Александр Быков

Заднесельские оскорёнки

Очерки и рассказы о русской деревне

Что такое «оскорёнки»?

Вы знаете, что такое «оскорёнки»? Уверен, что нет, и я не знал, потому что это диалектное слово. Научил меня ему справный мужик Коля из Заднесельского поселения Усть-Кубинского района Вологодской области, который работал у меня на строительстве дачного дома.

Богатое такое слово – «оскорёнок». Им можно выругать: «оскорёнок ты этакий», оскорбить: «убери свой оскорёнок», и даже унизить: «из твоих оскорёнков ничего путного не получится». Но это между своими, деревенскими, кто понимает значение. А городские «хозяева» (говорить это слово надо с ударением на последнем слоге) в тонкостях деревенской жизни не смыслят и, соответственно, в «оскорёнках» не понимают. А зря, «оскорёнок» – вещь полезная!

– Да что же такое? – спросит нетерпеливый читатель, – говори скорее, хватит интриговать!

– Ладно, – отвечаю, – все просто, «оскорёнок» – это деревянный опилыш, из тех, что во множестве бывают на любой стройке. У работников «оскорёнки» не в почете, к ним надо приступаться, приноравливаться. То ли дело, отпилил сколько надо от большого размера, а остальное в печь или еще куда, чтобы «хозяева» не видели. У меня на даче с «оскорёнками» строго, все учтено, сложено в штабеля, а случись какая оказия, раз, и нужный размер сыщется. «Оскорёнками» от дома я целую беседку соорудил, не сам конечно, мужики складывали, вологодские, потому что Коля из «оскорёнков» делать беседку отказался наотрез. Но вологодские такого слова не знают, вот и подрядились.

Беседку сделали на славу, хоть и поматерились в душе. И слово новое выучили – «оскорёнки». «Теперь, – говорят, – мы первым делом у заказчика будем спрашивать, из чего собирать конструкцию? Если скажет, что из «оскорёнков», то отказываемся сразу, так что спасибо, хозяин, за науку».

Ну это они так, поворчали для порядку, не за спасибо же работали, за деньги. Получили расчет по полной и поехали к семьям.

Коле ехать никуда не надо, местный, он вообще жить не торопится.

– Я, – говорит, – свой дом девять лет делал!

– Не могу я столько времени ковыряться, – отвечаю.

– Так некуда спешить!

– Это кому как, – объясняю, – у нас в городе жизнь другая, не будешь поспешать, ничего не успеешь.

– Вот вы, городские, и слабеете раньше времени, я вот четвертой год на пенсии, а еще могу! – Коля всем видом показал, что силен как бык.

– Если так, Николай, так что же по одной пачке вагонки носишь?

Разговор шел на разгрузке материалов и водитель машины скучал в ожидании почасовой оплаты.

– Так куда торопиться?

– Да нет, силы у тебя, видать, уже не те, – подзадориваю я Колю, – вон, на пилораме мужик, тоже пенсионер, и худющий, не то что ты, а взял сразу две пачки и легко так понес.

– Да? – Колю задело.

Он схватил три трехметровых пачки широкой «колхозной» вагонки, вскинул на плечо и чуть пошатываясь понес на место.

– Если бы нам с ним поспорить, – довольно сказал мне, возвратившись к машине, – то я наверняка бы выспорил, есть еще силушка!

– Ну это на хваток, на раз-два, а тот целую машину так загрузил!

Не прошло и десяти минут, как автомобиль был разгружен и отпущен восвояси, а Коля, довольный, что доказал мне свою правоту, закурил.

– Это тебе не «оскорёнки» собирать. Моя бы воля, так я все это «добро» пилой распилил и в котелок, на растопку. «Ну ну, – подумал я про себя, – зато я езжу на внедорожнике, а ты, Коля, на старых «жигулях». Был бы поэкономнее, глядишь, на «Логан» скопил, вот тебе и «оскорёнки».

Как то уже зимой я задумался, а ведь часто многие истории из жизни состоят вот из таких «оскорёнков». Одна маленькая история цепляет другую, та – третью, глядишь, может целая книга получиться. Как её назвать – «Оскорёнки», конечно, но не простые, а «Заднесельские», поскольку место действия – старинное русское село Заднее, расположенное в центре Усть-Кубинского района Вологодской области.

Вот так, между делом, и написал начало для будущей книги. Коля прочитает, может обидеться. Вот, – скажет, – писатель хренов, припозорил мужика. А чего собственно обижаться, если это все правда! Наоборот, гордиться надо, что попал в историю.

У писателей все не как у обычных людей, им для творчества нужно вдохновение. Меня вот на «Оскорёнки» вдохновил Коля, простой русский крепкий непьющий мужик. Побольше бы таких в деревне. Да только взять их негде, повыбили крепкого крестьянина за сто лет, неоткуда взяться, остались от «кулаков» и «середняков» деревенских тоже одни «оскорёнки».

История местности, где у меня дача выстроена, тоже из одних «оскорёнков» состоит: тут история, там случай из жизни, документы в архиве, заметка в газете полуторавековой давности. Мало ли таких «оскорёнков»!

Из них я и составил эту книжку, посвященную одной единственной округе – селу Заднему с окрестными деревнями. Пока писал, не думал, что здесь всего столько, а закончил работу – поразился. Не простое село Заднее, знаменито в веках. Впрочем, можете сами убедиться.

Село с необычным названием

Девушка, вы где родились? – спросили при поступлении в институт одну заднесельскую жительницу.

– В Заднем. Вздох сочувствия.

– А в переднем не могли родиться?

Место рождения, как известно, не выбирают, что есть, то есть.

Недавно на краеведческой конференции уважаемый профессор-филолог делал доклад о происхождении названий сельских поселений бывшего Кадниковского уезда. Все разложил по полочкам: одни названия произошли от имен первых владельцев, другие от ближайших географических объектов, третьи вообще относятся к субстратной топонимии, это когда корень и формообразующая частица-суффикс переводятся с другого языка, существуя в русском в качестве имен собственных. Субстрат – значит подслой.

Выслушал я профессора и задаю ему вопрос, а какая будет этимология названия «Заднее», что в Усть-Кубинской районе. Профессор, подумал, что вопрос то с подвохом, и не ответил, даже смутился. А зря, никакого подвоха нет.

Село Заднее – одно из древнейших поселений Заозерья Кубенского. В XV в. это была вотчина князей Пенковых, происходивших из рода Ярославских князей-рюриковичей. Основатель линии Федор Васильевич приходился легендарному Рюрику потомком в 17 колене. В 1430-х годах у него были земельные дела со Спасо-Каменным монастырем. В документах упоминаются несколько деревень по реке Кихте, в частности, существующее и поныне Воронино. Косвенные данные позволяют утверждать, что село Заднее в это время так же существовало. Внук князя Федора Даниил Александрович по прозвищу Пенко, умерший около 1520 г., и дал название уделу.

Насколько велик был удел Пенковых в Заозерье можно судить хотя бы потому, что их владения получили название «пенковская треть». В ней, по данным историков, было целых 10 волостей и 10 церквей, что для XV столетия представляется очень значительной цифрой.

«Пространство между крайними географическими точками Пенковской вотчины – восточной (село Житьево близ Сямженского монастыря) и западной (село Богословское Заболотье), северной (село Ивачино) и южной (село Филисово) – составляет примерно 104 на 50 километров», – пишет современный исследователь, доктор исторический наук М. С. Черкасова.

Обратим внимание на названия трех волостей, старосельской, новосельской и заднесельской, принадлежавших Пенковым. Все они находятся в непосредственной близости друг от друга и имеют общие границы. Поскольку это были земли ярославского удела, то и направление освоения территории шло с юго-востока на северо-запад. Это и нашло отражения в названиях. Самое древнее, судя по этимологии, было Старое село. Далее вниз по реке Кубене расположилось село Новое, а позади их, через леса за речкой Кихтой на холме за возвышенностью, которая называется Туровские горы, и находится село Заднее. Оно действительно было задним отношению к волостям, которые были освоены несколько раньше.

В середине XV в. Заднее как княжеская усадьба уже существовало, хотя само название впервые упомянуто в грамоте Спасо-Каменного монастыря 1497 г. Таким образом возраст поселения приближается к 600-летию.

Князья Пенковы вряд ли постоянно жили в своей заднесельской усадьбе. Главным здесь был княжеский тиун, следивший за порядком и осуществлявший все административные функции, включая суд и сбор податей.

Пенковы владели этими землями по основной версии до конца XVI в. Последний представитель рода Иван Васильевич потомков не оставил. Историк А. Е. Мерцалов, который интересовался биографиями Пенковых, отмечал, что среди них были весьма выдающиеся личности, близкие к правящему дому.

Великий князь московский Иван III очень ценил князя Даниила Пенкова, который в 1468 г. служил воеводой в походе против казанских татар и имел официальный титул «государева брата». Возможно они состояли в родстве по женской линии. Сын Даниила Иван Пенков, по прозвищу Хомяк, был свояком великому князю московскому Василию III. Они были женаты на сестрах, Василий, на ставшей знаменитой Елена Глинской, а Иван Пенков – на ее сестре Марии. Все Пенковы имели при московских великих князьях боярские звания, которые мог получить далеко не каждый выходец из знатной семьи. Наследников после этого брака не осталось и все владения перешли к племяннику Ивана Даниловича Ивану Васильевичу, на котором род Пенковых пресекся.

Историки спорят о времени кончины последнего из князей Пенковых. В литературе XIX начала XX вв. укоренилось мнение, что это произошло в самом конце XVI или даже в начале XVII столетия. Однако М. С. Черкасова настаивает на другой дате: «После смерти в 1562 г. последнего представителя старшей линии ярославских князей – князя Ивана Васильевича Пенкова – бывшие княжеские земли, по нашему предположению, были включены в дворцовое ведомство. Их обширный массив составил один из крупнейших в России XVI в. комплекс дворцовых вотчин».

Земли в селе Заднем отошли в казну где и находились добрые полвека. В начале XVII в. их статус был изменен. Владения, вскоре после восшествия на престол представителя новой династии Михаила Романова, были пожалованы его ближайшему родственнику по материнской линии боярину Борису Михайловичу Салтыкову. Правда владел Салтыков здешними угодьями недолго. Но это тема для следующей истории.

Салтыковщина

Фамилия Салтыковых вошла в русскую историю как символ крепостничества благодаря самодурке Дарье Салтыковой, жившей в XVIII столетии и наказанной при личном участии императрицы Екатерины II за убийства и истязания своих крепостных вечным заточением в монастырь. Конечно, знаменитая фамилия не исчерпывается только этой фигурой. Среди Салтыковых есть генерал-фельдмаршал, писатель-сатирик, близкие родственники русских царей и многие другие известные в свое время люди.

Один из них – боярин Борис Михайлович Салтыков – стал владельцем села Заднего после смерти последнего бездетного представителя княжеского рода Пенковых Ивана Васильевича.

Попробуем выяснить, когда же село стало салтыковским владением?

В Дозорной книге 1616 г. заднесельская округа еще значится вотчиной «княж Ивановской Васильевича Пенкова». Следовательно, передачи владений новому хозяину не случилось, и земли записывают по-прежнему уже усопшему владельцу.

Уже через два года в Дозорной книге 1618 г. хозяином вотчины является боярин Борис Михайлович Салтыков. Кстати, впервые в этом документе село названо Егорьевским Задним. Следовательно, началом XVII в. следует датировать и церковь, освященную во имя Георгия (Егория) Победоносца.

После избрания на царство Михаила Романова в 1613 г. дворяне Салтыковы возвысились. Некоторые представители рода оказались в ближайшей родне нового царя. Борис Михайлович Салтыков приходился царю двоюродным братом по матери и по родству получил огромную власть. Фактически какое-то время он управлял всем русским государством, пользуясь тем, что царь Михаил Федорович был еще отроком, а его отец, патриарх Филарет, находился в польском плену.

Село Заднее с деревнями и угодьями занимало весьма важное место в землях Бориса Салтыкова, было статусным владением как бывшая княжеская вотчина, что для политического веса в Русском государстве начала XVII в. с его местничеством было очень важно.

Местничество – это такая система, при которой в зависимости от знатности, древности рода и заслуг предков, давались звания и должности. Проиграть в местническом споре было позорно.

Хозяин заднесельской округи Борис Салтыков, будучи родственником и ближним боярином молодого царя из новой тогда династии Романовых, участвовал в нескольких местнических спорах, попавших в историю.

Один из них – спор с освободителем России князем Дмитрием Пожарским. Пожарский наотрез отказался выполнять царский указ считать Бориса Салтыкова выше себя, поскольку Пожарские – князья, а Салтыковы – нет, не подчинился и «к себе съехал на двор», т. е. вообще покинул государеву службу.

Царь пришел в негодование и велел: «Князь Дмитрия за бесчестье Боярина Бориса Михайловича Салтыкова выдать Борису головою и в Разряд то велел записать».

«Выдача головой» была страшным оскорблением, тем более для такого заслуженного человека, как князь Пожарский. Вот что по этому поводу пишет современный историк: «бояре в своих местнических спорах всегда считали себя правыми, а «выдачу головою» никогда не признавали справедливою. К тому же она считалась наказанием столь позорным, что некоторые бояре лишали себя жизни, чтобы только избавиться от него. Понятно, что «выдаваемый головою» не только не вел себя уничижительно, но всю дорогу от дворца до двора обиженного и там в его присутствии ругался, «лаял и бесчестил его всякою бранью». Тем не менее, обиженный не имел права нанести обидчику какое-либо оскорбление; его сильно за это наказали бы. Предполагалось, что он достаточно удовлетворен признанием своего старшинства со стороны правительства».

Неизвестно бывал ли когда-то в Заднем сам Борис Салтыков, скорее всего делами заправляли приказчики, поставлявшие ко двору хозяина продукты и денежный оброк.

Времена были суровые, по Северу Московского государства продолжали рыскать казацкие шайки, грабить население и разорять земли.

Читаем дозорные книги салтыковской вотчины. Вокруг одно разорение: земли запустели, крестьяне побиты казаками, денег на подати взять не с кого.

И вдруг, спустя десять лет после дозора 1618 г., владельцами заднесельской округи неожиданно называются 11 человек, разного чина и звания, имевших здесь вотчины и поместья. О Салтыкове не слова.

Дело о царской невесте

Знаменитый историк Сергей Михайлович Соловьев в своей многотомной «Истории России» опубликовал текст грамоты, направленной в 1621 г. царем вологодскому воеводе Василию Бутурлину. В грамоте было приказано «отписать на государя», т. е. отобрать поместья боярина Бориса Михайловича Салтыкова и его брата в Вологодском уезде.

В 1619 г. вернулся из плена отец царя Михаила Романова патриарх Филарет и стал фактически соправителем сына. «Добрые люди» тот час же начали докладывать ему о «лихоимстве» прежних царских фаворитов – Салтыковых. Грехов за ними водилось немало, но последней каплей стало участие братьев в деле царской невесты Марьи Хлоповой.

Салтыковы убеждали царя, что Хлопова неизлечимо больна и ее немедленно надо отправить в ссылку, а жениться надлежит на другой, той что рекомендуют Борис да Михайло Салтыковы.

Молодой царь, которому очень нравилась девушка, был в большом горе и никак не хотел разрывать отношения с Хлоповой. Настояла мать, которой Салтыковы приходились племянниками, свадьба расстроилась.

Вернувшийся из плена патриарх Филарет провел следствие и выяснил, что невесту оговорили с подачи все тех же Салтыковых. Нелегко было ему пойти против ближней родни и своей бывшей жены, матери царя, но Филарет проявил твердость духа и наказал братьев.

История сохранила грамоту, где изложена суть событий. Вот она:

«Борис да Михайло Салтыковы!

Была взята к государю на двор для сочетания государского законного брака Мария Ивановна дочь Хлопова и нарекли ее царицей. И вашей смутой начала быть Марья Хлопова больна. И сослана она не по правде, а по вашему наущению, без праведного сыска. Государевой радости и женитьбе вы учинили помеху.

Вы это сделали изменою, забыв государскую великую милость. Пожалованы вы были честью и приближением, а только и делали, что себя богатили. Домы свои и племя свое полнили, земли крали и во всяких делах делали неправду».

Салтыковых сослали, часть имущества, видимо из того, что те получили незаконно, конфисковали. Село Егорьевское Заднее оказалось в этом списке и снова ненадолго перешло под управление государства.

Интересная история. Я думаю, если бы Салтыковы тогда устояли и сохранили владения, могла бы известная Салтычиха оказаться хозяйкой этой округи? Вполне, тем более, что у представителей этой ветви обширного рода были поместья под Вологдой, куда ссылались после отбытия наказания выжившие крепостные, что называется «с глаз долой».

Но этого не случилось и вся последующая история села Заднего связана с именами других помещиков.

Землевладелец Мерцалов: историк, писатель, краевед

Александр Евграфович Мерцалов, владевший имением Радилово в пяти верстах от села Заднего и несколькими деревнями в ближайшей округе, был человеком необычным. Его биограф Леонид Андреевский писал в 1922 г.: «Человек он был хозяйственный, расчетливый и аккуратный. Среднего роста, плотный и осанистый, с размеренными плавными движениями, лицом открытым и добрым, обрамленным широкой густой черной бородой».

Почти все свое время Мерцалов проводил в имении, лишь изредка выезжая в уездный город Кадников или губернскую Вологду. Для него любая такая поездка была событием. Вот что сообщал по этому поводу Андреевский: «Он всегда приезжал щепетильно одетый в черный сюртук современного покроя, но зато в настолько старомодных сапогах с широкими тупыми концами и высокими каблуками, что обращал на себя внимание».

Ну и что, – скажет скептик, – обычный провинциальный барин, каких было множество в дореволюционной России. Угасающее прошлое, мелкопоместный хозяин.

Все так, если бы не одно обстоятельство. Мерцалов изучал историю местного края и только благодаря ему мы сейчас, не чихая над архивной пылью, можем найти в опубликованном виде большое количество самых разнообразных исторических сведений о Заднесельской округе.

Кроме многочисленных исторических работ, опубликованных в местной и столичной прессе, Мерцалов был автором двух книг. Одна, названная автором «Вологодская старина», содержала исторические очерки о Вологде, Великом Устюге и, разумеется, Заднесельской округе. Другая книга была посвящена событиям Смутного времени начала XVII в. Интересно, что оба издания были напечатаны в Санкт-Петербурге и продавались в столичных магазинах.

Если собраться в архив и открыть документы из фонда Мерцалова, обнаружатся самые настоящие еще не опубликованные краеведческие сокровища. При написании этой книги я именно так и поступил. Благодаря архивной работе, сведения об историке, изданные Л. И. Андреевским, существенно расширились.

Среди знакомых помещика Мерцалова были знаменитые столичные историки, редакторы журналов, общественные деятели, представители интеллигентских кругов России. Он имел благодарности от Высочайшего двора, к нему приезжали экспедиции, изучавшие быт населения и народную культуру, будущий великий художник и теоретик искусства Василий Кандинский, некогда гостивший в Радилове и Заднем у гостеприимного помещика, писал ему письма.

Сам Мерцалов не только корреспондировал в различные издания, он сотрудничал с этнографическим бюро князя В. Н. Тенишева в Санкт-Петербурге. Сведения о быте крестьян Заднесельской волости в конце XIX в., сохранившиеся в этом архиве, вкупе с другими работами историка позволяют увидеть жизнь местных крестьян во всем ее многообразии. Многие бытовые характеристики и случаи из жизни, замеченные Мерцаловым, более нигде не описаны, а следовательно – уникальны.

Лесопилка на месте храма

А. Е. Мерцалов был похоронен в центре села у Георгиевской церкви. Сейчас там частная пилорама. По строительным делам заезжаю туда, навстречу выходит предприниматель Александр, нынешний хозяин церковного здания. После разговоров «о сущем» речь переходит на «вечные темы».

– Интересуюсь, может какие-то плиты от старого кладбища остались?

– Ну что вы, нет ничего, только фундамент от второй церкви и тот в земле. Здесь же раньше была «Сельхозтехника». Тракторами все давно разворотили и увезли.

Александр, конечно, сожалеет о потерянной красоте и поруганном старом кладбище, но для него это далекое прошлое.

– В том году приезжал батюшка, – говорит он, – просил показать что там внутри, – машет рукой в сторону своего лесопильного цеха.

– А не боитесь, что отберут?

– Нет, никому не надо, все разворочено до нас, даже полов нет. А вы что-то ищете?

– Где-то здесь был похоронен Александр Евграфович Мерцалов?

– Это точно до нас было, ничего не осталось.

– Думаю, а вдруг… памятник-то наверняка стоял большой и мраморный.

– Ничего не найдете, пустое. А он кто, Мерцалов, такой фамилии не припомню?

– Да помещик ваш из Радилова, известный историк.

– Понятно. Радилова нет уже, там лес вырос.

– А сто с небольшим лет назад было культурное хозяйство.

– Все меняется, раньше вон сколько деревень было, а сейчас наверное с десяток и те наполовину дачные.

– До революции в округе было 68 деревень, сейчас официально – 15, остальные уже не существуют.

– Народу не стало, – деловито говорит Александр, – уйдет нынешнее поколение и работать некому.

– А что это за сруб у вас перед забором? – спрашиваю я предпринимателя.

– Часовню хотели делать.

– А что не сделали?

В это время у Александра зазвонил телефон и он, помахав рукой, убежал за угол, где связь получше. Важные переговоры по бизнесу.

Я посмотрел еще раз на место бывшего кладбища. А ведь Александр Евграфович Мерцалов по прежнему тут. Куда же ему деться, лежит, сокрушается наверное, что не помнит его никто, что все добрые дела забыты.

Заднее было обязано Мерцалову многим. Он за свои деньги выкупил у купца Васильева большое полукаменное здание мельницы и подарил его местным ребятишкам для устройства там высшего начального училища. На протяжении всего XX в. в этом здании находилась школа и только недавно построили новую.

Здание старой школы, расположенное под горой на окраине села рядом с моей дачей существует и до сих пор. Там учились пять поколений жителей округи.

В сельской и районной библиотеке об историке тоже помнят, используют в работе сведения из трудов краеведа.

