бумаге любые подобные примеры народного творчества кельтов, пока не стало слишком поздно, является прямым долгом и святой обязанностью тех, кто оказывается в состоянии это сделать.

Когда-то в давние времена в Ирландии жил человек по имени Малкольм Харпер. Он был очень хорошим человеком и владел изрядным богатством. Но у них с женой не было детей. Однажды Малкольм услышал, что в их краях появился какой-то прорицатель, и пожелал, чтобы тот пришел к нему в дом. Сейчас уже никто не вспомнит, был ли тот приглашен или явился сам в дом Малкольма.

«Правда, что ты пророчествуешь?» — спросил его Малкольм.

«Да, иногда я могу увидеть, что случится в будущем. Тебе нужно мое прорицание?»

«Хм-м-м, я бы не отказался узнать, что меня ждет, — если ты, конечно, сможешь и захочешь это рассказать».

«Хорошо, я постараюсь. Какого рода пророчество тебе нужно?»

«Ну, я хотел бы услышать твое предсказание о моей судьбе, о том, что со мной случится, — если, конечно, ты сможешь это увидеть».

«Хорошо, я сейчас уйду по своим делам, а когда вернусь, то расскажу тебе обо всем, что увидел».

И прорицатель вышел из дома Малкольма, но вскоре вернулся.

«Итак, — сказал прорицатель, — благодаря своему дару я увидел, что из-за твоей дочери прольется много крови, будет самое большое кровопролитие, которое когда-либо случалось в Эрине с момента появления нашего народа. И три самых знаменитых героя, которые когда-либо были рождены, из-за нее потеряют свои головы».

Через некоторое время у Малкольма родилась дочь. Помня это пророчество, он тогда не позволил ни одному живому существу зайти в свой дом — только няне-кормилице. И он спросил эту женщину:

«Сможешь ли ты воспитать ребенка так, что она все время будет в надежном укрытии, далеко от посторонних глаз, чтобы никто не увидел ее и ничье ухо не услышало бы ни слова о ней?»

Эта женщина сказала, что она так и поступит. Тогда Малкольм призвал к себе троих мужчин и привел их к большой горе, далекой и труднодосягаемой. Об этом не узнал больше никто. Он велел насыпать там круглый зеленый холмик, чтобы тот укрыл яму-пещеру, вырытую посередине. В ней они построили хижину — такую, где могли бы жить двое. И все было сделано.

Дейрдре. Иллюстрация Кэтрин Кэмерон из книги «Кельтские сказки» Луи Чисхолма, 1910 г.

Chisholm, Louey; Cameron, Katharine. Celtic Tales. London: T. C. & E. C. Jack; New York: E. P. Dutton & Co, 1910 / The Library of Congress

Дейрдре и ее приемная мать жили в той хижине посреди холмов. Ни один живой человек о них ничего не знал и не подозревал об их существовании. И ничего особенного с ними не происходило до тех пор, пока Дейрдре не исполнилось шестнадцать лет. Она выросла прямой и стройной, как хрупкая тростинка, и стала миловидной девушкой — с прекрасными формами и кротким нравом, каких не было между землей и небом во всей Ирландии. И кто бы ни взглянул на нее, ее лицо вспыхивало огненно-красным.

Воспитывавшая Дейрдре женщина передала ей все свои знания, обучила ее всем навыкам, которыми сама обладала. Не было ни травинки, растущей из корня, ни птицы, поющей в лесу, ни звезды, сияющей с небес, названия которых Дейрдре бы не знала. Но было одно исключение: кормилица не хотела, чтобы девушка хоть как-то общалась, чтобы даже мимоходом заговорила хоть с одним человеком из остального мира. Однако в одну мрачную зимнюю ночь, когда небо было затянуто черными, хмурыми тучами, по тем холмам устало бродил какой-то охотник. Случилось так, что, преследуя дичь, он заблудился и потерял из виду своих товарищей. И вот в какой-то момент его одолела ужасная сонливость и он прилег у края прекрасного зеленого холмика, в котором как раз жила Дейрдре. И уснул. Охотник сильно ослабел от голода и блужданий, его чувства от холода притупились. И приснился ему тревожный сон, в котором он наслаждался теплом волшебного броха[37], внутри которого феи играли прекрасную музыку. Во сне охотник вскрикнул:

«Есть ли кто-нибудь в брохе? Впустите меня, ради всего святого».

Дейрдре услышала этот призыв и спросила у своей приемной матери:

«О, что это за крик?»

«Да ничего особенного, Дейрдре, успокойся. Это просто птицы в воздухе, сбившиеся с пути, ищут друг друга. Пусть они пролетят мимо к лесной полянке. Здесь нет для них ни укрытия, ни дома».

«О матушка, но ведь птица попросила войти внутрь ради бога всех стихий, а ты сама все время говоришь мне, что мы должны делать все, о чем просят его именем. Если вы не позволите птице, которая цепенеет от холода и умирает от голода, войти и согреться, то чего тогда стоят все ваши увещевания и ваша вера. Но поскольку я доверяю тому, чему вы меня учите, и вашей вере, в которой вы меня воспитали, я сама впущу ту птицу».

И Дейрдре встала, отодвинула дверной засов и впустила того охотника внутрь. Она поставила стул, на который вошедший человек мог бы сесть, а на стол — еду и воду.

«О, во имя этой жизни и одеяния святых, ты, человек, который пришел сюда, держи язык за зубами! — обратилась к нему старуха. — Не такое уж для тебя великое дело — держать рот на замке и не распускать язык, когда тебе дают убежище и очаг в мрачную зимнюю ночь».

«Что ж, — сказал охотник, — хорошо, я буду держать рот на замке, а язык мой будет нем, раз я пришел в ваш дом и пользуюсь вашим гостеприимством; но клянусь руками моего отца, деда и моими собственными руками, если бы кто-нибудь из важных людей мира увидел это прекрасное создание, которое ты здесь спрятала, то никто бы не оставил ее надолго тут с тобой».

«О каких людях ты говоришь?» — спросила Дейрдре.

«Я скажу тебе, юная красавица, — ответил охотник. — Это Найси, сын Уснеха, а также Аллен и Арден, его два брата».

«И что это за люди, как они выглядят?» — спросила Дейрдре.

«Их волосы черны, как перо ворона, их кожа белизной подобна качающемуся на волнах лебедю, а щеки — цвета крови пятнистого красного теленка, они могут бежать и прыгать, как лосось в бурном потоке или олень на серых горных склонах. А Найси на голову выше остальных людей в Эрине».

«Кем бы они там ни были, — сказала кормилица-няня, — лучше убирайся-ка ты отсюда и иди своей дорогой. О повелитель света и солнца! Воистину я не испытываю к тебе добрых чувств, и мне жаль ту, что впустила тебя в наш дом!»

И охотник ушел. Но направился прямо во дворец Конхобара. Слугам короля он велел передать, что желал бы с ним говорить, если король сочтет возможным снизойти. Тот внял его просьбе и вышел к нему.

Дейрдре и кормилица. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

«Что ты хочешь мне сказать?» — спросил король охотника.

«Я только хочу сказать тебе, о мой король, — сказал охотник, — что видел самое прекрасное создание, когда-либо рожденное в Эрине. И я пришел рассказать тебе об этом».

«И кто же эта красавица? И где ее можно увидеть? И как получилось, что ее никто не видел, пока ты с ней не встретился? Если, конечно, ты ее в самом деле видел?»

«Клянусь, я ее видел, — сказал охотник. — Но ее видел только я — ни один другой человек не найдет ее сам, если я не открою путь к тому месту, где она живет».

«Хорошо, и ты укажешь мне то место, где она живет? И будет тебе хорошая награда за это, такая же хорошая, как и награда за эту твою весть о ней», — сказал король.

«Я покажу тебе путь к ней, о король, хотя, скорее всего, они будут этому не рады», — сказал охотник.

И тогда Конхобар, король Улада, послал за своими ближайшими родственниками, а когда они к нему пришли, рассказал о своем намерении. Хотя птицы запели среди скалистых пещер и в рощах, когда солнце еще не встало, а на каждом кустике, цветке и стебельке висели тяжелые капли росы, еще раньше проснулся Конхобар, король Улада, и в прекрасной предрассветной тишине свежего и нежного майского утра двинулся в путь со своим маленьким отрядом ближайших друзей, чтобы забрать Дейрдре из глубин зеленого холма, где она жила. С ним было много юношей, шаг которых был поначалу — когда они отправлялись в дальнюю дорогу — легок и пружинист. Но, добравшись до хижины, они еле-еле волочили ноги, их шаги были слабыми и неуверенными — столь долгим был их путь и столь неровной была их дорога.

«Вон там, внизу, на дне лощины, находится хижина, где живет та женщина, но я не пойду далее — не хочу попасться на глаза старухе», — сказал охотник.

Конхобар со своими приближенным спустился к зеленому холмику, где жила Дейрдре, и постучал в дверь хижины. Няня ответила:

«Никто не заставит меня открыть двери моей хижины сегодня ночью, разве что сам король со своей армией. Я была бы вам благодарна, если бы вы сказали, кто это стучит в дверь моего дома».

«Это я, Конхобар, король Улада».

Когда же бедная женщина услышала, кто стоит у двери, она поспешно подняла засов и впустила короля и всех из его свиты, кто смог войти внутрь.

Когда король увидел перед собой юную девушку, ради которой затеял этот поход, он понял, что никогда не видел — ни днем, ни ночью — создания столь прекрасного, как Дейрдре. Он воспылал к ней таким страстным чувством, на которое только было способно его сердце. Сопровождавшие его герои подняли Дейрдре на свои высокие плечи, и ее — вместе с ее приемной матерью — доставили ко двору Конхобара, короля Улада.

Пылая любовью, Конхобар захотел жениться на Дейрдре немедленно, даже не спрашивая, хочет ли она выходить за него замуж. Но она сказала ему:

«Я буду тебе обязана, если мы отложим это на один год и один день».

Тогда он ответил:

«Я дам тебе эту отсрочку, как бы тяжело ни было, но только если ты дашь мне свое твердое обещание, что выйдешь за меня замуж в конце года».

И она дала это обещание. Конхобар приставил к ней женщину-учительницу и веселых, но скромных прекрасных девушек, которые ложились спать и вставали по утрам вместе с ней; они играли и говорили с ней. Дейрдре овладела искусством девичьих и супружеских обязанностей. А Конхобар думал, что никогда не видел создания, которое могло бы нравиться ему больше. Однажды Дейрдре и ее спутницы были на холме за домом, наслаждались прекрасными видами и грелись в лучах ласкового солнца. И они увидели, как к ним приближаются три молодых человека. Дейрдре смотрела на них и удивлялась. Когда же они подошли к девушкам совсем близко, Дейрдре вспомнила слова охотника и решила, что это три сына Уснеха. И что один из них — это и есть Найси, так как он был выше всех мужчин Эрина. Три брата прошли мимо, не обратив на сидящих на холме девушек никакого внимания, даже не взглянув на них. И в тот момент любовь к Найси поразила сердце Дейрдре, да так, что она не смогла сдержаться и последовала за ним. Она собралась с духом и, оставив у холма служанок, пошла за теми мужчинами, которые так надменно прошли мимо. Аллен и Арден уже слышали об избраннице Конхобара, короля Улада, и подумали: стоит Найси, их брату, увидеть ее, он тут же пожелает взять ее себе, ведь она еще не стала женой короля. Когда они заметили женщину, идущую им навстречу, то сказали друг другу, что надо спешить: путь еще далек, а сумерки уже надвигаются. И они ускорили шаг. Поняв это, Дейрдре закричала:

«Найси, сын Уснеха, разве ты покинешь меня?»

«Что это за крик — резкий и душераздирающий, но в то же время самый мелодичный, что когда-либо слышало мое ухо, и самый пронзительный, что когда-либо поражал мое сердце? Ни один зов прежде не звучал так…»

«Это не что иное, как клекот лебедей Конхобара», — ответили его братья.

«Нет! Это был отчаянный вопль женщины», — сказал Найси и поклялся, что не ступит более ни шагу, пока не увидит, от кого исходит крик. И Найси повернул назад. Он увидел Дейрдре. Она поцеловала Найси три раза, а потом поцеловала и его братьев. Лицо Дейрдре, смущенное и растерянное, вспыхнуло, как пламя, и его цвет менялся так же быстро, как колышутся листья осины на берегу стремительной реки. Найси почувствовал, что никогда не видел более прекрасного существа, и воспылал к Дейрдре такой сильной любовью, какой никогда не ощущал ни к кому в своей жизни.

Найси посадил Дейрдре на свои широкие плечи и крикнул своим братьям, чтобы те поторапливались и не отставали. Найси подумал, что не годится оставаться в Эрине лишь из-за того, что Конхобар, король Улада, сын его дяди, станет его преследовать из-за женщины, которая ему даже не жена; и он повернул обратно в Альбу, то есть в Шотландию. И он пришел на берег Лох-Несса и поселился там. Он мог ловить в потоке лосося, находясь прямо в своих дверях, и стрелять в лесного оленя из своего окна. Найси, Дейрдре, Аллен и Арден жили в башне, и все были счастливы.

Между тем пришло время, когда, согласно договору, Дейрдре должна была выйти замуж за Конхобара, короля Улада. И он решил овладеть Дейрдре силой, независимо от того, стала ли она к этому моменту женой Найси или нет. Конхобар решил устроить большой званый пир. Он разослал весть об этом по всей стране, всем своим родственникам и приближенным, приглашая их прийти на праздник. Конхобар знал, что Найси не явится на пир, несмотря на приглашение. И у него в голове возник план: сначала он послал своих слуг за братом своего отца, Фергусом, сыном Ройта, а потом отправил его к Найси. Конхобар сказал Фергусу:

«Сообщи Найси, сыну Уснеха, что я устраиваю большой и веселый пир для всех моих друзей и родственников по всему широкому Эрину и что не будет мне покоя днем и ночью, если он, Аллен и Арден не будут на этом пире».

Фергус, сын Ройта, и его три сына отправились в путь и в конце концов пришли к башне у озера Лох-Несс, где жил Найси. Сыновья Уснеха сердечно и любезно встретили Фергуса и его трех сыновей и стали расспрашивать его о новостях из Эрина.

«Лучшая новость, которую я вам принес, — сказал этот дерзкий герой, — состоит в том, что Конхобар, король Улада, устраивает большой роскошный пир для своих друзей и родственников со всего Эрина. Он поклялся землей под собой, высоким небом над собой и клонящимся к западу солнцем, что не будет у него ни покоя днем, ни сна ночью, если сыновья Уснеха, сыновья брата его отца, не вернутся на родную землю и не примут участие в том пире. И он отправил нас к вам с посольством, чтобы пригласить вас всех на этот пир».

«Мы отправимся туда с тобой», — ответил Найси.

«Мы пойдем с тобой», — сказали также и его братья.

Но Дейрдре страшилась короля и не хотела идти с Фергусом. Она всеми силами пыталась отговорить Найси от путешествия в Эрин с ним. Она сказала:

Друид. Гравюра неизвестного художника. Нидерланды, 1712–1714 гг.

The Rijksmuseum

«У меня было видение, Найси; истолкуй мне, что оно означает». И запела:

О Найси, сын Уснеха, услышь,

Что явилось мне во сне.

Прилетели три белых голубя с юга,

Пролетев над морем,

И в клювах у них были капли меда

Из улья медоносной пчелы.

О Найси, сын Уснеха, услышь,

Что явилось мне во сне.

Я увидела трех серых ястребов с юга,

Пролетевших над морем,

И красные капли, которые они несли в клювах,

Были мне дороже жизни.

И ответил Найси:

Это не что иное, как страхи женского сердца

И ночной кошмарный сон, Дейрдре.

Будет для нас несчастливым тот день,

Когда до нас дошло приглашение Конхобара на его пир,

Если мы не пойдем туда, о Дейрдре.

«Вы отправитесь на пир, — сказал Фергус, — и, если Конхобар будет добр с вами, проявите и вы доброту к нему; а если он обратит на вас гнев, ответьте и вы ему гневом, а я и мои три сына будем с вами».

«Мы будем с вами», — отозвался Дэринг Дроп.

«Мы будем с вами», — повторил Харди Холли.

«Мы будем с вами», — сказал Фиаллан Светлый.

«У меня три сына-героя. В любой беде или опасности, которые могут с вами приключиться, они будут с вами, а с ними буду и я сам».

И Фергус, сын Ройта, дал обет и поклялся на своем оружии: в любой беде или опасности, которая может встретиться на пути сыновей Уснеха, он и его три сына не оставят головы на плечах любого, кто попытается причинить братьям зло, — неважно, какими хорошими будут мечи или шлемы, копья или щиты, клинки или кольчуги врагов.

Найси переносит Дейрдре через море. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

Дейрдре не хотела покидать Альбу, но она послушно пошла с Найси. Она все время плакала, ее слезы текли рекой, и она пела:

Дорога мне земля и здесь и там,

Альба, полная лесов и озер;

Горько сердцу моему покидать тебя,

Но я ухожу, следуя за Найси.

И Фергус увел с собой сыновей Уснеха, несмотря на все тяжкие предчувствия Дейрдре. Они спустили на воду рыбачью лодку, подняли на ней парус и на следующее утро прибыли к белым берегам Эрина. Как только сыновья Уснеха сошли на берег Эрина, Фергус отправил весть Конхобару, королю Улада, что те, кого он так желал видеть на своем пиру, прибыли. И теперь пришло время встретить их с честью и проявить обещанную доброту.

«Так-так, — сказал Конхобар, — не ожидал я, что сыновья Уснеха придут к нам, хотя я и послал за ними. Поэтому я не готов принять их прямо сейчас. Там, внизу, есть дом, который предназначен для чужеземцев. Пусть они сегодня спустятся к нему, а я буду готов принять их завтра».

Но он, сидя во дворце наверху, очень долго не получал никаких известий о происходящем в доме для чужеземцев.

«Пойди ты, Гелбан Шумный, сын короля Лохланна, спустись и принеси мне весть о том, сохранила ли Дейрдре прежнюю стать и цвет лица. Если это так, то она станет моей: я заберу ее мечом; а если нет, пусть Найси, сын Уснеха, оставит ее себе», — сказал Конхобар.

Гелбан, жизнерадостный и обаятельный сын короля Лохланна, спустился к дому чужестранцев, где остановились сыновья Уснеха и Дейрдре. Он заглянул в щелку в дверном полотне. Дрейдре обычно заливалась багровым румянцем, когда кто-нибудь на нее смотрел. Найси взглянул на нее и понял, что кто-то действительно глядит на нее, находясь по ту сторону двери. Он схватил одну из игральных костей, которые лежали перед ним на столе, швырнул ее в ту щель в двери и тем самым выбил глаз Гелбану Шумному — жизнерадостному и обаятельному. Гелбан вернулся во дворец короля Конхобара.

«Ты был жизнерадостным и обаятельным, уходя отсюда, но теперь, вернувшись, ты уныл и непригляден. Что случилось с тобой, Гелбан? И видел ли ты ее, и тот ли у Дейрдре цвет лица, и та ли стать, что прежде?» — спросил Конхобар.

«Да, я действительно видел Дейрдре. Но лишь я глянул на нее сквозь щель в двери, как Найси, сын Уснеха, схватил первую попавшуюся кость и метнул ее в меня — так метко, что вышиб мне глаз. Но скажу честно, хотя он и выбил мне глаз, я бы смотрел и смотрел на нее вторым, целым глазом, если бы мне не надо было спешить к тебе с этой вестью», — ответил Гелбан.

«О да, — воскликнул Конхобар и приказал: — Пусть триста самых храбрых героев отправятся в жилище чужеземцев и приведут ко мне Дейрдре, а остальных убьют».

«К нам идут плохие люди», — почувствовав неладное, сказала Дейрдре.

«Да, но я сам выйду из дому и остановлю их», — ответил Найси.

«Пойдешь не ты, а мы, — сказали Дэринг Дроп, Харди Холли и Фиаллан Светлый. — Ведь это нам отец доверил вашу защиту от бед и опасностей, когда сам отправлялся домой».

И вышли вперед храбрые юноши — благородные, отважные и статные, с прекрасными каштановыми кудрями. Они несли свое грозное оружие, готовые к жестокой битве, облаченные в сверкающие латы, отполированные до блеска. На их доспехах были изображены звери и птицы: драконы и львы, тигры и бурые орлы, стремительные ястребы и ядовитые аспиды. Те молодые герои положили три трети посланного Конхобаром отряда.

Конхобар в гневе закричал:

«Кто там, на поле боя, убивает моих людей?»

«Мы, трое сыновей Фергуса, сына Ройта».

«Хорошо, — сказал король, — я помилую вашего деда, вашего отца и вас самих, всех троих, если вы сейчас перейдете на мою сторону».

«Нет, Конхобар, мы не примем это твое предложение и даже не поблагодарим тебя за него. Мы предпочтем вернуться домой к нашему отцу и рассказать о наших подвигах, чем принять что-либо от тебя с такими условиями. Найси, сын Уснеха, и Аллен с Арденом — столь же близкие нам родственники, как и тебе, а ты так стремишься пролить их кровь! А значит, ты хотел бы пролить и нашу кровь, Конхобар».

С такими словами эти благородные, мужественные и прекрасные юноши с каштановыми локонами вернулись в дом.

«Сейчас же, — сказали они, — мы отправимся домой, чтобы сообщить нашему отцу, что вам больше ничто не угрожает и рука короля вас не достанет».

И юноши отправились к дому отца, чтобы уверить его: сыновья Уснеха в безопасности. Это произошло, когда день стал сменять ночь, в утренние сумерки. Найси сказал, что они должны покинуть этот дом и вернуться в Альбу.

Найси и Дейрдре, Аллен и Арден отправились обратно в Альбу. После этого королю донесли, что воины, которых он посылал в погоню, исчезли без следа. Тогда король призвал к себе друида Дуанана Гаха — лучшего мага среди своих подданных — и сказал ему:

«Много богатств я потратил на тебя, друид Дуанан Гах, чтобы ты выучился и познал тайны магии. И поплатишься ты, если эти люди вот так уйдут от меня сегодня, не проявив ни уважения, ни страха, а у меня не будет ни силы их остановить, ни времени их догнать».

«Хорошо, я остановлю их, — сказал маг, — и буду держать, пока не вернется отряд, который ты послал в погоню».

И по воле мага перед сыновьями Уснеха вырос лес, через который не смог бы пройти ни один человек. Но сыновья Уснеха легко прошли сквозь этот лес без остановок и заминок, а Дейрдре держалась за руку Найси.

«Какой смысл от твоего леса? — сказал Конхобар. — Они уходят, не замедляя шага, не останавливаясь, не проявив ни уважения, ни страха, а у меня нет ни силы их остановить, ни времени их догнать».

«Хорошо, я попробую кое-что другое», — сказал друид. И по его воле перед ними вместо зеленой равнины возникло серое море. Три героя сняли с себя одежды, завязали их и положили себе на головы, а Найси посадил Дейрдре себе на левое плечо.

И стало море для них как земля,

И бурый серый океан — таким же,

Как равнинные зеленые луга.

«Хорошо было задумано, о Дуанан, но это не заставит этих героев остановиться и вернуться, — сказал Конхобар, — они ушли, не проявив ни уважения, ни страха, а у меня нет ни силы их остановить, ни времени их догнать».

«Тогда мы попробуем кое-что еще, раз уж море не остановило их», — сказал друид. Он заморозил серое море, превратив его в твердые скалы с острыми, как лезвие меча, выступами с одного края, и с ядовитыми, как у гадюки, шипами с другого. Тогда Арден не выдержал и закричал, что он устал и готов сдаться.

«Иди ко мне, Арден, и садись на мое правое плечо», — сказал Найси. Арден подошел и сел на плечо Найси. Но Арден не смог более выдерживать тяготы пути и умер; но, несмотря на это, Найси не оставил его тело. А потом и Аллен закричал, что слабеет и почти умирает. Когда Найси услышал его зов, то издал пронзительный крик и сказал Аллену схватиться за него — тогда он сможет вынести их всех на землю. Аллен тоже продержался недолго, его хватка ослабла — смерть настигла и его. Найси огляделся вокруг, и, когда увидел двух любимых братьев мертвыми, ему стало все равно, жив он сам или мертв. Он издал горестный вздох, и его сердце разорвалось.

Жестокая смерть детей Уснеха. Гравюра Алтеи Джайлз, 1897 г.

Wikimedia Commons

«Их больше нет, — сказал друид Дуанан Гах королю, — я сделал то, чего ты и хотел. Сыновья Уснеха мертвы, и они больше не доставят тебе неприятностей, а твоя жена жива и здорова, и она будет с тобой».

«Благословен будешь ты за это, и пусть добро придет ко мне, Дуанан. Я не считаю, что зря потратил все, что вложил в твое обучение и наставление. Теперь пусть тот лед растает, а море высохнет. И скажи, смогу ли я лицезреть Дейрдре», — сказал Конхобар. Друид Дуанан Гах сделал, как было велено, и король увидел, что три сына Уснеха лежат рядом бездыханные, мертвые, бок о бок на лугу, на зеленой равнине, а Дейрдре рыдает, склонившись над ними.

И горестно стенала Дейрдре:

«Прекрасный, любимый, мой цветок красоты; возлюбленный, честный и сильный; возлюбленный, благородный и скромный воитель. Прекрасный, голубоглазый, горячо любимый своей женой; милы были мне места свиданий с тобой и твой ясный голос, доносившийся сквозь леса Ирландии. Отныне я не смогу ни есть, ни улыбаться. Но, мое сердце, не разрывайся сегодня: я и так скоро лягу в могилу. Сильны волны печали, но сильнее сама печаль, Конхобар».

Вокруг тел героев собрались люди и спросили Конхобара, что делать с этими телами. Он приказал вырыть яму и положить в нее трех братьев рядом друг с другом.

Дейрдре сидела на краю могилы, постоянно прося вырыть яму широкую и свободную. Когда тела братьев опустили в могилу, Дейрдре сказала:

Приди сюда, Найси, любовь моя,

Пусть Арден ляжет рядом с Алленом;

Если бы у мертвых были чувства,

Ты бы приготовил место и для Дейрдре.

Могильщики сделали все так, как она им сказала. И тогда она прыгнула в могилу, легла рядом с Найси и умерла подле него. Тогда король приказал поднять тело из могилы и похоронить его на другой стороне узкой протоки. Все было сделано, как приказал король, и яму засыпали. После того на могиле Дейрдре взошла ель, а на могиле Найси — другая. Со временем они выросли, потянулись друг к другу и сплелись над водой в единый узел. Король велел срубить деревца. Но ели вновь поднялись из земли и снова переплелись. Тогда он вновь приказал их срубить. И лишь на третий раз, по настоянию своей жены — той, что стала королевой, — он прекратил это злое дело и оставил мертвых в покое.

Глава 7. Мунахар и Манахар

Источник. Я соединил ирландскую версию, изложенную доктором Хайдом в его «Сборнике рассказов» (Leabhar Sgeulaigheachta, 1889), переведенную им из книги господина Йейтса «Ирландские народные легенды и сказки» (Irish Folk and Fairy Tales), с шотландской версией Кэмпбелла, представленной как на гэльском, так и на английском языках.

Параллели. Две английские версии этой сказки даны в моих «Английских сказках» (Eng. Fairy Tales): «Старушка и свинья» (The Old Woman and her Pig) и «Дружба кошки и мышки» (The Cat and the Mouse). Также см. примечания относительно других вариантов этой истории, распространенных на Британских островах. М. Коскен в примечаниях к его книге «Народные сказки Лотарингии» (Contes de Lorraine) обратил внимание на поразительное количество аналогов этой истории по всей Европе и на Востоке (см. также Крейн «Итальянские народные сказки» (Italian Popular Tales)).

Одно из самых ранних использований «ритмичного текста»[38] содержится в «Дон Кихоте»: «И подобно тому, как говорит пословица: собака к кошке, кошка к крысе, крыса к веревке, так теперь погонщик кинулся на Санчо, Санчо на Мариторну, Мариторна на Санчо, хозяин на Мариторну»[39]. Бенгальские женщины и по сей день используют его в конце каждой декламируемой или народной сказки (см. Л. Б. Дэй «Народные сказки Бенгалии» (Folk-Tales of Bengal)).

Комментарии. Происхождение этого любопытного приема стало предметом двух остроумных предположений, оба из которых возводят его к древним религиозным ритуалам.

1. Похожие формы встречаются в халдейском языке в завершающих разделах еврейской Аггады[40] или домашнего ритуального пасхального чтения. Однако было доказано, что ничего подобного не содержится в ранних рукописях или изданиях: эти строки были добавлены лишь позднее — для того, чтобы развлечь детей по окончании службы, и представляют собой не что иное, как перевод или переработку современного немецкого образца «ритмического текста».

