Александр Владимирович Быков

И золотое имя Таня…

Повесть о первой любви поэта Николая Рубцова

Путь из Вологды до села Шуйское не далекий и не близкий, около двух часов на автобусе, но времени подумать о своем хватит. Татьяна Ивановна села у окна, проводила взглядом вокзал, отметила поворот на улицу Герцена: еще пара кварталов – и вот очередной перекресток. Улица Яшина, поэта Александра Яшина, здесь совсем рядом от перекрестка: в доме номер 3 жил и погиб тот, с чьим именем она теперь будет связана до самого конца, – поэт Николай Рубцов. Собственно, из-за него она и приехала сегодня утром в Вологду, приехала в университет на защиту дипломной работы по теме «Поэт и муза». Поэт, конечно, это он – Николай Рубцов, а вот кто муза?..

Татьяна Ивановна проводила взглядом окологородные деревни по старомосковской дороге: «Скоро, скоро уже отворотка, и далее по прямой до Шуйского. Приеду, пойду на огород, внучка заглянет, будем пить чай…» Она смотрела в окно и все время ловила себя на мысли, что детали защиты этой дипломной ее волнуют… Студентка гуманитарного факультета Катя написала работу о ее юношеском знакомстве с Рубцовым. Он тогда еще не был поэтом: просто мальчишка, учащийся Тотемского лесотехнического техникума. Сверстники дразнили этих техникумовских «короедами». А она? Тоже училась в Тотьме, в педучилище. Татьяна Ивановна вспомнила, что «лесники» в ответ называли будущих учительниц «буквоедами», что, в общем, не мешало обеим сторонам ходить на танцы и влюбляться друг в друга. Было это в 1951–1952 годах, более полувека тому назад…

Автобус пересек мост через речку Комелу и, притормозив, повернул налево. Вот она, отворотка, крутой девяностоградусный поворот. Думала ли она тогда, первая красавица курса, около которой всегда вились ухажёры, что встреча с детдомовским пареньком окажется так важна. Неслучайно Катин дипломный руководитель, доцент и кандидат наук, говорил ей: «Вы теперь, Татьяна Ивановна, навсегда принадлежите русской культуре, и каждое ваше слово о поэте – это исторический источник, важный аргумент в споре о лирической героине поэта». Она верила ему: если это важно для науки, значит, она будет день за днем вспоминать те далекие годы, читать и перечитывать рубцовские строки, находить в стихах сюжеты из их далекой юности. Если это так важно…

Вот только на защите показалось, что дипломная комиссия отнеслась к студенческой работе как-то настороженно. Не помогла и речь руководителя о важности новых фактов в биографии поэта – ее тоже выслушали вежливо, но без эмоций, а тут еще техника подвела и знаменитое стихотворение «Букет», ставшее в исполнении певца Александра Барыкина всенародно любимой песней, не удалось прослушать; в итоге расстроенная Катя получила скромную «четверку».

«Может, не надо было приезжать»? Татьяна Ивановна припомнила, что одна дама из комиссии во время ее выступления демонстративно листала вышедшую недавно книгу о Рубцове, ту самую, где очень обидно говорилось, что она – де была всего лишь любовницей великого поэта. «Там в этой книге, – Татьяна Ивановна хмурит лоб, – неправда, выжимка из перевернутых фактов». Именно тогда, после выхода издания, она, собравшись с силами, решила рассказать правду об их с Рубцовым взаимоотношениях, пересмотреть кое-что из сказанного ранее, приоткрыть какие-то тайны… «Написано пером – не вырубишь топором». Эту поговорку Татьяна Ивановна, будучи учительницей русского языка, знала как никто другой. Поэтому и решилась. Написано же про Рубцова немало, особенно за последние пятнадцать лет…

За размышлениями Татьяна Ивановна и не заметила, как автобус подкатил к райцентру. Вот родная деревенька Космово, родительский дом, где когда-то бывал в гостях Николай Рубцов. Сейчас на доме мемориальная табличка. Еще пять минут автобусного хода – и она дома… Вечером пришли знакомые. Расспросы, пересуды: «Ну как»? «Все хорошо», – отвечала Татьяна Ивановна. Про себя она твердо решила: нужно звонить в Вологду научному руководителю Катиного диплома, узнать, почему же все-таки не получилось отличной оценки, может быть, в этом и ее вина?

* * *

Осень 1951 года в Тотьме была, как и всегда, щедрой на листопад и торопливой по причине завершения навигации. Каждый год в осенние месяцы аврал. Нужно завезти в отдаленные районы области необходимый зимний запас. Тотьма на этом великом водном пути – важнейший перевалочный пункт. Именно поэтому здесь так привечают людей в тельняшках. Речники Сухоны – так гордо зовут себя капитаны, механики, рулевые мотористы и прочий плавсостав. У них казенное обмундирование, паек, всеобщее уважение. Но это не главное, главное – романтика будней: караваны, швартовки, буксировки. И еще, что очень существенно, особенно для форса перед девушками, – черный бушлат, тельняшка и фуражка на затылке.

Коля всегда завидовал речникам. С самого детства его манила романтика водной стихии. Судоводители, которых он видел с детства, представлялись ему людьми особого типа: безразличны к трудностям работы, бесстрастны в общении, беспечны на отдыхе. Они, по мнению мальчишки, шли по жизни, как корабли, рассекая проблемы, словно волны на встречном галсе. «Но речники еще что, вот моряки – совсем другое дело, – думал мальчишка. – Там масштабы простора иные и грохот волн о скалы». Николай буквально грезил морем, но это были мечты, а учиться необходимо было в лесотехническом техникуме.

Техникум располагался в старом монастыре, и каждый день после занятий они с парнями бегают по руинам. Рядом текут две речушки – Ковда и Песья Деньга. Последняя – приток Сухоны, и туда Коля ходит наблюдать за работой речников, буксирами и баржами. Время на дворе голодное, карточное, но светлое и очень веселое. Все верят, что скоро настанут хорошие дни, отменят продуктовые карточки, в магазинах в изобилии появятся товары и заживет советский народ сыто и довольно не только в больших городах, но и в таких райцентрах, как Тотьма, потому что советская родина – лучшая в мире.

Коля учится в техникуме запросто, без напряжения. Кое в чем он даже лучше своих сверстников, в том числе «домашних», из вполне благополучных тотемских семей. Лучше и по знаниям, и, главное, в понимании жизненных ситуаций. Он, детдомовский парень, знает, что всего надо добиваться самому. Для этого нужны удача и целеустремленность. Николай в глубине души сознает: техникум – не для него, но прошлогодняя обида за то, что его, Рубцова, выпускника семилетки, не приняли в рижскую мореходку из-за каких-то там неполных месяцев, не отпускает парня до сих пор. Он тогда посчитал это придиркой, обиделся и уехал назад, поступил в техникум в Тотьму; оставил, но не забыл мечту о море. Прошел год, и уже есть полные 15 лет, так необходимые для поступления в училище, но что-то не отпускает его из этого городка. Конечно, это девушка. Коля не знает ее имени и вообще видел всего пару раз в библиотеке, но при каждой встрече его бросает в дрожь от внезапно наступающего волнения.

И в эти минуты в голове его рождаются стихи.

Он помнит их наизусть, некоторые записывает в толстую тетрадь, некоторые поет, подыгрывая себе на гармошке. Сверстникам смешно, глядя на Колю. Они не понимают, как это можно – писать стихи. Может быть, он дурачит всех, выписывает строчки из книг, заучивает и выдает за свои? Наверное, хочет нравиться девушкам, что тут плохого. А если и сам пишет, тоже правильно, частушки многие сочиняют – чем не стихи? Вот только насчет любви дело обстоит не так просто.

Татьяна Агафонова с подругой, 1951–1952 учебный год, г. Тотьма

Черноглазая красавица с двумя ниспадающими на грудь косами нравилась многим. Было в ней что-то необычное: внешность как у шамаханской царицы, манеры или, может быть, взгляд? Она училась в педучилище и жила в общежитии, значит, приезжая, не тотемская. Но в библиотеке, где Коля видел ее, всегда на первом месте стояли книги, и он так и не нашел времени для знакомства – так ему думалось, хотя чувство смущения играло здесь, видимо, не последнюю роль.

Другое дело – танцы. Здесь у Николая все козыри на руках: он и танцор, и гармонист. Девушкам нравятся гармонисты, и хоть репертуар исполнителя невелик, слушатель также невзыскателен. Научился играть частушки «отвори да затвори» – и вот ты уже в почете, а если «барыню» или там «цыганочку» сможешь – все, званый гость на все праздники и любимец девушек. Техникумовские девчонки ревновали будущих учительниц и, бывало, не пускали их в танцевальный зал техникума, но те все равно стремились сюда на танцы: в педучилище парней почти не было.

В один из таких вечеров в канун нового 1952 года Николай увидел свою красавицу на танцах в лесном техникуме. Гордая такая пришла, в хорошем новом платье, и рукава по моде, фонариком. Не у каждой в ту пору были наряды, а у нее были… Сердце снова екнуло. «Эх, была не была!». Николай передал гармонь товарищу и шепнул: «Давай вальс». Заиграла двухрядная. Не успел он подготовиться, как пары уже закружились в танце. Девушки, не дожидаясь нерасторопных кавалеров и ловя каждую минуту музыки, танцевали друг с другом: это пошло еще с войны – мужчин на всех не хватало.

1952 год

Николай Рубцов

Татьяна Агафонова

Здания Спасо-Суморина монастыря, где располагался лесотехнический техникум, г. Тотьма

Красавица тоже вышла в круг с подружкой.

– Знаешь их? – спросил Николай кого-то из техникумовских.

– Да, это Маня Некрасова и подруга ее Агафонова Татьяна – она не местная, из Шуйского.

– Давай разобьем пару, – предложил Николай однокурснику, – только чур я иду с Татьяной.

– Давай, – согласился тот, – только смотри, как бы Переляев про это не узнал и не поддал тебе, девушка-то чай его. Николай Переляев был высокий симпатичный парень, из местных, завсегдатай городских танцев. Но в техникум ему, как и другим тотемским, дороги не было. Отношения у общежитских с местными всегда были плохи, и предостережение имело смысл.

– А чхать мне на это, – зло выплюнул Рубцов, – видали в детдоме и не таких, пошли…

Сейчас это смотрелось бы по меньшей мере странно, как два парня, притворно танцуя, приближались к паре девушек. Когда до них оставалось совсем чуть-чуть, оба, как по команде, хлопнули в ладоши. Это называлось «разбить пару». В таком случае девушки отказать не могли, и уже через секунду Николай кружился с Татьяной. «Маленький какой, как семиклассник», – подумала она тогда. Танцевал Николай хорошо, и девушке было приятно вальсировать с ним. Музыка смолкла неожиданно скоро. «Эх, долго собирались, – подумал Николай, – но ничего, лиха беда – начало, будет еще вальсов». Он побежал курить на улицу, сердце стучало, было жарко, так что расстегнул до конца молнию на куртке. Кто же мог подумать, что это был их первый и единственный вальс.

Так началось это знакомство. В тот же вечер Николай отправился провожать девушку после танцев. Это он так думал, следуя за ней на расстоянии, позади группы техникумовских ухажеров, провожавших студенток до общежития. Татьяна оглядывалась и хихикала. «Какой смешной паренек»! Буквально через несколько дней Рубцов стал появляться в общежитии педтехникума. Он приходит часто, иногда один, но чаще с другом – однокашником Валей Борзениным. Всегда остроумничает, иногда дерзит будущим учительницам. Таня чувствует, что нравится Рубцову. Он всегда заговаривает с ней как бы мимоходом, но спрашивает о чем-то необычном: что она читает сейчас и какое ее мнение об этом. Николай видит, что Татьяна отличается от его простоватых однокурсниц-подружек из лесного техникума. Их встречи – конечно, товарищеские – продолжались всю зиму. Выделяла ли Таня Николая среди парней-сверстников? Впоследствии она признается, что нет. Конечно, она обращала внимание на его опрятный вид, умение вести разговор, несомненную эрудицию, но все эти достоинства перечеркивала одна дурная черта характера паренька. Больше всего девушке не нравились в Николае резкость, нетерпимость к иному мнению и злое какое-то ехидство. Он мог вспылить, высказать свое суждение по поводу и без и неожиданно уйти, оставляя почву для пересудов.

Однажды в их комнату постучали. «Открыто, входите», – закричали девчонки. Вошли двое – Рубцов и Борзенин. Николай протянул Татьяне открытку со стихами. «Мне?» «Тебе». Парни встали, скрестив руки на груди, у самой двери. Подписи под стихами не было, но она как-то сразу поняла, что это написал он, Николай. Начала читать, сначала расстроилась, а потом сильно рассердилась. Стихи были посвящены ей. Лирическая героиня произведения казалась автору не в меру гордой, самовлюбленной, вздорной и высокомерной. Поэт не жалел эпитетов из числа самых обидных для любой серьезной девушки. Таня покраснела и в сердцах разорвала открытку. «Больше слова с ним не скажу». Лицо ее пылало от оскорбления: «Зачем, зачем выставлять ее на посмешище? А если открытку уже кто-то прочел до нее?» Нет, больше с этим Колькой Рубцовым она не знакома. Встала из-за стола и подошла к окну, всем своим видом показывая парням, что разговора дальше не будет.

Напрасно Николай приходил потом в общежитие и искал встреч с Татьяной. «Гордая и самовлюбленная?» – так на, получай! При виде Рубцова она демонстративно поджимает губы, встает и уходит из компании. «Таня, ты куда?» – кричат вслед подруги. «Пойду, есть и другие дела, чего зря языком чесать», – и так искоса на Рубцова взглядом – как он? А он страдал, страдал от своей несдержанности, оттого, что с каждым днем Таня казалась ему все недоступней и потому лишь милее. Он раз за разом приходит к реке Сухоне, смотрит вдаль, на тот правый берег, где в лесах зимует его любимая деревенька Никола. Чего бы вроде: детдом, война, голод, а кажется, лучшие годы были!

Студентки педучилища, второй курс, г. Тотьма, 1952 г., в верхнем ряду третья слева Т. Агафонова

В кругу друзей: Т. Агафонова слева, Николай Переляев (в центре), 1954 г.

Подули весенние ветры, на Сухоне почернел и разбух ледовый покров, вскоре начался ледоход, а сразу же за ним и навигация. Снова кругом речники в тельняшках, баржи, буксиры. «Операция „Юг“, все силы на весенний завоз!», – призывает районная газета. Коля окончательно забросил учебу и уже не ходит на занятия. Назло ей, самовлюбленной гордячке, он уедет и будет ходить по морям и, возможно, даже станет капитаном. Теперь ему уже ничто не помешает, у Николая есть все необходимое, даже паспорт, который он получил еще зимой. С паспортом хоть куда, хоть в Москву. Не всем его дают: вот в деревнях, в колхозах – все без паспорта, и захочешь, да не уедешь. А он уедет, уедет и забудет…

Друг, Валентин Борзенин, тоже разделяет его взгляды и тоже не хочет больше учиться в лесотехническом. Они много говорят с ним о море и решают ехать поступать в Архангельское мореходное училище.

Весеннюю сессию Рубцов так и не сдал, забрал документы из техникума и попрощался с Тотьмой. Валя Борзенин, хоть и не имел задолженности по предметам, забрал документы – видимо, за компанию. Договорились встретиться в Архангельске, но пока их пути-дороги расходятся. Рубцов едет в Череповец. Там живет сестра Галя, от нее он узнал семейные новости: оказалось, что у отца новая жизнь и маленькие дети от молодой жены. И он, Коля, теперь как ломоть отрезанный – вроде и есть родня, а вроде и нет. Сестра предлагала ему остаться на строительстве домны, говорила, что рабочие руки нужны и ему обязательно дадут общежитие. Но куда там, на Шексне Николай снова увидел речников в тельняшках, услышал гудки пароходов, и снова сердце наполнилось мечтой о водной стихии. «Я поеду поступать в мореходку!» – «Куда, снова в Ригу?» – «Нет, ни за что, есть и другие места». Рубцов сел в поезд и через сутки прибыл (видимо, «зайцем») в Архангельск. Экзамены начинались через пару-другую недель, и было еще время подготовиться. Документы у него приняли без проволочек, обещали сразу же зачислить на второй курс, поскольку Николай предъявил справку из тотемского техникума. Обещали, но не приняли… Сам Рубцов позднее вспоминал, что не прошел в училище по конкурсу. Есть и еще одна история о поступлении Николая в «архангельскую мореходку».

Можем ли мы сейчас поверить иной версии? Выглядит она правдоподобно и вполне могла произойти на самом деле. Абитуриентам надо было где-то жить и чем-то питаться. Рубцов денег не имел, и в приемной комиссии решили пристроить детдомовца в помощь завхозу на разные работы. Заработанные деньги шли на оплату еды и жилья. Конечно, все это в те времена стоило копейки и детдомовца вполне могли поставить на бесплатное довольствие, но сам факт заработка имел важное воспитательное значение. Все шло хорошо, пока Николай однажды не показал свой характер, сравнив завхоза, немолодого уже человека, большую часть жизни проработавшего в системе исправительно-трудовых лагерей, с Плюшкиным. Поначалу завхоз добродушно рассмеялся, подумав, что абитуриент говорит о Пушкине. Нашлись добрые люди, подсказали, уточнили насчет личности героя, добавили от себя, что Плюшкин – как «курва лагерная», все, что плохо лежит, тащит. Это была смертельная обида. Завхоз пошел к руководству, и судьба абитуриента Рубцова была решена. Николай надеялся до последнего, даже ходил на общественные работы с поступившими курсантами, но тщетно – в мореходное училище его не взяли. Рухнула еще одна надежда. Боль многократно возрастала от мысли, что Валентин Борзенин, которого он сговорил ехать, без проблем стал курсантом училища. Дороги их разошлись навсегда.

Осенью 1952 года Валя Борзенин по старой памяти напишет письмо Татьяне Агафоновой и предложит свою дружбу. Письмо останется без ответа. Валентин был настойчив и через некоторое послал еще одно, вложив туда важный аргумент – свое фото в морской курсантской форме. Ответа снова не последовало. Он не знал, конечно, что у Татьяны в Архангельске был другой адресат, тот самый Колька Рубцов, с которым они сдавали экзамены в «мореходку». До сих пор никто из биографов поэта не разыскал Валентина Борзенина. Можно только представить, какие важные сведения мог бы он открыть для истории. А может, еще не поздно? Сколько ему может быть сейчас, немного за семьдесят?..

12 сентября 1952 года Рубцов, едва успокоившись после отказа в приеме на учебу, поступает работать на траулер угольщиком – помощником кочегара. Он мог бы торжествовать: вот оно, море, романтика волн и штормов. Но юношеские грезы сразу же разбились о тяжелый, изнурительный труд человека, покоряющего день за днем морскую стихию. Сколько бы ни было за людьми побед, море в одночасье отыгрывало свое и все начиналось заново…

«Я весь в мазуте, весь в тавоте, зато работаю в тралфлоте», – пытался переиначить он на стихотворный манер известный в кругах судоводителей всех мастей каламбур. «А что, заменил скабрезные слова – и вот уже стихотворение получается… или не получается? Ведь это не мое, народное, а что же мое?»

Николай часто задумывался об этом, стихи в тетради все прибывали, он пробовал, но не находил того, что искал. Ему казалось, что все уже было у других, а как найти себя в стихах?.. Надо слушать стук сердца, его ритм, слушать все время, при любых делах: «Я в фуфаечке грязной шел по насыпи мола…» Что в этой фразе такого? Вроде ничего, но нет, она веселая, по ритму живая, так и хочется подпрыгивать, приплясывать – да, именно приплясывать, ведь в душе музыка. Музыка, откуда музыка? Конечно, с пластинки, из радиолы, а вот и рифма: «вдруг откуда-то страстно стала звать радиола». Или лучше: «„тоскливо и страстно“… Надо записать…» Коля читал, что у поэтов это называется «тема», она может прийти в минуту озарения и остаться на долгие годы невостребованной, но потом наступит ее очередь и тогда получатся стихи. Коля хотел писать о море, это было так важно: человек и море, покорение пучины, но что-то не шло. Мысль уносила в сторону от океана к родным берегам, вспоминалось детство: луга, березы, тихие воды речушек, и всегда, как только подумаешь о родном, на ум приходит она, Татьяна. Как она там, в Тотьме? Уже на третьем курсе учится. И все так же неприступна для парней? Николай подумал об этом с явным удовольствием. А что если она его ждет? Кто они там для нее, салаги техникумовские. А он моряк, видал шторма. Коля нарочито повторил про себя «шторма» – так все моряки говорят; грамматически, наверно, неправильно, но краски, интонация… Нет, нельзя править профессиональный лексикон, исчезнут обаяние и колорит действительности…

Он и не запомнил, как написал своей Тане первое письмо. Вышло это само собой, легко, как будто вчера виделись. Писал о море, работе, ни слова о мореходке; немного прихвастнул для солидности, запечатал, отправил. И вот праздник – она ответила! Ничего в этом ответе не было, так, тотемские новости, пересуды да приветы – дорого было не это, дорог был сам ответ, Он, Николай Рубцов, ей все еще интересен. Он хранил это письмо в нагрудном кармане, перечитывал раз за разом понимая, что испытывает при одной только мысли о Тане… Вслед за первым последовало еще письмо. Потом переписка стала частью его жизни, не той, тралфлотовской, а какой-то другой, только ему понятной; той самой, про которую говорят «личная». Он просил фотографию, Татьяна все не слала. Тогда Николай решил сделать первый шаг и отправил свою. «На память Тане. Г. Архангельск. Тралфлот, 29. V. 53. Н. Рубцов». Фотограф, конечно, был плохонький, Коля вышел на снимке какой-то сутулый, но это было не главное – важно, что он в тельняшке и фуражке-форменке. Был и еще один снимок в бушлате. «Его на потом», – решил Николай.

Фото Николая Рубцова, подаренное Тане Агафоновой, 29 мая 1953 г, Архангельск

Фото Т. Агафоновой с подругой, подаренное Николаю Рубцову, 1953 г.

Работа на траулере изматывала его, после вахты Рубцов валился спать, как подрубленный. Робу выдали на три размера больше, экипаж над ним подшучивает постоянно. Шуточки там совсем не те, что в Тотьме, – соленые, морские, да и темы у моряков для разговора все больше про жизнь беспросветную, кабаки да баб. Коля взрослеет месяц от месяца. Он уже не краснеет от вопросов о том, когда впервые был близок с женщиной, отвечает, сплевывая сквозь зубы: «Давно, в детдоме еще…» Он видит порядки на корабле, восхищается капитаном, пьющим на мостике в шторм кофе, недолюбливает своих непосредственных начальников, которые к нему явно придираются и неуважительно зовут килькой и малявкой. «А когда подрасту, кем буду? – задается он вопросом. – Из подручного переведут в кочегары? И все так же весь в мазуте, весь в тавоте, а попросту говоря – замарашка, грязнуля… видела бы она меня таким… нет, нельзя. Надо учиться, хотя бы на механика, механик – это уже фигура, хоть на судне, хоть на производстве. Вот и предложение имеется в Кировский горно-химический техникум: заполярный край, высокая стипендия, общежитие, устройство на комбинат по окончании, наконец. Решено, буду учиться на горного техника. А как же море?» Николай еще долго размышлял об этом и решил, что романтику бурь сподручнее познавать в капитанском кителе, а поскольку такой карьерный рост у него не предвидится, так и бог с ним, с морем…

Заявление Рубцова об увольнении на корабле встретили с удивлением: рановато еще, досыта морской романтики не нахлебался. Но когда узнали, что парень едет учиться, одобрили и отпустили с миром. Сентябрь нового 1953 учебного года Николай Рубцов встретил на Кольском полуострове в качестве учащегося факультета маркшейдеров Кировского горно-химического техникума.