Специалисты, изучающие «Смутное время» начала XVII в., до сих пор не могут обойтись без сочинений Мерцалова. Сведения, опубликованные им еще в XIX в., не устарели до сих пор. Его имя занесено во все библиографические справочники, в Вологде в областном архиве есть фонд историка.

За три месяца до кончины тяжелобольной Мерцалов собственноручно написал на себя некролог, где, называя себя еще живого «покойным», скромно перечислил свои научные заслуги. Рукопись некролога хранится в архиве в фонде историка.

До создания первой массовой краеведческой организации Вологодского Общества изучения Северного края он не дожил чуть больше трех лет. Однако общество помнило о нем, там хранились многие материалы «мерцаловского» архива. Активный член общества Л. И. Андреевский в 1922 г. опубликовал большую биографическую статью о Мерцалове. Отрывки из этой работы я уже приводил ранее.

Нет, не забыт историк Мерцалов, а сейчас он стал востребован и как летописец своего времени, оставивший потомкам уникальные записи о жизни местных крестьян в самом конце XIX в.

Наверное стоит помечтать о том, что когда-нибудь в селе Заднем появится памятник знаменитому земляку из Радилова. Место для него искать не надо, он похоронен возле церкви, там где сейчас пустырь и хранятся пиломатериалы. Надо только собрать средства на монумент и вернуть долг памяти.

Юбилей, которого не было

Вспоминается мне одна давняя история из 2002 г. В Заднесельской школе решили устроить юбилей, 90-лет учебному заведению. Дата достойная, кроме того есть и другой повод: школа только что переехала в новое здание и директору не терпелось похвастаться.

Собрали всех, кто когда-то работал, их родственников, подтянули районную самодеятельность. Глава администрации с красавицей дочкой разыграли сцену про то, как помещик Мерцалов когда-то подарил большое здание под нужды школьного образования.

Торжества прошли пышно, многоречиво и пафосно. Был и ужин с пирогами, и неформальное общение с танцами.

Смотрел я на это действо сначала с интересом, потом с некоторым недоумением, а когда начали строить планы о столетнем юбилее школы через 10 лет, не выдержал и, улучив минутку, подошел к директору школы:

– У меня вопрос, а вы про 90 лет откуда взяли?

– Как откуда? Со стенда!

– ???

– У нас в старой школе в учительской висел стенд, где было написано, что в 1912 г. школа стала называться «высшим начальным училищем».

– Хорошо, но это же не источник!

– Как не источник, люди же знали о чем писали!

– Вы поймите, – говорю директору, – для точной даты нужен архивный документ или хотя бы выписка из него. Вам что, в РОНО на слово поверили?

– Конечно поверили, нам врать не к чему. Наша школа одна из старейших в районе. – Директор посмотрела на меня с гордостью.

– Я не возражаю, – говорю, – вот только насчет даты у меня сомнение.

– А что такое?

– Не мог помещик Мерцалов подарить в 1912 г. здание школы!

– Почему это?

– Он умер в 1906 г.

– Правда что ли?

– Точно, можете проверить.

Вредно и опасно для окружающих быть краеведом. Он знает то, что обычным людям неведомо, всегда вылезет в самый неудобный момент со своими данными и все испортит.

Наступила пауза, почти МХАТовская, а потом директор заговорщически подмигнула мне и прошептала:

– Никому не говорите, а то меня в РОНО съедят…

– Хорошо, не скажу, в конце концов, дата – это формальность. Праздник продолжился.

На другой день, уже дома, вспомнив историю с юбилеем, я заглянул в анналы и почти сразу нашел то, что надо. В биографии черным по белому было написано: «В 1902 г. А. Е. Мерцалов на свои деньги выкупил у купца Васильева полукаменный дом, бывшую мельницу для устройства там земского высшего начального училища, которое в 1903 г. открылось в селе Заднем».

Ох! – вырвалось у меня, – поторопились однако с юбилеем. На самом деле школе в аккурат 99 лет и столетие надобно праздновать уже в следующем году.

В очередной приезд в село Заднее я сказал об этом директору. Она только рукой махнула, денег на новый юбилей, пусть и столетний, РОНО не даст!

С тех пор прошло еще десять с небольшим лет. Помещение старой школы в руках вологодских детдомовцев, там у них дача, но никакого ухода за историческим зданием нет, поэтому все разрушается.

Здание новой школы тоже в плачевном виде, учреждение закрыто в 2012 г. Немногочисленные заднесельские школьники учатся теперь в райцентре, здание пустует и тоже потихоньку разрушается… Неужели права пословица, раньше времени праздновать – большой грех.

Случай в столице

Собрались как-то раз много лет назад, наверное еще при Советском Союзе, заднесельские школьники на экскурсию в Москву, город посмотреть и себя показать. Город посмотрели, понравилось. Сидят на Ярославском вокзале, ждут посадки на поезд, как водится – балуются, кое-кто даже учителей не слушает, разошлись, короче. Между собой перекидываются словечками, громко так, с характерным вологодским говорком, что всегда привлекает внимание, особенно не местных…

Одна женщина, пассажирка-москвичка, вдруг спрашивает:

– Откуда это вы, ребята, такие веселые?

Из группы отозвалась девочка. Она подошла к женщине, подбоченилась и говорит, задорно так, как бы с вызовом:

– Как откуда? Из Заднего!

Женщина, услышав название, оторопела от неожиданности, перевела дух и выдохнула:

– А это где?

– Как, где? – недоуменно ответила девочка, – разве вы не знаете? Заднее рядом со Стафиловым…

– Не знаю, – смущенно ответила собеседница, – а к Стафилову как добираться?

– Да очень просто, – нимало не смущаясь продолжила эрудитка, – по тропинке через поле к озеру, тут и Стафилово.

«Мы с другим педагогом просто растерялись от неожиданности, ничего себе, показали себя наши в столице, отметились, – призналась учительница, рассказавшая мне эту историю – нам было стыдно и неудобно, что наши дети такие малообразованные», – добавила она с горечью.

Не будем порицать заднесельских школьников, у них своя «система координат». Воспользуемся их советом и пройдем от села «по тропинке через поле к озеру». Там есть на что посмотреть и о чем послушать.

Малые озера Заозерья Кубенского

На территории Усть-Кубинского района есть несколько небольших озер, не таких знаменитых, как Кубенское, но также весьма интересных.

Около Устья в низине по дороге на Филисово расположено Даниковское озеро. Оно славится чистейшей прозрачной водой, дно видно на глубине нескольких метров. Сейчас озеро – практически частная территория, на всех подъездах заборы, внутри – кемпинги в сосновом бору. Кое-где к воде еще можно подойти без оплаты, но скоро и этих мест не будет, курортная зона расширяется. Правда пока сервис здесь весьма относительный, но зато место красивое, это отчасти извиняет все огрехи в развитии молодой туристической отрасли.

На границе с Харовским районом, в пустынной местности в тридцати километрах от ближайшего жилья расположено Вондожское озеро. На его берегах некогда стоял монастырь – Спасская Репная пустынь, настолько маленький и бедный, что вошел в поговорку, зафиксированную у Владимира Даля. Про расточительного человека говорили: «у него расход Кириллова монастыря, а приход репной пустыни». Даль написал название с маленькой буквы, потому что не предполагал, что это имя собственное.

В 1612 г. Спасо-Преображенскую Репную пустынь грабили «воровские казаки», пришедшие на Север с польскими отрядами. В 1684 г. здесь во время пожара сгорели обе деревянные церкви, вскоре восстановленные усилиями прихожан. При Екатерине II, в 1764 г. монастырь упразднили, осталась приходская церковь. Тем не менее в 1853 г. здесь был воздвигнут каменный храм, приход расширялся, количество населения в деревнях год от года росло. Церковь закрыли при Советской власти, а какой-то негодяй, услышав легенду, что в шпиле спрятано золото – изувечил церковную кровлю. Золота, конечно, не нашел, но колокольню обезобразил.

В 1972 г. бывшая монастырская деревня Гляденово, расположенная на берегу озера, была признана неперспективной, а жители переселены в центр сельсовета – село Богородское.

Сейчас на берегу Вондожского озера пустыня. На воде качаются долбленые катамараны-дубасы, с которых редкие приезжие рыбаки удят рыбу. В 90-х гг. XX в. в этих глухих местах появились зубры, придавшие местным чащобам определенный туристический интерес. Зимой зубры выходят прямо к дороге, летом их можно встретить у Вондожского озера.

Заднесельская округа славится сразу несколькими озерами. За селом в северном направлении у деревень Белавино, Стафилово и Шихово расположено довольно большое, мелководное озеро, названное по имени ближайшей из деревень – Белавинским. Рядом с ним, чуть поодаль, второе, более глубокое озеро с названием Дружково. Между озерами небольшая речка, пересыхающая в сухой год и полноводная весной в нерестовую пору. Название «Дружково» дано озеру, как соседнему с Белавинским, соединенным водотоком в единый комплекс.

В лесу за Дружковым озером есть еще одно, совсем небольшое, но очень глубокое. Местные жители, говорят, что раньше оно называлось «Святое» за большую «бездонную» глубину. Есть у озера и другое название «Затепино», от местного диалектного слова «затепяга», т. е. удаленная местность без жилья и проезжих дорог.

Особенности рыбной ловли

Заднесельские озера, особенно Белавинское, с выступающим мысом-полуостровом, где в старину располагался монастырь, очень красивы.

В исторических материалах я нашел о них несколько интересных суждений. Статистические сведения об озерах, опубликованные в начале XX в., немногочисленны: «Озера Белавинское – длинною несколько более одной версты и Дружково – в версту. Оба заметно усыхают. Белавинское, за исключение небольшого участка со стороны Занивья, окружено топкими болотистыми берегами».

Историк Мерцалов в анкете для этнографического бюро князя Тенишева добавил к этому: «В виде промысла существует у нас рыбная ловля только в одном из волостных озер – Белавинском (около 70 десятин водного пространства) – или примерно 70 га площади – А.Б.) Ловится преимущественно окунь и сорога (плотва – А.Б) «на ключах». Один берег озера изобилует незамерзающими ключами, и когда зимою рыбе становится тяжело «тошно» подо льдом, она выходит на эти открытые истоки и становится легкою добычею рыбаков, которые просто лопатами выбрасывают ее на берег. Впрочем, промышляют здесь только две-три ближайшие деревни».

Заднесельские крестьяне сто лет назад охоту и рыбалку за занятие не считали: «Рыбка да рябки (рябчики – А.Б.) – потеряй только деньки», – говорит местная поговорка.

Интересные данные о рыбных ловлях на Белавинском озере привел краевед Мерцалов в анкете для этнографического бюро князя Тенишева в 1897 г.

«Есть у нас озеро Белавинское и в нем рыбная ловля, которую владелец, г. Вознесенский, сдавал в аренду своим бывшим крестьянам Стафиловского общества, заключающего в себе деревни Стафилово, Белавино, Бихарево и прочие. Но вот владелец ловли умер, а наследников его не объявилось. Озеро осталось без хозяина. Пользуясь этим крестьяне д. Стафилово не стали допускать до пользования рыбною ловлей крестьян других поселений на том основании, что ловля производится с их берега и пользуются ею одни в настоящее время».

Значительно меньше сведений находим в источниках об использовании рыбных запасов соседнего Дружкова озера. Вологодский историк Н. И. Суворов нашел сведения, что до 1797 г. рыбная ловля на Дружковом озере принадлежала Александро-Куштскому монастырю, который находился в 20 верстах от села Заднего недалеко от истока реки Сухоны. Затем до 1801 г. угодья были приписаны к Богоявленской Белавинской пустыни и потом перешли в собственность Спасо-Каменного монастыря.

Интересно, что по замечанию Н. И. Суворова «рыбная ловля не приносит монастырю почти никакой выгоды». Действительно, по сравнению с ловлями на реке Кубене и Кубенском озере с их огромными в то времена запасами рыбы, ловля на глубоководном Дружковом озере была просто нерентабельна.

Часть северо-восточного берега Белавинского озера имеет интересную особенность, по местному «лыву». Тугосплетенные столетиями корни водных растений, образовали сплошную поверхность над кромкой воды, поверх которой растут болотные растения. Ходить по лыве надо очень осторожно, вокруг все колышется на несколько метров и кажется, что под ногами пропасть. Так и есть. В подводном царстве, где никогда не бывает света, своя жизнь. Где-то там жируют большие озерные караси, на кромке лывы охотится щука и окунь.

В архиве я нашел одну криминальную историю о такой лыве. В середине XIX в. умершую странницу местные жители похоронили прямо в лыве, сделали прорубы и опустили туда тело, через минуту корни растений сомкнулись и всё, как говорят, концы в воду.

Говорят это, правда, по другому поводу, когда прячут незаконно поставленные сети, но суть от этого не меняется.

Много лет назад заднесельские мужики поймали весной паренька, который проверял чужие сети, сбросили его в воду и заставили час плавать за лодкой. Через несколько дней у парня «ноги отнялись», доживал он свои годы инвалидом-колясочником.

Жестоко, но на протяжении долгих лет, помня эту историю, никто на Белавинском озере чужие сети не проверял.

Снова вернемся к запискам краеведа Мерцалова и найдем там объяснение подобного «озорства»: «В нашем крестьянине глубоко вкоренена привычка ловить рыбу в чужих водах без разрешения владельцев. Запрещение кажется мужикам совершенно противоестественным».

Мерцалов считал, что все эти выходки имеют чисто историческое объяснение. В писцовой книге 1628 г. по Заднесельской волости значится: «А рыбные ловли в прудах и озерах помещикам и вотчинникам, всеми вообще всего села Заднего и деревни».

Разрушение общинного уклада и появление чувства собственничества, возникшее в крестьянах после отмены крепостного права, и привело к ограничениям пользования рыбными богатствами для чужих, иногда заканчивавшихся трагедией.

Если раздобыть лодку и выехать в озеро, то как раз посередине его находится остров, ставший сейчас из-за обмеления полуостровом. Пройти туда, впрочем, из-за топей и бурелома сложно, лучше добраться на лодке. На западной окраине острова возвышается поклонный крест. Он был установлен несколько лет назад на месте разрушенной при Советской власти церкви, кирпичи от которой местное население растаскало на свои нужды. Печи из церковного кирпича и до сих пор стоят в некоторых заднесельских домах. «Грех конечно, – думает крестьянин, – но делать нечего. Уж больно крепок церковный кирпич, не чета нынешнему»!

Многие ли вологодские деревни могут похвастаться собственным святым? Единицы! А вот Заднее может. Об этом наш следующий рассказ.

Загадка преподобного Марка

Когда мне говорят: «вот, ты историк, а не знаешь этого факта», я никогда не сержусь, объясняю людям, что все знать невозможно и в истории, как и в любой науке, есть своя специализация. Не важно, помнит или нет историк те или иные факты, важно, чтобы он знал, где об этом можно прочитать и у кого спросить.

Преподобный Марк Белавинский, живший в уединении на острове посреди одноименного озера в Заднесельской волости в середине XVII в., один из самых загадочных вологодских иноков, так или иначе прославленных православной церковью.

В книге священника Иоанна Верюжского «Исторические сказания о жизни святых, подвизавшихся в Вологодской Епархии», автора грамотного и дотошного, ценность сочинения которого не утрачена до сих пор, Марку Белавинскому посвящены две странички.

Кто был этот человек и откуда – точно не известно. В 1630 г. он значился монахом вологодского Ильинского монастыря. Сохранилась челобитная Марка на имя Вологодского архиепископа Варлаама: «Есть, государь, в Вологодском уезде в Заднем селе Белавинское озеро и на том озере остров. Умилосердись государь, преосвященный Варлаам, пожалуй меня, нищего царского богомольца, благослови, государь, на том острову келейцу поставити и потерпети Бога ради».

Просьба об отшельничестве была удовлетворена и Марк покинул Вологду, уединившись на острове Белавинского озера. Верюжский пишет, что вероятно Марк был уроженцем тех мест, хорошо знал округу и сам выбрал уединенное место для молитвы. Он называет его «старцем благочестивым и ревнующим о высших иноческих подвигах».

Сколько лет прожил Марк в отшельниках, чем занимался, были ли какие-то чудеса, связанные с его именем, неизвестно. После смерти он был похоронен здесь же на острове.

Отшельник не был забыт, в XVIII в. на этом месте была построена церковь Богоявления и учрежден монастырь.

Мало ли было на Руси таких монахов-отшельников? Почему же Верюжский включил его в книгу о святых? Надо консультироваться у специалистов.

Протоиерей Алексий занимает важные должности в нашей Вологодской митрополии. Его стараниями на острове в Белавинском озере в честь преподобного Марка поставлен поклонный крест. Кому же знать, как не ему?

Пишу письмо батюшке, прошу пояснить, была ли официальная канонизация, есть ли житие, акафист и все остальное, что полагается святому? Почему нет имени Марка Белавинского в современном православном календаре, хотя известно, что память его отмечается 8 октября.

Жду-пожду. Батюшка письмецо прочитал и спрятал втуне. Может страшится откровенничать с мирянином, а может не получил благословения свыше?

Прошел день-другой. И вдруг получаю ответ: «Имя преподобного Марка входит в список Собора Вологодских святых официального церковного календаря. Этого достаточно для того, чтобы святому петь молебны, поверьте. В официальный список многие святые не входят, они по соборам распределены. Исследуйте дальше сами».

Ну что же, сами, так сами, пойдем дальше.

Михаил Юрьевич в делах духовных большой дока, кандидат исторических наук, автор книг и статей по православной тематике и мой старинный приятель.

Задаю ему тот же вопрос. Ответ не заставил себя ждать, и поразил мою неосведомленность.

– В списках святых, чтимых всей церковью, его нет. В современном православном календаре-ежегоднике Марк тоже не значится. Вообще почитание таких условных святых осуществлялось через служение по ним панихид.

– Вот те раз, почему же священник Верюжский включил Марка в список вологодских святых?

– Молитвенное обращение к ним было частым, но он не святой.

– У Верюжского Марк назван преподобным, открываем энциклопедию, читаем: «Преподобные – разряд (лик) святых, угодивших Богу монашеским подвигом. Иными словами, преподобные – «святые из монахов, кто молитвой, постом и трудами стремился быть подобным Господу Иисусу Христу» и преуспел в этом уподоблении». Все же так, почему тогда сомнения в святости?

– Все монахи именуются в обиходе преподобными. Это просто чин монаха, есть чины святителей, мучеников и т. д. Не все преподобные попадали в святые!

– Значит он местночтимый?

– Местночтимый в границах одного прихода, не более, и то сомнительно.

– Вот мне и подозрительно, что Мерцалов о нем ни словом не упомянул, а ведь практически каждую кочку описал, а тут – молчание.

– В XVII в. благословение на чествование мог давать епархиальный архиерей устно. Следовательно ничего и не было, ни жития, ни акафиста, ни чудес, только сведения о праведной жизни отшельника. Ему пелись панихидки, а не молебны. Ко временам Мерцалова память о нем вообще могла заглохнуть.

– Мог бы все равно как-то отметить, все-таки не в каждом приходе такое бывает.

– Да что тут говорить, открываем книгу профессора Е. Голубинского, «История канонизации святых в Русской Церкви», читаем на странице 362: «Список усопших, на самом деле не почитаемых: Марк пустынник на Богоявленском (Белавинском) озере».

– Сразил наповал! Как же так, Марк Белавинский есть в списках святых и у митрополита Евгения Болховитинова, который сам канонизирован. Он что, тоже ошибся?

– Евгению, в бытность его архиепископом на Вологодской кафедре, присылали разные списки «святых» видимо для сведения, он скорее всего не перепроверял, а потом это все вышло в Вологодских Епархиальных ведомостях за его именем и стало авторитетным мнением для всех последующих поколений. Смотри, у Евгения дата смерти Марка – 1492 год. Явная ошибка, не мог же он после этого в 1630 г. писать челобития.

– Опечатка, каких немало.

– Вот и я о том же. В вопросах почитания надо верить Голубинскому, он прежде всего ученый и за свои слова отвечает.

– Ну спасибо, Михаил Юрьевич, объяснил!

Что же теперь делать? С одной стороны, преподобный Марк – законный вологодский святой, которого полагается славить и которому нужно молиться. С другой, получается, что Марк Белавинский всего лишь частнопочитаемый угодник божий, хоть и попал в некоторые церковные анналы. Авторитет профессора Голубинского, утверждающего это, велик.

Звоню в секретариат Вологодской митрополии, задаю вопрос представителю. Надо сказать, что новый вологодский митрополит приехал сюда не один, с ним целый штат помощников, все как один «варяги», местных реалий не знают. Через два дня мне перезванивают и говорят: «Марк Белавинский – местночтимый вологодский святой». Все, как говорил протоиерей Алексий. «А как же мнение профессора Голубинского?» – спрашиваю представителя мирополии. Ответ поразил меня своей простотой: «Голубинский – мирянин, что он может знать о святости? Любой священник знает лучше него!» Вот ведь как, значит профессор Московской духовной академии, автор книг по церковной истории, преподаватель, который повышал квалификацию духовенства, ничего не знает? Сомнительный аргумент!

Что же делать? Будем чтить преподобного Марка Белавинского как блаженного старца, совершившего подвиг отшельничества. А поклонный крест, он ведь может стоять где угодно, и тем более на острове, где был монастырь.

Кстати, недолгая история этой обители тоже наделала путаницы в исторических сочинениях. Не знаете? Тогда читайте дальше.

История Богоявленской пустыни

Болотистая низина на острове в Белавинском озере сейчас заросла мелким березняком. С берега виден одинокий поклонный крест. Других признаков человеческого присутствия здесь нет.

Раз в год сюда приезжают паломники, служат молебен в честь преподобного Марка Белавинского, сожалеют о том, что исчез бывший здесь в старину монастырь. И все, до следующего года остров остается необитаем. Впрочем так было не всегда.

Никто точно не знает, когда на острове в Белавинском озере зародился монастырь, традиционно говорят, что в 1630 г., но это неточная дата. В тот год инок Марк только начал свое пустынножительство. Сколько лет пребывал он в одиночестве – тоже тайна. Он быстро построил келейку, где жил, молился и скрывался от холодов в зимнее время, но построить в одиночку храм в тот же год у него не было ни времени, ни сил!