2. М. Бассе в сборнике «Обзор народных традиций» (Revue des Traditions populaires) за 1890 год предположил, что это отголосок древнегреческого обычая Буфонии[41], когда жрец провозглашал, что не он убил священное животное, а топор, топор в свою очередь перекладывал вину на рукоятку, рукоятка — на дерево и так далее по цепочке, отводя ответственность все дальше и дальше. Эту гипотезу можно считать остроумной, но она не дает никакого убедительного объяснения тому, как подобный литературный прием оказался столь широко распространен в странах, которые не имели исторических связей с классическим наследием Древней Греции.

Когда-то давным-давно жили-были Мунахар и Манахар. Было это так давно, что, если бы они были живы сейчас, тогда в те времена их и вовсе не было бы на свете. Они ходили вместе собирать малину, и каждый раз все, сколько бы ни собрал Мунахар, Манахар съедал. Однажды Мунахар решил, что ему нужно найти розгу, чтобы хорошенько взгреть Манахара. И вот он подошел к хворостине.

«Какие сегодня новости?» — спросила ветка.

«У меня только одна новость. Я иду искать прут, чтобы сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Не будет тебе никакого прута, — сказала ветка, — пока не достанешь топор, чтобы меня срубить».

Тогда он пошел к топору.

«Какие сегодня новости?» — спросил топор.

«У меня только одна новость. Я иду искать топор, чтобы этим топором срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел мою малину до единой ягодки».

«Ты не получишь меня, — сказал топор, — пока не достанешь точильный камень, чтобы заточить меня».

Мунахар пошел к точилу.

«Какие сегодня новости?» — спросило точило.

«У меня только одна новость. Я иду искать точильный камень, чтобы заточить топор, срубить прут, сделать розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Ты не получишь меня, — сказало точило, — пока не принесешь воды, чтобы смочить меня».

Тогда Мунахар направился к воде.

«Какие сегодня новости?» — поприветствовала его река.

«У меня только одна новость. Я иду за водой, чтобы смочить точило, заточить им топор, срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Ты не получишь воду, — сказала река, — пока не поймаешь оленя, чтобы переплыть меня».

Мунахар пошел к оленю.

«Какие сегодня новости?» — поприветствовал его олень.

«У меня только одна новость. Я хочу поймать оленя, чтобы я мог переплыть реку, смочить ее водой точило, заточить им топор, срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Ты не поймаешь меня, — сказал олень, — пока не добудешь гончую, которая сможет меня догнать».

Мунахар пошел к гончей.

«Какие сегодня новости?» — спросила гончая.

«У меня только одна новость. Я иду за гончей, которая поймает оленя, чтобы я мог переплыть реку, смочить ее водой точило, заточить им топор, срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Я не дамся тебе, — сказала гончая, — пока ты не принесешь немного масла, чтобы меня умаслить».

Мунахар пошел к маслу.

«Какие сегодня новости?» — спросило масло.

«У меня только одна новость. Я иду искать маслице, чтобы умаслить им гончую, которая поймает оленя, чтобы я мог переплыть реку, смочить ее водой точило, заточить им топор, срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Ты не получишь меня, — сказало масло, — пока не достанешь кошку, которая сможет меня наскрести».

Тогда Мунахар пошел к кошке.

«Какие сегодня новости?» — спросила кошка.

«У меня только одна новость. Я иду к кошке, которая наскребет маслица, чтобы умаслить им гончую, которая поймает оленя, чтобы я мог переплыть реку, смочить ее водой точило, заточить им топор, срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Ты не получишь меня, — сказала кошка, — пока не принесешь молочка, чтобы мне напиться».

И пошел Мунахар к корове.

«Какие сегодня новости?» — сказала корова.

«У меня только одна новость. Я иду искать корову, чтобы она дала мне молока, я дам его кошке, которая наскребет маслица, чтобы умаслить им гончую, которая поймает оленя, чтобы я мог переплыть реку, смочить ее водой точило, заточить им топор, срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Ты не получишь от меня молока, — ответила корова, — пока не принесешь мне охапку соломы из вон той молотильни».

Мунахар пошел к молотильщикам.

«Какие сегодня новости?» — приветствовали его молотильщики.

«У меня только одна новость. Я иду за вашей соломой, чтобы дать ее корове, чтобы она дала мне молока, я дам его кошке, которая наскребет маслица, чтобы умаслить им гончую, которая поймает оленя, чтобы я мог переплыть реку, смочить ее водой точило, заточить им топор, срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Ты не получишь от нас ни клочка соломы, — сказали молотильщики, — пока не принесешь нам от мельника муку для приготовления пирога».

Мунахар пришел к мельнику.

«Какие сегодня новости?» — сказал мельник.

«У меня только одна новость. Я иду за мукой, которую я обменяю у молотильщиков на охапку соломы, чтобы дать ее корове, чтобы она дала мне молока, я дам его кошке, которая наскребет маслица, чтобы умаслить им гончую, которая поймает оленя, чтобы я мог переплыть реку, смочить ее водой точило, заточить им топор, срубить прут, сделать из него розгу и проучить Манахара, который съел всю мою малину до единой ягодки».

«Ты не получишь от меня ни горсти муки, — сказал мельник, — пока не принесешь мне полное сито воды из вон той реки».

И тогда Мунахар взял сито в руки и направился к реке. Но стоило ему набрать в него воды, как она тут же вытекала, едва он поднимал сито. Так бы он и черпал воду до конца времен, ведь наполнить решето ему все равно бы не удалось. Но тут пролетела над его головой ворона и прокаркала:

«Замазать! Замазать!»

«О, да благословит тебя Бог, — сказал тогда Мунахар, — это я получил дельный совет».

И он взял ком красной глины и прибрежного ила, растер их в ладонях и размазал по дну сита. И были замазаны все дырочки, и вода больше не утекала.

Он принес воду мельнику, и мельник дал ему муки для пирога. Муку он отнес молотильщикам, и те дали ему охапку соломы. Солому он отдал корове, и корова дала ему молока. Молоко он отнес кошке, и кошка наскребла масла. Маслом он умаслил гончую, и гончая поймала оленя. Олень переплыл реку, и вода смочила точило. Точило заострило топор. Топор срезал прут. Из прута вышла розга. И когда Мунахар уже был готов устроить Манахару хорошую взбучку, он обнаружил, что Манахара и след простыл.

Глава 8. В поисках Олвен

Источник. «Мабиноги Килуха и Олвен» в переводе леди Гест, с сокращениями.

Параллели. Профессор Рис в своих Хиббертовских лекциях (Hibbert Lectures) указывает, что сказка, приведенная в данном сборнике, перекликается с рассказом о сватовстве Кухулина к Эмер. Перевод этой истории, выполненный профессором К. Мейером, был опубликован в первом томе журнала «Археологическое обозрение». Со своей стороны я не вижу между ними схожести. С другой стороны, в своей «Легенде об Артуре» (Arthurian Legend) он справедливо сравнивает задачи, поставленные отцом Олвен, Исбаддаденом, с теми, что были поставлены перед Ясоном. Эти испытания действительно относятся к известному типу пари, в котором выигрышем становилась невеста.

Эпизод с тремя животными — старым, постарше и самым древним — демонстрирует поразительное сходство с «Джатакой о куропатке»[42], в которой куропатка, обезьяна и слон спорят о том, кто из них является самым древним. В результате выясняется, что семя, из которого выросло огромное баньяновое дерево, под которым они все жили, оказалось в земле с пометом куропатки. Слон помнил это дерево, когда оно было всего лишь небольшим кустиком, а обезьяна утверждала, что в детстве, сидя на земле, могла дотянуться до самых верхних его побегов. Эта, можно сказать, басня попала в Англию в конце XII века как шестьдесят девятая история — «Волк, Лиса и Голубь» — из рифмованного прозаического сборника «Лисьи басни» (Mishle Shu'alim), составленного оксфордским евреем Берахьей Накданом, чье латинизированное прозвище Пунктуатор переводится как «расставляющий знаки препинания». Похожие эпизоды присутствуют в сказке «Джек и золотая табакерка» (Jack and his Golden Snuff-box) в моем сборнике английских сказок и в сказке «Колодец Д'Йерри-ин-Доуэн» (Well of D'Yerree-in-Dowan) из сборника доктора Хайда. Искусные спутники героя, подобные товарищам Килуха, представляют собой устойчивый мотив в европейских народных сказках и особенно характерны для кельтской традиции, где они встречаются с весьма ранних времен, хотя, конечно, не с таких, как Линкей и другие умелые и ловкие аргонавты.

Комментарии. Охота на вепря Труита прослеживается в валлийской традиции по меньшей мере с IX века: она упоминается, в частности, в следующем отрывке из «Истории бриттов» (Historia Britonum) валлийского монаха Ненния: «Есть и другое чудо в местности, называемой Буэлт. Там находится груда камней, а сверху на ней лежит один камень с отпечатком собачьей лапы. Когда охотились на кабана по имени Троинт, Кабал, пес воина Артура, оставил след на этом камне. Позже Артур собрал под этим камнем груду камней — и с тех пор это место зовется Карн Кабал»[43].

Король Артур. Иллюстрация из «Нюрнбергской хроники» Хартмана Шеделя, 1493 г.

The Rijksmuseum

Любопытно, что в округе Билт, к югу от водопада на реке Уай в Бреконшире, до сих пор существует гора под названием Карн-Кабал. Еще более примечательно, что друг леди Гест обнаружил там груду камней — своего рода пирамиду длиной в два фута и шириной в один фут. В одном из камней имелось углубление размером 4 × 3 × 2 дюйма, которое вполне можно было принять за отпечаток собачьей лапы. Его изображение представлено в качестве иллюстрации в издании «Мабиногион» 1874 года.

Таким образом, можно заключить, что и камню, и легенде по меньшей мере тысяча лет. «Здесь лежит камень, который скажет, лгу я или нет». По словам профессора Дж. Риса («Хиббертовкие лекции»), вся эта история является мифологической: мать Килуха — это рассвет; цветы клевера, растущие под ногами Олвен, можно сравнить с розами, которые распускались там, где ступала нога Афродиты, а Исбаддаден является инкарнацией священного боярышника. Мабон, как известно, отождествляется с Аполлоном Мапонусом, упоминаемым в ряде латинских надписей, обнаруженных, в частности, в деревне Эйнстэбл в Камберленде, а также в других местах. Принимая во внимание все это, можно сказать, что в самой сказке нет явных признаков мифологической значимости, хотя имена ее персонажей, возможно, и несут на себе следы древних культов. Так, из материалов недавнего фестиваля «Эйстетвод» следует, что бардовское имя члена парламента господина В. Авраама — Мабон. Но, разумеется, из этого вовсе не следует, что господин Авраам ныне удостаивается божественных почестей.

Вскоре после рождения Килуха[44], сына короля Килида, умерла его мать. Перед смертью она завещала лишь одно: чтобы король не вступал в новый брак, пока не увидит на ее могиле шиповник с двумя цветками. И король каждое утро отправлял слуг посмотреть, не выросло ли там что-нибудь. Спустя много лет на могиле взошел шиповник, и тогда он взял в жены вдову короля Догеда. Она предсказала своему пасынку Килуху, что если ему суждено когда-либо жениться, то только на девушке по имени Олвен, и более ни на ком. Тогда он, по настоянию отца, отправился ко двору своего кузена, короля Артура, просить помощи в завоевании сердца девушки. В путь он двинулся верхом на сером коне с копытами в форме раковин. Уздечкой служила золотая цепь, а седло было богато отделано золотом. При Килухе было два серебряных копья с закаленными стальными наконечниками, острыми настолько, что, казалось, ими можно было ранить ветер и вызывать потоки крови, стремительные и обильные, как капли июньской росы, падающие на землю со стеблей тростника. У его бедра висел меч с золотой рукоятью, золотое лезвие которого было инкрустировано крестом цвета небесной молнии. Его сопровождали два пегих белогрудых борзых пса с рубиновыми ошейниками. Они прыгали и резвились вокруг него, как и его скакун, который, играя, подбросил своими четырьмя копытами в воздух четыре куска дерна, и те взвились над головой, как четыре ласточки. На коне была пурпурная попона, и на каждом из ее четырех углов были вытканы золотые яблоки. Золото сверкало и в стременах, и на подковах, и травинка не гнулась под этим скакуном — столь легкой была его поступь на пути к воротам дворца короля Артура.

Безоружные рыцари Круглого стола в замке короля Артура. Миниатюра из иллюминированной рукописи, около 1320–1340 гг.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XV 5 (83.MR.175), fol. 367

Артур торжественно встретил юношу и попросил остаться во дворце; но тот ответил, что пришел не для того, чтобы предаваться утехам, есть мясо и пить вино, а чтобы попросить у короля милости.

Тогда Артур сказал:

«Хорошо, ты не желаешь оставаться здесь, гордый юноша, но ты получишь все, что пожелаешь и что будет в моей власти, — не сомневайся, как не сомневаешься в том, что ветер сушит, дождь увлажняет, солнце восходит и заходит, море окружает каждого, кто ступит в него, а земля простирается. Я не дам тебе только моих кораблей и моей мантии, моего меча, моего копья, моего щита, моего кинжала и моей жены Джиневры».

И Килух попросил у него руки Олвен, дочери Исбаддадена Пенкавра, повелителя великанов, а также благосклонности и помощи всех приближенных Артура.

Но Артур ответил:

«О храбрый юноша-воин, хоть я никогда не слышал ни о той девушке, о которой ты говоришь, ни о ее роде, но я с радостью пошлю своих гонцов на ее поиски».

И юноша сказал:

«Пусть будет так, но пусть они займутся этим, начиная с этой ночи, и сделают все до конца года».

Тогда Артур отправил гонцов во все самые дальние уголки своих владений с наказом найти эту девушку; но, когда в конце года посланники Артура вернулись к нему, они не принесли никаких известий о том, где можно найти Олвен, — никто не узнал о ней больше, чем в самый первый день поисков.

Тогда сказал Килух:

«Ты всем оказываешь милость, и все наслаждаются плодами твоих благодеяний, а я так и остался ни с чем. Я ухожу, и твоя честь уходит со мной».

Иллюстрация Уилфреда Джона из книги «Остров могучих: героические сказания о кельтской Британии» Патрика Колума, 1924 г.

Colum, Padraic; Jones, Wilfred and Oliver Wendell Holmes Collection. The island of the mighty: being the hero stories of Celtic Britain. New York: Macmillan, 1924 / The Library of Congress

Тогда сказал Кай:

«О юноша-воин, ты поспешно и скоропалительно упрекаешь короля Артура! Пойдем с нами, и мы не оставим тебя, либо пока ты сам не признаешь, что этой девы не существует, либо пока мы не найдем ее».

Кай поднялся со своего места.

У Кая была способность задерживать под водой дыхание на девять ночей и девять дней; он также мог прожить девять ночей и девять дней совсем без сна. Раны, нанесенные мечом Кая, не мог вылечить ни один врач на свете. Кай также был очень проницательным и хитрым. Стоило ему захотеть, и он мог стать столь же высоким, как самое высокое дерево в лесу. И у него была еще одна удивительная особенность: его внутренний огонь был столь силен, что все, что он держал в своей руке, оставалось сухим — на ладонь выше и на ладонь ниже — даже под самым проливным дождем; а когда его товарищи замерзали, он согревал их своим жаром, и пламя, что горело в нем, разжигало в них самих настоящий огонь.

В помощь Каю Артур призвал Бедуира, который всегда был готов пуститься в любое приключение вместе с Каем. Никто на этом острове не мог сравниться с ним в быстроте и проворности, кроме самого Артура и Дриха, сына Кибдара. И хотя он был одноруким, на поле брани он стоил троих воинов. Когда он пускал в ход свое копье, оно наносило столько ран, сколько девять вражеских копий, вместе взятых.

И призвал Артур еще Кинтелига — несравненного проводника:

«Отправляйся в поход с юным воином».

Ибо он столь же хорошо ориентировался в чужих землях, как и в своей собственной.

И еще он призвал Гурира Толмача, потому что тот знал все языки.

И он призвал также Гавейна, сына Гвиара, потому что он никогда не возвращался домой, не достигнув успеха в испытании, в которое ввязывался. Он был лучшим скороходом и наездником из всех рыцарей. Он был племянником Артура — сыном его сестры и двоюродного брата.

Наконец, Артур призвал Мену, сына Тиргвата, волшебника и чародея, чтобы, если им доведется оказаться во враждебных странах, тот с помощью заклинаний мог сделать их всех невидимыми для недругов, при этом позволяя им самим видеть каждого.

И они отправились в путь и шли долго-долго, пока не достигли широкой открытой равнины. Там возвышался огромный замок — самый красивый в мире. Но он был так далеко, что по ночам казалось, будто они нисколько к нему не приблизились. Лишь на третий день пути им удалось добраться до него. Подойдя, они увидели огромное стадо овец, столь многочисленное, что казалось бесконечным. Они заговорили с пастухом, что пас этих овец, и рассказали ему о цели своего странствия. Тот попытался отговорить их: сказал, что никто из пришедших в эти земли за тем же не вернулся живым. Герои подарили ему золотое кольцо, которое он передал своей жене, рассказав ей, кто были эти странники.

Олвен вошла в дом. Иллюстрация Уилфреда Джона из книги «Остров могучих: героические сказания о кельтской Британии» Патрика Колума, 1924 г.

Colum, Padraic; Jones, Wilfred and Oliver Wendell Holmes Collection. The island of the mighty: being the hero stories of Celtic Britain. New York: Macmillan, 1924 / The Library of Congress

Узнав об их прибытии, она с радостью выбежала им навстречу и попыталась обнять. Но Кай, проворно выхватив из кучи дров большое полено, быстро подсунул его ей. И она сжала его с такой силой, что оно рассыпалось в щепки.

«О женщина, — сказал Кай, — если бы ты обняла меня так, как ты сжала это полено, то никто и никогда больше бы не смог выразить мне свое расположение и свою симпатию. Уж слишком зла такая любовь».

Они вошли в дом, и она приготовила для них трапезу. А после она рассказала им, что каждую субботу сюда приходит помыться дева Олвен. Тогда они поклялись, что не причинят ей никакого вреда. Ей отправили послание с просьбой прийти немедленно — и вскоре пришла к ним Олвен. Она была облачена в платье из огненного шелка с воротником из золотой парчи и ожерельем, украшенным изумрудами и рубинами. Оттенков золота в цвете ее волос было больше, чем у цветка ракитника; кожа ее была белее морской пены, а ее руки и ладони были прекраснее, чем цветы лесной анемоны в брызгах луговой росы. Глаза ее были ярче, чем у сокола; грудь ее была белее груди лебедя, а щеки краснее самых алых роз. Всякий, кто бросал на нее взгляд, преисполнялся любви к ней. Везде, где бы она ни ступила, вырастали четыре стебелька белого клевера-трилистника, и поэтому ее называли Олвен[45].

И Килух, сидя на скамейке рядом с ней, признался ей в своей любви. Но Олвен сказала, что он получит ее в жены, только если исполнит все, о чем попросит его ее отец.

Тогда они все отправились в замок и рассказали повелителю великанов о своей просьбе.

«Поднимите вилами мои тяжелые брови — они слишком сильно нависают над моими глазами, — сказал Исбаддаден Пенкавр, — чтобы я мог увидеть, как выглядит мой будущий зять».

Они сделали это, и он пообещал им дать ответ на следующее утро. Но когда они повернулись и направились к выходу, Исбаддаден схватил один из трех отравленных дротиков, лежавших рядом с ним, и метнул им вослед.

Исбаддаден Пенкавр. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

Но проворный Бедуир поймал его на лету и швырнул обратно, ранив Исбаддадена в колено.

Тот взревел:

«О проклятый зять, воистину теперь я буду вечно хромать из-за его дерзости. Это отравленное железо причиняет мне дикую боль, как укус овода. Будь проклят кузнец, который выковал его, и та наковальня, на которой этот наконечник был сделан».

Рыцари вернулись в дом пастуха Кустеннина, брата отца Олвен, отдохнули там, а на рассвете следующего дня вернулись в замок и повторили свою просьбу.

Исбаддаден сказал, что ему необходимо посоветоваться с четырьмя прабабушками Олвен и ее четырьмя прапрадедушками.

И, как и накануне, рыцари повернулись и снова отправились к выходу. И тогда, как и накануне, он схватил второй дротик и метнул им вослед.

В этот раз Мену перехватил его и швырнул назад, пронзив грудь Исбаддадена так, что наконечник вышел у него из спины.

«Воистину, о проклятый зять, — взвыл он, — это железо причиняет мне боль, как укус конской пиявки. Да будет проклят горн, в котором оно закалялось! Отныне всякий раз, когда я буду подниматься на холм, у меня будет перехватывать дыхание и болеть грудь».

Рыцари вернулись во дворец и на третий день, и — как и ранее — Исбаддаден, схватив третий дротик, метнул его в них.

На этот раз его поймал на лету сам Килух. Он с силой метнул его обратно, ранив великана в глаз, а наконечник вышел у него из затылка.

«О воистину, проклятый зять. Теперь, пока я жив, мое зрение будет только ухудшаться. Всякий раз, когда я пойду против ветра, мои глаза будут слезиться, и, возможно, моя голова вся будет как в огне, и в день каждого новолуния у меня будет кружиться голова. Да будет проклят огонь, в котором выковали этот дротик. Удар этого отравленного железа подобен укусу бешеной собаки».

На четвертый день они пришли снова.

Тогда Исбаддаден Пенкавр спросил:

«Ты тот, кто хочет мою дочь в жены?»

«Это я», — ответил Килух.

«Ты должен пообещать мне, что поступишь со мной справедливо. И когда ты исполнишь все, чего я потребую, — тогда получишь мою дочь».

«Я с готовностью обещаю тебе это, — сказал Килух. — Скажи мне, чего ты желаешь».

«Хорошо, договорились, — ответил Исбаддаден. — Во всем мире нет ни такого гребня, ни таких ножниц, с помощью которых я мог бы привести в порядок свои волосы — настолько они густые и так буйно они разрослись, за исключением гребня и ножниц, которые находятся между ушами Турх Труита[46]. Он не отдаст их по собственной воле, но сможешь ли ты принудить его сделать это?»

«Мне будет легко это сделать, хотя ты, наверное, думаешь, что это невозможно».

Иллюстрация Уилфреда Джона из книги «Остров могучих: героические сказания о кельтской Британии» Патрика Колума, 1924 г.

Colum, Padraic; Jones, Wilfred and Oliver Wendell Holmes Collection. The island of the mighty: being the hero stories of Celtic Britain. New York: Macmillan, 1924 / The Library of Congress

«Ты думаешь, что это будет легко, но есть кое-что, чего ты не знаешь. Невозможно подступиться к Турх Труиту без Друдвина — собаки Грейда[47], сына Эри; и знай, что во всем мире нет охотника, который мог бы управляться на охоте с этой собакой, кроме Мабона, сына Модрона. Его забрали у матери, когда ему было три ночи от роду, и неизвестно, где он сейчас находится, жив он или мертв».

«Мне будет легко это сделать, хотя ты, наверное, думаешь, что это невозможно».

«Ты думаешь, что это будет легко, но есть еще кое-что, чего ты не знаешь. Невозможно будет найти Мабона, ибо неизвестно, где он. Разве если только ты найдешь Эйдоэля, его родственника по крови, сына Аэра. Но бесполезно искать его. Он его двоюродный брат».

«Мне будет легко это сделать, хотя ты, наверное, думаешь, что это невозможно. У меня будут лошади и рыцари; мой господин и родственник Артур даст мне все это. И я получу твою дочь, а ты потеряешь свою жизнь».

«Ну давай, попробуй. И пока ты будешь все это делать, моя дочь никак не будет зависеть от тебя: у нее будет и еда, и одежда, и ты не будешь заботиться о ней ни в малом, ни в великом; а когда ты свершишь все эти чудеса, ты получишь мою дочь в жены».

И вот, когда они рассказали Артуру о том, с чем они столкнулись, он спросил их:

«Что из этих чудес нам нужно совершить прежде всего?»

«Прежде всего, — ответили они, — найти Мабона, сына Модрона; но его не найти, пока мы не доберемся до Эйдоэля, сына Аэра, его родственника».

И тогда сам Артур отправился в путь, а вместе с ним отправились искать Эйдоэля многие воины со всех островов Британии; и они шли долго, пока наконец не достигли замка Гливи, где Эйдоэль пребывал в заточении.

Гливи, стоя на высокой стене своего замка, спросил:

«О Артур, что ты желаешь от меня, если в этой крепости не осталось ничего, что радовало бы мой глаз? Я не нахожу здесь ни утешения, ни отрады; у меня нет ни пшеницы, ни овса».

Артур ответил:

«Я пришел не затем, чтобы причинить тебе вред, но чтобы освободить пленника, который находится у тебя».

«Я отдам тебе пленника, хотя и не собирался отдавать его кому-либо; но ты получишь и его, и мою помощь».

Тогда приближенные Артура сказали:

«Господин наш, возвращайся домой, тебе не пристало со всем своим войском заниматься такими мелочами».

Но Артур ответил:

«Хорошо, но было бы неплохо, если бы ты, Гурир Толмач, отправился на поиски дальше, ведь ты владеешь всеми языками, даже языками птиц и зверей. А ты, Эйдоэль, ступай с моими людьми искать твоего кузена. А что до вас, Кай и Бедуир, я надеюсь, что, в какую бы авантюру вы ни ввязались, вам будет сопутствовать удача. Свершите это дело ради меня».

И они пошли вперед и шли долго-долго, пока не нашли дрозда из Виррала[48]. Гурир на птичьем языке попросил его:

«Во имя небес, скажи мне, знаешь ли ты что-нибудь о Мабоне, сыне Модрона, которого отняли у матери, когда ему было три ночи от роду?»

И дрозд ответил:

«Я был молодой птицей, когда я впервые прилетел сюда; в этом месте стояла наковальня кузнеца, но с тех пор ею никто не пользовался. Я клевал ее своим клювом каждый вечер, и теперь от нее не осталось и следа — даже размером с орешек. И будь я проклят небесами, если хоть раз слышал о том человеке, о котором ты меня спрашиваешь. Но на свете есть животные, которые появились еще до меня, и я проведу вас к ним».

И они направились к тому месту, где жил благородный олень.

«Олень, мы пришли к тебе с посольством от короля Артура, ибо мы не слышали ни о каком животном, которое было бы старше тебя. Скажи, знаешь ли ты что-нибудь о Мабоне, сыне Модрона, которого отняли у матери, когда ему было три ночи от роду?»

Олень ответил:

«Когда я впервые пришел сюда, вокруг меня была плоская равнина без единого деревца, кроме одного молоденького побега дуба; этот дуб потом вырос в большое дерево с сотней ветвей. Но он уже давно засох и рухнул, и теперь от него ничего не осталось, кроме иссохшего пня; с тех дней и по сей день я живу здесь, но никогда не слышал о человеке, о котором вы спрашиваете. Но на свете есть животное, которое появились еще до меня, и я проведу вас к нему».

И они отправились к сове из долины Каулвид, чтобы расспросить ее о Мабоне.

И сова сказала им:

«Если бы я это знала, то рассказала бы тебе. Когда я впервые прилетела сюда, широкая долина, которую ты видишь, была лесистой. Но пришло племя людей и выкорчевало все деревья. И со временем вырос в ней новый лес. А этот лес, который вы видите, уже третий. Посмотрите на мои старые крылья — разве они не выглядят как какие-то культи? Но до сегодняшнего дня я никогда не слышала о человеке, о котором вы спрашиваете. Но я проведу вас, людей короля Артура, к месту, где обитает самое старое в этом мире животное — орел Гверн Абви. Он в своей жизни путешествовал больше всех и больше всех повидал».

Когда же они дошли до этого орла и Гурир задал ему все тот же вопрос, тот ответил:

Гурир и Эйдоэль говорят с орлом Гверном Абви. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

«Я жил здесь очень долго; когда я впервые прилетел, здесь была скала, с вершины которой я каждый вечер мог дотянуться до звезд, а теперь она не выше, чем размах рук. С тех времен и по сей день я живу здесь, но я никогда не слышал о человеке, о котором вы спрашиваете. Однако однажды я отправился на поиски пищи к озеру Ллин-Ллиу. Там я вонзил свои когти в лосося, надеясь, что он будет служить мне пищей долгое время. Но он увлек меня в глубину вод, и я едва смог спастись. После этого я отправился к своим сородичам, чтобы всем вместе напасть на него и попытаться убить, но он послал к нам своих гонцов, и мы заключили мир. И он стал упрашивать меня вытащить из его спины пятьдесят острог для ловли рыбы. Если уж он не знает чего-нибудь о том, кого вы ищете, то я не скажу вам, кто может об этом знать. Я проведу вас к нему».

Когда дошли до места, орел сказал:

«Лосось из Ллин-Ллиу, я прибыл к тебе с посольством от короля Артура и хочу спросить, знаешь ли ты что-нибудь о Мабоне, сыне Модрона, которого отняли у его матери, когда ему было три ночи от роду?»

И тогда лосось ответил:

«Я расскажу тебе все, что знаю. С каждым приливом я поднимаюсь по реке вверх, пока не дохожу до стен Глостера; там я обнаружил такую несправедливость и такое зло, какие не встречал нигде; и, чтобы вы смогли увидеть это своими глазами, пусть двое из вас отправятся туда на моих двух плечах».