* * *

– Алло, здравствуйте, это Татьяна Ивановна, – она была довольна, что смогла дозвониться с первого раза.

– Скажите, почему дипломная работа о Рубцове не получила «отлично»? Может быть, виновата я, не надо было приезжать?

Научный руководитель внимательно выслушал вопрос.

– Никто ни в чем не виноват, так уж вышло, студент защищает свою работу, и если он делает это на «хорошо», кто ж ему поставит «отлично».

– А может, все-таки дело во мне? – беспокоилась Татьяна Ивановна. – Я же видела, как в комиссии на меня смотрели: с недоверием, как будто я это все придумала, – сказала она и расстроилась: – Сама виновата, конечно сама, а кто велел на склоне лет создавать себе ненужные переживания воспоминаниями о далекой юности? Молчала же об этом почти сорок лет.

– Конечно, Татьяна Ивановна, дело в вас, – раздался в трубке голос научного руководителя, – каждый, кто слышал о Рубцове-поэте, примеряет на себя чувства его лирического героя. Поэта все любят, а вот поэт любил вас, и, судя по всему, сильнее всех остальных своих женщин, поэтому у любого здравомыслящего человека возникает вполне нормальное чувство ревности: а что он в ней нашел?.. И каждый решает его по-своему. Вам тяжелы людские пересуды, ну да теперь уж ничего не сделаешь, ваши отношения с Рубцовым стали всенародно известны, и каждый может по этому поводу высказать свое мнение, хотя, по-моему, некоторые уж лучше бы помолчали…

– Вы знаете, – Татьяна Ивановна напрягла голос, – иногда мне кажется, что я зря все это затеяла, но я не могла отказать одному хорошему человеку.

– Вы о Вячеславе Сергеевиче?

– Да, о нем, он же меня упросил рассказать про Рубцова.

– А вы напишите воспоминания об этом, очень интересное продолжение рубцовской темы получится.

– Но ведь вы знаете, он так ужасно ушел из жизни, я считаю, что где-то непонятым и незаслуженно отодвинутым на второй план.

– Вот об этом тоже напишите.

Они еще долго говорили на разные темы, время от времени возвращаясь в Рубцову.

– Вы знаете, Татьяна Ивановна, продолжение стихотворения «Я умру в крещенские морозы…?»

– Знаю, как же, но не всё, кажется, помню начало.

– И все начало знают, но страшная правда – в последующих строчках:

А весною ужас будет полный,

На погост речные хлынут волны.

Из моей затопленной могилы

Гроб всплывет, забытый и унылый.

Разобьется с треском, и в потемки

Уплывут ужасные обломки.

Сам не знаю, что это такое…

Я не верю вечности покоя.

– Вот покоя-то ему и нет! История жизни Рубцова вытащена на всеобщее обозрение, и эти «ужасные обломки» мы сейчас созерцаем.

– А почему ужасные?

– Потому что правда у всех своя: и у Дербиной, и у писателей-почвенников, и у разночинной братии «рубцеведов» и «рубцелюбов».

– Да, забыла совсем, – Татьяна Ивановна снова заволновалась, – меня же приглашали в Москву на телевидение в передачу про Рубцова, сказали, что будет его дочь, Дербина и писатели.

– Ни в коем случае не надо ехать, – быстро ответил собеседник, – им нужны только шоу и рейтинги, уж если здесь нет понимания, то на телевидении не будет и тем более. Все это затеяно ради сенсации: Дербина будет утверждать, что поэт умер сам, а она ему только пальчиками горло поцарапала, оппоненты будут обличать ее и обзывать волчицей. Ничего не решат, только переругаются и еще больше народ запутают.

– Так я и не поехала, – отвечала Татьяна Ивановна, – сказала, что болею…

В тот вечер она долго перебирала свой альбом, смотрела старые газетные вырезки. Вот оно, искомое фото: она с невысоким худеньким человекам в очках, Вячеславом Сергеевичем Белковым. Он был журналистом, критиком, но главное – биографом Рубцова. Именно он в далеком 1991 году написал ей первое письмо с просьбой рассказать о знакомстве с поэтом. «Никогда бы не подумала, что это тоже будет история». Татьяна Ивановна открыла тетрадь и начала записывать. Оказалось, что память не подвела и как сейчас она помнит все детали их переписки и встреч с Белковым…

Письмо из Вологды было неожиданным и очень расстроило адресата. Неизвестный Татьяне Ивановне журналист Вячеслав Белков спрашивал ее о знакомстве с Рубцовым. «Откуда он узнал? Столько времени прошло, и зачем все это, кому сейчас надо шевелить старое?» Татьяна Ивановна огорчилась не на шутку. У нее семья: муж, дети, мало ли что могут подумать, да и о чем писать? Ей казалось тогда, что все давно забыто и увлечение мальчиком Колей Рубцовым навсегда осталось в ее далекой юности. Кому нужны эти воспоминания? Страна в ужасном положении, людям надо думать о хлебе насущном, а не прошлое ворошить. Много чего тогда перевернула в мыслях, вспомнила одно, другое, а в итоге, когда села писать ответ, получился вежливый отказ. Журналист оказался настойчив, через какое-то время снова пришло письмо – и снова вежливая просьба рассказать хотя бы в общих чертах о самом знакомстве с Рубцовым в Тотьме во время учебы. Татьяна Ивановна мучительно долго думала, о чем написать, так чтобы не обидеть семью и не навлечь на себя ненужные пересуды. Ее краткие заметки о Рубцове были опубликованы в газете в июле того же года.

Белков не оставляет Татьяну Ивановну в покое, он пишет, что воспоминания надо продолжать, что многие стихи поэта могут быть навеяны событиями далекой юности и только она может пролить свет на истоки поэтических образов. Да, она знала об этом, знала еще с 1969 года, когда через 15 лет после расставания случайно встретила в Вологде Рубцова. Тогда еще не было местечка Старый базар, потому что не было нового рынка. Вся площадь, примыкающая к бульвару, была занята торгующими из южных республик и полностью заставлена какими-то лавками, ларями, навесами. Посреди этого восточного базара кощунственно возвышались остовы двух обезглавленных церквей, превращенных в мясные павильоны. Чтобы обеспечить прямой проход, в алтарных частях бывших храмов были прорублены двери. Одним краем базар выходил на улицу Маяковского у здания пединститута, который в тот год она заканчивала, другим – упирался в старый бульвар, березовую аллею, протянувшуюся от памятника Ленину до здания педучилища. Именно там, в полусотне метров от памятника, как раз напротив входа на рынок, и увидела Татьяна Решетова в июле 1969 года Николая Рубцова. Об этой встрече она спустя годы будет рассказывать неоднократно, но тогда, в 1991 году, она решила, что хватит воспоминаний, и сказала Белкову нет. Их переписка оборвалась.

Татьяна Ивановна снова разволновалась. Каждый раз, вспоминая последний разговор с поэтом, она невольно думала, почему же он оказался так жесток к ней в стихотворении, востребованном вскоре после их встречи и опубликованном в популярной тогда молодежной газете «Вологодский комсомолец».

Это было как раз накануне первого сентября 1969 года: она, как обычно, открыла «молодежку» и обнаружила в ней подборку стихов Рубцова. Прочла, расстроилась. Стихи вроде бы как и без имени, но она точно знает – это про нее. «Письмо», «Ответ на письмо». Поэт вспоминал события после августа 1954 года, когда она уехала по распределению в Азербайджан:

Дорогая! Любимая! Где ты теперь?

Что с тобой? Почему ты не пишешь?

Телеграммы не шлешь…

Оттого лишь – поверь

Провода приуныли над крышей.

Оттого лишь – поверь – не бывало и дня

Без тоски, не бывало и ночи!

Неужели – откликнись – забыла меня?

Я люблю, я люблю тебя очень…

Стихотворение датировано 1956 годом. Наверное, написано, когда она, Татьяна, еще работала в закавказской республике. А вот рядом еще одно, в продолжение:

Что я тебе отвечу на обман?

Что наши встречи давние у стога?

Когда сбежала ты в Азербайджан,

Не говорил я: «Скатертью дорога».

Да, я любил. Ну что же? Ну и пусть.

Пора в покое прошлое оставить.

Давно уже я чувствую не грусть

и не желанье что-нибудь поправить.

«Какой обман – он что, что-нибудь знает?» – Татьяна заметно нервничала. Ей не хотелось, чтобы некоторые факты из ее жизни того периода стали известны широкому кругу, тем более Рубцову. Концовка стихотворения показалась ей особенно обидной:

Слова любви не станем повторять

И назначать свидания не станем.

Но если все же встретимся опять,

То сообща кого-нибудь обманем…

«Кого обманем?» Впрочем, кого предлагал обмануть Рубцов молодой замужней учительнице, было понятно. Их разговор тогда у рынка она помнила в мельчайших подробностях. Татьяна опаздывала на консультацию перед выпускными экзаменами и торопилась во второй корпус педагогического института, что на улице Мальцева Бежала бегом (а разве можно бежать шагом?) и вдруг увидела Рубцова. Он шел в компании какой-то неряшливо одетой женщины в зеленом пальто. Бросилось в глаза, что шли они не вместе, он был на полшага от нее, но это не мешало им о чем-то разговаривать. Татьяна вспомнила, что хотела было пробежать мимо, но, узнав Рубцова, оглянулась и невольно окликнула: «Коля!» Он обернулся, на мгновение застыл, словно оцепеневший, «сделался какой-то нездоровый,» – вспомнила свои ощущения Татьяна Ивановна. В тот момент она разглядела его очень хорошо. Плешина, черный мятый костюмчик, нервная дрожь в коленях: «… По внешности понятно, что живется ему нелегко», – сделала вывод Татьяна, и учительнице-аккуратистке сразу же вспомнились ровные проборы и стрелки на брюках другого Коли Рубцова из середины пятидесятых. Да, время меняет. Николай был растерян, она вспомнила, как он попросил хотя бы три-четыре минутки поговорить. «Я опаздываю на консультацию», – возразила Татьяна. «Ну пожалуйста», – почти умоляюще сказал он…

То, что вместилось в эти короткие минуты, она запомнит навсегда. Николай говорил, что пишет стихи, что большинство стихов – о их юности и почти все они – о любви… что много в этих стихах о ней, не прямо, но там, где образ Родины, березки и девушки, – о ней.

«Как мне понять, что именно эти стихи о нас?» – полюбопытствовала Татьяна. «Да ты их узнаешь», – ответил поэт. На прощание он прочел несколько строк… и еще сказал, что недавно ему дали квартиру на улице Яшина, приглашал в гости, сообщил, как позвонить, чтобы знать, что пришли не чужие. Вот и все, они пожелали друг другу успехов и, сказав «до свидания», разошлись по своим делам. Татьяна побежала по бульвару в сторону института, оглянулась на Рубцова, он прощально махнул рукой… Такая история.

Какие-то люди потом в биографиях поэта будут сомневаться в ее случайности и вообще сомневаться, была ли она, эта встреча. А зачем ей сочинять? Что было, то было, ведь случались и еще мимолетные появления Рубцова в ее жизни, но она об этом никогда не писала, считала, что ни к чему. Вот, например: за пару лет до их разговора у базара они с подругой в ожидании парохода до Шуйского зашли перекусить в ресторан «Поплавок» (так звали дебаркадер на реке Вологде, переоборудованный под точку общепита, он и сейчас стоит на том месте, рядом с памятником Рубцову на пристани). Народу не было, они сели за столик, и вдруг в углу зала она увидела Николая. Он был пьян, на столе была бутылка, какая-то дешевая закуска, но взгляд… поразил взгляд, тяжелый и угрюмый. Рубцов увидел ее и стал с силой двигать стаканом по столу. Татьяна испугалась, что Рубцов начнет шуметь, шепнула подруге, и девушки, так и не сделав заказ, убежали обратно на пристань.

Или еще, уже не помнит в котором году, где-то после 1963-го, ехала в Вологду на пароходе. Села на пристани в Шуйском, вдруг видит – у трапа стоит Рубцов. Сухо поздоровалась – а как же, были причины. Народу полно, села с вещами у машинного отделения. Рубцов несколько раз проходил мимо, но заговорить не решился. Уже потом она поймет, что он ехал из Никольского, наверное, на учебу в Москву. Была и еще у них одна встреча, но о ней никто не узнает, зачем ворошить прошлое.

В тот день их случайного свидания Рубцов был трезв. Татьяне показалось, что как-то даже не уверен в себе, застенчив, что ли… Она была убеждена, что расстались они тогда у рынка по-доброму. Уже дома в Шуйском нашла в библиотеке сборники поэта и прочитала все его стихи. Татьяна была потрясена: то в одном, то в другом произведении она находит сюжеты из их юности. О них она бы никому никогда не рассказала, такой уж характер! И вдруг эти стихи – «Ответ на письмо», злые, обидные, пошлые в своих непристойных намеках. В газете стоит дата – 1958 год. Значит, стихи написаны давно, но не публиковались, и вот теперь поэт решил придать их огласке, жестоко отомстив ей… Правда, это известно только им одним, так пусть это будет ее тайной. Никогда больше Татьяна не вспоминала Рубцова, до самого трагического известия о гибели поэта. Молчала много лет и потом, молчала бы и дольше, если бы не Вячеслав Белков.

Судьба снова свела Т. И. Решетову с журналистом через подругу Марию Бугримову. Та сообщила Татьяне Ивановне, что журналист ждет ее к себе в гости в Вологду на открытие домашнего музея, посвященного Рубцову. И вот она на квартире у Белкова, в районе, где раньше жил плавсостав речного флота. Микрорайон так и назвали: «посёлок водников». Правда, местные почему-то чаще именовали его «затоном», что тоже по-речному, в тему. Здесь, в Затоне, на улице народного бунтаря Степана Разина и проживал Вячеслав Сергеевич. Музей Рубцова располагался у него в квартире, прямо в писательском кабинете. Татьяна Ивановна увидела множество материалов о поэте, сборники его стихов и две женских фотографии – Людмилы Дербиной и свою… «Как начало и конец», – подумала невольно.

Т. Решетова и В. Белков; с. Шуйское, районная библиотека, 2003 г., конверт, в котором В. Белков прислал письмо Т. Решетовой

«А вы были красивы…», – сделал комплимент Белков. «Каждая женщина в 18 лет по-своему привлекательна, – нашлась, чтобы не смутиться, Татьяна Ивановна. – Вот Дербина в молодости, тоже красива». Белков промолчал. «Да, Вячеслав Сергеевич, хочу перед вами извиниться за тон моего письма,» – продолжила она. «Какого письма? Не помню», – дипломатично уклонился от ответа журналист.

С этого времени и завязалось их сотрудничество. Татьяна Ивановна по просьбе Вячеслава Белкова вспоминала все новые и новые подробности их с Рубцовым встреч. Критик показывал ей стихи поэта, которые, по его мнению, были написаны под впечатлением их отношений. Стихов становилось все больше и больше. «Сейчас я думаю, что двадцать одно точно о нашей юности, а некоторые еще под вопросом,» – подвела мысленно итог Татьяна Ивановна. Вечер-другой просидела над тетрадкой, и воспоминания о Вячеславе Белкове были готовы. В журнале, с которым сотрудничала Т. И. Решетова, уже ждали этот материал. Надо опять ехать в Вологду, там обязательно будет встреча и с научным руководителем, он теперь для нее вместо Славы Белкова, все расспрашивает, что-то уточняет, говорит, что тему про поэта и его музу будет продолжать и непременно закончит книгой.

Татьяне Ивановне лестно: книга, и она в ней – главная героиня. Страшно, страшно довериться человеку, ведь они с Белковым такие разные. Вячеслав Сергеевич был очень мягкий, всегда только просил вспомнить, а этот требует и вопросы, бывает, задает не из приятных. И вот уже под его давлением кое-что всплыло новенькое. Вячеславу Сергеевичу она об этом не говорила, но, если надо для книги, она будет еще и еще погружаться в паутину былых событий. Иногда достаточно одного его наводящего вопроса – и давно забытое встает в памяти, и кажется, помнишь, как будто вчера это было. Или говорит, что думает, как дело было, и вдруг откуда ни возьмись – детали из прошлого: «нет, не так, а вот как…» Говорили часами; иногда он считал, что какое-то событие в изложении Татьяны Ивановны неточно, она злилась, он доказывал свою правоту, так как это умеют только историки и следователи. Приходилось соглашаться…

* * *

Кировск – маленький городок Мурманской области в самом центре Кольского полуострова. Рядом красивое озеро, вокруг горы со сказочным названием Хибины. Эти горы – настоящая сокровищница для народного хозяйства Страны Советов. Каких только полезных ископаемых тут нет! Но главным богатством этих недр является апатит. Это сырье, необходимое для фосфатных удобрений. Кировск молод, первые жители прибыли сюда в 1929 году. После смерти товарища Кирова этот населенный пункт, прежде именовавшийся Хибиногорском, получил свое современное название. С начала тридцатых годов здесь неуклонно, год от года растет производство, но рабочих рук остро не хватает.

При товарище Сталине многие работы делали спецпереселенцы и заключенные, теперь, после амнистии и пересмотра дел, многие из Кировска уехали. Вся надежда была на молодежь. Вот и рассылает по всей стране горно-химический техникум предложения для молодых людей приезжать в Кировск учиться на специалистов по добыче апатитов. Техникум стоит прямо у горы, здесь и разработки, и производство. Рубцов узнал все это в первые дни своего появления в городе. «Ну что ж, учиться так учиться! Ему не привыкать». Николай оказался старше своих товарищей по курсу и к тому же имел флотский стаж. Это возвышало Рубцова в глазах учащихся. Многое из того, что проходили по предметам, он учил еще в Тотьме, в лесотехническом, и поэтому считал, что может расслабиться. Ему позволительно было сидеть на последней парте и отпускать ехидные замечания, в том числе и в сторону преподающих. Однокашники смеялись, Николай гордился собой. В спортзале он играючи поднимал двухпудовую гирю. Сказывался опыт вахтенных авралов. В общении был весел, говорил всегда с юморком. Вот только юмор этот был понятен не каждому, кое-кто обижался.

Здесь, в Кировске, судьба сводит его с Николаем Шантаренковым. Они живут в одной комнате в общежитии и постепенно становятся друзьями. Общежитие – сильно сказано: барак с печным отоплением и дыроватыми полами. Здесь всегда холодно и сыро, того и гляди подцепишь простуду. Но Николаю это не помеха, ведь в общежитии он нечастый гость, впрочем, как и на занятиях. Факультет «горных штурманов» требовал от учащихся заниматься математикой и химией, но познавать маркшейдерскую науку Николаю не очень хотелось, гораздо более его привлекали литература и история. Николай Шантаренков потом вспоминал, как Рубцов читал книги по философии, увлекался биографиями великих людей. Много он брал и от случайных знакомых, которых, бывало, приводил на огонек в общежитие-барак. Откуда эти люди, что за прошлое у них и почему они знают то, о чем в книгах не написано, Николай не знал. Некоторые гости Рубцова имели лагерный стаж и говорили такие вещи, что страшно было слушать. От них Николай узнал о Есенине. Он переписывает стихи запрещенного поэта, выучивает их наизусть. Как же близки ему эти стихи! Коля просто «болеет» Есениным. Ему кажется, что поэт только тогда настоящий, если, как Сергей, бражничает, скандалит и будоражит мир своими стихами, написанными в перерывах между гульбой. И уйти поэт должен обязательно молодым, в зените славы, загадочно и трагично, как Есенин. Этот образ поэта-гуляки из рассказов случайных знакомых, кое-кто из которых утверждал, что знал Есенина лично и поэтому все, что говорит, есть истинная правда, прочно засядет в сердце Рубцова. По существу, он станет его идеалом во всех смыслах…

Коля любил побалагурить. Бывало, придет к девчонкам в жарко натопленную комнату и сидит, греется. А чтобы не скучно было, сказки им рассказывает и страшные истории. Девочкам уже спать пора, а он все не уходит, вот и зевают они, слушая Колины рассказы, а он потом обижается, что им неинтересно. Но, скорее всего, неинтересно было самому Рубцову, уже взрослому совершеннолетнему парню, среди этих подростков, почти еще детей. Поэтому он часто по нескольку дней не появляется в техникуме и общежитии. Где он, по каким притонам и с кем гуляет, неизвестно. Зато – как Есенин. А почему нет, ведь Николай тоже пишет стихи, а значит, поэт. Поэтам все позволено, они не такие, как прочие люди, они мыслят и чувствуют по-другому. Вот и его, Рубцова, давно бы выгнали за прогулы, но в наличии только выговоры да поучения, потому что всегда найдется тот, кто понимает и заступится. Коля прекрасно сознает, что он до сих пор имеет возможность оставаться здесь только благодаря ей, учительнице литературы Маргарите Ивановне. Она защищает прогульщика Рубцова на педсоветах, восхищается его сочинениями о родном крае, говорит, что он очень способный: рисует, пишет стихи в стенгазету; только вот характер… но это по молодости, повзрослеет – будет более мудрым и снисходительным к людям. В один из дней Николай Шантаренков стал свидетелем следующей сцены:

«Колька, пляши, тебе письмо! – девушка-одногруппница весело подпрыгивает, держа в вытянутой руке конверт. – От девушки».

«Отдай!», – Николай немедленно вскипает, вырывает письмо и, отвернувшись, начинает читать. «Подумаешь», – обижается девушка-письмоноска.

Письмо прочитано, и у Коли отличное настроение. Он бежит к ребятам, начинает что-то рассказывать. Быстро собирается целая группа слушателей, Рубцов всегда в центре внимания. Коля Шантаренков тоже здесь, сидит рядом, на правах друга, и студентка, что письмо принесла, тоже поблизости. Ей до жути любопытно, что за девушка пишет Рубцову!

– Коля, а о чем письмецо?

– Какое тебе дело?

– Интересно…

– Интересно книжки читать, а не чужие письма…

– И карточка ее имеется?

– Есть.

– А покажи?

Эта просьба лестна для любого парня, ведь фото девушки – это не только память, но и определенный знак, статус что ли, в юношеской компании… Коля полез в карман и достал только что прочитанное письмо. «Вот», – показал фотокарточку. Шантаренков вытянул шею. На фотопортрете были две девушки. Та, что справа, – небольшого ростика, беленькая такая, блеклая. Вряд ли она заинтересовала Колю. А вот другая… ростом повыше, с темными, опущенными на грудь косами; яркое, выразительное лицо, черные, чуть раскосые глаза и выразительные брови. Такая многим бы понравилась.

– Которая? Чернявая? А почему она в тюбетейке, узбечка что ли?