Пустынножительство – это добровольное одиночество и аскетизм, в то время как монастырское житье подразумевает некую коллективную жизнедеятельность и ведение общего хозяйства. Следовательно, при Марке-пустыннике монастыря здесь еще не было. Данных о смерти преподобного старца тоже не сохранилось.

По всей вероятности монастырь на острове возник после кончины преподобного Марка и начала почитания его памяти, где-то во второй половине XVII в. Известно, что на острове в это время была построена деревянная шатровая церковь во имя Богоявления Господня, которая зафиксирована в окладных документах конца XVII в.

В 1691 г. Богоявленская Белавинская церковь платила в епархию два рубля денег. Интересно, что Заднесельская Георгиевская приходская церковь платила в три с лишним раза больше. Соседние церкви в Томаши и Старом селе, судя по платежам в епархиальную казну, тоже имели более богатые приходы. Получается, что приход Богоявленской церкви на острове был весьма скромным.

В XIX в. известный вологодский краевед, историк церковной старины Николай Иванович Суворов выпустил брошюру «Описание Спасо-Каменного монастыря», где поместил известные ему сведения и о Белавинской пустыни. К сожалению, этих сведений было до обидного мало. Кроме упомянутой выше грамоты Марка с просьбой удалиться для пустынножительства на остров в Белавинском озере, датированной 1 июня 1630 г., Суворов указал на то, что до 1764 г. за монастырем числились крестьян 2 бобыля и не было никакого другого имущества.

В 1764 г. все монастыри Российской империи подверглись реформированию и были разделены на категории – штаты. То, что не вписалось в новую схему, было выведено «за штат», так в русском языке появилось выражение «заштатный», т. е. не включенный в основной списочный состав.

Белавинская пустынь также оказалась «за штатом». Историк церкви В. В. Зверинский в фундаментальном обзоре упраздненных русских монастырей писал, что в 1764 г. было решено оставить ее «на своем содержании». В отличие от многих других обителей монастырь не упразднили.

В XIX в. история Богоявленской пустыни оказалась связана со Спасо-Каменным монастырем, находившимся на Каменном острове в Кубенском озере неподалеку от устья реки Кубены. Это был древнейший вологодский монастырь, впервые упомянутый в 1260 г. За долгую историю он пережил разные периоды.

В 1774 г. на острове случился очередной жестокий пожар, после чего по ходатайству Вологодской духовной консистории в декабре 1775 г. Священный Синод одобрил решение о нецелесообразности возобновления Спасо-Каменного монастыря.

Говорят, «свято место пусто не бывает». Это не так. Более чем 25 лет святыня на Каменном острове была в запустении, монахи и святые мощи, хранившиеся на острове, переехали в Вологду в Свято-Духов монастырь, который совершенно нелогично стал называться Спасо-Каменным Святодуховым монастырем.

В 1799 г. ситуация изменилась. Вот как пишет об этом Н. И. Суворов: «Дворянство Вологодского и Кадниковского уездов, купечество соседнего города Кадникова и начальники волостей, окружающих Кубенское озеро, движимые усердием к святыне древнейшего из вологодских монастырей, ходатайствовали перед Священным Синодом о восстановлении Спасо-Каменной обители, принимая на себя ее возобновление и будущее содержание». Писали вологжане о том же прошение на имя императора и своего добились.

В начале 1801 г. По Высочайшему повелению и указом Священного Синода было предписано: «упраздненный Спасо-Каменный монастырь восстановить переведением в него братии и имущества и причислением к нему угодий заштатной Белавинской Богоявленской пустыни, с именованием оного уже не прежним своим именем, а Белавинскою Спасо-Преображенскою пустынею».

Благодаря передаточному акту монастыря мы можем достаточно точно узнать о благосостоянии и положении Богоявленской Белавинской пустыни в самом начале XIX в.

Во главе ее на тот момент стоял иеромонах Иакинф, имевший чин «строителя» и в таком качестве переведенный в новый монастырь. Белавинская пустынь имела во владении несколько пустошей, которые сдавались в аренду местным крестьянам, мельницу на реке Кихти, рыбные ловли на Дружковом озере. Доходы с этого имущества также передавались в возобновленный монастырь.

Тем не менее, присоединение Богоявленской пустыни к более крупному и древнему монастырю сыграло свою положительную роль.

К 1870 г. остров на Белавинском озере был плотно застроен монастырскими строениями. В описи значатся старинная шатровая церковь во имя «Происхождения честных древ». Судя по тому, что это не главный храм обители, можно предположить, что это вторая монастырская церковь с шатровым завершением. Первая, во имя Богоявления Господня, судя по всему, была разобрана за ветхостью, и в 1830-х г. на ее месте была возведена каменная одноэтажная церковь с колокольней, освященная также во имя Богоявления Господня. На колокольне храма было 5 колоколов. Самый большой имел более 800 кг веса.

Кроме храмов на острове был построен каменный корпус, где в кельях проживала братия и имелись гостевые комнаты, в том числе для приезжающего настоятеля с Каменного острова. Общая площадь келий была около 350 кв.м. – большой двухэтажный дом. Кроме него на острове находился хозяйственный деревянный дом с пристройками.

Получилась совершенно запутанная ситуация. Переведение в 1775 г. насельников Спасо-Каменного монастыря в Вологду в Свято-Духов монастырь изменило название обители на Спасо-Каменный Святодухов монастырь. Это создало путаницу не только у современников, но и среди последующих поколений краеведов, писателей и искусствоведов, часто смешивавших разные монастыри. Еще больше непонятного добавило наименование возобновленного Спасо-Каменного монастыря Спасо-Преображенской Белавинской пустынью. Не зная тонкостей в именовании обителей, было легко перепутать, где что!

Во многом поэтому в 1892 г. Спасо-Каменному монастырю было возвращено исконное название.

Богоявленская Белавинская пустынь так и осталась приписным монастырем до самой революции 1917 г. В 1925 г. Спасо-Каменный монастырь был закрыт. Эта же участь постигла и Богоявленскую пустынь. Все строения ее были разобраны местным населением, деревянные части сгнили или пошли на хозяйственные расходы, а монастырский кирпич, как мы уже знаем, на деревенские печи.

Местные жители называют остров на Белавинском озере Спасом видимо потому, что в XIX в. Спасо-Преображенская Белавинская пустынь объединяла обитель на Каменном острове в Кубенском и здесь на Белавинском озерах. Но по сути это неверно. Белавинский монастырь никогда не был «Спасским». Обе церкви обители были освящены по-другому. Народная память знает слово «контаминация», т. е. смешение, замена одного другим произошла в крестьянском сознании в XIX в. и прочно укоренилась в поколениях потомков тех жителей.

Паршивая овца

Посреди села Заднего, прямо напротив конторы бывшего совхоза находится странное сооружение из бревен без крыши, окон и дверей. Стоит конструкция под снегом и дождем не первую зиму и уже начала гнить.

– Что это? – спрашиваю как-то у местных.

– Это часовня, хотели делать, начали, да что-то не заладилось.

– Отчего же? Объем невеликий, собрались дружно и за пару дней подвели под крышу, еще неделя на внутренние работы и можно служить.

Мне стало любопытно, подошел к срубу, осмотрел. Бревна, конечно, тонковаты, из таких раньше дворы делали, а для капитального строительства надо бы что-то посерьезнее.

– Интересуетесь часовней? – подошел ко мне мужичок из завсегдатаев «ресторана под липами».

– Да, смотрю, удивляюсь, почему бросили строительство.

– Да тут как в басне, – проявил эрудицию мужичок, – лебедь, рак и щука.

– Поясни?

– Все просто. Часовня в деревне нужна, ближайшая церковь в Устье, а с транспортом всегда сложности. Вот и решили поставить здесь, место хорошее, намоленное, рядом старая церковь. Собрались, привлекли бизнесменов.

Один предприниматель выделил лес на корню, другой подрядился его спилить и сделать оцилиндрованный брус, из которого легко сложить сруб. Третий предприниматель был готов дать материалы на остальные работы. Мужики соглашались бесплатно собрать сруб и подвести под крышу.

– Так зачем дело стало?

– За хитростью. Первый выделил хороший лес, второй, Зорькин, ушлый устьянский мужичок, его срубил и продал, а для часовни накрутил оцилиндровки из тонкомера, на два размера меньше чем надо.

– То-то я гляжу, что бревна тонковаты.

– Вот-вот, да заявил, что не хватает леса, и надо еще сколько-то кубов.

– И что?

– Первый мужик обиделся, обозвал Зорькина вором и сказал, что больше ничего не даст. А до третьего, который брусом и досками подряжался помочь, дело не дошло. Так и стоит сруб, гниет.

– Ну и дела, – говорю, – что делают! На Божьем деле Бога гневят. Про себя думаю: «паршивая овца все стадо портит». Знавал я этого Зорькина, за что не возьмется, везде сноровить желает. Мужикам платит копейки на своей пилораме, а цены дерет, что тебе в большом городе, да еще обмануть не прочь.

Дачники – они народ доверчивый, не каждый в кубометрах разбирается. Выставляет Зорькин цену в пять тысяч за куб, к примеру, а везде уже шесть. Люди думают, ух как дешево, и заказывают. А этот жулик все делает на «свой аршин». Он в кубе считает 3.2 погонных метра, как кругляк из леса, а на самом деле в оцилиндровке будет 4.2 метра. Получается, что из-за своего «аршина» он продает дороже всех. По документам в кубах вроде бы все нормально, а на деле – обман.

Не любят Зорькина в деревне, но приходится мужикам с ним общаться, у него техника и работа. Вот такой кулак-мироед в XXI в.

Между тем со строительством часовни в селе Заднем так все и заглохло. Первого предпринимателя понять можно, он нормальный лес дал, третий тоже не при чем, до него работы не дошли. «Паршивую овцу», Зорькина, так просто не взять, сруб то стоит, даром что не тот, что нужен, а есть! Незнающему человеку не разобраться в тонкостях.

Бог, конечно, эти проказы видит и Зорькину все вспомнит, только когда-то у него до мерзавца руки дойдут – неизвестно.

Русский – не значит православный

В свое время великий писатель Федор Достоевский сказал: «русский – значит православный». В новой России в связи с приближенностью церковной власти к светской это высказывание стало очень популярным и часто трактуется как непреложная истина.

Между тем, в русском народе понимание веры было весьма своеобразным. Философствовать на пустом месте не будем, рассмотрим вопрос на материалах Заднесельской волости.

Первый храм, построенный в селе Заднем, был освящен во имя священномученицы Евдокии еще в XV в. Затем появляется Георгиевская церковь, давшая второе название селу – Егорьевское. Какое-то время существовала еще деревянная шатровая церковь Даниила Столпника.

В XIX в. в центре села оформился каменный церковный комплекс из теплой и холодной церквей с несколькими приделами, в том числе и в честь святой Евдокии и Даниила Столпника, показывающие преемственность в деле духовного почитания.

Заднесельские церкви были величественными и даже вдохновили неизвестного художника на изображение панорамы, которая сейчас хранится в фондах одного из музеев. Вокруг храмов за каменной церковной оградой был погост. Местное население любило свои церкви и охотно содержало их. Заднесельский приход считался богатым.

Но случилась революция. Георгиевскую церковь закрыли в 1928 году. Позже здание холодного храма переоборудовали под хозяйственные нужды, а впоследствии под нужды «Сельхозтехники». Теплую церковь разобрали на кирпичи.

Та же судьба постигла строения Богоявленской пустыни на Белавинском острове и здание Космо-Демьянской церкви в ближнем к Заднему селе Кихть.

Религия была повержена в кратчайшие сроки. Православный народ, за исключением некоторых особо упорных женщин, вдруг поголовно стал атеистом. Никаких выступлений против уничтожения церквей не было. Кое-какую утварь и иконы растащили по домам, основная масса церковного инвентаря пропала.

В 90-х бывшие комсомолки и даже члены партии вдруг уверовали и стали примерными христианами. Мужское население в деревне, особенно работающее с техникой, к религии до сих пор относится спокойно.

Мне всегда была непонятна эта скорая метаморфоза, объяснить которую возможно только одним: никогда вера в крестьянстве не имела глубоких корней. К ней относились как к данности, поскольку всегда на Руси она воспринималась как составляющая государственной политики. Отсюда и быстрая смена сознания. Атеизм как форма антирелигии тоже внес свою лепту в этот процесс. В результате русские по факту уже давно не являются исключительно православным народом. Могу предположить, что не являлись в полной мере им никогда. Для подтверждения этого следует заглянуть в глубины народной культуры и самим убедиться.

«Знатки́»

Истинная вера не допускает никаких сомнений в Божьем провидении и всемогуществе. Однако при взгляде на верования крестьян Заднесельской округи в конце XIX в., т. е. еще до эпохи революций и атеизма, видно, что наряду с православными обрядами в жизни населения большое место занимают так называемые суеверия, которые есть ни что иное, как элементы старинного языческого культа.

Назвать это отголосками невозможно, суевериями пропитаны все стороны жизни крестьянина. Вера в иной мир, который существует параллельно человеческому и, время от времени, в случае нарушения канонов, дает о себе знать, была велика.

Крестьяне строго следуют определенным правилам, опасаясь прогневить того или иного обладателя сверхъестественной силы. Нигде и никогда Бог не противопоставляется этим силам, не конфликтует с ними, не стоит выше их. Это две параллельные системы.

Обвинять автора в святотатстве не стоит, он ничего не придумал. Откроем толстое академическое издание материалов этнографического бюро князя Тенишева, найдем том, посвященный Кадниковскому уезду Вологодской губернии, отыщем материалы анкеты по Заднесельской волости. Разумеется, составлены они хорошо уже нам знакомым историком А. Е. Мерцаловым, человеком религиозным, активным корреспондентом Вологодских епархиальных ведомостей. Заподозрить его в чем-то противном православию невозможно.

И тем не менее, отвечая на вопросы анкеты, касающиеся местных крестьянских верований, он сообщил сведения, которые могут поставить в ступор любого ревнителя православной традиции. Открываем книгу и читаем:

«Наши местные знахари или колдуны известны под именем «знатков». Их различается несколько категорий: «порченники», «лекари», «ворожеи» и «ясновидцы». Случается, что один какой-либо знаток совмещает в себе знания нескольких категорий.

Народ полагает, что «знатки» пользуются «нечистой силой», и лишь для тех из них, которые в заговорах употребляют имя Божие и святых призывают, допускает исключения. За исключением «порченников», народ относится к «знаткам» благодушно. «Порченников» же очень не жалуют, избегают по возможности всяких отношений с ними и отзываются о них злобно».

«Порченники», по мнению заднесельских крестьян, весьма опасны. Вот лишь несколько примеров, найденных в ответах для этнографического бюро.

«Вера в порчу у нас очень распространена, – утверждает Мерцалов. – Портят больше всего во время свадеб и преимущественно женщин. Порча проявляется различно. У одних она вызывает сильные истерические припадки с корчами и выкрикиваниями, особенно в церкви. У других ограничивается сильной болью живота или других членов, потерею способности к деторождению и некоторым помутнением ума.

Порчу дают больше в питье или подкидывают на след. Некоторые порченные во время припадков выкликают имена испортивших их. Отсюда в деревенской среде возникает опасение известных лиц как заведомых «порченников». Их боятся и вовремя свадеб принимают против них меры предосторожности».

Все это, по мнению заднесельских крестьян, было весьма оправданно, ибо «целые свадебные поезда прямо из-за стола пускали колдуны волками. Побегут они вон из деревни в лес и бегают столько времени, сколько опущены, а на исходе этого времени станут смирные и будут подходить к деревням и сами в руки даются, и как их изловят, так они в людей и оборотятся».

Весьма вероятно, что местные фамилии Смирнов и Волков как раз и происходят от таких вот «испорченных крестьян-оборотней».

Интересные данные приводит Мерцалов о наследовании силы «знатков».

«Знания свои «знатки» наследуют от других посредством передачи, употребляют воду, угли, хлеб, соль и какое-нибудь масло. На эти вещества они наговаривают или дают в пище или питье.

Большинство «знатков» признается крестьянами полезными.

«Лекари» заговаривают скот и пользуют людей от разных болезней, «ворожени» привораживают людей друг к другу, ясновидцы открывают воров, убийц, конокрадов, ищут потерявшийся скот.

По мнению крестьян, те из «знатков», кто пользуется «нечистой силой», имеют дело с чертями, которых заставляют на себя работать. А когда делать чертям нечего, чтобы те не сидели понапрасну, надлежит им носить воду решетом и пересчитывать песок. Это следует делать, чтобы черти от безделья не учинили людям какие-нибудь неприятности.

Заднесельские крестьяне боялись «знатков» и считали, что после смерти хорошо бы пригвоздить покойника в могиле осиновым колом. На памяти Мерцалова, впрочем, таких случаев не было.

Кто же такие «знатки»? Это дожившие до начала XX в. волхвы, языческие жрецы, посредники между миром природы и человека. Интересно, что даже в молитве для удачной охоты, записанной в деревне Большое Турово в 1875 г. слышатся отголоски языческих заклинаний:

«Пойду я, раб Божий, во чистое поле во широкое раздолье, погляжу на восточную сторону. Там стоит златая гора. На ней сидит стар-матер человек, седат-бородат. «Прошу я тебе помолитися… позаганивай ты мне птицы небесные: тетеревей-тетерок, рябей-рябушек, белых куропаток, заморских зайцев».

Крестьянин также просит своего заступника защитить его от всяких злых людей, где в числе прочих называет «ворожей», «колдунов», «порченников», «скриженников» и «постриженников».

Богоугодные монахи, «постриженники», тоже чем-то помешали охотнику? А уж «скриженники», т. е. книжники, от слова «скрижали», то есть обложки, и подавно стоят первыми в списке неприятелей. Поскольку против монахов и книжников у Господа Бога совершенно явно ничего нет, то выходит, что на горе сидит совсем не Господь и обращается охотник к другому божеству, скорее всего к языческому Даждьбогу, имя которого к середине XIX в. крестьяне уже забыли.

Еще одна интересная деталь из этого заговора. Там есть фраза: «как течет река Воуга и река Котрос». Если с первым названием все ясно, это Волга, то расшифровка второго имени требует смекалки. Котрос – это небольшая ярославская речка Которосль, впадающая сейчас в черте города в Волгу.

Этот отрывок ни много ни мало свидетельствует о том, что заговор об охоте как минимум XV столетия и попал в заднесельскую округу во времена ярославских князей Пенковых.

Языческие реликты в мировоззрении крестьян не исчерпываются культом «знатков». Кроме них все вокруг людей было населено существами, с которыми человеку требовалось считаться. Если все делать по правилам, существа неприятностей не приносили, а если правила нарушить, то наверняка быть беде.

Интересно, что слово «знаток» и сейчас в большом обиходе, но уже без сакрального значения. «Знатки-знатоки» – теперь деятели шоу-бизнеса и имеют свою передачу на телевидении.

Нечистая сила Заднесельской округи

Кроме людей, так или иначе связанных с магией, крестьяне верили в существование еще целой категории существ. По классификации известного русского этнографа С. В. Максимова они относятся к так называемой «нечистой силе». Странно, но эта «нечисть» порой жила в самых чистых местах крестьянского жилища, часто следила именно за порядком и очень сердилась, когда крестьяне его нарушали.

В каждом доме обязательно жил «дворовушко». Его место было «за печью» или на скотном дворе и в обязанности входило следить за скотом. «Дворовушко» выбирал себе любимый цвет, и вся скотина в доме должна была быть именно такой расцветки, иначе он мог осерчать и загонять по хлеву «до пены» то животное, чей окрас ему не по нраву. По местному поверью любимым лошадям «дворовушко» заплетал гриву в косы. Крестьяне этому даже не удивлялись.

Мерцалов сам слышал на ярмарке, как один мужик сетовал другому:

«Мила мне твоя коровка, всем вышла, а купить боюсь, шерсть «не ко двору». Крестьяне свято верили, что если хозяину на кровати вдруг стало тяжело дышать, то это «дворовушко» рассердился и душит его, а если где-то под окном воет ветер, то это домовой печалится о скорой кончине хозяина.

Впрочем, в крестьянском хозяйстве «дворовушко» был не один такой помощник. В овинах, сараях для сушки снопов перед молочением зерна жил «овинный дедушко», который следил за порядком. Если какой нерадивый хозяин не дай бог зерно пересушит, то «овинник» будет сердиться, выть ветром, мяукать кошкой, может в сердцах начать кидаться снопами.

Особый статус был у «банного». Он тоже проживал за печкой или в углу за полатями, следил, чтобы в баню во внеурочный час не ходили. С полуночи до утра, считали крестьяне, мыться нельзя; это время «банного», и мешать ему во избежание неприятностей не надо.

Что получается, «дворовушко», «овинник» и «банной» – хорошие помощники по хозяйству крестьянину! Почему же тогда их относят к «нечистой силе»? Парадокс!

Лес и река в Заднесельской волости тоже имели своих «хозяев», с которыми крестьяне то и дело встречались в самых неожиданных местах.

«Лесовой», или по-другому леший, обитал в лесу. Крестьяне рассказывали Мерцалову, что видели его не однажды: «Высокий-превысокий мужик в белом балахоне и такой же шляпе. Идет да ухает или хохочет на весь лес».

Крестьяне не считали лешего вселенским злом, полагали, что он большой проказник и любитель посмеяться над людишками. «Заведет православных с пути-дороги в сторону да и захохочет».

Категорически нельзя было поминать лешего всуе. Если какой крестьянин в сердцах скажет ребенку: «понеси тебя леший», «лесовой» тут как тут, хвать дитя и в чащобу тащит. Бывали случаи, когда капризного ребенка, которым были недовольны родители, леший подменял на своего. Этот «обменок», как правило, был некрасив собой, с большой головой и худеньким тельцем, всегда белобрысый. Обруганные в сердцах дети, по мнению крестьян, часто вообще пропадали безвестно. В деревне Веснине пропавшую девочку видели на овине, вся «в беленькой рубашечке, пояском красным опоясана», бегает вокруг, а в руки не дается.

Страшно крестьянину против «лесового» хозяина. Если чего и боится леший – только святого образа.