Кай с Гуриром взобрались к нему на плечи, и они отправились в путь и достигли тюрьмы, из-за стен которой услышали громкий плач и причитания.

И спросил Гурир:

«Кто же плачет и скорбит в этом каменном доме?»

И ответил ему голос:

«Ах, это Мабон, сын Модрона, который здесь заточен!»

Они вернулись и рассказали обо всем этом Артуру, который, созвав всех своих воинов, решил взять тот замок штурмом.

И пока длилась битва за замок, Кай и Бедуир на плечах лосося ворвались в темницу и увели с собой Мабона, сына Модрона.

И тогда Артур призвал к себе всех воинов со всех трех островов Британии и с трех соседних островов. Он отправился в Эсгейр Оервела в Ирландии, где обитал вепрь Труит со своими семью молодыми кабанами. Со всех сторон на него спустили собак. Но вепрь опустошил пятую часть Ирландии, а затем переправился через море и оказался в Уэльсе. Артур со своим войском — со всеми лошадьми и собаками — преследовал дикого вепря. Время от времени вепрь останавливался, нападал на них и убивал многих воинов. Артур преследовал его по всему Уэльсу, и один за другим молодые кабаны погибали. Наконец, когда вепрь решил переправиться через Северн и скрыться в Корнуолле, Мабон, сын Модрона, настиг его. Артур также обрушился на зверя вместе с воинами Британии. Мабон, сын Модрона, пришпорил коня, поравнялся с вепрем с одной стороны и выхватил у него бритву. В это время с другой стороны к вепрю подошел Кай и отобрал ножницы. Но им не удалось захватить гребень до того, как зверь выбрался на берег. После этого ни одна собака, ни человек, ни лошадь не могли догнать его. И он добрался до Корнуолла. Артур и его войско упорно шли по следу и наконец настигли его. Раньше им было тяжело справляться с ним, но это были лишь детские игры по сравнению с тем, что им пришлось преодолеть, чтобы завладеть гребнем. В конце концов им это удалось, и они загнали Турх Труита в глубокое море. И никто так и не узнал, куда он там подевался.

Воины Артура на спине лосося из Ллин-Ллиу под стенами замка Глостер. Иллюстрация из книги «Мабиногион», 1877 г.

Guest, Charlotte, Lady. The Mabinogion. London: Bernard Quaritch, 1877

Тогда Килух вместе со всеми, кто горел желанием отомстить Исбаддадену Пенкавру, направился к его обиталищу. Они принесли ко двору все добытые чудесные предметы. Среди них был Кау из Северной Британии, он сбрил бороду Исбаддадену, кожа которого стала чистой от уха до уха.

«Ну что, теперь ты выбрит?» — спросил Килух.

«Да», — ответил Исбаддаден.

«Тогда твоя дочь теперь станет моей женой?»

«Она твоя, но за это ты должен благодарить не меня, а Артура, который совершил все эти подвиги ради тебя. По моей доброй воле ты бы никогда не получил ее, так как вместе с ней я теряю и свою жизнь».

Тогда Гору, сын Кустеннина, схватил его за волосы и потащил к главной башне замка, а затем отрубил ему голову и насадил ее на кол на стене цитадели.

После этого воины Артура разошлись по своим домам.

Так Килух, сын Килита, заполучил в жены Олвен, дочь Исбаддадена Пенкавра.

Глава 9. Сказитель в беде

Источник. Восходит к «Рассказам из комнаты присяжных» (Tales of the Jury Room, 1857) Гриффина и сочетается с материалами сказки «Стройный смуглый герой» (The Slim Swarthy Champion), включенной в сборник Кэмпбелла «Народные сказки Западного нагорья».

Параллели. Кэмпбелл приводит другой вариант. Доктор Хайд в книге «У камина» (Beside the Fireside) цитирует ирландскую версию этой истории, записанную в 1762 году. Именно оттуда Кэмпбелл заимствовал эпизод с воздушной лестницей (который мне пришлось «эвфемизировать» в своей версии) и некоторые другие отрывки. Однако наиболее примечательные параллели с этим эпизодом встречаются в рассказах Марко Поло, где он кратко описывает трюки индийских фокусников. Например, один из них описывается следующим образом: «Они изготовили цепь длиной в 50 локтей и в моем присутствии один ее конец подбросили к небу — тот повис в воздухе, словно закрепленный невидимой рукой. Затем вперед вывели собаку, поставили на нижний конец цепи, и она немедленно побежала вверх и, достигнув другого конца, тут же растворилась в воздухе. За ней по цепи последовательно пустили кабана, пантеру, льва и тигра». Существует мнение, что зрители этих фокусов подвергались гипнотическому воздействию, что и объясняет столь правдоподобное восприятие иллюзий. В подтверждение этого Юл цитирует слова одного мусульманского мудреца: «Клянусь Аллахом, я не видел ни того, как кто-то поднимал, ни как кто-то спускал: все это — не более чем фокус-покус». Предположительно, выражение «фокус-покус» является мусульманским термином, обозначающим гипноз.

Комментарии. Доктор Хайд считал, что рассматриваемая история не может быть древнее 1362 года, ссылаясь на некоего О'Коннора Слайго, фигурирующего в различных вариантах сказки (этот мотив опущен в сокращенной редакции). Однако Альфред Натт считает, что это не противоречит предположению о существовании еще более ранней версии. Я думаю, что включение в рассказ трюка восточного происхождения, а также его рамочная структура — элементы, свойственные ближневосточной традиции, — позволяют утверждать, что перед нами поздняя переработка, основанная на заимствовании иноземного сюжета, адаптированного к местному колориту.

Стихотворные фрагменты и описание нищего являются примерами особого поэтического приема, характерного для гэльского сказочного фольклора. Это повторяющиеся блоки эпитетов и формул, которые используются в различных сказках для описания одних и тех же мотивов: кораблекрушения, морских путешествий, походов и т. п. Аналогичные эпитеты встречаются как в ирландских, так и в шотландских вариантах. В уже упоминавшихся сборниках «Остатки кельтской традиции» (Waifs and Strays of Celtic Tradition) содержится множество подобных примеров. Эти эпитеты — еще одно подтверждение моего мнения о том, что первоначальной формой народной сказки была cante-fable.

В те далекие времена, когда племя Туата Де Дананн[49] владело Ирландией, правил в Лейнстере король, который очень любил слушать всяческие рассказы и истории. Как водится у других правителей этого острова, был у него любимый сказитель. И ему в награду было пожаловано богатое поместье с одним лишь условием: каждый вечер, перед тем как король предастся сну, рассказывать ему нечто новое. Сказитель знал множество историй, поэтому до преклонного возраста он ни на одну ночь не отступил от выполнения своей задачи. Его мастерство было таким высоким, что, какие бы государственные заботы или другие неприятности ни терзали ум монарха, он всегда засыпал глубоким сном, стоило зазвучать голосу сказителя.

Однажды утром наш сказитель, как обычно, встал рано и вышел в свой сад, перебирая в уме события, которые он помнил и из которых мог бы сложить для короля очередную историю на ночь. Но тем утром он вдруг осознал, что попал в весьма затруднительное положение: обойдя все свои владения и вернувшись домой, он понял, что не в силах придумать ничего нового или хотя бы занимательного. Для него не составляло никаких трудностей начать очередную историю словами «однажды жил-был один король, у которого было три сына» или «однажды король всей Ирландии», но дальше этого он продвинуться уже не мог. Наконец, когда он пришел к завтраку, увидел, что его жена весьма озадачена его отсутствием.

«Почему бы тебе не позавтракать, дорогой?» — сказала она.

«У меня совершенно нет аппетита, — ответил сказитель. — С тех пор как я служу королю Лейнстера, ни разу не садился я за завтрак, не обдумав прежде новую историю, что расскажу ему вечером. Но сегодня утром мое воображение мне отказало, так что я даже не знаю, что делать. Лучше уж сейчас просто лечь и умереть. Сегодня вечером, когда король, как обычно, призовет к себе своего сказителя, я буду опозорен навеки».

И в этот момент его жена выглянула в окно.

«Видишь ли ты, что в конце поля что-то чернеется?» — спросила она.

«Да, вижу», — ответил муж.

Они вышли из дома, подошли поближе и увидели жалкого старика, сидящего на земле. Рядом с ним лежала деревянная нога.

«Кто ты, добрый человек?» — спросил сказитель.

«О, какое вам дело до того, кто я. Ведь я — это бедное, старое, хромое, дряхлое, жалкое существо, присевшее здесь, чтобы хоть немного передохнуть».

«А что ты делаешь с этой коробкой и игральными костями, которые я вижу у тебя в руке?»

«Я просто жду: а вдруг кто-нибудь захочет сыграть со мной в кости», — ответил нищий.

«Сыграть с тобой! Но зачем такому бедному старику, как ты, вообще играть?»

«У меня в этом кожаном кошельке сотня золотых монет», — ответил старик.

«Ну, тогда ты можешь сыграть с ним, — сказала жена сказителю, — и, может быть, тогда тебе будет что рассказать королю вечером».

Он так и сделал, положив между собой и стариком гладкий камень, на который они могли бросать кости.

Не прошло много времени, как сказитель лишился всех денег — до последнего пенни.

«Пусть этот выигрыш принесет тебе удачу, мой друг, — тогда сказал он. — Наверное, большего счастья я бы не смог тебе пожелать, такой уж я дурак!»

«Так ты будешь играть снова?» — спросил старик.

«Ну о чем ты говоришь, старина, — ты же уже забрал все мои деньги».

«Но у тебя с собой есть экипаж, лошади и гончие?»

«Ну есть, и что?»

«Я поставлю все свои деньги против твоего имущества».

«Что за вздор, приятель! Неужели ты думаешь, я рискнул бы увидеть, как моя жена возвращается домой пешком, даже если бы мне пообещали все деньги Ирландии?»

«Но ведь ты можешь выиграть», — сказал нищий попрошайка.

«Но ведь я могу и проиграть», — ответил сказитель.

«Давай, сыграй с ним, муженек, — стала подзадоривать его жена. — А проиграешь — не беда, я и прогуляться не прочь, любимый».

«Я никогда не отказывал тебе прежде, — сказал сказитель, — не откажу и теперь».

Он бросил кости — и тут же потерял лошадей, собак и повозку.

«Ну что, может быть, ты сыграешь еще?» — спросил нищий.

«Ты что, старина, издеваешься надо мной? Что еще мне остается поставить на кон?»

«Я поставлю весь свой выигрыш против твоей жены», — сказал старик.

Сказитель молча отвернулся и собрался уйти, но жена остановила его.

«Прими его предложение, — сказала она. — Это будет уже третий раз, и кто знает, вдруг тебе повезет? Теперь ты наверняка выиграешь».

Они снова бросили кости, и — как и прежде — сказитель проиграл. И едва это произошло, как, к его досаде и немалому удивлению, жена подошла к старому уродливому нищему и села возле него.

«Ты что, бросаешь меня таким образом?» — спросил сказитель.

«Конечно, меня выиграли, — ответила она. — Ведь ты же не обманешь беднягу, не правда ли?»

«Есть ли у тебя еще что-нибудь, что ты можешь поставить на кон?» — спросил старик.

«Ты же прекрасно знаешь, что нет», — ответил он.

«Я поставлю все, что выиграл, — и твою жену, и все остальное — против тебя самого», — сказал старик.

Они снова сыграли, и снова сказитель проиграл.

«Ну, вот я теперь твой, и что тебе от меня нужно?»

«Я скоро тебе скажу что», — ответил старик и достал из кармана длинную веревку и палочку.

«А теперь, — начал он, — скажи, каким животным ты бы предпочел быть: оленем, лисой или зайцем? Сейчас у тебя есть выбор, но позже его может не быть».

Недолго думая, сказитель сделал выбор в пользу зайца; старик набросил на него веревку, легко стукнул его палочкой — и в тот же миг длинноухий резвый заяц радостно запрыгал по траве.

Заяц. Гравюра неизвестного автора, Нидерланды.

Wellcome Collection

Но радость его была недолгой. Вскоре его жена окликнула собак и, указав на зайца, крикнула: «Фас!» Заяц стремглав бросился бежать, а псы ринулись вдогонку. Но поле было обнесено высокой стеной, и, куда бы он ни кинулся, выхода наружу не было. Все это время нищий и жена сказителя с большим любопытством наблюдали за его тщетными попытками спастись.

Напрасно он пытался укрыться у жены — она снова пинками отбрасывала его к псам, пока нищий наконец не велел им остановиться, и по взмаху его жезла заяц вновь обратился в сказителя, который, тяжело дыша и задыхаясь, предстал перед ними обоими.

«Ну как тебе такой спорт?» — спросил нищий.

«Для других это, может быть, и было развлечением, — ответил сказитель, глядя на жену, — но я бы предпочел им не заниматься».

«Не будет ли это слишком оскорбительно, — обратился он к нищему, — если я вообще спрошу, кто ты такой, откуда ты взялся и почему тебе доставляет удовольствие донимать такого бедного старого человека, как я, и издеваться надо мной?»

«Ну что ж, — ответил незнакомец, — я странный человек, который никогда не унывает; я то беден, то богат; но, если ты хочешь узнать обо мне или моих привычках побольше, пойдем со мной, и, возможно, я покажу тебе больше, чем ты бы увидел, если бы пошел туда же в одиночку».

«Я же сейчас уже не хозяин самому себе, чтобы решать, идти или оставаться», — со вздохом ответил сказитель.

Незнакомец сунул руку в свой кошелек и, к изумлению присутствовавших, извлек оттуда мужчину средних лет приятной наружности. Обратившись к нему, он сказал:

«Ты все видел и слышал с той поры, как я поместил тебя в свой кошелек… Так позаботься же сейчас об этой леди, о повозке и лошадях. И держи их наготове, чтобы я мог воспользоваться ими, когда мне будет угодно».

Едва он произнес эти слова, как все вокруг исчезло и сказитель оказался у Лисьего брода, около замка Рыжего Хью О'Доннелла. Он мог видеть все, что происходило вокруг, но сам был невидим для окружающих. О'Доннелл находился в зале этого замка, и его одолевали усталость в теле и тягость на душе.

«Пойди посмотри, кто это идет к нам», — сказал он привратнику.

Тот вышел и увидел худого седого нищего: у его бедра болталась половина меча без ножен; на ногах — пара башмаков, в которых хлюпала холодная вода, попавшая из луж; из-под полей старой шляпы торчали кончики его ушей; оба плеча едва прикрывал рваный плащ, а в руке он держал зеленую палку, вырезанную из стебля остролистника.

«Храни тебя бог, О'Доннелл», — сказал худой седой нищий.

«И тебя тоже, — ответил О'Доннелл. — Откуда ты и чем занимаешься по жизни?»

«Я пришел из самых отдаленных уголков земли,

Из долин, где по водам скользят белые лебеди,

Провел я ночь на острове Айлей, другую — на острове Мэн,

Третью — на холодном склоне холма».

«Наверное, ты великий путешественник, — сказал О'Доннелл. — Может быть, странствуя, ты научился чему-то необычному?»

«Я фокусник, — сказал худой седой нищий, — и за пять серебряных монет покажу тебе свое искусство — фокус».

«Ты получишь свою плату», — ответил О'Доннелл; и тогда худой седой нищий взял три маленькие соломинки и вложил их ему в руку.

«Я сдую с твоей ладони среднюю соломинку, — сказал он, — а две другие останутся на своих местах».

Замок Донегол, Ирландия. Фотография крепости ирландского клана О'Доннел, 1890–1900 гг.

The Library of Congress

«Кхе, это невозможно, ты не сможешь так сделать!»

Так же ранее говорили на это все без исключения.

Тогда худой седой нищий положил палец на одну из крайних соломинок и, выдохнув, сдул с ладони среднюю.

«Да, это хороший фокус», — сказал О'Доннелл и дал ему пять серебряных монет.

«За половину от этой цены, — сказал один молодой человек из свиты хозяина, — я проверну такой же трюк».

«Поймай его на слове, О'Доннелл».

Тот парень положил три соломинки себе на ладонь, прижал палец к одной из крайних и дунул; и тут произошло нечто диковинное… его кулак вместе с соломинкой унесло ветром.

«Тебе сейчас больно, но будет еще больнее», — сказал О'Доннелл.

«Еще за шесть монет, О'Доннелл, я покажу тебе еще один фокус», — сказал худой седой нищий.

«Хорошо, ты получишь шесть монет».

«Видишь ли ты мои два уха? Я пошевелю одним из них, а другое будет неподвижно».

«Конечно, вижу, это легко, ведь они достаточно большие; но ты никогда не сможешь пошевелить одним ухом, не двигая одновременно другим».

Тогда худой седой нищий поднес руку к уху и дернул его.

О'Доннелл рассмеялся и дал ему шесть монет.

«Разве это фокус? — сказал тот парень, что только что лишился кулака. — Это может сделать каждый».

Сказав это, он поднял руку, потянул себя за ухо, и тут произошло нечто диковинное… он оторвал не только ухо, но и голову.

«Тебе сейчас больно, но будет еще больнее», — сказал О'Доннелл.

«Что ж, О'Доннелл, — сказал худой седой нищий, — я тебе показал диковинные трюки, но за те же деньги я покажу тебе еще один — еще более странный».

«Даю тебе слово», — сказал О'Доннелл.

С этими словами худой седой нищий достал из-под мышки сумку, а из сумки вытащил клубок шелка, размотал его и подбросил наискось вверх, в ясное голубое небо. Нити превратились в лестницу; затем он взял зайца и подсадил его на лестницу, и тот резво побежал вверх; затем у него откуда-то появилась красноухая гончая, которая быстро погналась за зайцем.

Нищий. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

«Ну, — сказал худой седой нищий, — у кого-нибудь есть желание пробежаться за собакой по этой дорожке?»

«У меня есть», — ответил юноша из свиты О'Доннелла.

«Как скажешь, — произнес старый фокусник. — Но предупреждаю: если ты позволишь убить моего зайца, я отрублю тебе голову, когда ты спустишься».

Юноша побежал вверх по лестнице из нитки, и все трое — он, собака и заяц — вскоре исчезли из вида. Худой седой нищий долго смотрел вверх, а потом сказал:

«Боюсь, что сейчас собака уже доедает зайца, а наш друг заснул».

С этими словами он начал сматывать нить, и вскоре показался крепко спящий парень; а следом — красноухая гончая, державшая в зубах последний кусочек съеденного зайца.

Старик взмахнул мечом и снес юноше голову. А с гончей он поступил точно так же — не хуже, и не лучше.

«Ты думаешь, что мне весело? — воскликнул О’Доннелл. — Нет, я крайне разгневан тем, что при моем дворе убили собаку и юношу».

«Еще по пять серебряных монет за каждого из них, — сказал старый фокусник, — и головы их вернутся на свои места, и станут они такими же, как были прежде».

«Я дам тебе эти деньги», — сказал О'Доннелл.

Старик получил пять монет, а потом еще пять, и — о чудо! — голова юноши снова оказалась на его плечах. То же произошло и с псом. И прожили они после того до конца своих дней: пес отныне не тронул ни одного зайца, а юноша навсегда усвоил, что не стоит идти за первой подначкой.

А худой седой нищий исчез так же внезапно, как и появился, — и никто не знал, вознесся ли он в воздух или ушел под землю.

Он двигался как волна, накатывающая на другую волну,

Как вихрь, сменяющий другой вихрь,

Как яростный порыв зимнего ветра,

Так быстро, изящно, весело,

Прямо-таки горделиво,

И он не останавливался до тех пор,

Пока не пришел

Ко двору короля Лейнстера,

Он весело и легко перепрыгнул

Через вершину башни,

Двора и города

Короля Лейнстера.

Тяжесть разливалась по телу короля Лейнстера, и томился его дух. Наступил час, когда он привык слушать очередную историю. Он послал слуг во все концы, но никто не смог принести ему ни вести, ни слуха о сказителе.

«Ступай за ворота, — сказал он своему привратнику, — и посмотри, не найдется ли хоть одна живая душа, которая могла бы поведать мне что-нибудь о моем сказителе».

Привратник вышел и вдруг увидел худого седого нищего: у его бедра болталась примерно половина его меча, для которого не нашлось никаких ножен; на ногах — два башмака, в которых хлюпала холодная вода, попавшая из дорожных луж; из-под полей старой шляпы торчали кончики его ушей; оба его плеча едва прикрывал рваный плащ, а в руке он держал трехструнную арфу.

«Что ты можешь мне сказать или показать?» — спросил привратник.

«Я умею играть музыку», — ответил худой седой нищий.

Валлийская тройная арфа. Изготовитель Джон Ричардс. Британия, Уэльс, около 1750 г.

The Metropolitan Museum of Art

«Не бойся, — обратился он к сказителю, — ты сейчас увидишь все, но тебя никто не заметит».

Когда король узнал, что у ворот замка стоит арфист, он повелел привести его.

«Слушай, бродяга, у меня при дворе лучшие арфисты всей Ирландии». — И с этими словами он дал знак — арфисты начали играть. А худой седой нищий просто слушал.

«Ну, слышал ли ты когда-нибудь подобное?» — спросил его король.

«Слышал ли ты, о король, как мурлычет кошка над миской бульона? Или как гудят жуки в сумерках? Или как старая сварливая баба кричит на тебя во весь голос?»

«Слышал, и не раз», — ответил король.

«Так вот, — сказал худой седой нищий, — даже самые неприятные из этих звуков для моего уха милее, чем сладчайшая игра твоих арфистов».

Когда арфисты услышали столь дерзкие слова, они выхватили мечи и бросились на него. Но вместо того чтобы поразить его, они почему-то стали наносить удары друг другу. Вскоре случилось так, что один за другим они проломили друг другу черепа — и все пали с разбитыми головами.

Увидев это, король понял, что сейчас на глазах его же арфисты не только лишают его музыки, но и просто убивают друг друга.

«Повесьте того мерзавца, кто все это устроил, — приказал он. — И если сегодня я не услышу новый рассказ, то просто оставьте меня в покое».

Тогда стражники схватили худого седого нищего, повели его к виселице и повесили его без какой-либо надежды на спасение. Они вернулись в королевский зал, и кого же они там увидели? На скамье, поднеся кружку эля ко рту, сидел все тот же нищий!

«Тебя сюда никто и никогда не приглашал! — воскликнул капитан стражи. — Мы ведь только что повесили тебя? Как ты, во имя всех святых, оказался здесь?»

«Ты это мне говоришь?»

«Кому же еще?» — вскричал капитан.

«Так пусть же твоя рука обернется свиной ногой, стоит тебе только подумать о петле! С какой стати ты болтаешь, будто повесил меня?»

Стражники поспешили обратно к виселице и обнаружили, что на ней висит любимый брат короля.

Они поспешили обратно к королю, который к тому времени уже крепко спал.

«С вашего позволения, государь, — обратился к нему капитан, — мы повесили этого бродягу, но он снова сидит здесь, как и прежде».

«Так повесьте его еще раз», — пробурчал король и снова погрузился в глубокий сон.

И вновь стража повесила худого седого нищего — только на этот раз, заглянув на виселицу, увидели они, что в петле болтается главный арфист короля. Капитан стражи был крайне озадачен.

«Ну что, ты хочешь повесить меня в третий раз?» — спросил его нищий.

«Проваливай-ка отсюда куда хочешь, — ответил ему капитан, — и побыстрее, чтобы духу твоего здесь не было. Ты и так уже доставил нам достаточно неприятностей и хлопот».

«Вот теперь ты мыслишь здраво, — сказал нищий. — И поскольку ты отказался от попыток повесить незнакомца только за то, что он считает вашу музыку дурной, я скажу тебе вот что: если ты вернешься к виселице, то найдешь своих друзей сидящими на траве подле нее — в добром здравии, как будто с ними ничего и не случалось».

Сказав это, он исчез. А сказитель очутился на том месте, где он впервые повстречал старика, и его жена все еще ждала с экипажем и лошадьми.

«Ну, — сказал худой седой нищий, — я не буду больше тебя мучить. Вот тебе и повозка, и лошади, и деньги, и жена: распоряжайся ими, как пожелаешь».

«Я благодарю тебя за возвращение экипажа, лошадей и гончих, — ответил сказитель, — но жену и деньги можешь оставить себе».

«Нет, — возразил нищий, — мне не надо ни того ни другого; а что касается твоей жены, не думай о ней плохо за то, что она сделала. Она не могла поступить иначе».

«Как не могла?! Она же бросила меня на растерзание моим же псам! Она же оставила меня ради нищего старика!..»

«Я вовсе не нищий и не такой уж старый, как ты думаешь. Я Ангус из Бруффа. В былые времена ты оказал мне немало добрых услуг вместе с королем Лейнстера. Сегодня утром мои волшебные способности подсказали мне, что ты находишься в затруднительном положении, и я решил тебе помочь. Что касается твоей жены, то та магическая сила, которая изменила твое тело, также изменила ее разум и чувства. Забудь это и прости, живите, как подобает мужу и жене. Теперь у тебя есть история для короля Лейнстера, когда она потребуется».

И с этими словами он исчез.

И правда, теперь у сказителя была история, достойная короля. И он поведал обо всем, что с ним приключилось, — от начала и до конца. Выслушав ее, король так долго и громко смеялся, что в ту ночь не смог заснуть. И сообщил он сказителю, чтобы тот никогда более не беспокоился о новых историях: пока король был жив, он каждую ночь снова и снова слушал историю о худом седом нищем и каждый раз смеялся так же весело, как в первый.

Глава 10. Легенда о Нокмани

Источник. У. Карлтон, сборник «Характерные черты и истории ирландского крестьянства» (Traits and Stories of the Irish Peasantry, 1830).

Параллели. Патрик Кеннеди, история «Финн Маккул и шотландский великан» (Fion MacCuil and the Scotch Giant).

Комментарии. Хотя героям этой истории и приписаны имена знаменитых мифологических персонажей Финна и Кухулина, скорее всего, это было сделано лишь для усиления интереса и узнаваемости. В традиционных сагах они не могли бы встретиться, поскольку предполагаемая дата «жизни» Кухулина — I век, а Финна — III век. Кроме того, гротескная форма этой легенды не соответствует канону героического эпоса. Тем не менее в ней содержится отчетливая отсылка к зубу мудрости Финна, сулящему ему великое будущее. Палец, в котором заключалась вся сила Кухулина, — интересный вариант широко распространенного в фольклоре мотива внешней души (души, заключенной в чем-то — в данном случае относительно — внешнем). Альфред Натт сообщил мне, что такие пародии на ирландские саги встречались уже в XVI веке, и настоящую историю можно считать одним из подобных образцов.

Какой ирландец, будь то мужчина, женщина или ребенок, не слышал о нашем знаменитом гибернийском Геркулесе, великом и славном Финне Маккуле? Не найдется ни одного такого человека — от мыса Клэр до Дороги гигантов[50] и обратно. А упоминание Дороги гигантов сразу переносит нас к началу этой истории. Так уж случилось, что Финн и его люди работали на этой дороге, стремясь в конечном счете проложить мост в Шотландию. Однажды Финн, который очень любил свою жену Уну, решил вернуться домой, чтобы проведать ее и узнать, как она поживает в его отсутствие. Он выдернул ель. Обрубив ее корни и ветки, сделал из нее трость и отправился в путь.

Иллюстрация Стивена Рейда из книги «Великие деяния Финна и другие сказания бардов Древней Ирландии» Томаса Уильяма Роллстона, 1910 г.

Rolleston, Thomas William; Reid, Stephen (illustrations).The high deeds of Finn, and other bardic romances of ancient Ireland. New York: Thomas Y. Crowell & Company Publishers, 1910

Дом Уны — точнее, дом Финна — в то время находился на вершине холма Нокмани, напротив другой возвышенности — не то холма, не то горы — под названием Калламор, расположенной на противоположной стороне.

Жил в те времена еще один великан, по имени Кухулин. Одни говорили, что он ирландец, другие — что шотландец. Как бы там ни было, одно известно точно: у него был несносный, буйный нрав, и он — где бы ни появлялся — производил много неприятного шума. Ни один великан того времени не мог сравниться с ним в силе. Стоило Кухулину рассердиться, он мог топнуть так, что сотрясалась земля во всей округе. Его имя знали в самых дальних уголках — люди говорили, что никакое существо в человеческом облике не устояло бы против него в бою. Одним ударом кулака он укротил молнию, расплющил ее и спрятал в своем кармане словно блин, чтобы демонстрировать своим врагам, на что способен. И он изрядно поколотил всех великанов Ирландии, кроме одного — Финна Маккула. И он поклялся, что не будет знать покоя ни днем, ни ночью, ни зимой, ни летом до тех пор, пока не одолеет Финна. Когда до Финна дошла весть о том, что Кухулин собирается явиться на Дорогу гигантов, чтобы вызвать его на поединок, его охватил внезапный прилив теплой нежности к Уне, к его бедной жене, которой приходилось вести одинокую и неуютную жизнь в его отсутствие. Как уже было сказано, Финн сделал из елки трость и отправился навестить свою любимую Уну в их доме на вершине Нокмани.