– Нет, она из Тотьмы, а тюбетейка – из самодеятельности, – видимо, объяснение этому содержалось в письме.

Учащиеся техникума разглядывали фотографию, сдержанно одобряли.

– Она – мой идеал, – сказал Николай, – а я… – ее!

Фото вернулось в конверт, а он, в свою очередь, – в нагрудный карман, поближе к сердцу.

– Скоро я к ней поеду, только бы стипендии за летние месяцы дождаться.

В конце июня 1954 года Николай Рубцов, получив в канцелярии деньги за каникулярные месяцы, отбыл из Кировска. «Смотрите не опаздывайте к началу учебного года, – напутствовал студентов директор. – Тем, кто не приедет к сроку, задепонируем стипендию за сентябрь».

– Не шутит, – подумал Николай, слово-то какое страшное, «задепонируем», лучше бы уж прямо сказал, что задержит деньги. А как без них жить? Надо возвращаться сюда вовремя…

* * *

В Тотьме 1 июля 1954 года царило веселье. Студенческая молодежь отмечала конец учебного года. Для некоторых учащихся он был выпускным. Студентка четвертого курса Тотемского педагогического училища Татьяна Агафонова успешно сдала экзамены и только что получила диплом учительницы начальных классов. Выпускной бал в педучилище всегда был главным событием для города в эти дни. Молодые учительницы составляли передовой отряд тотемской интеллигенции, были хорошо образованы, политически грамотны. Некоторых из них манила неизвестность в виде распределения по всему Советскому Союзу.

Выпускницы педагогического училища, 1954 г., Тотьма Т. Агафонова – вторая справа в нижнем ряду

Партия считала необходимым перемешивать население страны, и молодых специалистов направляли в самые разные уголки, вплоть до Приморья и закавказских республик. Специалистов оттуда, наоборот, распределяли в европейскую Россию. Считалось, что это важно для укрепления дружбы народов. Те выпускницы, кто далеко не уезжал, готовились стать сельскими учительницами и хорошими женами. Будущие учительницы были отличной партией для местных и приезжих парней. По стечению этих обстоятельств выпускной бал становился своего рода смотринами. Здесь часто происходили объяснения в любви и решались вопросы будущего замужества.

На этих импровизированных смотринах Татьяна Агафонова была одним из главных действующих лиц. Светлое шелковое платье с цветами, ленты в косах, новые бежевые туфельки. Кто бы знал, каких трудов стоило все это раздобыть! Спасибо маме и родственнице-тетке. У других таких нарядов не было и в помине. Да что там обновки, сама Татьяна была лучше любого наряда: стройная, кареглазая, чернобровая. Ребята бегают за ней табунами, и, конечно, некоторым она позволяет себя проводить. Вот Коля Переляев – вздыхает по Тане уж который год. Красавец парень, высокий и на гармони играет. Любит ее, но безответно. Равнодушна Татьяна к тотемским ребятам, хотя внимание их ей, безусловно, нравится.

Вечер в самом разгаре, самодеятельность сменяется звуками радиолы и напевами пластинок на 76 оборотов – тогда это казалось чудом техники. На хрипы и заикания заезженных дисков никто внимания не обращал: где было взять новые? Крутили то, что есть.

– Таня, тебя спрашивают на улице, – крикнула в паузу между песнями дежурная.

Кто же это? В такой вечер это мог быть кто угодно, и почему на улице? Ах, его же не пускают в зал, значит, не местный. Татьяна заинтригована. Она бежит к выходу и удивленно замирает. «Коля, ты… откуда»?

На улице, в сумерках наступающей ночи, стоит с букетом цветов Рубцов. Ей показалось, что он такой маленький, несчастный, жалкий даже…

– Это тебе, я приехал поздравить тебя с окончанием и сегодня уезжаю ночным пароходом. Есть пара часов, пойдем к реке?

Потом она будет убеждать себя, что просто пожалела его, согласившись на эту прогулку. Но тогда, в ту минуту, было очень приятно, что к ней приехали за много сотен километров. Она осознавала всей душой, что привело Николая в Тотьму чувство большое и светлое, проверенное двумя годами переписки. Значит, слова о любви – для Рубцова не просто буквы в конверте. Значит, он способен на поступок! Какой отчаянный парень! Конечно, в тот момент отказать она ему не могла.

– Ну что ж, пошли, хотя танцев, конечно, жаль.

– О чем ты, смотри, какой вечер!

Они вышли вместе, сначала просто рядом, потом за руку. Река Сухона могучим своим руслом поблескивала в отсветах зари, горели огни бакенов, буксиры натужно тащили вверх по течению плоты круглого леса.

– В Сокол везут, а может, в Вологду, – задумчиво произнес Николай.

– Расскажи, как там жизнь в этом Кировске, – поинтересовалась Татьяна, – наверно, на Севере все по-другому?

– Ночи не такие, там сейчас ночи вообще нет. Так, легкие сумерки перед рассветом. Но меня те места не трогают. Красиво, но не мое – мое все тут. Я, понимаешь, здесь каждую травинку чувствую, самой кожей, до печенки… и люблю все это…

– Странный ты, с девушкой идешь, а думаешь про травинки.

– А я, может, это про тебя думаю. Вот смотри, береза у церкви, старая, кривая, вся в коростах. А я смотрю на нее и представляю ее молодой, стройной и красивой, как ты.

– Скажешь тоже…

– Да, да, девушка – она, как березка, а потом жизнь ломает, и тоже, как дерево, кривится и чернеет.

– Да ну тебя…

Рубцов берет Таню за талию, она деланно вырывается, он не уступает. Поцелуй, невинный такой, в щечку, и она уже больше не упорствует.

– Вот, смотри, как хорошо – вечер, город зеленый, и мы с тобой… одни…

В темноте мелькнул луч карманного фонаря. Навезли таких немало с войны – трофеи; вот только батарейки на вес золота, не достать. Снова луч, и целит прямо в парочку… Кто еще?

– Видишь, не одни мы, – шепнула Татьяна, – пойдем скорее.

Они пошли от берега в город, гуляли взад и вперед по улице Володарского, спасались от коварного недруга, высветившего их тайну.

– Люблю, люблю тебя больше жизни, – наклонясь к ней, шептал Николай, – каждый твой волосок люблю… Плачешь? Зачем ты плачешь, я не хочу видеть твоих слез…

– А ты и не видишь их, туман спустился и огни почти все погасли.

– Нет, я и во мгле все вижу. Молчи, подожди, я сейчас…

Николай привлек к себе девушку и стал поспешно, как будто чего-то страшась, целовать ее в глаза, собирая губами солоноватые капельки.

– Разве можно так?

– Когда любишь, все можно, а я люблю, понимаешь ты?

Снова скользнул по веткам деревьев луч фонаря, совсем рядом, как будто кто-то невидимый подглядывал за ними. Показалось, что пахнет табачным дымом, вроде бы сверкнул огонек цигарки, но его поспешно укрыли от глаз испуганной парочки.

– Кто это?

– Скоро, через неделю, будет купальская ночь, может, где-то здесь зацветет папоротник и откроется клад, а сейчас это ведьма караулит его в ночи, пьянит себя дымом чинарика…

– Пойдем от греха к пристани, скоро уже пароход. Коля, скажи, откуда ты так все чувствуешь? И небо, и реку, и природу?

– Я не знаю, чувствую – и все тут… Когда-нибудь я напишу об этом хорошие стихи…

– А сейчас сможешь?

– Нет, не теперь, для этого надо многое пережить, но когда-нибудь напишу.

Они еще какое-то время гуляли по берегу Сухоны у самой воды. А вверху над обрывом, между берез и тополей, бесновался луч фонарика, отчаянно мигал кому-то, сигнализировал, как будто просил о спасении…

Пароход на Вологду отправлялся в половине первого ночи. Пора было прощаться. Николай ступил на трап, Татьяна осталась на берегу. На секунду он задумался, пассажиры с баулами, следовавшие за ним, начали ворчать.

Вахтенный матрос, заметив толчею у трапа, скомандовал:

– Проходите! Скорее проходите, граждане. Пароход сейчас отправляется.

Рубцов встрепенулся, перепрыгнул на борт, пробежал вдоль палубы, чтобы быть поближе к Татьяне, и прокричал:

– Слушай! Я уезжаю, мучит тайна…

– А дальше, – крикнула она.

– Сочиню потом, – отозвался Николай.

Пароход загудел, зашлепал плицами, водные буруны, вырываясь из-под бортов, потащили посудину к Вологде. Они попрощались. Татьяна думала, что навсегда, ведь впереди у нее были сборы и дальняя дорога по распределению в Азербайджан. Но оказалось, всего-то на месяц.

* * *

Татьяна Ивановна незаметно для себя стала исследователем творчества Николая Рубцова. Это случилось еще в начале девяностых, после знакомства с Белковым. Стараясь помочь Вячеславу Сергеевичу, она читала и перечитывала рубцовские стихи. Руководствовалась фразой поэта, произнесенной на их случайном свидании в 1969 году у рынка, о том, что все стихи, где есть образ Родины, березки, юной девушки, мотив расставания – все об их далекой юности, а следовательно, о ней, Татьяне Ивановне. Белков часто спрашивал ее о том или другом стихотворении, она начинала вспоминать, и вдруг, казалось бы, давно забытые события вставали в памяти, как будто они были вчера. Конечно, все она Белкову сказать не могла, мешало чувство опасения за свою семью, боялась толков и пересудов, они и так сопровождали ее всю жизнь. Она понимала, что все о ее отношениях с Рубцовым будет рано или поздно опубликовано, и страшилась этого, считая за личное свою женскую тайну. Критик, может, о чем-то и догадывался, но, будучи человеком деликатным, спросить не решался.

Анализ стихов поэта красноречиво показывал, что образ юношеской любви занимает весомое место в его творчестве. Рубцов возвращается к теме юности постоянно, и появляются удивительные по чистоте и искренности строки, золотой фонд его творческого наследия. Татьяне Ивановне было приятно сознавать, что эти великие стихи – о ней, что именно благодаря их отношениям с Рубцовым литература теперь имеет подлинные поэтические шедевры. Значит, действительно она и есть главная муза поэта, ну или покрайней мере была ею в определенные промежутки его жизни.

Однако так думали далеко не все. Чем дальше уходила в прошлое история жизни Николая Рубцова, чем меньше оставалось людей, которые знали его лично или помнили по случайным встречам, тем более громко слышались голоса разного рода «рубцеведов» и «рубцелюбов», трактующих по-своему факты из жизни поэта. С некоторыми из них Татьяна Ивановна знакома. Ей, деревенской учительнице, пенсионерке, конечно, было лестно, когда специально из самой Москвы к ней приезжают исследователи творчества поэта, расспрашивают ее о знакомстве с ним, просят в подарок для музея какие-то вещи. Она, по старой деревенской традиции, гостям отказать не может, а потом расстраивается, что отдала дорогие ей фотографии или памятные вещицы. Где-то они теперь, в чьих холодных руках? Но особенно печалит Татьяну Ивановну то, что потом из-под пера ее гостей появляются сочинения, где небрежно пересказаны некоторые факты ее с Рубцовым знакомства; что идут один за другим кривотолки, которые остановить она не может.

Поначалу ей даже было интересно посмотреть на все это общество любителей рубцовской поэзии. Она искренне хотела участвовать в пропаганде творческого наследия поэта, но очень скоро поняла, что на этом пиру она – гость нежеланный. Белков трагически ушел из жизни, другие авторы книг и статей о поэте совсем не разделяют того факта, что огромный пласт рубцовской лирической поэзии связан с ней. Это спорно, говорят. В жизни поэта были и еще женщины, которым он посвящал стихи. Вот есть произведение «Повесть о первой любви», посвященное не Агафоновой, а, скорее всего, Тае Смирновой; есть стихотворение, озаглавленное «Т. С.» – значит, опять ей. Следовательно, поэт сам утверждает, что Т. Смирнова была его первой любовью. Значит, Агафонова вообще самозванка! Как же так, ведь роман с Таей случился у поэта в 1955 году, уже после того, как произошли все события в Тотьме, деревне Космово Междуреченского района и на вокзале в Москве. Впрочем, есть «специалисты», которые в эти факты совсем не верят. Один «рубцевед» вообще заявил, что она предприняла попытку приватизировать рубцовскую лирику. По существу, ее обвиняют во лжи! Немногим лучше и те, кто признает само знакомство (куда от фактов денешься), но стихи-то, по их мнению, о другой. И снова Татьяна Ивановна предстает не в лучшем свете. Они кивают в сторону дочери Рубцова, называют сожительницу поэта Гету законной женой и угодливо отдают ей образ лирической музы. Есть и другие «подружки», кто претендует на толику поэтического наследия. Разве это правда? Ведь Белков говорил совсем другое, а его в непонимании упрекнуть нельзя. Но теперь она осталась одна.

Татьяна Ивановна хотела уже бросить это занятие – доказывать недоказуемое – и спокойно заниматься своим деревенским хозяйством, как вдруг появился этот научный руководитель диплома студентки Кати. Он, кажется, разделяет ее мнение и, несмотря на неудачу своей дипломницы, хочет помочь вернуть истину… Как рассказать ему всю правду, можно ли довериться? Эти вопросы день за днем мучили ее…

Наконец она решилась. Разговор будет долгим, Татьяна Ивановна боялась, что подробности ее жизни, очень личные, будут неправильно поняты. Ведь до этого она никому не говорила о кое-каких деталях своей биографии, более того, в ее воспоминаниях некоторые события тех лет, связанные с Рубцовым, как бы это помягче сказать, изложены несколько схематично. «А что, у других не так»? Ей вспомнились страницы мемуаров о Рубцове, где авторы в полном сознании того, что делают, красиво и образно лгали о событиях того времени. Нет, тиражировать полуправду больше она не будет, рано или поздно истина откроется, и вот тогда всем выдумщикам будет стыдно, а ей не будет, потому что теперь она станет говорить все как было, даже если воспоминания эти для нее болезненны.

Вот и очередная встреча. Татьяна Ивановна расположилась за круглым столом, достала из сумки бумаги и начала рассказывать…

* * *

Конец июля 1954 года был, как и положено, с жаркими солнечными днями и послеполуденными грозами. В деревнях управляют сенокос, точнее, два сенокоса: один в колхозе за трудодни, другой для себя – по неудобьям. А где иначе накосишь на собственную корову? Труд этот тяжелейший и почти круглосуточный: чуть свет – косить, потом ворошить, загребать, копнить и метать в стога. Важно еще успеть до дождя, чтобы сено не почернело…

В семье Агафоновых четверо детей. Три сестры – Татьяна, Ольга, Нина – и брат Андрей. Отец Иван Андреевич погиб на фронте в 1942 году, и детей пришлось поднимать одной матери, Анне Алексеевне. Выручало свое хозяйство: огород и корова, на которую все лето надо было заготавливать корма. Жили Агафоновы небогато, но в деревне были на особом счету. Местные хорошо знали, что в колхоз Анну загнали в войну насильно, под угрозой конфискации оседлости, т. е. огорода. Ведь до этого она была в деревне на хороших должностях: работала в разное время заведующей магазином и районной столовой. В полуголодные предвоенные годы это были очень престижные должности. В доме Агафоновых всегда сытно и обиходно. В сундуках лежат отрезы материи – несбыточная мечта многих деревенских модниц. Должности позволяли Анне Алексеевне все это иметь. Были и еще обстоятельства, повлиявшие на зажиточность семьи. До революции 1917 года Агафоновы были хорошо известны в округе сначала как приказчики вологодского купца, а потом и как хозяева своего дела. Было их несколько братьев. В двадцатые годы, когда вышло для деревни послабление от власти, мужчины семейства занялись кооперацией. Это тоже давало возможность неплохо жить. В тридцать первом году, когда народ стали сгонять в колхозы, дед Андрей Иванович Агафонов добровольно отдал все средства производства и скот на обобществление, чем спас семью от раскулачивания. Из-за этого мудрого решения в доме осталась обстановка, а в сундуках – накопленные припасы. Можно было жить дальше. Благодаря этим припасам и смогла поднять Анна Алексеевна в войну четверых детей.

Татьяна Ивановна вспомнила, как мать все время перешивала одежду от одной дочери к другой, и не просто перешивала – делала каждый раз новый фасон, отчего девочки Агафоновы среди деревенских слыли модницами. Мать научилась шитью еще в молодости, в двадцатых, когда жила в Ленинграде в богатой семье. Это была старая традиция – брать в дом аккуратных деревенских девушек для помощи по хозяйству. Старое слово «горничная» уже не говорили. Тем более не говорили «прислуга» – не по-советски это, в ходу было слово «домработница». Там, в Ленинграде, и увидел высокую большеглазую землячку Аннушку сын Андрея Агафонова Иван. Завязались отношения. Через некоторое время он привез молодую жену в родное Междуречье. Видимо, в Ленинграде молодая семья не захотела мыкаться по коммуналкам. Здесь, в деревне Космово, что рядом от райцентра Шуйское, Иван Андреевич привел молодую жену в отцовский дом, стал поднимать хозяйство. Один за другим появлялись дети… Грянула война. Отца шестилетней Татьяны призвали на фронт. Анна осталась одна с четырьмя, мал мала меньше, детьми.

Анна Алексеевна Агафонова

Иван Андреевич Агафонов

Большая семья Агафоновых, июнь 1941 г., перед самой войной, Таня Агафонова в белой пелерине; нижний ряд, первая справа.

Иван Агафонов как предчувствовал что-то – уезжая, сказал: «Если со мной что, Татьяне оставляю зеркало (огромная ценность в ту пору), Нине – горку (посудный шкаф типа серванта), Оле швейную машинку „Зингер“, а сыну Андрею – велосипед». Этот велосипед был гордостью отца, единственное на всю округу такого рода средство передвижения. Он привез его из Ленинграда и очень дорожил приобретением. Велосипед хранился в крыльце, и брат Татьяны, когда подрос, на нем катался. Училась кататься и Татьяна, когда приезжала из Тотьмы с учебы на каникулы. За деревней был угор, с него и пыталась она съезжать, осваивая двухколесный транспорт. Очень боялась. Брат и соседские парни держали велосипед, чтобы Таня не упала, бежали следом. В какой-то момент отпустили ее, и велосипед, освободившись от опеки, прибавил скорости. Татьяна испугалась, дернула рулем и свалилась со всего маха в канаву. С тех пор к велосипеду не подходила. Впрочем, Анна Алексеевна не особенно и разрешала: она велосипед берегла и понапрасну молотить его по междуреченским хлябям не хотела. Поэтому и спустя 20 лет после приобретения аппарат был как новенький. Думала ли она, что это двухколесное средство предвижения станет образом сначала стихотворения, а потом и на всю Россию известной песни?..

В голодном послевоенном 1946 году семья Анны Алексеевны попала в ужасное положение. Летом медведь задрал на выпасе корову-кормилицу. Поскотина раньше была в лесу, и случалось, хищные звери нападали на скотину. Татьяна Ивановна вспомнила, как убивалась мать, обнаружив Пеструху в овраге с отгрызенной головой. Медведь полакомился мозгом и языком, а потом бросил тушу. Анна думала тогда, что все, не выжить, но в колхозе сжалились, продали телку. Так и мыкались Агафоновы до 1950 года, пока повзрослевшая Татьяна не поехала учиться в Тотьму в педучилище. И вот, спустя четыре года, она уже специалист, учительница и может помочь поднять младших детей. «Нинка, хочешь учиться, – как бы в шутку сказала мать младшей дочери, – падай перед Татьяной на колени, проси, чтобы помогла, мне одной тебя не осилить». Нина Агафонова восприняла это серьезно и рухнула перед старшей сестрой ниц. Татьяна Ивановна до сих пор вспоминает эту историю. Конечно, сестру она не подвела и потом регулярно со своей учительской зарплаты в Азербайджане отправляла ей и матери переводы.

Все это было или еще будет, но в те дни макушки лета 1954 года, когда на вырубках поспевала малина, сестры Агафоновы наслаждались теплой погодой и общением перед долгой разлукой. О тревогах старались не думать. Весь день молодежь помогает старшим в работе, а вечером, как начнет смеркаться, бегут на гулянье. Гулянье деревенское – до глубокой ночи, потом недолгий крепкий сон – и снова на работу: казалось, так и надо, трутней в деревне не уважали. Сейчас это трудно представить, но еще 50 лет назад не было в Космове никаких удобств: ни электричества, ни дорог, а регулярный транспорт – только пароходы, что идут по маршруту Вологда-Тотьма.

Анна Алексеевна с детьми: Ольга, Татьяна, Нина, Андрей; фото 1954 г.

Дом Агафоновых в д. Космово, современное фото

Именно таким пароходом в начале августа, Татьяна Ивановна помнит точно, и приехал с другом Саней Гладковским в Шуйское Николай Рубцов. У приятеля здесь, в деревне Паньково, жила девушка, и у Николая девушка – в Космове. Так, без предупреждения, в гости и нагрянули. Пока шли от пристани, начался ливень, промокли до нитки, явились в дом к Агафоновым мокрые, но веселые и счастливые. Николай безмятежно улыбался, шутил. Анна Алексеевна переодела гостей. Брюки Ивана Андреевича были велики Николаю, он смутился и попросил у Таниной матери утюга. «Высушу свои», – поймал он удивленный взгляд Татьяны. Раскаленные угли утюга были опасны для брючной материи, но Коля очень ловко просушил одежду и вывел стрелки. В привычном костюме он чувствовал себя гораздо уютнее. Подсохнувший Саня поспешил к своей девушке. Николай остался в гостях в доме Агафоновых. Анна Алексеевна, узнав, что он сирота, приняла Колю как родного. Все подкладывала ему угощения, называла ласково Коленькой…

На следующий день молодежь из Космова собралась за малиной. До леса шли проселочной дорогой через ржаное поле и скошенные луга.

– Какая красота, – восхищался Николай, – посмотрите!

– И ничего особенного, поле как поле, – возражали ему.

– Нет, оно удивительное, вы только приглядитесь!

Смешной он, этот Колька Рубцов.

Вот и малина! Ребята разбрелись по завалам, лакомятся ягодой, не забывают и про корзины. Коля держится рядом с Татьяной, ему хочется оказаться с ней наедине, но все время кто-то маячит поблизости. Вот, кажется, одни! Николай обнял Татьяну, поцеловал ее в липкие от малины губы: «Люблю тебя», – произнес негромко и очень искренне. Девушка испуганно отстранилась.

– Ну что ты, Коля, увидят же, не надо!

– Почему, ведь я люблю тебя!

– Увидят же, подумают еще!

– А чего подумают, я им и сам расскажу, и не секрет это…

– Не надо, прошу, мне через неделю уезжать в Азербайджан на работу.

– Может, не поедешь? – Николай хмурится. – Там Кавказ, народ дикий, горцы.

– Как не поеду! Ты хочешь, чтобы меня лишили диплома?

– Не хочу, но знаешь, обстоятельств бывают разные, семейные например…

– Какие еще семейные, рано еще…

– Не рано. Если сердце чувствует боль, то не рано. А у меня болит, болит так, что судорога сводит…

– Ну тебя, Колька, выдумываешь всякое, давеча про поле всех насмешил, теперь вот про сердце. Несерьезно все это как-то…

– А у меня серьезно… – Рубцов угрюмо и отчаянно-жалко посмотрел на Татьяну. – Ты знаешь, я бы очень хотел назвать твою маму своей!