Это пожалуй единственное указание на то, что христианский культ иногда ставился выше традиционных верований. Однако и тут «крестная сила» не всегда помогала. С иконой крестьяне ходили в лес искать пропавших людей, которых «в горячах» кто-то из родных «послал к лешему». Если кого и находили, приводили домой, потом долгое время он был «неловкой», т. е чувствовал себя плохо.

Мерцалову был известен случай, когда леший перенес мужика по прозвищу Лопата из деревни Брюшинкино за 600 верст в город Великий Новгород. Мужик очнулся – место чужое, возвращался назад несколько месяцев «христовым именем», т. е попрошайничал по дороге. Потом оказалось, что не там лег отдыхать в сенокосную пору и лешего прогневил.

При всех неприятностях от этого типа крестьяне относились к нему с пониманием, все-таки хозяин леса. Леший, если его хорошо попросить, мог помочь в охоте, сборе грибов и ягод, выведя на неубранное место. Он был, что называется, «соседом с характером».

В записках краеведа сохранилась удивительная история о местном «водяном». Она достойна отдельного рассказа.

«Егоров омут»

Кихта – небольшая мелководная речка в Усть-Кубинском районе. Она начинается где-то в томашских болотах, бежит между песчаных гряд и впадает в Кубену около деревни Филисово. Местные жители в бытовом говоре издавна говорят Кихть, теряя последний звук. На новых картах название тоже пишется с мягким знаком на конце слова.

В среднем течение Кихти располагается небольшое село с одноименным названием. Кихть XXI в. – это глухомань, хотя до хорошей дороги село отделяет несколько сотен метров. Постоянных жителей здесь почти нет, жилых всего пять домов, кругом разруха. Одна только молодая пара вот уже несколько лет упорно развивает здесь сельский туризм. Молодцы, ребята!

В селе, как и положено, раньше была церковь во имя святых бессеребреников Козьмы и Демьяна, свой приход. Теперь ничего не осталось.

В годы борьбы за построение социализма сравняли с землей и церковь и старое кладбище, ломали весело под песню «отречемся от старого мира».

Отреклись, а с новым миром не заладилось. Сначала война, потом разруха, политика укрупнения поселений, отток жителей в города, отсутствие бытовых удобств, продовольственная проблема и как результат – запустение.

Светлана, хозяйка гостевого дома в Кихти, говорит, что у них «тихое местечко» и приглашает сюда туристов. Народ едет и очень доволен. Еще бы, полтора часа от Вологды и полная релаксация.

Современные туристы ничего не знают об истории села и его легендах. Они любят стоять на мосту через Кихту и смотреть на темные воды реки. За поворотом, недалеко от села, бобры устроили плотину. Живут, никого не боятся. Бобров здесь не бывало с XV в., извели всех еще при князьях Пенковых из-за ценного меха. Сейчас приоритеты поменялись и бобровые шкурки никого не интересуют. Зато зверькам раздолье.

В паре километров от села Кихть вверх по течению реки располагалось поместье Мерцалова – Радилово. Сейчас там высокий лес. Полторы сотни лет назад культурный помещик Александр Евграфович объезжал свои владения, следил, чтобы крестьяне не сделали «закосы» на чужой территории, беседовал с ними, интересуясь местными преданиями. Одно из таких преданий и сообщил ему житель села Кихть Афиноген Смирнов.

В здешних местах в старину жил «водяник». Зловредное существо обитало в глубоком «Егоровом омуте», нехорошем, неблагословенном месте, где утонуло немало народа. Сказывали старые люди, кто в Кихте начнет купаться не перекрестясь, того «водяник» хвать и тащит на дно. Каков он из себя никто не знал, вот только известно, что силы он немалой, человеку ни в жизнь не вырваться.

Афиноген Смирнов в молодости был мужик сильный, рыбак и охотник. Вздумали они как-то раз с приятелем поставить сетку-однонитку у «Егорова омута», выбрали место, перегородили реку. Сами отошли на сто сажень на мелководье. Взяли колья и давай по воде лупить, рыбу в сеть загонять.

День был жаркий, ни облачка, ни ветерка. Как вдруг на небе потеменело, поднялся вихрь, закрутило вокруг. Смотрят рыболовы, а навстречу им над самой водой несется толстое бревно спереди как бы с крылышками. Подлетело бревно к самой сетке и плюх в воду. Парни испугались, побросали все и бегом в деревню.

«Были мы у страсти, – говорил старик Смирнов помещику Мерцалову, – зато водяного насмотрелись».

С тех пор минуло полторы сотни лет, что за возраст для водяного? Бобровая плотина, перегородившая речку Кихту подняла уровень воды. Привольнее стало и рыбам и прочим речным жителям. По вечерам у реки, если сидеть тихо, слышны сильные всплески на омутах. Может рыба играет, может бобры орудуют, а может сам водяной, хозяин этих мест, на прогулку выходит!

Деревенские сословия

Основу сельского мира всегда составляли крестьяне. Однако в деревнях бывшего Кадниковского уезда они никогда не были единственными обитателями. Всегда был еще кто-то. Сначала вотчинники со своим двором: тиунами, холопами, стражей. Потом, после Смутного времени начала XVII в., служилые помещики с семьями.

Интересно, что духовное сословие в деревне тоже формировалось не сразу. Первые сельские священники были выходцами из крестьян, назначались миром по «приговору» для выполнения треб. Надо же кому-то крестить и отпевать. Должность сельского попа, кстати, первоначально была малопрестижной, от нее всячески уклонялись. Именно в связи с этим крестьянский мир обязался кормить своего приходского священника, поскольку тот, занятый по духовным делам, не успевал заниматься своим хозяйством.

Постепенно в этом процессе стали проявляться сословные признаки. Дети священства шли по стопам отцов. Приходы часто стали передаваться по наследству. Уже в XVIII в. церковь прочно вошла в систему государственной власти.

Во второй половине XIX в. в связи с реформами и ростом общественного интереса к деревне сюда проникают первые разночинцы. В конце столетия сельский учитель и доктор являются малочисленными, но очень важными составляющими деревенского мира.

Отходничество, получившее развитие во второй половине XIX столетия, также изменяло деревню. Мужики возвращались из городов, имея не только деньги, но и большой социальный опыт. Это были уже не те люди, которые за пределами своей волости ничего не видели и боялись как огня любого человека в форменной фуражке.

Женщины-отходницы также изменяли деревенские нравы. В городе такая, как правило, была прислугой или бесправной работницей, а в деревню возвращалась почти барыней, в новой одежде, изготовленной из фабричных тканей, зная новомодные словечки, песни и частушки городских окраин.

После отмены крепостного права не прошло и 40 лет, а деревню стало не узнать. Поместное землевладение, лишенное крепостной рабочей силы, быстро утратило свое значение. Земли массово продавались часто потомкам тех же крепостных крестьян.

Оставшиеся жить в деревне помещики-землевладельцы в условиях бурно развивающегося капитализма вынуждены были либо сдавать земли в аренду, зачастую за символические суммы, либо обрабатывать их своими руками. Помещик Мерцалов, например, все лето занимался сенокосами, имея с продажи сена основной, но весьма незначительный доход.

В августе 1897 г. в письме к знакомому редактору журнала он так охарактеризовал деревенские изменения: «Я все сижу у себя в Радилове. На днях был у меня некто господин Китаев из Петербурга, командированный этнографическим бюро князя Тенишева. Из своих поездок по России он вынес такие заключения, что народ шибко развивается. В деревнях чистота, газеты, интересуются внешней и внутренней политикой».

До начала первой русской революции оставалось каких-то семь лет, до падения самодержавия меньше двадцати. Ничто тогда не предвещало ужасов новой смуты.

Господин Китаев приехал в Радилово с поручением. Этнографическое бюро разработало анкету о крестьянской жизни и желало, чтобы представитель местной интеллигенции за небольшой гонорар ответил на эти вопросы. Мерцалов взялся за эту работу скорее из интереса к истории, чем из-за денег. Именно благодаря его труду мы сегодня можем узнать массу самых разных сведений о крестьянском мире Заднеселькой волости в самом конце XIX в. Часть этих данных мы уже предали огласке в предыдущих главах, но впереди пожалуй самое главное – характеристика социальной жизни округи на рубеже веков.

Многое из сведений, собранных Мерцаловым, представляет исторический интерес, а кое-что актуально и по сию пору.

Население и земельный вопрос

Заднесельское сельское поселение в его нынешних границах находится на территории двух дореволюционных волостей: Заднесельской и Томашской. По данным на февраль 2014 г. здесь проживало 736 человек. Если вычесть из этой цифры 260 жителей Томаши, то получится, что вся заднесельская округа насчитывает менее 500 жителей. В самом Заднем зарегистрировано 405 человек, в соседних деревнях еще 71 житель. К этом следует прибавить дачников типа меня, еще где-то 50 человек – вот и все население округи.

В настоящее время жилыми числятся 16 близлежащих к селу деревень и еще 15 значатся пустующими. Не внушающая оптимизма картина.

Когда-то ситуация была совершенно иной. Благодаря исследованиям Мерцалова мы можем даже сопоставить современные данные с материалами 1628 и 1883 годов.

Вот что по этому поводу написал знаменитый историк: «При писцах (т. е. в 1628 г.) в Задносельской волости были 69 деревень; в настоящее время (данные на 1883 г.) из них существуют только 43. Из остальных 24 деревень – 22 запустели, хотя название их урочищ сохранилось, и две превратились в усадьбы. Из 3-х усадеб, значащихся по писцовой книге 1628 г., одна превратилась в деревню, а две запустели. Вновь образовались на пустошах две усадьбы и одна деревня.

В настоящее время всего в волости 46 деревень и 4 усадьбы, что вместе с селом Задним составит 61 жилое поселение. Таким образом оказывается, что число жилых поселений в волости, не смотря на увеличение населения, уменьшилось, вместо 73 стало только 61, а число волостных пустошей увеличилось, вместо 42 стало 62. Это объясняется тем, что во время писцов население жило очень разбросанно, деревень было больше, но они были очень малолюдны. Теперь же население живет гораздо скученнее и деревни несравненно более населены. В деревнях, входивших «изстари» в состав Задносельской волости, считается по 10 ревизии 1858 г. 1478 душ, следовательно население увеличилось в течение 250 лет с небольшим в 3 раза.»

У нас есть возможность сравнить эти данные и со статистикой начала XX в. В 1908-11 гг. земли Кадниковского уезда были детально описаны по многочисленным параметрам. Заднесельская волость не стала исключением. В указанные годы в ней было 63 населенных пункта. По сравнению с данными середины XIX в., приведенными Мерцаловым, увеличение очень незначительное, но с положительным уклоном.

Если взять статистику по населению, то ситуация совершенно другая. В волости проживают 5439 человек, в том числе 2607 жителей мужского пола. Данные по хозяйствам немного разнятся. В волости насчитывается от 1149 до 1219 хозяйств. Видимо подсчет по разным позициям производился в разные годы, и поэтому возникли разночтения. 996 хозяйств показаны как «сеющие», т. е. занятые в обработке земли.

Интересны сведения и по самой земле. Проанализируем их по той же схеме, сначала дадим слово Мерцалову, потом – статистам начала XX в., а потом глянем на современную ситуацию.

«Во время писцов, в начале XVII в., Задносельская волость была обильно покрыта лесами. В северной ее части залегал дремучий лес на пространстве шести квадратных верст, в остальной территории леса были рассеяны отдельными грядами или перелесками, представлявшими удобные места для устройства подсек, почему и назывались они пашенными лесами. Мы уже видели, что лесистым характером местности обусловливалось подсечно-перелоговое хозяйство крестьян того времени.

В настоящее время Задносельская волость, за исключением северной ее половины, почти безлесна; древесные насаждения встречаются лишь на помещичьей земле в двух усадьбах, да на крестьянских выгонах виднеется жалкий кустарник из порослей ольхи и вереса.

В северной части волости леса также быстро исчезают, и скоро о строевом лесе не будет и помину. Обезлесение и теперь уже гибельно отражается на трехпольном крестьянском хозяйстве, ведя за собой излишнее осушение почвы, последствием чего является ухудшение лугов и недород хлеба», – пишет Мерцалов.

В начале XX в. по данным статистических источников в волости было в современном пересчете более 2700 гектаров пашенных земель, 7600 га сенокосных лугов. Всего из 28 тысяч гектар земельных угодий волости только 3.5 % были признаны неудобьями.

Ответы Мерцалова на вопросы этнографического бюро, данные в 1897 г. существенно дополняют статистику:

«Земля требует сильного удобрения и крестьяне ежегодно вывозят навоз на одно из трех полей – паренину. Так как у редкого домохозяина встречается достаточное количество его, то крестьянская пашня вообще тощается, хлеба родятся год от году хуже».

Выражение «голодная паренина» мне известно давно, но никогда не думал, что оно означает недостаток навоза на поле.

Читателя, уже уставшего от цифири в этом очерке, прошу потерпеть еще немного. При Советский власти в совхозе «Усть-Кубинский», располагавшемся на землях бывшей Заднесельской волости, было 2460 гектаров пашни, что немного меньше, чем в начале XX в. Сейчас на территории поселения обрабатывается 1380 гектаров земли, в том числе пашут на 400 гектарах, остальное под лугами. Комментарии излишни…

Плоды трудов и дары природы

Среди культурных растений, которые выращивали местные крестьяне, в конце XIX в. называется рожь, овес, ячмень, пшеница, горох и конопля, которая не была тогда в числе запрещенных растений и использовалась для изготовления веревочных изделий. На огородах садили картофель, лук, редьку, капусту. Интересно, что свеклу, морковь и огурцы выращивали далеко не все, а бобы вообще были лакомством.

Особое значение для заднесельских домохозяев представлял сад. Это было мерилом богатства и вызывало большие споры при разделе имущества. Хозяйство с садом считалось зажиточным. Впрочем, Мерцалов весьма критически описывает продукцию, произрастающую в этих садах.

«Чаще всего встречаются черемуха или рябина, затем яблони, дающие мелкие и невкусные яблоки, затем черная и красная смородина, дикая малина и изредка крыжовник».

Окрестные леса давали местным жителям много грибов и ягод. В документах упоминаются «серые», по-местному «обабки», белые грибы, боровики, то есть «красноголовики», «масленники» – маслята, «солодяжки» – сыроежки, «волдяницы» – волнушки, сухари, «подосиноватики» – желтые грузди, кубари, свинари, изредка – грузди, видимо черные или белые. В описании есть и неизвестные мне грибы – ситки.

Но более всего заднесельские жители уважали рыжики. За ними ездили далеко, за пять вест от села. Рыжики и сейчас излюбленное блюдо местных жителей. Их собирают в кустарнике на заросших полях. Рыжик появляется ненадолго, «ростками», и надо успеть собрать, пока он маленький. Большие рыжики все червивые, вкусный гриб нравится не только людям.

Из дикорастущих ягод больше всего жители округи собирали голубики и клюквы, далее, как пишут в источниках, «шли черница, брусница, морошка, костяница». На сугорках, небольших возвышенностях, собирали «земляницу».

Охотились местные жители на зайцев, белок, уток, тетеревов и куропаток, но больше для удовольствия, чем для промысла.

Интересно, что Мерцалов совсем не упоминает лосей, видимо в безлесой волости их почти не было. Нет никаких сведений и о кабанах, расплодившихся в настоящее время по всему району.

А теперь взглянем на существующее положение в начале XXI в. Хорошего леса как не было, так и нет, мужики-лесопромышленники жалуются на нехватку угодий. В то же время говорить о безлесности не приходится, за последние 20 лет площадь пашенных земель и сенокосов существенно сократилась. Из 44 тысяч га. земли используется только 18 тысяч. И это данные на все поселение, включая и значительные по размеру угодья в Томаши.

Там, где некогда были поля, теперь растет, выражаясь словами историка Мерцалова, «жалкий кустарник» или, по-местному, «кабанятник».

Что уж говорить о лугах и прочих сенокосах, если даже ближнее к селу поле, где крестьяне традиционно садили картофель, заброшено и заросло сорняками. Кое-где появились кусты ивы и, если не принять срочных мер, то через десять лет «кабанятники» вплотную подступят к сельским домам.

Сравнивая современное огородничество с тем, что было сто лет назад, увидим существенные улучшения в качестве продуктов. Сады и «садовники» т. е. палисадники, в селе до сих пор в почете и в августе-сентябре во многих из них свисают до земли ветви урожайных яблоней. Кислые плоды «дичков» теперь можно найти разве что в старом школьном саду.

Грибами современные леса все так же богаты, скажу более, местные жители не собирают какие-то там «солодяжки, кубари и свинари», все больше грузди и рыжики. Это называется «солонина», потому что идет в засол на зиму. Непосредственно грибы – это те, что надо сушить и жарить.

По дороге к себе на дачу встречаю знакомого с большой корзиной грибов.

– Где брал?

Ответ поражает своим простодушием:

– В лесу.

– Понятно, что не в поле, махни хоть рукой, в какую сторону ходил?

– Да там уж все обобрано.

Не то что современному крестьянину жалко ничейных грибов в лесу, срабатывает принцип «грибные и рыбные места не выдаем». Так что все нужно находить самому. Такие теперь в деревне порядки.

Про кошек и собак

У меня живут две среднеазиатские овчарки, алабаи, Чангар и Джеки. Летом в обязательном порядке по очереди они ездят на дачу в Заднее. Джеки и приглашать не надо, как только я надеваю дачную шляпу, сама прыгает в машину, ложится на заднее сидение – готова ехать. Чангар наоброт – домосед, и ему надо обязательно сказать «апорт», чтобы он нехотя залез в машину.

Зато на даче им хорошо, есть где побегать, что порыть, и, конечно, вволю искупаться в пруду.

Хитрая Джеки пару раз убегала за территорию: поднимет носом сетку-рабицу у забора и вперед: по полям, лесам и соседским землям. Алабай – собака умная, на свободе никакой агрессии, бегает по своим делам, ну разве что насчет куриц соседских поинтересуется, поднимет куриный переполох, но на охраняемой территории – это цербер. Джеки просто никого чужого не пустит без разрешения, да и сам человек не пойдет, когда 70 кг. густой шерсти и оскаленная пасть встречают около калитки. Чангар другой по характеру, он может запустить нарушителя на территорию, отрезать ему пути отхода и начать разборку.

Как-то раз Славик, хороший парень-строитель, делал у меня что-то по своей части. В полдень, как и положено, ушел на обед. Я выпустил Чангара размяться, предварительно предупредив Славика, чтобы, как вернется, крикнул меня от ворот.

Славик пообедал и довольный прет на объект. О том, что я ему говорил, и не вспомнил. А Чангар-то гуляет! Славик прошел по территории метров 15 как вдруг почувствовал, что его кто-то останавливает, вежливо так, взял за локоть и держит. Славик обернулся и обомлел – это Чангар. На счастье я вышел из-за угла, увидел, скомандовал собаке отойти, локоть у Славика получил свободу.

– Я другой раз его лопатой, – недовольно бурчал испуганный строитель.

– Ты, Славик, только ему это не говори, – отвечаю, – а то хрюкнуть не успеешь, схватит за горло, он же все понимает, может осерчать.

Славик молчит, обидно ему, что собака сильнее человека, а делать нечего, так и есть.

Через месяц спрашивают меня в магазине, что де у вас за собака такая, чуть Славика не съела? А вот, отвечаю, туркменский алабай называется. С тех пор местные даже мимо ходят с большой оглядкой, мало ли где алабай притаился.

Вообще-то к собакам в Заднем отношение никакое, не было в селе хороших собак еще лет тридцать назад, нет и теперь, разве что дачник какой завезет. Охотничьи собаки в основном гончие, у кого по дворам сидят, у кого на беспривязном содержании.

Собак не ценят, жалеют, если пропадет в лесу которая хорошо зверя гонит. Бывает нередко, что пропадают. Виной всему волки. Развелось их многовато, а что, еды в лесу, лосей и кабанов, навалом, что еще нужно хищнику? Тех же собак, что по улицам бегают, полагаю, никто не считает и скорее всего не кормит.

Этому есть историческое объяснение. Сто с лишним лет назад в некоторых заднесельских деревнях собак не было вообще: «На что их, пустокормов»? – удивленно говорил Мерцалову знакомый крестьянин. И вся правда, не было в собаках необходимости в крестьянской жизни, дома и дворы не запирались, разве что в притвор, «на палку», и охотников в волости было мало. Против волков местные дворняги так же бесполезны, на один хамок хищнику.

Другое дело – кошка. Кошки были в каждом заднесельском хозяйстве. Про человека бедного говорили: «У него не только коровы – и кошки в доме нет».

Мяуки – животные полезные: и от мышей-крыс защита, и в случае чего на воротник. Не верите, так и написано у краеведа: «кошка, кроме своего прямого назначения истреблять мышей и крыс, дает шкуру на воротники и шапки». Нам, современным людям, такой прагматичности не понять!

Разговор о домашней живности был бы не полон без перечисления прочей скотинки. Традиционно считается, что до революции в северных деревнях было много скота. Не везде. В Заднесельской волости по данным Мерцалова в 1897 г. лошадь держали только в каждом третьем дворе, в каждом шестом доме рогатого скота не было вообще, обходились овцами, курами, иногда, редко, держали уток. Все это считалась полезная скотина.

В числе животных-вредителей крестьяне называли волка, а из птиц ястреба, уничтожавшего поголовье цыплят и взрослых кур. Главная беда крестьянина того времени – крысы и в меньшей степени мыши. Крысы съедали не только зерно, прогрызали и деревянную посуду, где оно хранится. Именно поэтому статус кошки в доме был так высок.

В волости много болот, где живут змеи. Любая пресмыкающаяся особь для крестьянина враг. «Убей змею и тебе простится 40 грехов», – говорили местные жители.

Есть и еще один неприятель, появлялся он в жаркие летние дни и очень досаждал скотине. Это паут.

По части вредителей спустя сто лет мало что изменилось. Мужики на строительстве дома у меня на участке убили змею, которая выползла из травы погреться на доски. Были очень довольны собой. Конечно, столько грехов простилось! С тех пор, я всю территорию по 5 раз за лето окашиваю, чтобы не дай бог какая тварь не приползла из близлежащего лесочка.

Ястребы все также кружат в летнем небе, зимой мужики на снегоходах устраивают сафари на волков, очень успешно, кстати. Крысы и мыши есть, куда же им деться, но у себя в хозяйстве я видел только водяных полевок, живущих в пруду, и тех за лето перетаскал соседский рыжий кот.