По правде говоря, многие удивлялись, почему Финн выбрал такое место для своего жилища, ведь там часто гуляли сильные ветра. Некоторые даже осмеливались спросить его об этом.

«Чего вы добьетесь, мистер Маккул, — говорили они, — поселившись на вершине Нокмани, где ветер дует днем и ночью, зимой и летом, где вам частенько приходится пропустить стаканчик на ночь, потому что так и не удается лечь спать, и где вдобавок почти нет воды?»

«Ну, еще с тех пор, как я был ростом с круглую башню, — отвечал Финн, — все знали, что я люблю хороший обзор округи. А где я смог бы найти лучшее место для этого, чем на вершине Нокмани? Что до воды, то я уже начал сооружать насос, и, клянусь богом, как только достроим дорогу, я обязательно закончу это дело».

Теперь философия Финна вполне соответствовала обстоятельствам: дом на вершине Нокмани позволял заранее заметить приближение Кухулина. И надо признать, что если бы Финн захотел выбрать место, с которого можно было бы внимательно следить за всей округой, — а, между нами говоря, именно этого он и хотел, — то, за исключением гор Слив-Круб, Слив-Донарда или соседнего Калламора, он бы не нашел в Ульстере более живописной и более удобной точки.

«Боже, спаси и сохрани всех живущих здесь!» — с дружелюбной улыбкой сказал Финн, появившись в дверях собственного дома.

«Ах, Финн, какая встреча! Добро пожаловать домой к твоей любящей Уне, мой милый».

Он игриво шлепнул ее, и, как поговаривают, от этого легкого шлепка воды озера у подножия холма слегка забурлили, будто выражая доброту и сочувствие.

Финн провел два или три счастливых дня с Уной и все это время чувствовал себя очень расслабленно и уютно, несмотря на тревогу, которую вызывала у него мысль о Кухулине. Однако беспокойство все же не покидало его, и Уна сразу заметила, что у него что-то на уме. Ни одна женщина не успокоится, пока не выпытает все секреты у любимого мужчины, если ей этого захочется. И Финн стал тому доказательством.

«Кухулин, — сказал он, — вот кто меня беспокоит. Когда этот парень разозлится и топнет, то сотрясет весь город и всю округу; всем известно, что он может остановить и схватить молнию, ведь он уже проделывал это. Он всегда носит ту молнию с собой, расплющенную в блин, чтобы показать каждому, кто усомнится в его силе».

С этими словами он прижал большой палец к губам, как он всегда делал, когда хотел предсказать что-либо или узнать о случившемся в его отсутствие. Уна спросила, зачем он это сделал.

«Он идет, — ответил Финн. — Я вижу его, он сейчас в окрестностях города Данганнон».

«Помилуй бог, дорогой! Кто это идет сюда, что тебя так волнует?»

«Это тот громила, Кухулин, — ответил Финн, — и я не знаю, как мне быть. Если я убегу и уклонюсь от встречи с ним, то опозорюсь; кроме того, я знаю, что рано или поздно нам все равно придется столкнуться, — мой большой палец говорит мне об этом».

«Когда же он будет здесь?» — спросила Уна.

«Завтра, около двух часов», — с тяжелым вздохом ответил Финн.

«Ну, мой задира, не падай духом, — сказала Уна. — Положись на меня, и, может быть, я помогу тебе выбраться из этой передряги в лучшем виде — лучше, чем если бы ты сделал это сам, даже со всей своей “мудростью большого пальца”».

С этими словами она разожгла огонь на вершине холма так, что дым от него поднялся высоко-высоко в небо. А затем вложила палец в рот и трижды свистнула. По этому сигналу Кухулин понял, что его пригласили в Калламор, ведь именно так ирландцы издревле сообщали чужестранцам и путешественникам, что их гостеприимно встретят и приобщат к делам этого места.

А Финн тем временем пребывал в меланхолии, не зная, что же ему делать и как себя вести. Встретиться с Кухулином в то время было неприятно для любого, а сама мысль о вышеупомянутом блине приводила его в замешательство. Какой шанс мог быть у него, пусть даже такого сильного и храброго, в схватке с тем, кто — если его как следует разозлить — мог вызывать землетрясения по всей стране и обращать молнии в блины? Финн не знал и не мог даже предположить, что ему делать, в какую сторону идти — направо или налево, назад или вперед.

«Уна, — наконец сказал он, — неужели и ты ничего не можешь для меня сделать? Где все твои выдумки? Неужели ты позволишь, чтобы меня, лучшего из всего моего рода, избили у тебя на глазах, как простого кролика, и чтобы мое имя навсегда стало позором среди людей? Как мне сражаться с этим человеком-горой, с этой огромной смесью землетрясения и молнии? С этим громилой с блином в кармане, который когда-то был…»

Дорога гигантов, Северная Ирландия.

Sergii Figurnyi / Shutterstock

«Успокойся, Финн, — перебила его Уна. — По правде говоря, мне сейчас даже немного стыдно за тебя. Держи себя в руках, хорошо? Кстати, о блинах… Может, мы дадим ему попробовать такие, что ничем не уступают его молнии или даже лучше. Если я не накормлю его столь же вкусно, как он привык есть каждый день, то никогда больше не доверяй Уне. Доверься мне и делай все, как я скажу».

Эти слова привели Финна в чувство и в равновесие, ведь, в конце концов, он был полностью уверен в своей жене, зная, что она уже не раз вытаскивала его из многих передряг. И затем Уна достала девять шерстяных нитей разных цветов — она всегда так делала, чтобы найти наилучший способ добиться успеха в важном деле. Она сплела их в три косы, по три цвета в каждой, и повязала одну на правую руку, другую — у сердца, а третью — на правую лодыжку. Теперь она была уверена: все, что она сделает, не будет напрасным.

Закончив приготовления, она обратилась к соседям и одолжила у них двадцать одну железную сковородку. Затем она замесила тесто и испекла двадцать одну хлебную лепешку, вложив в каждую по сковородке, и по мере приготовления убирала их в шкаф. Внешне они выглядели как самые обычные лепешки. Затем она поставила на стол большой горшок парного молока, из которого сделала творог и сыворотку. Когда все было готово, она села отдыхать, вполне собой довольная. Они стали ожидать прихода Кухулина на следующий день около двух часов дня: Финн узнал время, как обычно, пососав свой большой палец. Это было странное свойство большого пальца Финна. В этом он даже чем-то походил на своего грозного врага Кухулина, ведь было широко известно, что вся сила этого великана сосредоточена в среднем пальце его правой руки. И если бы он случайно лишился этого пальца, то, несмотря на весь свой рост и вес, стал бы просто очень большим, но обычным человеком.

Наконец на следующий день они увидели, что Кухулин идет по их долине. Тогда Уна поняла: пора действовать. Она принесла в дом колыбель и заставила Финна лечь в нее и накрыться разной одеждой.

«Ты должен сойти за своего собственного ребенка, — сказала она. — Так что лежи смирно, ничего не говори и делай все, что я скажу».

Около двух часов дня, как и ожидалось, в дом вошел Кухулин.

«Боже, храни всех, кто здесь живет! — приветствовал он. — Здесь ли живет великий Финн Маккул?»

«Воистину так, добрый человек, — ответила Уна. — Бог благословит тебя, и не сядешь ли ты за стол?»

«Благодарю, мэм, — произнес он, садясь. — Вы, как я полагаю, миссис Маккул?»

«Да. И надеюсь, у меня нет причин стыдиться имени моего мужа?» — спросила она.

«Конечно, нет, — сказал Кухулин. — У него репутация самого сильного и храброго человека в Ирландии; но, несмотря на это, есть человек, который сейчас находится недалеко и очень хочет с ним поболтать и выпить. Он дома?»

«Нет, сейчас нет, — ответила она. — Он недавно выскочил из дома в ужасной ярости, я никогда не видела его таким. Кажется, кто-то рассказал ему о великане-грубияне по имени Кухулин, который отправился к Дороге гигантов, чтобы встретится с ним. Поэтому он побежал туда, чтобы попытаться поймать его. Честно говоря, я надеюсь, что бедный великан не встретится с ним, потому что, если это случится, Финн отделает его подчистую».

«Ну, я и есть Кухулин, и я ищу его уже двенадцать месяцев, но он всегда держится подальше от меня; и не будет мне покоя ни днем, ни ночью, пока не сойдусь с ним в схватке».

Уна громко рассмеялась, выражая крайнее презрение, и посмотрела на него так, словно он был не великан, а карлик.

«Ты когда-нибудь видел Финна?» — внезапно изменила она тон.

«Как бы мне это удалось? — ответил Кухулин. — Он же всегда старался держаться от меня на почтительном расстоянии».

«Так я и думала, — сказала она. — Последуй моему совету, ты, жалкое создание, будешь молиться день и ночь, чтобы так никогда его и не увидеть. Говорю тебе, день, когда ты с ним столкнешься, станет для тебя черным. Но ладно… — продолжила она уже мягче. — Видишь, ветер дует прямо в дверь, и, поскольку самого Финна нет дома, может, ты будешь достаточно вежлив и повернешь дом, чтобы сквозняк не залетал, — Финн всегда так делает, когда приходит».

Это было трудно даже для Кухулина, однако он встал и потянул средний палец правой руки так, что тот хрустнул три раза. Потом он вышел наружу и, обхватив дом руками, повернул его так, как она хотела. Финн, наблюдая за происходящим из колыбели, почувствовал, как холодный пот проступает у него по всему телу; но Уна, полагаясь на свою женскую выдержку и хитрость, не проявила малейшего признака тревоги.

«Ах, замечательно, — сказала она. — Раз ты так любезен, может, окажешь нам еще одну услугу? Видишь ли, после долгого периода засухи мы очень страдаем из-за отсутствия воды. Финн говорил, что где-то под скалами за холмом, здесь внизу, есть чудесный колодец с родниковой водой, и он собирался раскидать эти камни и скалы. Но, услышав о тебе, он в такой ярости поспешил уйти, что даже на секунду не подумал об этом. Так вот, если ты поможешь нам найти этот колодец, то, честное слово, я сочту это большой любезностью».

И она привела Кухулина к подножию холма, где была сплошная скала. Внимательно оглядев ее в течение некоторого времени, Кухулин щелкнул средним пальцем правой руки девять раз и, наклонившись и поднатужившись, прорубил расщелину глубиной около четырехсот футов и длиной в четверть мили. Так появилась долина, которую стали называть Лэмфорд.

«Благодарю тебя и надеюсь, что теперь ты вернешься к нам в дом, — сказала Уна, — и вкусишь немного той скромной пищи, которую мы можем предложить. Финн, даже если вы и враждуете, все равно не стал бы обходиться с тобой дурно в своем доме; и, честно говоря, если бы я, даже в его отсутствие, не пригласила тебя, он был бы недоволен мной».

И Уна привела его в дом и поставила перед ним полдюжины лепешек, о которых мы уже упоминали, вместе с большим куском масла, ломтем вареного бекона и салатом из капусты, ведь все это, как известно, происходило задолго до появления картофеля. Она предложила ему угощаться. Кухулин поднес одну из лепешек ко рту, намереваясь откусить изрядный ее кусок. Но вдруг издал оглушительный рев, нечто среднее между рычанием и воплем.

«Какого черта, — вскричал он, — как это может быть? У меня выбиты два зуба! Что это за хлеб ты мне дала?»

«В чем дело?» — холодно спросила Уна.

«Что значит “в чем дело”?! — снова проорал он. — Почему у меня выбито два лучших зуба?»

«Ну, извини, — ответила она. — Это хлеб Финна, он ест только такой дома; но, право же, я забыла тебе сказать, что его никто не может раскусить, кроме него самого и вон того ребенка в колыбели. Но раз уж говорят, что ты крепкий малый для своего роста, я решила, что ты тоже справишься. И я не хотела оскорблять того человека, который считает себя способным сразиться с Финном. Вот еще одна лепешка; может быть, она помягче».

Кухулин, уставший с дороги и голодный, как волк, схватил другую лепешку. И едва он попытался откусить от нее — раздался еще более дикий вопль.

«Гром и молния! — взревел он. — Убери этот хлеб отсюда — у меня скоро не останется ни одного зуба! Еще два выбиты!»

«Ну, добрый человек, — ответила Уна, — если тебе не по зубам этот хлеб, просто скажи это тише и не буди ребенка в колыбели. Вон, гляди, он уже зашевелился».

И Финн тут издал такой вопль, что Кухулин отшатнулся, — рев был устрашающим, несмотря на то, что исходил, казалось бы, от младенца.

«Мама, — сказал Финн, — я голоден — принеси мне что-нибудь поесть».

Уна подошла и вложила ему в руку лепешку, внутри которой не было сковородки. И Финн, чей аппетит тем временем пробудился при виде еды, очень быстро проглотил ее. Кухулин был поражен и втайне благодарил звезды за то, что ему посчастливилось избежать встречи с Финном. «Если таков младенец, — подумал он, — то кто же тогда его отец? У меня и шанса не будет в бою с тем, кто растит такого сына».

Переодетый в ребенка Финн ест лепешку. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги «Кельтские сказки» Джозефа Джекобса, 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

«Я бы хотел взглянуть на этого парня в колыбели, — сказал он Уне. — Потому что, честное слово, ухаживать за таким младенцем, да еще и прокормить его, в такую-то засуху, — дело непростое.

«Прошу тебя всем сердцем, — ответила Уна, — вставай, мой крошечный герой, и покажи этому доброму маленькому человеку то, что будет достойно твоего отца, Финна Маккула».

Финн, переодетый в детскую одежду, встал с колыбели, подошел и, хмуро глядя на гостя, спросил:

«Дядя, ты сильный?»

«Гром и молния! — воскликнул Кухулин. — Что за голос у такого малыша!»

«Ты сильный? — повторил Финн. — Можешь выжать воду из этого белого камня?» — И вложил ему в руку гладкий булыжник. Кухулин изо всех сил сжимал и сжимал камень, но тщетно.

«Ах ты, бедняга! — сказал Финн. — Ты, великан! Дай-ка сюда этот камень, я покажу, на что способен сынишка Финна, — тогда ты поймешь, кто мой папа».

Финн незаметно заменил камень на кусок творога и сжал его так, что из рук его тонкой струйкой потекла сыворотка — чистая, как вода.

«А теперь я отправлюсь спать в кроватку, — сказал он. — Мне не хочется тратить время на того, кто не способен съесть хлеб моего отца или выжать воду из камня. Бедняга, тебе лучше уйти отсюда, пока он не вернулся, потому что, если он тебя увидит, уделает за пару минут».

Кухулин, увидев все это, сам был рад убраться восвояси; его колени уже тряслись при одной только мысли о возвращении Финна. Он поспешил попрощаться с Уной и заверил ее, что с этого дня не желает ничего слышать о ее муже, а тем более встретиться с ним.

«Честно-честно, я признаю, что не ровня ему, — сказал он, — как бы я ни был силен; передай ему, что я буду избегать его, как чумы, и постараюсь не появляться в этой части страны до конца своих дней».

Финн тем временем по-прежнему лежал в колыбели, затаив дыхание и радуясь, что его хитрость удалась, а Кухулин вот-вот уйдет, так и не догадавшись, какой обман здесь провернули.

«Это для тебя большая удача, — сказала Уна, — что сейчас его здесь нет, иначе он превратил бы тебя в отбивную котлету одним щелчком пальца».

«Да, я теперь понимаю это, — ответил Кухулин. — Не знаю, что еще он обо мне думает; но, прежде чем я уйду, позволь хотя бы потрогать зубы этого малыша — не верится, что они и правда могли разгрызть такой хлеб, твердый, как железо».

«Пожалуйста, ради бога, — тогда сказала она. — Только они находятся так глубоко, что тебе придется просунуть палец как можно глубже в его рот».

Кухулин, ни о чем не подозревая, так и сделал. Он был очень удивлен, обнаружив столь мощные зубы у мальчика; но еще больше он поразился, когда, вытащив руку, обнаружил, что не хватает одного пальца. Того самого, в котором заключалась вся его сила. Издав протяжный, полный боли и ужаса стон, Кухулин рухнул наземь — от страха, слабости и осознания своей уязвимости. Именно это и нужно было Финну, который теперь понимал, что его самый могущественный и злейший враг находится полностью в его власти. Он поднялся из колыбели, и через несколько минут великий Кухулин, который так долго наводил ужас на него и его народ, лежал перед ним мертвым. Так хитростью и смекалкой, а вовсе не силой, Финну — при мудрой помощи его жены Уны — удалось одолеть своего самого грозного врага.

Глава 11. Светленькая, Темненькая и Трепетная

Источник. Кёртин «Мифы и народные сказки Ирландии» (Myths and Folk-Tales of Ireland, 1890).

Параллели. Начало этой сказки представляет собой классический сюжет о Золушке, о ней читайте в статье покойного господина Ральстона в выпуске журнала «Девятнадцатый век» (Nineteenth Century) за ноябрь 1879 года и в трактовке господина Лэнга в его книге «Перро» (Perrault's Popular Tales, 1888). Мисс Роалфе Кокс в настоящее время готовит для Фольклорного общества обширный сборник, посвященный различным версиям сказки о Золушке, бытующим на Британских островах. По ее сведениям, в Англии, Ирландии и Шотландии насчитывается около дюжины самостоятельных вариантов этого сюжета.

В незапамятные времена в Тир-Конале жил король Хью Куруха, и у него было три дочери, которых звали Светленькая, Темненькая и Трепетная.

У Светленькой и Темненькой были новые платья, и они ходили каждое воскресенье в церковь. Трепетную же из дома почти не выпускали: она выполняла всю работу по дому — готовила и убиралась. При этом она была красивее двух других сестер, которые боялись, что она выйдет замуж раньше них.

Так продолжалось в течение семи лет. А потом в старшую из сестер влюбился сын короля Эмании[51].

Трепетная у дверей церкви. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

Однажды воскресным утром, когда, как обычно, две старшие дочери отправились в церковь, на кухню к Трепетной зашла старая птичница и сказала:

«Вот тебе бы сегодня в церкви быть, а не работать по дому».

«Но как же я могу туда пойти? — ответила Трепетная. — У меня нет подходящего платья, чтобы появиться там. А если мои сестры увидят меня, просто убьют за то, что я осмелилась выйти из дома».

«Я дам тебе платье, прекраснее которого они никогда не видели, — сказала птичница. — Просто скажи мне, как ты хочешь в нем выглядеть?»

«Мне хочется быть в платье белом, как снег, и в зеленых туфельках», — ответила Трепетная.

Тогда птичница надела плащ тьмы, отрезала кусок от старого тряпья, которое было на девушке, и воззвала к небу с просьбой о самом белом и красивом платье в мире, а также о паре зеленых туфель.

В тот же момент у нее в руках оказались платье и туфли. Она передала их Трепетной, велев надеть. Когда девушка была одета и готова к выходу, птичница добавила:

«У меня есть медовая птичка[52], она сядет тебе на правое плечо, а медовый пальчик[53] я положу на левое. У двери тебя ждет молочно-белая кобыла с золотым седлом и с золотой уздечкой — с ее помощью ты будешь править лошадью».

Трепетная села в золотое седло. Когда она уже была готова отправиться в путь, птичница сказала:

«Тебе не следует входить в церковь, и, как только люди встанут по окончании мессы, сразу же уезжай и скачи домой так быстро, как только сможет нести тебя эта кобыла».

Когда Трепетная подъехала к дверям церкви, не нашлось ни одного человека внутри, кто, увидев ее хотя бы мельком, не захотел бы узнать, кто она такая. А когда по окончании мессы она поспешила прочь, некоторые из мужчин выбежали из церкви, стремясь догнать ее. Но им не суждено было это сделать; она скрылась из виду прежде, чем кто-либо из мужчин успел приблизиться. С той минуты, как она отъехала от дверей церкви, и до возвращения домой она была так быстра, что обгоняла ветер, который несся впереди нее, а тот ветер, который был позади нее, не мог ее догнать.

Она вошла в дом и увидела, что птичница уже приготовила обед. Тогда Трепетная сняла свое белоснежное платье и в мгновение ока надела свое старое потрепанное тряпье.

Когда сестры вернулись домой, птичница спросила их:

«Какие новости из церкви сегодня?»

«Сегодня есть замечательные новости, — ответили они. — Мы встретили прекрасную знатную даму у церковных дверей. Таких нарядов, какие были на ней, мы никогда не видели — ни на одной женщине. Никто и внимания не обратил на наши платья — по сравнению с ее одеянием они были ничем. Ни один мужчина, от короля до нищего, не упустил возможности взглянуть на нее и попытаться узнать, кто она такая».

С тех пор сестры не давали никому покоя, пока не получили платья, подобные одеянию таинственной леди. Но на них не было ни птичек, ни медовых пальчиков.

В следующее воскресенье сестры снова отправились в церковь, оставив младшую готовить обед и ужин.

Когда они ушли, снова пришла птичница и спросила:

«Ты пойдешь сегодня в церковь?»

«Я бы пошла, если бы только могла одеться соответственно», — ответила Трепетная.

«Что же ты хочешь надеть сегодня?»

«Платье из самой лучшей черной парчи, какую только можно найти, и красные туфельки для моих ножек».

«А кобылу какой масти ты бы хотела?»

«Черной, с кожей настолько глянцевой, чтобы в ней я могла видеть свое отражение».

Птичница снова надела на себя плащ тьмы и воззвала к небу, прося атласное платье и кобылу. В тот же момент платье появилось у нее в руках, а у дверей стояла черная кобылица. Когда Трепетная нарядилась, птичница посадила медовую птичку ей на правое плечо, а медовый пальчик положила на левое. В этот раз и седло, и уздечка были серебряными.

Когда Трепетная села на кобылу и уже собралась отправиться в путь, птичница строго-настрого наказала ей не входить в двери церкви и буквально лететь оттуда прочь, как только народ поднимется и начнет выходить по окончании мессы:

«Поспеши домой верхом на кобыле, прежде чем кто-либо сможет успеть тебя остановить».

В то воскресенье люди были еще сильнее поражены видом девушки. Они смотрели на нее во все глаза — с большим удивлением и восторгом, чем в первый раз. Главной их мыслью было: кто же она такая, эта прекрасная незнакомка? Но и на этот раз ни у кого из них не было ни малейшего шанса узнать это: в тот момент, когда все поднялись после мессы со своих мест, она быстро выскользнула из дверей церкви, вскочила в серебряное седло и оказалась дома прежде, чем кто-либо успел остановить ее или попытаться заговорить с ней.

Как и в прошлый раз, птичница уже приготовила обед. Трепетная сняла с себя атласное платье и переоделась в старую одежду до того, как ее сестры вернулись домой.

«Какие у вас сегодня новости?» — спросила птичница у сестер, когда они пришли из церкви.

«О, мы снова увидели эту величественную и загадочную леди. И мало кто из мужчин обращал внимание на наши платья, увидев ее в парчовых одеждах! И все в церкви, от самых знатных, до самых бедных, стояли, разинув рты и глядя на нее. Ни один мужчина даже не бросил взгляда в нашу сторону».

После этого две сестры не находили себе места, не знали покоя до тех пор, пока им не привезли платья, похожие — насколько это возможно — на одежды той незнакомки. Конечно, эти платья не были так хороши и красивы, ведь подобных тому, что было на таинственной даме, нельзя было найти во всем Эрине.

Когда наступило третье воскресенье, Светленькая и Темненькая снова отправились в церковь, на этот раз разодетые в черную парчу. Они оставили Трепетную дома работать на кухне и строго наказали приготовить обед к их возвращению.

Когда сестры ушли и скрылись из виду, на кухню снова пришла птичница и спросила:

«Ну что, дорогая, ты и сегодня пойдешь в церковь?»

«Я бы, конечно, сходила, если бы только могла одеться соответственно», — как и прежде, ответила Трепетная.

«Я достану тебе любое платье, какое ты пожелаешь. Какое же ты хочешь сегодня?» — спросила птичница.

«Платье цвета красной розы вниз от талии и белое, как снег, от талии вверх. Хочу, чтобы на плечах была зеленая накидка, а на голове шляпа с красным, белым и зеленым перьями; а туфли — с красными носками, белой серединой и зелеными каблучками и пятками».

Тогда птичница снова надела на себя плащ тьмы и воззвала к небу с просьбой обо всех этих вещах. В тот же момент все появилось у нее в руках. Когда Трепетная оделась, птичница посадила медовую птичку ей на правое плечо, а медовый пальчик положила на левое. Надевая ей шляпку, она срезала ножницами несколько волосков с одного локона Трепетной и несколько с другого. И в этот же момент самые прекрасные золотистые волосы заструились по плечам девушки. Затем птичница спросила, на какой кобылице она хотела бы сегодня поехать. Трепетная ответила, что на белой, с синими и золотистыми пятнышками в форме бриллиантов по всему телу, c золотым седлом и с золотой уздечкой.

И именно такая кобыла немедленно встала у двери дома. Между ее ушей сидела птичка, которая запела, как только Трепетная села в седло, и не умолкала до тех пор, пока она не вернулась из церкви.

Слава о прекрасной незнакомке разнеслась по всему миру, и все принцы и вельможи пришли в то воскресенье в церковь. Каждый из них надеялся, что именно он сможет познакомиться с ней после мессы.

Сын короля Эмании напрочь забыл о старшей сестре и остался снаружи, чтобы попытаться поймать загадочную даму, прежде чем она успеет сбежать.

В церкви было больше народу, чем когда-либо прежде, а снаружи скопилось втрое больше, чем внутри. Перед церковью стояла такая толпа, что Трепетная смогла лишь войти в ворота, но не пройти дальше.

Как только в конце мессы люди поднялись со своих мест, прекрасная дама проскользнула через ворота, в мгновение ока вскочила в золотое седло и понеслась прочь, обгоняя ветер. Но в этот раз принц Эмании оказался рядом. Схватив ее за ногу, он пробежал за кобылой тридцать перчей[54], не отпуская прекрасную даму, пока с ее ноги не слетела туфелька, которая осталась у него в руке. Трепетная мчалась домой так быстро, как только могла нести ее та кобылица, и все время думала, что птичница просто убьет ее за то, что она потеряла туфельку.

Увидев девушку столь изменившейся в лице и такой раздосадованной, старушка спросила:

«Что это с тобой, что случилось?»

«Ох! Я потеряла одну туфельку», — ответила Трепетная.

«Ничего страшного, не беспокойся, — сказала птичница. — Может быть, это даже лучшее, что с тобой случилось в жизни».

Тогда Трепетная отдала все свои вещи птичнице, надела старую одежду и пошла работать на кухню. Когда сестры вернулись домой, птичница спросила:

«Есть ли у вас сегодня какие-либо новости из церкви?»

«Да, конечно, — ответили они. — Сегодня мы увидели самое грандиозное зрелище. Таинственная леди пришла снова, в еще более величественном наряде, чем прежде. На ней и на лошади были вещи самых прекрасных цветов в мире, а между ушами ее кобылы сидела птичка, которая не переставала звонко петь с того момента, как она появилась, и до тех пор, пока она не исчезла. А сама та леди — самая красивая женщина, которую кто-либо и когда-либо видел в Эрине».

После того как Трепетная умчалась от церкви, сын короля Эмании заявил другим царевичам:

«Эта дама во что бы то ни стало будет моей».

И они ему ответили:

«Ты не завоевал ее, просто сорвав с ее ножки туфельку. Тебе придется добиваться ее мечом — ты должен будешь сразиться с нами, прежде чем по праву сможешь назвать ее своей».

«Что ж, — ответил сын короля Эмании. — Когда я найду ту женщину, которой эта туфля придется в пору, не беспокойтесь — я сражусь за нее и никому не отдам».

Тогда все царевичи пришли в большое волнение — каждый хотел узнать, кто она такая, эта дама, потерявшая туфельку. И вот принц Эмании и все остальные отправились в путь, чтобы попытаться найти ее. Они вместе обошли весь Эрин и побывали всюду — с севера на юг и с востока на запад. Не осталось ни одного дома в королевстве, который бы они не обыскали. Они искали женщину, которой подошла бы та туфелька, и не обращали внимания, богата она или бедна, из знатного рода или из простого.

Принц Эмании всегда держал эту туфельку при себе. Когда молодые женщины видели ее, в их сердцах вспыхивала надежда: размер туфельки был обычным — ни мал, ни велик. Никто из мужчин, однако, не мог сказать, из какого материала она сделана. Одна девушка подумала, что туфелька придется ей впору, если она немного укоротит большой палец ноги; другая, у которой ступня была короче, подложила что-то в кончик чулка. Но все было бесполезно: они только изувечили себя и потом еще долго лечили раны.

Две сестры, Светленькая и Темненькая, тоже проведали, что все принцы по всему Эрину ищут женщину, которой эта туфелька будет по размеру. Каждый день они судачили о том, как бы им тоже примерить ее. Но однажды Трепетная вдруг сказала:

«А может быть, эта туфелька подойдет именно моей ноге».

«О, не неси вздор! Что за чушь! Как это может быть, ведь ты каждое воскресенье была дома?»