– Еще чего не скажешь!

Татьяна бегом перескочила на другой вал, где краснели гроздья лесной малины, увидела девчонок, замахала им рукой. Николай так и остался на прежнем месте с полупустым лукошком. Казалось, что в глазах его стоят слезы…

В творческом наследии поэта Рубцова есть стихотворение «Взглянул на кустик», мотив которого чрезвычайно близок ощущениям героя в тот памятный для него поход за малиной:

Зато с куста нарву для милых уст

Малины крупной, молодой и сладкой,

И, обнимая девушку украдкой,

Ей расскажу про добрый этот куст…

Есть в этом стихотворении и горький намек на судьбу, сиротское детство и несчастную любовь. Ведь если девушку-героиню поэт сравнивает с цветущим, благоухающим кустом, то героя награждает совсем иными чертами:

А рядом – глянь – худые деревца.

Грустна под ними скудная лужайка,

И не звенит под ними балалайка,

И не стучат влюбленные сердца.

Тянулись к солнцу – вот и обожглись!

Вот и взялась нечаянная мука.

Ну что ж, бывает… всякому наука,

Кто дерзко рвется в солнечную высь.

Молодость берет свое, и уже скоро Коля с деревенскими парнями, забыв про обиду и нарвав в саду недоспелых еще яблок, угощает деревенских девушек, танцует с ними на вечерах, а после, чутко навострив слух, стоит с новыми друзьями под окном на сеновал, где ночуют девушки, и слушает, что они про парней говорят. Те, конечно, знают, что парни подслушивают, и давай нарочно громко высмеивать их. «Ну погодите ж вы!» На другой день, улучив момент, когда девушки пойдут купаться на речку Шейбухту, парни выкрадут их платья и долго будут потешаться над тем, как несчастные замерзшие сверстницы, сидя голышом в воде, умоляют их вернуть белье. Впрочем, долг платежем красен. Уже на следующее утро девушки, прокравшись в чуланчик, где спят парни, измажут их углем. То-то была потеха…

Татьяна Ивановна не помнит, сколько дней тогда гостил Николай в Космове. Помнит только историю, после которой он уехал из деревни.

Было утро, Анна Алексеевна напекла пирогов. Татьяна ей помогает, надела фартук, мажет край пирога перышком, макая его в масло, чтобы румянился. Ребята, Николай с младшим братом Андреем, еще спят в чуланчике. Там прохладно и нет комаров.

– Иди разбуди парней к пирогам, пока горячие, – просит дочь Анна Алексеевна.

Татьяна в чем была спешит к чулану, стучится. Тишина. «Ну и спать!» Толкнула дверь, не заперто. Просунула голову: «Эй, вставайте, пироги поспели!» Никакого движения. Зашла в чулан, трогает Николая за плечо: «Вставай!» И вдруг неожиданно Рубцов поднимается с постели, молодой, сильный, по пояс голый, хватает ее и с силой прижимает к себе: «Танюшка, любимая!» Целует в губы, а объятия все крепче, и кажется, сегодня Тане из них не вырваться. Она думает, что сейчас он, как медведь, утащит ее в свою берлогу. Напряжение нарастает, и вдруг – какой ужас! – она чувствует его возбужденную мужскую плоть, чувствует ее через брюки, платье и фартук, всем телом чувствует. Еще секунда – и он увлечет ее в пропасть.

– Нет! – Она собрала силы и оттолкнула Николая.

Рубцов, кажется, растерялся, этого и хватило, чтобы развернуться – и бегом из чулана.

– Ну, где ребята? – спросила Анна Алексеевна дочь.

– Спят еще, не могла достучаться, до утра поди под окнами скакали, так не добудишься.

Мать посмотрела на Таню недоверчиво, как будто почувствовала что, но ничего не сказала, только отложила тарелку с пирогами и накрыла ее полотенцем, чтобы не черствели. Сели пить чай сначала женским коллективом – мать с дочерьми, потом подтянулись и парни; первым пришел брат, следом Николай. Он кажется веселым, со всеми говорит, старается шутить, но видно, что на душе у него скребут кошки. Татьяна деланно молчит, словно и не к ней гость. Конечно, все видят размолвку, но, не зная причины, думают, что все образуется.

– Идите-ка снова за малиной! – предлагает мать.

– Конечно, – сразу же соглашается Татьяна, – столько малины, надо успеть набрать и сушить на зиму.

– А я не пойду, – сказала младшая, Нина, – я устану, лучше пойду купаться.

Через недолгое время деревенская молодежь во главе с Татьяной Агафоновой снова собирается в лес.

– Коля, а ты чего? – кричат соседские девушки.

– Я останусь, там валежник, штанов жалко – отшутился Николай.

Он действительно остался в Космове с младшей – Ниной. Она запомнила, как ходили на речку Шейбухту. Нина купалась, Рубцов «пек блинчики»: кидал плоские камни так, чтобы они скользили по воде, оставляя череду расходящихся волн, – ну чем не «блинчики».

Потом Николай с Андреем Агафоновым возились у дома с велосипедом. Коля что-то помогал чинить, и в благодарность Андрей дал ему прокатиться. Николай уехал за околицу искать нескошенный луг и вернулся с букетом полевых цветом. Цветочки были скромненькие, с небольшими красными соцветиями-головками.

– Тане? – спросила сестра Нина.

Рубцов кивнул.

Вернувшаяся из леса компания так и застала его с букетиком полевых цветов.

– Кому это ты, Коля, «кошачьих мудяшек»-то нарвал? – съязвила соседская девушка.

Татьяна, услышав это, бросилась в дом. Она не хотела больше его видеть, принимать его ухаживания, и вообще – она поняла, что не любит Рубцова. Вот так: не любит, и все!

А как же свидание на берегу, поцелуи, как же письма, которые он два года писал, признания в любви как же? «Не стоит и думать, – решила она, – мало ли чем девушки увлекаются, надо готовиться к работе в далеком краю, заботиться о маме и остальных Агафоновых, как тут они останутся».

Весь вечер Татьяна не замечала Николая. Шла мимо, нарочно опустив глаза, сидела в одной компании, а как будто и незнакома. К ночи по обыкновению устроили танцы. Николай вроде как был тут, а стали искать – и нет. Куда делся? Ну да ладно, вернется.

Но он не вернулся, ушел в Шуйское, лежал в прибрежной траве, на пристани, недалеко от впадении речки Шуи в Сухону, ожидал парохода, глядел на яркие августовские звезды. Он страдал. Не знаем, винил ли в чем-то себя или искал оправдание. Скорее, злился. Злился на судьбу свою несчастливую, на Татьяну за гордость ее. Ох, как мучил его этот взгляд из-под опущенных ресниц! Пройдет, глаз не поднимет, не улыбнется, и впечатление такое, что презирает. Ну и пусть, пусть. Он-то ее по-прежнему любит, и даже сильнее, чем прежде. Николай думал, что Татьяна перестанет сердиться, как это уже бывало во времена их тотемской учебы, и все вернется. «Пережду недельку, остынет, тогда поговорим», – размышлял он.

На небе горели звезды, на водной глади издалека слышались звуки парохода. В голове Николая сложились стихотворные строчки, впечатления этой ночи: «В белой рубашке в осоке лежу, катится древняя Шуя…» Через несколько лет он запишет их на клочке бумаги, и они чудом сохранятся.

* * *

10 августа 1954 года Татьяна Агафонова упаковала чемодан, простилась с родными и на теплоходе отправилась в Вологду. Путь ее лежал в Москву и оттуда – в далекий Азербайджан. Могла ли она отказаться от этого распределения? Некоторые биографы Рубцова высказывают мнение, что могла. Сама же Татьяна Ивановна категорически отрицает даже возможность не ехать по распределению. Родина ее выучила и направила туда, где она, учительница, нужнее. На Кавказ – значит на Кавказ. В те годы еще сталинской закалки, воспитанные на произведениях классиков советской литературы, комсомольцы свое личное безоговорочно ставили на последнее место, главное было – служение советской стране. Идеология прочно вколотила в молодые умы приоритет общественных ценностей над всем остальным. Такого же мнения была и комсомолка Агафонова, а вот беспартийный Рубцов исповедовал, пожалуй, другое суждение. Он, воспитанный в борьбе с тяготами мироустройства, понимал, что эта поездка разрушит его и без того сложные отношения с Татьяной. Он ругал себя за тот отъезд без прощания из Космова недельной давности, хотел вернуть все назад, к тому моменту, когда они целовались в малиннике, прятались от дождя в стогу, веселились по вечерам под гармошку. И он решил: надо ехать, поговорить еще раз, объясниться. Он верил, что все еще можно исправить, и в крайнем случае он поедет с ней в Азербайджан, будет работать и охранять свою Таню от абреков. О нравах тех мест Николай кое-что слышал еще в Кировске, когда коротал время в компании бывших зеков, запоминая их рассказы о местах столь и не столь отдаленных.

«Решено, надо ее остановить! Поговорить, сообщить о всех опасностях жизни в далеком чужом краю, вернуть назад!»

Путь из Тотьмы, где Николай проводил каникулы на квартирах друзей и знакомых, – всего-то ничего: он сел на пароход и ранним утром приехал в Междуречье. От Шуйского до деревни Космово Николай почти бежал, хотел выпалить все на одном дыхании, чтобы не стушеваться, не забыть что-то важное, и главное, самое главное – убедить Татьяну не ехать на Кавказ или ехать с ним. Он бросит техникум, будет работать, будет рядом. В тот момент Рубцову казалось, что все образуется, все еще можно поменять… Вот и Космово, дом на краю деревни, двери открыты. Туда, скорее туда…

– Коля, ты? – Анна Алексеевна была очень удивлена. – А Таня уже уехала.

– Как уехала? Рано же еще, всего-то одиннадцатое число!

– Решила пораньше, так с девушками договорились, с которыми вместе едет.

– Где она?

– Да в Вологде, у сестры Ольги, сегодня вечером поезд.

– Давайте адрес.

Анна Алексеевна достала из комода бумажку с адресом и продиктовала. Николай, даже не попрощавшись от волнения, выскочил из дома. «Куда? На пароходе-колеснике не успеть, слишком медленно, может, машина какая идет до Вологды?» Выскочил на дорогу, благо вот тут она и есть, в пяти метрах от дома. В стороне Шуйского увидел клубы пыли. «Грузовик, вот удача, только бы взял». Николай стал призывно махать рукой. Попутный ГАЗ остановился.

– Друг, подвези до Вологды, очень надо! – выпалил Николай.

– Надо, так садись, – улыбнулся высокий скуластый парень-шофер.

Мотор взревел, обдав клубами пыли космовские палисадники, машина пошла в сторону областного центра.

– Как зовут? – спросил Николая водитель.

– Коля, Николай!

– А меня – Юра. Юрий Решетов, будем знакомы. Тебе, парень, повезло с попуткой, у нас на весь район две машины. Если бы не послали меня в область, долго бы ты ждал на дороге.

– Я понимаю, спасибо, что подвез, очень мне надо в Вологду, и срочно.

Все три часа до города они пытались составить беседу, но разговор как-то особенно не клеился. О чем говорить? Коля во всем уступал этому сильному деревенскому парню, уже прошедшему армию и имевшему серьезную и очень престижную в те годы профессию водителя. Вот разве что на гармошке не хуже его играет. Гармонь Николай тащил с собой из Тотьмы, неудобно, но не бросишь же такую ценную вещь. Инструмент – его козырь, он жалел, что не захватил ее с собой в первый приезд в Космово. Девушки любят гармонистов, может быть, все повернулось бы по-другому.

– Играй что-нибудь, – попросил Юрий, – скучно едем.

Николай надавил на кнопки, грянул плясовую, потом еще. Потом запел песню:

Ветер под окошками, тихий, как мечтание,

А за огородами, в сумерках полей

Крики перепелок, ранних звезд мерцание,

Ржание стреноженных молодых коней…

– Не слыхал раньше такой песни, где перенял? – дослушав до конца спросил Юрий?

– Сам сочинил, – ответил Николай.

Юрий покачал головой то ли в знак одобрения, то ли сомнения. Около 11 часов утра междуреченская машина, миновав переезд у льнокомбината, въехала в город Вологду. Николай попрощался с водителем. «Извини, – сказал, – но заплатить нечем». «Да ладно, – не обиделся Решетов, – ты меня и так всю дорогу музыкой развлекал».

Рубцов бежит за реку к сестре Татьяны. Он теперь знает, что она живет в общежитии завода «Северный коммунар» на улице Разина. Сестру зовут Ольга. Рубцов никогда не видел ее, но думает, что найдет и обо всем расспросит…

Оля Агафонова только что вернулась с ночной смены. Она живет в двухэтажном общежитии-бараке на окраине Вологды, в поселке водников – «Затоне». Завод находится тут же. Ольга работает там совсем не по женской специальности – токарем. Но это даже хорошо, ведь партия зовет женщин смелее осваивать мужские профессии. Вот только после смены она устает очень, и после ночной – особенно. Придет домой и сразу спать. Но сегодня спать не дают. Приехала сестра Татьяна.

Она отправляется ночным поездом в Азербайджан и до вечера будет в Вологде. Девушки выпили чаю, Татьяна все рассказывает о доме, старается не думать о грядущей дороге и будущей неизвестности. Ольга все больше зевает.

– Пойду в город, – видя нерасположение к беседе сестры, решает Татьяна.

– До вечера, – зевая, бормочет Ольга, – я валюсь с ног, иду спать.

Не успела она толком закрыть глаза, как услышала стук в дверь. Это дежурная: «Оля, выйди вниз, тебя мальчик спрашивает».

– Ну кто там еще?

– Здравствуйте, вы Оля? Я насчет Татьяны Агафоновой, можно ее вызвать?

– А ее нет, – зевая, сказала Ольга. – Сестра ушла гулять в город.

Потом она напишет, что в тот момент, усталая и сонная, даже не обратила внимания на внешность паренька.

– Ну ладно, я зайду позже.

Ольга Агафонова отправилась досыпать, а Рубцов пошел в центр, надеясь, наверное, на случайную встречу.

После обеда в общежитие вернулась Татьяна.

– К тебе приходил мальчик, – сообщила Ольга.

– Какой еще мальчик?

– Ну невысокий такой, да я его толком и не разглядела, сказал, что зайдет к вечеру. Да кто он тебе?

– Никто, так, знакомый. – Татьяна чувствовала, как вся наполняется гневом. Она понимала, что это Рубцов, и очень опасалась какой-нибудь его выходки: «Зачем он приехал, ведь все кончено, и тогда в Космове он должен был это понять, а даже не извинился, сбежал. Я уже и забыла про этого Кольку, так нет, приперся, и что ему надо? Встречаться нельзя, поеду на вокзал раньше».

– Ты хоть чайку выпей, – сказала домовитая сестра, видя, что Татьяна поспешно собирается на поезд.

– Разве что чайку, вот тебе, кстати, от мамы передача – варенье, утром забыла подать.

Они пили чай, хохотали, потом Татьяна быстро собрала чемодан и отправилась на остановку автобуса. Села к окну и в последний раз проехала через весь город к вокзалу. Долго теперь не увидеть ей этих мест. Ольга помыла посуду, села читать книгу, снова стук в дверь.

– Это дежурная, к вам опять утрешний мальчик!

– Что же это такое, нет покоя ни ночью, ни днем!

Средняя Агафонова спустилась ко входу.

Снова этот мальчик.

– Татьяна уже уехала на вокзал, – произнесла безучастно, – ее здесь нет.

– Поезд, поезд какой и вагон? – взволнованно произнес паренек.

– Московский поезд, а вагон, кажется, пятый, отправление через два часа, успевай, – подзадорила Ольга Николая.

– Спасибо!

Рубцов мчится на вокзал. Денег на билет нет, упросил коменданта дать ему, как детдомовскому, бесплатную плацкарту на третью полку. Пожалели, дали; удивились, почему именно в пятый вагон, ну да ладно, надо человеку…

Поезд на Москву отправляется с третьего пути. Все девчонки уже в сборе. В Азербайджан едет их шестеро, погрузились со всеми баулами в вагон, ждут свистка. Вдруг звуки гармошки! «Девочки! Гармонист в вагоне, весело доедем!» Татьяна выглянула в проход и обомлела. Гармонистом оказался Колька Рубцов.

Так и знала, что найдет, теперь увяжется со мной!

В ту минуту ей казалось, что человек, еще неделю назад целовавший ее в губы, теперь ей ненавистен!!! Как он посмел, он что, преследует? Какую еще фигуру вывернет?

Татьяна попросила подружек пересесть к проходу и, заняв место у окна, уставилась на соседний вагон. Вот он поплыл в сторону, значит, поезд тронулся, поехали.

– Девочки, а давайте песни петь!

Хор молодых учительниц получился замечательный. Рубцов тоже пристроился на уголок скамьи, подыгрывал на гармони. Он все время смотрит на Татьяну, как будто желает с ней заговорить. А она, наоборот, делает вид, что с Колькой и не знакома. Так разговора и не получилось. А утром уже Москва, 12 августа 1954 года.

Николай первым выскочил на перрон, принимал у девушек чемоданы, дошла очередь и до Татьяны.

– Не надо, я сама!

– Таня, – Николай сделал паузу, – на минуточку, на два слова.

– Ну что тебе?

– Ты не переживай, я с тобой не поеду. Я еду в Ташкент.

– Ну тогда прощай! – развернулась и с чемоданом в руке бросилась догонять подруг.

Рубцов остался на перроне один. Он был совершенно опустошен. Зачем он сказал неправду? Ведь хотел же ехать за ней хоть на край земли. Смалодушничал, эх ты, Колька! Ташкент еще зачем-то приплел. Какой Ташкент, почему? Понятно, надо же было что-то сказать, а Ташкент – слово на слуху. Ташкент – город хлебный. Книгу писателя Александра Неверова с таким названием взахлеб читало уже не одно поколение молодежи Страны Советов, Коля тоже читал ее, еще в детдоме. Книга была о том, как мальчик из голодающей российской глубинки едет в город Ташкент, чтобы купить там хлеба для своей семьи. Тема голода всегда актуальна для Рубцова, ему постоянно хотелось есть – и в Никольском детдоме, и во время учебы в техникуме. На тралфлоте, правда, питался хорошо, но всю энергию там забирало море.

А может, и вправду в Ташкент? Вот только на какие шиши?

В кассе вокзала, что был на одной площади с Ярославским, куда он только что прибыл, Николай узнал, что до Узбекистана на поезде надо ехать неделю, и даже если в общем вагоне – билет будет стоить более 200 рублей. Денег не было. «Ну вот, теперь скажут, Колька и вправду трепач, сказал, что поедет в Ташкент, а не поехал, за слова не отвечает, в общем, никчемный, последний человечишка. Бесполезная душа».

В тот день, в порыве отчаяния, он был близок к суициду. Зачем жить, если нет любимой, никому, даже родному отцу, по существу, он не нужен. Учиться в техникуме не хочется, морем сыт по самое горло. И вдруг Николай вспомнил рассказ о Есенине, услышанный им на вокзале в Кировске, о том, как поэт-хулиган Серега прожигал свою жизнь в Москве. «Вот и я в Москве, и стихи пишу, и хулиган еще какой». Есенин жил весело, а стихи писал грустные. Рубцов вспомнил, как его потрясли прочитанные кем-то во хмелю строки из «Москвы кабацкой». Сейчас, конечно, не те времена, хотя… живут же люди. И есть поэты известные. Может, и он, Николай Рубцов, будет знаменитым поэтом? А что, ведь когда грустно и пусто на душе, появляются откуда-то строчки, изнутри, из самого сердца, и некоторые строки не хуже, чем у Есенина. Николай задумался, и через какое-то время в голове у него появились стихи:

Да, умру я, и что ж такого?

Хоть сейчас из нагана в лоб.

Может быть, гробовщик толковый

Смастерит мне хороший гроб…

Да на что мне хороший гроб-то?

Зарывайте меня хоть как!

Жалкий след мой будет затоптан

Башмаками других бродяг…

«Ах, зачем мне ее ревновать, ах, зачем же мне жить такому?» – вспомнил Николай есенинские строки. Они очень подходили к состоянию рубцовской души. Строки собственного сочинения были, по его мнению, действительно не хуже есенинских. Николай тогда еще не знал, что в поэзии подражательство считается худшим из зол. Потом он запишет этот стихотворный этюд на бумагу и, ни секунды не колеблясь, поставит дату «1954 г., Ташкент».

* * *

Телефонный звонок застал Татьяну Ивановну дома. Звонил научный руководитель. Сразу же спросил, знает ли она новости? «Какие?» – «Умерла Нинель Старичкова». Кому-то это имя ни о чем не скажет, но тем, кто знает и любит творчество Рубцова, станет понятно: ушел из жизни один из главных свидетелей жизни поэта. Они тесно общались более пяти лет. Бездомный Рубцов часто ночевал в квартире Старичковых, без конца брал у них деньги взаймы. Были и какие-то отношения между Нелей и Николаем в середине 60-х годов. Но главное то, что сквозь годы неопределенности, встреч, расставаний, обид, справедливых, но прощеных, она оставалась для Николая Рубцова всегда верным другом и заступником. В середине 90-х Нинель Александровна напишет книгу «Наедине с Рубцовым». Над мемуарами посмеивались, отказались печатать отрывки в областной газете. Но книжка все же вышла, сначала тиражом в 100 экземпляров, потом, в переиздании, – немного больше. И вот Старичкова умерла. Хоронили ее посторонние люди. Известный краевед, депутат и коллекционер оплатил расходы по погребению. Поминки устроили в Союзе писателей-краеведов, больше негде: дома вечно пьяный муж Коля, другие родственники озабоченности об усопшей не проявили. Она хотела вступить в этот новый Союз, созданный для объединения творческих личностей, не разделяющих политику наследников советского еще «Союза писателей России», написала заявление, но не дожила до собрания ровно 9 дней. Приняли, конечно, посмертно, и помянули достойного человека. На похоронах Старичковой не было никого из Союза писателей России, где в свое время состоял Рубцов. Знали все, но не нашлось времени… А ведь Нинель Александровна была им человеком не чужим, участвовала в литературных семинарах еще при жизни Рубцова, потом выпустила две книжки стихов. Но даже не это, а только тот факт, что она пятилетку поддерживала мятежную душу великого поэта, знамя Вологодской писательской организации, должен был заставить нынешних деятелей Союза прийти и проститься с ней, сказать запоздалые слова благодарности. Увы, у них нашлись дела поважнее…

Татьяна Ивановна уже знала про смерть Старичковой – позвонила знакомая, сообщила. «Нинель Александровна еще будет оценена будущими поколениями и как биограф поэта, и как хороший и искренний друг, – заявил научный руководитель. – Будет оценена и человеческая подлость».

Потом разговор у них, разумеется, переключился на общие темы:

– Вы знаете, Татьяна Ивановна, мне очень сдается, что Рубцов тогда в августе 1954 года в Ташкенте не был.

– Как же так, а автограф на стихотворении?

– Ну, бумага и не такое стерпит, а где еще факты?

– Есть факты, – Татьяна Ивановна пошла к столу, достала из папки вырезку, – вот большая статья московского писателя о ташкентской эпопее Николая Рубцова.

– Ах вы об этом? – голос научного руководителя изменился, стал уничижающе мягким. – Так это же фальшивка, подлог.

– Что вы такое говорите! – возмутилась Татьяна Ивановна. – Писал уважаемый человек, московский писатель.

– И тем не менее в этой статье все факты о Рубцове выдуманы от начала до конца. Не верите – расскажу. Автор не сам общался с Рубцовым, а ссылается на рассказ некоего узбекского писателя Сайяра Файзулаева. Тот будто бы видел летом 1954 года в доме у пьянчужки дяди Кости русского мальчишку, которого сердобольный алкоголик подобрал на вокзале. Звали мальчика Коля Рубцов. Сайяр общается с ним в течение нескольких недель июня – июля, в конце июля они грузят дыни на базаре Чор-су, а в середине августа Коля, разжившись деньгами у пьяницы дяди Кости, уезжает домой. Кстати, эту историю уже растиражировали газеты и Интернет-издания, ее же, ни на секунду не задумавшись, включила в новое издание своей книги и самая известная московская пропагандистка и собиратель историй о поэте. А задуматься бы следовало! В июне 1954 года Николай еще в Кировске, в начале июля в Тотьме, встречается на выпускном вечере с Таней Агафоновой.

– Да, все так, – согласилась Татьяна Ивановна.

– Всему этому есть свидетели, и факт, что называется, установлен. Потом, – научный руководитель перевел дух, – потом он едет в Космово и начало августа проводит там. Через неделю он провожает вас до Москвы. На календаре 12 августа. Денег у него нет; даже если добираться до Ташкента обычным поездом, уйдет минимум 4–5 дней. Кстати, с билетами в восточном направлении всегда было трудно, это тоже могло задержать. Но билет Рубцову купить не на что! Остается один путь: на перекладных, без места, в тамбурах, на крышах вагонов или в «собачьих ящиках», короче, как беспризорник. Принимая во внимание детдомовское прошлое, он мог пуститься на такой шаг. Но речь не могла идти ни о какой плацкарте, как пишет москвич, – там без билета он ехать не мог. Почтовые поезда, о которых упоминается в статье, в отличие от пассажирских идут очень медленно, стоят «у каждого столба». Значит, на дорогу – минимум неделя. Таким образом, на календаре 20 августа. К первому сентября он должен быть в Кировске в техникуме, а это еще 3 дня от Москвы – иначе не получит вовремя долгожданную стипендию. А это для Николая единственная возможность к существованию. Кстати, – добавил научный руководитель, – я в 18 лет тоже ездил по этому маршруту в археологическую экспедицию, и все реалии пути видел своими глазами. В 1954 году скорости были меньше и дороги казались длиннее, поэтому вероятность того, что Рубцов мог доехать до Ташкента, приближается к нулю. Ну а фантазии московского автора просто опровергаются другими источниками.

– А как же стихи? – спросила Татьяна Ивановна. – Ведь есть же 2 стихотворения с восточными мотивами – одно про караваны, а в другом прямо сказано: «Жизнь меня по Северу носила и по рынкам знойного Чор-су».

– Это ничего не доказывает, стихотворение «Караваны» вообще странное, поэт путает географические названия. Вместо Хивы – крупного города в Средней Азии – пишет про Фивы, которые, как известно, в Египте. Караваны из Бухары туда вряд ли ходили: далеко и очень опасно. А вот между Хивой и Бухарой по пескам – это да, этим путем еще Ходжа Насреддин хаживал. Чор-су – это не рынки, а один большой базар в старой части Ташкента. Это красивое название Рубцов мог услышать от кого угодно и вставить в стихотворение. Но вот если бы он там был и действительно «разгружал дыни у дяди Нури», написал бы однозначно правильно. Все это как раз и говорит, что до Ташкента Рубцов не доехал. И ехал ли вообще, вот вопрос.

– Подождите, – не унималась Татьяна Ивановна, – вот и в мемуарах Дербиной об этом есть рассказ. Будто бы со слов Николая.

– Это источник особый, Людмила Александровна некоторые эпизоды своих отношений с Рубцовым излагает весьма подробно и пристрастно, некоторые «рубцеведы» вообще отказываются принимать их. Но давайте разберемся и в этом. Она сообщает, что Николай рассказывал ей, как летом махнул в Ташкент, безбилетником, на крыше вагона, и еще как унижался, просил «пятерку» в горсовете чужого города. Ни слова о Ташкенте, а ведь это красивейший город Средней Азии. Кстати, дело было еще до знаменитого землетрясения, и многие памятники старины, отсутствующие сейчас, были на месте. Рубцов, если он был там, должен был это как-то заметить. В 1969–1970 годах, когда он мог это рассказывать Дербиной, вся страна еще жила думами о разрушенном в 1966 году землетрясением Ташкенте и восстанавливала его. Об этом слагали стихи и песни. У Рубцова же никаких эмоций: чужой, незнакомый город.

– И что теперь? – задумалась Татьяна Ивановна.

– Теперь подведем итоги: сенсация московского литератора провалилась. Николай Рубцов был в это время в другом месте, и это доказано. Литературные источники свидетельствуют о незнании поэтом местных особенностей, что также в пользу того, что Николай Ташкента не видел.

– Есть автограф на стихотворении с датой и местом написания, – не унималась Татьяна Ивановна.

– Но он же вам обещал в Москве, что поедет в Ташкент, вот и оставил автограф, чтобы за трепача не считали.

– И все-таки если он доехал до Средней Азии?

– На все поездки у него было две недели: туда, обратно и до Кировска. Никакого смысла ехать нет, тем более без денег. Хотя, конечно, вопрос остается открытым… Впрочем, я убежден, что он в Ташкенте не был, хотя какую-то часть пути проделать мог, так, по-мальчишески, себя показать… да к тому же в пути всегда легче от дум, ведь мысли у Николая были самые тяжелые. И стихотворение это: «Да, умру я…» было написано с вызовом и обращено к вам. Конечно, это неприятно, но такова правда. Строчки там, калька с есенинских «Стихов скандалиста». «Да, умру я. И что ж такого…» А у Есенина: «Пой, гармоника. Скука, скука…» – не правда ли, созвучно?

Татьяна Ивановна молчала. Она понимала, что была виной всему происшедшему, но куда теперь денешься? Да и что она могла сделать, сердцу не прикажешь, а любви к Николаю после его отъезда-бегства из Космова она уже не чувствовала. Это сейчас все события примеряются с учетом последующих лет, но тогда, в 1954 году, она не знала, что он будет великим поэтом, и даже не думала о чем-то таком. Для нее он был просто Колька, который с обожанием смотрел на Татьяну и все время улыбался. Таким она его и запомнила.

* * *

Через год, в конце июня 1955 года, молодая учительница Фолдарской школы Закатальского района Азербайджанской ССР Татьяна Агафонова едет домой в отпуск. Едет не одна, с ней подруга-армянка по имени Артемида, тоже учительница. Они вместе жили в Закавказье, и теперь Татьяна пригласила ее погостить в Вологодскую область. Настроение у девушек отличное, первый год работы позади. Впереди у Татьяны встречи с родными. Думала ли она о Коле Рубцове? Совсем нет. Чтобы выглядеть модной, Таня в Москве в парикмахерской отрезала свои роскошные косы и сделала завивку. «Будете забирать волосы?» – осторожно спросила парикмахер. «Да на что мне они? Не нужно!» – беспечно бросила Татьяна. К чему эти девичьи косы, ведь теперь у нее взрослая жизнь, да и в Москве девушки косы не носят, все стригутся под артисток.

До Шуйского плыли на пароходе, веселились, фотографировались. Дома мать, сестра! Счастливые слезы встречи. Уже через пару дней захотелось повидать других, показать себя. Татьяна принарядились и пошла в Шуйское на танцы. Местные парни были в восторге. Надо же, какая вернулась: модная, повзрослевшая. Им кажется, что в этой девушке все как-то по-другому. Манеры, разговоры. Желающим проводить нет числа! Дни и недели отпуска летят незаметно… Вот уже и Артемида, наглядевшись на северные красоты, уехала обратно в Закавказье, но учительский отпуск долгий – впереди еще целый месяц вольной жизни.

На пароходе по пути в Тотьму, июнь 1955 г.

Татьяна приехала в отпуск из Азербайджана, июль 1955 г.

Как-то раз, где-то в середине июля, Татьяна возвращалась из Шуйского в родное Космово. Белый день, на дороге ни души. Вдруг шум машины! Какой-то хулиган на грузовике догоняет ее, поравнявшись, едет медленно и потихоньку прижимает к обочине. Вот уже совсем нет места для прохода. Татьяна, спасаясь, перескочила через придорожную канавку, куда машине нет пути. Не тут-то было – грузовик легко преодолел небольшое углубление и снова теснит Татьяну, а там в паре метров уже кусты, подлесок, куда бежать?

– Ты что, с ума сошел? – закричала она.

Довольный своей выходкой, скуластый парень-шофер выглянул из кабины.

– А хочу посмотреть на тебя! Больно много говорят в Шуйском, решил вот сам убедиться!

– В чем?

– Говорят, что красивая девушка появилась в Космове!

– Убедился?

Парень широко улыбнулся. Ничего не сказал. Машина попятилась на дорогу, развернулась и пошла обратно.

Странно как, подумала Татьяна, отдирая от подола приставший репей, и вправду хулиган какой-то.

На другой день в Шуйском были танцы. Татьяна с подругой – в кругу местных девушек, парни толпятся в стороне. Все ждут музыканта. А вот и он, аккордеонист, высокий красивый парень в кожаной куртке-реглан: писк моды, карманы на молниях. Где купил такую? В магазинах шаром покати, не иначе из Москвы или даже из заграницы! Куртку дополняют широкие брюки-галифе, заправленные в кожаные начищенные сапоги. Но главным в этом гуляношном костюме был аккордеон. Панели инструмента украшены цветами, блестят, переливаются. На боку надпись на иностранном: «Weltmiester» – впрочем, это она прочитает потом, а пока вальс, и пары кружатся в танце. Татьяна, конечно, узнала его, хулигана, прижавшего девушку грузовиком к лесу. Тогда она его толком и не разглядела, а сейчас, пожалуй, да.

Юрий Решетов ГСВГ, 1952 г.

Татьяна Агафонова, 1956 г.

Юрий Решетов за рулем автомобиля ГАЗ, 1954 г.

Как-то сразу она почувствовала расположение к этому парню. А какой ведь бесцеремонный, загнал к лесу, смеялся. Но ее обычное в таких случаях чувство гордости куда-то пропало. Было в этом парне что-то такое, что сразу захватило ее. Надежность какая-то, уверенность.

Заполночь возвращались с подружкой домой. За селом снова гул машины, свет фар, и снова он. Остановился, улыбнулся:

– Давайте знакомиться. Юрий. Юрий Решетов.

Девушки тоже назвали себя.

– Садитесь в машину, подвезу!

Подружка была уже рядом с домом, отказалась.

– Вот еще, – тоже хотела сказать Татьяна, но не сказала, села на пассажирское место, проехала до Космова.

– С кем это ты? – спросила мать.

– Знакомый подвез. Юрий Решетов с Шуйского.

– А-а, – протянула Анна Алексеевна, – слышали про такого…

С тех пор как танцы – Татьяна спешит в Шуйское, а обратно, конечно, на машине, как королева. Таких машин на весь район всего две, и на одной из них ее подвозят до дома.

Она понимала, как Юрий рисковал, забирая в гараже казенный автотранспорт, но ей было очень лестно, что первый парень из Шуйского, красавец, спортсмен-боксер, три года к тому же прослуживший в Германии (вот откуда аккордеон и куртка-реглан), почти ежедневно ради нее рискует положением…

Дни отпуска стремительно летели к концу. Юра был очень внимателен к Татьяне, в выходные приходил в Космово в гости всегда в темно-синем костюме и шелковой рубашке с галстуком. Это было шикарно. Татьяна уже давно, с того самого дня на танцах, когда Юрий играл на аккордеоне, была в него влюблена. Но Решетов молчал, за все время – только разговоры, особенно долгие в машине по ночам, когда подвозил Татьяну до деревни.

Снова памятный день 10 августа, только уже 1955 год на дворе. Год назад она собиралась на работу в Азербайджан, и вот снова надо ехать. Год назад рядом с ней был маленький смешной Колька Рубцов, которого она всерьез не воспринимала. Сейчас рядом – взрослый серьезный парень, по-которому многие девчонки в округе втихомолку льют слезы, а он выбрал ее. Нет, это она выбрала его, потому что если бы он Татьяне не нравился, не было бы этих ночных свиданий и бесконечных разговоров в кабине грузовика. Но почему он тогда молчит, почему не скажет, что любит? Ведь ей надо уезжать, уезжать с мыслью, что ее ждут. Как он не понимает, что там, в Азербайджане, нужна большая сила, чтобы устоять перед натиском местных ухажеров. Она никому не говорила, какие ужасы переживали русские учительницы в общении с закавказскими ухажерами. Да и можно ли было их назвать ухажерами? Скорее рабовладельцами! Смотрят на русских девушек и, нимало не стесняясь, говорят: «Эта будет моей, а не пойдет так, возьмем силой».

В те времена еще не было кинокомедии «Кавказская пленница», высмеивавшей горский обычай похищения невесты, зато похищения случались, и настоящих русских пленниц на Кавказе во всех больших и малых республиках, особенно мусульманских, было предостаточно. Вот и одна из подруг Татьяны, с кем она год назад ехала по распределению, уже замужем за местным, и скоро ей рожать. А муж только до свадьбы был ласков и уважителен, теперь, наоборот, чуть что – бьет, запирает в доме. «Русские девушки – доступные, – говорит ей директор школы, где она ведет уроки, – в отношении их законы гор не действуют». Русская – и жена не жена, скорее наложница – бесправна и безответна в этом далеком от родины южном краю.

Сколько предложений от местных она выслушала в первый год своей работы! Замуж звали и чабаны, и чиновники из органов управления, и даже директор школы. Он, кстати, был очень настойчив, все говорил: «Никуда не денешься, мы тебя отсюда так не отпустим!» А впереди еще год отработки, самый страшный для русских учительниц год, когда по-настоящему решается их судьба. Единственное спасение – это замужество; замужнюю женщину не трогали, опасались мести: законы гор все-таки. Обо всем этом как-то вечером рассказала матери Татьяны ее армянская подруга Артемида. Анна Алексеевна проревела всю ночь, так было жалко Таню. Благодарила подругу, что помогает ей там, что бережет ее от позора.

Конечно, ничего этого Юрий Решетов не знал, хотя за годы армейской жизни повидал немало представителей южных республик. Но это была армия, дисциплина, устав, к тому же ГСВГ (в сноску: Группа Советских войск в Германии), туда кого попало не берут.

Вечером они снова в кабине машины, снова разговоры, бесконечные разговоры обо всем на свете. Им интересно друг с другом. И вдруг Юрий обнял Татьяну, привлек к себе и поцеловал. Она не сопротивлялась.

– Выйдешь за меня замуж? – спросил прямо. Вот так просто, без объяснений в любви, без слез и прощаний у березок, всего один поцелуй – и сразу предложение. Впрочем, Татьяна ни секунды не сомневалась.

– Выйду!

– Раз так, жди меня завтра с отцом, приедем свататься.

Как же все просто!

Таня не могла больше сидеть в тесной кабине, душа просилась на простор, на свежий воздух. Побежала домой, рассказала все матери.

– Ну что ж, дело хорошее, – как-то возмутительно спокойно ответила Анна Алексеевна, – тебе решать. Не мало ли только знакомы для женитьбы? Месяца, почитай, еще нет.

– Не мало, я его давно люблю, я чувствую…

– Ну тогда завтра печем пироги, будем принимать сватов.

Назначенный день прошел в хлопотах. Мыли до блеска в доме, пекли пироги. Анна Алексеевна купила дорогущую по тем временам «поллитру». Наступил вечер, ну где они? Татьяна выбегает на дорогу, посмотреть, не идет ли машина. Все тихо, пробило восемь вечера, потом – девять, потом еще час прошел. «Все, нет больше мочи терпеть, неужели обманул? Обманул, так и есть!» Черные глаза Татьяны налились гневом, потом намокли и забрызгали лучшее платье соленой влагой. Она ревела в голос, ревела от обиды и унижения, и некому было в тот момент поцеловать ее в эти глаза и сказать слова утешения. «Надо бежать! Куда – из дома, от запахов пирогов, от накрытого стола? Бежать куда угодно! Вот, например, к подруге Зинке, она в курсе дела, она поймет». Так и сделала. Потом они рыдали уже вдвоем, а в полночь – стук в дверь. «Откройте, Таня у вас?» «Это он, не открывай, видеть его не желаю!!!». Так и не открыли.

Наутро, на день раньше срока, учительница Татьяна Агафонова собрала чемодан и уехала на работу в Азербайджан. Мать не держала ее. Кто знает, что творилось на душе у этой женщины. Судьба посылает ей испытание уже в который раз, но надо держаться. Анна Алексеевна, провожая Татьяну, не проронила и слезинки, переживала молча…

* * *

Татьяна Ивановна снова в Вологде. И снова в гостях у научного руководителя. Они сидят за большим круглым столом, пьют чай. Она сама попросила об этой встрече. Не сразу, не вдруг, но заставила себя сделать это. Он спрашивал ее об одном деликатном факте, да и она писала об этом в воспоминаниях, только не все и не так, а точнее – все не так, потому что это еще одна ее тайна. Но он эту тайну откроет, догадается, уж слишком дотошный. Нет, уж лучше она сама ему скажет.

– Вот вы меня спрашивали, – начала Татьяна Ивановна издалека, – я подумала и решила показать вам некоторые документы. Дело в том, что в 1956 году в Азербайджане я вышла замуж…

– ???

Пауза.

– За местного?

– Да!

– Татьяна Ивановна, вот это сюрприз. Вы меня не перестаете удивлять.

– Я об этом говорила в свое время Вячеславу Белкову и еще кое-кому из московских говорила, но взяла с них слово молчать! Белков уж теперь не скажет, а вот московские могут и не сдержать слово и, как всегда, переврут все, извернут по-своему, а я не хочу, поэтому расскажу вам все как было.

Когда я вернулась на работу в Азербайджан, надеялась, что Юра мне будет писать. Но писем не было. Думала, может, не знает адреса? Но долго ли спросить у брата Андрея или у мамы? Нет – не пишет, потому что не любит! Как же я ждала от него писем! – Татьяна Ивановна нервничает: видимо, воспоминания не дают ей покоя и до сих пор. – Вот ведь, виноват Юра передо мной, а кажется, получила бы письмо и все ему простила.

– Татьяна Ивановна, а ведь в это самое время на Северном флоте моряк Николай Рубцов тоже думал о вас, переживал разлуку и, если бы знал адрес, наверняка писал бы письма. Впрочем, он и так их писал, только не отправлял, и письма эти были в стихах:

Как мне хочется крикнуть:

Поверь мне, поверь!

Но боюсь, ты меня не услышишь…

Дорогая! Любимая! Где ты теперь?

Что с тобой? Почему ты не пишешь?

В их разговоре наступила тяжелая пауза.

– Когда я впервые прочла это стихотворение в газете в 1969 году – долго ревела: как же я прошла мимо такой чистой и светлой любви, прошла и не заметила. Но когда любишь, то голова с сердцем не в ладу, а я любила Юру Решетова и готова была для него на многое…

Какой классический любовный треугольник! Герой любит героиню, героиня любит другого, другой обижает героиню и, затаившись, молчит. Страдают все! Герой пишет удивительные по искренности стихи и не отправляет их героине. Она, естественно, об этом не знает и страдает по другому; другой, виноватый перед героиней, страдает тоже, но гордость не позволяет ему принести извинения за свой поступок. Или он не страдает, а нашел другую?

– Я вам открою первую тайну, – Татьяна Ивановна набрала воздуха и выдохнула. – Вскоре после моего отъезда Юра попал в тюрьму. Разодрались на танцах, а он – боксер, кому-то и двинул сильно. Осудили на год, поэтому и не писал.

Научный руководитель недоверчиво покачал головой.

– Из тюрьмы все пишут, было бы желание и кому писать…

– Ну я не знаю, – бросила Татьяна Ивановна, – может быть, он хотел, чтобы я не знала обо всем происшедшем, но мне об этом сообщил брат.

– А Рубцов – вы вспоминали его?

– Нет, я тогда думала, что все уже в прошлом и у него другая жизнь, я же не знала, что он страдает и пишет обо мне стихи…

– А если бы получили от него письмо?

– Что теперь говорить… Слушайте дальше, про вторую тайну. Однажды зимой, в каникулы кажется, я поехала в райцентр Закаталы на учительскую конференцию. Людей возили тогда не в автобусах, а в открытых грузовых машинах, подбирали на дороге по селам. На очередной остановке к нам подсел молодой человек, русый, голубоглазый. Оказалось, что он учитель русского языка и тоже едет на конференцию. Звали его Владимир Федорович Алексенко. Он был местный, потомок русских переселенцев на Кавказе, хорошо знал обычаи и нравы этих мест. Володя жил с матерью в райцентре и пригласил русских учительниц в гости. Мы, а в машине кроме меня сидели еще наши вологодские учительницы, согласились. В гостях пили чай, беседовали с его мамой. Я видела, что приглянулась Владимиру…

– Завязался роман?

– Нет, он работал в своем селе, я в своем. Но в конце марта 1956 года Алексенко пригласил наших девчонок в гости и при всех сделал мне предложение стать его женой. Не было ни одного свидания, ни единого поцелуя, но я… – делает паузу, – согласилась.

– Как же можно вот так, без любви?

– Да я прекрасно понимала, что в любой момент меня могут украсть или еще чего похуже, и замужество за местным, к тому же русским, было выходом. Замужних уже не трогали.

Научный руководитель осушил чашку чая, потом другую; ему было ясно, что всего Татьяна Ивановна сказать не может, и уж если пошла на такое, значит, причины были.

– А на что же надеялся ваш избранник? Стерпится-слюбится?

– На Кавказе о чувствах женщины особенно не спрашивали, главное было – получить штамп в паспорте, и мужчина, по традиции, становился полным хозяином над своей женой. Так вот, пошли расписываться. Я ему и говорю, ты иди по одной стороне улицы, а я по другой. Когда в паспорте поставили отметку, я не выдержала и разрыдалась. Потом мы разъехались по своим школам до конца учебного года.

Молодожены Татьяна и Володя Алексенко, г. Закаталы, Аз. ССР, март 1956 г.

– Как, а медовый месяц?

– Не было никакого медового месяца, я же не любила его и согласилась замуж только по необходимости. И близости с Николаем у нас не было, ну, может раз какой, и то он меня обидел, сказав: «Удивительно, что ты девушка!» С этого момента мне в нем все стало противно, я избегала, а он не настаивал, ждал, когда я привыкну.

– Позвольте вам не поверить, – возразил научный руководитель. – В рубцовском архиве есть фото, где вы позируете в горах, сидя на снегу в одной легкой кофточке и широкой юбке. Вид у вас, прямо скажем, довольный.

– Ах, вы об этом! Даже не знаю, как фотокарточка сохранилась! Это действительно снимал Владимир, на второй день после свадьбы, но я думала, что карточка потерялась. Я тогда на что-то надеялась, собиралась жить с Алексенко, ведь все, о чем вы теперь знаете, случилось позднее.

– Вы сами фото Рубцову послали, там и надпись есть. «Коле от Тани в знак бывшей дружбы. Март 1956, Аз. ССР.»

В горах Кавказа. Это фото было подарено Н. Рубцову в 1957 г.

– Вы что думаете, вышла замуж за Алексенко, а фото послала Рубцову? Нет, из Азербайджана я с ним переписки не вела, все случилось позднее…

Татьяна Ивановна заметно нервничает: кому же охота ворошить старое; но она для себя все решила – расскажет как было, раз уж это нужно для истории.

– После окончания учебного года я получила отпускные и сказала мужу, что еду к маме. Он хотел ехать со мной, но я уговорила его не делать этого, сказала, что должна подготовить близких, которые ничего о моем замужестве не знают. Владимир согласился, купил мне билет до Баку, просил присмотреть за мной в дороге знакомого: мало ли кто захочет обидеть русскую женщину. Я уехала. Уехала без трудовой книжки и без диплома, все это осталось в отделе народного образования: Владимир думал, что без документов я никуда не денусь, и поэтому согласился на этот отъезд. Лето 1956 года провела дома в Космове, я уже знала, что не вернусь к мужу, оставалось только забрать документы. Я тайно приехала в Закаталы, пришла в роно и написала заявление об увольнении. Заведующий, товарищ Байрамов, был удивлен: он знал, что я вышла замуж, и рассчитывал на то, что педагогический кадр останется работать. Я ему сказала, что мы уезжаем жить в РСФСР, он поверил. Я очень боялась, что Алексенко узнает, что я в Закаталах, и не отпустит меня никуда; жила у подруги Артемиды тайно, ждала, когда отдадут документы. 21 августа я получила их и в тот же вечер – спасибо Артемиде, что денег на дорогу дала, – выехала из Азербайджана. К мужу я так и не зашла…

– Но ведь он же ждал?

Татьяна Ивановна молчит, потом пьет уже остывший чай и продолжает:

– Наверно, в какой-то мере я ему жизнь испортила. Но я его не любила, а раз не любила – то все, вот такой был характер. Владимир Федорович долго не давал мне развода и не дал бы вообще, но нас развели по суду по обстоятельствам. Я слышала, что он потом уехал из Закатальского района в Грузию, не смог перенести насмешек, что его жена бросила.

– Да уж, к имиджу русских девушек в Закавказье вы прибавили еще одну негативную строку.

– А что я могла сделать? Вот Артемида все знала, и она меня не осуждала – ей виднее, она законы гор знает. Что сделано, то сделано. В молодости все совершают необдуманные поступки… Я продолжаю. В Междуреченском районе мест в школах для постоянной работы не было, и меня назначили работать на замещении. Кто знает, что это такое, поймет. Временная работа, временное жилье, затычка в каждой прорехе на теле народного образования. Но делать нечего, отправилась работать в небольшую школу в 25 километрах от дома. Только привыкла – в январе 1957 года переводят в другую школу, через 12 месяцев, снова посреди учебного года, – новый перевод, как будто кто-то нарочно издевается. А заведующая роно вежливо так уговаривает: «Вы же понимаете, Татьяна Ивановна, что сменный педагог на замещении должен быть в самых трудных местах». Потом я узнала, что все мои мытарства по району она организовала неспроста.

– Что, опять Решетов виноват?

– Да. Все дело в нем. В конце лета он снова появился в Междуречье, поехал учиться в Вологду на шоферские курсы для повышения классности, потом снова стал работать в Шуйском. Как узнал, что я вернулась, сразу ко мне. И снова встречи, ухаживания, и снова Юра зовет меня замуж. Я несвободна, говорю. В Азербайджане я выходила замуж, мы не живем, но развода муж не дает. Что ж ты не брал меня в прошлом году? Никакого упрека. Юра чувствовал свою вину за события прошлого августа. Оказывается, это отец не разрешил ему жениться и не поехал сватом. «Что такое? – говорил, – знакомы без году неделя и давай жениться! Нет, тут дело серьезное, надо обождать». Вот и ждал. Теперь уж чего пенять, бери, говорю, такой, какая есть. Но и встречаться-то нам с ним было почти невозможно – он в райцентре да на курсах в Вологде, я мотаюсь по отдаленным школам. Уже потом бывшая заведующая роно созналась мне, что все это она подстроила специально. Очень уж ей хотелось, чтобы Юра Решетов женился на ее родственнице. Но любовь, видимо, сильнее всяческих козней. И мы с Юрием Сергеевичем их преодолели.

Татьяна Ивановна облегченно вздыхает.

– Ну вот, теперь вы знаете почти все.

– Почти?

– Подождите, передохну и расскажу дальше! В новый 1957 год Юра привел меня к отцу и рассказал все как есть. Спросил, что нам делать. Отец его, видимо, тоже помня прошлогодние дела, решил: ну живите пока так. Это теперь дело обыкновенное – жить без росписи, а тогда это было своего рода редкостью и порицалось, особенно в деревне. Прожили мы с Юрой всего ничего – декаду школьных каникул, потом я опять уехала на работу, еще дальше, в 60 километрах от Шуйского. Ни дорог, ни условий для жизни, и сообщение только по реке. А если метель, то нет никакого сообщения.

Татьяна Ивановна задумалась и неожиданно сменила тему:

– Вот у Рубцова есть стихотворение:

В краю, где по дебрям и рекам

Метелица свищет кругом,

Стоял, запорошенный снегом,

Бревенчатый низенький дом…

Как про меня написано, он ведь часто в такой ситуации бывал, что в деревню ни заехать, ни выехать. Я одна на всем белом свете, без друзей и знакомых, и с Юрой встречаться нет никакой возможности – славно постарались доброжелатели. И вдруг я чувствую, что беременна! Случилось это в конце февраля-марте. Что делать, скорее сообщить Юре? Жду, что он приедет, – нет и нет. Потом узнаю, что жду напрасно, Юрию Сергеевичу снова выписали командировку на два года за драку… Уехал он в Суду, там крутил баранку, специалисты нужны везде. Но он там, а я тут! Вы не представляете, в каком я была отчаянии! Одна, развода первый муж не дает, а наоборот, пишет маме, что приедет и будет у нас жить. Второй брак не получился, жду ребенка, работа временная «у черта на куличках». Что меня ждет? Знали бы вы, как я тогда на всех обозлилась, и особенно на Юру – второй раз подвел, и как! Я твердо решила, что простить его больше не смогу. Больше месяца убивалась одна в своем горе, а потом решила, что надо устраивать свою жизнь самой. Написала маме, попросила прислать адреса знакомых парней. И вот уже у меня их несколько на странице, кто где – разбросала судьба ребят. Коля Переляев из Тотьмы, тот самый, что ухаживал за мной в техникуме и подсвечивал нам фонариком, когда мы с Колей Рубцовым целовались на берегу Сухоны… Я узнала его тогда по фигуре в полутьме, но Рубцову ничего не сказала.

– Это тот самый парень из стихотворения «У церковных берез»? – спросил научный руководитель.

– Да, это был он, Коля Переляев!

– А ведь Рубцов оставил его навеки в истории, сделав героем своего великого стихотворения:

У церковных берез, почерневших от древности,

Мы прощались, и пусть, опьяняясь чинариком,

Кто-то в сумраке, злой от обиды и ревности,

Все мешал нам тогда одиноким фонариком.

– Коля Переляев в то время служил срочную на флоте, – продолжала Татьяна Ивановна, – служили тогда четыре года, и ждать было долго, но ничего не поделаешь – написала ему письмо, рассказала все как есть, спросила, возьмет ли меня с ребенком замуж. Потом такое же письмо я написала и Коле Рубцову, тоже на флот. Ему служить было дольше…

– Поэтому и письмо во вторую очередь? – спросил научный руководитель.

– Как хотите, так и понимайте – написала и отправила. Через недолгое время пришло письмо от Переляева. Николай писал, что любит меня по-прежнему, что, конечно, готов жениться на мне даже с ребенком. По тем временам это было ЧП. Он, понимая, что родители будут возражать, предложил усыновить будущее дитя: «Скажи всем, что ребенок мой, что я был в отпуске, и тогда все и случилось». На душе у меня стало спокойнее, – закончила Татьяна Ивановна.

– А что же Рубцов? От него было письмо?

– Долго не отвечал, потом написал, что простить не может, плохо написал, ехидно. Я это письмо сразу же сожгла. 21 сентября 1957 года я стала мамой. Родился сын, названный мною Сергеем.

Татьяна с сыном и сестрой Ниной, 1958 г.

– В честь Юриного отца?

– Я тогда об этом не думала.

Татьяна Ивановна вдруг засуетилась: оказалось, что у нее скоро автобус домой. Быстро собрала вещи, фотографии, документы, которые показывала, обещала позвонить…

Научный руководитель, оставшись один, задумался. Такого откровенного рассказа он не ожидал. Было, конечно, ясно, что в своих ранних воспоминаниях Татьяна Ивановна многие факты утаила или перевернула, из-за этого стали непонятны некоторые мотивы настроений в рубцовских стихах. Теперь все возвращалось на свои места. Мужественный поступок, подумал про себя историк: пожертвовать именем ради правды – это не всякий сможет.

* * *

Матрос Николай Рубцов встретил новый 1957 год на борту эскадренного миноносца. Корабль нес боевую вахту в Баренцевом море. Николай легко переносит тяготы воинской службы: сказался опыт работы в Архангельске на траловом флоте. Четыре года по призыву – срок немалый. Лучшие годы молодости забирает Родина. В свободные от службы минуты матросы веселятся как могут, Рубцов играет на баяне, и вообще он верховодит в компании сверстников. Друзья-матросы всем экипажем обсуждают стихи. Кто-то декламирует известных поэтов, кто-то открывает для себя новых, а некоторые пишут стихи сами. Конечно, Рубцов в их числе. Он уже «опытный» поэт, за плечами груз тетрадей, заполненных рифмами. Иногда под настроение он читает стихи сослуживцам. Матросы спорят, какие надо писать стихи. Одни говорят, о море и моряках, другие – о светлом будущем, третьи предлагают не забывать ленинскую партию и советское правительство. Рубцов скорее за тех, кто «болеет морем», хотя… Николай чувствует, что стихи, посвященные родной природе, деревне, любимой девушке, получаются у него куда лучше «морских». Как будто кто-то просыпается в эти минуты в душе Николая и диктует ему рифмованные строки, рождая очередное стихотворение. Некоторые из сослуживцем над этими стихами подсмеиваются, ну что такое:

Любимый край мой, нежный и веселый,

Мне не забыть у дальних берегов

Среди полей задумчивые села,

Костры в лучах и песни пастухов…

Другое дело, когда Рубцов пишет о море. Это нравится товарищам, есть в описании штормов какой-то героизм:

Здесь веками, отчаянно смелые,

Бьются штормы зелено-белые

В серый тысячелетний гранит…

Некоторые стихи Рубцов поет под баян, матросам особенно нравятся его лирические баллады. Да хоть вот эта, исполняемая на мотив старинной морской песни «Гибель „Варяга“»:

Катятся волны по морю,

Чайки тревожно кричат.

Где же вы, тихие зори,

Светлые взгляды девчат?

К ним на корабль приезжал корреспондент газеты «На страже Заполярья», присутствовал на вечере в кают-компании флотских поэтов. Рубцова он выделил сразу: маленький, но задиристый какой, словам критики не внемлет, гнет свое. Предложил матросу дать что-нибудь для публикации в газете.

– Напечатают? – не поверил Рубцов. – Ну возьмите хоть это, из новых.

Присел за стол и на тетрадном листе своим аккуратным почерком набросал несколько строк:

Вьюги в скалах отзвучали,

Воздух светом затопив.

Солнце брызнуло лучами

На ликующий залив…

Свет луны ночами тонок,

Вечерами сумрак ал.

Море тихо, как котенок,

Все скребется о причал…

Корреспонденту стихи понравились, но, сказал он Николаю, надо добавить что-то советское, настоящее, вот хоть, например, про Первомай, и тогда стихотворение может войти в подборку к майским праздникам.

– Про Первомай? – Николай нахмурился. – Ну если надо, то можно и дополнить. – Он снова присел за стол, задумался и через какое-то время записал новую строфу:

Май пришел к нам. Всей душою

Мы хотим, чтоб, как всегда,

Звонко грянул над страною

Праздник счастья и труда.

– Вот это другое дело, – похвалил корреспондент, – есть тема светлого народного праздника. Знаете, ребята, – подумав, обратился он ко всем присутствующим, – я полагаю, что при нашей газете можно создать целое литературное объединение флотских поэтов и писателей. Я доложу об этой идее редактору, думаю, и командование поддержит.

Корреспондент не обманул, 5 мая в газете действительно появилось стихотворение Николая Рубцова, названное «Май пришел». Коля отнесся к публикации безучастно. Несколько дней назад он получил письмо, долго не решался открыть его, а когда открыл – расстроился, обозлился и замкнулся в себе. Письмо было от Татьяны Агафоновой.

Она сообщала, что вернулась из Закавказья домой, работает в школе, прислала свою фотокарточку: сидит в горах на снегу в одной кофточке, веселая и счастливая. И надпись: «Коле от Тани в знак бывшей дружбы». Бывшей, почему бывшей? Непонятно, ведь то, что писала Татьяна дальше, никак не укладывалось в понятие «бывшей». Она писала, что беременна и скоро у нее родится ребенок, спрашивала, смог бы он взять ее замуж с ребенком? Николай просто дрожал от ярости. Как она могла – она, которую он так любил… да почему любил, любит и сейчас. Вернее, любил, до получения этого письма! Кто он, этот негодяй? Николаю показалось, что это мог быть какой-то студент, может быть, начитанный, культурный, он и вскружил голову девушке. Про такие отношения говорят: увлеклась нечаянно. Он считал поступок Татьяны предательством и изменой. Эх, если бы Николай узнал всю правду! Но, увы, он оставался один в плену своих домыслов. Несколько дней Рубцов не решался написать письмо, потом сел и быстро набросал две странички обидных, злых слов. Отправил – ответа, конечно, не последовало. Но тема предательства не оставляет Николая. Он злится на девушку, клянет себя за то, что тогда, в августе 1954 года в Космове, когда гостил у Татьяны, не проявил мужскую настойчивость. «Никуда бы тогда не делась», – думал Рубцов. В голове его мелькали обрывки строчек, в которых он представлял, как случилась эта измена:

Свадьбы были, Пасха ли,

Но вся деревня дрыхнула,

Когда ты под ласками,

Словно порох, вспыхнула!

Вспыхнула – покаешься!

Время будет скверное.

Твой студент катается весело,

наверное…

Временно не временно,

А не сдержать слезиночек!

Над тобой, беременной,

Облетел осинничек…

Ничего не чаяла?

Увлеклась нечаянно…

Николай хотел отправить ей стихи, но одумался, хотел разорвать фотокарточку, но не смог. Черные глаза деревенской царевны не отпускали его. «Пустяки, – успокаивал себя Николай, – у меня же есть другая, Тайка из Приютина. Поеду в отпуск к ней, объяснюсь». К этому своему знакомству он хотел относиться серьезно, думал, что нашел новую любовь, считал их отношения искренними. Какая она, эта Тая Смирнова из Приютина?!

Обычная милая девчонка, гуляли с ней по приютинскому парку, целовались. Когда он уходил служить, Тая плакала и обещала ждать, сначала писала письма, потом наступило молчание. Скоро отпуск, мечтал Николай, поеду в Приютино, обязательно поеду. А может, в Шуйское, к Татьяне? Нет, ни за что! «У советских – собственная гордость,» – про себя вспомнил Маяковского. «Поеду только в Приютино, к тому же там брат Альберт, родственники».

Вот и отпуск, Приютино. Но нет долгожданного счастья. Тая не дождалась, вышла замуж. Говорит, что настоял отец, которого она очень боялась. Николай верит и не верит. «Как можно бояться, если любишь? Значит, это не была настоящая любовь». Николай ищет утешения в стихах, но они получаются какие-то ненастоящие, слабенькие. «Мелкотемье», – сказали бы в редакции. Он их никуда и не включал, так, выплеснул на бумагу сиюминутные чувства:

Или в жизнь ворвалась вьюга,

Нежность чувств развеяв в дым,

Иль забудем друг про друга

Я с другой, а ты с другим?

Сочинять немного чести,

Но хотел бы я мельком

Посидеть с тобою вместе

На скамье под деревцом…

Но эта лирическая грусть вскоре уступает место обиде и злости. Тая, конечно, была виновата перед Рубцовым, но женщинам принято прощать даже самые нелепые их поступки. Николай простить не мог. Его душила злоба, она поднималась из самых глубин сознания, заставляла его думать об этой очередной измене, презирать Тайку и в ее лице весь женский пол. Потом злость уходила, оставив на бумаге рифмованные следы ненависти:

Хочешь, стихи сочиню сейчас?

Не жаль, что уйдешь в обиде…

Много видел бесстыжих глаз,

Но вот таких не видел!

Душа у тебя, не знаю теперь

Пуста и темна, как сени…

«Много в жизни смешных потерь», —

Верно сказал Есенин.

Конечно, это стихотворение могла бы отнести на свой счет и Татьяна Агафонова, но посвящено оно Тае Смирновой. Среди обидных слов, адресованных в стихах Татьяне, прямых ругательств не было: она, несмотря ни на что, оставалась для Рубцова «прекрасной дамой», далекой и недоступной. А вот Тайка была совсем другая, поэтому и удостоилась эпитетов:

Идет дождь? – можно узнать по луже.

Любишь меня? – определю не хуже

По ласкам твоим и взглядам.

Мне клятвенных слов не надо!

Забыла ты о друге?

Взгляни же скорей! Все ясно…

Три года тебе, подлюге,

Письма писал напрасно.

Конечно, это далеко не поэтические шедевры, скорее выброс негативной энергии – написал, и вроде как легче стало. Потом он заменит «подлюгу» на «подругу», но сути дела это не изменит. Женщины в сознании Рубцова получили прочную ассоциацию с изменой и обманом. Мысли об этом занимали Николая постоянно. Он возвращается к теме первой любви и спустя годы старается вычеркнуть Татьяну Агафонову из своего сердца. Демонстративно пишет и публикует в 1968 году стихотворение «Повесть о первой любви», отдавая произведение Тае Смирновой. Это обстоятельство потом некоторые литературоведы используют в качестве доказательства, что между поэтом и его знакомой из юности, Таней, ничего не было.

В печали своей бесконечной,

Как будто вослед кораблю,

Шептала: «Я жду вас вечно»,

Шептала: «Я вас люблю».

Люблю вас! какие звуки!

Но звуки ни то ни се

И где-то в конце разлуки

Забыла она про все.

Однажды с какой-то дороги

Отправила пару слов:

«Мой милый, ведь так у многих

Проходит теперь любовь…»

Но верить рубцовскому герою в этом стихотворении нельзя, это всего лишь настроение, воспоминание о былом. Поэт старается уйти «от помрачений» несчастной любовью, решает забыть Агафонову и даже за год до смерти, после всего происшедшего летом 1969 года, не рассказывает Дербиной о ней ни слова. Татьяна осталась тайной поэта и могла бы остаться навсегда неразгаданной, как та девушка из 1957 года с инициалами «П. И.», которой посвящены очень искренние и трагические строки, намекающие на отношения с Татьяной:

Ты хорошая очень, знаю.

Я тебе никогда не лгу.

Почему-то только скрываю,

Что любить тебя не могу.

Слишком сильно любил другую,

Слишком много ей верил дней.

И когда я тебя целую,

вспоминаю всегда о ней…

Есть и еще одно стихотворение по мотивам приютинских встреч с Таей Смирновой. Оно было не опубликовано при жизни поэта. Посвящение литератору Фокину «Ты просил написать об этом…» содержит мотив измены девушки, к которой герой произведения три года назад ходил на свидание. Нетрудно догадаться, о ком идет речь:

Этот сад мне, как раньше, мил.

Но напрасно к одной блондинке

Я три года назад ходил

Вот по этой по самой тропинке…

Я по ней не пойду опять,

Лишь злорадствую: «Где уж нам уж!»

Та блондинка хотела ждать,

Не дождалась… и вышла замуж.

Недельный отпуск 1957 года в Приютино не принес Рубцову ничего, кроме горького чувства обмана. Как это часто бывает, становилось легче, когда чокались, гремя стаканами, и по телу расползалась приятная теплота алкогольного опьянения. У брата Альберта в семье тоже было не все ладно. Проблемы казались меньше в часы застолья. Вскоре об этом были написаны стихи:

Помню, луна смотрела в окно,

Роса блестела на ветке.

Помню, мы брали в ларьке вино

И после пили в беседке.

Ты говорил, что покинешь дом,

Что жизнь у тебя в тумане,

Словно в прошлом, играл потом

«Вальс цветов» на баяне.

Это стихотворение сохранилось в авторской подборке стихов 1957 года, и нет оснований не считать его автобиографическим.

Отпуск закончился, впереди еще годы службы, но в конце июля происходит событие, коренным образом повлиявшее на поэта-матроса Николая Рубцова. При газете «На страже Заполярья» было создано литературное объединение. Теперь все свободное время Николай посвящает поэзии; это уже не просто запись стихов в тетрадку – это возможность публикации, «чистилище» обсуждения стихов. Николай злится, когда его критикуют за недостаток социальности, пишут на его искренние и честные стихи пародии. Но в этом литературном котле он мужает как поэт.

А девушки? Увы, это незаживающая рана, и в каждой очередной красавице Николай старается разглядеть черты той, что принесла ему столько горя от неразделенной любви. Он боится серьезных отношений, боится обмана и очередной измены. Он открывает в себе новое чувство, которое впоследствии сделает рубцовский характер невыносимым для окружающих его женщин. Это чувство – ревность и подозрительность. С каждым годом, с появлением каждой новой знакомой ревность занимает в жизни Николая все больше места:

Она сказала: «Я не виновата».

«Ответь, – сказал я, – кто же виноват?»

Она сказала: «Я встречала брата».

«Ха-ха, – сказал я, – разве это брат?»

Строчки из стихотворения «Разлад» хоть и были написаны немного позднее, но ярко характеризуют задиристый нрав поэта, который из пустяка мог сделать вселенский скандал. Все это случится потом, во время учебы в Литинституте, в общежитии и ресторанах. Слухи о его невозможном характере будет множить людская молва. Стремление к справедливости и природную несдержанность будут подогревать горячительными напитками. Но подозрительность и неверие в женскую добродетель зародились у Рубцова гораздо раньше. Впрочем, он никого в этом не винил. Мотив предопределенности часто возникает в стихах, лирический герой поэта опускает руки, соглашается с тем, что будет. «Ну и пусть,» – не раз заявляет в стихах Рубцов, недовольный тем, что происходит в реальной жизни.

Между тем на флоте его поэтическая карьера идет вверх. Мурманские газеты охотно печатают поэта-моряка, случаются творческие встречи. Николай все более понимает, что главное для него – это поэзия. Его стихи еще неровны, порой подражательны. Бывало, что, найдя интересную поэтическую тему, Рубцов пишет стихотворение, публикует его, а потом переделывает, улучшая и порой сильно изменяя по форме. Анализ этого творческого процесса показывает, как растет мастерство поэта, как появляются стихи, вошедшие затем в золотой фонд русской поэзии. Именно такая история произошла со знаменитым стихотворением «Букет».

* * *

В августе 1958 года Николай Рубцов отправляет в мурманскую газету «Комсомолец Заполярья» новые стихи. В редакции ждут героический пафос о борьбе с суровым северным морем, о моряках-комсомольцах, а вместо этого получают лирическое стихотворение о разбитой любви. Автор назвал его «Желание». Редактор засомневался: «А стоит ли печатать такое, как повлияет стихотворение на комсомольскую молодежь?» Потом в редакции разглядели позитивный настрой лирического героя, его счастье оттого, что любимая девушка приняла цветы и, может быть, все еще будет хорошо! Редактор решился, и 22 августа стихотворение увидело свет:

Мне очень больно, но обиды нет.

Я унывать себе и не велю.

Нарву цветов и подарю букет

Той девушке которую люблю.

Я ей скажу: «С другим наедине

О наших встречах позабыла ты.

Ну что ж, на память обо мне

Возьми вот эти красные цветы».

Она возьмет, я буду рад…

А после снова сердце ранит грусть!

Она пройдет, так и не вскинув взгляд,

Не улыбнувшись даже… ну и пусть!

Николая спрашивали сослуживцы и просто знакомые, что это за девушка?

– Было дело, – отвечал Николай, – я любил, а она нет. Теперь она с другим, а цветы – это как символ вечной памяти.

– А почему красные?

– Такие были, а что – не нравится? Можно сказать, что «скромные», маленькие такие были цветочки, простенькие, но собирал от чистого сердца. Даже на велосипеде за ними ездил… в луга…

Николай задумался. Он всегда замирал, как только в голову ему приходила очередная строка.

– На велосипеде, в луга? Интересная мысль, когда-нибудь я к ней вернусь, стихи от этого только выиграют.

– И все-таки кто была эта девушка?

– Ее звали… впрочем, неважно это, важно, что я ее любил и… до сих пор люблю, хотя знаю, что она теперь замужем и уже есть ребенок.

– Чей?

– Не знаю, ничего не знаю. Не видел ее уже четыре года, только письма, да и те по необходимости.

Рубцов в один миг разволновался, схватил бескозырку и выбежал на улицу. Он не хотел вспоминать то письмо о беременности, не желал и подумать, что рядом с его Татьяной мог кто-то быть. Но именно так и случилось. Раздражение сменилось тоской, болью отозвалось где-то в самых глубинах сознания: «Нет, неправильно написал – есть обида, а не только боль. Но об этой обиде говорить не нужно, она в нем остается и будет бередить душу. А стихотворение когда-нибудь потом стоит исправить».

В 1965 году уже зрелый поэт Николай Рубцов перепишет несколько строк из «Желания», добавив в сюжет велосипедную прогулку в поля за букетом полевых цветов. Получилось новое стихотворение – знаменитый «Букет». Положенные на музыку и исполненные Александром Барыкиным рубцовские строки стали популярной песней.

Но поэта что-то не устраивало в новой публикации. Не один уже человек вспоминает, что, подписывая в подарок сборник «Лирика», Рубцов перечеркивал стихотворение «Букет» и просил его не читать. Что же раздражает Рубцова? Ответ только один – в 1965 году произошло что-то, всколыхнувшее в поэте вал негативных эмоций. Может быть, это была их очередная встреча? Была же такая в середине шестидесятых в ресторане «Поплавок», что на речном вокзале в Вологде. Да, он был пьян, может быть, несколько не в себе, но она могла бы и поздороваться, а то прошла, «не поднимая глаз», и не улыбнулась даже, как будто не было между ними ничего, как будто и не знакомы. Обидно Рубцову!

Потом уже, спустя годы и десятилетия, найдется немало претендентов на этот букет. Даже вполне респектабельные исследователи не избежали публикаций рассказов самозванок и намеков на то, что это действительно могло быть. Не дает покоя исследователям и сам велосипед. Не было, говорят, в Космове в 1954 году велосипеда, жили бедно, и взять такую машину было неоткуда. Но, отмечают, наверняка велосипед был в Приютине, значит, и стихотворение – про Таю Смирнову. Вот и ситуация подходит: моряк приезжает в отпуск летом 1957 года, а любимая вышла замуж. «С другим наедине» – ни дать ни взять. Что остается – дарить букет, как символ бывшей любви? Но герой произведения любит девушку, не велит себе унывать и надеется на лучшее. Но когда любишь, не пишешь любимой «подлюга», а Тайке Рубцов написал, значит, не она героиня, так кто же?

И тут сенсация. В Космове нашелся велосипед!

Подлог, скажут специалисты и ошибутся. Вот она, фотография, примерно 1947 года. У дома с велосипедом стоит Анна Алексеевна Агафонова с маленьким еще сыном Андреем. Она берегла машину – мужнино наследство, и повзрослевший Андрей только в 1954 году получил право на нем кататься. Как раз тут и приехал в гости Рубцов. Получается, что прототип девушки из «Букета» – Татьяна Ивановна?! Сколько рубцеведческих концепций разрушила эта маленькая, оторванная с угла фотография!

Учащиеся Огневской начальной школы Междуреченского района, в центре – учительница Т. А. Алексенко (Агафонова)

Тот самый велосипед. А. А. Агафонова с сыном Андреем у крыльца дома, д. Космово, фото конца 40-х годов

* * *

Татьяна Ивановна не виделась с научным руководителем около месяца. За это время переделала все дела на огороде, занималась заготовками на зиму. Грибы не уродились, но был невиданный урожай яблок, делала варенье и компоты. Недосказанная история бередила душу, рука тянулась к бумаге. Не выдержала, написала послание в продолжение темы.

«Вы даже не догадываетесь, что мне пришлось пережить после рождения ребенка. Декретный отпуск тогда был всего 56 дней – и все, изволь выходить на работу. А с кем ребенка оставить? Пришлось нанимать няню. Я по-прежнему „кочевала“ по району из одной школы в другую. Кажется теперь, так условия были совершенно невыносимы, да еще грудной малыш в придачу, но тогда, по молодости, со всем справлялась. Я продолжала переписываться с Колей Переляевым и думала, что свяжу с ним свою судьбу. О Рубцове уже не думала, да и зачем? Он же не понял и не простил меня.

Как сейчас помню, получила от него последнее письмо в мае, самый разлив Сухоны; квартирку, где жила, подтопило, а я сижу в луже на раскладушке и читаю его письмо. „Так тебе и надо,“ – писал Рубцов. Ни строчки жалости и понимания, только злость и обида. Ну так что теперь, забыть все пора, юность закончилась.

Начался новый 1958-59 учебный год, и вдруг я узнаю, что Юра Решетов вернулся. Срок за работу и хорошее поведение уменьшили, тогда были такие „зачеты“, и Юра вышел на свободу раньше почти на полгода. Его отец, конечно, знал, что у меня родился ребенок, видимо, рассказал все, и Юрий сразу же приехал ко мне. Я и не думала его прощать, но как только Решетов зашел в комнату, увидел сына и взял его на руки, разревелась и все простила. Первого июля 1958 года я наконец-то развелась с Алексенко – помогло наличие ребенка от другого. Теперь путь к новой семейной жизни был открыт. 10 ноября мы расписались с Юрием Решетовым и стали жить нормальной семейной жизнью. Вот и вся моя история».

Свидетельство о разводе с В. Алексенко, 1958 г.

Татьяна Ивановна подумала, достала еще лист и дописала: «Мне все это время было с ним хорошо и надежно, я ни о чем не жалею. Он был настоящий русский хозяин, у нас был крепкий дом, родилось двое сыновей, теперь вот у меня внучки и правнук. Юры уже нет с нами, но в семье память об отце и деде свято чтут. Именно поэтому я так долго не хотела говорить про Рубцова. Юрию Сергеевичу это бы не понравилось. Хочу сказать и про Колю Переляева. Он ехал ко мне со службы, но по дороге узнал, что я уже живу с Решетовым, обиделся и повернул с полпути, мне потом это знакомая рассказывала, которая, собственно, ему все и передала. Жаль Колю, я перед ним, наверное, виновата, но любви у меня к нему не было».

Письмо запечатано и отправлено, Татьяна Ивановна ждет звонка из Вологды. Научный руководитель должен позвонить, что-то, наверное, уточнить.

Через пару дней, вечером, звонок телефона, Вологда. «Здравствуйте, Татьяна Ивановна!» Но разговор, к ее удивлению, пошел о другом:

– Некоторые исследователи сомневаются в достоверности воспоминаний вашей сестры Ольги о приездах в Космово Рубцова после демобилизации. Я бы хотел уточнить несколько фактов.

– Ольга Ивановна сама точно дат не помнит, – заступилась за среднюю сестру Татьяна Ивановна, – мы с ней обсуждали этот момент и решили, что в книгах врут, когда пишут, что Рубцов приезжал осенью 1959 года, сразу же после демобилизации. Ольга хорошо помнит, что было лето, она в отпуске гостила у матери. Вот что она рассказывает: «Играли в лапту, вдруг на дороге останавливается грузовик. Из него выглянул молодой человек и спрашивает: „Есть ли кто из Агафоновых?“ Я подошла. Конечно, ни о чем этот парень мне не напомнил, наша мимолетная встреча в общежитии в августе 1954 года была забыта. Я пригласила его в дом. Мама, конечно, узнала Рубцова, принялась хлопотать, угощать его чаем из самовара, о чем-то с ним говорила. Придя после дойки, я помогала матери, заменяла ее на работе; его уже не застала». Из рассказа сестры следует, что это случилось в 1960 году. На следующее лето она в деревне не была, жила в Москве. Мама долго скрывала от меня этот приезд, она чувствовала сердцем, что допустить нашей встречи нельзя, и уговорила Рубцова уехать немедленно. Мама берегла мою семью. Может быть, Николай узнал, что моим мужем стал его мимолетный знакомый – шофер Юрий, когда-то подвозивший Рубцова до Вологды, и решил, что он будет помехой в наших отношениях. Точно я не не знаю. Думаю, что он очень хотел меня увидеть, и только авторитет мамы уберег от этой встречи.

– Да, – отвечал научный руководитель, – теперь все становится на свои места. Другой приезд в Космово сомнений не вызывает, было это, судя по всему, в июле 1962 года. Известно, что с 20 июля Николай Рубцов находился в Николе, где встречался в друзьями юности по детдому и школе. В те же дни он возобновляет знакомство с Генриеттой Меньшиковой. Они гуляют, вспоминают детдом, голодные военные годы, завязывают отношения. В ту поездку у Николая была с собой первая книжка стихов «Волны и скалы». Он читал из нее произведения, пел песни на свои стихи, играл на гармошке. 28 июля он на пароходе уехал из Усть-Толшмы и через несколько часов неожиданно сошел на пристани Шуйское.

– Он шел огородами, – подхватила Татьяна Ивановна, – мне потом мать рассказывала, она его еще спрашивала, зачем, а он отвечал: чтобы разговоров меньше было. Меня в Шуйском не было, в деревне опять гостила сестра Ольга. Этот приезд Рубцова она помнит лучше и по моей просьбе написала воспоминания. Но все дело в том, что он приезжал не 28, а 18 июля.

– Подождите, – ответил собеседник, – я читал и про день рождения, и о том, как ходили искать продавца, чтобы купить бутылку вина и конфет, и о том, как восхищался Николай ромашковым полем, а Ольга смеялась над ним, не понимая, как можно в ромашках находить красоту. Но почему 18 июля?

– Ольга до 1962 года не знала точную дату своего рождения. Ее записали по выходу из роддома 28 числом, а на самом деле – на 10 дней раньше.

– Вы понимаете, ведь это принципиально меняет ситуацию. Рубцов едет в Николу и завязывает отношения не до, а после визита в Космово, когда ему стало понятно, что надежды на возврат отношений с вами нет!

– Между прочим, – перебила Татьяна Ивановна, он дарил Ольге книжку «Волны и скалы», но она не взяла, не увлекалась поэзией, да и одна у Рубцова всего книжка была: пожалела – вдруг потребуется ему самому.

– Как же она оказалась права, ведь именно благодаря наличию этой книжки Николая Рубцова признают как поэта и принимают, несмотря на скромные результаты экзаменов, в Литературный институт. А если бы книжка была подарена, что бы тогда Рубцов предъявил на собеседовании в начале августа 1962 года? Получается, что Ольга Ивановна из-за своей нелюбви к поэзии поучаствовала в судьбе великого поэта. Трудно представить, как бы сложилось поэтическое будущее Рубцова, если бы он тогда не поступил в Литературный институт. Но что об этом гадать, поступил же!

– Послушайте, – вспомнила Татьяна Ивановна, – я точно и не помню, но почему вы утверждаете, что дело было в 1962 году? В книгах о Рубцове написано, что он приезжал в 1963-м. Да и сестра помнит, что он рассказывал об учебе, которая идет «со скрипом», о том, что перевелся из Ленинграда в Москву и учится в Литературном институте.

– Давайте разберемся! Лето 1963 года Рубцов провел в Николе. В это время он уже сожительствует с Гетой Меньшиковой и имеет от нее девочку Лену, которую признает своей дочерью. Он не работает физически и не имеет денег даже на то, чтобы выехать осенью на учебу в Москву. Но это был великий период в жизни поэта: написаны некоторые из его лучших стихов, поэт искренне хочет наладить совместную с Генриеттой жизнь. С трудом верится, чтобы он, уже почувствовавший вкус богемной жизни в Москве и понимающий свое значение в мире поэзии, вдруг согласился стать Колькой Рубцовым, как называет его Ольга, предлагал ей дружбу и соглашался на переписку с младшей сестрой. Нет, это могло быть только в июле 1962 года, когда он еще не был уверен в изменении своей жизни, его еще многое связывало со старым. Знакомство с Гетой произошло через день после отъезда из Шуйского, 20 июля, на деревенском празднике. Нетрудно подсчитать, что тогда же произошла и связь. Как известно, Лена родилась 20 апреля 1963 года. Почувствовав, что беременна, Генриетта в августе приезжает к Николаю в Ленинград; она хочет быть рядом, но Рубцов отсылает ее назад в Николу, ведь его ждет переезд и учеба в Москве.

– Почему же тогда в июле он говорил сестре, что перевелся из Ленинграда в Москву и про учебу говорил? Она это помнит отчетливо.

– Ну прихвастнул малость, выдал желаемое за действительное. К июлю он только творческий конкурс прошел, хотя это для Литературного института – главное. Может быть, он был уверен в своем поступлении, преждевременно, конечно, и самоуверенно похвастал, но все, к счастью, так и вышло. Кстати, до этого приезда в июле 1962-го Рубцов все еще думает о вас, Татьяна Ивановна. Может быть, на что-то надеется. Об этом говорят стихи поэта из архива Н. В. Попова, автографы которых подарены были им в московский музей Рубцова. Попов увидел эти рукописи и получил их на хранение осенью 1962-го, когда Николай уже учился в Литературном. Следовательно, они написаны раньше, где-то в период после лета 1960-го до лета 1962-го. Поэт мечтает вернуться в Вологду и найти свою Татьяну. Он живет в Ленинграде, знает, что такое холодный ветер, о нем он писал еще в 1958 году, когда встретился с юной Ритулей Власовой. Кстати, она его тоже отвергла, добавив очередную ложку дегтя в бочку рубцовского женопонимания. Но Таня – это совсем не то! Для Николая это по-прежнему светлый образ, несмотря ни на какие обиды. Ведь он все ей простил еще в 1960 году, когда приезжал, втайне надеясь на встречу, и был отправлен назад вашей матерью Анной Алексеевной. Именно желанием новой встречи навеяны строки, оказавшиеся в архиве Попова:

Я уезжаю… Мучит тайна.

Однажды на заре проснусь

и золотое имя Таня

Под звон листвы произнесу.

А между тем на всю планету

Вновь ветер холода надул…

Тоскуя, в Вологду поеду

и этот чудный взгляд найду…

В июле 1962 года Рубцов осуществил свою мечту и приехал, но вас снова не оказалось в Космове. Он хочет завязать отношения хотя бы с сестрой, ведь вы немного похожи, но Ольга на это не идет, написав в утешение Николаю адрес младшей сестры Нины. Он понимает, что больше в семью Агафоновых не приедет никогда. С этого момента у Рубцова новая стезя, в Космове в 1962 году он попрощался с юностью, и, как ему казалось, навсегда.

Татьяна Ивановна молчит: видимо, воспоминания снова довлеют над ней. И эта строчка: «Я уезжаю…» – он все-таки закончил это стихотворение и посвятил его ей.

Собеседники скажут друг другу еще несколько слов, и разговор закончится. Вечером поднимется давление, Татьяна Ивановна будет глотать таблетки. Зачем эти воспоминания? Они будят только болезни…

* * *

Середина лета всегда была для Рубцова особенным временем. В 1954 году – счастливые дни поездки к любимой девушке в Космово, в 1957 – литературные бои в «ЛИТО» при газете «На страже Заполярья», когда он впервые почувствовал себя поэтом, 1962 год – последняя, как выяснилось – прощальная поездка в Шуйское и знакомство с Гетой Меньшиковой. Каждый год почти в одно и то же время в жизни Рубцова происходят важные события. Впрочем, он не задумывается об этом, его жизнь год от года набирает темп, несется, как локомотив. Он даже стихотворение написал о чем-то таком: «Поезд мчится с грохотом и воем…», правда, редакторы-негодяи правят поэта. Зачем писать в прошедшем, «мчался» – это неправильно, исчезает нерв повествования, а когда повествование в «настоящем», то звучит совсем по-другому, живо, динамично. На встречах с читателями и семинарах он всегда читает это стихотворение только в «настоящем времени». Он и живет настоящим временем, оглядывается назад только для того, чтобы понять, как много сделано.

Десять лет тому назад он – всего-то начинающий флотский поэт, каких было много на том знаменитом «ЛИТО»; некоторые стали настоящими поэтами и прозаиками, и Николай в их числе. Всего-то 10 лет прошло, а он уже все в жизни сделал: окончил Литературный институт, выпустил и почти каждый год выпускает новые книги стихов, принят в Союз писателей – несбыточную мечту многих, но не его. Ведь стать членом Союза, еще не закончив Литературный институт, – это сильно! Толстые журналы регулярно публикуют подборки стихов – это тоже успех: не каждому дано увидеть свою фамилию рядом с признанными корифеями литературы.

А почему, собственно, рядом? Это они рядом – рядом с поэтом Николаем Рубцовым, который во многом выше их, хоть и выглядит не так респектабельно, как некоторые сибариты. Да, все эти десять лет борьбы не прошли бесследно. Он как Есенин: проказничает, скандалит, эпатирует публику своими выходками. Почему нет – поэты не такие, как все, они имеют право на многое то, что обычному человеку делать непозволительно. Поэты пьют, это необходимо для творческого процесса: когда пишешь стихи, мозг так устает, что просто невмоготу, а нальешь стаканчик-другой – и наступает расслабление, и через какое-то время снова стихи рождаются. Но пьянство – это худшее из зол, говорят ему. Смеется Рубцов, даже стих по этому поводу сочинил, и он до начальства в Литературном дошел. Ругали страшно, но простили. Простили, потому что он – гений. Николай не раз уже думал об этом, говорил окружающим, вызывая бурный хохот.

Некоторые, впрочем, не смеются – это которые понимают. Но понимать – не значит уважать и ценить, понимать можно и завидуя, и тогда делать все, чтобы талант угас. Рубцов знает, как это делается: сейчас поэтов не убивают на дуэли, поэтов убивают словом и делом. Для этого надо совсем немного – знать, что любит человек, что ему дорого, и начинать над этим глумиться. Ответ не заставит себя ждать – вот тебе и скандал. А еще лучше – протокол с бумагой на штраф, у поэта ведь нет денег, и это очень чувствительно. Или еще: стать «другом» поэта и поить его до умопомрачения, потом бросать на улице, авось замерзнет, или оставлять с нетрезвыми хулиганами, которые поэзию не понимают, зато понимают, что за слово нетрезвое надо бить по морде. Вот и бьют, и все по голове. Вино, дебоши, скандалы, как и у других; вот только ему многое из того, что не замечают за иными, – не прощают.

Рубцов как личность живет сразу в двух мирах. В первом, поэтическом, он безусловный авторитет, желанный гость на страницах изданий, во втором мире, бытовом, он – «Коля-шарфик», пьяница, почти алкаш. И «друзья» соответствующие, поэтому в некоторые дома в Вологде его просто не пускают. Не выдерживают двойственной натуры и близкие друзья, разрывают с Рубцовым отношения, не в силах переносить его дебоши и пьяные выходки. Они потом напишут мемуары и будут обвинены позднейшими поколениями почитателей таланта поэта в необъективности и предвзятости. Обвинять легко, понять мотив отторжения трудно, а такие мотивы поэт Николай Рубцов, к сожалению, давал во множестве сам. В воспоминаниях читаем: поэт жалуется, что у него уже и сердце болит, что таблетки надо принимать; но лечиться не торопится.

Правда, рядом есть и верные друзья, они помогают при любых обстоятельствах: Василий Белов, Витька «Борода», Боря Чулков – ребята свои в корень, никогда не откажут. После долгих лет скитаний по знакомым Николаю Рубцову дают сначала комнату, а вскоре и однокомнатную квартиру. Теперь у поэта свой дом; пустой, правда, и необиходный, все чаще для застолий пристанище, потому что в доме хозяйки нет.

Николай после получения в 1969 году квартиры на улице Яшина все чаще задумывается над этим вопросом. Раньше, когда жилья не было, о женитьбе не помышлял: женщины были, разные и «простые», вроде Геты Меньшиковой, с которой прижил дочку Лену, и «заковыристые» – поэтессы и просто дамочки; всякие попадаются, и сейчас есть из кого выбирать.

«Вот Неля Старичкова, например, всегда готова помочь, настоящий друг, но как женщина… Нет, это совсем не то, мне нужна другая – такая, за которой бы я послушно пошел вперед, которая вдохновляла бы меня своей необычностью, знала, что я гений, и прощала бы мне все проделки, – Николай качает головой. – Да-да, именно чтобы прощала». Он привык за эти десять лет жить так, как хочется, и ничего менять не намерен, женщина это должна понимать.

Неля Старичкова, кстати, понимает, но это не вариант: в ней нет никакой чертовщинки, она правильная, и ему с ней скучно. Они просто общаются, Неля и деньгами поможет, и, если что, пол помоет, постирает. Ей можно командовать, а ему нужно, чтобы командовали им. Нужна королева, за которой бы следовали восхищенные взгляды товарищей, а он бы ее обожал и ревновал к ним. Ревность для Рубцова не просто чувство – это гроза, буря, когда из души вырываются самые тайные мысли и гневно обрушиваются на виноватых. В минуты ревности он, Рубцов, страшен! А потом наступают, как и после бури, тишина, благостность, и он молит о прощении. Странное такое чувство покаяние – ты унижаешься, просишь, чтобы простили, и получаешь от этого унижения радость.

Когда прощение получено, наступает кульминация – фейерверк чувств, счастье и любовь. Потом – тишина и спокойствие, а потом снова нужна буря, и так по кругу!

В июне 1969 года такая женщина появилась в окружении Рубцова. Смешно сказать – пришла сама, пришла, как ученица к мэтру, полная восхищения и обожания. Никто из знакомых женщин ранее так не ценил его стихи, не понимал их. Неля не в счет, она вообще мало что понимает в поэзии, хотя и сама пишет, но робко как-то, несмело. Эта, наоборот, – высокая, яркая, и стихи у нее такие же. Николай почувствовал к ней интерес. Они ездили в Тотьму, ходили там по городу, в музей, посещали знакомых. Были и на том самом месте, где он, Николай, прощался с Татьяной Агафоновой. Да и как его миновать – пристань, ворота города! Мало что изменилось за 15 лет, вот только березы на берегу постарели, засохли некоторые ветви, а так все по-прежнему. Ничего не сказал Николай новой знакомой про Татьяну, сообщил ей только, что дороги у них разные, вечером крепко выпил, грустил, будто вспоминал что-то. Потом начал читать стихи:

Давно душа пылать устала,

Блуждать в былом, как во хмелю,

Давно понять пора настала,

Что слишком призраки люблю…

– Подождите, Николай! В книге же не так: «В былой любви, в былом хмелю…»

– Это вариант, не худший, между прочим, у меня много вариантов, варианты всегда есть.

К чему это он сказал, к стихам или еще что-то имел в виду? Они расстались без слез и сожаления. Может быть, навсегда, так бывает, но Николай запомнил ее: высокую, рыжую, сильную…

Снова стала заходить Неля, простила, видимо, за тотемскую поездку, ругала за беспорядок в квартире, пыталась помочь с приборкой. Бывало, они вместе бродили по городу, шли и разговаривали – она чуть впереди, он сзади, или наоборот, но редко рядом. Во время одной из таких прогулок мистически, снова в конце июля, Николая окликнули. Неля, зная его вспыльчивость, которая могла возникнуть по любому поводу и вдруг, не останавливаясь, пошла дальше, Рубцов задержался. Дело было на березовой аллее, что на проспекте Победы, метрах в пятидесяти от памятника Ленину, где вход на базар. Дойдя до угла, Неля обернулась. Рубцов присел на краешек скамейки рядом с молодой женщиной в красном костюме и что-то говорил ей. Она ждала его минут пять-семь, не более. Женщина куда-то торопилась, и они быстро попрощались.

– Кто это? – спросила Неля.

– Знакомая учительница.

И все, больше ничего не сказал. Была ли важна для него эта встреча, она не знала. Николай, как всегда, пошел к друзьям, она заторопилась домой. Спустя годы эти женщины встретятся на рубцовском празднике и не вспомнят друг друга. Для одной эта встреча ничего не значила, и она, дотошная в мелочах, даже не упомянула о ней в своих мемуарах. Для другой – значила очень многое и, как оказалось, была одним из главных моментов в жизни.

Т. Решетова (Агафонова), фото конца 60-х годов

Николай Рубцов, фото конца 60-х годов.

* * *

Начало августа 1969 года. Дипломированный педагог с высшим образованием, учитель русского языка и литературы Татьяна Ивановна Решетова едет из Вологды в Шуйское. Позади вручение дипломов и выпускной вечер, впереди работа, теперь уже в качестве педагога старших классов. Дома в Шуйском у нее муж, Юрий Сергеевич, и двое сыновей. Не успела подойти к крыльцу – навстречу почтальонка.

– Татьяна Ивановна, вам бандероль из Вологды.

– От кого? – удивилась она.

– От какого-то Рубцова, – почтальонка заинтересованно глянула на Татьяну, – кажется, книжка.

– Это однокурсник бывший прислал для работы, – зачем-то соврала Татьяна. Забрала бандероль и сунула в сумку.

Подумалось: хорошо, что муж не видел, мало ли что решит. В тот же день, оставшись одна, Татьяна открыла бандероль. Там действительно была книга, Николая Рубцова – «Звезда полей». Открыла красивую суперобложку, за ней на чистом листе была надпись: «Вечно любимой Танечке Агафоновой». Закрыла книжку, покраснела, снова открыла, еще раз прочитала надпись и сунула издание в угол под газеты. «Надо убрать, – пронеслось в голове, – муж увидит – не похвалит, а то, чего доброго, может поехать в Вологду разбираться, характер такой у Юры. Куда же спрятать?» Положила в детское белье, туда точно никто не заглянет.

Кто, кроме нее, знает, что передумала Татьяна после их встречи у базара! Она вспоминала все их свидания – не так уж много их было, – вспоминала Колин взгляд и постоянную улыбку на лице. Он тогда весь светился от счастья и от любви. А она? Не заметила, не разглядела настоящей любви! Как же так? Вспомнила, как вырывалась из Колиных объятий тогда в чуланчике, как испугалась его молодой яри. Он тоже это не забыл, на аллее у базара успел ей сказать, что она по-прежнему красива и что если б тогда не оттолкнула, была бы его и никуда бы не делась. Ну а если бы так и вышло? Получился бы из Рубцова поэт? – это большой вопрос. «Заставила бы его работать, в деревне некогда стихи писать, он бы не выдержал; нет, поэтам нужна свобода, семья ему в обузу,» – думала Татьяна. Чем больше она размышляла о Николае Рубцове, тем яснее видела, что должна поговорить с этим человеком. Вспомнить юность, может быть, объясниться, ведь он не знает ничего ни об Азербайджане, ни о первом муже Владимире Алексенко, и даже историю ее отношений с Юрием Решетовым не знает.

И тогда она написала ему письмо. Хорошее, доброе, рассказывала о себе, о детях, приглашала в гости. Писала, что встретиться и поговорить можно у мамы в Космове, что она будет ждать. Отправила, прошло время – нет ответа. Уезжала в Вологду, думала, чтобы не разминуться, – и вот на тебе, ответ. Счастье, что мужу не попала книжица. Дни проходили, приближался сентябрь. Рубцов так и не появился. Как же так, негодовала Татьяна, я ему… все скажу, и книгу эту мне не надо, как он посмел не приехать!!! Она не отдавала себе отчета, что действует безрассудно: как же мог Рубцов приехать к замужней женщине в гости? Исключено. Тем более тайно на свидание в доме у мамы! К тому же он обещал Анне Алексеевне не искать встреч с Татьяной, вот и не приехал, но весточку, что любит, прислал!

«Ну если так, – решила Татьяна, – съезжу сама, не далеко». В те годы из Шуйского в Вологду летал самолет АН-2. Рейс продолжался всего 20 минут, аэродром рядом, у деревни, уселась на боковое сиденье, взлетела – и через час уже на улице Яшина. Звонится в дверь: Коля сказал, сколько раз надо нажать кнопку, а то он не откроет. Тишина. «Дома нет или спит, а может, открыть не захотел?» Татьяна достала из сумки листок бумаги и написала: «Коля! Сегодня вечером зайду около 7 часов. Таня». Затем приписала внизу бумажки: «Звонила тебе 2 звонка, или открыть не хотел, или дома нет». Поставила дату «12. VIII». В ту минуту она, конечно, не задумалась над магией чисел, но 12 августа 1954 года в Москве, т. е. ровно 15 лет назад, Рубцов, провожая ее на работу в Азербайджан, мечтал, что случится чудо – Татьяна не поедет в Закавказье, а останется с ним. Не случилось.

Она пришла снова ровно в семь вечера, как и обещала. Позвонила два звонка, послышался шорох, шаги, дверь отворилась…

«Как, как он посмел!» – Татьяна в первую секунду почти оцепенела. В дверях, держась за косяк, едва стоял на ногах пьяный Рубцов. Конечно, она знала, что он выпивает, еще там на Набережной в комнате – пенале он устраивал пьяные сцены. Сестра Ольга жила неподалеку, кое-что видела. Татьяна только что от нее, слышала, что видели Николая в развеселом виде многие и неоднократно, что выкидывал он деньги из форточки, дебоширил. Но одно дело слышать – совсем другое видеть! В одно мгновение она поняла свою ошибку. Рубцов еще и слова не успел сказать – выскочила на улицу.

Отдышалась, проревелась и пошла снова к сестре. На другой день вылетела самолетом домой.

Как он мог, так унизить ее, так растоптать ее чувства, ведь она хотела сказать ему спасибо за стихи, за те встречи, которые у них были, и за воспоминания о юности, запечатленные в рифмованных строках. Она же видела, какой он трезвый: стеснительный и очень добрый. А тут такая метаморфоза: страшный, безумный, пустой взгляд. Нет, она не заслужила к себе такого отношения. По крайней мере она сама так считает.

Татьяна все обдумала и села за письмо. Она просила Рубцова порвать ее первое послание и никогда больше не писать ей: ради Бога, просила, ради нашей бывшей дружбы. Вырвала из книги стихов посвящение, вложила вовнутрь и вернула брошюру тем же письмом обратно.

Через две недели в газете «Вологодский комсомолец» Рубцов подал ей знак в стихах. Это были знаменитые ныне «Письмо» и «Ответ на письмо». Столько лет пронеслось, а стихи были все так же злободневны. И опять Николай не хочет уходить, хочет снова встретить Татьяну и готов изменить с ней всем свои женщинам.

Эта записка наделала много шуму в кругах исследователей творчества поэта

Больше они не виделись никогда. В конце января 1971 года она узнала, что Николая убили. Все говорили, что убила женщина, которую он хотел назвать своей женой. Теперь вот она утверждает, что не убивала, а поэт умер от сердечного приступа. Жалела ли Татьяна Рубцова? Наверное, да, как и всякая женщина. Больше всего жалела Колю Анна Алексеевна Агафонова, по-матерински, за неустроенность быта, трудное детство и годы лишений. Вот только добился человек всего – и жизни конец, как же не жалеть…

* * *

Татьяна Ивановна в своем репертуаре: ее очень интересует мнение научного руководителя о стихах Николая Рубцова, посвященных их юности и любви. Она просит разложить их по полочкам, чтобы стало ясно, откуда какой образ. Приготовила на зеленом тетрадном листочке список уже из 22 произведений-претендентов. Ждет резолюции. Вот и звонок.

– Вы знаете, Татьяна Ивановна, что образ лирического героя и прототип – не всегда одно и то же. Автор волен наделить своего героя какими угодно чертами, если это не историческое лицо, конечно; приписать ему на свое усмотрение любые действия. Поэтому правильнее говорить о мотивах, тех событиях, которые повлияли на написание произведения. Ясно, что ваше свидание в Тотьме в июле 1954 года так или иначе преломилось в таких стихотворениях, как «В минуты музыки…», «Тот город зеленый», «У церковных берез», «Отплытие».

Т. А. Решетова (Агафонова) у памятника Н. Рубцову, г. Тотьма, современное фото

– Вы так полагаете? – довольно переспрашивает Татьяна Ивановна. – Но многие так не считают, вот говорят, что в стихотворении «В минуты музыки» речь идет о женщине, хотя он меня знал только юной девушкой.

– Это как раз не беда, мотив воспоминания о давнем событии перекликается с конкретным сюжетом, прощанием у реки, а что касается «женщины» – это нужно было для поэтики. Сочетание «желтый» и «женщины» куда выигрышнее по звучанию, чем слово «девушки». Это стихотворение, кстати, могла бы отнести к себе и Гета Меньшикова, но мешает фраза: «слишком призраки люблю». Это уже прямой намек на вас, Татьяна Ивановна, только вы были для Рубцова призраком любви, остальные дамы более конкретны, каждая в своем образе.

Четыре стихотворения посвящены теме жизни любимой на чужбине. Это известные «Письмо», «Ответ на письмо»; мотив пребывания любимой на чужбине есть и в стихотворениях «По дороге к морю» и «Уж сколько лет слоняюсь по планете»: «Ты не одна томишься на чужбине и одинокой быть обречена». Стихи написаны в 1954-55 годах, и адресат совершенно ясен – это Татьяна Агафонова. Ну и, конечно, «Я уезжаю…» – это только к вам.

Следующую группу мотивов в стихах я бы назвал «эпизоды». Их направленность очень сложно доказывается, ведь предположить что-то легко, а подтвердить – нет. Взять хотя бы «Вечерние стихи». Вы в них видите себя в образе: «кою-то уходящую в плаще». И вспоминаете встречу с пьяным Рубцовым в «Поплавке». Но это, увы, недоказуемо.

Или знаменитый «Букет», я вам про него уже давал комментарии. Но вот появляется еще один свидетель и говорит, что это про Таю Смирнову, что Рубцов лично рассказывал, как катался с ней вдвоем на велосипеде по Приютину, упал в речку, а Тайка смеялась; на этом основании, говорит свидетель, – стих про нее, и больше слышать ничего не хочет. Хотя, конечно, это не доказательство.

Характерный мотив поведения героини из целой группы стихотворений также не персонифицирован:

А ты по-прежнему горда?

Или из праздничного зала

На крыльях в прошлые года

Твоя душа летать устала?

(«Цветок и Нива»)

Слишком сильно любил другую,

Слишком верил ей много дней.

И когда я тебя целую,

Вспоминаю всегда о ней.

(«Ты хорошая очень…»)

Красота не у всех одинакова.

Одинакова юность у всех!

Только мне кто любил, тот не встретился,

Я не знаю, куда повернуть…

(«Гололедица»)

Я думаю, что это обращения к вам, но это только на уровне чувств.

Научный руководитель замолчал.

– А что, остальные стихи из списка вы не считаете посвященными мне?

– Нет, это обобщенный материал, который с одинаковой легкостью можно отнести и к другим рубцовским девушкам. Кстати, многие сюжеты, особенно «грусть расставания», «замужество любимой», «тоска по ушедшей юности», могут быть с тем же успехом адресованы Тае Смирновой. Я уже не говорю про «Повесть о первой любви» – это, конечно, посвящено ей.

– Вы знаете, а я так не считаю, – пробовала возразить Татьяна Ивановна, – первой все-таки была я. Значит, и стихотворение посвящено мне.

– Это не обязательно, поэзия – не документальное повествование. Зато, обратите внимание, какое количество новых стихов о вашем с Рубцовым общении нам удалось выявить в процессе этой работы! Они с лихвой перекрывают все обобщенные образы и даже посвящения Тае Смирновой. Вы действительно по количеству обращений – главная муза поэта Рубцова. Вы же – его боль и трагедия. Хотя не будь этой боли – мир не узнал бы великих стихов. Так что все относительно.

– Вы меня смутили и расстроили окончательно, – говорит Татьяна Ивановна, – может быть, не стоит эти материалы публиковать, ведь начнется такое…

– Пусть начнется, ведь мы сможем доказать про любой из обозначенных сюжетов, и в конце концов мировая наука скажет нам с вами спасибо за то, что нашли и уточнили кучу фактов из биографии великого поэта.

– Еще хочу спросить, – Татьяна Ивановна мнется, – как ваше мнение по поводу передачи на Первом канале о Рубцове?

– Плохое мое мнение, нельзя к такой деликатной теме подходить, размахивая палицей. Всех порешить не удалось ни той, ни другой стороне, и обе группировки остались недовольны. Если по существу, я не могу – как человек науки – не верить данным питерских профессоров. К ним надо по крайней мере прислушаться. А Людмиле Александровне, вне всяких обстоятельств, надо было бы упасть прямо в студии на колени и прокричать: «Простите меня, люди русские, за то, что вольно или невольно стала участником этой драмы; наказание свое я понесла сполна, простите теперь по-христиански, как Иисус простил врагов и мучителей своих!» И, я думаю, страна бы ее поняла и простила. А всем остальным я бы сказал: в трагедии Рубцова виновата не только Дербина, существует и еще один виновник – он был, есть и остается неподсудным, ибо многолик и многоранен. Имя ему – писательское сообщество. Собратья по перу не только не смогли остановить Рубцова в его запойной жизни последних лет, но и всячески помогали ему спиваться. Нет сомнений: не случись эта трагическая ночь, жизнь поэта все равно бы оборвала какая-нибудь нелепая случайность – так было потом со многими, сгинувшими в пучине писательского пьянства. Их имена были не последними в списке вологодских талантов, и все они трагически ушли в расцвете сил: Сергей Чухин, Олег Кванин, Николай Дружининский, Владимир Кунов. Это далеко не полный перечень имен.

– Какой страшный список, – прошептала Татьяна Ивановна…

– А теперь о приятном, – перевел разговор научный руководитель. – Методическая разработка туристического маршрута из дипломной работы бывшей студентки Кати заинтересовала вологодские турфирмы. На будущий год ждите первых туристов по рубцовским местам Междуреченского района.

Татьяна Ивановна молчала. Неужели то, о чем она мечтала столько лет, начинает сбываться? Значит, не зря все эти волнения и бессонные ночи. Память о великом поэте Николае Рубцове будет приумножена и ее скромными воспоминаниями. А это означает, что благое дело – сделано.

Послесловие

Все, книга о первой любви поэта Николая Рубцова завершена. Знакомые научного руководителя, прочитав текст еще в рукописи, разошлись во мнениях. Кто-то порицал героиню за то, что не смогла разглядеть в мальчишке будущего поэта, кому-то все понравилось, а были и такие, кто не принял саму форму повествования. Сыпались вопросы, но на некоторые из них ответа не было. Один из таких – встречи героев в 1969 году. Это правда или нет? – сомневались специалисты, ведь нет ни одного доказательства, только слова героини. Научный руководитель, выясняя ситуацию, звонил по «запретному» телефону в Санкт-Петербург. Его интересовало, знает ли Л. А. Дербина что-то о Татьяне Агафоновой. «Ничего никогда не слышала, он мне об этом не говорил, говорил только про Таю Смирнову. Я все подробно в книге написала, можете доверять, так и было».

Научный руководитель еще раз перечитал мемуары основных действующих лиц. Даже у Старичковой ничего про встречу у рынка найти не удалось, доказательства повисали в воздухе. Но тут произошло событие, которое иначе как божьим промыслом назвать нельзя. Руководитель Рубцовского центра Ю. П. Малоземов обнаружил в бумагах покойной Н. А. Старичковой некий текст, датированный 2003 годом. В заголовке значилось: НИНЕЛЬ СТАРИЧКОВА. «РОКОВОЕ ИМЯ ТАНЯ». Научный руководитель стал читать рукопись. Это было то, что он так безуспешно искал все эти месяцы. «Можно, я вставлю фрагменты работы в книгу?» – спросил он у руководства Рубцовского центра. «Конечно, – был получен ответ, – одно дело делаем».

И вот они, архиважные для дела страницы – черновик с многочисленными правками, написанный рукой Нинель Александровны. В нем ее чувства, раздумия, сомнения. Но главное – доказательства, что встречи поэта с первой любовью в 1969 году действительно состоялись. И еще, важное – об этом он никому не говорил, считал своей тайной.

«Летом 1969 года я увидела Рубцова в своей квартире в смятенном состоянии. Он ходил по комнате с опущенным взглядом, останавливался, задумываясь, и снова ходил, не замечая моего присутствия. Потом, вроде бы опомнившись, взглянул на меня и, поймав мой вопросительный взгляд, высказал: „Она не может со мной. У неё – дети“.

Кто такая „она“, я не расспрашивала. Вообще не задавала лишних вопросов. Но сама подумала: „У Геты – Лена, у Дербиной тоже одна девочка. А тут – дети. Захочет, сам расскажет“. Но… жизнь Коли оборвалась. Любопытных мыслей у меня не появлялось. И только через двадцать лет из публикаций В. Белкова узнаю, что юный Рубцов был влюблён в девочку, которую звали Таней. В изложении Вячеслава Сергеевича говорилось, что при взаимной влюблённости могла образоваться семья, по-другому сложилась бы жизнь Рубцова.

За несколько лет знакомства с поэтом я понимала ранимую душу поэта, его увлечённость, доверчивость, честолюбство. Что случилось? Почему юным сердцам не суждено было соединиться?

В 2001 году, листая сборник материалов Всероссийских детских Рубцовских чтений, я обратила внимание на работу Валентины Криштониной, ученицы 9 класса Шуйской средней школы „Первая юношеская любовь Николая Рубцова (О Татьяне Агафоновой)“. Я, ещё не читая текста, обратила внимание на фотографию. С неё смотрела черноволосая девушка в расцвете лет, похожая на испанку. Чувствуется, что красавица знает себе цену, гордая, уверенная. Но это на фотографии. А какой была дивчина, в которую был влюблён (Рубцов)? Видимо, такой фотографии не сохранилось. Почему? А главное: почему они расстались?

Углубилась в чтение текста. Я не ошиблась: такую девушку, как Таня, надо было завоёвывать…»

Они встретились через много лет. Т. Решетова и Н. Старичкова. 2003 г.

Далее Нинель Александровна цитирует интервью Татьяны Ивановны разных лет, вошедшие в работы о поэте. Нет нужды пересказывать эти уже давно опубликованные строки, тем более что сейчас мы знаем об этих событиях существенно больше и, что называется, детальнее. И фотографии, оказывается, сохранились, и много других свидетельств.

«Так и не получилось семьи с любимой девушкой, о которой мечтал влюблённый юноша.

Разрыв за разрывом – это могло бы сломить слабосильного человека, но Рубцов не такой. Морская стихия закалила его. Пишет глубокие стихи, пронизанные искренним чувством. В 1962 году с уже сложившейся книгой „Волны и скалы“ Николай Рубцов поступил в Литинститут.

А что Таня? Как сложилась её судьба? Посмотри он на неё сейчас с высоты прожитых лет!..

И вот, как говорят, что пожелаешь, то и получишь.

В 2003 году желание моё исполнилось в Николе во время Рубцовских чтений. Когда выступления подошли к концу, из зала раздался женский голос, неизвестно к кому обращаясь:

– Что же вы близким друзьям слова не даёте?

– Слово предоставляется Татьяне Агафоновой-Решетовой, – отозвался на реплику В. С. Белков.

– Я вас долго не задержу, – на ходу бросила женщина.

„Да, сильная, – подумала я, сравнивая ее с фотографией, – знает себе цену“. Вся её фигура – коренастая, плотная, с короткой стрижкой, чёрными волосами, строгими чертами лица – говорила о сильной, мужественной натуре.

Остановившись около президиума, она громко выкрикнула: „Это я его поэтом сделала!“

Из зала задали вопрос: „Почему же вы не были вместе?“

– Он любил свободу, а я бы ему такой воли не дала!

Эти слова в зале встретили аплодисментами».

Научный руководитель отодвинул клавиатуру. Так это было или не совсем так, мемуары ушедших героев не правят. Татьяна Ивановна наверняка будет иметь по поводу этих строк свое мнение. И, вероятно, упрекнет Старичкову в искажении ее слов. Найдутся и еще свидетели, что-то уточнят. Но это уже история не про Рубцова. Книга о первой любви поэта окончена, и так получилось – финальную точку в повествовании поставил не автор, а тот, кто в последний момент подкинул для работы эти важные листочки.

Во всем, что касается Рубцова, существует некая мистика. Автору осталось только сохранить текст и выключить компьютер. Дело сделано.

Content

Александр Владимирович Быков
И золотое имя Таня…
Повесть о первой любви поэта Николая Рубцова