Зато пауты никуда не делись, летними днями кружат над головой, а есть еще и овода, тоже неприятное насекомое, хоть и поменьше размером. Спасают от них только спреи и то ненадолго.

А вот чего не встретишь сейчас в Заднем, так это лошадей и частных коров. Нет и настоящего деревенского молочка, жители приучились к городскому из тетрапакетов.

Все течет, все изменяется, вечны только комары да мухи!

Промыслы и ремесла

Знакомая, прочитав очерк о домашней живности, не поверила: «как же можно в деревне без коровы»? Можно, если сама система хозяйствования устроена так, что недостаток одного компенсируется избытком другого. В Заднесельской округе с ее плохими суглинистыми с супесью почвами, требующими постоянного удобрения, говорить о стабильных высоких урожаях не приходилось.

«К году, так вырастет», – вздыхали крестьяне, зная, что многое в северном полеводстве зависит от капризов погоды. Будет засуха – плохо, дожди – того хуже. Не зря в современной науке наш край называют «зоной рискованного земледелия». При недостатке лугов развивать животноводство тоже было делом рискованным.

Именно поэтому во всех без исключения заозерских деревнях были развиты промыслы. Они делились на местные и отхожие, мужские и женские. Очень часто существовала специализация по волостям.

Промыслы играли важнейшую роль в развитии деревни, особенно после отмены крепостного права, поскольку давали крестьянину не только дополнительный заработок, но знакомили его с внешним миром. Тогда же начался и отток населения в города, принявший при Советской власти, когда крестьян под предлогом коллективизации снова чуть не сделали крепостными, массовый характер.

Отсутствие чувства хозяина на своей земле превратило крестьянина в сельскохозяйственного рабочего. Как известно, рабочие – это пролетариат, не имеющий собственности. В этом и была причина массового оттока населения из сельских районов по всей стране, которая привела к сегодняшнему массовому запустению территории.

В конце XIX в. собственник земли в основном рассматривал промыслы только как вспомогательное занятие.

Кожевники, сапожники, портные

Многие Заднесельские мужики владели сапожным ремеслом. Для одних это был домашний промысел, когда обшивались только члены семьи, для других работа, приносившая основной доход. Но сапожник – это вторая ступень промысла, первая – кожевенник, человек, который выделывает кожу из шкур животных. Кожевенник – работа не для слабых, кожи обрабатывали вручную в зависимости от будущего использования в качестве обуви или одежды, вымачивали, мяли, скребли, выделывали с помощью разных дубильных веществ. В территории села Заднего еще в конце XX в. были пруды, где некогда замачивали кожи для выделки.

Сапожник покупал уже готовый материал и с помощью мерных колодок изготавливал обувь. «Одни из местных сапожников шьют у себя на дому, другие, и таковых большинство, уходят «в отход» в те местности, где сапожников мало, а именно в северные волости своего уезда, в Вельский, Грязовецкий, Вологодский и Каргопольский уезды», – писал Мерцалов.

«Отход» получался дальний на 200 и более верст в округе. Одни сапожники шли со своим материалом, купленным здесь же в Заднем, другие шили обувь на месте из материала заказчика. Одни крестьяне шли в отход, имея свое дело, т. е инструмент и материалы, другие нанимались в качестве подмастерья и могли рассчитывать только на понедельную плату и хозяйское содержание. Были и так называемые «могурешники», получавшие оплату «с пары сапог» без содержания.

Другим мужским промыслом было портняжное или швейное дело. Здесь так же процветал отход в другие волости. Заднесельские ходили в дальние места на Азлу, Шапшу в современном Харовском районе и Васьяновскую и Михайловскую волости непосредственно ближе к уездному городу Кадникову.

В конце XIX в. в обоих промыслах широко используются швейные машинки, в основном, конечно, марки «Зингер». Про мастера, у которого нет своей машинки, говорили, что он «не в почете». Швейная машинка позволяла делать работу качественнее и быстрее и поэтому, несмотря на значительную для крестьянина стоимость, охотно покупалась для дела. До сих пор старинные аппараты «Зингер», каким-то чудом пережившие коллективизацию тридцатых годов, встречаются у местных жителей, и, что характерно, практически все находятся в рабочем состоянии.

Роговой промысел

В каждой деревне есть какой-то свой промысел, иногда он объединяет целый куст деревень. Жители Стафилова и Шихова традиционно делали решета из лыка и распространяли их по окрестным деревням. В каждой волости имелись свои печники, столяры, кузнецы. Но это профессии не массовые, достаточно одного-двух на целую волость. А вот когда много людей занимается одним и тем же и есть спрос, вот тогда это настоящий местный промысел.

Изделия из рога – это устьянское занятие, центр промысла находится в деревне Филисово. Статистика 1911 г. приводит интересные цифры по этому промыслу. В Устьянской волости роговым промыслом занимались 487 человек.

Начало промысла было положено в 1862 г. Выгодное дело распространилось и на некоторые деревни Заднесельской волости, особенно с южной стороны, там где находится село Кихть. 46 человек в этих местах занимались роговым промыслом.

Ремесленники изготавливали гребни, портсигары, трости, подсвечники, ложки и прочий инвентарь. В краеведческом музее с. Устье можно увидеть образцы роговых изделий, в том числе и уникальный напольный подсвечник, который вызывает восторг современной публики.

Изделия из рога сбывались скупщикам, которые везли их в столичные города, где продавали с большим барышом. Статисты отмечают, что промысел контролирует группа из 5–6 человек, раздающих крестьянам сырье и забирающим готовый товар.

Умелец из села Устье Иван Николаевич Костыльков изобрел машинку для нарезания зубцов на гребнях и расческах. Это обеспечило на долгие годы технический прорыв в роговом промысле. Появились даже специальные гребешки с мелкой нарезкой, получившие в народе название «вшигонялки», поскольку с их помощью легко было вычесать из волос зловредных насекомых.

Очень скоро собственного сырья стало не хватать, пришлось завозить южный черкасский и даже буйволиный рог.

Роговой промысел существовал и после революции, вплоть до 70-х годов XX в. Конечно, тогда уже не делали произведений искусства, только бытовые предметы. Внедрение пластмассы в производство утилитарных вещей похоронило роговой промысел. Артель в деревне Филисово, которая в числе последних производила изделия из рога, закрылась в эпоху «развитого социализма».

Сказ о кустаре Иване, императоре Александре и умной машине

Иван Николаевич Костыльков хоть и крестьянских кровей, а личность знаменитая не только в Кадниковском уезде, а, почитай, на всю Россию. До всего дошел мужик собственным умом и смекалкой.

Государь император Александр III с ним лично разговаривал, а императрица Мария Александровна изволили изделий мастера купить на 4 рубля и еще два рубля подарить от великой своей монаршей милости.

Родился Ваня Костыльков в деревне Плющеве, что на речке Кихте, в 1847 году. Семья была бедней некуда, ни земли хорошей, ни скота. Прокорма ради отец Ивана занимался роговым и черепаховым изделием, вырезал ножом разные вещицы. Он и сына этому научил. Но дела шли неважно, и в 13 лет Ваню отдали учеником к сапожнику.

Шить сапоги – невелика наука, толковый мальчик ее быстро освоил, но душа лежала к другому. Нравилось ему из рога изделия вырезать.

Когда Ване стукнуло 17 годков, решился он сделать часы из рога. Работа тихая, требует упорства, но зато, когда все получится, глаз от вещицы не оторвать.

Мать хоть и сердилась, что много времени уходит на это занятие, и в сердцах грозилась бросить часы в печь, но не сделала. Сама была рукодельная, бисерные серьги собирала, «снизи» всякие, понимала в красоте, видела, что у сына все ладно выходит.

Тут и покупатели подоспели, осчастливили деньгами и новый заказ предложили сделать. Так и началось.

В 1870 г. сработал Иван Костыльков большие резные часы из рога для господской столовой. Отправили часы на выставку в Петербург и сразу удача, нашелся покупатель, отвалил 100 рублей, и от выставки впридачу еще грамоту похвальную дали. Иван сам в Петербург после этого ездил, ремеслами овладевал, столярным, малярным, слесарным, все в деле пригодится.

Крестьянский сын сам чертить чертежи не умел, но разбирать их научился, и возникла у него идея сделать машинку от парового двигателя с регулятором в виде часов и счетчиком для зубьев, чтобы гребни делать.

Зубья для гребней вручную резать – самая морока, а если машинка сама вырежет, то быстрее, чище и хлопот меньше. Долго размышлял Иван над конструкцией, не год, не два, целых семь лет. Уж как ему жена пеняла оставить эту работу и тратить деньги не на инструмент, а на прокорм семейства, не слушал ее Иван, делал по-своему.

В аккурат к Московской выставке 1882 г. машинка была готова. Вологодский комитет по статистике выделил 25 рублей Ивану на поездку на выставку и агрегат отправил за свой счет. Там-то на выставке Государь император и заприметил машинку.

Потом все случилось как в сказке. Генерал-губернатор князь Долгоруков определил Ивану Костылькову награду в 500 рублей и серебряную медаль выставки дал. С тех пор дело пошло в гору, что ни выставка, то награда или диплом, а машинки сейчас делают для кустарей по всей России матушке, чтобы им гребни было сподручнее и быстрей вырезать.

«Теперь, слава богу, имею средства к пропитанию, не как раньше, когда пахал, косил, делал всю крестьянскую работу и в наймы ходил», – говорил Иван Николаевич помещику Мерцалову.

Тот весьма интересовался роговым промыслом и историю крестьянского самоучки записал для памяти и людям для сведения.

Вот и конец истории, счастливый. Так и бывает: терпенье и труд к успеху приведут.

Коклюшки

Моя знакомая из Вологды как-то попросила достать ей коклюшки, это такие палочки для плетения кружев, на них нитки навивают.

– У тебя же дача в самом кружевном краю, наверное в каждом доме полно коклюшек, продадут.

– Наверное, – согласился я.

В очередной приезд в Заднее повесил на доску объявлений бумажку, что так и так, куплю коклюшки и цену написал. Жду неделю, вторую, никто не пришел и не позвонил. Дождь тем временем замочил объявление, ветер растрепал, а злые люди сорвали бумажку. Ничего с коклюшками не получилось Может и вправду нет у народа?

Как-то раз повстречал у магазина завсегдатая «ресторана под липами», стоит, нервничает, глаза горят, страсть как выпить хочется. А тут дачник, понятное дело, надо попросить в долг без отдачи. Попросил, не просто так конечно, а почти интеллигентно, с фантазией:

– Дайте в займы 200 рублей на лекарство дочке?

За эти деньги в том году в местном супермаркете «Авоська» можно было поллитру водки купить.

Тут я его и спрашиваю, видел ли он он мое объявление про коклюшки?

– Видел, – говорит.

– А чего не пришел, не принес, или взять негде?

– Отчего негде, так идти надо на сарай, искать, с бабами скандалить, им и не надо, да не отдадут, скаредные.

– Плетут что ли?

– Какое, плетут! Это раньше в каждом доме в селе плели и кружевная мастерская была, от фирмы «Снежинка», а теперя нет. Все хозяйство для плетения лежит на повити без толку.

– Ну как без толку, может пригодится когда?

– Ой, по мне бы дак все это дело выкинуть без оглядки, одна морока с этими кружевами, я с малолетства насмотрелся, сидят бабы сутками, бренчат – коклюшки перебирают, языками чешут. День-другой пройдет, смотришь, а дела-то и не прибыло. У меня мать плела, не все время, а как с фермы придет, обрядится по-быстрому и за подушку.

Кто не знает, подушка – это валик для плетения кружев, не подумайте, не спать доярка будет, кружева плести. Есть и еще деталь для кружевного плетения – пяльца – подставка для подушки.

– Так вот, – продолжает мой собеседник, – ни дня ни покоя, в месяц за это плетение дадут рублей двадцать и то спасибо большое. Расценки, сказывают, такие. Старое поколение плело по привычке, а уже мою бабу не заставишь, она лучше в телевизор будет глядеть на сериалы.

– Зачем тогда ей коклюшки?

– А вдруг пригодится, – говорит, – плести-то она тоже умеет.

– Не сладишь с вами, то надо, то не надо.

– И то правда, денег больших за коклюшки не дашь, а за малые не стоит и шевелиться.

– А сколько тебе надо за пару?

Мужик задумался, потом говорит:

– Сто рублей!

Тут уж мне смешно стало, в Вологде в самом дорогом салоне дешевле продают.

– Ну ты сказанул, это что же, четыре коклюшки и на бутылку?

– Верно маракуешь, – оживился мужик, – так что, сбегать на повить, принести?

– Нет уж, спасибо, за такие деньги и в Москве можно купить, а в Вологде и подешевле найдется.

– Ну как знаешь, было бы предложено.

– И вся правда, – поворачиваюсь спиной и иду к машине.

– Ээ, подожди, хозяин, на лекарство-то дашь денег?

– Что у тебя болит, я не понял?

– У меня ничего, дочка захворала, перекупалась на озере, надо бы лекарства купить.

В это время мимо нас на велосипеде проехала девочка лет 10–12.

– Тебя мать зовет, с Устья знакомые позвонили, едут в гости.

– Ой ты, моя хорошая, – обрадовался мужик, позабыв, что только что врал дачнику о болезни дочери, – ну ладно, я пошел, если чего надо – обращайся, я пока временно не работаю, могу помочь. Коклюшки для знакомой я все-таки достал. Далеко от Заднего, в другой деревне на самой окраине района. Были как-то с питерским туристом Николаем на экскурсии, смотрим, мужики дом поднимают, меняют нижние венцы. Подъехали, поздоровались. Николай снял на камеру процесс работы. Я, между делом, спрашиваю главного мужика, нет ли у них в доме коклюшек?

– Пошто тебе?

– Одна женщина просила, плетет она.

– Ну коли плетет, так ладно, посмотрю.

Мужик ушел в дом и через пару минут вернулся с пяльцами, подушкой и заплетенным на ней коклюшками кружевом.

– Вот от матери осталось, заплела старуха прошву, а на другой день и померла, лет двадцать лежит. Забирай все, чтобы сразу.

– Так дорого запросишь, мне бы одни коклюшки?

– Коклюшки одни не продам, бери все, у меня вчера дрель полетела, так давай полторы тыщи на новую и по рукам.

Я посмотрел на товар. Все хорошо: пяльца с ящичком, в нем коклюшек битком штук двадцать не меньше, да заплетено столько же. Подушка большая, туго набита льняными головками. Справный инструмент. Думаю, надо соглашаться. Ударили по руками к обоюдному удовольствию.

Коклюшки я передал знакомой, а подушка с пяльцами до сих пор дома лежит, ждет свою новую хозяйку, вдруг да такая отыщется.

Федот, да не тот

Мерное крестьянское кружево Кадниковского уезда вошло в «золотой фонд» памятников русской культуры не так давно. Образцами, украшавшими разные элементы крестьянской одежды, сейчас восхищаются искусствоведы всего мира. В XIX столетии никто из исследователей не обращал внимания на изделия, которые делали «про себя». Понимание эстетики народного костюма пришло позже. Кружевоплетение первоначально воспринималось только как вспомогательный женский промысел, приносящий в семью дополнительный доход.

Мерцалов в этнографической анкете 1897 г. уделил кружевоплетению всего несколько строк. «Из женских промыслов весьма распространено плетение кружев: в каждой деревне во всяком доме есть несколько «плетей». Плетут из ниток и из шелка не только кружева, но и «косынки». Наплетенные в течение недели кружева в воскресенье несут продавать в Заднее село особым скупщикам – «кружевникам». Промысел этот служит важным подспорьем крестьянского быта».

То, о чем писал историк, было действительно промыслом, который распространился ближе к концу XIX в. во многих деревнях южной и центральной части Кадниковского уезда, куда перешел из Вологодского и Грязозецкого уездов и, в конечном счете, из Вологды.

Товарное кружево представляло из себя изделия мерного плетения, которые шли на отделку белья и одежды. Наряду с ним выплетали и штучные вещи, которые Мерцалов называет «косынки» по наиболее популярному виду изделий, хотя и не единственному в своем роде.

Мерное кружево уходит корнями к бельгийскому «валансьену», которым отделывали наряды красавицы в XVII–XVIII в. В начале XIX в. оно пришло в Вологду и закрепилось в крепостных кружевных мастерских, где крестьянские девушки выплетали для своих хозяек престижный вид украшений. Кое-что уже тогда видимо попадало на рынок и приносило помещикам доход. Отсюда и широкое распространение мерного кружева в той части Вологодской губернии, где было крепостное право.

Одновременно с «господским» кружевом появляется и другое направление. Крепостные крестьянки начинают украшать кружевными вставками свою одежду. По традиции они используют старинные узоры, приноравливая их к технике многопарного плетения. Так и родилось кадниковское крестьянское кружево.

В середине XIX столетия вологжанка Анфия Брянцева изобрела так называемый «вологодский манер», кружево, которое выплеталось с использованием гораздо меньшего количества коклюшек и существенно быстрее по времени.

В основе его лежал элемент «полотнянка», имитирующий ткань ручной выработки. «Полотнянка» выполнялась в виде тонкой изогнутой полосы, отчего получила и второе название «вилюшка» от слова «вилять», т. е. извиваться. Изгибы «вилюшки» соединялись между собой «плетешками» и «насновками». Этот элемент овальной или почти круглой формы был известен и в мерном кружеве, за что получил другое народное название «денежка».

С помощью «вологодского манера» стало возможно относительно быстро выплетать штучные вещи. Сначала этим занимались мещанки в Вологде, потом промысел распространился на окологородье и затем на дальние деревни. Случилось это уже после отмены крепостного права, когда предприимчивые бизнесмены из мещан и бывших крепостных крестьян освоили профессию скупщиков кружев.

В селе Заднем именно их называли «кружевниками», на противоположном берегу Кубенского озера женщины скупщицы именовались «кубенками», по месту жительства в одноименном месте.

Но «кружевник» был не просто скупщиком, это полноценный менеджер. Он привозил в деревню модные вещицы, показать «плетеям», что должно получиться на выходе, давал технические чертежи орнаментов – «сколки», контролировал качество изделий.

Это было важно. Плести ведь можно по-всякому. Рыхлое кружево быстрее, плотное – дольше. Но рыхлое выдержит всего несколько стирок и начнет расползаться. Поэтому разные по качеству кружева принимались за разные деньги. Это потом уже в городах по всей империи на рынках и в лавках непонимающие в деле обывательницы сметали, что подешевле из кружевного ассортимента, чем делали плохую услугу промыслу, снижая качество изделий, ведь спрос превыше всего.

В XX в. после революций кружевниц объединили в артели, которые, не выдержав конкуренции с прогрессом, повсеместно тихо умерли на рубеже XXI в. Кружевоплетение, как массовый промысел, угасло.

Сейчас несколько десятков кружевниц в Вологде плетут на заказ только высокохудожественные вещи. Утилитарное отделочное кружево выполняется в машинной технике. Только бабушки на площадях по воскресеньям толкутся возле музея кружева, предлагая приезжим изделия ручной работы.

Заглянем в этот музей. Пройдем по залам, полюбуемся на прекрасные изделия и остановимся в небольшом помещении, где представлены образцы крестьянского кружева.

Где-то я уже это видел! Ах да, в любой деревне Усть-Кубинского и большей части Сокольского района еще 10 лет назад можно было найти в сундуках подобные образцы.

В 1987-89 гг. я, тогда еще начинающий музейный сотрудник, объехал с экспедицией весь Усть-Кубинский район, собирая памятники материальной культуры крестьянства. В числе привезенных экспонатов значительную часть составляли кружевные изделия, в основном элементы народного костюма: прошвы, проставки, кружево-край. Именно их я и увидел в экспозиции Музея кружева.

Правда современные музейщики стыдливо умолчали, откуда в коллекции вологодского музея образцы из дальних уголков Усть-Кубинского района, ну да бог им судья!

Я листаю свои записи, оставшиеся с тех далеких еще советских времен. Люди не хотели брать за старинное кружево денег: «На што это, – говорили в деревнях, – полно, так понеси». В результате на 200 уникальных предметов, поступивших в Вологодский краеведческий музей, было истрачено всего 3 рубля!

Попробуйте сейчас что-то кружевное купить в тех же самых деревнях – никаких денег не хватит. Четверть века капиталистического воспитания перевернуло крестьянское мировоззрение. Все течет, все изменяется!

Образцы мерного крестьянского кружева Кадниковского уезда, украшающие сейчас экспозиции музеев, коренным образом отличаются от «вологодского манера» и мерных изделий по типу «валансьена».

Это очень трудоемкое в исполнении многопарное мерное кружево с густым геометрическим или зооморфным орнаментом и сюжетами, перекочевавшими с вышивки и ткачества. Такие кружева использовались в женском крестьянском костюме до начала XX в., а в отдаленных деревнях уезда и дольше. Если даже их и продавали, то исключительно на деревенских ярмарках в границах волости для таких же, но менее рукодельных крестьянок, ведь кружевные проставки были модной деталью костюма, более того, его обязательным элементом.

В городах, наоборот, такое кружево не понимали, поэтому основная часть изделий была для внутреннего потребления, «про домовой расход». Но именно это кружево, а не коммерческие изделия конца XIX–XX вв., составило славу Кадниковского кружевоплетения.

Нет пророка в своем Отечестве

В мои студенческие годы кафедра истории СССР Вологодского пединститута была профилирована по истории северного крестьянства. Все поголовно преподаватели были аграриями, крушили мозг студентов данными о развитии деревни. Разумеется, превозносились успехи социалистического строительства и всячески порицался самодержавный строй. Написать, что в каком-то году до революции что-то было хорошо, считалось идеологическим преступлением.

К делу и не к делу цитировали фразочку Ленина: «К северу от Вологды…идут необъятные пространства, на которых уместились бы десятки громадных культурных государств, и на всех этих пространствах царит патриархальщина, полудикость и настоящая дикость.»

Факты о том, что несмотря на все плохое в русских деревнях росло население, увеличивалось количество деревень и объемы обрабатываемой земли, как-то во внимание не принимались. Что уж говорить о культуре северной деревни, если сам классик марксизма написал про дикость!

Не трудно представить, что среди студентов аграрные проблемы интересом пользовались только у юных карьеристов и активистов, которым необходима была положительная характеристика для последующей партийной и советской работы. О науке, понятно, никто из них не думал.

После армии, когда я по зову сердца пошел работать в краеведческий музей, не смущаясь зарплатой в 112 р. 50 копеек, место молодому историку нашлось только в методическом отделе на должности ответственного за общественные музеи. Туда просто никто не шел, работа неопределенная, командировки по районам, никаких перспектив. Но именно там я впервые соприкоснулся с культурой северного крестьянства, которая в реальности оказалась совсем не такой, как ее описывали наши аграрные светила.

Для меня история – это прежде всего артефакт или событие, а уж потом тенденция. Что может рассказать человеку деревенская прялка, деталь ткацкого стана, на котором крестьянки изготавливали браные, т. е узорного ткачества, «проставки» для своей одежды, или сельская фамилия? Оказывается очень многое.

Есть в селе Заднем интересная фамилия Притужальниковы. В ткацком стане тоже существует штуковина «притужальник» – деталь, которой закрепляют передний вал в неподвижном положении, натягивая или отпуская пришву, т. е. прижимают ее. Получается, что фамилия человека – «Прижимальников». Между прочим, филологи утверждают, что деревенское выражение «брать на притужальник» означает настаивать на чем-то, навязывать свою точку зрения.

Диалектных фамилий в Заозерье Кубенском сохранилось немного, все больше обычные, но встречаются и с «местным колоритом». Знаю даму по фамилии Затепягина. «Затепяга» – это место, как я уже упоминал, удаленное от дорог и деревень. Слово зафиксировано в записях историка Мерцалова. Вот тебе и разгадка фамилии.

Пустошь «Лисья Гора» недалеко от Заднего теперь известна только охотникам. Когда то-там была деревня, а до того, вы не поверите, языческое капище.

Лисьих или Лысых гор в окрестностях Кубенского озера несколько. Все они связаны с дохристианской культурой. Самые известные – Лысая гора в д. Чирково, напротив современного Устья, и Лисья гора под Кадниковым, где в кустах даже сохранилась свергнутая православными монахами «каменная баба». Предание о ней тоже долгие столетия было в головах местного населения. Менее известные Лисьи горы есть на западном берегу озера у деревни Кулемесово и на восточном – у села Заднего.

До того, как эта территория стала называться «Северной Фиваидой», славной своими монастырями, здесь процветали дохристианские культы, сохранившиеся и до сих пор в народных традициях и памятниках крестьянской культуры. Сейчас об этом знают многие и о русском язычестве не рассуждает только ленивый.

В 80-х годах прошлого века в эпоху загнивающего развитого социализма это была запретная тема. Этнографы, которые изучали народную культуру, как правило говорили о каких-то абстрактных, почти былинных сюжетах на традиционных вышивках, ткачестве и, применительно к Заозерью-Кубенскому, даже в крестьянском кружеве. Было принято писать о боге Солнце, Матери Сырой Земле и Ветре и прочих природных ипостасях.

Но в это же время работали и ученые, которые наполнили древние сюжеты новым содержанием, связав их с конкретной культурой.

Одним из таких людей была младший научный сотрудник Вологодского краеведческого музея, кандидат исторических наук Светлана Васильевна Жарникова. Я не ошибся, именно так звучала должность человека, труды которого выходили в престижных академических журналах и даже научных сборниках, публиковавшихся под эгидой ЮНЕСКО.

В Вологде Светлана Васильевна имела репутацию, как минимум, странной женщины. Дирекция музея ее всячески унижала, чего стоит сама постановка вопроса, когда единственный в учреждении кандидат наук прочно занимал нижнюю ступеньку в музейной иерархии.

Многие сотрудники из числа любимчиков директорши подсмеивались над Жарниковой, а она год за годом просто делала свое дело.

Посмотрев материалы моей экспедиции в Усть-Кубинский район 1987 г., той самой, образцы кружев которой сейчас составляют гордость экспозиции профильного музея, она сказала:

– Вы, молодой человек, даже не догадываетесь, какие важные для понимания культурной идентичности населения Севера материалы вы привезли из своей экспедиции.

– Отчего же? – ершисто возразил я, – отличные предметы XIX столетия!

– Это да, но орнаменты на этих предметах древнее самих предметов на тысячелетия!

– Да ну, не верю?!

Светлана Васильевна при таком скепсисе сразу «взрывалась» и начинала рассказывать об орнаментальной традиции, уходящей корнями в неолит, мезолит и даже палеолит – древнекаменный век, отстоящий от нас более чем на пятнадцать тысячелетий!

Именно от нее я впервые услышал об «индо-ариях» и их прародине где-то на Севере Европы. Тогда это было сакральное знание. Жарникова раскладывала перед собой прорисовки орнаментов из коллекции музея и начинала рассказ о древней культуре народа, давшего начало как минимум десятку больших современных народов Европы и Азии, в том числе и восточным славянам, волею судеб спустя тысячелетия вернувшихся на родину предков – европейский Север, ставший с тех пор русским.

Она в совершенстве владела методом экстраполяции, перенося данные XIX столетия в каменный и бронзовый век. Для нее не существовало границ, ведь сакральное знание древности сохранилось фрагментарно в индийских «Ведах», иранской «Авесте», северо-русских диалектах и памятниках материальной культуры славянских народов. Все вместе это реконструировало картину жизни древних «индо-ариев». Даже великую реку Ардвисуру-Анахиту вологодский исследователь нашла на Севере.

«Это наша Северная Двина, все очевидно, «Дви» – двойная, река-рассоха, «на» – суффикс, обозначающий реку. Это в современном звучании, а в старину «Ар» – арийская, т. е. Река людей, «дви» – значение совпадает, «сура» – песня, течение, поток, – увлеченно рассказывала Светлана Васильевна, – в «Авесте» говорится: «у нее заливов тысяча и притоков тысяча». Разве у нашей Двины не так? Ардвисура впадает в белопенное море, а Двина тоже в Белое море. Есть и еще совпадения! Кстати названия рек Шексна и Кубена также индоевропейского происхождения!»

За энциклопедические знания и сложный бескомпромиссный характер в музее Жарникову не любили, по-моему она так и уволилась оттуда в звании младшего научного сотрудника.

Сейчас Светлана Васильевна живет в Петербурге, она ведущий специалист в России по своему профилю, непререкаемый авторитет. У нее вышло несколько книг, она читает публичные лекции, которые легко найти в интернете.

Вспоминает ли Жарникова Вологду? Конечно, более того, регулярно приезжает сюда и мы с ней иногда видимся.

Интересно, что те, кто много лет назад подсмеивался над теориями Светланы Васильевны, теперь гордятся знакомством с ней и пытаются делиться воспоминаниями. Кое у кого хватает наглости говорить о совместной с ней научной работе. Это, конечно, неправда. Кроме сына Алексея других соавторов у ученого в Вологде не было.

Воистину, нет пророка в своем отечестве.

Свою первую книгу о народном костюме Кадниковского уезда я начал под большим влиянием бесед Светланы Васильевны, многое из ее работ нашло отражение в работе о Кадниковском крестьянском кружеве – «Пава и Древо». По существу не аграрии в институте, а именно она, открыла для меня мир традиционной крестьянской культуры.

Пестерь, подставушка и несучёная бумага

Народный костюм является важнейшей составляющей культуры любого этноса. Чем больше этнос, тем разнообразнее варианты одежды. Даже в рамках одного уезда могут быть очень серьезные отличия по форме, фасону и покрою костюмов. Особенно это относится к женским нарядам.

В 1990 г. я издал небольшую книжку, посвященную народному костюму Кадниковского уезда Вологодской губернии, тираж которой давно разошелся, а текст стал «народным достоянием», живет своей жизнью на просторах интернета и даже растащен на цитаты поколениями начинающих этнологов.

За четверть века со времени написания работы накопилось много новых материалов по теме. Требуется новое, расширенное и дополненное издание книги.

Народный костюм Заднесельской волости не представлял чего-то оригинального в этнографическом плане. Более того, краеведу Мерцалову он казался настолько обычным, что вопрос в анкете этнографического бюро по поводу одежды он вообще пропустил. Подумаешь, ничего заслуживающего внимания исследователей в крестьянской одежде нет.

Очень жаль, что ему так показалось. Он вообще недооценивал эстетику современного ему крестьянского быта, больше внимания уделив вопросам управления, суда, земельным отношениям, промыслам и ремеслам.

Но недочет знаменитого краеведа в значительной части восполняет другой корреспондент этнографического бюро Алексей Малинин, также ответивший на поставленные столичной научной организацией вопросы. Его сведения касаются Шубровского прихода соседней Томашской волости, находившегося всего в 15 километрах от Заднего и связанного с селом тесными торговыми узами.

К слову, сейчас в некогда многолюдном приходе не осталось ни одной «живущей» деревни и только название речки Шубровки, впадающей в Кихть, напоминает о некогда густонаселенной местности.

С большой степенью уверенности можно утверждать, что зафиксированный Малининым крестьянский костюм был распространен и в Заднесельской округе в конце XIX столетия.

«В простой день мужик носит «пеструю» рубаху и крашенинные портки», – пишет корреспондент Малинин. – «Пестрая, пестрядь или даже пестерь» – это своеобразный тип ткани в клетку. «Бабы напрядут из своего льна ниток, отдадут их окрасить в красную или синюю краски. Затем из этих крашеных ниток да из суровых ткут в клеточку полотно. Из этой «пестери» шьют мужикам будничные рубахи».

Мужские штаны, которые не стоит путать с нижней одеждой – портами, изготавливались в отличие от них обязательно из крашенной в синий цвет суровой льняной ткани. Поверх рубахи крестьяне надевали балахон, одежду простого покроя до колена, чем-то напомнившую Малинину поповский подрясник. Кроме льняного балахона использовали так называемую «сукманину», полушерстяную ткань домашнего производства. В балахонах из «сукманины» крестьяне ходили в межсезонье, осенью и весной.

Зимой главной одеждой крестьян обоего пола становились овечьи шубы, которые изготавливали из выделанных шкур собственных овец, покрывали сверху «крашениной» или, в праздничных случаях, сукном черного цвета. Любая покупная ткань говорила о достатке в семье и поэтому была принадлежностью праздничной одежды. В будни обходились домотканым.

В праздники мужики надевали ситцевые рубахи. В моде был голубой цвет. По городской моде многие в деревнях уже имели пиджаки из трика (тика) на ватине и такие же тиковые или суконные штаны.

Крестьянская шуба из овчины популярна и до сих пор, превратившись в престижную «дубленку» и распространившись по всему миру.

В особо сильные морозы поверх шубы было необходимо для тепла надеть армяк из «сукманины», распашную одежду типа халата, которая подвязывалась кушаком.

Зимой в качестве обуви использовали валенки, по-местному «катаники». Мастера ходили по деревням со своим инструментом и за 60 копеек и стол, т. е еду, из хозяйского сырья делали теплую шерстяную обувь.

Летом в обиходе повсеместно были кожаные сапоги. При наличии в селе Заднем развитого сапожного промысла с этим предметом одежды сложности не возникало. Интересно, что никакого упоминания про лапти в источниках не содержится. Кожаная обувь для крестьян это обычная одежда.

Головной убор – важная часть костюма. Без него никакой выход в люди не возможен. Малинин пишет, что будничные шапки крестьяне делали сами из овчины или заячьего меха, а вот выходной убор обязательно покупали, иначе нельзя, «по одежке встречают». Интересно, что летние «картузы» были тоже покупными, видимо шить фасонный убор было делом трудоемким, проще купить.

Женский наряд всегда более индивидуален, чем мужской, и имеет множество местных особенностей. Во многих местах Кадниковского уезда крестьянки носили так называемые «овечьи сарафаны» или, по-другому, «дольники». Овечьими их называли потому, что они были полушерстяными, а «дольниками» – по причине разноцветных полос на ткани, которые создавали продольный узор. Праздничный сарафан шили из ситца. Сарафан дополнялся исподней рубахой.

Отличить будничную «исподку» от праздничного варианта было легко. У первой верх, который виден постороннему глазу, «подставушку», шили из пестряди, в то время как для второй употребляли покупные ситцевые ткани. Рукава у «подставушки» или, по-другому, «воротушки» были широкими «до локтя». По вороту и рукавам на праздничных ситцевых «воротушках» шла вышивка.

Нижнюю часть рубахи, «стан», крестьянки шили из отбеленного домотканого полотна. Этнограф Малинин обращает внимание на одну местную особенность: «К стану снизу пришивают «строчки». Это ни что иное, как широкие ленты, вытканные самими бабами из разноцветной «несучёной бумаги» и льняных ниток».

Попробуем разобраться, что же имел ввиду этнограф? «Несученая бумага» – это хлопчатобумажная нить. Она могла быть разного цвета, но преобладали красный, синий и белый. Из нее ткали так называемые «браные», т. е орнаментированные, «проставки» или «строчки», которые пришивали для красоты к низу «становины». Из льна плели кружевные «проставки», их чередовали с «браными», получалось очень красиво. Часто в самом низу пришивали кружево – край.

Зачем все это было надо, если все равно красоту под сарафаном было не видно?

Ответ на это дал еще в позапрошлом веке журналист Николай Преображенский, описавший в соседнем с Задним селе Никольском интересный обычай – смотр «подольницам».

На зимние святки девушки-невесты, надев на себя все лучшее, выстраивались у церковной ограды и ждали женихов. Те приходили не одни, со знающей бабой, которая без стеснения задрав подолы невестам, показывала парням узорные «становины» и «поясняла узоры». Девушки-невесты, стараясь выглядеть более рукодельными, надевали на себя по нескольку нарядных станов.

Со стороны это конечно выглядело смешно – невеста превращалась в разряженную матрешку, у которой под одной одежкой была другая, под другой – третья. Говорили, что одна умудрилась надеть на себя 17 «становин»! Зато «рукодельная» долго в девках, как правило, не засиживалась.

Поверх сарафана кадниковские крестьянки надевали фартуки. Сохранилось своеобразное местное название этого предмета одежды – «напередник». В будничном костюме они были из крашеной домотканой материи, в праздничном – из ситца с вышивкой и кружевными «проставками». Интересно, что этнографы конца XIX в. не упоминают женские пояса. Видимо повязанный на талии «напередник» заменял этот устаревший элемент костюма.

Женский головной убор в указанное время также потерял черты архаичности. Шапки-«борушки» и девичьи повязки ушли в прошлое. Женское население в качестве головного убора использует ситцевые платки. В праздники любили надеть цветастые шерстяные платки, шелковые полушалки и, кому позволяли финансовые возможности, даже шали.

В конце XIX в. появляется и новый элемент женской одежды – приталенная тиковая кофта – будущий популярный «казачок» или «семишовка».

Появление кофты имело далеко идущие последствия в плане изменения костюма. Благодаря ей вскоре исчезли сарафаны на лямках, уступив место юбкам. Но это случилось уже в XX в.

Василий Кандинский и источники абстракционизма

Четвертого июня 1889 г. помещик Александр Евграфович Мерцалов принимал у себя столичного гостя.

– Здравствуйте, какими судьбами в наших краях?

Гость, молодой человек в студенческой тужурке, бойко отвечал, что прибыл по заданию Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии в Вологодскую губернию с целью изучения вопросов права в провинциальной среде, быта и нравов русского и зырянского народов.

– Ах вот оно что! – улыбнулся Мерцалов. – Стало быть, вы с научными целями! Очень похвально, что молодежь в наше время интересуется науками. Позвольте спросить, кто рекомендовал меня вам?

– Николай Александрович Иваницкий из Кадникова рекомендовали, – отвечал молодой человек, – разрешите представиться – Кандинский Василий, студент, будущий юрист.

– Вам повезло, молодой человек, Иваницкий – серьезный ученый, и его слово дорогого стоит. Да что же мы стоим, просим к столу угоститься нашей деревенской пищей. Там и обсудим ваши дела, чем смогу – помогу, – ответил Мерцалов и радушно распахнул двери в свое жилище.

– Времена, знаете ли, настали тяжелые, – говорил он, потчуя гостя, – в деревне теперь все не так, нарушен привычный порядок вещей.

– Вы это о чем, об освобождении крестьян? Так ведь прошло без малого четверть века, все должно бы уладиться? – отвечал будущий юрист.

– Так-то оно так, но это все из Москвы видится просто, а здесь по-другому, – пригладив бороду, сказал Мерцалов. – Раньше-то что было, крестьяне для помещика как дети малые; теперь иначе: у них своя воля, что хотят, то и творят, и зачастую управы найти на них трудно. Теперь крестьяне у меня арендаторы на земле. Временщики, не чувствуют себя хозяевами, попользовались и ладно. Земле от этого плохо, год от года урожаи все меньше.

Я вообще так понимаю: земледелие в наших краях – занятие неблагодарное, другое дело – луга. Трава – она в любой год вырастет, знай коси. А если еще какую культурную траву завести, тимофевскую или клевера, то и вообще прекрасно выходит.

Студенту аграрный вопрос был малоинтересен, и он стал скучать. Заметив это Мерцалов сменил тему.

– А вы, молодой человек, отчего именно сюда направились, ехали бы сразу к зырянам?

– Мне господин Иваницкий рекомендовал для сравнения изучить быт русского населения на примере вашего уезда и потом, сопоставив его с бытом зырян, получить представление об искомом предмете.

– Хорошая мысль, правильная. Только вот сложно сравнивать. Зыряне – они почти первобытные, рыбу и мясо сырое едят, в шкурах ходят, а здесь все-таки великорусское население, хоть и не самый богатый уезд, а все-таки не последний в губернии. Взять хоть нашу, Заднесельскую волость. Да что я говорю, лучше я вам книжку об этом подарю, прочтете в дороге, и путь ближе покажется и новое узнаете.

– Вы – автор книги?

– А что тут удивительного, вы, наверное, думаете, раз помещик, так персонаж как у покойного писателя Салтыкова-Щедрина?

– Ну что вы, Михаил Евграфович был обличителем невежества, вы же человек культуры.

– То-то и оно, – вздохнул Мерцалов, – у нас ведь в России всегда одинаково, «горе от ума», все надо через силу делать, а то и через страдание. Я по духу своему «шестидесятник», вошел в зрелость в эпоху Александра Освободителя, поддерживал все реформы, страстно желал улучшения доли народной. Но сейчас разочарован.

– Чем же, позвольте узнать? – спросил Кандинский.

– Вы знаете, молодой человек, в старину в ходу было такое слово «нестроение». Это когда все на так, неладно. Сейчас тоже самое, плохо всем: и помещикам, которые еще хотят вести хозяйство, и крестьянам. Хорошо только мздоимцам, так им всегда хорошо, при любой власти.

– Поясните, будьте так любезны?

– Мужик не хочет обиходить чужую землю, помещик не может ее содержать как прежде. Поместья в упадке, продаются. Но купить землю крестьянин не в состоянии, средств нет. Вот поэтому всем плохо.

– Я изучаю особенности права в крестьянском обществе, насколько все законно, по совести, есть ли злоупотребления?

– Это правильно, в столицах должны знать, чем живет провинция! Я бы мог вам много рассказать из нашей судебной практики, но боюсь утомить.

– Судебную практику я в Правлении посмотрю, дорогой Александр Евграфович, а вы бы лучше мне что-нибудь из истории рассказали? Может есть какие легенды старинные про чудь или про разбойников?

– Ну вы как знаете, – улыбнулся Мерцалов, – легенды – моя слабость. Про чудь заволоческую у нас говорят, что она в землю ушла, исчезла. Остались одни чудские ямы, но не только. Названий вокруг полно чудских. Взять к примеру нашу речку Кихть, вы через нее переезжали. Слово нерусское, значит наверняка чудское. Многие речушки вокруг с таким названиями: Яхреньга, Шитроба. Местность соседняя имеет название Томаш, тоже слово нерусское. Все это, думаю, чудские древности. Но сейчас от этого народа совсем ничего не осталось, во всяком случае в нашей округе. Может далее на север что найдете, я не знаю.

– Премного благодарен, – Кандинский записал в тетрадку сведения о чуди.

– А вот еще есть легенда о разбойниках на Марьине. Это пустошь сейчас по дороге на Новое село, – продолжил разговор помещик.

Мерцалов снова погладил бороду, по всему было видно, что рассказы доставляют ему большое удовольствие:

– В деревне Марьино у речки Кихти в старину жили какие-то «паны», которые грабили деревни по праздникам, когда население уходило молиться к церкви и дворы оставались без хозяев. Ограбив, разбойники поджигали деревню. Бывало придут хозяева после молебна, а от деревеньки – одни угольки. Собрались ловить разбойников три соседние волости. Окружили разбойников на Марьине. Те, видя, что дело худо, зарыли все награбленное имущество в землю «с приговором», без которого земля клад не отдаст. Атаман разбойников скрылся от крестьян в последний момент, ударился о землю, обернулся вороном и улетел. Разбойников уничтожили, а клад до сих пор в земле лежит, поскольку «приговора», т. е. «заветного слова», никто не знает.

– Почти как в сказке, – записав легенду, заметил Кандинский.

– Для местных крестьян это были не сказки. В 1612 году здесь появились разбойные казаки, пособники польского королевича, отсюда их «панами» и величали, те самые, которых выгнали из под Москвы Минин и Пожарский. Сначала они разграбили Вологду, а потом добрались и до Заозерья Кубенского. Вы себе даже представить не сможете, почти все деревни и даже починки в крае были разграблены и сожжены, некоторые не по одному разу. Я изучал документы в Московском архиве древних актов, делал выписки. Разорение было страшное, так что легенда еще приукрашивает события.

– А велики ли были шайки разбойников?

– Думаю нет, от силы десяток-другой сабель. Да много и не надо, в деревнях по сведениям писцовых книг два-три двора в среднем, куда ж им против десятка казаков с саблями и пиками. Не совладать, единственная возможность спастись – бежать. Была у нас такая история в деревне Суровешкино. Пока «паны» скакали туда длинной дорогой вокруг озера, жителей предупредил один добрый человек из села Заднего, прибежал между озер по короткой дороге и сказал об опасности. Казаки пока добрались до места, деревня пуста, сожгли со злости, а поживиться не чем.