И так, поругивая младшую сестру, они только и ждали, когда принцы приблизятся к их дому. В день, когда они должны были прийти, сестры заперли Трепетную в чулане. Когда же принц Эмании и его спутники вошли в дом, сразу дали туфельку сестрам на примерку. Но, как они ни старались, она не подошла ни одной из них.

«Есть ли в этом доме еще какая-нибудь молодая женщина?» — спросил принц.

«Да, есть, — отозвалась Трепетная из чулана. — Я здесь».

«О! Она у нас только золу у очага метет, и не стоит на нее глядеть», — сказали сестры.

Но принц и все остальные заявили, что не уйдут, пока не увидят ее. Сестрам ничего не оставалось, как отпереть чулан. Когда же Трепетная вышла и примерила туфельку, та пришлась впору.

Мальчик-пастух. Гравюра Франческо Лондонио. Неаполь, 1733–1783 гг.

The Rijksmuseum

Принц Эмании посмотрел на нее и сказал:

«Ты и есть та самая, с чьей ноги я сорвал эту туфельку».

Тогда Трепетная сказала:

«Будь здесь и жди, когда я вернусь».

Она отправилась в дом птичницы. Старуха снова надела плащ тьмы, и в ее руках тут же оказалось все, что было в первое воскресенье. Она посадила Трепетную на белую кобылицу, та поскакала по большой дороге и в конце концов добралась до парадного входа в дом. Все, кто видел ее в тот первый раз, воскликнули:

«Да, это именно та дама, которую мы видели в церкви».

Потом она вернулась во второй раз — уже на вороной кобыле во втором платье, которое дала ей птичница. Все узнали ее вновь:

«Да, это именно та дама, которую мы видели в церкви».

И она попросила подождать ее также в третий раз, сказав, что скоро вернется. И действительно, вскоре появилась на третьей кобылице и в третьем платье. Все, кто видел ее в церкви в третий раз, снова сказали:

«Да, это именно та дама, которую мы видели в церкви».

И все, удовлетворив свое любопытство, узнали, кем была та самая женщина.

Тогда все принцы и вельможи в один голос сказали сыну короля Эмании:

«Тебе придется сразиться за нее, прежде чем мы признаем, что она твоя».

«Я здесь, перед вами, готов честно биться», — ответил принц.

Первым выступил вперед сын короля Лохланна. Началась схватка, и она была жестокой. Они бились друг с другом целых девять часов, но потом сын короля Лохланна сдался — он прилюдно отказался от своих притязаний и покинул поле боя. На следующий день сын короля Испании сражался шесть часов, но также оставил свои притязания. На третий день сын короля Ньерфоя продержался в схватке восемь часов, но тоже сдался. На четвертый день сын короля Греции бился шесть часов — и не смог одержать победу. А на пятый день ни один чужеземный принц больше не захотел сражаться, и сыновья всех королей Эрина сказали:

«Мы не пойдем войной на своего. Чужеземцы имели свой шанс. А раз никто больше не дерзнет, значит, она по праву принадлежит тебе».

Сразу назначили день свадьбы, и приглашения разослали по всему королевству. Свадьба длилась один год и один день. Когда же она отгремела, сын короля увез невесту домой. И когда пришло время, у них родился сын. Трепетная послала за своей старшей сестрой Светленькой, желая, чтобы та была с ней во время восстановления. Но однажды, когда принц ушел на охоту, сестры вышли прогуляться. Дойдя до самого берега, Светленькая толкнула Трепетную в воду, и тут же из морской пучины появился огромный кит и проглотил ее.

Старшая сестра вернулась домой одна, и принц спросил ее:

«А где твоя сестра?»

«Она уехала домой к отцу в Баллишаннон; теперь, когда я выздоровела, она мне тут не нужна».

«Нет, — сказал муж, глядя на нее, — я в ужасе от того, что пропала моя жена».

«О нет, — ответила она, — это ушла моя сестра, Светленькая».

Так как сестры были очень похожи друг на друга, то принц засомневался. В ту ночь он положил между ними свой меч и сказал:

«Если ты и есть моя жена, то этот меч согреется; если нет, он останется холодным».

Утром, когда он проснулся, меч остался таким же холодным.

Случилось так, что, когда сестры гуляли по берегу моря, их видел маленький пастушок, который присматривал за стадом. Он и заметил, как Светленькая столкнула Трепетную в море; а на следующий день, когда начался прилив, он увидел, как кит выплюнул Трепетную на песок. И она сказала пастушку:

«Когда вернешься со своими коровами домой, передай моему мужу, что вчера моя сестра Светленькая столкнула меня в море и кит меня сначала проглотил, а затем выбросил на берег. Он будет возвращаться с каждым приливом и вновь будет меня глотать — так трижды. Я заколдована и нахожусь под чарами этого кита, поэтому не могу покинуть берег или спастись сама. Но если он проглотит меня в четвертый раз, я пропаду навсегда. Муж должен прийти и выстрелить в кита серебряной пулей, когда тот повернется на спину. Под грудным плавником у него находится красновато-коричневое пятно. Только туда нужно целиться, потому что это единственное место, попав в которое его можно убить».

Когда пастушок вернулся домой, Светленькая дала ему напиток забвения, и он ничего не рассказал принцу.

На следующий день он снова пошел к морю. Снова приплыл кит и выбросил Трепетную на берег. Она спросила:

«Ты рассказал хозяину то, что я велела?»

«Нет, я этого не сделал, — ответил он. — Я забыл».

«Как это — забыл?» — спросила она.

«Хозяйка дома дала мне напиток, от которого я забылся».

«Ну, не забудь сказать ему об этом сегодня вечером; и, если она даст тебе выпить, не принимай ничего у нее».

Вернувшись домой, он отказался пить, пока не рассказал все хозяину. На третий день принц спустился вниз с ружьем, заряженным серебряной пулей. Ему не пришлось долго ждать, когда кит приплывет и выбросит Трепетную на берег, как и в предыдущие два дня. Но у нее уже не было никаких сил заговорить с мужем. Но кит перевернулся на спину и показал уязвимое место только на мгновение. И в этот момент принц выстрелил. Пуля попала точно в цель. И кит, обезумев от боли, окрасил море вокруг в красный цвет и умер.

В эту же минуту к Трепетной вернулась речь, и она возвратилась домой с мужем. Принц немедленно послал весть ее отцу, рассказав о злодеянии Светленькой. Тогда отец пришел к ним и сказал, что принц может выбрать для нее любую казнь, какую захочет. Принц же ответил, что вручает ее судьбу ему. Отец посадил ее в бочку, снабдив припасами на семь лет, и бросил в открытое море.

Через некоторое время у Трепетной родилась дочь. Вместе с принцем они отправили пастушка в школу и воспитали его как родного. И сказали:

«Если маленькой девочке, которая родилась у нас сейчас, суждено будет дожить до девичества, то ни один мужчина в мире не получит ее, кроме него».

Так и случилось. Пастушок и дочь принца влюбились друг в друга и поженились. Трепетная сказала мужу:

«Ты не смог бы спасти меня от кита, если бы не маленький пастушок, поэтому я отдаю ему мою дочь без какого-либо сожаления».

У сына короля Эмании и Трепетной было всего четырнадцать детей. Они оба жили в счастье и радости, пока не умерли в глубокой старости.

Кит и Трепетная. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

Глава 12. Джек и его хозяин

Источник. Кеннеди «Истории Ирландии у домашнего очага» (The Fireside Stories of Ireland, 1870), «Шан ан Омадхан и его хозяин» (Shan an Omadhan and his Master).

Параллели. История также встречается у Кэмпбелла (в сказке «Сын скорняка» (Mac-a-Rusgaich)). Это европейская шуточная история, построенная на мотиве состязания в выдержке, — своего рода «кто первым потеряет самообладание». Причины широкого распространения подобных сюжетов описаны в библиографии М. Коскена.

У одной бедной женщины было три сына. Старший и средний были смышлеными, умными парнями, а младшего все звали Джеком-дураком, потому что считали простаком. Однажды старшему сыну надоело сидеть дома без дела и он сказал, что пойдет в мир — искать выгодную службу. Пропадал он целый год, а когда вернулся, еле ноги волочил, лицо осунувшееся, да и злой как черт. Отдохнув и поев, он рассказал, как попал на службу к грубому и жадному Серому негодяю в Городке несчастий. Они заключили соглашение, по которому тот, кто первым скажет, что сожалеет об этой сделке, должен будет расплатиться полосой кожи шириной в дюйм — от плеча до бедер. Кроме того, если пожалеет хозяин, он также обязывается выплатить работнику двойную плату; если работник — не получит ничего.

«Но этот мошенник, — продолжал он, — кормил меня так скудно и заставлял так тяжко трудиться, что это было невыносимо. И вот однажды, когда я, пылая от злости, услышал от него: “Жалеешь ли ты о нашей сделке?” — я, сам не свой от гнева, ответил, что да, жалею, — и вот теперь я калека на всю жизнь».

Бедная мать и братья были очень опечалены и обозлены судьбой старшего сына. Тогда средний сын сказал в сердцах, что тоже пойдет и поступит на службу к Серому негодяю и постарается поиздеваться над ним так, что тот первым пожалеет об их соглашении.

«О, как я буду рад увидеть, как со спины старого подлеца сдерут кожу!» — сказал он. Он отмел все возражения и отправился в Городок несчастий. А через год вернулся таким же искалеченным, несчастным и беспомощным, как и старший брат.

И что бы ни говорила бедная мать, Джек-дурак решил, что он-то управится с Серым негодяем. В результате он договорился с ним о годичной службе за двадцать фунтов на тех же условиях.

«Значит так, Джек, — сказал Серый негодяй, — если ты откажешься сделать хоть что-то, что тебе по силам, ты потеряешь месячную зарплату».

«Я согласен, — сказал Джек. — Но если ты откажешься от того, что ранее приказал мне сделать, должен будешь выплатить мне вдвое больше».

«Договорились», — ответил хозяин.

«А если ты будешь ругать и обвинять меня в чем-то, что я сделал по твоему приказу, ты также заплатишь мне вдвое больше».

«Договорились», — повторил хозяин.

В первый день Джека покормили очень плохо и заставили работать до изнеможения. На следующий день он пришел аккурат к обеду — как раз перед тем, как гуся снимали с вертела. Джек выхватил кухонный нож, отрезал одну сторону грудки, ножку и крыло и принялся есть. Появился хозяин и стал бранить его за наглость.

«Ну, хозяин, ты же должен меня кормить… Да и бог с ним, с гусем, ведь тебе уже не придется кормить меня до самого ужина. Уж не сожалеешь ли ты о нашем соглашении?»

Хозяин аж задрожал от злости и чуть не заорал: «Жалею», но вовремя опомнился.

«Хм, нет, вовсе нет», — выдавил он.

«Вот и славно», — сказал Джек.

На следующий день Джек должен был пойти на болото — заготавливать торф. Хозяева не слишком сожалели, что он не явится на обед. Однако завтрак показался Джеку не слишком сытным, поэтому он сказал хозяйке:

«Я думаю, мэм, лучше будет пообедать прямо сейчас — не терять ведь время на дорогу туда-обратно».

«Да, хорошо, Джек, ты прав», — сказала она и принесла ему кусок вкусного пирога, ломоть масла и бутылочку молока, думая, что он возьмет все это с собой. Но Джек даже и не подумал никуда идти, пока все не съел.

«Ну, хозяйка, — сказал он затем, — думаю, если я спокойно посплю на куче сухого торфа или сухой травы и не буду возвращаться сюда на ужин, то завтра приду на работу пораньше. Так что, может, дашь мне еду на ужин сейчас? И все хлопоты с моим кормлением будут окончены».

И она дала ему еду на ужин, думая, что он возьмет ее с собой. А он тут же все съел, ничего не оставил. Хозяйка была слегка озадачена.

Тогда Джек, подустав от тройной порции, позвал хозяина и спросил:

«Что в этих краях полагается делать слугам после ужина?»

«Ничего, просто идти спать», — таков был ответ.

«О, очень хорошо, сэр». — И с этими словами Джек поднялся на чердак конюшни, разделся и лег спать. Один из работников увидел это и рассказал хозяину. Тот тут же поднялся на чердак.

«Джек, ты подлый негодяй, что все это значит?»

«Я отправился спать, хозяин. Хозяйка — да благословит ее Бог — накормила меня завтраком, обедом и ужином, а ты сам потом сказал, что после ужина надо поспать. Так в чем ты меня винишь, сэр?»

«Да как же тебя не винить и не бранить, подлец ты эдакий!»

«Тогда выдай мне, пожалуйста, один фунт, тринадцать шиллингов и четыре пенса, сэр».

«Какого дьявола, мерзавец! За что?»

«О, я вижу, ты, хозяин, позабыл о нашей сделке. Ты сожалеешь о ней?»

«Я… да… ой, то есть нет! Хорошо, я заплачу, когда ты проснешься».

На следующее утро Джек спросил, какая у него сегодня будет работа.

«Вот, держи плуг и иди на то стоящее под паром поле, которое находится за загоном для выпаса скота».

Часов в девять хозяин зашел посмотреть, что там происходит и какой из Джека пахарь. И что же он увидел? Маленький мальчик хлестал лошадей плетью, носок и сошник плуга скользили по дерну, а Джек тянул плуг на себя, пытаясь остановить лошадей.

«Что ты вытворяешь, мерзкий вор?» — взревел хозяин.

«Так я же пытаюсь удерживать этот чертов плуг, как ты мне и велел! А этот несносный мальчишка продолжает хлестать лошадей плетью, хоть я ему и говорю перестать. Может быть, ты поговоришь с ним?»

«Нет, но я поговорю с тобой! Разве ты, тупица, не знал, что “держать плуг” означает пахать землю?»

«Честное слово, я делал ровно то, что ты сказал. Если ты хотел, чтобы я вспахал землю, почему же ты так не сказал? И теперь ты винишь меня за то, что я сделал?»

У хозяина от гнева перехватило дыхание, но он вовремя спохватился и ничего не сказал.

«Теперь иди и вспаши эту землю, мерзавец, — так, как это делают все пахари».

«Не сожалеешь ли ты о нашем соглашении?»

«О, вовсе нет, вовсе нет!»

И весь остаток того дня Джек трудился на пашне как прилежный работник.

Через пару дней хозяин велел ему пойти и присмотреть за коровами на поле, половина которого была засеяна молодой кукурузой.

«Смотри в оба глаза, — сказал он, — чтобы Брауни не подходила к пшенице; она может натворить бед, остальных можно не бояться».

Заготовка торфа. Гравюра Хендрика Нюмана. Харлем, 1746–1788 гг.

The Rijksmuseum

Около полудня он пошел посмотреть, как Джек выполняет порученную работу. И что же увидел? Джек лежит, уткнувшись лицом в землю, и крепко спит, Брауни пасется возле тернового куста, а один из ее рогов связан веревкой с деревом. Все остальные коровы — кто как — щиплют и топчут молодую пшеницу. Хозяин отвесил Джеку звонкую пощечину.

«Джек, ты никчемный бродяга! Разве ты не видишь, что делают коровы?»

«В чем-то винишь меня, хозяин?»

«Конечно, ленивый ты лодырь!»

«Тогда выдай мне один фунт, тринадцать шиллингов и четыре пенса, хозяин. Ты велел мне следить за Брауни, чтобы она не натворила бед, а насчет остальных сказал, что они не причинят вреда. Так вот она тут, далеко от пшеницы, безобидная, как ягненок. Ты жалеешь, что нанял меня, хозяин?»

«Нет, не жалею. Хорошо, я дам твои деньги, когда пойдешь на обед. Теперь слушай внимательно: не позволяй ни одной корове уйти с поля или приблизиться к пшенице до самого вечера!»

«Не бойся, все будет, как ты сказал, хозяин!»

Но Серый негодяй уже в глубине души пожалел, что связался с Джеком.

На следующий день из коровника пропали три телки, и хозяин велел Джеку отправиться на их поиски.

«Где же мне их искать?» — спросил Джек.

«В любых местах, куда они могли бы забрести, и в самых глухих закоулках, и даже там, где никто не подумал бы их искать».

Хозяин-грубиян заранее подумал о словах, когда давал Джеку задания. Когда же он зашел в загон для скота в обеденное время, то застал, как Джек снимал с крыши отдельные охапки соломы и заглядывал в образующиеся дыры.

«Что ты там делаешь, проходимец?»

«Конечно же, ищу пропавших бедняжек-телочек».

«С какой стати они могли бы там оказаться?»

«Думаю, ни с какой. Но я сначала обыскал все очевидные места — коровник, пастбище и поля рядом; а теперь ищу их в самом глухом закоулке, где никто и не подумал бы их искать. Может быть, это тебе не по нраву?»

«Конечно, мне это не нравится, ты, надоедливый болван!»

«Пожалуйста, сэр, выдай мне один фунт, тринадцать шиллингов и четыре пенса, прежде чем ты примешься за обед. А то мне кажется, ты жалеешь, что нанял меня».

«О, черт побери… Нет, я не сожалею. Просто положи солому на свое место, как если бы ты чинил крышу хижины своей матери».

«О, конечно, сэр, я все сделаю аккуратно».

И к тому времени, как хозяин пообедал, крыша уже была покрыта новой соломой, даже лучше прежней: Джек позвал мальчишку из деревни и велел принести свежую солому.

Посмотрев на это, хозяин сказал:

«Хорошо, Джек, теперь иди и найди тех телок, приведи их домой».

«И все же где мне их искать?»

«Ищи, как если бы это были твои собственные телки».

И все телки были в загоне еще до захода солнца.

На следующее утро хозяин сказал:

«Джек, тропа через болото к пастбищу совсем разбита, овцы на каждом шагу увязают в грязи. Пойди и сделай так, чтобы их копыта никуда не проваливались».

Примерно через час он пришел к болоту и увидел, что Джек точит разделочный нож, а овцы щиплют траву неподалеку.

«И каким это образом ты собираешься мостить тропу, Джек?» — спросил он.

«Все должно быть хорошо подготовлено, хозяин, — ответил Джек, — и хорошо начатое дело — это уже наполовину сделанное дело. Я наточу нож и отрежу копыта всем овцам в стаде, и ты будешь очень счастлив».

«Отрежешь копыта моим овцам? Ты мерзавец! Зачем тебе отрезать им копыта?»

«Ты же сам сказал, чтобы их копыта никуда не проваливались. У них не будет копыт, поэтому они никуда и не провалятся».

«Ты дурень, я имел в виду хорошую тропу для овечьих копыт».

«Жаль, что ты этого не сказал, хозяин. Тогда с тебя один фунт, тринадцать шиллингов и четыре пенса, если ты не хочешь, чтобы я закончил порученную тобой же работу».

«Да провались ты к дьяволу с твоими пенсами!»

«Лучше молиться, чем поминать дьявола, хозяин. Может быть, ты жалеешь о нашей сделке?»

«Во всяком случае… пока еще нет».

На следующий вечер хозяин собрался на свадьбу и, прежде чем отправиться в путь, сказал Джеку:

«Мне бы уйти оттуда в полночь, и я хочу, чтобы ты туда пришел и проводил меня домой, а то боюсь, что могу выпить лишнего. Если же ты вдруг окажешься там еще раньше, то следи, чтобы я ничего такого не натворил. За мной нужен глаз да глаз! А я уж потом обязательно позабочусь о том, чтобы и тебе что-нибудь перепало с праздничного стола».

Около одиннадцати часов, когда пир был в самом разгаре, хозяин, пребывая в прекрасном настроении, почувствовал, как что-то липкое ударило его по щеке и упало рядом со стаканом. Когда же он опустил взгляд, то увидел овечий глаз. Пока он соображал, что к чему, еще один глаз шлепнулся с другой стороны. Он уже начал сердиться, но сдержался. А когда через пару минут он поднес стакан ко рту, чтобы отпить вина, туда плюхнулся третий глаз. Он с отвращением выплюнул вино и закричал:

«Боже мой, хозяин этого дома, разве тебе не стыдно от того, что в праздничной зале есть кто-то, кто способен совершить такую гадость?»

«Хозяин, — вместо него сказал Джек, — не вини ни в чем этого честного и добропорядочного человека. Он тут ни при чем — это ведь я бросал в тебя глаза, чтобы напомнить, что я уже тут. Ты же сам велел мне прийти пораньше, сказал, что за тобой нужен глаз да глаз. Ну вот, я и принес глаза[55]. Да и сам хотел бы выпить за здоровье жениха с невестой, как ты обещал».

«Ах ты, мерзкий негодяй! Откуда у тебя эти глаза?»

«А где же мне их взять, как не у твоих овец? Или ты хотел, чтобы я полез к соседу, а тот бы за это меня на кол посадил?»

«О горе мне! И зачем только я связался с тобой».

«Вы все свидетели, — сказал Джек, — что мой хозяин сожалеет о встрече со мной. Наш договор разорван. Хозяин, с тебя двойная плата, а потом иди в соседнюю комнату и лежи как человек, в котором есть хоть капля порядочности, пока я не сдеру с тебя полоску кожи шириной в дюйм от твоего плеча до бедра».

Все присутствовавшие стали возмущаться, но Джек спокойно добавил:

«Вы же не препятствовали ему, когда он сдирал такие же полоски со спин моих двух братьев? Когда гнал их домой к бедной матери — избитых и без гроша в кармане».

Когда же присутствовавшие в зале услышали об условиях соглашения, они согласились, что все должно быть по справедливости. Хозяин взревел и заорал, но никто не пришел к нему на помощь. Наоборот, его раздели до бедер, уложили на пол в соседней комнате, а Джек встал над ним, держа в руке разделочный нож.

«А вот теперь, старый жестокий негодяй, — сказал он, проводя ножом по полу, — я сделаю тебе одно предложение. Дай мне, помимо двойного жалованья, еще двести гиней, чтобы поддержать моих бедных братьев, и я — так уж и быть — не стану сдирать с тебя кожу».

«Нет! — ответил тот. — Лучше сдирай с меня всю кожу с головы до ног».

«Ну хорошо, ты сам это предложил», — с ухмылкой сказал Джек. Но как только он сделал первый надрез, Серый негодяй взревел:

«Все, хватит, я отдам тебе деньги».

«А теперь, дорогие соседи, — обратился ко всем присутствующим Джек, — не думайте, что я какой-то злодей, — я этого не заслуживаю. У меня не хватило бы духу вырвать глаз даже у крысы. Я купил полдюжины овечьих глаз у мясника и использовал только три из них».

После этого все снова перешли в главную залу и усадили Джека рядом с собой за стол. И все пили за его здоровье, а он пил за здоровье всех сразу. А потом шесть крепких парней проводили его и хозяина до дома. И они все ждали в гостиной, пока тот не отдал двойную плату и двести гиней. Когда же Джек вернулся домой, он принес бедной матери и изувеченным братьям радость. И с той поры его уже никто не звал Джеком-дураком. С тех пор его знали как Джека, сдирающего шкуру с негодяев.

Глава 13. Бет-Геллерт

Источник. Я перефразировал тут известную поэму достопочтенного Уильяма Роберта Спенсера «Бет-Геллерт, или Могила борзой» (Beth Gêlert, or the Grave of the Greyhound), впервые изданную 11 августа 1800 года. Позднее она была опубликована в «Поэмах» Уильяма Роберта Спенсера (Poems, 1811). Как будет видно далее, эти даты имеют большое значение. В своем примечании Спенсер пишет: «История этой баллады является традиционной для деревеньки у подножия Сноудона, где находился дом Ллевелина Великого[56]. Борзую (грейхаунда) по кличке Геллерт подарил его тесть, король Джон, в 1205 году. Это место по сей день называется Бет-Геллерт, или Могила Геллерта». На деле никаких свидетельств существования предания, связанного с Бет-Геллертом, до Спенсера обнаружить не удалось. Оно не упоминается ни в «Путевых заметках» Джона Леланда (Leland's Itinerary), ни в «Путевых заметках» Томаса Пеннанта (Pennant's Tour, 1770), ни в «Путешествии по Уэльсу» Уильяма Бингли (Tour in Wales, 1800). Джордж Борроу в своей книге «Дикий Уэльс» (Wild Wales: Its People, Language and Scenery, 1862) упоминает эту легенду, но не утверждает, что она проистекает из местных преданий.

Параллели. Единственная параллель этой легенде, которую можно проследить в кельтской культуре, как отметил Крокер, это история о Партолоне[57], который из ревности убил борзую своей жены. Ее каменное изваяние найдено в Ап-Брюне, в графстве Лимерик. Как хорошо известно и подробно обсуждалось господином Сабином Баринг-Гулдом в его книге «Мифы и легенды Средневековья» (Curious Myths of the Middle Ages) и господином У. А. Клустоном в его «Народных сказках» (Popular Tales and Fictions), история о человеке, который опрометчиво и в спешке убивает собаку (ихневмона, ласку и т. п.), спасшую его ребенка от смерти, — одна из тех, которые пришли на Запад с Востока.

Как указывает господин Клустон, этот мотив все еще весьма популярен в Индии — стране, где она зародилась. Почти не вызывает сомнений, что ее корни — буддийские. Покойный профессор С. Бил приводил самую раннюю известную версию китайского перевода «Виная-питаки»[58] в 1882 году. Концепция животного, жертвующего собой ради других, является специфически буддийской; ее апофеозом считается образ Лунного зайца из «Саса-джатаки»[59], где Будда приносит себя в жертву.

Эта концепция проникла на Запад в двух формах. Первая — это история о животном, спасающем людей ценой своей собственной жизни. В своей книге «Басни Эзопа» (Fables of Æsop», 1889) я указал на весьма древний пример такой формы, встречающийся уже во II веке в цитатах одного раввина. Он заканчивается весьма близкой параллелью с историей о Геллерте: «Они воздвигли пирамиду над его могилой, и это место до сих пор называется Могилой Собаки». Приписываемая Вергилию поэма «Кулекс», по-видимому, представляет собой другой вариант той же темы.

Вторая версия легенды всегда подается как нравоучительная история, предостерегающая от поспешных решений и необдуманных поступков. Впервые она появляется в «Баснях Бидпая» (The Fables of Bidpai) — ста одном рассказе, каждый из которых восходит к буддийским источникам. Оттуда, согласно Бенфею, она перекочевала в «Синдбадову книгу» — еще один сборник восточных нравоучений, составленный на основе того, что можно назвать «формулой жены Потифара»[60]. Затем она — с Крестовыми походами — пришла в Европу и стала известна в своих западных версиях как «Роман о семи римских мудрецах». История Геллерта в той или иной форме встречается практически во всех восточных и западных версиях. Из «Семи мудрецов» она перекочевала в средневековый сборник легенд «Римские деяния» (Gesta Romanorum) как «История рыцаря Фолликулуса» (Story of Folliculus).

Можно сказать, что мы проследили путь этой истории до Англии, откуда она попала в Уэльс, где я обнаружил ее как нравоучительную притчу в «Баснях Кадока Мудрого»[61] (Fables of Cattwg the Wise) — манускрипте Иоло, под названием «Человек, который убил свою борзую» (The man who killed his Greyhound). Альфред Натт сообщил мне, что эти басни написаны под псевдонимом и, вероятно, относятся к XVI веку. Можно сказать, что литературный путь «Легенды о Геллерте» от Индии до Уэльса завершен. Эта цепочка выглядит так: буддийская «Виная-питака» — «Басни Бидпая» — «Синдбад» Востока — «Семь римских мудрецов» Запада — английская Gesta Romanorum (на латыни) — валлийские «Басни Кадока».

Могила Геллерта в Бет-Геллерте. Национальный парк «Сноудония», Северный Уэльс.

Matthew Figg / Shutterstock

Комментарии. Нам еще только предстоит связать эту легенду с Ллевелином и с Бет-Геллертом. Но сначала, возможно, стоит пояснить, почему следует считать ее именно легендой, а не достоверным историческим событием. Спасение младенца собакой и последующее убийство этой собаки по ошибке — не настолько невероятная комбинация событий, чтобы исключить возможность ее реального происшествия в разных местах. Однако, на мой взгляд, невозможно, чтобы событие такого рода независимо использовалось в различных частях света как типичный пример и предостережение против поспешных, необдуманных действий. В пользу предположения о том, что легенда о Геллерте использовалась в Уэльсе как нравоучительная история еще до того, как была переделана с учетом кельтской специфики, говорит тот факт, что она встречается в «Баснях Кадока Мудрого», все сюжеты которых имеют подобный характер. Она фактически дала начало валлийской поговорке: «Я раскаиваюсь столь же сильно, как и человек, убивший свою борзую». С этой точки зрения басня оказалась особенно близка валлийцам, возможно, из-за ее особой ценности в свете их вошедшего в поговорку порывистого и импульсивного темперамента.

Крокер в книге «Легенды и предания юга Ирландии» указывает на несколько топонимов, в которых, по-видимому, отразилась эта легенда: два места под названием Gwal y Vilast (в переводе — Лежанка Борзой Собаки) — в Карматене и Гламорганшире; и Lech y Asp (Собачий Камень) — в Кардигане; и еще одно место с валлийским названием, означающим «источник у камня борзой собаки».

Господин Бэринг-Гулд упоминает, что легенда повествует об обычном надгробном камне с изображением рыцаря и борзой в церкви в городе Абергавенни, Уэльс; в то время как басня Кадока является рассказом о человеке из Абергарвана.

Легенда была настолько распространена и хорошо известна, что во времена Ричарда III послужила одной из основ для описания того, как должен выглядеть национальный герб. В «Уорикском свитке», хранящемся в Геральдической палате в Лондоне, после гербов Англии, Шотландии и Ирландии в описании герба Уэльса указано: «На венец у колыбели или серебряную борзую для Уэльса» (см. Д. Р. Планше «Двенадцать эскизов костюма шекспировского Ричарда III», 1830). Если считать этот свиток подлинным, то надо признать, что популярность легенды восходит по меньшей мере к XV веку. Теперь остается только выяснить, как и когда эта широко известная история о поспешных и необдуманных действиях была «перелицована» с учетом местной специфики и приняла форму легенды о Бет-Геллерте. Мне кажется, я нашел ответ на этот вопрос. Несомненно, в тех краях существовало предание о собаке по кличке Геллерт; Эдвард Джонс в первом издании своих «Музыкальных реликвий валлийских бардов» (Musical and Poetical Relicks of the Welsh Bards, 1784) приводит следующий «энглин»[62] (или эпиграмму):

Останки прославленного Силарта,

Столь верного и доброго,

Скрывают границы округа;

Всякий раз, когда он преследовал лань или оленя,

Его хозяин был уверен,

Что для него будет вкусное блюдо.

В первом издании этой книги никаких ссылок на легенду о Геллерте не содержалось. Однако во втором издании 1794 года была добавлена заметка, в которой она уже пересказывается: «В Северном Уэльсе существует общее предание: однажды в дом принца Ллевелина проник волк. Вскоре после того, как принц вернулся домой, он вошел в детскую и увидел свою собаку Киллхарта, всю окровавленную и виляющую хвостом. Принц Ллевелин, войдя в комнату, обнаружил, что колыбель, в которой лежал его ребенок, перевернута, а пол залит кровью. Вообразив, что борзая убила ребенка, он выхватил меч и заколол ее. Лишь после этого он перевернул колыбель и нашел под ней живого ребенка, а рядом — мертвого волка. Это так опечалило принца, что он воздвиг надгробие на могиле своего верного пса, на месте которой впоследствии была построена приходская церковь, получившая соответствующее название — Бедд Киллхарт, или Могила Киллхарта, в Карнарвоншире. На основе этой истории появилась очень распространенная валлийская пословица».

То, что в поэме Спенсера имело место переложение общей легенды о человеке, который убил свою борзую, и ее применение к собаке по кличке Силарт, вытекает из свидетельства Э. Джонса, автора «Музыкальных реликтов». Я убежден в этом, поскольку по счастливой случайности мне довелось познакомиться с настоящей легендой о Силарте, изложенной под заголовком «Бедд Силарт» в «Топографическом словаре Уэльса» (A Topographical Dictionary of the Dominion of Wales) Николаса Карлайла, изданном в 1811 году — тогда же, когда и «Поэмы» господина Спенсера. Господин Спенсер заимствовал эту легенду у Джонса (что подтверждается ссылкой на 1205 год), запечатлел ее в своих стихах, и таким образом она стала известна всем англоговорящим читателям.

У принца Ллевелина была любимая борзая по имени Геллерт, которую ему подарил его тесть, король Джон. Дома этот пес был кроток как ягненок, но на охоте превращался в настоящего льва. Однажды, собравшись на охоту, принц Ллевелин затрубил в рог у стен своего замка. И на этот зов примчались все псы, кроме Геллерта. Тогда принц протрубил в рог еще громче и позвал Геллерта по имени, но тот так и не появился. Огорченный Ллевелин отправился на охоту без Геллерта. В тот день настроение у принца было не слишком хорошим: не радовали ни трофеи, ни пение рога, если Геллерта — самого быстрого и смелого из его псов — не было рядом.

И в конце концов, пребывая в крайне дурном расположении духа, он повернул обратно к замку. И когда подошел к воротам, ему навстречу выскочил Геллерт. Гончая приблизилась к нему, но принц отшатнулся, увидев, что губы и клыки пса были в крови. Геллерт присел у его ног, словно был удивлен или испуган тем, как его встретил хозяин.

У принца Ллевелина был годовалый сын, с которым Геллерт часто играл. И поэтому в голову принцу пришла ужасная мысль, заставив его броситься к детской. Чем ближе он был к ней, тем больше крови и беспорядка он находил в залах замка. Наконец он ворвался в детскую и обнаружил, что колыбелька перевернута и забрызгана кровью.

Принц Ллевелин с нарастающим ужасом повсюду искал младенца. Но его нигде не было, а перед глазами принца представали только следы какой-то ужасной схватки, в которой было пролито много крови. Наконец он, охваченный ужасом и яростью, окончательно уверовал, что собака разорвала и съела его ребенка. И с диким криком: «Чудовище, ты сожрал моего ребенка!» — он вытащил меч и вонзил его в бок пса. Геллерт упал с глубоким стоном, все еще преданно глядя в глаза своему хозяину.

Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

И в тот момент, когда Геллерт издал свой предсмертный стон, откуда-то из-под колыбели раздался крик младенца. Кинувшись на звук, Ллевелин нашел ребенка невредимым и только что проснувшимся. Рядом с ним, разорванный в клочья, лежал волк — худой, но большой, со злобной пастью. Ллевелин слишком поздно понял, что тут произошло. Геллерт защитил ребенка и убил зверя, который пытался пожрать наследника Ллевелина.

Напрасны были все причитания Ллевелина: он уже не мог вернуть к жизни своего верного пса. Принц похоронил его за стенами замка, у высокой горы Сноудон, и каждый проходивший по этой дороге мог видеть его могилу, над которой по воле принца была воздвигнута большая пирамида из камней. Это место и по сей день называется Бет-Геллерт, или Могила Геллерта. Среди людей возникла поговорка: «Я раскаиваюсь так же сильно, как и тот человек, который убил свою борзую».

Глава 14. Сказка об Айвене

Источник. В «Древностях Британии» Эдварда Ллуйда (Archæologia Britannica, 1707) — первой сравнительной грамматике кельтских языков и, пожалуй, лучшей работе по сравнительной филологии, когда-либо изданной в Британии, — приводится эта история как образчик произведений на корнском языке, на котором тогда еще говорили в Корнуолле. В настоящем сборнике я отталкивался от английской версии, опубликованной в журнале Blackwood's Magazine в мае 1818 года. Я воспользовался третьим вариантом ирландской версии, поскольку оригинал не подходит для virginibus puerisque[63], хотя сам по себе он достаточно безобиден.

Параллели. Сходный сюжет встречается у Сэмюэла Лавера в рассказе «Три совета» (The Three Advices). Он также встречается у современного корнуоллского автора Роберта Ханта в книге «Забавные истории запада Англии» (Drolls of West of England) под названием «Жестянщик из Кианнора» (The Tinner of Chyannor). Борроу в уже упоминавшейся книге «Дикий Уэльс» высказывает предположение, что этот сюжет закрепился в форме валлийской пословицы. Достаточно любопытно, что он составляет ключевой эпизод так называемой ирландской одиссеи — «Скитаний Уиликса, сына Лиртиса». По всей вероятности, он восходит к средневековому сборнику «Римские деяния», в которой два из трех советов гласят: «Избегайте обходных путей» и «Остерегайтесь тех домов, где хозяйка моложе своего мужа». Вероятно, как и многие другие главы из этого сборника, данный эпизод имеет восточное происхождение: он встречается в некоторых версиях турецкого сборника сказок «Сорок визирей» и в других турецких сказаниях.

Жил когда-то в местечке Хурдх, в приходе Лланлаван, один человек со своей женой. В те дни дела шли плохо и работы было мало. Тогда муж сказал своей жене:

«Я пойду в другие края искать работу, а ты оставайся жить здесь».

Он попрощался с ней и отправился далеко на восток. После долгих скитаний ему встретился фермер, у которого он решил узнать, не найдется ли для него какой-либо работы.

«А что ты умеешь?» — спросил фермер.

«Я могу выполнять любую работу», — ответил мужчина, которого звали Айвен.

И они сошлись на том, что у Айвена будет годовое жалованье в три фунта.

Незаметно этот год пролетел, и хозяин показал Айвену три фунта.

«Вот, смотри, — сказал он, — это твое жалованье; но, если захочешь, я дам тебе вместо него совет».

«Нет, дай мне мои деньги», — ответил Айвен.

«Нет, уж лучше выслушай совет», — настаивал хозяин.

«Ну, хорошо», — согласился Айвен.

И тогда хозяин сказал:

«Никогда не сворачивай со старой дороги на новую».

Айвен остался на второй год и вновь в конце срока вместо платы получил совет: «Никогда не останавливайся в том месте, где старик женат на молодой женщине».

То же самое произошло и в конце третьего года работы, и в этот раз совет был таким: «Честность — это лучшая линия поведения».

Однако теперь Айвен больше не мог оставаться, так как тосковал по своей жене и захотел вернуться домой.

«Не уходи сегодня, — сказал хозяин. — Завтра моя жена испечет пироги и один из них сделает специально для тебя».

На следующий день хозяин дал ему пирог и сказал:

«Отнеси его домой жене, преломите и вкусите его в момент, когда будете особенно счастливы, но не раньше».

Айвен попрощался с ними и отправился домой. Прибыв в Уэйн-Хё, встретил трех купцов из Тре-Рина — своей деревушки, — возвращавшихся с Эксетерской ярмарки.

«Ого! Это ты, Айвен, — приветствовали они его. — Пойдем с нами, мы так рады тебя тут встретить. Где ты так долго пропадал?»

«Я честно работал, — сказал Айвен, — а теперь иду домой, к жене».

«Ну давай, пойдем с нами! Мы будем тебе очень рады».

Но когда они свернули на новую дорогу, Айвен, вспомнив первый совет, решил держаться старой. И не зря: на лугу на купцов напали разбойники. Они начали кричать: «Бандиты, воры!» И Айвен, увидев это, тоже закричал: «Воры!» Когда разбойники услышали его крик, они решили убраться подобру-поздорову. Купцы продолжили свой путь по новой дороге, а Айвен — по старой. Позже они опять встретились на вторничном рынке.

«О, это ты, Айвен, — снова приветствовали его купцы. — Мы перед тобой в долгу: если бы не ты, нам пришлось бы туго. Давай, иди к нам — мы знаем, где остановиться на ночлег, и ты там переночуешь и поужинаешь за наш счет. Добро пожаловать».

Когда же они все добрались до места, Айвен сказал:

«Мне бы надо повидаться с хозяином».

«С хозяином! — воскликнули купцы. — Зачем тебе хозяин? Вот хозяйка этого места, она молодая и красивая. Если же ты так хочешь увидеть хозяина, то найдешь его на кухне».

Айвен увидел там слабого старика, который медленно крутил вертел над огнем.

«О нет! — тогда сказал Айвен. — Я не буду здесь ночевать, лучше пойду в соседний постоялый двор».

«Как хочешь, но не прямо сейчас, — сказали купцы. — Давай пока поужинай с нами, мы платим».

Но случилось так, что в ту ночь хозяйка дома подговорила одного монаха из Маркет-Джу убить старика в его постели, пока остальные будут спать. А вину они решили свалить на постояльцев.

Когда Айвен уже собирался ложиться, то сквозь дыру в стене увидел проблески света. Он встал, осмотрелся и услышал, как монах говорит:

«Лучше будет, если я закрою эту дыру, а то люди из соседнего дома увидят, что мы тут творим».

И он прикрывал спиной дыру, пока хозяйка убивала старика.

Тем временем Айвен достал ножик и, изловчившись, смог отрезать небольшой круглый кусочек монашеской рясы.

На следующее утро хозяйка подняла крик, что ее муж убит, а так как в ее доме в ту ночь не было никаких мужчин или детей, кроме тех купцов, то она обвинила их и потребовала повесить.

Тогда их схватили и бросили в тюрьму, пока наконец Айвен не добрался до них.

Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

«Айвен, беда! Беда! — вскричали они. — С нами приключилась настоящая беда: кто-то вчера ночью убил нашего хозяина, в этом обвинили нас и хотят за это повесить».

«Так скажите судьям, — ответил им Айвен, — чтобы они привлекли к ответу настоящих убийц».

«Но ведь никто не знает, — сказали они, — кто совершил это преступление».

«Кхе… Кто совершил преступление! — ответил Айвен. — Если я не смогу доказать, кто совершил преступление, пусть повесят меня вместо вас».

И он рассказал все, что знал, и показал кусок ткани, отрезанный с одежды монаха. Тогда купцов отпустили на свободу, а хозяйка и монах были схвачены и повешены.

Затем Айвен вместе купцами покинул Маркет-Джу, и те сказали ему:

«Иди к Коед-Каррн-и-Уилфа, Лесу сторожевых камней, что в Бёрманском приходе».

Потом их дороги разошлись: хотя купцы предлагали Айвену пойти с ними, он не согласился и направился прямо домой к жене.

Увидев Айвена, его жена сказала:

«Ты вернулся домой как раз вовремя. Вот, смотри, я нашла кошелек с золотом; думаю, он принадлежит тому знатному господину. Когда ты вернулся, я как раз не знала, что же с этим делать».

И тут Айвен вспомнил третий совет и сказал:

«Давай пойдем и вернем это золото».

Они пришли в замок, но, не застав знатного господина, оставили кошелек у его слуги-привратника, после чего вернулись домой и некоторое время жили в тишине и спокойствии.

Но однажды тот знатный господин, проезжая мимо их дома, остановился и зашел к ним, чтобы утолить жажду. И жена Айвена сказала ему:

«Надеюсь, вы, ваша светлость, нашли кошелек в полной сохранности со всеми деньгами в нем».

«О каком кошельке ты говоришь, женщина?» — спросил вельможа.

«Ну, о том кошельке вашей светлости, который мы оставили у вашего слуги в замке», — ответил Айвен.

«Хм-м-м… Давай-ка пойдем со мной и разберемся в том, что там произошло», — тогда сказал лорд.

Айвен и его жена пошли в замок вместе с господином и там указали на человека, которому они отдали кошелек. Вора заставили все вернуть и выгнали из замка. А знатный господин остался так доволен Айвеном, что сделал его своим слугой вместо вора.

«Честность — это лучшая линия поведения, — все повторял Айвен, оглядывая свое новое жилище. — Я так рад и счастлив!»

И тут он вспомнил о пироге старого хозяина, который наказали ему преломить в тот момент, когда они с женой почувствуют себя особенно счастливыми. И когда он разломил его, то — о чудо! — нашел внутри все жалованье за три года, что он проработал у того хозяина.

Глава 15. Эндрю Коффи

Источник. Устные предания покойного Д. У. Логи, записанные Альфредом Наттом.

Параллели. Сюжет практически идентичен с рассказом доктора Хайда «Тиг О'Кейн и труп» (Teig O'Kane and the Corpse) и сказкой «Кат Морриси» (Cauth Morrisy), приведенной в сборнике Патрика Кеннеди («Легендарные и мифические истории ирландских кельтов»).

Комментарии. Ни один сборник кельтских народных преданий не будет репрезентативным без хотя бы одного образца подлинного «ужастика». Среди всех известных историй о мертвецах, упырях и вампирах особняком стоит, пожалуй, самая впечатляющая — это «Коричневый человек» (Brown Man) Лавера.

Мой дедушка, Эндрю Коффи, был известен всей округе как тихий и очень порядочный человек. А если вся округа знала его именно таким, то и он знал всю округу: каждый дюйм ее земли, каждый холм и каждую долину, каждые болото и пастбище, все поля и лесные чащи. И вот представьте себе его удивление, когда однажды вечером он вдруг оказался в таком уголке этой вотчины, который — как он скоро осознал — был ему совершенно незнаком. Он и его добрый верный конь все время натыкались там на какую-нибудь корягу или проваливались в топкую лужу, которой, по всем его понятиям, вовсе не должно было быть. В довершение ко всему стоило ему выбраться на какую-нибудь лесную прогалину, как сразу начинался сильный дождь, а холодный мартовский ветер с воем проносился сквозь деревья. Когда же он внезапно заметил где-то вдалеке проблеск света, то был очень этому рад. Подойдя поближе, он обнаружил хижину, хотя — хоть убей — даже не мог понять, как она вообще там оказалась. Он привязал коня и вошел в дом, где его радушно встретил потрескивающий и пылающий в очаге хворост. Рядом стоял стул, прямой и крепкий, который, как казалось, говорил: «Проходи и садись на меня». В комнате больше не было ни души. Он подошел к огню, сел на стул, и его настроение улучшилось, когда он немного согрелся и обсох. Все это время он думал и пытался понять, что все это значит.

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи!»

Силы небесные! Кто это его зовет, когда вокруг ни души? Он оглядывался и осматривался, но ни внутри хижины, ни снаружи так и не смог найти ни одного живого существа, двуного или четвероногого. Даже его конь куда-то подевался.

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи! Расскажи мне какую-нибудь историю».

На этот раз голос звучал громче и казался ближе. И потом, что вообще можно требовать от уставшего и продрогшего человека? Почему бы просто не дать ему немного посидеть у огня, согреться и просушить одежду? Зачем приставать к нему с просьбами рассказать какую-то историю?

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи! Расскажи мне какую-нибудь историю, а не то тебе будет только хуже».

Но мой бедный дедушка был так ошеломлен, что мог только стоять не шевелясь и смотреть во все глаза.

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи! Я же сказал, тебе будет только хуже».

И с этими словами прямо из серванта, который Эндрю Коффи почему-то раньше не заметил, выпрыгнул человек. И выглядел он крайне разъяренным. Но дело было даже не столько в нем самом — в руках у него была дубина, с помощью которой можно было легко проломить голову. Но и это было еще не все. Когда мой дедушка взглянул на этого человека, он узнал в нем Патрика Руни, хотя все в округе помнили, что однажды ночью, много лет назад, он, ловя рыбу, выпал за борт лодки.

Эндрю Коффи вышел из оцепенения, выскочил из дома и бросился бежать так быстро, как только мог. Он бежал и бежал, даже ни на секунду не задумываясь о том, что это было, пока наконец не добежал до какого-то большого дерева. И только тогда он присел под ним, чтобы перевести дух.

Но не прошло и минуты, как он услышал какие-то голоса.

«Ну и тяжелый он, этот бродяга».

«Держись, еще немного, и отдохнем вон у того большого дерева».

Эндрю Коффи и Патрик. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

А ведь это было то самое дерево, под которым сидел Эндрю Коффи. По крайней мере, он так подумал. Поэтому, увидев рядом с собой подходящую большую ветвь, он быстро забрался на нее и спрятался так, что его почти не было видно.

«Лучше смотреть и видеть, что происходит, чем быть увиденным этими чужаками», — подумал он.

Дождь прекратился, и ветер стих. Ночь стала чернее, чем когда-либо, но Эндрю Коффи смог различить четырех мужчин, которые несли длинный ящик. Они подошли к дереву, поставили ящик на землю, открыли его и вынули оттуда — кого бы вы думали? — конечно же, Патрика Руни. Он не проронил ни слова и был бледен, как старый залежалый снег.

Один из мужчин быстро насобирал хворост, другой достал огниво, они разожгли костер, который вскоре запылал так сильно, что мой дедушка смог видеть лицо Патрика совершенно отчетливо. Если он и раньше сидел не шелохнувшись, то теперь и вовсе окаменел. Вскоре мужчины вбили в землю четыре толстых кола и положили на них поперек — прямо над огнем, как вертел, — большой шест, к которому подвесили Патрика Руни.

«Ну, теперь он хорошо прожарится, — сказал один из них. — Однако кто будет за ним присматривать, пока нас не будет? Кто будет поддерживать огонь? Кто проследит, чтобы он не подгорел?»

Как только прозвучали эти слова, сам Патрик открыл рот и сказал:

«Эндрю Коффи!»

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи! Эндрю Коффи! Эндрю Коффи!»

«Я вам чрезвычайно признателен за такое доверие, джентльмены, — тут подал голос Эндрю Коффи. — Но, черт возьми, я совершенно не понимаю, что тут происходит».

«Ты бы лучше слез с дерева, Эндрю Коффи», — сказал Патрик. Это был второй раз, когда он заговорил. Эндрю Коффи решил, что ему действительно будет лучше спуститься. После этого те четверо мужчин ушли и он остался с Патриком один на один.

Затем он сел у костра и стал поддерживать ровный огонь и вращать вертел. И все это время Патрик неотрывно смотрел на него.

Бедный Эндрю Коффи был совершенно сбит с толку, он вообще ничего не понимал — только смотрел то на Патрика, то на огонь. И перед глазами у него все время стояла та маленькая хижина в лесу. Постепенно он почувствовал, что еще немного — и сойдет с ума.

«Что за черт! Я уже просто горю!» — вдруг коротко и резко прокричал Патрик.

«Ой, прошу прощения, — ответил мой дедушка. — Могу ли я задать тебе один вопрос?»

«Если не хочешь услышать в ответ всякий вздор, лучше закрой рот, — сказал Патрик. — Или тебе же будет только хуже».

Но мой дед никак не мог выкинуть из головы, что ведь все вокруг — и близкие и далекие — знали: Патрик выпал за борт лодки и утонул. Да, было от чего впасть в ступор, и мой дедушка погрузился в тяжелые размышления.

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи! Да я уже просто сгораю!»

Тут мой дедушка стал истово извиняться и поклялся, что больше такого не допустит.

«Да уж, лучше бы тебе так не поступать», — сказал Патрик, скосив на него глаза и оскалив зубы, отчего у Эндрю Коффи по спине пробежала дрожь. Ну разве не странно — очутиться в глухом лесу, в таком месте, которого он никогда раньше не видел… и жарить Патрика Руни на вертеле. Неудивительно, что мой дедушка все время погружался в свои думы и забывал следить за огнем.

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи! Я буду тем, кто тебя убьет!»

И тут мой дед увидел, как Патрик слезает с вертела с пылающими от гнева глазами и сверкающими в свете костра зубами.

Тогда мой дедушка пришел в себя, перестал стоять столбом и со всех ног ринулся в ночную чащу! И он несся, спотыкаясь о каждый попадавшийся под ноги камень; ветки деревьев и кустов хлестали его по лицу, а колючки расцарапывали кожу. Стоило ему выбежать на какую-нибудь поляну, как сверху на него обрушивались потоки ливня, а холодный мартовский ветер все выл и выл в том густом лесу.

Наконец мой дедушка увидел проблеск света и был несказанно этому рад. Буквально через минуту он уже стоял на коленях у очага в какой-то хижине — весь в грязи, ошеломленный и промокший до нитки. Хворост пылал, весело потрескивая, и вскоре мой дед стал понемногу согреваться, его одежда высыхала. Он начал постепенно приходить в себя, собираясь с мыслями.

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи!»

Вряд ли кто-либо, услышав нечто подобное, смог бы не подпрыгнуть от удивления, испытав все, что довелось пережить моему дедушке. Но он-таки подпрыгнул. А оглядевшись, понял, что снова оказался в той самой хижине, где впервые в ту ночь увидел Патрика.

«Эндрю Коффи! Эндрю Коффи! Расскажи мне какую-нибудь историю».

«Тебе действительно нужна какая-то чертова история? — смело спросил мой дедушка, потому что просто устал бояться. — Но прежде скажи-ка мне, в чем суть этой истории, — я буду тебе очень благодарен».

И он начал рассказывать, что с ним произошло в ту ночь — от начала до конца. История получилась длинной, и Эндрю Коффи стал уставать. В конце концов он, должно быть, уснул. А когда проснулся, то обнаружил, что лежит на склоне холма под открытым небом, а его конь спокойно пасется рядом.

Глава 16. Битва птиц

Источник. Сюжет восходит к сборнику Кэмпбелла «Народные сказки Западного нагорья», но финал со шкатулкой и ключом был заимствован из книги Кёртина «Мифы и народные сказки Ирландии», а именно из легенды «Сын короля Эрина» (Son of the King of Erin). Некоторые юмористические эпизоды были добавлены из рассказов гэльских сказителей.

Определенные трудности были вызваны тем, что Кэмпбелл чрезмерно использует повествование во втором лице. Если это встречается два-три раза, это нормально, но если чаще, то будет несколько раздражать. Так что, адаптируя текст сказки, я приберег обращение на «ты» (thou) исключительно для речи великанов. Это придает нужную архаичность, хотя, признаюсь, употребление «ты» в отношении яблочных косточек может показаться столь же грамматически допустимым, как и при описании отношений влюбленной пары. Последовательности, возможно, не всегда удалось придерживаться.

Дева-искусница со стеклянным топором. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из «Книги сказок Европы» Джозефа Джекобса, 1916 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Europa’s fairy book. New York; London: G. P. Putnam’s sons, 1916

Параллели. Помимо восьми версий, приведенных Кэмпбеллом и Кёртином, можно упомянуть «Три задания» (Three Tasks) из уже упоминавшегося сборника Карлтона «Характерные черты и истории ирландского крестьянства», «Сына Брандуфа» (Son of Branduf) из рукописи доктора Хайда, а также первую сказку из сборника Макиннеса. Сюда же относится «Седой Норрис из Уорленда» (Grey Norris from Warland), опубликованный в журнале The Folk-Lore, и сказка из шотландского графства Морей «Никто, ничто» в пересказе Ланга, у которой имеется по меньшей мере шестнадцать кельтских вариантов. Должно быть, похожие истории в разных версиях были распространены у них в весьма давние времена. Альфред Натт нашел тему с соломенной крышей в трактате «Беседы старцев»[64], датируемом по меньшей мере XV веком. Профессор Кёлер в своем приложении к версии Ланга собрал перечень общеиндоевропейских параллелей, а сам Ланг в работе «Обычаи и мифы» (Custom and Myth) в главе «Рассказ о дальних путешествиях» (A Far-Travelled Tale) привел аналоги из так называемых дикарских источников. И что самое странное, все эти истории почти совпадают с классическим мифом о Ясоне и Медее.

Комментарии. Альфред Натт в своем обсуждении этой истории высказывает интересное предположение: препятствия, воздвигаемые героями перед преследующим их великаном, — лес, горы и река, — в точности соответствуют границам древнего тевтонского Аида, из чего можно заключить, что исходно этот сюжет представлял собой аллегорический рассказ о нисхождении в подземный мир. В целом кажется вероятным, что этот сюжет является одной из древнейших народных сказок, восходящих ко временам арийской прародины. Оттуда она могла быть передана вместе с их языком эллинам и, возможно, индийцам; далее получила свое современное развитие в Скандинавии (где она лучше всего раскрывается в норвежской сказке «Дева-искусница» (The Master-Maid) Асбьёрнсена), а затем попала к кельтам и, возможно, обратно в Европу через ирландских монахов. Ее распространение в буддийском мире и далее — в регионы Южных морей и на Мадагаскар — должно было быть «вторичным» и шло из Индии. Я надеюсь, что у меня еще будет случай рассмотреть эту интереснейшую из всех народных сказок в тех подробностях, которых она заслуживает.

Я поведаю вам сказ о крапивнике[65]. Жил-был фермер, который искал слугу. И вот однажды крапивник прилетел к нему и спросил:

«Кого ты ищешь?»

«Я ищу работника», — ответил фермер.

«Ну, тогда возьми меня», — предложил крапивник.

«Да какой с тебя, мелкое ты создание, толк?»

«А ты меня испытай», — ответил крапивник.

Тогда фермер дал ему первое поручение — молотить зерно в амбаре. Крапивник начал молотить и выколотил одно зернышко. Но вдруг откуда ни возьмись вылезла мышка и съела это зернышко.

«Я очень прошу тебя больше так не делать», — тогда сказал крапивник.

Он снова принялся за работу и на этот раз выколотил два зернышка. И снова выскочила та же мышка и съела их. Тогда они решили устроить битву-состязание, чтобы выяснить, кто сильнее.

«Приводи все свое племя», — сказал крапивник.

«И ты тоже», — ответила мышь и попыталась ударить его лапкой. Но крапивник отбил удар своим цепом. В назначенный день состоялась решающая битва. Крапивник привел отряд из двенадцати птиц, а мышка — свое войско.

На сражение также явился сын короля Тетертауна. Он хотел рассказать об этом отцу-королю, которому в этом году предстояло стать королем всех божьих тварей. Однако почти вся битва закончилась еще до его прибытия, за исключением одной схватки между большим черным вороном и змеей[66]. Сын короля увидел, как змея обвилась вокруг вороньей шеи, а ворон вцепился клювом в ее голову. Когда казалось, что змея вот-вот одержит победу, он бросился на помощь и с одного удара отсек ей голову. Переведя дух, ворон взглянул на мертвую змею и сказал своему спасителю:

«За твою помощь я отплачу добром, и ты увидишь нечто необыкновенное. Садись мне на спину, между крыльями».