– Удивительно, – покачал головой Кандинский, – а сейчас эти деревни есть?

– Какие-то есть, а какие-то остались пустошами, сейчас там лес или поле, только название и осталось.

– Вы от нас куда отправитесь? – спросил он, немного помедлив.

– В село Никольское к помещику Александру Александровичу Межакову, имею к нему рекомендации от уездного начальства.

– Это хорошо, Межаков – большой человек, может быть вам очень полезен, кстати, он потомок одного из казацких атаманов.

– Тех что грабили деревни?

– Ну да, предок нашего помещика атаман Филат Межаков за службу получил от царя Михаила Федоровича землю в селе Никольское Заболотье и стал помещиком.

– Сначала грабил, а потом эту же землю и во владение?

– Так выхода не было у государя, откупались от казаков земельными пожалованиями. Здесь в Заднем тоже поместных казаков было немало, правда сейчас нет ни одного, а вот Межаковы прижились.

– Удивительная история, – поразился студент Кандинский. На следующий день студент посетил волостное правление в селе Заднем, изучал судебную практику, вечером записал в своем дневничке несколько слов для памяти: «Заднесельское – большое село с двумя лавками, церковью, Волостным правлением, училищем, дворов 70. Народ веселый и открытый. Местами лишь попадались и угрюмые лица». Чуть позже, уже покинув гостеприимный дом краеведа Мерцалова, он добавил в дневнике: «У А. Е. Мерцалова встретил прегостеприимнейший прием, узнал много интересного. Дай Бог побольше таких. Подарил мне свою книгу».

«Вологодская старина», так назывался сборник статей за авторством Александра Евграфовича. Сейчас эту книгу можно найти в больших библиотечных собраниях и, конечно, в интернете. Сведения, собранные заднесельским помещиком, не пропали и продолжают служить людям.

Василий Кандинский в последствии оставил карьеру юриста, взял в руки кисть и начал рисовать. На каком-то этапе творчества он понял, изображать внешнюю сторону мира недостаточно, надо попробовать посмотреть на него изнутри. Так родилось новое направление в искусстве – абстракционизм. В своих теоретических трудах Кандинский впоследствии напишет, что вдохновило его на создание абстракций созерцание крестьянских орнаментов во время юношеской экспедиции по Вологодской губернии. Получается, что полотенца и наподольницы с магическими узорами, которые видел Кандинский в кадниковских деревнях, послужили источником создания нового направления в искусстве!

Мученики от власти

2015 год станет последним в жизни Заднесельского поселения. На осень намечена ликвидация местной власти и присоединение всех населенных пунктов к районному центру Устью. Причина проста: нет населения. Об этой печальной статистике мы уже говорили ранее. Вспоминая ушедшее, было бы правильно рассказать и о самой власти, которая позволяла управлять обширной крестьянской округой с начала земских реформ второй половины XIX в. и до революции 1917 г.

В самом селе располагалось Волостное правление, жил урядник, находилась школа и приход Георгиевской церкви. Главным волостным чиновником был земский начальник, проживавший в 4 верстах от села, в собственном имении. Крестьяне по привычке его называли барином. В задачи начальника входил контроль за деятельностью сельских обществ, решение всевозможных вопросов, связанных с землей, контроль за деятельностью органов крестьянского самоуправления.

Открываем записи Мерцалова, посвященные системе власти, тут же удивляемся: «Местный земский начальник относится к крестьянам вполне безучастно: невзгоды крестьянской жизни ему чужды и поэтому он не любит, когда мужики и бабы беспокоят его своими просьбами».

Крестьяне не особенно боялись земского, но и встречаться с ним во время его инспекторских поездок по деревням желания не испытывали. Это было взаимное желание. Земский начальник, бывало, так проведет инспекцию, что из экипажа не вылезет и ноги в пыли не испачкает. Правда Мерцалов отмечал, что в многоснежную зиму земский заставлял мужиков скидывать с крыш снег, а в жаркое лето, из-за боязни пожара, запрещал сушить зерно в овинах.

Иерархия уездных полицейских чинов включала в себя исправника, станового пристава и урядника. Первые два были большое начальство. Исправник жил в Кадникове, пристав появлялся в Заднем в основном тогда, когда надо было взыскать недоимку, если обнаружилось «мертвое тело» или началась эпидемия. Крестьяне искренне недоумевали, зачем нужно столько начальников, когда бывает, что и одному земскому делать нечего. Знали бы они, как расплодилась бюрократия в XXI в.!

Больше всего крестьянам приходилось иметь дел с урядником, который жил непосредственно в Заднем. По функциям он напоминал современного участкового. Вот, что пишет об этом человеке Мерцалов:

«Урядник у нас человек простой, не придира и не бахвал. Будучи крестьянином по происхождению, он действует во вполне знакомой ему обстановке крестьянского мира и никогда не требует от мужиков ничего лишнего, кроме того, что предписано от начальства».

В подчинении урядника находятся выборные лица из крестьян – сотские и десятские. В Заднесельской волости в конце XIX в. было восемь участков-сотен, каждая из которых делились на десятки по числу хозяйств.

Бедный, бедный сотский! Его выбирали на год из числа уважаемых поселян, как правило из больших семей. Сотские по очереди дежурили в Правлении и на базаре во время торжков и ярмарок, состояли при «мертвых телах» до приезда станового, охраняли вещественные улики, сопровождали арестантов до Кадникова и Вологды. За все это не полагалось никакой платы. Правда у сотского были помощники – полицейские десятские, на которых иногда можно было переложить часть обязанностей.

Своеобразной была структура волостного правления. По правилам оно являлось коллегиальным органом, где заседали сельские старосты всех крестьянских обществ под руководством старшины. На самом деле в Правлении командовали двое – старшина и писарь. «Писарь – это главный рычаг всего волостного управления в административном и судебном решении. От него главным образом зависят все дела в правлении и волостном суде», – пишет Мерцалов, характеризуя фигуру этого наемного чиновника. «Мужики всегда обращаются сначала к писарю, потолковавши, часто угостивши его, они уже подают прошения старшине». Ну что же, так заведено исстари на Руси: «каждый подьячий любит пирог горячий». Кстати, писарю полагалось неплохое жалование на полном обеспечении – 300 рублей в год.

Из всех крестьянских властей в пределах волости самая тяжелая доля, по мнению Мерцалова, у сельского старосты. У него не было никакой фактической власти над членами сельского общества, оклад и то по максимуму составлял жалкие 40 рублей в год, а обязанностей было целый воз: взыскать подати и повинности, исполнять судебные решения, общественные приговоры, вести документацию в трех амбарных книгах, а также следить за общественным хлебозапасом, дорогами, мостами, изгородями, опекой, семейными разделами. «Я нисколько не погрешу против истины, если скажу, что в настоящее время сельский староста – это просто мученик», – сделал резюме Мерцалов.

Суд

Волостные суды – это далекое прошлое русской судебной системы, тесно связанное с идеей народного самоуправления. В какой-то мере современная форма использования в уголовном процессе института присяжных заседателей восходит к старым народным формам суда.

Изучение волостной судебной практики было главной задачей студента-юриста Василия Кандинского во время его экспедиции 1889 г. в Кадниковский уезд Вологодской губернии. В дневничке экспедиции встречается немало упоминаний о многочасовых бдениях Кандинского за судебными бумагами в волостных правлениях и расспросах тамошних служащих. К сожалению, эти записи, видимо, не сохранились.

Во время экспедиции Кандинский посетил и Заднесельское волостное правление. Благодаря записям Мерцалова мы можем предметно поговорить об этой части работы будущей знаменитости применительно к Заднесельской волости. «Единственный у нас народный суд – это волостной, – пишет Мерцалов, – он состоит из четырех судей, один из которых состоит председателем». В судьи выбирались крестьяне старше 35 лет, не судимые, по возможности грамотные, пользовавшиеся авторитетом среди односельчан. Председателю полагалось жалованье 60 рублей в год, судьям по 35 рублей.

Годовая зарплата судьи была сопоставима с месячным окладом волостного писаря, т. е. была настолько незначительной, что не могла стать источником благосостояния. В этом была некая идея – судить не за деньги, а за совесть. На практике, как пишет Мерцалов, не редки были подношения судьям как в виде денег, так и натурой. «Кто ноне не берет? Все берут – печеным и вареным. Только давай!» По этой причине отношение крестьянства к волостному суду было неоднозначным.

В Заднем селе волостной суд собирался еженедельно по четвергам, стороны вызывались повесткой и должны были являться лично, или, если живут дальше 15 верст от села, прислать представителей.

Давайте не будем останавливаться на деталях процесса, в конце концов нам это надо только для общего представления, и сразу перейдем к выводам. «Мужики невысоко ставят свой волостной суд: «не велика важность, судьи-то не какие графы, такие же сивалдаи, как и мы, грешные!» – заметил Мерцалов, отвечая на вопросы этнографической анкеты в 1898 г.

Стороны хорошо знали особенности волостного судопроизводства и поэтому вели себя по собственным понятиям: могли подкупить судей и свидетелей, отказаться от подписи или подделать, солгать, хоть и под присягой.

Это с одной стороны, с другой Мерцалов сообщает еще более горькую правду: «Современный волостной суд лишен всякой самостоятельности. Земский начальник влияет на его решение, неофициально указывает, как следует решить данное дело». На решение суда огромное влияние оказывал старшина и, разумеется, волостной писарь, который оформлял документы и мог себе позволить сослаться на несуществующие законы. Адвокатов волостной суд не знал, многое принималось на веру. Именно поэтому, как свидетельствует Мерцалов, крестьяне считают «настоящим» только уездный суд в Кадникове, однако далеко не все готовы к продолжительной судебной тяжбе и многие предпочитают перетерпеть несправедливое решение.

Впрочем, современному юристу эти решения покажутся очень мягкими. За серьезные преступления давали тюремные сроки, часто небольшие, если все случилось в первый раз, но тюрьмы крестьяне очень боялись. Пьянство было смягчающим обстоятельством, раскаяние должно было подтверждаться готовностью покрыть убытки потерпевшей стороне.

Основной приговор по гражданским делам – это штрафы или кратковременный арест. Интересно, что арестованным женщинам разрешалось во время отбывания плести кружева. До 1903 г. за мелкие нарушения пороли розгами. К числу таких в Заднесельской волости относилось, например, плохое содержание изгороди, повлекшее потраву скотом угодий.

И еще важное обстоятельство: первое, что предлагалось в суде сторонам, – это мириться, поэтому много случаев заканчивалось мировой. И вся правда, худой мир лучше доброй ссоры!

И «дело»

Рассказ о системе власти был бы не полон без истории о сыске преступников и системе следствия. В условиях крестьянского мира они приобретали порой причудливые формы, поскольку там, наравне с законами империи, существовало так называемое «обычное право» – неписаный свод морально-этических норм, иногда входящий в противоречие с законом.

Одна из таких негласных особенностей заключалась в том, что «своих» не выдают, какое бы преступление он не совершил.

В 1896 г. «близ соседнего мне села Кихти оказалась убита вдова церковного сторожа Прасковья Кулакова, которая пошла в Вологду положить в банк 200 рублей. Все жители села хорошо знают, что убийство Кулаковой совершено ее деверем, а некоторые даже знают подробности убийства, однако не полиции ни следователю не удалось установить ясных улик против заподозренного. Не хотят обличать соседа, да и все тут!» – писал Мерцалов в этнографической анкете.

Еще один показательный пример. В том же селении Кихть деверь убил свою невестку из корыстных целей. Общество порицало преступника: «Мошенник. Всех нас замарал, на всех пятно положил!» Однако для виновного это не имело никаких последствий, за недостатком улик, которые так и не мог получить следователь, присяжные оправдали убийцу.

По такому поводу в крестьянской среде бытовало устойчивое поверье, что даже несправедливо оправданного в суде Бог все равно покарает. При этом ссылались на случай в деревне Лисья Гора, где крестьянин Виктор Аристархов убил своего соседа Алексея Матюшова, застав его со своей женой. Аристархов повел себя так, что сумел избавиться от уголовного преследования, однако вскоре заболел и умер. Крестьяне по этому поводу заметили: «вот ведь кровь-то проливать, недолго и сам нажил!»

Интересно, что женщину прелюбодейку никто не осуждал, поскольку считалось, что это их семейное дело. По мнению крестьян, муж за свою жену в ответе и должен ее в случае чего «учить». Имелось в виду конечно физическое воздействие на женщину. «Для чего бабе потачку (слабинку – А.Б.) даешь? Унимай! А не унимал, и сам пропал!»

По отношению к детям общество имело противоположное мнение: «Сын-то мой, а ум-то у него свой!» Так и вспоминается известное сталинское изречение: «Сын за отца не ответчик», оказывается традиция!

По этим и другим причинам работа уездного следователя была достаточно сложна. Крестьяне не очень хотели давать показания: «охота ли по судам-то таскаться».

Не следует забывать и о страхе мести, у осужденного могло быть полно озлобленной родни: «да скажи-ка всю-то правду, так тебя сразу укокошат, либо сожгут».

Вот что пишет краевед Мерцалов об отношении следователей к крестьянам: «Я знал четырех следователей, бывших по делам в нашей местности, и должен сказать, что все они держали себя по отношению к крестьянам вполне корректно, не позволяли себе не только какого-нибудь угрожающего жеста, но даже грубого слова». Видимо, «раскалывать» свидетелей в интересах «дела» сотрудники органов научились позже, уже при Советской власти.

Интересно, что своеобразную конкуренцию официальному следствию составляли «знатки», о них я уже писал ранее. За деньги они проводили некое магическое действо, заставляя потерпевшего смотреть на воду, намеками рассказывая, как была совершена кража. Расчет прост, вор узнает о действии «знатка», испугается и подкинет краденое назад. Говорили, что такие случаи бывали.

Изобличенного вора с привешенной за шею украденной вещью водили по селу и ярмарках, позорили. Это был метод эмоционального воздействия, ведь страдал не только вор, но и вся его родня, на которую тоже показывали пальцем.

Мерцалов пишет и о самосудах в Заднесельской волости, когда крестьяне сами наказывали вора, на которого нет управы, иногда забивая его до смерти. Помните историю, как парня за проверку чужих сетей на Белавинском озере заставили плавать в холодной воде и он после этого «обезножил»? Как раз тот случай.

Очень плохо относились в семьях, если парень-охальник «позорил девку», такого могли подкараулить и убить. Но такие случаи, сообщал Мерцалов, редки.

Крестьянский мир относился к нарушителям по-разному, кого-то по мирскому приговору могли разложить на лавке и выпороть розгами, кому-то прощали хулиганские выходки, если крестьянам казалось, что это не проступок, а всего лишь «удаль молодецкая», которую, как известно, надо показывать!

По приговору общества можно было даже сослать виновного в Сибирь, однако крестьянский мир на это не шел, отговаривался разными обстоятельствами: «Изволь-ка варзуна (т. е. нарушителя – А.Б.) за свой счет отправлять, Сибирь-то не близко, сколько денег сдерут…»

Отбывшего наказания односельчанина иногда принимали обратно в сельское общество. Иногда общество категорически отказывалось от преступника. Но даже приняв назад, к такому человеку относились настороженно: «Острожник, от него добра не жди!»

Особенно постыдным крестьяне считали кражу предметов, лежащих в свободном доступе. Мерцалов приводит в пример случай 1886 г., когда житель деревни Авдеево Николай Шонуров украл чужое сено. Общество требовало от следователя найти вора, хотя все прекрасно знали, кто виновен. «Пол дела сено воровать. На любой сеновал поезжай – не заперто», – возмущались мужики. В конце концов припертый урядником Шонуров сознался, заметив при этом: «Проходу не дают, зубоскалят надо мной, хоть на базар глаз не кажи». Свободный доступ к предмету кражи, который с точки зрения права является смягчающим обстоятельством, по мнению крестьян, наоборот отягчал вину.

Системы государственного и обычного права уживались в Заднесельской волости между собой до самой революции, пока коренной перелом общественной жизни не разрушил и это очень важное для жизни сельских жителей равновесие.

Дела духовные и мирские

Картина жизни заднесельского крестьянина была бы не полна без очерка о приходской жизни. «Крестьяне наши ходят в церковь преимущественно в воскресные и праздничные дни, зимой чаще, чем летом, в хорошую погоду и по удобной дороге, женщины больше и охотнее чем мужчины.» – делился мыслями Мерцалов.

В храме крестьяне вели себя благопристойно. Отправляясь в церковь, они всегда надевали яркую праздничную одежду. Во время венчания иногда безобразили, громко обсуждая жениха с невестой. Часто при этом прихожане были «навеселе». «Вывод пьяного мужика из церкви у нас явление очень редкое», – заступался за нравственность земляков Мерцалов.

Отношение к сельскому храму в округе в конце XIX в. было самое бережное. Все возводилось на пожертвования прихожан. Иногда в ходе больших строительных или ремонтных работ община делала самообложение на благоустройство церкви.

Каждую осень в пользу церкви собирались «новины», налог хлебом с нового урожая, причем, как утверждал Мерцалов, давали кто сколько «изможется». Кроме этого собирался так называемый «лен», крестьяне жертвовали в пользу храма холсты и полотенца. Летом, во время Петровского поста, собиралась «петровщина», сбор сметаной и яйцами.

В волости было принято дарить церкви какую-то вещь умершего человека в качестве «последнего вклада». Иногда бездетные жители завещали церкви свои дома, имущество и даже скот.

Часть полученного продавалась, и на эти деньги содержался причт и украшался храм, другая часть тоже шла в доход прихода, но уже натуральным продуктом.

Георгиевский заднесельский приход был большой, население в округе не бедствовало, и поэтому церковное здание находилось в прекрасном состоянии. Денег хватило даже на строительство нового теплого храма, того самого, что при Советской власти сравняли с землей.

Правда, – заметил Мерцалов, – близость промышленного села Устья пагубно сказывалась на народной нравственности. В конце XIX в. далеко не все крестьяне соблюдали посты и следовали Божьим заповедям.

Негативное отношения вызывали и некоторые служители культа: «Отдавая уважение сану, крестьяне хорошо осознают личные пороки духовенства – пьянство и стяжательность, иногда переходящую в крохоборничество, которое было им особенно противно», – грустно заметил Мерцалов и тут же, чтобы не быть голословным, привел в пример, как во время сбора «петровщины» в одной из деревень попу не додали куриное яйцо, тот через месяц пришел в дом снова, увидел яйцо у хозяйского сына и отобрал его, будучи в полной уверенности, что забирает свое законное. «Худ я человек, серый мужик, – жаловался Мерцалову отец потерпевшего мальчика, – а коснись до меня, в жизни бы так не сделать!»

Краевед записал несколько характеристик священства, услышанных из уст крестьян: «Што говорить, не следовало бы ему в таком-то сане лишка выпивать, да ничего не поделаешь, видно слаб человек! Зато хоть не спесив. Хоть в полночь позови с требой – сразу придет».

Возмущало крестьян и то обстоятельство, что для отправления треб раньше попы приходили сами, а теперь надлежало их возить на лошадях. «Нынешние батюшки без лошади не двинутся с места», – сетовали местные жители.

Выход для проведения треб священником хорошо оплачивался. В приходе Кихтенской Космо-Демьянской церкви за крестины полагалось 20 копеек деньгами и полштофа водки, за исповедь брали смотря по состоянию от 5 до 15 копеек, за похороны поп просил четвертак. Да еще соборование минимум полтина. Но самой доходной статьей в духовном бизнесе было венчание, минимум три-пять рублей. Да и за каждую справку от 50 копеек и выше подай попу.

Кроме всего прочего, в каждом деле священнику наливали «зелена вина», а потом жаловались, что духовенство пьет. Получается, сами крестьяне попов и спаивали!

Духовная жизнь крестьянина продолжалась и дома. В красном углу в горнице всегда стояло много икон. «Лет 25 назад на крестьянских божницах встречались исключительно иконы суздальского письма. На краске и на золоте (у богатых). Не редкостью было встретить также медные небольшие складни часто весьма древней работы. Теперь уж не то: божницы наполнены иконами в дешевых фольговых ризах в рамках за стеклами», – писал Мерцалов. Тем не менее украшение «красного угла» обходилось некоторым состоятельным крестьянам в 300 и даже 500 рублей.

В этом очерке часто упоминаются различные денежные суммы. Много это или мало можно представить, сравнив уровень доходов обычных сельских жителей.

Зарплата мужика во время сенокоса составляла 70 копеек в день, женщины, загребающие сено, получали 30 копеек. Это самые высокие поденные доходы. Страда, очень нужны рабочие руки. При долговременном найме работник мог рассчитывать на оклад от 70 до 100 р. в год, а работница на 30–40 рублей.

Те крестьяне, кто мог позволить себе наёмную силу, имели больший доход. Не будем забывать, что многие в Заднем селе занимались ремеслами, домашними и отхожими промыслами.

Мерцалов не пишет об этом, но некоторые крестьяне были существенно богаче помещиков и даже переходили в купеческие сословия.

В центре села сохранились амбары, где в XIX в. хранился товар, а рядом с ними два каменных двухэтажных дома, построенные в 1907 г. торговыми крестьянами Прохоровыми. На фронтоне одного из них Осип Прохоров приказал выложить в камне свои инициалы, совсем как в дворянской традиции! Именно эти люди в начале XX в. были подлинными хозяевами заднесельской округи. Такие могли себе позволить божницу за 500 рублей и не только ее.

Основная масса населения жила средне, но, конечно, не так бедно, как это виделось большевикам. «Если будет революция, – сокрушался мне в 2012 г. после митингов в Москве строитель Николай, – опять набегут бездельники, начнут делить, нарушат справные хозяйства, так уже было в 1917 г.». Он прав, набегали уже и разрушали.

В конце прошлого века потомок Прохоровых отсудил часть дома, конфискованного Советской властью после революции, но ничего с этим имуществом сделать не смог, так и стоит возвращенное прохоровское имущество без дела. Некогда деловой род растерял свою предприимчивость.

Духовная жизнь крестьян состояла из праздников, молебнов, паломничества в монастыри. Наибольшим почетом пользовался Соловецкий монастырь, но дорога туда была неблизкой и недешевой. Из близлежащих монастырей заднесёлы ходили на Спас-Каменный и в Семигороднюю пустынь. Поразительно, но у Мерцалова нет и слова ни о Богоявленской пустыни, ни о преподобном Марке Белавинском. Видимо в глазах местного населения они особой святости не имели.

Заметки Мерцалова для этнографического бюро, написанные в 1898 г., ярко свидетельствуют: в селе наступала новая эпоха капитализма. Она несла разрушение старой идеологии. После столыпинских реформ падет община как некий ограничивающий крестьянскую активность орган самоуправления, капиталистые крестьяне осуществят земельный передел. Имение самого Мерцалова после смерти историка будет продано крестьянам.

Развитие капитализма замедлилось в годы Первой мировой войны и рухнуло вместе с самодержавием и мечтой об Учредительном собрании. Вскоре рухнула и духовная жизнь. Видя, как легко местные жители расставались со всей своей «святостью», поневоле задумаешься, не много ли было показухи в золоченых киотах и божницах за 500 целковых. Вера, она, оказывается, в другом, в умении пожертвовать собой. Не предав идеалы и перед лицом смерти.

Связь времен

Всамом центре села Заднего около бывшей церкви возвышаются стены большого старинного двухэтажного дома с мезонином. Здесь когда-то проживал настоятель Георгиевской храма Николай Иванович Либровский. Он местный, родился в 1875 г. в семье псаломщика Спасо-Преображенской Репно-Пустынской церкви, переведенного в 1876 г. в Георгиевский приход с. Заднего и прослужившего там сначала псаломщиком, потом дьяконом до 1896 г. Николай окончил Вологодскую Духовную семинарию, служил сначала дьяконом, сменив на этой должности своего отца, потом был рукоположен священником в Космодемьянскую церковь села Кихть и в 1906 г. переведен священником Георгиевского прихода в с. Заднем. Впоследствии в 1916 г. он был назначен помощником благочинного, а в 1921 г. – благочинным округа.

Мерцалов, когда писал о пороках местных попов в 1897 г., разумеется не имел ввиду Либровского, который в это время был еще только рукоположен в дьяконы. Более того, они с Мерцаловым, который был прихожанином Кихтенской Космодемьянской церкви, где с 1902 до конца 1906 г. служил священник Либровский, были хорошо знакомы. Но вряд ли пороки духовенства исчезли и при его служении, в противном случае объяснить ту ненависть, с которой уничтожались в тридцатых годах XX в. православные храмы, невозможно.

На этом можно было бы закончить рассказ о Николае Ивановиче Либровском, если бы не одно но, у него был знаменитый внук – председатель вологодского горисполкома. 17 лет Владимир Дмитриевич Парменов трудился на этом посту и целый пласт истории областной столицы связан с этим именем. О таких говорят, он не мог жить без работы. Так и случилось, В. Д. Парменов умер в 61 год, на следующий день после выхода на пенсию. Сердце, привыкшее к нагрузкам, не выдержало покоя.

В. Д. Парменов – несомненно выдающийся советский работник, сын своей эпохи, для одних – разрушитель памятников деревянного зодчества, для других – создатель современного, удобного для жизни города. Все это один человек, сложный, упрямый, конфликтный, требовательный. Именно такой председатель горисполкома и нужен был в то время. Первый секретарь обкома товарищ Дрыгин «размазню» на этом посту теперь бы не стал, слишком масштабные были поставлены задачи. Конечно, «компетентные органы знали, что председатель горисполкома из семьи врага народа, но ведь «сын за отца не ответчик, тем более – внук».

Судьбы священников после революции были похожи. Сначала тех, кто не выступал против Советской власти, не трогали. Потом, сразу же после победы большевиков в Гражданской войне началась травля церкви. В 1922 г. была проведена кампания по изъятию материальных ценностей, хранящихся в церквях и монастырях. Недовольных и тех, кто сопротивлялся, репрессировали. Часть священства соблазнили перспективами новой «Живой церкви» и кое-кто «подался в обновленцы». До сельской округи в массе своей эти новшества не дошли, и тревогу сельские священники почувствовали, когда во второй половине 20-х годов стали массово закрывать приходы.

Не миновала эта участь и Георгиевский храм в с. Заднем. Общину ликвидировали, вероятно, в 1928 г., двери церкви закрыли на замок и повесили печать. Через какое-то время, как вспоминает правнук отца Николая Дмитрий Парменов, священник Либровский сломал печати, открыл церковь и стал служить. Из Устья приехала комиссия, печати восстановили, смутьяна предупредили о последствиях. Через какое-то время история повторилась. Потом еще раз. Видимо с этими актами неповиновения и был связан первый арест Либровского в 1928 г. Он месяц провел в заключении.

В семье сохранилось мнение отца Николая, будто бы сказанное им кому-то из родственников: «это моя работа, не могу я без нее».

В 1932 г. бывшего заднесельского попа арестовывают второй раз как участника контрреволюционной группировки духовенства. Он вышел на свободу через пять месяцев, но, как выяснилось, ненадолго. В марте 1934 г. священник Либровский был арестован в третий раз как руководитель «контрреволюционной группировки церковников» и после месяца пребывания в тюрьме был сослан в Верхне-Тоемский район Северного края (ныне Архангельская область), где служил священником на лесобирже.

В 1937 г. он вернулся в вологодские пределы. В Заднее уже не возвращался, дом был реквизирован, жить бывшему настоятелю стало негде. Не понятно, когда и куда уезжает из Заднего его супруга. В 1937 г. младший сын Николай учился в Вологодском ветеринарном техникуме, скорее всего семья перебралась в Вологду.

После освобождения из ссылки Николай Либровсикй уехал в Грязовец к дочери Елене, какое-то время служил в одной из грязовецких церквей. Новый арест трудно было назвать внезапным. Еще в 1934 г. Либровскому поставили в вину «иосифлянскую ересь», т. е. поддержку взглядов опального ленинградского митрополита Иосифа Петровых, который конфликтовал с местоблюстилетелем патриаршего престола митрополитом Сергием Старогородским, говоря о нем: «Сергий хочет быть лакеем Советской Власти, мы – хотим быть честными, лояльными гражданами Советской Республики с правами человека, а не лакея, и только». Петровых, как и Либровский, сначала был сослан, а в 1937 г. арестован и расстрелян.

Такая же участь ждала и бывшего заднесельского благочинного. Он был реабилитирован в 1970 г. задолго до массовой кампании во восстановлению справедливости, видимо не без участия внука-председателя горисполкома. Тогда становится понятна и лояльность партийных органов к внуку «врага народа».

Знаменитый внук сельского батюшки в детстве бывал в Заднем, ездил с дедом на телеге, вспоминал, что у того была большая библиотека. Его сын Дмитрий рассказал мне, что очень сожалеет, что не расспрашивал отца о прадеде-священнике. Впрочем, если бы и расспрашивал, вряд ли смог получить сведения от советского хозяйственника, родство которого с репрессированным попом было черным пятном в биографии.

У Либровского была большая семья, жена Евстолия Ярославцева родом из Кихти, дочери: Галина – мать В. Д. Парменова и Елена, сыновья Павел, Феодосий, Владимир, Николай. Разница между рождением детей весьма значительна, целых 22 года. Эти данные сообщил мне краевед Юрий Малоземов, у которого оказались выписки из клировых ведомостей Георгиевской Заднесельской церкви за 1928 г.

Священник Либровский до революции преподавал в Заднесельской школе пение и Закон Божий, состоял на ответственных должностях в попечительских и благотворительных организациях, был в самом центре общественной жизни. После закрытия прихода стал изгоем. На что жила семья в это время – не известно. Сыну Владимиру, родившемуся в 1914 г., закончить учение после ареста отца не дали «по социальному происхождению». После Либровских в их большом доме располагался сельсовет, теперь ничего…

Мне почему то кажется, что председатель горсовета Вологды В. Д. Парменов был характером в своего деда, священника Георгиевского прихода и благочинного Заднесельской округи Н. И. Либровского, а сын его Дмитрий во всем похож на отца. Они с женой Татьяной интересуются памятью предков, много раз бывали в Заднем и любезно сообщили мне немало ценных фактов о жизни прадеда.

А еще благочинный Либровский наверняка был знаком с настоятелем церкви в деревне Лукачево, Александром Воробьевым, прадедом моей жены, дочь которого Нина училась в епархиальном училище в одно время со старшей дочерью Либровского Галиной, а потом всю жизнь учительствовала в селе Заднем, где и похоронена. Вот такая связь времен.

Частушки в зеркале эпохи

Работая в архиве, я обнаружил довольно много разных сведений о Заднесельской волости. Кое-что уже вошло в предыдущие «оскорёнки», многое требует дополнительного изучения.

Среди этих материалов есть интересная тетрадь с частушками, записанными зимой 1911 г. в селе Заднем членом общества изучения Северного края Дмитрием Башкардиным. Сто шесть страниц коротких рифмованных частушек представляют разные стороны жизни молодежи в начале XX столетия.

Частушки любят изучать филологи, но историки очень редко используют этот своеобразный источник о народной жизни. Попробуем нарушить сложившееся положение и рассказать о заботах и чаяниях заднесельской молодежи, используя эти короткие четверостишия.

Главные думы парней и девушек были конечно о любви: о дролечках, миленочках, замужестве. Этой теме посвящен основной массив частушек. Нам интересны те из них, которые имеют необычные характеристики героев, часто с местным уклоном:

«Вечерина, вечерина, не свеча горит – лучина,

Не лучина – керосин, кого надо – пригласим».

Начинается своеобразное соревнование, кто кого перепоет:

«Голубые глазки злые, карие – лукавые,

У моего милого черные – любимые самые»,

– начинает девушка.

«Попил пива, попил я, попил бы столового,

Полюбил бы я тебя, ты не чернобровая»,

– задорит в ответ девушку парень.

«У меня миленок есть, носит шапку на бочок.

Я на шутку подмигнула – подскочил, как дурачок»,

– обостряет тему его товарка.

«Сапоги, сапоги, сапоги с калошами

У милашки у моей зубы как у лошади»,

– быстро отвечает парень.

Девушке обидно и вслед парню летит новая частушка:

«Катаники серые, волосья кудреватые.

Ты сидел бы на печи, чучело горбатое».

Так препираться пары могут достаточно долго, и, наконец, кто-то из двоих идет на мировую, но очень своеобразно:

«Ой, миленький, косорыленький,

Пара, пара нас с тобой, косорылый да рябой».

Парень отвечает уже более миролюбиво:

«Акулина Саввишна! Уважать то станешь ли?»

Девка, решив, что ее взяла, продолжает:

«Стану, стану, милый мой, тебя березовой метлой».

И тут же, не дав парню опомнится, снова начинает с ним мириться:

«Не кури милый сигару – голова болит с угару.

Не пей, Колечка, вина, послушай девушку – меня».

Парню нравится новая, более нейтральная тема и он дает ей ход:

«Я не буду больше пить, буду денежки копить.

Пятачок в сундучок, восемь гривен в кабачок».

«До чего мальчишка допил, до чего и догулял

Только вышел на крылечко, черт старухой напугал»,

– не уступает парню девка.

Тому только это и надо, пошла хмельная похвальба:

«Меня резали ножами – я рево́львер заряжал.

Прострелили буйну голову – и то не убежал».

«Экой милый у меня. Дорогой не пьет вина,

Табаку не куривал, без калош не гуливал»,

– снова меняет тему девушка.

«С неба звездочка упала на стеклянный на завод

парень девушку не любит, за рогульку продает»,

– поет Устьянскую частушку кавалер, все видом показывая, что девушка ему не дорога.

Та немедленно отвечает тем же:

«Как по Кубине реке ехал милый в доннике.

Поварешкой правился – всем девицам нравился».

Парень решает попугать девушку и начинает рекрутскую частушку:

«Все я думал, не забреют, по беседам похожу.

У милашки фартук новой – на коленях посижу».

На этот случай у девушек всегда есть припасенные истории:

«Дура с рекрутом связалась, рекрут просит на вино:

«Пойду лягу под машину, помирать-то все равно».

В этой теме много трагического, хотя рекрутчина была отменена еще в 1874 г., но призывников-новобранцев в деревне по-прежнему величали рекрутами. Страх перед тем, что миленок не вернется со службы, был велик, и многие девушки предпочитали не связывать себя отношениями с призывниками. Конечно парням, которые попадали под призыв, было обидно и в ответ звучала новая припевка:

«Вы не пойте петухи, не кудахте куры.

Не гоняйтесь за ребятам, Заднесельски дуры».

Это была уже большая обида, на которую следовало дать достойный ответ:

«Я сегодня ввечеру пойду гулять к учителю,

учитель-то молоденький, его зовут Володенькой».

Разозленный парень встает и выходит из избы, прокричав на прощанье:

«По деревенке пройдем, папиросочку зажжем,

Мужики заматюкают, всю деревенку сожжем».

Оставшись в одиночестве, девушка продолжает петь, правда уже на другие темы:

«Сошью юбку с волано́м, а другую на меху,

Одного люблю исправно, а другого для смеху».

«Я надела платье черное, какую черноту,

Попадаю за учителя в какую чистоту».

«Попадать» – выходить замуж. Брак с учителем – мечта деревенской девушки, ведь тогда она становится почти барыней, будет носить не сарафаны с фартуками, а городские платья:

«Я сидела под окошком, шила платьице с горошком,

Три оборочки на ряд для хорошеньких ребят».

Деревенские сарафаны к 1911 г. в Заднем вышли из моды, уступив место городским фасонам, традиционный наряд носили только в дальних деревнях. Новое, покупное, требовало денег, которые приходилось просить у родителей:

«Попросила я у тятеньки суконного пальта,

Посулил родимый батюшка ременного кнута».

Как же не горевать по такому поводу:

«Сидит девушка на кухне, плачет глазоньки подпухли

дайте перышко мне в руки – напишу письмо от скуки».

Ответы, особенно от кавалеров, находящихся в дали от дома, зачитывали до дыр:

«Есть от милого письмо, от маменьки скрывается.

В черной юбочке в кармашке пять раз в день читается».

Не зря Мерцалов дарил заднесельским детям новое здание школы, грамотность в селе повысилась, это открывало новые перспективы:

«У нас то есть в селе – новое правление

Дай бы господи далось милому ученье».

Иногда, разругавшись с кавалером, девка видела его измену и очень страдала по этому поводу:

«Погасите эту лампочку – невесело горит,

Разведите эту парочку – бессовестно сидит».

Или еще, уже в отчаянии:

«Поедем, девушки, домой, а то я насиделася

Моего милого нет, на ваших нагляделася».

А вот частушка девушки, которой есть из кого выбрать кавалера:

«Как от сердца от души, четыре парня хороши

Коля по богатее, Сережа – тороватее,

Федя поспесивее, Володя всех красивее…»

Интересно отразился в частушке мотив переезда на новое место жительства:

«Золотце ухаживал, на село показывал,

Поедем, милая, в село, в деревне жить не весело́».

Отгремела свадьба, началась замужняя жизнь и милый дролечка почти сразу же изменялся. Исчезает и лирика в темах о замужней жизни, все чаще появляется скорбь на свою долю:

«Кто бы, кто бы покосил, я б тому пожала.

Кто про горюшко спросил, все бы рассказала».

Рассказы об этом довольно часто встречаются в частушках:

«Милый пьяный – черт упрямый. Никому не совладать

Принародно кольца просит, лучше трезвому отдать».

Это о том, как пьяный муж грозится пропить обручальные кольца.

А вот запоздалое признание в том, что вышла замуж не по любви:

«Не ходите девки замуж не за милого дружка,

Лучше в реченьку скатиться со крутого бережка».

Были предпочтения и по месту жительства будущего мужа:

«Не пойду на Томаш замуж, тама мушники едят.

Лучше выйду в Заднесельщину, там хоть чаем напоят».

Рассказ идет про две соседние волости, а «мушник» – это ячневый пирог. Девушка кокетничает, обычно выходили, куда позовут.

В случае несчастливого брака, была возможность вернуться домой, или сбежать от ненавистного мужа куда подальше.

«Я сидела под окном, хлебала кашу с молоком.

За удалого попала, с первой ночи кулаком».

Обычай не осуждал домашнее рукоприкладство, еще по «Домострою» жену надлежало «учить», но терпели самодуров далеко не все:

«Самоходочкой уйду, тут не убытки.

Барышем останутся кружева да нитки».

«Песня вся, песня вся, песня кончилася.

Мужик бабу колотил, баба огорчилася».

Заднесельские частушки интересны не только как зарисовки народного быта. В них иногда упоминаются местные географические названия: горка в деревне Косково, деревни Поповка, Турово. В первую заднесельские ходили драться, во второй любовались на девочек-подростков.

В текстах упоминаются и центры соседних волостей село Новое и Никольское, в Никольском был призывной пункт, откуда рекруты уходили в армию, из Нового в заднесельщину ходили кавалеры выбирать себе невест. В 1911 г. забирали на 3 и 4 и 5 лет, если на флот. Но вернуться назад призывникам того года пришлось немногим. В 1914 г. началась первая Мировая война и большинство солдат ранних призывов приняли первые удары немецких войск и полегли на полях сражений, даже пехота и артиллеристы призыва 1911 г, кто успел демобилизоваться, были снова призваны на действительную службу и отправлены на фронт.

В одной частушке сообщается, что под деревню Корнилово ходили за рыжиками, а деревня Ивакино «стоит на глинушке». Из реальных персонажей упоминается приказчик купца Катинова, который будучи пьяным щедро одаривал девушек, и гармонист Коля Кондратьев:

«Хорошо гармонь послушать, кто играет хорошо?

Поиграй, Коля Кондратьев, я послушаю еще».

Никаких намеков на социальное расслоение или революционную ситуацию в заднесельских частушках 1911 г. мне уловить не удалось. Тем не менее случившаяся война и революция очень быстро разрушили крестьянский мир. В 30-х годах в Заднем кроме школы работает детдом, где собраны дети «врагов народа».

Наступили другие времена. Наверное о них можно будет написать отдельное произведение.

В гости к «Карпу Савельичу»

Как ни крути, оскорёнки – это строительный материал. Я потихоньку возвел из них здание целой книги о старинной русской деревне. «Оскорёнки» сложились в произведение особого жанра, о котором можно сказать – это очерки и рассказы по истории России в рамках одной волости, от феодальной раздробленности до сегодняшних дней.

Когда знакомил с отдельными главами читателей, не раз не два слышал: а приехать туда можно, чтобы своими глазами посмотреть, где рождались знаменитые кадниковские кружева, проживал ученый помещик Мерцалов, у которого в 1889 г. гостил будущий великий художник Василий Кандинский?

Любопытно посмотреть на изделия из рога, высоко оцененные самим царем. Многие хотели бы посетить остров на Белавинском озере, помолиться на месте упокоения преподобного Марка Белавинского.

А кому-то интересны места, связанные с народными поверьями и легендами о казацком разорении Заозерского края. Все это здесь, по соседству, дело за малым, организовать в Заднесельскую округу туристический маршрут.

Раз-два-три… Это столько лет прошло, и вот уже готово несколько маршрутов: «По следам Василия Кандинского», «Легенды старинного села», «Прошлое Заозерья Кубенского» и даже «Путешествие в Азлу, на родину писателя Василия Белова».

«А ночевать где? – спросит приезжий, – да не так, чтобы в гостинице в каменных стенах, а на природе, чтобы вечером с удочкой посидеть или в бане попариться».

«Так остановиться у меня можно, – говорю, – на даче есть гостевой домик на восемь мест, баня, пруд с карасями и карпами».

«Это что же получается тогда, – думаю, – не дача, а маленькая база отдыха. А раз так, надо ей название придумывать. Название – дело не простое, вот назовешь вещь обыденно, так никто никогда и не запомнит, а надо так, чтобы сразу в память легло, чтобы с изюминкой!»

– У нас в пруду карпы живут, – сказал мне сын, – вот давай и назовем базу отдыха в честь этой рыбы! Примеры в литературе поищем.

– Ага, – рассуждаю, – примеры есть, только все какие-то не очень положительные. В фильме «Место встречи изменить нельзя» главного бандита Карпом звали. Помните крылатую фразу: «Ты, Карп, на руки его погляди, ну какой он шофер?» Нет, не годится.

– Так и других примеров много, – отвечает сын, – Карп Савельич из комедии «Иван Васильевич меняет профессию» чем плох?

– Режиссер Якин? Ну ты сказал!

– А что, в общем-то смешной безобидный персонаж и имя отчество для названия базы подходящее.

– Карп Савельич?

– Конечно, и запомнится на раз. А это с точки зрения маркетинга правильное решение.

Думали мы, думали и решили переименовать дачу в базу отдыха, назвать ее «Карп Савельич» и приглашать в гости всех, кто желает воочию посмотреть на то, о чем в книжке написано. А кто книжку еще не читал, все равно приглашаем. В Заозерье есть на что посмотреть. А там, глядишь, и деревне полегче жить станет с туристами. Кто-то кружево купит, кто-то меду. Каждый привезет по сувениру, не зевай, поставляй товар для туристов! Тут и деревня заживет свежими идеями.

Вот тебе и оскорёнки!

* * *

Автор выражает благодарность всем, кто помогал ему в нелегком труде по сбору материалов для книги. Имена этих людей включены в повествование.

Content

Александр Быков
Заднесельские оскорёнки

Что такое «оскорёнки»?

Село с необычным названием

Салтыковщина

Дело о царской невесте

Землевладелец Мерцалов: историк, писатель, краевед

Лесопилка на месте храма

Юбилей, которого не было

Случай в столице

Малые озера Заозерья Кубенского

Особенности рыбной ловли

Загадка преподобного Марка

История Богоявленской пустыни

Паршивая овца

Русский – не значит православный

«Знатки́»

Нечистая сила Заднесельской округи

«Егоров омут»

Деревенские сословия

Население и земельный вопрос

Плоды трудов и дары природы

Про кошек и собак

Промыслы и ремесла

Кожевники, сапожники, портные

Роговой промысел

Сказ о кустаре Иване, императоре Александре и умной машине

Коклюшки

Федот, да не тот

Нет пророка в своем Отечестве

Пестерь, подставушка и несучёная бумага

Василий Кандинский и источники абстракционизма

Мученики от власти

Суд

И «дело»

Дела духовные и мирские

Связь времен

Частушки в зеркале эпохи

В гости к «Карпу Савельичу»