Сын короля обхватил ворона, и тот взмыл в небо. Они пересекли девять ущелий, девять долин, девять горных пустошей.

«А теперь, — сказал ворон, — видишь тот дом? Иди к нему. Там живет моя сестра; и клянусь, ты будешь там желанным гостем. Если она спросит: “А ты был на битве птиц?” — скажи, что был. Если спросит: “ Видел ли ты кого-то, похожего на меня?” — ответь, что видел. И помни: завтра утром я снова буду ждать тебя здесь».

Крапивник. Иллюстрация Ансельма Боэция Де Будта. Прага, 1596–1610 гг.

The Rijksmuseum

В ту ночь сын короля ни в чем не знал отказа: для него приготовили много мяса и напитков, он омыл ноги теплой водой и уснул в мягкой постели. На следующий день он снова сел на ворона. Тот перенес его еще через шесть ущелий, шесть долин, шесть горных пустошей. Вскоре вдали показалась еще одна хижина. Подлетев, они оказались у ее дверей, где героя снова встретили с почетом. Этой ночью, как и прежде, у него было много мяса и питья, и теплая вода, и мягкая постель. На следующий день все повторилось — после перелета через три ущелья, три долины, три горные пустоши.

Но на третье утро вместо того, чтобы — как и раньше — встретиться с вороном, он увидел, что к нему идет красивый статный юноша, с золотыми кольцами в волосах и с узелком в руке. Сын короля спросил этого юношу, не видел ли он тут большого черного ворона.

И ответил ему юноша:

«Ты больше его не увидишь. Я и был тем вороном. Меня заколдовал злой друид; встреча с тобой освободила меня от этих чар. В знак благодарности я отдам тебе этот узелок. — Он протянул котомку и добавил: — Теперь ты должен вернуться по тем же дорогам и провести ночь в каждом доме; но запомни: ты не должен развязывать узелок, пока не окажешься в месте, где сильнее всего захочешь остаться».

Сын короля простился с юношей и отправился к дому своего отца. Он снова ночевал в домах сестер ворона, и в каждом из них его встречали с тем же радушием. Когда он был уже недалеко от отцовского дома, путь пролег через густой лес. Там котомка вдруг показалась ему слишком тяжелой, и ему захотелось взглянуть, что внутри.

Когда он ее развязал, то оцепенел от изумления. В мгновение ока он оказался в самом величественном месте, какое только мог себе представить. Прямо перед ним возвышался величественный замок, окруженный садом, где росли всевозможные фруктовые деревья, кусты и ароматные травы. Он стоял, пораженный и очарованный, но вместе с тем испытывал сожаление, ведь он не хотел, чтобы это чудо появилось именно здесь. Он мечтал, чтобы такой замок стоял в маленькой зеленой низине напротив дома его отца. Но все уже случилось, и изменить ничего было нельзя. Однако в какой-то момент он очнулся, поднял глаза и увидел приближающегося огромного великана.

«Ты построил дом в плохом месте, сын короля», — сказал тот.

«Да, ты прав, но я совершенно не хотел, чтобы этот дом появился здесь, все произошло по чистой случайности», — ответил сын короля.

«Какую награду ты готов мне дать за то, чтобы все это вернулось в ту же котомку, в которой оно было раньше?»

«А какую награду ты хочешь взамен?» — спросил сын короля.

«Отдай мне своего первенца, когда ему исполнится семь лет», — ответил великан.

«Если у меня будет сын, он будет твоим», — согласился юноша.

И в тот же миг великан сгреб все это великолепие, все сады, огороды и замки, и ловко затолкал их обратно в узелок.

«Теперь иди своей дорогой, — сказал ему великан, — а я пойду своей. Но помни про свое обещание, а если ты забудешь, я напомню».

И королевич отправился в путь и через несколько дней добрался до места, которое любил больше всего на свете. Он развязал котомку, и замок предстал пред ним вновь, точно такой же, как и в первый раз. Сын короля открыл дверь и вошел внутрь. Там стояла девушка неописуемой красоты — прекраснее всех, кого он когда-либо видел.

«Входи, сын короля, — сказала прекрасная дева. — У тебя все будет хорошо, если ты женишься на мне сегодня».

«Это именно то, чего я хочу больше всего», — отозвался королевич. И в тот же день они поженились.

Прошло семь лет. И вот однажды, ровно в годовщину их свадьбы, к ним явился великан и напомнил про старый уговор. Королевич, ставший к тому времени королем, только тогда рассказал жене о своем давнем обещании.

«Предоставь это дело мне — я разберусь с этим громилой», — сказала королева.

«Отдай мне своего сына, — потребовал великан. — Помни о своем обещании и держи свое слово».

«Хорошо, ты получишь его, — ответил король, — когда мать снарядит его в путь».

Королева нарядила сына повара в богатые одежды и отдала его великану. Тот взял мальчика за руку и отправился с ним восвояси. Но прошли они совсем немного, когда великан вложил в его руку прут и спросил:

«Если бы этот прут был в руке у твоего отца, что бы он с ним делал?»

«Он бы отгонял им собак и кошек, чтобы они и не думали покушаться на мясо, приготовленное к королевскому столу», — ответил мальчик.

«Так ты сын повара, — сказал великан. Он схватил мальчика за лодыжки и ударил его головой о ближайший камень. А потом, придя в ярость, помчался обратно к замку и пригрозил: — Если вы немедленно не отдадите мне настоящего сына короля, то самая высокая башня вашего замка станет самым глубоким погребом!»

Тогда королева обратилась к королю:

«Мы попробуем еще один способ: сын нашего дворецкого ровесник нашему сыну».

И она нарядила сына дворецкого в богатую одежду и отдала его великану. Великан взял мальчика за руку, но, не отходя далеко от замка, протянул ему прут.

«Если бы этот прут был в руке у твоего отца, что бы он с ним сделал?»

«Он бы отгонял им собак и кошек от бутылок и бокалов королевского вина».

«Так ты сын дворецкого», — прорычал великан и размозжил ему голову. После чего он опять вернулся в великой ярости и гневе к замку. И сотряслась под его ногами земля — вместе с этим замком и со всем, что было внутри него.

«Немедленно отдай мне своего сына, — закричал великан, — иначе в мгновение ока весь твой замок превратится в груду камней!»

И тогда им пришлось отдать великану настоящего королевского сына.

Когда они немного отошли от замка, великан снова вложил мальчику в руку прут и спросил:

«Что бы сделал твой отец с этим прутом?»

И сын короля ответил:

«У моего отца есть прут не чета этому».

Тогда великан уточнил:

«А когда твой отец держит в руках тот красивый прут?»

И сын короля ответил:

«Когда он восседает на троне».

И тогда великан понял, что этот мальчик — тот, кто ему и нужен.

Он привел его в свой дом и воспитал как собственного сына. В один из дней, когда великана не было дома, мальчик услышал музыку — самую прекрасную из всех, что ему доводилось слышать. Она доносилась с верхнего этажа дома. Он поднялся туда и первым делом увидел лицо самой прекрасной на свете девушки. Она молча кивнула ему, и он подошел поближе. Она сказала, что ее зовут Рыжеволосая Мэри, и велела ему сейчас уходить отсюда, но обязательно вернуться на то же место ровно в полночь.

Он так и сделал. И в полночь Мэри, младшая дочь великана, появилась перед ним, будто из воздуха. Она сказала:

«Завтра отец предложит тебе выбрать одну из двух моих сестер в жены, но скажи, что не возьмешь никого, кроме меня. Мой отец хочет, чтобы я вышла замуж за сына короля Зеленого города, но он мне не нравится, и я не хочу становиться его женой».

На следующее утро великан вывел перед юношей трех дочерей и сказал:

«Сын короля Тетертауна, ты ничего не потерял, прожив у меня столь долго, а только приобрел. Теперь ты женишься на одной из двух моих старших дочерей и сможешь отправиться с ней к себе домой на следующий день после свадьбы».

«Если ты отдашь за меня эту прелестную малышку, — ответил сын короля, указывая на Мэри, — тогда я выполню твою волю».

Услышав это, великан вспыхнул от ярости и закричал:

«Если ты хочешь ее получить, то прежде ты должен выполнить три задания, о которых я тебе скажу».

«Говори, что я должен сделать», — ответил сын короля.

Тогда великан отвел его в коровник.

«Вот тут, — сказал великан, — стоит сотня коров, и этот хлев никто не чистил семь лет. Сегодня я ухожу из дома, и если этот коровник не будет вычищен до наступления ночи так, чтобы по нему из конца в конец смогло прокатиться золотое яблочко, то ты не только не получишь мою дочь, но и лишишься своей жизни, и глоток твоей свежей, доброй, прекрасной крови утолит этой ночью мою жажду».

Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

И юноша взялся за работу, но с таким же успехом он мог бы вычерпывать океан. После полудня, когда пот заливал ему глаза, появилась младшая дочь великана и сказала:

«Это просто наказание для тебя, сын короля».

«Поистине наказание», — вздохнул он.

«Подойди ко мне, присядь рядом, — тогда предложила Рыжеволосая Мэри, — и отдохни немного».

«Хорошо, пусть так и будет, — ответил он. — Ведь меня в любом случае ждет только смерть».

Он сел рядом с ней и от усталости уснул. Когда он проснулся, дочери великана уже не было рядом, а коровник был так хорошо вычищен, что золотое яблоко могло прокатиться по нему из конца в конец и на нем не осталось бы ни пятнышка. В этот момент вошел великан и сказал:

«Ну что, ты вычистил коровник, сын короля?»

«Как видишь», — ответил он.

«Нет, это не ты, а кто-то другой постарался», — проворчал великан.

«Может, это был ты сам?» — с усмешкой ответил сын короля.

«Так-так! — сказал великан. — Ну, раз ты так хорошо справился сегодня, завтра у тебя будет время покрыть крышу хлева птичьими перьями и пухом. И пусть ни одно перо не будет похоже на другое».

И на следующее утро сын короля встал еще до восхода солнца; он схватил лук, колчан со стрелами и отправился на болота. Но охота на птиц была делом трудным. Он гнался за каждой птицей как за последним шансом, и вскоре пот лился с него градом, заливая глаза. И как раз в полдень снова появилась Рыжеволосая Мэри.

«Ты слишком изнуряешь себя, сын короля», — обратилась она к нему.

«Да, так и есть», — ответил он.

«Ты подстрелил только этих двух черных дроздов, и они оба одного цвета. Подойди ко мне и передохни немного на этом красивом холмике», — предложила она.

«Да, это именно то, чего бы я сейчас хотел».

Он присел неподалеку от нее и вскоре уснул.

Когда же он проснулся, дочери великана уже не было рядом. Он поднялся, пошел к дому и увидел, что коровник покрыт крышей из птичьих перьев и пуха. Ни одно перо не повторялось — все было так, как требовал великан. Когда тот вернулся, спросил:

«Покрыл ли ты коровник крышей так, как я сказал, сын короля?»

«Да, я все сделал», — таков был ему ответ.

«Нет, это был не ты, а кто-то другой», — проворчал великан.

«Может, это был ты сам?» — опять с усмешкой заметил сын короля.

«Ну, ладно, ладно! — буркнул великан. — Тогда слушай: у озера растет ель, а на ее вершине свила гнездо сорока. В нем ты найдешь пять яиц. И завтра утром я первым делом хочу видеть их у себя на столе. Ни одно из них не должно быть лопнувшим или разбитым».

На рассвете сын короля отправился к озеру. Найти дерево было нетрудно — подобного ему не было во всем лесу. От корней до первой ветви было пятьсот футов. Сын короля обошел это дерево вокруг, пытаясь понять, как же ему зацепиться за кору и попытаться взобраться на него. И тут появилась та, которая всегда приходила ему на помощь.

«Ты только сдерешь кожу на руках и ногах».

«Да уж! — ответил он. — Как только я хоть немного забираюсь на него, так сразу скатываюсь вниз».

«Сейчас не время отступать, — сказала дочь великана. — Теперь ты должен убить меня, содрать с меня плоть, отделить мои кости друг от друга и использовать их как ступеньки, чтобы взобраться на дерево. Когда ты будешь лезть по стволу, они прилипнут к нему так, как будто выросли из него; а когда будешь спускаться, наступай на каждую, а потом снимай ее рукой и складывай. Не бойся ничего, только не забудь ни одной: та, которую ты оставишь, останется там навсегда. Плоть собери и положи в эту чистую ткань у источника под деревом. Когда спустишься на землю, разложи кости так, как они и должны быть, потом положи на них плоть и окропи водой из источника. Тогда я вновь оживу и встану перед тобой. Но помни: не оставь ни одной моей кости на дереве».

Дочь великана велит птицам стеречь хлев ее отца. Иллюстрация Джона Д. Бэттена из книги Джозефа Джекобса «Кельтские сказки», 1892 г.

Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

«Как же я смогу убить тебя, — прошептал сын короля, — после всего, что ты для меня сделала?»

«Если ты этого не сделаешь, нам обоим конец», — ответила Рыжеволосая Мэри.

И сын короля повиновался. Он убил Рыжеволосую Мэри, срезал плоть с ее тела и разъединил все кости, как она ему и велела.

Поднимаясь наверх, сын короля прикладывал эти кости к стволу дерева, и они превращались в ступеньки. Наконец он подобрался к гнезду и встал на последнюю кость.

Затем он забрал из гнезда яйца и, спускаясь вниз, наступал на каждую кость, потом забирал ее с собой, пока не добрался до последней косточки, которая была так близко от земли, что он промахнулся и не смог коснуться ее.

Он положил все собранные кости Рыжеволосой Мэри в должном порядке у родника, покрыл их плотью и окропил водой из источника. И встала Мэри перед ним и сказала:

«Разве я не просила не пропускать ни одной кости моего тела, не наступив на нее? Теперь я на всю жизнь останусь без мизинца! Ты оставил его на дереве, не прикоснувшись к нему, и у меня теперь всего девять пальцев».

«Теперь, — продолжила она, — иди скорее домой с этими яйцами. Сегодня вечером ты возьмешь меня в жены, если сможешь узнать. Мы с сестрами будем одеты одинаково и будем похожи друг на друга. Когда отец скажет: “Иди к своей жене, сын короля”, посмотри на меня внимательно, и ты увидишь мою руку без мизинца».

Он вернулся и отдал добытые яйца великану.

«Ну, хорошо, хорошо! — проворчал великан. — Иди, готовься к свадьбе».

И действительно, в тот же день состоялась свадьба, и что это была за свадьба! На нее были приглашены другие великаны и знатные вельможи, и среди них был также сын короля Зеленого города. Вскоре начались танцы, и что это были за танцы! Весь дом великана сотрясался от них, сверху донизу.

Но пришло время всем ложиться спать, и тогда великан сказал:

«Пора тебе идти спать, сын короля Тетертауна; но прежде выбери себе невесту среди моих дочерей».

И Рыжеволосая Мэри вытянула вперед ту руку, на которой не было мизинца, и он схватил ее за эту руку.

«Ты и на этот раз попал в цель, везунчик. Но кто знает, может быть, мы еще как-нибудь с тобой встретимся…» — зловеще пробурчал великан.

После этого молодые отправились в свою комнату.

«А вот теперь, — быстро сказала она, — не вздумай заснуть, не то тебе конец. Нам надо бежать, и бежать быстро-быстро, а то отец придет и тебя наверняка убьет».

Они пробрались в конюшню и там сели на серо-голубого коня.

«Погоди минутку, — неожиданно сказала она, — и я постараюсь сыграть шутку с нашим старым героем».

Она спрыгнула с коня, ринулась обратно и там, в их комнате, разрезала яблоко на девять частей: две положила у изголовья постели, две — у изножья, две — у двери на кухню, две — у главного входа, а последнюю — за порогом дома.

Тем временем великан проснулся и крикнул:

«Вы там спите?»

«Еще нет», — ответили части яблока, лежавшие у изголовья кровати.

Через некоторое время он снова спросил:

«Вы там спите?»

«Еще нет», — ответили части яблока, лежавшие у изножья кровати.

Через некоторое время он снова спросил:

«Вы там спите?»

«Еще нет», — ответили части яблока, лежавшие у кухонной двери.

И опять, прождав какое-то время, он спросил:

«Вы там спите?»

«Еще нет», — ответили части яблока, лежавшие у входной двери.

«Кажется, что теперь вы где-то от меня далеко», — сказал великан.

«Еще нет», — ответила та долька яблока, которая была за порогом.

«Вы все врете!» — вскричал великан. Он вскочил на ноги и подскочил к кровати молодых, но она была холодной и пустой.

«Так, все эти проделки моей дочери выводят меня из себя, — прорычал он. — Вот я их сейчас догоню!» — И ринулся в погоню.

А в это время, когда новый день только занимался, дочь великана сказала, что чувствует, как дыхание отца обжигает ей спину.

«А ну-ка, быстро, пошарь рукой в ухе у серой кобылы, — сказала она, — и брось нам за спину все, что ты там найдешь».

«Здесь веточка тернового дерева», — ответил он.

«Быстро бросай ее назад», — велела она.

Как только он это сделал, позади них на двадцать миль поднялся терновник столь густой, что сквозь него не смогли бы пробраться даже ласка с куницей.

Великан стремительно бросился в заросли этого терновника, но вскоре застрял в нем, утыканный колючками с головы до шеи.

«Это все по-прежнему колдовские штучки моей дочери, — проворчал великан себе под нос. — Вот если бы у меня с собой были мой большой топор и нож, я бы быстро пробрался сквозь эти заросли».

Тогда он ринулся обратно домой за большим топором и деревянным ножом. И это не отняло у него много времени. Он схватил их и вскоре уже прорубал себе дорогу сквозь терновник.

Когда он наконец пробился через чащу, то решил оставить топор и нож на месте, чтобы забрать их на обратном пути.

«Если ты их оставишь здесь, — прокаркала серая ворона, сидевшая на дереве, — мы их украдем, украдем».

«Нет, этого не будет, — сказал великан. — Тогда я лучше отнесу их домой».

И он вернулся и оставил их там.

В жаркий полдень дочь великана почувствовала, как дыхание отца снова стало обжигать ей спину.

«Засунь палец в ухо кобылы и брось нам за спину все, что ты там найдешь».

Он вынул из уха кусочек серого камня, бросил его назад, и в мгновение ока позади них выросла огромная серая скала высотой и шириной в двадцать миль.

Великан кинулся на нее, но не смог преодолеть преграду.

«Колдовские штучки моей дочери — это самые трудные вещи, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться, — пробурчал про себя великан. — Но если бы при мне сейчас были мои могучие кувалда и кирка, я бы быстро пробился сквозь эту скалу».

И снова ему пришлось возвращаться домой за инструментами. Он мигом обернулся туда и обратно и вскоре уже крошил и раскалывал камни. И очень скоро он проложил себе дорогу сквозь скалу.

«Я оставлю инструменты здесь и больше не буду возвращаться домой».

«Если ты их оставишь здесь, — прокаркала серая ворона, — мы их украдем, украдем».

«Да забирайте их, если хотите; у меня нет времени возвращаться с ними домой».

Снова дочь великана сказала, что чувствует, как дыхание отца стало обжигать ей спину.

«Посмотри, что еще есть в ушах нашей кобылы, сын короля. Надо там что-то найти, иначе мы погибли».

Он так и сделал, и на этот раз в ухе оказался пузырек с водой. Он бросил его за спину, и позади них тут же раскинулось озеро длиной и шириной в двадцать миль.

Великан прыгнул, надеясь преодолеть преграду одним махом, но шлепнулся посреди озера, ушел под воду, не смог всплыть и утонул.

На следующий день молодожены были уже рядом с домом короля, его отца.

Серая ворона. Иллюстрация Ансельма Боэция Де Будта и Элиаса Верхульста. Прага, 1596–1610 гг.

The Rijksmuseum

«Теперь, — сказала Мэри, — когда мой отец утонул, он больше не будет беспокоить нас; но прежде, чем мы вместе двинемся дальше, ступай один в дом твоего отца и скажи, что теперь у тебя есть я. Только умоляю тебя: пусть ни один человек, ни одно живое существо не поцелует тебя. Если это случится, ты забудешь обо мне и не вспомнишь, что когда-то видел меня».

И он пошел, и все, кого он встречал, приветствовали его и желали ему удачи и счастья. Он попросил отца и мать ни в коем случае не целовать его; но, как назло, в доме оказался старый верный пес, который узнал его и от радости подпрыгнул, коснувшись его рта. И в тот же момент королевич забыл о дочери великана.

Когда он ушел, она села у колодца и все ждала его, но сын короля так и не приходил. Когда опустилась ночь, она забралась на дуб, который рос рядом, и всю ночь лежала в ветвях этого дерева. Недалеко от того колодца стоял дом сапожника. Когда утро уже подходило к полудню, сапожник попросил свою жену сходить за водой. Когда та женщина подошла к колодцу и увидела в воде отражение лица сидевшей на дереве девушки, решила, что это ее собственное отражение. Никогда прежде она и помыслить не могла, что такая красивая. Она бросила ведро на землю и вернулась домой с пустыми руками.

«Где же вода, жена?» — спросил сапожник.

«Ты неотесанный презренный старый мужлан, не знающий, что такое истинная красота! Я слишком долго гнула на тебя спину, таская воду и дрова».

«Мне кажется, жена, что ты сошла с ума. Дочка, иди скорее и принеси отцу воды».

Тогда к колодцу отправилась его дочь. И с ней случилось то же самое. Она решила, что видит в отражении себя, и тоже вернулась без воды.

«Дочь, дай мне напиться», — сказал отец.

«Ты, криворукий башмачник, почему ты думаешь, что я твоя рабыня?»

Бедный сапожник подумал, что обе просто рехнулись, и сам пошел к колодцу. Там он увидел отражение девушки в воде и взглянул вверх на дерево. И увидел самую прекрасную женщину, которую только мог себе представить.

«Ты сидишь на шатком насесте, но твое лицо просто прекрасно, — обратился к ней сапожник. — Спустись, красавица, вниз — мне бы хоть на минуту показать тебя в моем доме».

Он понял, что именно ее отражение свело с ума его жену и дочь. Он привел ее к себе в дом, извинившись, что у него всего лишь маленькая бедная хижина, но что все, что в ней есть, он готов с ней разделить.

И вот однажды сапожник сделал туфли на свадьбу сына короля. В день, когда тот должен был жениться, сапожник собрался в замок, чтобы передать туда обувь, и девушка сказала ему:

«Я хотела бы хоть краем глаза увидеть королевского сына, прежде чем он женится».

«Пойдем со мной, — ответил сапожник. — Я хорошо знаком со слугами в замке; ты увидишь королевского сына и всех его гостей».

Но когда знатные господа увидели эту прекрасную женщину, они отвели ее в зал, где должна была состояться свадьба, и наполнили ей бокал вина. Она только поднесла его ко рту, как вдруг из бокала вырвалось пламя, а из пламени — золотой и серебряный голуби. Они закружились по залу, и тут на пол упали три ячменных зернышка. Серебряный голубь подлетел и склевал их. Тогда золотая голубка сказала ему:

«Если бы ты помнил, как я расчистила тот хлев, ты бы поделился со мной».

Потом на пол упали еще три ячменных зерна, и снова серебряный голубь быстро их склевал.

«Если бы ты помнил, как я покрыла коровник крышей из перьев, ты бы не стал съедать все зерна и поделился бы со мной», — сказала золотая голубка.

В третий раз упали зерна, и опять он съел их один.

«Если бы ты вспомнил, как я помогла тебе добраться до гнезда сороки, ты бы поделился со мной, — снова сказала золотая голубка. — Я тогда потеряла свой мизинчик на левой руке: посмотри, его до сих пор не хватает».

И сыну короля стало не по себе. Он напрягся, и воспоминания нахлынули на него. Он узнал ее.

«А теперь я скажу вот что, — обратился сын короля к гостям. — Когда я был несколько моложе, я потерял ключ от одной моей шкатулки. Я заказал новый, но, как раз когда мне его принесли, я нашел старый. Теперь скажите, пожалуйста, что вы посоветуете мне сделать. Какой из ключей оставить себе?»

«Мой вам совет, — сказал один из гостей. — Оставьте себе старый ключ, он лучше подходит к замку, и он вам более привычен».

Тогда сын короля встал и сказал:

«Благодарю тебя за мудрый совет и откровенное слово. Это моя невеста, дочь великана, которая спасла мою жизнь, рискуя своей собственной. В жены я возьму только ее, и никакую другую женщину».

И сын короля женился на Рыжеволосой Мэри, и свадьба длилась долго, и все были веселы и счастливы. А все, что досталось мне, — это масло на раскаленных углях, овсяная каша в корзиночке и бумажные туфли для моих ног. А потом меня послали к ручью за водой, и на этом те бумажные туфли и развалились.

Глава 17. Варево в яичной скорлупе

Источник. Сюжет опубликован в «Ежеквартальном журнале Камбрии» (Cambrian Quarterly Magazine, 1830), где он представлен как дословный перевод с валлийского языка на английский.

Параллели. Другой вариант этой сказки, из Гламорганшира, приводится в журнале «Валлиец». Кроме того, у Томаса Крокера она включена в сборник «Легенды и предания юга Ирландии» под названием, которое в настоящем пересказе было несколько стилизовано под валлийскую традицию. Господин Хартленд в своей работе «Наука о сказках» говорит о параллелях этой истории в странах континентальной Европы.

В Тренеглвисе есть пастушья хижина, известная под названием «Дом раздора» из-за странной ссоры, случившейся в ней. Когда-то там жил мужчина со своей женой, и у них были дети-близнецы, которых эта женщина выкармливала и заботливо за ними ухаживала. Однажды ее позвали в гости в дом соседа, жившего поодаль. Ей не хотелось идти и оставлять малышей совсем одних в доме на отшибе, особенно потому, что в округе ходили слухи о лихих людях.

Тем не менее она пошла, но решила не засиживаться и при первой возможности вернуться домой. На обратном пути она сильно испугалась, увидев, что ей перебегают дорогу какие-то странные старые эльфы в синих юбках, хотя был только полдень. Женщина бросилась бегом домой, но с облегчением обнаружила малышей в колыбели. И все в доме казалось таким же, как и прежде.

Подменыш. Предположительно Иоганн Генрих Фюсли, ок. 1780 г.

The Art Institute of Chicago

Однако спустя некоторое время супруги стали подозревать, что с детьми что-то не так: близнецы вообще не росли.

Тогда мужчина, хозяин дома, сказал:

«Эти дети не наши».

На что женщина ответила:

«И чьи же они тогда?»

И между ними вспыхнула такая яростная ссора, что позже соседи так и назвали хижину. Женщина сильно опечалилась и однажды вечером решила пойти за советом к Мудрецу из Лланидлоэса, ведь он знал обо всем на свете и мог подсказать ей, что делать.

Она отправилась в Лланидлоэс и рассказала Мудрецу обо всем, что происходит в ее доме. Поскольку дело было летом и скоро ожидалась жатва ржи и овса, Мудрец сказал ей:

«Когда будешь готовить обед для жнецов, возьми целую скорлупу куриного яйца и свари в ней похлебку. Затем поставь ее у двери — так, будто она предназначена жнецам на обед. Затем прислушайся, не скажут ли что-нибудь твои близнецы. Если ты услышишь, как они говорят о вещах, о которых нормальные дети не должны ничего знать и понимать, вернись в детскую, возьми их и брось в воды озера Элвин, но, если ничего странного не услышишь, не причиняй им вреда».

И вот в день жатвы женщина сделала все так, как велел Мудрец: поставила яичную скорлупу на огонь, сварила в ней похлебку, отнесла к двери и стала слушать. Через некоторое время она услышала, как один из близнецов сказал другому:

«Я знаю, что желудь — раньше дуба,

Что яйцо — раньше курицы.

Но я никогда не слышал про похлебку в яичной скорлупе —

Обеде для жнецов».

Тогда она вернулась в дом, схватила близнецов и бросила их в Ллин. Тут же появились эльфы в синих штанах и спасли своих отпрысков, а женщине вернули ее детей. На том и закончилась та большая распря и ссора.

Заключение составителя

Возможно, было бы неплохо дать читателю некоторое представление о том, сколько всего существует кельтских народных сказок, об их огромном числе. Я считаю, что их насчитывается около 2000, хотя в печатном виде доступно только около 250. Это больше, чем известно народных сказок Франции, Италии, Германии и России — стран, в которых наиболее тщательно сохранялись произведения народного творчества. Разве что только коллекция финских народных сказок в Гельсингфорсе (Хельсинки) содержит большее количество: как утверждается, она насчитывает их более 12 000. Как мы увидим, такие показатели для сказок кельтов объясняются феноменальной и проникнутой духом патриотизма деятельностью одного человека — покойного Дж. Ф. Кэмпбелла из Айлея, чьи «Народные сказки Западного нагорья», а также собранные им рукописи (частично описанные Альфредом Наттом в журнале The Folk-Lore) содержат ссылки не менее чем на 1281 сказку (многие из них, конечно, являются просто различными вариантами или версиями одних и тех же историй и легенд или обрывочными фрагментами тех произведений, которые, скорее всего, в законченном виде оказались утерянными).

Кельтские народные сказки также являются древнейшими среди сказок современных европейских народов; некоторые из них — например, «Коннла» из настоящего сборника — встречаются записанными на ирландских пергаментных свитках самых ранних времен. Среди них есть:

— сказки в собственном смысле этого слова, то есть рассказы и байки о феях, домовых и других персонажах, изложенные так, будто все это действительно имело место в жизни;

— сказания о героях и их приключениях, действующими лицами в которых являются разные национальные, в том числе мифические, герои;

— народные легенды, в которых описываются приключения персонажей, больше нигде не упоминающихся, с четким сюжетом, сверхъестественными существами (говорящие животные, великаны, гномы и т. п.) и различными чудесами;

— рассказы о курьезных и комических происшествиях, в которых высмеиваются человеческие глупость или хитрость.

Запись кельтских народных сказок началась в Ирландии еще в 1825 году с выходом книги Т. Крофтона Крокера «Легенды и предания юга Ирландии». В нее вошли около 38 прекрасных легенд, демонстрирующих веру ирландских крестьян в фей, гномов, гоблинов и прочую нечисть. Братья Гримм оказали Крокеру честь, переведя часть его книги на немецкий язык под названием «Ирландские сказки об эльфах» (Irische Elfenmärchen).

Романисты и сказочники — последователи мисс Эджворт и Ч. Ливера — время от времени обращались к народным сказкам, как, например, В. Карлтон в своих «Характерных чертах и историях ирландского крестьянства», С. Лавер в «Легендах и историях Ирландии» (Legends and Stories of Ireland, 1834) и Г. Гриффин в «Рассказах из комнаты присяжных». Повествование во всех них выдержано в духе стереотипного образа ирландца. Различные небольшие сборники вроде «Королевских сказок» (Royal Fairy Tales For Bedtime) и «Гибернийских сказок» также содержали подлинные народные сказки и привлекли внимание У. Теккерея, который упомянул их в «Книге ирландских зарисовок».

Истинным «ирландским Гриммом» стал, однако, другой человек — Патрик Кеннеди, дублинский книготорговец, веривший в фей. В течение пяти лет (1866–1871) он издал около ста народных сказок и забавных историй о героях, вошедших в книги «Легендарные и мифические истории ирландских кельтов», «Истории Ирландии у домашнего очага» и «Бардовские истории Ирландии» (The Bardic Stories of Ireland, 1871). К сожалению, все три книги сейчас не переиздаются. Он рассказывал истории аккуратно и с душой, сохраняя в речи многое от так называемого «фолькстюмлиха»[67]. Он черпал материал из общения с англоговорящими крестьянами графства Вексфорд (Wexford), которые в повседневной жизни перешли с ирландского языка на английский в те времена, когда устный рассказ сказок, преданий и легенд все еще оставался живой традицией. Именно поэтому его англоязычные пересказы отличаются наибольшей аутентичностью.

Следует также упомянуть леди Уайлд, которая пересказала множество народных сказок в своей книге «Древние легенды Ирландии» (Ancient Legends of Ireland, 1887). В последние годы еще два собирателя опубликовали рассказы, записанные со слов крестьян, носителей ирландского языка с запада и севера Ирландии. Это американец Кёртин, автор «Мифов и народных сказок Ирландии», и доктор Дуглас Хайд, включивший в 1891 году в книгу «У камина» замечательные англоязычные версии некоторых рассказов, ранее опубликованных в ирландском издании его книги «Сборник рассказов».

Еще необходимо упомянуть, что мисс Макклинток обладает большой коллекцией фольклорных произведений, часть из которых публиковалась в различных периодических изданиях; кроме того, известно, что господа Лармини и Д. Фицджеральд располагают большим материалом подобного рода.

Помимо этих относительно современных сборников, известны многочисленные сказания о героях на древнеирландском и среднеирландском языках, которые составляли основу песен и стихов старых олламов или бардов. Каждый бард должен был знать не менее трех с половиной сотен рассказов об «угоне скота, тайных побегах из семьи, битвах, путешествиях, ухаживаниях, пещерах, озерах, пирах, осадах и извержениях вулканов» — предположительно, по одному на каждый день года. Сэр Уильям Темпл упоминает о некоем джентльмене из Северной Ирландии, который каждый вечер ложился спать только после того, как его бард рассказывал ему какую-то новую историю или байку.

«Лейнстерская книга», ирландский манускрипт XII века, содержит перечень 189 подобных героических историй, многие из которых сохранились до наших дней; Э. О'Карри приводит этот список в приложении к своей рукописи «Материалы по истории Ирландии». Другой список, включающий около 70 рассказов, приведен в предисловии к третьему тому публикаций Оссиановского общества[68]. Доктор Джойс опубликовал несколько наиболее известных из них в книге «Старинные кельтские повести»; другие появились в «Атлантиде» (см. примечания к сказке о Дейрдре), еще часть — в упомянутых выше «Бардовских историях Ирландии» Кеннеди.

Оссиан. Гравюра Йохана Фредерика Клеменса, 1787 г.

The National Gallery of Denmark

Переходя к Шотландии, мы намеренно оставляем в стороне книгу Чемберса «Народная поэзия Шотландии» (Popular Rhymes of Scotland, 1842), поскольку она содержит в основном такие народные сказания, которые совпадают или перекликаются с английскими, а не те, что происходят от шотландцев, говорящих на гэльском. Поэтому первооткрывателем здесь — как по времени, так и по значимости — следует считать Дж. Ф. Кэмпбелла из Айлея. Его четырехтомник «Народные сказки Западного нагорья» содержит около 120 народных сказок и героических легенд, записанных в дословном — даже чрезмерно дословном — переводе на английский, со строгим, максимально возможным сохранением тонкостей и деталей оригинального языка рассказчиков. Такая тщательность, точность и, можно сказать, дотошность придали этим версиям своеобразный «неанглийский» оттенок, что, возможно, помешало им обрести должную популярность. Тем не менее опубликованное Кэмпбеллом составляет лишь десятую часть всего собранного им материала. В конце четвертого тома он приводит список, включающий 791 сказку, легенду и т. п., услышанную и записанную им или его помощниками в течение двух лет (1859–1861). В рукописных коллекциях, хранящихся в Эдинбурге, имеются еще два списка, включающих около 400 дополнительных сказок и рассказов. Некоторая их часть хранится в Библиотеке адвокатов[69]; остальные, — если они вообще сохранились, — скорее всего, должны находиться в руках частных лиц, хотя, несомненно, представляют национальную ценность и значительный научный интерес.

В последние годы влияние работ Кэмпбелла в научных кругах Шотландии было весьма значительным. «Кельтский журнал» (The Celtic Magazine) под редакцией господина Макбейна опубликовал на своих страницах несколько народных сказок и героических легенд на гэльском языке; некоторые аналогичные рассказы и истории вышли также в сборнике статей на тему шотландской кельтской культуры Scottish Celtic Review. Все они были взяты из собраний Кэмпбелла, Кармайкла и К. Маклеода.

Похвальный интерес к сохранению гэльских народных и героических сказок проявил лорд Арчибальд Кэмпбелл. При его содействии была издана серия прекрасных книг под общим названием «Остатки кельтской традиции». В ее рамках уже вышли четыре тома, каждый из которых сопровождается примечаниями Альфреда Натта и представляет собой самое значительное пособие по кельтскому фольклору со времен самого Кэмпбелла. В частности, второй том под названием «Сказки, собранные преподобным Д. Маккиннесом» (Tales collected by Rev. D. MacInnes) содержит 100 страниц сжатой информации по всем аспектам темы — в свете новейших исследований европейских народных сказок, а также кельтской литературы. Благодаря господину Натту именно Шотландия сейчас занимает передовые позиции в Британии по части сбора и изучения народных сказок.

Уэльс же по сравнению с Ирландией и Шотландией представляет собой жалкое зрелище в этом отношении. «Британские гоблины» Вирта Сайкса и сказки, собранные профессором Рисом в ежегодном журнале «Валлиец», в основном содержат короткие истории-сказки. Борроу в своей книге «Дикий Уэльс» ссылается на сборник басен, опубликованный в журнале The Greal. А в «Ежеквартальном журнале Камбрии» за 1830 и 1831 годы были опубликованы несколько сказочных историй, в том числе любопытная версия «Варева в яичной скорлупе» на валлийском языке. В литературе более старых времен, например в манускрипте Иоло[70], изданном Обществом валлийских рукописей (Welsh MS. Society), можно найти некоторое количество басен и притч; а очаровательный «Мабиногион» (Mabinogion), переведенный леди Гест, содержит рассказы, восходящие к XII веку и представляющие собой нечто среднее между народными сказками и легендами о героях.

Корнуолл и Мэн находятся в еще худшем положении, чем Уэльс. В «Популярных повествованиях Западной Англии» (Popular Romances of the West of England) Ханта не прослеживается ничего явно кельтского, и только по чистой случайности Ллуйд в качестве образца произведения на корнуоллском языке в своей «Археологии Британники» 1709 года приводит народную сказку (см. «Сказка об Айвене»). Народные сказки острова Мэн, в том числе и самые последние, опубликованные господином Муром в его книге «Фольклор острова Мэн» (FolkLore of the Isle of Man, 1891), в основном представляют собой волшебные анекдоты и легенды.

Из такого общего обзора кельтских народных сказок становится ясно, что их львиная доля происходит из Ирландии и Шотландии. Примечательно поразительное сходство шотландских и ирландских народных сказок. Преемственность языка и культуры между этими двумя регионами, жители которых говорили на гойдельских языках, несомненно, способствовала этой схожести. Как видно из моих комментариев к сказкам, те из них, что записаны в Шотландии, почти всегда можно сопоставить с теми, что встречаются в Ирландии, — и наоборот. В результате такое сходство подтверждает общую истину: фольклор разных стран похож друг на друга пропорционально их соседству и взаимопроникновению языков и культур.

Еще одним интересным моментом, проявляющимся при сопоставлении этих кельтских народных сказок, является связь героических легенд и народных сказок. Сказания, в той или иной степени аналогичные историям о Финне или Кухулине и подпадающие под определение легенд о героях, встречаются и в других местах, в частности, если в них рассказывается о героях, скрывающих свое имя или остающихся неизвестными. Вопрос в том, были ли такие народные сказки первоисточниками, которые впоследствии локализовались применительно к конкретным героям, или это были героические саги разных народов, позднее обобщенные и перенесенные в неопределенное время? Все факты, на мой взгляд, говорят в пользу первой точки зрения, что, применительно к кельтским народным сказкам, имеет большое литературное значение, и она становится все более и более общепризнанной, главным образом благодаря замечательным исследованиям мистера Альфреда Натта о святом Граале. Можно с большой степенью вероятности предположить, что всплеск европейской рыцарской романтики в XII веке был в значительной степени обусловлен проникновением кельтских сказаний о героях в литературу народов, говоривших на романских языках. Примечательно, что эти героические истории в устной традиции дошли даже до наших дней (обратите внимание на примечательный случай в «Истории Дейрдре»).

Таким образом, можно надеяться, что кельтские народные сказки даже в их современном виде прольют значительный свет на корни наиболее характерного духовного продукта европейского Средневековья — романтическую литературу и дух рыцарства. Альфред Натт уже показал это на примере особого раздела романтической литературы, в произведениях которого так или иначе обыгрывается тема святого Грааля. Представляется весьма вероятным, что дальнейшее изучение расширит область применения этого нового метода исследования.

Святой Грааль найден. Иллюстрация из книги «Смерть Артура» Обри Винсента Бёрдсли, 1901 г.

Beardsley, Aubrey. The later work of Aubrey Beardsley. London: John Lane, 1901 / National Library of Poland

Кельтская народная сказка также представляет интерес с точки зрения понимания многих особенностей повседневной жизни древних обитателей этих островов, информация о которых не сохранилась в других источниках. Например, вера в вечную душу, в «сосуд жизни» (Life Index), недавно изложенная господином Фрейзером в монографии «Золотая ветвь»[71], также отражена в нескольких — впрочем, как и многие другие идеи и концепции, характерные для примитивных обществ.

Однако при использовании народных сказок в качестве доказательств существования тех или иных примитивных практик следует проявлять осторожность: сюжеты могли быть заимствованы из других культур. В этом отношении кельтские сказки представляют особый интерес, поскольку предоставляют одну из лучших областей для изучения вопросов взаимопроникновения культур — самой актуальной темы в исследовании народных сказок сегодня. По крайней мере, я так считаю. Кельты находятся на самом западном краю Европы. Сказки и истории, дошедшие до них, не могли распространяться дальше, а потому кельты, по сути, стали последним звеном в цепи культурного обмена.

По всем этим причинам кельтские народные сказки представляют для фольклориста большой научный интерес. Одновременно они обладают и высокими художественными и литературными достоинствами. В любой другой европейской стране давно уже были бы предприняты какие-то меры на государственном уровне, чтобы записать и сохранить такого рода произведения народного творчества. Например, во Франции господин Люзель получил от Министерства народного просвещения официальные полномочия относительно сбора бретонских народных сказок и дальнейшего их распространения. Англия же — как и в других подобных случаях — не выделяет никаких государственных средств на научные исследования в области исторических и филологических дисциплин и потому вынуждена в работе общенационального значения зависеть от энтузиазма нескольких частных лиц.

Каждый кельт, проживающий на Британских островах или на кельтоговорящей территории за морем, и каждый представитель англоязычных народов, который в той или иной степени интересуется кельтской культурой, должен считать одной из своих обязанностей увековечить в письменной форме устные памятники кельтской культуры и кельтских традиций — тех, которые еще живут в сердцах народа, но уже находятся под угрозой исчезновения.

В примечаниях к историям, вошедшим в данную книгу, я придерживался того же метода, что и в моих сборниках английских сказок. Во-первых, я указывал источники, из которых я черпал вошедшие в нее истории и сказки, во-вторых, проводил параллели с тем, что характерно для культуры Британских островов, в-третьих, приводил библиографические ссылки на параллели с литературными памятниками других стран и, наконец, добавлял комментарии в тех местах, где считал это полезным для понимания сюжета или контекста.

Я сознательно избегал утомительных рассуждений на избитую тему «кельтского гения» и его проявлений в фольклоре — в этом отношении лучше всего обратиться к изящным и глубоким размышлениям Мэтью Арнольда в его «Кельтской литературе» (On the Study of Celtic Literature, 1867). Следует также отметить, что я не пытался рассматривать более общие аспекты темы изучения кельтских народных сказок. Для этого читатель может обратиться к серии статей Альфреда Натта в журнале The Celtic Magazine, к его мастерски написанным вступлениям к уже упоминавшейся серии книг «Остатки кельтской традиции» или к работе доктора Хайда «У камина». В своих комментариях я в основном ограничился обсуждением происхождения и распространения отдельных сказок — в той мере, в какой можно было высказать какие-либо предположения на этот счет.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Иллюстрация на авантитуле: Jacobs, Joseph; Batten, John D. (illustrations). Celtic Folk and Fairy Tales. G. P. Putnam’s Sons. New York and London, 1892

Руководитель редакционной группы Дарья Калачева

Ответственный редактор Дарья Урбанская

Литературный редактор Нина Гаспарян

Арт-директор Максим Гранько

Бильдредактор Ольга Дробышева

Корректоры Мария Топеха, Елена Сухова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Кимру — старинное название Уэльса, от слова kom-brogī — «соотечественники». Прим. науч. ред.

2

К гойдельским языкам относятся и ирландский, и шотландский. Прим. науч. ред.

3

Северный пролив — пролив между северо-восточной частью Северной Ирландии и юго-западной частью Шотландии. Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

4

Оллам (ollamh) — кельтское слово, означающее «ученый» или «мудрец».

5

Шанахи (от гэльского sheenachie, «рассказчик») — в контексте кельтского фольклора хранитель устной традиции, который передает мифы, легенды, истории или народные предания.

6

Современный валлийский топоним Beddgelert переводится как «могила Гелерта». Речь о псе принца Лливелина, легенда о смерти которого будет приведена далее. Прим. науч. ред.

7

Оссиан (Ossian) или Ойсин (Oisin) — легендарный кельтский бард III века. От его лица написаны «Поэмы Оссиана» Джеймса Макферсона.

8

Леди Уайлд (Jane Francesca Agnes, Lady Wilde) — ирландская поэтесса (1821–1896), издававшаяся под псевдонимом Speranza, и мать Оскара Уайлда.

9

Альфред Натт — президент Британского фольклорного общества, основатель и издатель «Фольклорного журнала», один из крупнейших фольклористов своего времени, много сделавший и для изучения кельтского наследия.

10

К самому началу XII века относят составление «Книги бурой коровы», а сама сказка была записана еще раньше, в VII–VIII веках, и входила в несохранившуюся рукопись «Книга Друим Снехта», а еще ранее бытовала в устной форме. Прим. науч. ред.

11

Cante-fable (шанте-фабль) — термин, обозначающий устное прозаическое повествование, перемежающееся с короткими песнями.

12

Terra Repromissionis — визионерская земля обетованная в раннесредневековой ирландской традиции. Она представлялась необитаемой плодородной территорией, островом посередине большой реки. В основе образа лежал реальный географический объект — Ирландия, которая играла важнейшую символическую роль в теологии паломничества.

13

«Анналы четырех мастеров» (Annals of the Four Masters) — хроники средневековой истории Ирландии, написанные на ирландском языке.

14

Nagnatai (Нагнатай или Магнатай) — название местности на западе Ирландии, которое встречается в описании, данном Птолемеем в его «Географии».

15

«Анналы Клонмакнойса» (Annals of Clonmacnoise) — средневековый источник истории Ирландии с древнейших времен до 1408 года.

16

Такое мнение в самом деле существовало в то время, когда жил автор-составитель данного сборника. Современные же историки считают Конна легендарным персонажем. Большую часть верховных королей Ирландии, правивших, согласно «Анналам», до V века, принято считать легендарными или полулегендарными. Прим. науч. ред.

17

Считается, что христианство пришло в Ирландию в 432 году благодаря миссионерской деятельности святого Патрика.

18

Тир на н-Ог (Tir na n-Og) — в кельтской мифологии остров юности, страна вечной молодости — место, в котором все, по преданию, оставались молодыми, где нет болезней, всегда хорошая погода, нет голода и боли.

19

В переводе Л. Остроумовой.

20

Холм Уснех — это один из сакральных центров Ирландии, он находится практически в ее географическом центре. Согласно археологическим данным, люди поселились рядом еще в неолитические времена. На склонах холма есть мегалитические и погребальные сооружения, священные источники. Холм считается местом, где собирались для своих ритуалов ирландские друиды. Современные неоязычники празднуют на холме Уснех Бельтейн, кельтский праздник начала лета. Прим. науч. ред.

21

Куррах (curragh) — традиционная ирландская и шотландская лодка среднего или большого размера, отличающаяся тем, что в ее основе находится деревянный каркас, который обтягивается кожей или шкурами животных.

22

Клурикон — это вредный дух, обычно населяющий пивоварни и винные погреба. Может вознаградить за правильное поведение, но чаще пакостит. Некоторые фольклористы считают, что Клурикон — это пьяный лепрекон, другие — что это региональный вариант того же существа. Прим. науч. ред.

23

Так ранее называли вереск.

24

Типперэри (Tipperary) — город и графство в Ирландии.

25

Фении или фианна — это легендарные ирландские воины (дружина героя Финна Маккула). Прим. науч. ред.

26

Гора в ирландском графстве Типперэри, в переводе с ирландского — гора женщин (Sliabh na mBan). Прим. науч. ред.

27

Гиберния — это латинское название Ирландии. Прим. науч. ред.

28

«Мабиноги» (Mabinogi) — традиционное название цикла валлийских повестей, созданных в основном в средневаллийский период, но отчасти восходящих, по всей видимости, к древним традициям железного века. Это название было впервые приложено к этому циклу леди Шарлоттой Гест — первой их переводчицей на английский язык, и относится к первым четырем повестям, так называемым четырем ветвям «Мабиноги».

29

Эрин (Erin) — древнее кельтское название Ирландии.

30

Лохланн отождествляют со Скандинавскими странами, чаще всего с Норвегией, хотя есть и другие версии локализации. Из Лохланна происходят мифические фоморы — хтонические существа, чаще всего безобразного вида, нападавшие на остров. Прим. науч. ред.

31

Кронан (crónán) — это особая вокальная техника в Ирландии и Шотландии, известная со Средних веков. Иногда эту исполнительскую манеру приписывают воинам фианна. Последние описания относятся к XIX веку, слышавшие кронан рассказывают о нем как о гуле или гудении, при помощи которого певец аккомпанировал мелодии, и сравнивают с мурлыканьем кошки. Так что коты, исполняющие кронан, — это в некотором смысле шутка, понятная носителям традиции. Сейчас традиция кронана считается утерянной. Возможно, кронан напоминал монгольские и тувинские традиции обертонного горлового пения. Прим. науч. ред.

32

«Красная книга Хергеста» (Red Book of Hergest) — рукопись, восходящая к средневаллийскому периоду истории валлийского языка. Составлена в конце XIV — начале XV века. Своим названием книга обязана обложке из красной кожи и тому, что долгое время находилась в Хергест Корте, Херфоршир, в собственности семьи Воганов.

33

Кармартеншир (Carmarthenshire) — графство на юго-западе Уэльса.

34

Лейнстерская книга (Lebor Laignech) — ирландский манускрипт XII века, содержит важнейшие для ирландской культуры тексты, в том числе «Похищение быка из Куальнге». Прим. науч. ред.

35

Не стоит удивляться тому, что текст гэльский, а легенда ирландская. Некоторые сюжеты были популярны и в Ирландии, и в Шотландии, один из них как раз легенда о Дейрдре. Прим. науч. ред.

36

«Дартула» (Darthula) — прозаическое стихотворение, которое впервые было опубликовано в 1762 году как одно из сопутствующих произведений к эпической поэме «Фингал» (Fingal). В стихотворении рассказывается о любви и смерти Дартулы, дочери вождя Коллы. Она влюбляется в юношу Натоса, но погибает вместе с ним и его двумя братьями в вооруженной борьбе с Кайбаром, узурпатором престола Ирландии, который также был в нее влюблен.

37

Брох (broch) — укрепление, форт. Так называют найденные в Шотландии сооружения с полыми стенами, датируемые примерно III в. до н. э.

38

Имеется в виду так называемый анадиплосис — повторение одного или нескольких слов таким образом, что последнее слово или фраза первой части отрезка речи повторяется в начале следующей части. Тем самым они связываются в единое целое. По современной стихологической терминологии — повторение конца стиха в начале следующего.

39

В переводе В. Карелина.

40

Аггада — большая область иудейской литературы Устного Закона (Талмудов) и более поздних мидрашей, не относящаяся к законодательной части (галахе). Содержит в себе главным образом поучения и афоризмы религиозно-этического характера, исторические предания и легенды.

41

Буфония — древнегреческий фестиваль в честь Зевса, также известный как «Убийство быка». В рамках фестиваля быка приносили в жертву Зевсу на Акрополе.

42

«Джатака о куропатке» (Tettira Jataka) — легенда об одной из прошлых жизней Будды.

43

В переводе Н. Гаспарян.

44

Согласно легенде, перед родами мать Килуха сошла с ума, скиталась по полям и родила ребенка в свинарнике. Именно поэтому его имя — Килух — переводится как «свиной загон». Прим. науч. ред.

45

Олуэн, также Олвен, Ольвен (Olwen) — в переводе с валлийского означает «белый след».

46

Турх Труит, также Турх Труйт (Turch Truith, or Twrch Trwyth) — персонаж кельтской мифологии, сверхъестественный вепрь.

47

Грейд (Greid) — согласно кельтским легендам, один из воинов короля Артура, которому принадлежал гончий пес Друдвин.

48

Виррал, также Уиррал, Уиррол (Wirral, Cilgwri) — полуостров в Ирландском море.

49

Туата Де Дананн (Tuatha De Danann) — буквально «народ богини Дану». Согласно ирландской мифологии, это четвертое из мифических племен, правивших Ирландией.

50

Дорога гигантов (Giant's Causeway) — памятник природы из примерно 40 000 соединенных между собой базальтовых колонн, образовавшихся в результате древнего извержения подводного вулкана. Расположен на северо-востоке Северной Ирландии.

51

Название отсылает к Эмайн Махе — одному из сакральных центров Древней Ирландии, столице уладов. Она располагалась на севере Ирландии неподалеку от современного города Арма и аббатства, основанного, по легенде, святым Патриком. Прим. науч. ред.

52

Мед в ирландской (да и вообще кельтской) культуре — это магическая субстанция. Так что медовая птица — это волшебная птица, некоторые авторы предполагают, что это скворец. Возможно, имеется в виду просто сладкоголосая птица. Прим. науч. ред.

53

Под медовым пальчиком тоже, скорее всего, имеется в виду магический предмет, возможно связанный с фертильностью или изобилием. В похожей сказке с Гебридских островов есть сюжет о девушке, которой в случае жажды нужно было положить в рот палец, и тогда по ее рукам начинали струиться мед и вино. Прим. науч. ред.

54

Перч (perch) — старинная единица измерения длины в ряде систем единиц в Древнем Риме, средневековых Франции и Англии. Точного значения перча в метрах нет. Считается, что он может составлять примерно от 5 до 7,6 метра.

55

В оригинале используется игра слов. Хозяин говорит Джеку: «You may throw a sheep's eye at me», что является устаревшей идиомой, означавшей «присматривать за кем-либо». Но Джек сделал вид, что понял фразу хозяина дословно.

56

Ллевелин Великий (Llywelyn the Great, or Llywelyn mab Iorwerth) — король Гвиннеда на севере Уэльса, а впоследствии и правитель всего Уэльса. Правил с 1195 по 1240 год.

57

Партолон (Partholón) — персонаж средневековой ирландской христианской легенды, который возглавил одну из первых групп людей, поселившихся в Ирландии.

58

«Виная-питака» (Vinaya Píaka) — буддийское писание на языке пали (пракрите), один из важнейших памятников буддийской священной литературы.

59

«Саса-джатака» (Sasa Jataka) — одна из цикла джатак, рассказов о прошлых рождениях Будды.

60

Жена Потифара — безымянный отрицательный персонаж Ветхого Завета (Книга Бытия, 39:1–20). Супруга Потифара, хозяина Иосифа, находившегося в египетском рабстве. Не получившая благосклонности Иосифа, супруга Потифара обвинила юношу в насилии, показав в доказательство его плащ. За это невиновный Иосиф был брошен в тюрьму.

61

Кадок Мудрый (Cattwg the Wise) — один из британских христианских святых VI века.

62

Энглин (englyn) — традиционная валлийская и корнская короткая поэтическая форма.

63

То есть только для мальчиков и девочек.

64

«Беседы старцев» (Agallamh na Senoraib) — трактат, сохранившийся в рукописях XIII и XIV веков и излагающий историю Ирландии через описание подвигов и деяний фианна и богов.

65

Для ирландского фольклора птица крапивник в целом важный символ, существует даже праздник Wren day — день крапивника, связанный с этой птицей. Прим. науч. ред.

66

Можно удивиться, что змея в этой сказке на стороне зверей. Но на самом деле там сражаются летающие и ходящие по земле существа, например, в одной из версий на стороне птиц бьется летучая мышь. Прим. науч. ред.

67

Здесь автор намеренно использует немецкое слово volkstümlich, которое в данном контексте может означать «народный дух».

68

Оссиановское общество (Ossianic Society) — ирландское литературное общество, названное так в честь Оссиана (Ойсина), легендарного кельтского барда III века.

69

Библиотека адвокатов (Advocates' Library) — юридическая библиотека, принадлежавшая Эдинбургской коллегии адвокатов и основанная в 1682 году. Передана в дар Шотландии в 1924 году.

70

Речь о Иоло Моргануге (Iolo Morganwg), выдуманном Эдвардом Уильямсом. Прим. науч. ред.

71

«Золотая ветвь. Исследование магии и религии» (The Golden Bough: A Study in Magic and Religion) — сравнительное исследование мифологии и религии, написанное британским ученым сэром Джеймсом Дж. Фрейзером и впервые опубликованное в 1890 г. Монография считается вехой в истории антропологии, оказавшей большое влияние на современную европейскую литературу и научную мысль.

Content

Джозеф Джекобс
Легенды и сказания кельтов

Информация от издательства

Вступление научного редактора

Вступление составителя

Глава 1. Коннла и волшебная дева

Глава 2. Поле амброзии

Глава 3. Рогатые женщины

Глава 4. Коналл Желтый Коготь

Глава 5. Пастух из Миддвэя

Глава 6. История Дейрдре

Глава 7. Мунахар и Манахар

Глава 8. В поисках Олвен

Глава 9. Сказитель в беде

Глава 10. Легенда о Нокмани

Глава 11. Светленькая, Темненькая и Трепетная

Глава 12. Джек и его хозяин

Глава 13. Бет-Геллерт

Глава 14. Сказка об Айвене

Глава 15. Эндрю Коффи

Глава 16. Битва птиц

Глава 17. Варево в яичной скорлупе

Заключение составителя

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания