Максим Кантор

Сторож брата. Том 1

Посвящается жене Дарье

Том 1

Главы 1–25

Пролог

Помимо прочего, феномен войны состоит в том, что один получает право на жизни многих, ему неизвестных, но приговоренных к смерти. Война — так считают во время войны — необходима обществу, как необходимо горькое лекарство: война утвердит самосознание народа. Народу нужно самосознание для единства. Единство нужно обществу, чтобы обществом было легче управлять. Во время войны команды выполняются беспрекословно, война делает приказ сильнее закона мирного времени. Началась война, явление противоестественное, однако регулярное в истории, управляющее миром в большей степени, нежели любовь. Солнца и светила движет любовь, утверждает Данте, но землей и народами движет война. Война есть регулятор общественного организма. Война привела в движение механизмы, которые в скрытой форме работали и до войны, но во время войны заработали с исключительной силой — и открыто. Война медлила, и многие поверили в то, что войны не будет никогда.

И вот человек с холодными глазами, лидер огромной страны, выпустил войну на поля сражений — и планета завертелась быстрее.

Люди с глазами более теплыми, но с челюстями не менее твердыми, те, которые командовали противоположным лагерем, встретили удар хладнокровно. Огромные массы народа повсеместно пришли в движение, подчиняясь командам и собственному энтузиазму. Война заставляет человека верить в то, что убивать — это его долг, и что насилие связано со справедливостью. Ведь суд и наказание преступника — необходимы. Те лидеры, которые посылали миллионы плебеев на смерть, поставляли оружие и боеприпасы, оставаясь при этом неуязвимыми, эти лидеры верили в то, что выбора нет — только война. Война, считали они, искалечит мир, но война вылечит мир.

Смерть во имя блага и мира — это общий лозунг войны.

Это книга о том, как война стала править человечеством. Сильные люди рассуждали от имени истины, а слабые люди узнавали эту истину через боль. Это книга о том, как жадные люди произносили слово «право», но думали только о своем собственном праве повелевать бесправными. Это книга о том, как расчет и корысть выдавали за принципы справедливости. Это книга о злодеях, которые думали, что исполняют свой «долг». Их «долг» состоял в том, чтобы властвовать.

Это книга о том, как человек, маленький человек, захотел стать сверхчеловеком.

Но книга и о другом. Прежде всего, книга о любви.

Любви приходится очень тяжело, потому что любовь хрупкая, а зло сильное и хитрое.

Рассказать надо все по порядку. Поэтому начнем рассказ из колледжа в Оксфорде.

Глава 1

Обратно

Трудно уехать. Тридцать лет назад трудно было отказаться от Москвы. Сейчас вышло хуже.

— Из-за Брекзита, да? — спросил капеллан колледжа Роберт Слей.

Священника прозвали Бобслей: неся людям свет, он мчался вперед, точно тяжелые сани.

К лацкану пиджака Бобслея был прикреплен значок: хоровод звезд на синем фоне — символ единства европейских народов. Так сотрудники Оксфордского университета выражали несогласие с тем, что Британия вышла из Европейского союза; непримиримые противники Брекзита носили значки открыто, приколов к мантиям, разжигая инакомыслие в студентах. А студенты известно какой народ — бурлят! Не до такой, конечно, степени бурлят, как студенты Сорбонны в 1968-м, но подчас позволяют себе острые реплики. И профессора попадаются отчаянные. Например, профессор социологии, итальянец Бруно Пировалли, высказался предельно резко: «Если так будет продолжаться, то, поверь, настанет день, и я выйду на улицу в числе демонстрантов, открыто заявлю, что демократия в опасности!» Итальянец по происхождению, Бруно уже давно стал совершенным англичанином, поутру ел камберлендские сосиски с бобами, но гарибальдийский дух давал о себе знать.

— Я присоединюсь к манифестациям! Наши политики однажды вынудят меня возвысить голос, — сказал Бруно в доверительной беседе.

Далеко не все были смельчаками, как Бруно Пировалли и Бобслей; и, даже если многие в университете и были несогласны с политикой правительства, а иные (это в особенности касалось экономистов) предвидели финансовые осложнения после выхода из Евросоюза, в целом профессура приняла известие хладнокровно. Для ученых мужей, знающих историю отечества, удивительного здесь не было.

Вся Британия проголосовала: идем обратно — прочь из семьи народов Европы, и поворотила вспять от так называемых общих европейских ценностей. Тут самое время задать вопрос: а что за ценности такие тщились объединить Европу? Неужели послевоенная демагогия, возведенная в статус законов бюрократией Брюсселя, перевесит традиции веков? Для того ли Генрих Восьмой рубил голову Томасу Мору, чтобы сегодня британские парламентарии поддакивали юноше Макрону и старушке Меркель? Где Европа — и где Британия? Положим, в интеллектуальном пабе «Ягненок и флаг» завсегдатаи не одобряли конфликт англиканства и католицизма, но у прочих жителей городка континентальная Европа вызывала тревогу. И рядовые граждане рука об руку с парламентариями вышли прочь из Евросоюза в привычное пиратское одиночное плавание.

Кому и почему грезилось, что союз Британии и Европы возможен, ответить сложно. Народы грызли друг другу кадыки в Столетней войне, терзали друг друга в тридцатилетних войнах (что в семнадцатом, что в двадцатом веке), рвали пирог земного шара на части во время наполеоновских войн — и что ж теперь, британцам подпасть под крыло наполеоновской конституции? Ну, не вполне наполеоновской, конечно; но будем откровенны — это он, узурпатор, заложил мину под здоровый феодализм. До равенства почтальона и менеджера среднего звена и то договориться невозможно, а нынче возмечтали о равенстве британца с греком? Послевоенная Европа казалась идеальной: дивный мир французских кинокомедий, немецкого раскаяния и австрийского прагматизма Хайека — казалось, что можно одновременно любить деньги и человечность. И вдруг разом отказались от братских лобзаний: обнаружилась привычка более древняя, нежели привычка к равенству.

Народная воля (да не смутят аллюзии с русской террористической партией) или политический демарш консерваторов — теперь уже неважно; нация сделала выбор! Даже если лидера нации определяют голосованием внутри небольшой компании тори, это все равно: торжествует демократия, она такова — и простой человек этой демократией гордится. Свершилось: Британия вырвалась из объятий Европы и оставила Европу с ее глупейшими проблемами. Кому же охота заменить простые радости sunday roast в пабе на капризы брюссельских демагогов? Есть свои домашние заботы, они важнее. В жизни университета отказ от Европы менял ничтожно мало: учеба для иностранцев стала дороже, но раджи и нефтяники, что посылали деточек в Оксфорд, могли раскошелиться. Поднимут налоги в своих варварских угодьях, и чадо освоит азы гуманистических наук.

— Страдают наемные рабочие, — ринулся в дискуссию Бобслей, — поляки и румыны уезжают. Визы не продляют, семьям въезд закрыт.

Большие глаза Бобслея вобрали в себя боль мира — эмигрантов, жителей нищих кварталов.

— С транспортом проблемы, водители почти все иностранцы.

И впрямь, случались перебои с поставкой продуктов, хозяйки сетовали на отсутствие греческого оливкового масла на прилавках; в колледжах волновались из-за своевременной доставки рождественских гусей.

— Обойдемся без румын, — раздался голос, шедший из цветочной клумбы.

Бобслей перевел взгляд на садовника Томаса, стоявшего к ним спиной, точнее — задом. Зад Томаса, обтянутый полинявшими штанами, воздвигся над клумбой, которую садовник возделывал, и этому демократически потрепанному заду адресовал сочувственный взгляд капеллан.

— Томас остался без помощника, румын уехал. А зарплату Тому не повысили, — горько пояснил причины реплики Бобслей.

— Денег у начальства не допросишься. А что дармоед уехал, это правильно, — сказали из клумбы.

— Как можно, Том!

— А что, я не прав? — зад дернулся в негодовании.

Капеллан Бобслей, считая Англию лучшим местом в мире, искренне желал бы поделиться Англией со всеми страждущими, но размеры острова не позволяли. Пощадите хотя бы садовников и водителей грузовиков, что развозят гусей!

— Сам видишь, что творится, — сказал капеллан. — Ты тоже из-за Брекзита уезжаешь?

— Да нет. Совпало.

Они стояли во внутреннем дворе Камберленд-колледжа, в так называемом quod: в каждом колледже имеется такой двор, центр общественной жизни. Подстриженная лужайка окружена готическими зданиями, опоясана дорожкой — по дорожке кружат профессора, сталкиваются, наспех раскланиваются. Another wonderful day, Stephen! Enjoy it, Andrew! See you at the high table tonight?

О high table, величественный обед, как можно пропустить тебя? В Камберленд-колледже кормят отнюдь не камберлендскими сосисками, хотя граф Камберленд, основавший колледж в 1517 году, по слухам, изобрел также и одноименные сосиски. Рассказывают, что на пограничной между Шотландией и Англией земле (это и есть Камберленд) в таможнях скапливалось гигантское количество конфискованных продуктов, которые начинали гнить. Предприимчивый граф однажды распорядился крошить тухлятину и набивать крошевом колбаски; простой народ закуску полюбил, а вскорости и колледж был воздвигнут. И не вздумайте сравнивать: отнюдь не огрызками и объедками набит Камберленд-колледж, но сливками общества.

Продукты преподавателям доставляют особенные, отнюдь не те, что прислуге и студентам, уж будьте благонадежны: камберлендскими сосисками не пахнет. В советской России для номенклатуры был введен специальный распределитель продовольственных заказов: старым секретарям райкомов выделяли сосиски из настоящего мяса — снабжение профессуры Оксфорда обставлено точно так же. На ланч оксфордской номенклатуре не подают вина, в остальном же французский повар расточителен; что же до возлияний — исключительное вино будет подано вечером, и тогда уж самый придирчивый сомелье лишь разведет руками: бывает же такое! В семь тридцать начинается церемония high table, достойное завершение дня. Начинают с шампанского и сухого хереса, завершают портвейном и виски, в промежутке — дары виноградников Бургундии и Бордо. Так было, так всегда и будет; потому что это Оксфорд, лучший из университетов подлунного мира, блюдущий традиции. Сюда очень трудно попасть. Расставаться с раем невыносимо.

Теряешь не только дорогое вино — теряешь круг друзей, круг интимно надежный, нечто наподобие родины. Богатство здесь не главное. Главное — братство. Богаты профессора знаниями и бытовыми привилегиями, но прежде всего — узами, связавшими братство колледжа. Зарплаты оксфордских донов невелики, снятые ими дома — убоги. Крутая лестница — едва ли не самое просторное помещение; две-три тесных комнатки с низкими потолками, картонные стены, разболтанные оконные рамы, гнилой коврик в ванной и два крана — для холодной и горячей воды. Одеваются скромно, в поношенные пиджаки и мятые брюки, в рубашки с обтрепанными рукавами и стоптанные ботинки; в Британии солдатская простота является признаком воспитанности, в Оксфорде доведена до крайности. Явись в обеденном зале колледжа расфуфыренный богач, в нем мгновенно опознают варвара из азиатской страны: не одеждой отличается оксфордский дон от своего слуги. Заплаты на локтях и застиранная рубашка оттеняют сервировку стола. К чему жить в хоромах, если твой дом — это готическая крепость колледжа? Колледж — это прежде всего союз fellows, вольный отряд, этакая бриганда, объединившаяся в общих интересах, и называется такой вольный отряд — fellowship. Братство приглашает на управление колледжем кондотьера — прославленного в битвах седовласого лорда, сложившего полномочия судьи в Королевском трибунале или бывшего губернатора колоний. Лорд прибывает в колледж и становится формальным главой, за его поведением неусыпно следит братство. В Камберленде в настоящий момент обязанности мастера исполнял сэр Джошуа Черч, отставной адмирал; вольный отряд был доволен адмиралом: властный, упрямый, вышколен на службе Ее Величеству.

Выйти из братства колледжа — столь же безумно, как в Средние века ландскнехту отказаться от участия в вольном отряде: одному на войне не выжить. А что такое научная деятельность, как не ежедневная битва за место под солнцем?

Ученый-расстрига смотрел на окна колледжа тем взглядом, каким смотрят на родные места, собираясь их покинуть; всякая деталь отзывается в сердце. За каждым окном — кабинет, обитатель коего прекрасно известен; вот окно с веткой остролиста — Гортензия Кеннеди празднует Рождество; вот окно с трещиной — Стивен Блекфилд равнодушен к холоду.

Бывший член вольного отряда смотрел на коллег, снующих по дорожке; глядел на зад садовника Томаса, застывшего над тюльпанами; на профессора политологии Стивена Блекфилда, спешащего в свой кабинет (вот Стивен исполнил обычный приветственный жест — большой палец кверху, мол, жизнь-то идет!); он смотрел в горестные глаза капеллана Бобслея — и сердце расстриги дрогнуло, он любил их всех — Бруно Пировалли, веселого и добродушного, честного Бобслея, сдержанного и строгого Стивена. Решение уехать могло отступить перед многолетней привязанностью. Но не сейчас.

После того, как потерял семью, стало все равно. А когда появилась причина вовсе уехать из Оксфорда, отказался от братства.

Месяц назад он провел долгий вечер с верным другом, профессором гебраистики Теодором Дирксом. Задушевных друзей в Оксфорде немного: каждый возделывает свою делянку. Все верны братству, но доверительных бесед мало; порой это называют британской сдержанностью. Они сидели в маленькой комнате Теодора, окна в чахлый английский сад.

— И что она сказала?

— Ничего особенного. Знаешь, она молчалива. Сказала, что детей вырастит одна.

— А ты?

— Сказал, что она права. Грязь не смоешь. Грязь и на детях будет.

— Может быть, ты зря ей рассказал?

— Как иначе? Должна знать.

— Уверен?

— Да.

— Ты сделал больно.

— Когда лжешь, хуже.

Бывшая любовница кричала ему: «Расскажи ей все! Пусть ей будет так же больно, как мне! Почему я должна одна страдать? Я в одиночестве, а у нее есть ты».

Рассказал жене не сразу; но все рассказал. Когда узнал, что у его любовницы, помимо него, имеется и другой партнер, которому говорится все то же самое и свидания с которым столь же пылки, — его собственная ложь стала нелепой. Секрет адюльтера объясним, пока это секрет двух. Когда количество участников увеличивается — какие тут секреты.

Мысль о том, что из-за любовницы, женщины с толстыми грудями, веселыми глазами и мокрой промежностью, он больше не увидит детей, была дикой. Еще более диким было то, что это именно так и есть, и что это непоправимо, и привязанность к телу порочного существа лишила его семьи. Он больше не услышит смеха сыновей, не увидит детской одежды, развешанной на стульях, не услышит мирного сонного дыхания. И это потому так случилось, что ему казалось неизмеримо важным ложиться в потную постель с женщиной, раздвигающей для него толстые бедра, слушать слова, которые эта женщина говорила всем своим партнерам.

Унижение тем сильнее, что женщина ощущала полную правоту: ведь он не женился на ней, а ей надобно жить полной жизнью. Она и жила. Приезжала по приглашениям в Британию: билеты ей покупал то он, то второй ее любовник, акварелист Клапан; с одним любовником жила в одном отеле, с другим — в другом. Поразительно, что они ни разу не столкнулись, когда любовница летала не к нему: городок же маленький. Впрочем, она, скорее всего, не выходила днем из отеля. Теперь подробности мучили его — как правило, люди анализируют то, что бессмысленно анализировать. Еврея-эмигранта Феликса Клапана, иллюстратора-акварелиста, он встречал в их маленьком городке часто. Клапан был бойкий лысый невысокий человек со взглядами: ненавидел Россию, боролся в меру сил за независимость Украины, из которой уехал по еврейской квоте. Многие евреи Советского Союза сперва ехали в Германию, мучимую комплексом вины, там собирали дань немецкого раскаяния и деньги еврейской общины, потом продвигались дальше на Запад. Теперь Клапан мстил прошлому: выходил на митинги с плакатом «Долой тиранию Путина»; был мужчиной прогрессивным, осуждал тоталитаризм.

— Ты не смеешь меня судить! — кричала она.

Кого он мог судить? Разве что самого себя. Заслужил быть в той же постели, что и акварелист Клапан. Ездил со своей тайной подругой в Брюссель, жил с ней в отелях и смеялся за завтраком; до него и сразу же после него все то же самое делал акварелист Клапан, так же смеялся, ел те же круассаны, что и он, а в постели совершал те же телодвижения. Он подумал, что Путин, которого называют тираном, в сущности, не сделал ему ничего плохого, что он понятия не имеет, что на самом деле произошло на Украине, реальное зло ему принесла постыдная страсть, лысый акварелист и пылкая женщина с толстыми грудями.

Он рассказал обо всем жене — которая и так примерно знала всю историю. Он лгал жене, любовница лгала ему, все сплелось в тяжелый ком вранья и похоти, катить тяжелый ком в гору — невозможно. А жизнь с любовницей — это когда катишь в гору ком вранья.

— Почему ты не забрал меня к себе? — кричала любовница. — Одна помираю в России!

Он подумал, что было бы, если бы забрал, как бы тогда они устроились с Клапаном.

Из дома ушел тут же. Их дом был небольшой, в два этажа, с кухней и крохотной гостиной на ground floor и тремя спаленками наверху. Комнаты узкие, с низкими потолками, обыкновенные британские тесные комнаты, плохо пригодные для жилья. Но жилось им уютно, и, когда жена ранним утром спускалась готовить завтрак, он входил в тесную детскую и смотрел, как мальчики просыпаются, ищут свои носки и майки. Эти утренние минуты он вспоминал чаще всего; хотя порой вспоминал и отели Брюсселя и заливистый смех любовницы. Вещей взял с собой немного; жена помогла собраться. Колледж выделил на месяц одну из тех комнат, что держат для гостей. Заказывать такую комнату надо заранее. Ему, как члену братства, сделали исключение: передвинули чьи-то визиты.

Суета в здании колледжа отвлекала от тоски — уборщики гремели ведрами, драя полы по утрам, бранились со студентами, наступавшими на мокрый пол, — и, хоть это было не похоже на утренний шум его дома, но все же это были приятные звуки. Он спускался к завтраку в студенческую столовую и старался не думать о том, что сейчас мог бы сидеть за завтраком с женой и сыновьями. Потом шел на занятия, рассказывал о средневековой Бургундии, потом на общий ланч, где старался сесть рядом с Теодором Дирксом. Добрый Теодор клал ему руку на плечо и молчал, это помогало. Один лишь раз они вернулись к теме его разрыва с семьей.

— Думаю, я должен жениться на Джудит, — сказал Теодор.

Джудит была студенткой гебраистики, с ней Теодор сожительствовал три года. Жили вместе открыто, но о браке речи не было.

— Ты прав, — ответил он Теодору. — Жениться всегда лучше.

И больше про семью не говорили.

Вечером он регулярно отправлялся на общий пышный обед, за которым не принято говорить о личном. Обсуждают марки вин и колко говорят о политиках, которых фамильярно именуют студенческими прозвищами: половина кабинета министров училась в Оксфорде. Действующего премьера, Бориса Джонсона, называли БоДжо, смеялись над его крашенными в цвет мочи диабетика волосами, но смеялись лениво и добродушно — все же мы члены одной семьи. Знаете ли, как он вел себя в Итоне? БоДжо мастер дебатов, непревзойденный оратор: он дважды в день мог защищать противоположные точки зрения — и всегда блистательно. О, феноменальный талант! Все смеялись. И он смеялся вместе со всеми над занятным характером БоДжо.

Он всякий вечер напивался за обедом, падал на казенную кровать и тут же засыпал. Обнаружил, что надо выпить полторы бутылки вина, чтобы спать без сновидений.

Потом пришло известие, которое заставило уехать из Оксфорда насовсем. Он даже обрадовался, что подведена черта. Не хватало, как выяснилось, еще одной прорехи в жизни, и без того уже порванной. Он потребовался в Москве — по скверному поводу.

Больнее, чем есть, быть не может; что значит отъезд из чужой страны, если ушел из семьи? Что значат политика и границы по сравнению с детьми и их смехом?

Оказалось — он это выяснил опытным путем, подписывая бумаги, составляя заявления, сдавая служебный компьютер, — что мелочи повседневной жизни были защитой от пустоты; когда ушли и эти мелочи, сделалось совсем пусто.

Сама жизнь как таковая защитить от смерти не может, но вот привычка к жизни помогает оттягивать неприятный момент. Привыкаешь к заполненности пространства вокруг себя, и это спасает. Конечно, толчея знакомых возле смертного одра — защита сомнительная, но пока умирающий еще не простерт на одре, круговорот привычных лиц и дел отвлекает от неизбежного, тормозит, если можно так выразиться, ход событий. Привычка воплощается в разных вещах, но прежде всего в коллективе. Порой привычку обозначают словом «родина», иногда говорят про «семью», часто поминают пресловутую «работу», то есть занятость на службе. И даже если дело это незначительное, например работа почтальоном, оно, тем не менее, отвлекает человека от его собственной бренной субстанции. Так солдат в атаке, увлеченный стихией общего бега, не замечает собственной смерти, и встреча с небытием происходит как бы невзначай, исподволь.

Все вышеперечисленное — от сакрального служения Отечеству до прозаической службы на почтамте — способствует погружению в густую среду, которая прячет от бренности. Что уж и говорить о братстве колледжа. Стоит отказаться от милых привычек, как обнажится пустой горизонт. Если разобраться, то суть любой деятельности человека в умножении привычек, в укреплении обороны от собственной бренности — а в Оксфорде такие, в сущности, приятные привычки.

Когда с привычкой порываешь в молодые годы, то дело поправимо: расставшись с почтовой конторой, можно стать футболистом. Но каково пожилому гражданину, у которого времени обрести новую привычку нет?

Перемена страны и потеря колледжа — ерунда, говорил он себе; ведь уехал же я однажды из Москвы. Тогда, много лет назад, уехать из Москвы было просто: все прежние привычки враз отменили — перестройка общества! Вдруг не стало страны, где прежде жил. Конец коммунистической диктатуре, все — заново! Долг борца с тоталитаризмом звал принять участие в изничтожении призрака коммунизма — в пепел втоптать! Но он рассудил иначе: менять — так все сразу. Да и борцом он, по сути дела, стать не успел: так, поучаствовал в вольнолюбивых застольях. Было ему едва за тридцать, подле него возвышались величественные фигуры подлинных участников сопротивления — они, закаленные в борьбе с делом Ленина, заслужили лавры, пришло их время!

Уезжал он из России в тот момент, когда в стране вечного произвола появилась надежда на обновление. Эмигранты, некогда бежавшие (а то даже изгнанные) из Советского Cоюза, в ту пору возвращались в Москву — их голоса ждали на трибунах. В институтах, на вокзалах, на площадях — в лучших традициях революционных эпох — закручивались водовороты толп, над головами алчущих правды воздвигалась фигура очередного витии. Вот в это-то время он и уехал — в противоположную от исторических путей сторону.

Оттепель, перестройка! Как можно отказаться от участия в ликовании свободной мысли? Таких протуберанцев истории русские люди ждут десятилетиями: от оттепели до оттепели, как правило, проходит сорок лет; подморозит, а потом оттает, и уж так развезет, что и ступить некуда, везде лужи; и вот, «когда разгуляется», пользуясь выражением одного поэта, тут-то и начинается самая интересная, захватывающая страда в России. Длится такое душевное ликование, как правило, лет семь: вековые скрепы слегка слабеют, и в образовавшиеся щели проникают европейские веяния. В такие минуты фрондеры Российской империи мнят себя европейцами или, по выражению одного прогрессивного автора, «русскими европейцами», и эти избранные, усвоившие культурный код цивилизации, намечают перспективные пути развития страны. Почему «африканские европейцы» или «индийские европейцы» так и не сумели сделать Индию и Африку Европой — такие соображения в голову реформаторам не приходили; русские европейцы взялись за дело бодро. Чего только в эти мокрые, слякотные годы не мерещилось, каких метаморфоз не возжелали либеральные мечтатели! Мнили Россию объявить Европой и даже Турцию прочили в Евросоюз наперекор опыту Крестовых походов, и Британию зачислили в Европу с упоительной наивностью. Задумываться было некогда: историю ковали заново, второпях и из дрянных материалов.

Раз уж свобода во всем, рассудил он, так пусть будет и свобода передвижения. И уехал. А есть ли в мире более притягательное место для молодого ученого, нежели Оксфорд? Нет такого места. Британию русские интеллигенты традиционно чтят: консерватизм в почете. В Британии не то, что здесь, в России, — так говорили люди умственные, — у нас произвол, а там закон! В Британии королева — воплощение традиции и права (отчего традиция непременно связана с правом и чье это право — не уточняли), да к тому же еще имеется Черчилль! «Remember Churchill» выбито в камне на пороге Вестминстерского аббатства, но крепче и глубже, чем в граните, выдолблено это славное имя в сознании русского интеллигента. Когда сегодняшнего расстригу, молодого тогда еще человека, друзья спрашивали: «За что ты так любишь англичан?», — он со смехом отвечал: «А кого же любить? Молдован, что ли? Цыган, может быть?» Британия манит русского человека, даром что более последовательного противника у России сроду не было.

Факт принадлежности к обновленной России на первых порах способствовал укоренению в Оксфорде.

— Теперь все по-новому? — спрашивали у новоприбывшего. Интересовались, желая заглянуть в бездны русского бесправия.

— О да, — отвечал гость просвещенной части света. — Во мгле брезжит надежда.

— А раньше было плохо?

— Чудовищно. — И собеседники прикрывали глаза, воображая сталинские застенки и психиатрические больницы, где Брежнев, по слухам, гноил диссидентов.

Интерес к сталинским репрессиям угас быстро, как только завершился процесс приватизации. Пока делили недра и расписывали собственность на нефтяные скважины — еще обсуждали кровавого тирана и его гнет. Связь между сталинским произволом и приватизацией народной собственности была самая прямая: фигура злодея пригождалась всякий раз, как заходил спор о воровстве природных ресурсов — тут же вспоминали слова поэта: «Ворюга мне милей, чем кровопийца», и собеседник соглашался, что воровать хорошо, а строить лагеря плохо.

Нувориши (ловкие люди, ставшие в одночасье миллиардерами и собственниками угольных бассейнов и нефтяных скважин) покровительствовали свободной печати. Выходили отчаянные по смелости газеты «Сегодня», «Независимая» и еще что-то столь же непримиримое к преступлениям семидесятилетней давности — основали эти издания олигархи, разворовавшие бюджет страны. Сколь важно было узнать жителям Череповца и Архангельска о произволе тридцатых годов прошлого века! Их собственное бесправие рисовалось беднякам в розовом свете: если выбирать между собственностью карьеров, где добывали сырье для алюминия, и правдой — необходимо выбрать правду. Эту истину внушили населению, и большинство выбрало правду; единицы, впрочем, предпочли карьеры, где мужички добывали глинозем, обогащенный магнием и кремнием. Но, согласимся, парящий в поисках свободы дух редко бросает взгляд на глинозем.

Едва с приватизацией месторождений было покончено, тут же и критика подлой советской власти перестала быть актуальной; о сталинских лагерях говорили реже; пенсионеры-правозащитники еще норовили выступить перед иностранцами с воспоминаниями о вологодском конвое — но пыльных говорунов приглашали лишь политологи, что сочиняли книги о кремлевских интригах. А когда политологи написали каждый по три книги, и книжные магазины уже отказались брать разоблачения лагерной системы Крайнего Севера, тут нужда в правозащитниках испарилась.

Но к тому времени он уже защитил диссертацию, стал жителем Оксфорда, привык к скверному климату и простудам, а пуще того привык к уюту Камберленд-колледжа и каминам. Россия отодвинулась далеко, тамошние волнения и гражданские протесты против новых феодалов долетали в стены колледжа, но уже не волновали воображение; где-то там далеко построили, как они выражаются, «суверенную демократию»; смешно, конечно, но какая разница? Рассказывали, что в России реформы свернули; но находились также и свидетели того, что реформ в России хоть отбавляй: решительно все приватизировано, с социалистической собственностью покончено навсегда. А если кто-то не вписался в рынок, так на то и рыночная экономика, is not it?

Сейчас приеду и сам все увижу, говорил он себе. Хотя не ждал ничего и никакого интереса к разворованной стране не испытывал. Ведь и раньше что-то звало домой — но, пока жил в Оксфорде в своей семье, голос Родины звучал глухо и тихо. Обратного пути в Россию не существует в принципе. Всякий интеллигент знает про это.

Мандельштам в статье о Чаадаеве высказался на этот счет определенно. Осип Эмильевич описал историю Петра Чаадаева, вернувшегося из долгого путешествия по Европе домой, в Басманный переулок. Вот удивительно: уезжал российский говорун в Германию, к философу Шеллингу, ума набраться, а вернулся домой и стал общепризнанным идиотом, царь Чаадаева сумасшедшим объявил. Мандельштам заключил: «Нет обратно пути от бытия к небытию». Сам Осип Эмильевич успел поучиться в Гейдельберге, вдохнул, так сказать, воздух Просвещения непосредственно в месте изготовления такового. Вдохнул, вернулся, выдохнул и как раз угодил в Воронеж. А потом на пересыльный пункт во Владивостоке попал, там и сгинул. Оказалось, что имеется путь от бытия к небытию — мы сами себе не хотим признаться в наличии такового. А путь этот имеется, если вдуматься, по нему идет все человечество.

Вспоминал эти строчки Мандельштама он всякий раз, когда в первые годы эмиграции подумывал, не вернуться ли. Тогда не вернулся, а вот сейчас пришла пора.

Едва сказал себе: «Еду обратно», как оказалось, что желтые стены колледжа, серый твидовый пиджак, прогулки вдоль холодного канала, обеды с профессорами закрывали зияющую черноту.

Садовник Томас высказался положительно насчет отъезда из Оксфорда.

— Валить отсюда надо, ты прав. Хорошо тебе, есть куда податься. Была бы квартира в Москве, дня бы здесь не пробыл. Тьфу, — Томас харкнул на тюльпаны.

— Нет у меня там квартиры.

— Женщину найдешь. С жилплощадью.

— Мне шестьдесят скоро.

— И что? А то женщин не знаешь. Набегут.

— Да, это они умеют.

От садовника Томаса жена ушла к пожилому профессору философии, сама поступила в университет, даже защитила диссертацию, из садовницы стала ученой дамой. Правда, впоследствии ее избранника-профессора арестовали за распространение детской порнографии, и семейная жизнь у новоиспеченной ученой дамы не сложилась. Но и садовнику от того легче не стало. Правды ради, не только она, но и весь колледж расстроился.

Едва мысли двинулись в направлении дружной семьи колледжа, как мимо прошел сам мастер колледжа, сэр Джошуа Черч, мужчина осанистый, краснолицый. Адмирал Королевского флота двигался враскачку, как свойственно морякам. Взгляд флотоводца, привыкший смотреть на серую гладь океана, не опознал в садовнике одушевленный объект, но задержался на капеллане и его собеседнике.

— Ну, что ж, решение принято, — сказал адмирал расстриге, — соответственные распоряжения отданы. Желаем удачи.

Насчет «попутного ветра» адмирал не прибавил ни слова, поскольку службу нес не на парусных судах. Он сказал обычную в таких случаях фразу: «Приятно было вас здесь видеть. It was nice seeing you here», — и двинулся далее.

— Ты посмотри на него. Вот он, хозяин жизни, — рассуждал Томас, глядя вслед шелестящей мантии. — Этот парень и на Фолклендах воевал, и в Ираке отличился, и в правительстве посидел… — Классовая ненависть — чувство, которое признали анахронизмом — колыхнулась в голосе садовника.

— Известно, куда ты едешь? — спросил капеллан Бобслей. — На родину едешь, разве не так?

— На родину, — он был рад, что беседа ушла в сторону от Черча.

Основным принципом обучения в Оксфорде является устранение генеральной посылки. Требуется увести рассуждение от общего к частному, показать ошибки в деталях и сделать бессмысленным обобщение. Ну, для чего знать, что дважды два — четыре, если мы толком не понимаем, что такое «два»? К чему погоня за результатом, если в слагаемых нет уверенности?

— А вот и герой дня! — К ним приблизились два аккуратных человека, одинакового роста и одетых почти одинаково, их можно было принять за родственников, настолько прилежно второй копировал жесты и интонации первого. То был профессор германистики и славистики (дисциплины иногда совмещают) Адам Медный со своим аспирантом Иваном Каштановым, немолодым русским юношей, решившим писать диссертацию по Ницше. Каштанов был из тех немногочисленных российских аспирантов, что не являются сыновьями олигархов; приехал с Урала, из города Челябинска, и каждый день выражал признательность колледжу и лично профессору Медному. Тихие жесты Каштанова, негромкий голос, невыразительное лицо — все это мешало запомнить аспиранта; мешало даже его научному руководителю.

— Рекомендую, это Каштанов, — сказал Медный, уже неоднократно представлявший подопечного за последние два года, но постоянно забывавший об этом. — Этот юноша всерьез увлечен германской философией. Уверяю, нас ждут открытия. Не так ли, Каштанов?

Иван Каштанов ответил тусклым взглядом из-под красноватых век; так смотрит ящерица, прячась в траве. Серое лицо немолодого юноши, в складках, как лицо рептилии, было неуловимо. Так ящерицы покажутся и тут же прячутся в траве, мелькнут и исчезнут. Капеллан Бобслей сказал аспиранту несколько ободряющих слов.

— Вот как, значит, Ницше, — сказал капеллан.

Медный между тем тронул рукав «героя дня».

— На прощание решили всех удивить, не так ли? Рассказывают, мастер попросил вас представить колледжу Алистера Балтимора, галериста из Лондона, а вы публично назвали милого джентльмена спекулянтом. Шутка острая, но уместная ли?

— Разве то, что я сказал, кому-то неизвестно?

Медный прикрыл глаза, выражая терпеливое несогласие.

— Осмелюсь предположить, — сказал Медный, — что мастер колледжа пригласил в колледж гостя, взвесив обстоятельства его биографии.

— Послушайте, Медный, меня просили представить галериста. Чем конкретно приторговывает Балтимор — русским авангардом или современными кляксами, — я этого не знаю. Неужели я сказал «спекулянт»? Сожалею о сказанном.

— Алистер Балтимор — щедрый донатор; уверен, вы в курсе его пожертвований колледжу. Воображаю, вам стало впоследствии неловко.

— Помилуйте, Медный! Уж не из-за торговца абстракциями я уезжаю отсюда.

— О, конечно, конечно, — Медный снисходительно улыбнулся. Медный был поляком, и, если бы дал волю пылкостям шляхтича, профессор расхохотался бы над наивностью отставного коллеги; однако годы пребывания в колледже высушили эмоции. Подобно итальянскому профессору Бруно Пировалли, поляк Медный стал подлинным островитянином. — Колледж не может себе такого позволить. Впрочем, вы уже не несете ответственности. Как быстро мы стали чужими! — Медный негромко посмеялся, затем придержал смех.

Медный был аккуратно слеплен природой, не допустившей излишеств ни в чем. Подобно прочим оксфордским коллегам, он был одет в пиджак и брюки слегка поношенные, но опрятные, имевшие неброский цвет. Что же касается до аспиранта, то пиджак Каштанова был поношен сверх меры, так что возникало подозрение, что причиной изношенности явилась бедность. Аспирант невзрачен, а профессор Медный — в расцвете сорока пяти лет, успешный розовый экземпляр ученого.

— Нам, fellows, вас будет не хватать, — мягко сказал Медный. — Вы оставляете здесь друзей. Это не только мое мнение.

— О, неужели? Oh, really? — два человека, которые не были британцами, но выучились вести себя по-британски, улыбнулись друг другу фальшивыми улыбками.

— Уверяю вас. Не правда ли, Каштанов?

Аспирант профессора Медного тихо кивнул.

— Знаете ли, за ланчем, когда мы услышали о вашем увольнении…

— Как, и приказ уже подписан? Черч проходил здесь недавно. Я не думал, что он успел.

— Черч немного слишком формалист, вы знаете. Но мы склонны прощать адмиралу эту пунктуальность, не правда ли? Эти военные… Но на военных и держится Британия. Так вот, когда мы услышали о вашем увольнении, я спросил у окружающих… сидел напротив Стивена, а Майкл Ситон был слева, Джон Гордон справа… да, так я спросил у них, как они к этому факту относятся. И, знаете, был приятно удивлен: они недвусмысленно дали понять, что им вас будет не хватать.

— Я тронут, Медный.

Медный взмахом руки отмел благодарность.

— Столько лет бок о бок! Я догадался, почему наш друг уезжает, — сообщил профессор Медный капеллану Бобслею и аспиранту Каштанову. — Не сразу, но понял. Этот человек решил повторить поступок Эразма, простившегося с Оксфордом из-за тогдашнего Брекзита. Ха-ха. Признайтесь!

Аспирант Каштанов прилежно прокомментировал реплику научного руководителя:

— Эразм Роттердамский уехал из Оксфорда и не принял предложения короля остаться. Многие считают, что виной тому казнь его друга Томаса Мора и выход Британии из католической веры.

Медный поощрил аспиранта улыбкой.

— Но ведь вы никого не потеряли, друг мой? — мягко полюбопытствовал Медный. — Не случилось ли трагедии? Никого не обезглавили?

На такие вопросы не принято отвечать. Если вас спрашивают how do you do, это не значит, что интересуются анализами.

— Брата арестовали, — ответил расстрига. В колледже ничего нельзя скрыть. Британская сдержанность призывает молчать о частных проблемах, но узнают о них все.

В Оксфордском университете не любят казусов, бросающих тень на колледж. Под Рождество, когда все замерло в ожидании подарков и чудес, совсем не кстати слово «арест». Не столь давно бойкие активисты из молодого поколения профессуры бросились защищать оппозиционера в России, а потом выяснилось, что затравленный властями борец — педофил. Таких faux pas следует избегать.

— Oh, no! — сказал Медный, разумно выдержав паузу. Англичане всегда говорят «о, ноу», когда хотят выразить несогласие с бедой. Скверно, когда происходит беда — нехорошее следует отрицать. И поляки, живущие в Англии, научились этой в высшей степени здравой манере речи. — Oh, no! I can’t believe! Я не верю!

— У вас есть брат? И его арестовали? — большие глаза капеллана выражали сострадание. Священнику полагается понимать how do you do буквально.

— Ну да. В Москве. Арестовали.

Медный, чье славянское происхождение обязывало знать о России, объяснил капеллану, как обстоят дела в северной стране.

— В сегодняшней России, дорогой Бобслей, возродили империю. Аннексия Крыма, война с Украиной, аресты. Тридцатые годы вернулись.

— I am so sorry! — воскликнул капеллан, вложив в слова всю искренность.

Про Крым давно забыли, лишь наиболее рьяные из студенческих активистов задиристо задавали вопросы на семинарах по политологии: «Так чей же все-таки Крым?», да акварелист Клапан (в то время, когда не делал иллюстрации к Мюнхгаузену) выходил с плакатом «Долой тиранию». Что касается брата Рихтера, жившего в Москве, тому, насколько знал расстрига, несвойственно было конфликтовать с властью. Уж не из-за крымского вопроса старика арестовали.

Аспирант Каштанов решил сделать самостоятельное замечание.

— Вы знаете причину ареста?

Научный руководитель Каштанова поднял бровь. Лицо профессора Медного выражало сдержанный гнев: причина ареста в сегодняшней России должна быть очевидна любому. Протест против произвола, не так ли? Аспирант спрятал лицо ящерицы в тень, замолчал.

— Когда едете? — Медный спросил.

— Решил на поезде. Отсюда до Парижа, потом на поезде до Москвы.

— Романтика русской дороги, — сказал поляк Медный, ненавидящий Россию. — Сани, метель.

— Вы герой, — искренне сказал капеллан.

— Не преувеличивайте.

В то время многие граждане пользовались словарем романтических, устаревших понятий, не находя слов для современных событий. Так, сформированные в России и засланные на Украину отряды диверсантов сравнивали с греческими повстанцами, сражавшимися с Османской империей, а командиров отрядов — то с лордом Байроном, то с Че Геварой. При этом забывали, что за Байроном не стояла Британская империя, а за Че Геварой не стоял мощный арсенал ядерного оружия. Равно и тех оппозиционеров, что выходили с плакатами против режима, называли героями Сопротивления, хотя большинство из них работали в тех офисах, что финансировались олигархами, так или иначе повинными в том режиме, против которого голосовали бунтари.

— Не преувеличивайте. Никакого героизма тут нет.

— Рассчитывайте на меня! — воскликнул капеллан. — В сегодняшней проповеди я упомяну вашего брата. Как его зовут?

Профессор Медный подумал, что следует поддержать гуманистическую составляющую в деятельности колледжа, и сказал:

— Вы понимаете, друг мой, если потребуется вмешательство колледжа… Поддержка нашей общей семьи, так сказать… — Медный оглядел собрание, добавил значительно: — В зависимости от характера вопроса, разумеется. В политику не вмешиваемся.

— Постараюсь зря не беспокоить.

— Вы знаете Черча. Он в таких делах педант.

— Разумеется.

— И это свойство мы ценим в адмирале, не правда ли?

— Безусловно. Надеюсь, мне разрешат пользоваться моей комнатой в колледже еще пару недель.

— Приложу со своей стороны все усилия, — сказал великодушный Медный. — Но, как вы знаете, есть очень мало того, что я могу здесь сделать (there is very little what I can do here), — поляк использовал глянцевый английский оборот.

— Полагаете, выселят?

— О, не все так драматично. Уверен, несколько дней у вас есть. Бесспорно, вы можете рассчитывать на колледж. Можете не волноваться, друг мой. Три дня безусловно. Ну, в крайнем случае, два дня. Считая сегодняшний день, разумеется. — И сослуживец по вольному отряду откланялся. Медный удалялся шагом человека, день которого расписан по минутам и отдан важному для коллектива делу.

Аспирант Каштанов последовал за своим наставником, но, отстав, робко сказал:

— Могу ли предложить вам, уважаемый Марк Кириллович, пожить пока в моей комнате? Я живу в общежитии. В удобной комнате, знаете ли. Туалет, правда, общий, но чистый и недалеко по коридору.

— Знаете, Иван, я, пожалуй, соглашусь. Спасибо вам. Надо ж быть таким идиотом, чтобы остаться без крыши в Оксфорде под праздники!

— Мне будет очень приятно, — сказал Каштанов.

— Гостиницу сейчас не достать. Все родители съехались под праздники.

— И дорого, — сказал Каштанов. — Вы заметили, как все подорожало?

— Расскажете, как вас найти? — спросил Марк Рихтер.

Глава 2

Общежитие

— Come, piggy, come, — приговаривал Колин Хей, подбрасывая большим пальцем резиновую свинку. В пабе на Коули-роуд, не столь знаменитом, как вошедший в путеводители «Ягненок и флаг», а в заведении простецком, «Индюк и морковка», сидели рабочие парни, распивающие пиво в предрождественский вечерок.

Играли в «свинюшек»: проигравший ставит на круг новую порцию пива. Маленьких резиновых свинок кладут на край стола и подбрасывают щелчком большого пальца. Истинные мастера добиваются того, что свинка, перевернувшись в воздухе, становится на пятачок, тогда как обычно свинка валится на бок, что приносит ничтожные очки.

— Come, come, piggy! — приговаривал Колин. — Давай, свинка, давай!

Его соперники, Саймон и Питер, опередили Колина уже на десять очков. Все трое работали печатниками в мастерской эстампов — труд нудный и вредный, много возишься с кислотой. В Англии любят эстампы, в Оксфорде эстампы чтут. Жены профессоров во время вакаций склонны набрасывать в блокнотах виды курортов, и, возвращаясь на родину, дамы желают запечатлеть свои произведения в гравюре — мастерская трудилась над видами Везувия и Аппиевой дороги, над образами нищих из индийских деревень и пестрыми фигурками румынских цыган. Они такие колоритные, эти цыгане, if you know what I mean. С недавних пор стали поступать заказы от украинцев — в основном красочные эмблемы национальных батальонов; требовалось напечатать изображения воинов с перекошенными от праведного гнева ртами. Попадались и редкие заказы от русских: те еще тщились пробиться к британскому пирогу. Питер, некогда печатавший офорты для русских эмигрантов (русское искусство никогда не цвело в Англии, но славянские эмигранты пытались делать карьеру), рассказал, что русские в своей азиатской стране играют в «коробочку», игру, похожую на «свинюшек», но только вместо резиновых свинок подбрасывают спичечный коробок.

— Не может быть! — ахнул Колин. — Спичечный коробок? Бедные идиоты! А французы во что играют? В чеснок, полагаю?

Посмеялись. Черным от кислоты и типографской краски пальцем Колин наподдал свинюшке, толстушка полетела над столом. Друзья следили за полетом.

Вульгарные работяги — неподобающее соседство для университетских профессоров, однако подсел к игрокам и капеллан Бобслей, священник с печальными глазами. Бобслей ценил общество «Индюка и морковки»:

— Ну-ка, парни, дайте мне по Борису щелкнуть!

И впрямь, вылитый БоДжо — гладкий, толстенький, кувыркается: святой отец наподдал свинье под хвостик.

Колин Хей хохотал, они с капелланом Камберленд-колледжа давно дружат.

— Валяй, запусти Бориса в космос!

За Британию жизнь отдадут, власть уважают; но тут другое: общая игривость.

— Бобслей победил. Кому платить? Саймон, тебе проставляться.

Печатник Саймон, парень на кривых ногах, отправился к стойке. Вернулся с четырьмя холодными пинтами в красных ладонях.

— Подорожало, однако, — сказал Саймон. — Почти на фунт. А тебе, Бобслей, в колледже бесплатно наливают?

Вы, конечно, представляете себе Оксфорд. Даже если не получали открыток с готическими видами, так вам, наверное, рассказывали, или вы во сне видели первый университет мира. Улочки, мощенные камнем, домики, вросшие в землю, в окошках лавочек предлагают кексы с черникой, шарфы с гербами колледжей и мантии для магистров и докторов. Кому черные мантии с красным кантом, кому сплошь черные, кому черные с меховой оторочкой — зависит от степени и рода наук. И вот, когда спешат по улицам питомцы академических заведений (себя именуют «академиками»), то кажется, будто стая воронов слетелась — черные крылья хлопают за спиной, черные хвосты полощутся в лужах. И летят, как все вороны, на мертвечину, на то, что веками пылится в библиотеках и что не успели расклевать другие. Точь-в-точь такие вороны скачут по лужайкам готического замка Тауэр, и хохолки на их головах напоминают профессорские шапочки с кисточками.

Крепость Тауэр архитектурой схожа с колледжами, что рассыпаны по Оксфорду. В воротах колледжей, чванные, как тауэрские сторожа, стоят привратники в форменных котелках и посторонних не пускают. Разве что голову в ворота просунешь, подивишься подстриженной красоте, и сразу хочется пробраться внутрь, зайти этак небрежно в lounge room, нацедить чашку кофе из кофейного аппарата, развалиться в просторном кресле. Это семейный дом, и нравы теплые. Там и пива, и виски забесплатно нальют, печеньице с полки возьмешь задарма, газетку сегодняшнюю пролистаешь — но только посторонним нельзя войти, допущены лишь ученые вороны. Вот прошла в ворота колледжа гордая ученая птица, зыркнула на любопытствующих просвещенным глазом, а пичужки поскромнее — клювы разинули: чирикают бедолаги, а каркать не умеют. Дрессированные вороны Оксфорда каркают на языке сверхученой премудрости, их карканье чтут даже те, кому вход в хоромы заказан. Обитатели городка в семью и не приняты, но кормятся от щедрот: кто работает при воронах шофером, кто посуду моет, кто розы стрижет. Если адмирал Черч пожелает свою фотографию на фоне розового куста превратить в открытку и послать флотским товарищам, он навестит мастерскую на Коули-роуд. И тогда Колин Хей добродушно спросит: «В небо синьки добавить? Вдруг подумают, что дождь идет». Печатники Колин, Питер и Саймон всегда при деле: что ни вечер для ученых воронов нужно изготовить меню застолий, а это не пустяк. Садясь за high table, ученый ворон желает знать, что сегодня насыпали в кормушку.

— Сказать, что у вас на обед, Бобслей? — Колин спросил. — А то сосисок камберлендских налопаешься, а гусь не влезет.

— В такую погоду, — сказал Бобслей, — два раза пообедать можно.

— Скажи, Бобслей, брать заказы от украинцев?

— Если на пиво хватит.

— Только боюсь, БоДжо в отставку отправят, тут и политика переменится. А у меня заказы: плакаты про войну с Москвой. Не выйдет так, что печатали пропаганду?

Колин употребил странное выражение wrong propaganda (неправильная пропаганда), словно бывает пропаганда правильная. Капеллан указал на то, что любая пропаганда, помимо призыва любви к ближнему, является не вполне правильной; затем успокоил собеседника.

— Мы, Колин, живем в свободной стране. Печатай, что хочешь.

— И то верно.

— Нормальные ребята, — сказал Питер, — я с одним русским работал. Парень как парень.

— Так мы про украинцев говорим.

— Сюда столько народу набилось, я их путаю. Давай, Бобслей, тебе щелкать.

И свинюшка полетела над столом.

Погода скверная, зато настроение удалое. Катится мимо окон паба пестрая молодая толпа, и кто-нибудь обязательно пьяненький (студенчество, как иначе!), и большинство в шлепанцах на босу ногу, пусть лужи и дождь. Толстые розовые английские девицы (таких именуют sausages, сосисками) щеголяют голыми мясистыми икрами — не берут их рождественские холода. Погода такая, что норвежец будет ежиться под ветром. Но сосискам — жарко! Шлеп-шлеп по лужам — и прямиком в паб, а там шум, гам, и там sausages получат настоящие камберлендские сосиски с кетчупом и много дрянного пива.

Весело в Оксфорде, готические замки строгие, но с затеями. На лужайках резвится юное поколение ученых — скачут в мешках, устраивают забеги черепах, катаются на водных велосипедах по узкому каналу, а кто и в «свинюшек» в пабе играет — живется легко; знания не должны быть обузой. Вот про Париж говорят «праздник, который всегда с тобой», но это потому говорят, что Оксфорд плохо знают.

Неправ будет тот, кто подметит различия общественных страт и не заметит того, что роднит ученых воронов с пестрыми стаями пичужек попроще. Капеллан Камберленд-колледжа Роберт Слей и печатник Колин Хей сходятся в главном: они ничего не ждут от жизни, кроме того, что уже есть. Упиваются полнотой существования, тем самым, что покойный Брежнев называл «чувством глубокого удовлетворения советского человека». Брежнев лукавил! Лгал генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза: весь поголовно СССР изнывал от зависти. А вот народу Англии завидовать некому, и желать людям нечего. Вечно в России хотят какой-то несбыточной правды, французам всегда не хватает демократии, африканцам зерна мало, украинцы мечтают о дармовых дотациях; в Британии же давно есть все. Все уже в Альбионе имеется: завоевано, выслужено, кровью и дождем полито. Всего в изобилии: ливень и пудинг, а если пудинг сырой, то имеется полнейшая полнота жизни, лучше уже некуда, и остается только сдобрить полноту жизни пинтой дрянного пива и шуткой. В Оксфорде уважают весельчаков с причудами, называют таких «фриками».

В России раньше тоже придурковатых уважали, называли «юродивыми»; Иоанн Грозный не трогал Василия Блаженного. Если при Брежневе диссидентов отправляли в психушки, так это потому, что выдавали инакомыслящему диплом юродивого. И сегодня так же: бредет чокнутый субъект по русскому городу, слюни пускает, несет вздор про дачи олигархов, правды дурачок ищет; дурачка до поры не трогают — кому мешает? Вот война начнется, таких станут сажать на зону, а пока пусть гуляет, от его правды вред невелик. Британский freak тоже кривляка, но ему до правды дела нет. Правды вокруг и без фрика хоть завались. Вон, газету «Гардиан» открой — километры правды напечатаны; а если желание есть, ступай в Палату общин, вход на галерку свободный: садись, слушай парламентские дебаты — там правды девать некуда. Freak выкаблучивает от полноты жизни; даже и капеллан Бобслей, он сострадал страждущим по той причине, что имелся избыток благодушия — надо делиться.

От правды юродивого какой прок? Легче кому-то стало, что дурачок про чужие дачи узнал? Ведь нет же, обидное это знание, завистливое. А фрик своими выходками делает нас свободнее. Требуется подать причуду как общественную необходимость, и, глядишь, со временем общество придаст баловству оттенок социального благородства. Собственно говоря, колонизация Африки есть затея фрика — от полноты чувств; а вот колонизация Кавказа — это выходка юродивого: ну куда, дурачок, полез, что тебе там делать?

Вот на окраине города Оксфорда один фрик изготовил гигантскую акулу, метров двадцати длиной, и установил чудище вертикально на крыше дома. Синяя акула, точно рухнув с небес, пробила мордой крышу — гигантский хвост торчит над убогими домишками окраины. Годами в местных газетах «дом с акулой» славят наряду с Бодлианской библиотекой, и правильно делают. Или, например, премьер Черчилль. Воевал он с Германией за африканские колонии и за привилегии державы, каковые желал сохранить, а со временем вышло, что он сражался за гуманизм. Или вот один оригинал высовывает голый зад из окна второго этажа по Коули-роуд, в задний проход вставляет букет цветов — фиалок или ландышей, смотря по сезону. Прохожие любуются букетами (как раз над магазином похоронных принадлежностей, так что цветы оттеняют скорбную тематику), и в сумрачные дни букет отвлекает от ненастья и, как выражался Бернс, «гонит вон из головы докучный рой забот». Если вдуматься, вся Британия — это фрик в семействе народов, своевольный чудак, который отчебучивает что вздумается, не считается с тем, удобно это окружающим странам или нет — а впоследствии выходит, что чудик не зря старался, он и Наполеона укротил, и Гитлера обуздал. Премьер-министра Британии, толстого человека с растрепанной желтой шевелюрой, того самого, что вывел Британию из Евросоюза, в народе именовали нежно: ах, это такой, знаете ли, фрик. Наш поросенок! Прикольный мужик! Он ездит на велосипеде по Лондону, наш славный Борис, его живот студнем трепещет в прорехах пиджака, желтые патлы свисают на щеки, галстук на сторону, носки разноцветные, как же он отвязно прекрасен, этот дерзкий политик! Мужчина окончил Итон и Оксфорд, но, как бомж, спит на улице в спальном мешке, он шикарный парень. Разве удивительно, что оригинала посещают оригинальные идеи? Когда Борис Джонсон, еще будучи мэром города Лондона, заявил, что пусть, мол, беглые банкиры тащат из других стран награбленное в Британию, ему-де безразлично, откуда стекаются миллиарды, раз попадают в бюджет страны — то многие решили, что фрик пошутил. Став премьер-министром, Джонсон провозгласил, что пришла пора проверить ввезенные капиталы, конфисковать имущество жуликов, и страна аплодировала: оказывается, шутка фрика пригодилась — и денежки забрал, и страну из Европы увел, и жуликов прогнал. Фрик, одно слово!

К тому же он оксфордский: ученый ворон!

В городе Оксфорде ученые вороны ведут себя как вздумается, по своим, только им понятным правилам, но впоследствии выясняется, что выбран единственно верный путь. Однажды сюда по наивности завернул Джордано Бруно и был с позором изгнан, а вскоре бедолагу и вовсе сожгли в Риме, так что в оценке мага ошибки не было. Конечно, гипотеза о множественности миров нуждается в уточнениях: что есть «мир», что есть «множественность», каковы координаты Вселенной, где «множественность» так называемых «миров» пребывает. На эти вопросы Бруно не нашелся что сказать. Возможно, и не прогнали бы, если бы Бруно сумел подать занудную теорию причудливо — скажем, вошел бы в зал на руках, излагал свою теорию методом чревовещания.

О чудный город, как тяжело с тобой расстаться!

В пабе «Индюк и морковка» играли в «свинок», а Марк Рихтер, шестидесятилетний безработный, стоял посреди шумной Брод-стрит и думал, что ему делать, когда он из этого расчудесного места уедет. Московский адвокат, который рассказал об аресте брата, отыскал номер Марка Кирилловича; позвонил, рассчитывая на оплату расходов; предупредил, что приезжать самому в Россию не надо, надо деньги послать. «Времена такие, что ваш приезд может брату и навредить. У вас английский паспорт? Отношения с Англией сами знаете какие. Да и у вас возникнут неприятности».

Брата своего Марк Кириллович не любил, они много лет не переписывались. За что арестовали брата, он не спросил. Адвокат выдержал паузу, сознательно недоговаривая, ожидая прямого вопроса. На прямой вопрос адвокат ответил бы сдержанно: мол, это не телефонный разговор, но имейте в виду, что есть определенные красные линии, за которые заходить не рекомендуется. И адвокат обязательно покашлял бы. Мол, кхе-кхе, некоторые вещи мы называем своими именами, а некоторые, кхе-кхе, не называем. Но Марк Рихтер вовсе ничего не спросил. Решил ехать. Денег на оплату адвоката не было.

Что ж мог натворить его брат, семидесятилетний Роман Кириллович, мужчина уравновешенный и отнюдь не оппозиционер?

Трудно помочь заключенному, если денег нет; все имевшиеся деньги Рихтер оставил жене. В сегодняшней Москве никого не знает — былым приятелям по шестьдесят; если дожили, конечно.

На Брод-стрит Марк Рихтер встретил веселого коллегу (теперь уже — бывшего коллегу) Адама Медного; ученый шел, слегка пританцовывая — все же Рождество на носу. Незадачливого расстригу англизированный поляк потрепал по плечу, осведомился, увидятся ли они за high table.

— Great meal, mate! We expect truly great meal tonight!

Расстрига ответил, что его вряд ли позовут к столу: в колледже более не числится, вино на отщепенца расходовать не станут. Медный изобразил подобие скорби, сдвинув брови и сморщив нос.

— Досадно, что вас лишили комнаты.

— Что же делать.

— Мы это так не оставим. Я в прекрасных отношениях с хозяином «Блэк хорс», знаете этот отель? Хозяин мой хороший друг. Даст вам двадцатипроцентную скидку. Я лично попрошу его об этом. Лично попрошу и буду настаивать на скидке. Уверен, вам это обойдется не дороже ста двадцати фунтов за ночь.

— Стоит ли вам беспокоиться?

— Уверяю вас, это сущие пустяки. Немедленно ему позвоню. Не откладывая. Сто двадцать, в самом крайнем случае — сто тридцать фунтов за ночь: это для вас приемлемо? Могу ли сказать, что вы согласны с ценой?

Обычная цена комнаты в «Черной лошади» была сто тридцать пять фунтов, он знал это потому, что несколько раз ночевал там с любовницей; и он оценил заботу Адама Медного.

— Пожалуй, откажусь. Но крайне вам обязан за поддержку.

Они распрощались. Едва поляк удалился танцующей походкой, как Марк Рихтер нос к носу столкнулся с самим мастером колледжа, сэром Джошуа Черчем. Адмирал вынырнул из праздничной толпы непосредственно перед расстригой, увильнуть от встречи невозможно. Адмирал, судя по пакетам в руках, совершал рождественские покупки; увидев отщепенца, глава корпорации ученых воронов и вольных стрелков вдруг весело ему подмигнул.

День праздничный, Брод-стрит — удалая улица, да и все вокруг — фрики, но подмигивание старого адмирала изумило беглого ученого. Он даже подумал, что померещилось: фонари, витрины, елки — все мигает и блестит.

Напротив Бодлианской библиотеки шумела, как обычно, манифестация. Через день здесь воздвигали маленькие баррикады из разобранного штакетника и ящиков, и поочередно — мусульмане, ущемленные в Палестине, африканцы, пораженные в правах, курды, негодующие на турок, украинцы, желающие вернуть Крым, — выкрикивали лозунги в пеструю толпу студентов, которые шли на занятия. Марку Рихтеру манифестанты напоминали футболистов: команды сменяли друг друга на поле — один день играл «Арсенал» против «Челси», другой день «Мадрид» против «Барселоны». Сегодня на поле вышли представители отнюдь не высшей лиги; зрителей было маловато. Впрочем, Рождество отвлекало.

Митинговали украинские патриоты, и он увидел Феликса Клапана, лысина акварелиста отражала огни большой елки, установленной неподалеку. Клапан предрекал Гаагский трибунал российскому правительству, временами пинал резиновую куклу, изображавшую российского президента, глаза его задорно блестели; небольшая группа патриотов галдела, и гул свободолюбивых речей смешивался со свистом, звоном, хлопушками и обычным рождественским шумом улицы.

Адмирал никак не мог подмигнуть, это не вязалось с осанкой и положением; однако мастер колледжа, адмирал Черч, подмигнул ему еще раз — явственно, игриво, призывно. Подмигнул — и мимо прошел. И Марк Рихтер продолжил свой путь: свернул на Хай-стрит, дошел до библиотеки, миновал колледж Крайст-Черч, где сегодня толстый правозащитник рассказывал о неизбежном поражении автократии, перешел мост у Модлен-колледжа, прошел мимо паба «Индюк и морковка», где работяги играли в «свинюшек», и дальше, вдоль Коули-роуд, где живет народ победнее и поцветнее.

В конце этой длинной улицы начинаются тощие дома уж сущей бедноты, где селятся уж и вовсе цветные, и вот там построили общежитие, точнее, новый корпус, победнее того, первого, что располагался подле колледжа и был выполнен в псевдоготическом стиле.

Администратор по хозяйственной части, бывший майор королевской авиации Алекс Гормли, занимавшийся расселением студентов, инстинктивно понимал, кого куда следует направить. Даром что один глаз у Гормли был стеклянным, он и оставшимся видел человека насквозь, вплоть до чековой книжки родителей. Едва взгляд его касался потенциального жильца, как Гормли уже знал, на каком этаже тот будет жить, сколько у него будет соседей, и уж определенно знал — в какой корпус селить студента.

Новый корпус был отстроен из привычного всем оксфордского бурого кирпича, прямоугольная казарма, но с тем прогрессивным отличием, что одна из стен сплошь стеклянная: дерзкое новшество. Всякий архитектор норовит оставить след в истории, и творец этого здания решил снабдить стандартный кирпичный барак «французскими окнами», совершенно как в Версале, чтобы стекло в комнатах шло от пола до потолка. То, что придает свежую прелесть французскому дворцу в парке, оказалось не столь замечательно в английском общежитии. Ледяной ветер, непрерывно напиравший на тонкое стекло (двойные рамы не предусмотрены), превращал комнату в морозильную камеру, жильцы завешивали окна разнообразными предметами, как то: юбки, подштанники и скатерти. Те из постояльцев, что по неосмотрительности обзавелись детьми (невозможно все предвидеть), получали комнату побольше и имели возможность сушить пеленки, развесив их вдоль огромного стекла. Неказистый быт вышел наружу, стеклянная стена приобрела вид цыганской кибитки.

— Я раскладушку у окна поставлю, — бормотал гостеприимный Каштанов, — так просторней будет. А вы располагайтесь на кровати. И стол мой используйте, прошу вас. Свои книжки на пол сложу. Извините, беспорядок.

Комната Каштанова была чистой и рабочей: аккуратные стопки книг с закладками, тетради конспектов выложены в ряд, пачки чистой бумаги для заметок. Пока Марк Рихтер шел по коридору, успел разглядеть (двери настежь, privacy не в том состоит, чтобы прятать от чужих взглядов исподнее) неприбранные пеналы комнат — разбросанные по комнатам носки и башмаки, объедки в пластиковых коробках, опрокинутые мусорные ведра. Опрятная комната Каштанова по сравнению с другими казалась пустой: ни платяного шкафа, ни тумбочки, где хранят посуду и продукты.

Каштанов указал на узкую кровать.

— Чем богаты, Марк Кириллович. А я лягу здесь.

— Вы у окна окоченеете, — сказал гость.

— Что вы! Я закаленный. У нас на Урале знаете какие морозы?

— Вас продует.

— А мы старый матрац поставим… вот так, стоймя. В подвале здешнем матрац нашел. Ничего, что грязный? Не обращайте внимания. Я пальто сверху накину, чтобы вы пятен не видели. Зато дуть не будет. Какой-то умник окна во всю стену сделал. Летом жарко, а зимой холодно. Еще пиджак сверну и по низу окна — где щель. Вот так, вот так.

Каштанов делал все быстро и аккуратно; движения экономные. Строил баррикаду и говорил через плечо:

— В тюрьму определили? Или на домашнем аресте? Лет сколько? В таком возрасте можно пневмонию получить в камере. Организм слабый, холодно. Теплые вещи передали?

Вопросы дельные, аспирант не причитал, сочувствие сдержанное.

— Хотите чаю? Сбегаю в туалет за водой. Правда, к чаю ничего нет. Кружки второй нет. У соседей спрошу. На углу печенье куплю.

— Что вы, Иван. Ничего кроме чаю не надо.

— Ужинать необходимо, — была в речи Каштанова провинциальная обстоятельность. — Вы правда Балтимора спекулянтом назвали?

— Если назвал, то случайно. Мне стыдно.

— Простите, что вмешиваюсь. Может быть, не надо с ними ссориться?

Аспирант Каштанов стоял спиной к Марку Кирилловичу. Выдержал паузу.

— Послушай, Иван, это тебе Медный посоветовал Ницше заняться? — Марк Рихтер редко говорил по-русски и оттого чувствовал непривычную легкость. Стал говорить «ты» Каштанову. — Отчего тебя на Ницше потянуло?

Теперь Каштанов повернулся, встретился с гостем глазами. Рихтер обнаружил, что взгляд, который он принимал за кроткий и угодливый, на самом деле волевой. Словно человек нарочно сдерживает эмоции и сознательно гасит взгляд. Каштанов смотрел не кротко, а тускло. Это только в сказках глаза драконов сверкают, в реальности рептилии глядят тусклыми глазами, перед тем как напасть.

— Угадали, это Медный рекомендовал заняться Ницше. Решил не спорить. Я вообще привык соглашаться с начальством, так проще.

— Странно жить в общежитии и заниматься Ницше. Не находишь?

— Здесь все так, Марк Кириллович.

— Не называй меня Марком Кирилловичем. Имени достаточно. И говори «ты».

— Вы старше меня намного.

— Так уж намного. — Оглядел серое морщинистое лицо Каштанова, спросил: — Тебе сколько лет?

— Сорок один год исполнился. Припозднился с докторской.

— А чем раньше занимался?

— На ГОКе работал. На Украине.

— ГОК — это что такое?

— Горно-обогатительный комбинат.

— Невероятно. И потом Ницше?

— Потом в Челябинск вернулся, в летное училище поступил. Летать хотел.

— Ну и биография.

— Бердяева стал читать. Друг по училищу дал книгу, я увлекся. Самопознание. Философия свободы.

— Удивительная у тебя жизнь.

— Обычная. Люди ищут, где лучше.

Сказать на это было нечего; Марк Рихтер сам искал, где лучше. Впрочем, подумал он, это раньше я искал, теперь нет.

— Вовремя с Украины уехал, — сказал он вслух, — успел до войны.

— Никто про войну тогда не думал. Хорошо жили. Европейцы вкладывали деньги в производство. И британцы много вкладывали. Просто подумал, что пилотам платят больше.

— Потом решил, что философам еще больше платят? Но почему Англия? Ехал бы в Швецию. Там социализм.

— Вы и сами в Англию поехали.

— Верно.

— Оксфорд. Звучит. Из провинции — как поедешь, так уже не остановишься: сперва в Питер или в Москву, поживешь там на окраине, оттуда в Англию. Разве я один уехал?

— Хорошо поддел. Все поехали. Сейчас, кажется, многие возвращаются?

Есть такой закон: больные всегда норовят узнать, кто, кроме них, еще заболел: им становится легче оттого, что мор повальный. А неудачники хотят узнать о неудачах других.

— Информацией не владею, — сказал рассудительный Каштанов. — После крымских событий сюда приехало много народу, после Брекзита стали обратно уезжать. Примеры знаю.

— Расскажи.

— Вряд ли будет интересно. Знакомая приехала в Лондон. Из России уехала вместе с коммерсантом, который давал работу. А коммерсант вернулся обратно, открыл фирму в Сочи. Куда знакомой деться? Сорок пять лет, без мужа, дети в школе, уже есть квартира. Комната в подвальном этаже. В Пскове завидуют (родом из Пскова, забыл сказать), называют ее «средним классом».

— Понятно. — Из рассказа Каштанова он запомнил только, что одинокой женщине сорок пять лет и ее дети ходят в школу. Как моя семья, подумал он.

— Общей статистики нет, — Каштанов подвел итог. — Коммерсант уехал, бухгалтер остался.

— Значит, те, что приехали, и те, что уезжают, — разные люди?

— Много богатых уехало.

— Откуда известно?

— Теперь отношения с Англией плохие. Раньше здесь воры прятались. Потом сказали, что только тех олигархов, кто сдает государственные секреты, здесь оставят. Надо выбрать.

— Однако у тебя богатая информация.

— Говорят, у олигархов дома отнимают. Сам сведений не имею, мне мусорщики рассказывали. Они откуда-то знают, а в газетах про это не пишут. У меня знакомых олигархов нет.

— И у вас детей нет, — некстати вставил Марк Кириллович.

— Никогда не был женат. Не могу ответственность за другого брать. А у вас дети есть?

— Я семью оставил, — сказал Марк Кириллович. Дико это прозвучало в общежитии, где все живут общим бытом. Впрочем, Каштанов не заметил парадокса. — Одну жену оставил в Москве. Давно. Другую сейчас здесь.

— Как же так, Марк Кириллович? — сказал Каштанов. И посмотрел тусклыми глазами. — Это нехорошо.

— Нехорошо. Согласен.

Он опять стал думать о детях. Он думал о детских ручках и о том, как стучат их башмаки по коридору, об игрушках, с которыми дети не расставались, даже начав ходить в школу, и одновременно думал о женщине с мокрой промежностью, которая, как оказалось, отдавалась не только ему. И мысль «как она могла?», дрянная мысль, стучала в мозгу совсем рядом с мыслями о спокойных глазах жены и о детских голосах.

Каштанов присел на край стула и стал вглядываться в лицо Рихтера; сцена напоминала кабинет психоаналитика. Обычно неверные мужья идут к психоаналитикам. Марк Рихтер представил себя в кабинете психоаналитика Каштанова и улыбнулся.

— Почему вы улыбаетесь? Разве это смешно — оставить семью?

— Нет, конечно.

— Решили, что так будет безопаснее для них? Если вас арестуют. Да?

— Нет, ничего такого я не решал. Кто их здесь арестует? Просто так вышло.

— Не понимаю.

— Сам не очень понимаю. — Это был честный ответ. — Так вышло.

— Получается, вы сейчас едете спасать брата. Спасать семью. Так? Но теперешнюю семью вы бросили. Мне кажется, это неумно — бросать семью.

— Что уж тут умного?

— Наверное, серьезная причина.

— Причина, Иван, всегда одна. Войны начинаются от жадности. А расстаются супруги из-за измен. Глупость сделал. Вот и все.

— Извините. Не мое дело. Марк Кириллович, вы заметили? Снова много о Ницше пишут. Думаю, потому так, что Марксом опять увлекаются. Уверен, Ницше понадобился для противовеса.

— Такое противостояние уже было. Войнам нужна теория.

— Сегодня по-другому. Сейчас непонятно, кто фашист, а кто не фашист. Тех мест, где я работал, уже нет. Кто разбомбил, непонятно. Да и неважно, — добавил Каштанов.

— Это на Донбассе?

— Горловский химический. Рядом Авдеевский коксовый. Тоже разбомбили. Все стреляют, наши — и не наши. Друг друга фашистами называют. Большая война будет?

Такой вопрос задавали часто.

— Кого с кем? — спросил Марк Кириллович.

— Ну, вообще. За передел мира.

— Кому была выгодна Первая мировая?

— Та война — пролог к революциям. Миллионы людей получили винтовки. Сначала у нищих появилась теория, затем дали оружие. Сейчас теории нет.

— Разве к оружию обязательно нужна теория?

— Какие-то слова приходится говорить. Чтобы легче убивать.

— Мне кажется, — сказал Каштанов, — что приходит к власти новое поколение. Это ведь тоже революция. Война передаст власть молодым. Молодые сегодня при богатых папашах, при старых жуликах. Из войны выйдут героями и феодалами по праву.

— Война из-за Украины? Кому она нужна?

— Вы, Марк Кириллович, — сказал Каштанов, — совсем не знаете Украины и украинцев. И это мешает вам судить. Вы рассуждаете отвлеченно, как о жизни в Африке или в Латинской Америке. А украинцы — наши братья. Я вырос вместе с украинцами, бок о бок. Вы не знаете сострадания в вашем анализе. Не сердитесь на меня за то, что говорю прямо. Мой лучший друг Микола Мельниченко — воплощение этой гордой и несчастной страны. Он справедливый человек. И чистый человек. Он бы вас не услышал.

— Я действительно не знаю Украины.

— Это рай, — сказал Каштанов, — понимаете, Украина — это рай на земле. Украина — тихая и вольная, с арбузными бахчами и абрикосовым вареньем, — это рай. В ней живут вольные и добрые люди. Но любого, даже тихого человека, можно довести до состояния безумия в его обиде и горе. Совсем не важно, как случилось, что человек обезумел. На то, чтобы его ввергнуть в безумие, есть много способов. Микола Мельниченко ушел в ополчение и стал солдатом. Иногда я думаю, что будет, если мне придется стрелять в него, если нас разделит линия фронта. Это вопрос не философский, это наша страшная реальность.

Они помолчали.

— А все-таки, как, по-вашему, Марк Кириллович, чей Крым? Наш или не наш? — этот вопрос по-прежнему задавали взволнованные правозащитники и украинцы. Впрочем, и отношением к Сталину, уже семьдесят лет как мертвому, проверяли гражданственные чувства. — Так скажите: Крым чей?

— Думаю, Крым общий, — подумав, сказал Марк Рихтер.

— Как это — общий?

— Ну как бывают общие женщины. Доступные всем. Женщины общего пользования. Так и Крым. Переходит туда-сюда. Татарский, русский, украинский, генуэзский — какая разница. Кому удобно, тот и берет.

— Но ведь это нечестно, Марк Кириллович! Против международного права.

— Помилуйте, Иван. Вы ведь не станете применять законы о разделе имущества супругов по отношению к общедоступной женщине. Ну такая у них жизнь. Согласитесь.

— Однако есть люди, которые живут в Крыму. Жестоко так говорить о земле, где живут любящие ее люди.

— Поверь, Иван, мнение населения будет меняться. В зависимости от обладателя земли. Земля привлекательна. Привлекательность — обычное оправдание общедоступной женщины.

Автор вынужден отметить у своего героя характерную для интеллигентов, не определивших ясно свою социальную позицию, черту. Марк Рихтер, в сущности, ничем не отличался от прочих межеумков, которые избегают резких суждений или, что значительно хуже, часто меняют свою точку зрения под влиянием мыслей (как им кажется) более существенных, нежели само явление, эти мысли породившее. Рихтер анализировал феномен войны вместо того, чтобы занять ту или иную сторону. Есть ли у автора твердая позиция по этому вопросу, коль скоро автор желает отмежеваться от героя? Можно лишь надеяться, что книга — хроника событий — беспристрастно показывает общую картину, увиденную автором. В результате, как надеется автор, его собственная позиция станет ясна. Была ли позиция Марка Рихтера ясной? К сожалению, утвердительного ответа автор дать не может.

Рихтер говорил о Крыме, но думал о своей любовнице.

Они объяснились с Феликсом Клапаном. В книжном магазине Blackwell’s акварелист Клапан презентовал вместе с другими авторами альбом ландшафтов Оксфордшира, среди прочих были две вещи его кисти: пустошь с ивами и вид на Модлен-колледж, обе выполнены в мягкой пастельной гамме.

Рихтер ожидал смутить своим приходом маленького человечка, но увидел решительного, быстрого, гордого человека с жесткими проницательными глазами.

Клапан знал себе цену. То, чего достиг в жизни (эмигранту не так просто пробиться), достигнуто благодаря кропотливому труду. Он гордился прилежным рисунком, который некоторые сочли бы салонным, Клапан настаивал на том, что творит в традициях Ренессанса; иллюстрации к «Приключениям барона Мюнхгаузена» или «Сказкам братьев Гримм» демонстрировали усидчивость. Было чем гордиться. И Марк Рихтер оценил его успехи.

— Не представлял, что вы с Наталией тоже связаны, — сказал Клапан, нисколько не смутившись. — Во всяком случае, в начале нашего приключения об этом не знал. Но и потом, согласитесь, — Клапан положил Рихтеру руку на рукав. Рука была твердая, с гибкими пальцами, — нам с вами абсолютно не на что жаловаться. И с вами, и со мной одновременно — да, неожиданно. Но в чем проблема? В конце концов, мы оба женаты, и дама имела право поступать, как ей удобно. Мы ведь не собирались на ней жениться. Так что fair play, как говорится. Честная игра!

— Разве честная? — сказал Марк Рихтер, убирая руку Клапана. — Она знала, что я женат, но о вашем присутствии в нашей жизни я не догадывался.

— Бывает. Я со своей стороны был всегда хладнокровен и застегнут на все пуговицы. Сразу сказал, что на женитьбу рассчитывать нечего. Маленькие кусочки телесных удовольствий. Я, знаете ли, человек прямой. Никаких обязательств. Как только она начала истерить, тут же расстались. Пара скандалов — и с меня достаточно.

— Я рассказал жене, — зачем-то сказал Рихтер.

— Я лично сказал супруге с самого начала. Живем в цивилизованной стране. Супруга не возражает против недельных отлучек в отель. Для укрепления здоровья.

— Ваша жена знала? И не возражала?

— А почему супруга должна возражать? Браку не мешает. Вы, мне кажется, устраиваете бурю в стакане кефира.

— Это не кефир, — сказал Марк Рихтер. — Это моя жизнь.

— Простите, не знал. Это, конечно, меняет дело. Но что же вам мешает любить барышню сейчас? Я уже не соперник. С моей стороны никакой любви не было, даже речь о любви не шла. Конечно, целовались на прощание, говорили, мол, люблю тебя. Но это так уж положено, знаете ли. А в целом чистое эпикурейство.

— Эпикурейство, — повторил Рихтер. Воздух сделался плотным вокруг.

— Совершенно не понимаю, что вам мешает любить эту даму теперь. Мне кажется, Марк, — добавил Клапан, — что это даже очень приятно — любить женщину, которая интересна многим. Ваши переживания доказывают, что вы любите ее. Ну так вперед! Послушайте, почему бы вам не жить втроем? Жена против? Теперь это даже принято. Многие так делают. Знаете Мэтью Спайка? Ну, как же. Корреспондент «Индепендант». Непримиримый человек. Восхитительные статьи. Путина просто уничтожил.

Газета «Индепендант» уже много лет принадлежала бывшему генералу российского ГРУ, ныне мультимиллионеру Лебедеву; то был способ внедриться в Англию, способ удался. Газета (одна из старейших в Британии) носила сугубо либеральный характер.

— Острейшие статьи. Горячо рекомендую. Так вот, Мэтью живет с женой и подругой в одном доме, и никто не жалуется. Я сошел с дистанции. Слушайте, перестаньте ревновать. Это несовременно. Кстати, вы идете на митинг в защиту диссидентов Беларуси? Начало в пять.

Марк Рихтер вспомнил этот разговор, лысое лицо Клапана, твердые прозрачные глаза акварелиста и сказал Каштанову:

— Есть земли и страны, Иван, которые весьма трудно завоевать. Или даже невозможно. Никто и никогда не завоюет Англию. Даже в британском гимне поется об этом. Англия неприступна. Хотя это крайне неудобная для жизни страна, с противным климатом и скверной едой. Может быть, поэтому ее народ закалился и страну невозможно завоевать. А Крым — соблазнительный. Падает в любую постель.

— Или Россия, — сказал Каштанов. — Тоже трудно завоевать.

— Да. Или Россия. Красивого в России сравнительно мало: пустыри да плоские поля. В твоем Челябинске есть, конечно, предгорья Урала. Но ведь не Крым. Любоваться нечем. Холод и ветер. Но никто и никогда не завоюет Россию. Наверное, потому что девять месяцев в году зима. Поэтому и неприступна. — Говорил и вспоминал лицо жены, Марии, лицо всегда спокойное, как долгие русские поля под снегом.

— Ты женился на женщине, которую никто никогда не может захотеть! — кричала ему любовница при расставании. — На куске ветоши! Ага, теперь понял, что такое боль! А я терпела! Но я, в отличие от твоей жены, — желанна!

Марк Рихтер растерялся. Мысль о том, что его жена ущербна, коль скоро не сумеет стать соучастницей забав Феликса Клапана, показалась дикой. Он собрался сказать любовнице, что критерием желанности женщины не может стать ее востребованность ничтожеством, но фраза была излишне запутанной для такого разговора. Тем паче что логика собеседницы исключала такое соображение в принципе.

— Ты женился на пыли! — кричала кареглазая любовница.

— Но не на грязи, — ответил Марк Рихтер. И подумал, что ему самому хвастаться нечем, сам в грязи.

— Значит, Крым будет переходить из рук в руки. Всегда. — Каштанов не то спросил, не то подтвердил.

— Есть такие земли.

— Однако из-за таких стран и возникают войны, — Каштанов знал историю. — По-вашему, ошибка воевать?

— Кто ж тебе скажет? Надо было Пушкину идти на дуэль из-за этой, — Марк Рихтер подумал и не сказал слова. — Или не надо. Стоила она того? Всякий сам решает. — И он подумал, что его решение такое же плохое, как любое другое. — Надо было воевать из-за раздела Польши? Возможно, надо. Возможно, нет. Я не знаю, Каштанов.

— Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? — Каштанов волновался. Его сдержанный характер не позволял говорить громко, но он волновался. — Я вас очень уважаю, Марк Кириллович. Но вы хотите сказать: не стоило воевать с Гитлером? Вы не можете так думать!

— Стоило. Только не из-за Польши. Прости. Ты спросил. Я ответил.

— Я не понял ответа, Марк Кириллович. Наступил момент, когда уже было невозможно терпеть Гитлера.

— Скорее всего, не надо было выращивать Гитлера. Может быть, не стоило создавать такую ситуацию в мире, когда его приход стал неизбежен. Снабжать Гитлера деньгами тоже не стоило. Строить совместные с Германией концерны. Может быть, и Хьюстону Чемберлену не следовало Гитлера вдохновлять. Много есть того, чего не надо делать.

— И не стоит воевать из-за Украины?

— Нет.

— Вы уверены?

— Знаешь, Иван. Есть вещи поважнее того, чей там Крым. Когда болеет ребенок. Когда умирает отец. Когда расстаешься с женой. А чей Крым сегодня, наплевать.

— Как наплевать?

— Абсолютно все равно.

— Подождите. Пожалуйста, скажите. Вы — за империю?

— С чего тебе пришло в голову?

— Получается, оправдываете Российскую империю.

— Показалось.

— Но есть соглашения! Есть международные интересы!

— Да ну?

Слово «соглашения» звучало нелепо.

— Интересы, наверное, есть.

— Интересы есть, — сказал Каштанов, — у многих западных бизнесменов на Украине деньги. Вложились в промышленность.

— Чтобы была промышленность, нужно общество.

— Однако деньги вложены.

— Ты знаешь хоть одного британца, у которого деньги вложены в Украину?

— Джошуа Черч, например. Мастер вашего колледжа.

— Ты шутишь.

— Что здесь особенного? Все считали, что Россия развалится. Вкладывали деньги в Украину. Теперь надо вернуть.

— Про сэра Джошуа откуда сведения?

— Он меня спрашивал, будет ли война.

— Адмирал мог найти более компетентного советчика.

— Однако спросил.

— Адмирал флота Ее Величества — у тебя?

— Он знает, что я там жил. Спросил, пора выводить деньги или нет.

— Трудно поверить, — сказал Марк Рихтер. А себе сказал: почему трудно? В то, что семидесятилетнего человека арестовали, поверить можно; в то, что твоя любовница имеет другого любовника — можно поверить; в то, что теперь нет семьи — можно поверить; а в то, что богатый циник вкладывает деньги в авантюру, поверить нельзя?

— Марк Кириллович, вы разрешите спросить?

— Ну конечно.

— Вы прежде еще одну жену оставили?

— Да.

— Зачем оставили? Кто она? — Каштанов испытал прилив вдохновения, сморщенное лицо аспиранта просветлело. — Понял! Ваша жена — это Россия, да? Россия?

Рихтер ответил:

— Вы взрослый человек, Иван. Что за поэзия? Хотя в мое отсутствие женихов у России набралось много. И жрут в моем доме задарма.

В дверь постучали и, не дождавшись разрешения, дверь распахнули. Пришел поляк Медный — звать отставного профессора на обед.

— Вот вы где. Без вас и high table не начнется, решили устроить в вашу честь прощальный обед. Мы же одна семья. И все-таки завтра Рождество.

Глава 3

Чувства личные и гражданские

Она крикнула ему на прощание: «Убил любящую!», пусть с этим звенящим словом Рихтер и останется, пусть он запомнит.

Наталия Мамонова пошла прочь от Марка Рихтера по широкой Брод-стрит, шла не оглядываясь и несла в себе невыносимую боль от предательства Рихтера.

Марк Рихтер сказал ей такие слова, которые не только слышать, но и простить было невозможно.

— С кем. С лысым жовиальным еврейчиком. С акварелистом. С эмигрантиком, — цедил Марк Рихтер, в еврейской принадлежности которого не было ни малейших сомнений.

— Стыдно так говорить.

— Ты ничего не поняла. Я не эмигрант. Я уехал из России, потому что тошно было смотреть на комедию разоблачения Сталина, которая обернулась грабежом народа. Я уехал от омерзения к продавшейся интеллигенции. Мне отвратительна борьба за свободу и демократические идеалы, когда за них борются сытенькие. Я еврей. Еврей. Как Моисей. Я не торгаш. Не жалобщик. Еврей по отцу. Верно, еврей. Но не эмигрант и никогда не искал, где лучше и слаще. Не уезжал по еврейским квотам. Не суетился в мешпухах. Не клянчил, не пристраивался. Я из хорошей семьи. У нас торгашей и приспособленцев не было. Мы все умирали за Россию. Рихтеры — это хорошая семья. — Как все Рихтеры, Марк, когда говорил в ярости, то говорил сквозь сжатые губы и шепотом. — Мой дядя Соломон Рихтер — военный летчик, бомбил Берлин. Потом был арестован как космополит. Но мы не предавали ни коммунизм, ни Россию. Никогда. Вся моя семья сражалась в интербригадах. Брат Соломона, Лев Рихтер, погиб в штыковой атаке. Третий брат командовал торпедными катерами под Картахеной. Мы не отсиживались. Ты что же думаешь, сейчас я пойду на митинг за Бандеру? Мне плевать на свободу. Мой отец бедствовал и не мог напечатать ни строчки. Он не ловчил! Не рисовал иллюстраций к Мюнхгаузену. Он голодал. — И Рихтер скрипел зубами. — Он не был эпикурейцем. Неужели такие простые вещи были тебе непонятны? Мне дорога наша фамильная честь. Виктор Гюго — ты, наверное, этого писателя не читала — уехал из Франции, когда к власти пришел Луи Наполеон. Но он вернулся, когда тот же самый Наполеон Третий начал войну с Пруссией. Это была неправая война. Но Франция была в беде. А не Луи Наполеон. Неважно. Путин или не Путин. Это для вас, приспособленцев, важно. Гюго вернулся после Седана. В разбитую Францию. Он двадцать два года жил вне Франции. Но он не эмигрант. Вы что же, решили, что мы все за одно? За сытую демократическую жизнь? Втроем? Ménage à trois? Ошиблись.

— Успокойся, мой бедный. Мне так жаль, что причинила тебе боль.

— Когда я смотрю на фотографию отца, плачу, — так говорил старый Марк Рихтер, слова выдавливались из его губ, как пена из губ эпилептика. — Я показывал тебе фотографии моего отца.

— Ты женат! Мой дорогой, опомнись, ты женат! Ты все время забываешь, что я тебе ничего не должна.

— Дед моей жены был казачьим полковником. Он рубил красновцев на войне. Есть история. Она сложная. Ее надо знать. Есть война. Это война. В любви живут по законам военного времени.

На эти слова и отвечать было нечего. Наталия просто подняла бровь, мимика выразительная.

— Ты не поняла. Если я до тебя дотронулся. Один раз дотронулся. Только один раз. Я передал тебе честь и память нашей семьи. Не ловкачей. Не талантливых пролаз. Ах ты, искательница удовольствий. Эпикуреец.

И Марк Рихтер прибавил грубый эпитет, каким обозначают развратных женщин.

Наталия была шокирована этой речью. Говорил человек глубоко оскорбленный, но, конечно же, кругом неправый. Он пожалеет впоследствии о своих словах. Ему станет стыдно.

— Ты поймешь, что ты потерял. Предал ангела любви. Ты оскорбил любящую.

Феликс Клапан, с которым она поделилась своим горем, как человек несомненно близкий и по-своему участвующий в коллизии, отреагировал крайне здраво и спокойно:

— Я вижу, ребята, что вы друг друга любите. Какие страсти! Редкость в наше время. Ну и чудесно! Я устранился. А вы же сумеете договориться с его женой. Не монстр же она, в самом деле?

Но Наталия понимала, что ни договориться не получится, ни вернуть Рихтера. А она его полюбила. Да, пожалуй, полюбила. Рассчитывала на него.

Знаем ли мы сердце любящей женщины! Что значат десятки страниц, претендующих на описание чувств женщины, если автор их не в состоянии заглянуть в душу героини! Наталия, по ее собственному выражению, любила Марка Рихтера «абсолютно», и это чувство, без всякого сомнения, отличалось от эмоций, которые она испытывала, отправляясь на рандеву с Клапаном. Знаем ли мы, как причудливо порой сочетаются увлечение и любовь, похоть и душевная привязанность? Знаем ли мы, какие амальгамы создаются ежеминутно в сердце ищущей себя женщины? Недаром Полибий, а за ним впоследствии и Макиавелли рекомендовали в качестве лучшего государственного устройства сочетание трех типов правления: монархический, республиканский и аристократический — одновременно.

Наталия Мамонова, статная пятидесятилетняя женщина с крупной грудью, точеными руками и карими глазами рассталась с оксфордским профессором и вернулась в Москву, в свою однокомнатную квартиру, скромностью и одновременно опрятностью которой привыкла гордиться. Своим европейским любовникам она рассказывала о стоической интеллигентной жизни в Москве («у меня ренты нет, меня богатые мужья не содержат, не то что ваших жен») — и эти рассказы были исключительно правдивы. Доход был невелик, условия жизни весьма скромны, но природная способность создавать уют превратила тесное жилье — в келью дамы, достойно ведущей одинокое хозяйство, женщины высокоинтеллектуальной. Одно дело — бедность, иное дело — достоинство, с которым бедность превращается в скромный, но изысканный быт. Удачно подобранные обои, два кота, картины акварелиста Клапана по стенам (пастельные пейзажи и портреты хозяйки), книжные полки, полные почти прочитанных и не прочитанных книг, обильная коллекция дисков с классической музыкой (первый муж был пианистом) — быт женщины, которая несет свой крест с достоинством.

Всякий раз, возвращаясь в панельную тесноту после широких апартаментов европейских отелей, Наталия заново привыкала к московской жизни, к равнодушной судьбе, в которой одинокой женщине официанты не подают розовое вино. Да разве дело в официантах, разве дело в отелях, не в этом вовсе дело! В Европе вдохновляет открытый фантазии простор: меняются города, музеи, ландшафты, языки. В России плоское однообразие плоской судьбы сводит с ума. А если ты одинокая женщина, если тебе пятьдесят лет, и ты создана природой для лучшего? Но ведь через три недели снова в Европу — надо лишь перетерпеть; мысль о том, что после разрыва с Рихтером перемен в судьбе уже не будет и московскую жизнь надо жить беспрерывно, была невыносима.

Наталия, переступив порог, не сказала ни слова тому человеку, кто ждал ее в квартире, но сразу пошла к окну. Успела взять на руки кота, прижала к груди. Ближе, прижмись ко мне, защити меня, котик; и кот зарылся носом меж крупных грудей, фыркал. Пусть в квартире тесно, но за окном распахивался вид на зимнюю Москву: как ни убог пейзаж окраин, русская зима его преображает. Начались рождественские морозы; снег несколько дней валил крупными хлопьями, засыпал крыши, тротуары, машины, голые ветви тополей — и вдруг все сковало холодом, белые покровы застыли, и величие русской зимы сделало и Москву, и одинокую судьбу женщины — трагической и великой. Женщина осталась одна, ей страшно одной в пустой России; но жестокий мороз один на всех — и любого делает героем.

Далеко, за снежными куполами окраины, полыхало красное небо центральной Москвы, роскошного бессердечного города, с ресторанами богаче европейских, с лимузинами шикарнее венских и парижских. Там властвуют богатые мужчины — не чета Рихтеру или Клапану; столичные хозяева жизни даже и не повернут голову в сторону пятидесятилетней медички. Следует жить той жизнью, которую предлагает холод русских окраин, другой уже не будет. Надо жить и бороться. Наталия отвернулась от окна, овладев собой.

Дома путешественницу ждал мужчина, не муж и даже не вполне любовник; скорее компаньон, к которому Наталия Мамонова относилась с исключительной добротой. Сожителя своего Пашу Пешкова, безработного москвича, «подобранного» после развода со вторым мужем, когда образовалась губительная для жизненных соков пустота, — Наталия не особенно уважала, но относилась заботливо. Сложились взаимоприятные отношения: от Паши ждали простых хозяйственных услуг, взамен он получал стол, кров и хозяйку. Ночью секс, утром завтрак, вечером рассказ о городских новостях, обмен мнениями по текущим событиям; впрочем, какие у Паши могут быть мнения — обиженный на жизнь неудачник костерил капитализм, приватизацию, нуворишей и алчный Запад. Украинские потуги войти в Европейский союз Паша Пешков высмеивал, называл украинцев попрошайками: клянчат, мол, подачки у Запада. А сам ты, горько размышляла Наталия, следя за речью всклокоченного компаньона, сам — разве не попрошайка? Впрочем, с Пашей она отдыхала душой: невозможно жить постоянно в еврейском окружении в Европе; для русского человека такое мучительно; поживешь с рихтерами и клапанами по отелям и нищего Пашу Пешкова оценишь. А Паша был к Западу непримирим и Украину едко осуждал. «Это ж окраина! Знаешь, что значит слово „Украина“? Окраина! Видите ли, окраина захотела столицей быть! Им все задарма подай! Ишь, разбежались!» — негодовал Паша. Всклокоченный худой мужчина накладывал себе хозяйскую стряпню, бодро поедал, хлебом собирал соус с тарелки, выходил на балкон курить. Наталия и сердилась, и умилялась одновременно. Эх, славянская судьба: вечно с окраин тянет в столицы, а в столицах тоскуешь по окраинам.

Обличения вездесущей Узуры (словом Uzura, по-латыни обозначающим ростовщичество, Эзра Паунд именовал современную цивилизацию — Паша отыскал термин в одной из российских националистических газет), обвинения западного капитализма, соблазнившего славянские народы, напоминали речи профессора Рихтера, хотя, правды ради, оксфордский профессор рассуждал так запутанно, что кого он там обличал, не разберешь. Рихтер, если быть к нему справедливым, даже капитализм не клеймил. На своих семинарах Марк Кириллович выстраивал такие словесные лабиринты, что войдешь, заслушаешься, а куда свернуть, непонятно. «Ты говори яснее, как республику построить из капитализма! Европа победит? Или сам не знаешь?» Феликс Клапан и Паша Пешков рассуждали более определенно: еврейский эмигрант ценил либеральную Европу, российский бомж тосковал по социализму. В целом, Паша Пешков был человеком приятным. Некоторая трудность заключалась в представлении компаньона в обществе.

Помогала скромность компаньона, который знал свое место. Паша Пешков никогда не позволял себе сетовать на частые отлучки хозяйки, безропотно ждал возвращения, кормил котов, сам питался консервами — в ожидании щедрой стряпни.

В отношении Паши слово «подобрала» Наталия использовала аккуратно, с мягкой иронией, показывавшей как ее природную доброту и отзывчивость к безработному человеку, так и социальную дистанцию, отделявшую ее, красавицу, могущую претендовать на значительно большее, нежели безработный вечный студент. Паша Пешков, как говорится, «не вписался» в современный капиталистический процесс, да особо и не старался. Он наблюдал за течением жизни, как то делают буддисты: с хладнокровным любопытством. Образование получил в Московском университете, это не дало перспектив. Попробовал себя в газетном деле, за нерасторопность был уволен; возобновить попытки пристроиться — такое на ум не приходило. Три года в сожительстве с Наталией усыпили фантазию, и без того апатичную. День перетекает в день, меняются сезоны года; сегодня на обед лапша, завтра курица.

Зарплата в медицинской лаборатории не сулила размашистой жизни вдвоем, но Наталия Мамонова подошла к вопросу рассудительно. Приходить домой, где тебя ожидает мужчина, многократно приятнее, нежели возвращаться в пустую квартиру. Наташа, чудная кулинарка, щедро готовила, покупала недорогое португальское розовое, у Паши были все основания благодарить судьбу, как у дворового пса, взятого в профессорскую квартиру.

Компаньон был худ, вял, черно-всклокоченно-волос и много курил. Сигареты — существенная статья расходов на содержание Паши; есть, однако, в курении положительная сторона: дабы спасти комнату от вони дешевых сигарет, Пашу выпроваживали на балкон; можно остаться наедине с мыслями, обдумать планы. Время шло, миновало важных три года, таяло время (наш век раздвинул границы женского возраста), которое можно именовать молодостью. Как выжить в наш век, когда всякий ловит удачу, где может? Сегодня многие жалуются на тотальный контроль над человеком, который обусловлен прогрессом коммуникаций: всякого можно выследить по сетям — философ-радикал Негри даже предложил организовать революцию, агитируя массы через интернет. На то они и «сети», дабы уловлять человеков. Так далеко Наталия не заходила, но изыскивала приватные адреса перспективных людей, писала наивно-трогательные послания, обнаруживая понимание, тонкость, готовность стать наперсником. Так выпускник университета, обзаведясь докторской степенью, посылает запросы в различные фирмы: вдруг он пригодится? Писала, и некоторые отзывались. Так, живо откликнулся акварелист из Оксфорда, предложил нарисовать портрет и оплаченное проживание в отеле, а уже в Оксфорде, посетив три лекции Рихтера, Наталия завоевала расположение немолодого медиевиста. Шаг за шагом, и биография выправлялась. Оба кавалера были женаты, что осложняло ситуацию, но давало возможность одновременной игры на двух досках. И даже на трех, хотя Паша как игрок всерьез не рассматривался. Компаньон все еще содержался на довольствии, хотя паек худел. Паша стал замечать нежелательные изменения в своем рационе: отнюдь не всегда подавали вареную курицу, а фрикадельки из говядины появлялись и вовсе редко. Наталия отдалась процессу, требующему мобилизации всех сил, решительно. Долгие разговоры по телефону с Европой, слезы, плохо скрытые, если разговор неудачен. Паша Пешков, несмотря на природную апатию, замечал мучение в чертах хозяйки квартиры, интересовался, нельзя ли помочь — но где ему понять всю гамму чувств?

Игра непростая; но скажите, мыслимо ли для подлинного чувства искать торных дорог? Неприятность (и даже опасность) проживания обоих обладателей прелестями Наталии в одном городе — сглаживалась тем, что на свидания ее вывозили в другие города, в далекие отели, возможность встреч конкурентов была исключена. Чтобы предотвратить неожиданную развязку, Наталия решилась на ход, доступный лишь гроссмейстерам: познакомила своих обожателей. Марку Рихтеру, сдававшему в печать книгу, она рекомендовала оформителем Феликса Клапана, специалиста по нарядным обложкам. Случись что непредвиденное, всегда можно сказать, что ищет для одного достойный заработок и добивается достойного оформления великих книг другого.

— Что-то этот Клапан на тебя так любовно смотрит? — спрашивал Рихтер.

— Полагаю, я нравлюсь мужчинам. Ты, бедный, не привык, что на твою спутницу смотрят. Ну что ж, сам выбрал такую.

— Ты к Рихтеру только на лекции ходишь? — спрашивал Клапан. Чувство ревности акварелисту было чуждо, но любопытство к пикантным историям велико.

— Хожу на семинары по Средневековью; профессор, заметь, ценит мой ум. Вероятно, тебе невдомек, что бывают женщины умные, — Наталия лукаво глядела на лысого акварелиста, чья жена не испытывала тяги к наукам.

Так, подобно странам, зажатым меж сильных соседей, вынужденным смотреть одним глазом на Запад, другим на Восток и при этом бороться за независимость, Наталия бесстрашно пустилась в путь — путешествие должно завершиться победой.

После свиданий с любовниками возвращалась из-за границы к Паше Пешкову, всклокоченному человеку, жившему неделю на рыбных консервах. Переступив порог, принося в дом прелый запах отельных кроватей, Наталия рассказывала, что запомнилось из рабочей командировки.

Паша Пешков дивился, каким образом должность лаборантки позволяет летать в командировки то в Лондон, то в Брюссель, то в Париж. По всей видимости, его покровительница работник столь ценный, что в каждой из столиц ждут советов этой дамы, умудренной опытом.

Наталия возвращалась из походов, нагруженная дарами: одеждой, винами и сырами — меню Паши в такие дни было изысканным. Не такова была Наталия, чтобы наслаждаться бордо в одиночестве и не пригласить компаньона.

Из последней командировки Наталия Мамонова вернулась расстроенной и сейчас делилась драмой с американской подругой, посвященной в хитросплетение любовных интриг; интриги были изложены в редакции, подчеркивающей долготерпение женщин и бессердечие мужчин.

Подруга школьных лет, Софи, жила в Милуоки, штат Висконсин, со среднестатистическим американским мужем в среднестатистическом домике — «мещанка с мужем-мещанином», как аттестовала ее Наталия в разговорах с Рихтером. Семейное бытие подруги могло вызывать легкую зависть, хотя, думая о перспективах в Европе, с ее музеями, университетами и соборами, Наталия смеялась над провинциальной Америкой. Описывала подруге кружевной собор в Брюсселе, Лувр и Трафальгарскую площадь, ресторанчики Парижа с аккордеонистами (ах, помнишь ли «Праздник, который всегда с тобой»? ну да, тот самый кабачок на рю кардинал Лемуан), ужин на канале в Брюгге (приходится кутаться в шаль от ветра, ну да, официант приносит), а незадачливая Софи, которая по воскресеньям жарила сосиски на заднем дворе мещанского домика, глядела на подругу с восхищением.

А отели? Тот, кто жил в четырехзвездочных отелях на берегу Сены, знает, каков на вкус утренний кофе, когда пьешь первую чашку, глядя на сизые крыши Парижа, на красные трубы и пикассовских голубей. А венские пирожные? А стакан луарского с устрицами? Только нувориши запивают устрицы шабли. Возьмите «Пьюи Фюме», если что-то понимаете в жизни. Не спешите. Проглотите устрицу, можно даже вовсе без лимона, дайте острому морскому вкусу охватить ваше нёбо и запивайте холодным белым. А крыши города под вами текут и переливаются в мареве лепестков парижской серой розы. Впрочем, не в кулинарии дело; это так, пустяк. Пройти с любимым человеком вдоль лавок букинистов по набережной Сены или постоять у полотен Брейгеля в Венском музее — такое рестораном не заменишь. Надо оценить интеллект Европы, дух этой сказочной планеты.

Софи, сидя на диванчике на скромной московской кухне, слушала волшебные рассказы, обрамлявшие повествования о любовном треугольнике, так причудливо сложившемся в жизни ее подруги.

В присутствии Паши Пешкова говорили практически не стесняясь, избегали лишь разговоров о постели, а сам тот факт, что в Наталию влюблено столько разных мужчин, мог лишь льстить безработному всклокоченному человеку.

— И он требует, чтобы я покаялась, — с негодованием описывала Наталия сцену разрыва с Рихтером. — Обличает меня и оскорбляет, словно у него есть право судить.

— Не может быть, — ахнула американка. — Оскорбляет?

— Не стану повторять грязных эпитетов, хотя следовало бы сообщить в полицию.

— Следует сообщить полиции, не откладывая!

— Я выше этого. Но упреки грязные. Видимо, надо, чтобы я свела счеты с жизнью — от стыда.

— А вот это мне уже совсем не нравится, — воскликнула Софи, всегда и всецело принимавшая логику подруги и отстаивающая ее позиции. — Совсем не нравится. Господин Рихтер, похоже, намерен довести тебя до самоубийства. Что за претензии? Чтобы ты покаялась? Не будем доставлять ему такого удовольствия! Трагедию всегда легко превратить в фарс, а этот твой Рихтер только этим и способен заниматься.

И Наталия, слушая эту речь, соглашалась с тем, что, в сущности, с ней произошла трагедия: два любовника обнаружили существование друг друга — и было бы поистине фарсом извиняться перед одним из них. Паша же Пешков недоумевал, почему речь вдруг зашла о трагедии и за что же Наталии, за которой ухаживали (что отнюдь не удивительно) два кавалера, следует извиняться. Имя Рихтер он слышал неоднократно от своей компаньонки, юмористически описывавшей пожилого ученого, носящего за ней зонт. К чему мог бы придраться этот оксфордский зануда? Ах, он приревновал к тому, что имеется второй ухажер — художник. Ну понятно: раз появился знаменитый акварелист, то, разумеется, кабинетный сухарь почувствовал, что его внимание не так нужно. Но отчего же Наталию расстраивают мнения этих чужих людей? Впрочем, женщины — существа романтические, сложные, их струны порой издают неожиданные звуки, — и Паша, накинув пальто, выходил на балкон курить, а там прикладывался к бутылке, спрятанной в цветочном горшке.

— Я ему сказала так, — уточнила Наталия, пользуясь отсутствием Паши в комнате, — я истратила на тебя восемь лет жизни, — срок был преувеличен вдвое, но Софи, знавшая об этом так же хорошо, как сама Наталия, подтвердила кивком головы огромность жертвы. — Восемь лет страданий!

— Есть люди, которым незнакомо чувство любви, — заметила американская подруга.

— Полюбила моральное ничтожество и расплачиваюсь. Пусть умрет со своей косорылой женой.

Наталия иногда позволяла себе резкое словцо, всегда вызывавшее искренний восторг подруги. В Америке, измученной политкорректностью, так страстно не говорят.

— Он заслужил! Наплачется. Выброси его из головы. А что Клапан?

— С Феликсом мы давно уже просто друзья. Разговоры только об искусстве.

— Ах, как же тебе надо отвлечься! Не слетать ли тебе пока с Клапаном в Антверпен? Помнишь, он тебя приглашал?

— В атмосфере склоки и скандала Клапан устранился. Ты же знаешь, он слишком прямой человек и не любит лишних драм. Разумеется, я справлюсь. Завтра непременно иду в музей на выставку современного искусства. А сейчас придут гости, люди интересные.

Софи смотрела на Наталию с восхищением, с каким глядят дети со школьного двора, где гоняют резиновый мяч, на знаменитых футболистов. К восхищению примешивалась и тоска. Софи уже через неделю летела назад, домой, в мелкий коттеджный поселок на задах Милуоки в однообразную жизнь с квакерской церковью и супермаркетом. Летела из Москвы, где все бурлит, где рестораны не закрываются по ночам, где (не уступая в своем кипении Нью-Йорку и Лондону) из пирамиды страстей высверкивает то одна, то другая — и тут же на смену ей спешит появиться новая, не менее захватывающая. А дома ждал скучнейший муж Гамильтон, гладко выбритый, с редкими серыми волосами на скучной небольшой голове, ждала старая собака и унылый взрослый сын, который работает в банке.

— Только прилетела и сразу принимаешь гостей? — но это и не удивительно, подумала Софи. Жизнь Наталии пронзительна и стремительна.

Ждали гостя, коллекционера из Нью-Йорка, с коим Наталия Мамонова познакомилась в Брюсселе, на званом обеде, куда ее привел год назад Марк Рихтер. Для Софи, жительницы пригорода (даже до Милуоки добирались они с мужем нечасто), встреча со знаменитостью из Большого яблока была вещью неслыханной. Нью-Йорк — шутка ли! В Нью-Йорке сегодня забывают то, что вы узнаете только завтра! Так что, если вы завтра соберетесь в Нью-Йорк, можете даже и не ехать, вас там еще вчера напрочь забыли, если когда и приглашали: прогресс несется вскачь, и вы безнадежно отстали. Но здесь, в Москве, да еще у Наталии — всякое случается: гость из Нью-Йорка — пожалуйста, легко. Нью-йоркский гость был родом из России, но давно стал совершенным американцем; торговля недвижимостью закалила характер; охота за русским авангардом превратила в интеллектуала. Фишманом восторгалась мыслящая Москва, он был украшением любого приема, вдобавок был женат на чистокровной американке, представляющей организацию «Эмнести Интернешнл». Борцы за права узников совести, инакомыслящие, прогрессивные искусствоведы и банкиры — многие искали общества американской пары.

Было и еще одно качество, незаурядное в глазах Наталии: сотрудница «Эмнести Интернешнл» была десятью годами старше супруга, коему перевалило за семьдесят.

Не то чтобы Наталия имела готовый план действий, но, как всякий полководец, даже не собирающийся вступить в бой, машинально оценивала диспозицию и просматривала возможности маневра.

Оделась в синее платье с декольте, открывавшее крупную грудь с родимыми пятнами, из коих некоторые были выставлены напоказ. Софи оценила платье и вызовы, содержавшиеся в наряде.

Порекомендовала накинуть газовый шарф, но хозяйка дома лишь презрительно улыбнулась.

— Скрывать нам нечего.

С Фишманом списались давно, и день был выбран заранее. На том самом брюссельском обеде Фишман вручил Наталии визитную карточку, уточнил, что собирается вместе с супругой в Москву, и радушная Наталия, всегда склонная отработать любую мелочь, пригласила пару на чай. В ходе дальнейшей переписки выбрали время.

Фишман был крепок, с жестким, обветренным в финансовых штормах лицом. Супруга его, полная дама с седым пучком и в шерстяной кофте, сошла бы за российскую пенсионерку, если бы не гигантский бриллиант на пальце; Софи взглядом указала Наталии на перстень, та кивнула.

Фишман вошел в тесное помещение московской однокомнатной квартиры с тем тактом, который присущ воспитанным богачам, не забывшим бедное детство. Не стал искать, где здесь вторая комната — понятно было, что комната одна, не спросил, куда выходят окна, не стал интересоваться площадью. Отметил изысканный стиль. Похвально отозвался о цвете обоев, оценил качество библиотеки. «Вижу, увлекаетесь Средневековьем?» Поинтересовался, чьи полотна украшают стены комнаты.

— Кажется, это не авангард? — спросил он мягко, давая понять, что хотя сам он коллекционирует Малевича и Кандинского, но с пониманием относится к ординарным поделкам российского рынка.

— О, конечно же, нет, — всплеснула руками Наталия, — откуда у меня авангард. Это работы одного британского мастера. Феликс Клапан — вам встречалось это имя?

— Ваш портрет?

— Вы угадали. Господин Клапан выполнил ряд моих портретов.

— Он Наталию вообще часто рисует, — подал голос Паша Пешков.

— Я его понимаю, — Фишман с одобрением оглядел хозяйку дома, а та, зардевшись, закрыла лицо руками.

— Мы с Наталией, — пояснил Фишман супруге, также занявшей один из стульев, — познакомились в Брюсселе, если не ошибаюсь.

— Наталия вообще половину года проводит в Европе, — вставил Паша Пешков.

— Да, так получается, что много командировок, — сказала Наталия, сделав тот традиционный жест рукой, которым дают понять: и рад бы иметь менее суетливую жизнь, но уж так случилось. — Эта квартира, по сути, для меня некий пункт отдыха на время коротких визитов в Москву. Живу, как многие, в самолете. То Лондон, то Вена.

— Будем считать, — сказал Фишман, заинтересовавшись чуть более, — что мне повезло, когда мы встретились в Брюсселе. Вы могли бы оказаться и в Вене, и в Париже…

— Да куда она только не ездит, — сказал Паша Пешков.

— Вы были на обеде с Рихтером, оксфордским профессором, верно?

— Мой старинный друг.

— Весьма симпатичный джентльмен. Он как раз занимается Средними веками? — взгляд на книги.

— Ну, допустим, меня интересует несколько иной период. Но, в принципе, да, у нас есть темы для разговоров.

— Кажется, он женат? — рассеянно спросил Фишман. — Помню, на том обеде сложилось так, что его спутницей были вы, сначала я даже принял вас за пару…

Наталия Мамонова подняла бровь, всем своим обликом показывая, что предположение дикое, однако, разумеется, пожелай она того (что допустить невозможно), конечно же, Марк Рихтер был бы ее спутником на всю жизнь.

— Я быстро понял ошибку, — сообщил коллекционер, — когда Марк сказал, что жена просто не могла вместе с ним приехать в Брюссель. Кажется, жена тоже преподает в Оксфорде? Вы с ней знакомы?

Мамонова подавила улыбку. То есть все присутствующие поняли, что она еле сдерживается, чтобы не засмеяться, но не позволила себе даже улыбнуться: так, тень улыбки скользнула по губам. И все оценили воспитанность хозяйки.

— Возможно, я и заблуждаюсь, — поспешил отозвать свои предположения коллекционер, — скорее всего, меня ввели в заблуждение слова Марка. Он упомянул о диссертации, связанной с тематикой картин, которые я собираю… Но, скорее всего, я что-то путаю…

И снова мимолетная улыбка — сдержанная ирония, не желавшая проявиться в правдивых словах, каких заслуживала злосчастная супруга Марка Рихтера — скользнула по губам Наталии Мамоновой. Она даже слегка отвернулась, так что всем стали видны пикантные завитушки на шее и возле уха с жемчужной сережкой — дабы никто не заметил, как ее забавляют мнимые достижения жены Рихтера.

— Во всяком случае, я, — Наталия сделала ударение на местоимении, — я лично не имею сведений об этой диссертации.

Всем стало понятно, что кто-кто, а уж Наталия Мамонова непременно узнала бы, если бы подобная диссертация имела место.

— Рихтер, помнится, говорил о пятнадцатом веке Бургундии, — Фишман всегда помнил все; качество профессиональное — и в банковских негоциях, и в торговле авангардом.

Пригубил вино, покачал бокал в ладони, пригубил снова, одобрительно кивнул.

— Да, речь шла о Бургундии. Вы, Наталия, также этим временем увлекаетесь?

Наталия в свою очередь подняла бокал, приглашая гостей к совместному тосту.

— Рада вас видеть у себя и простите скромную обстановку. В следующий раз постараюсь организовать встречу в Париже.

Теперь Фишман оттаял окончательно.

— И будьте уверены, мы эту встречу не пропустим. Не так ли, дорогая? — Супруга коллекционера, казалось, дремала и не отреагировала. — Итак, вы поклонница искусства акварели и знаток живописи Бургундии?

Если и была ирония в этих словах, Наталия предпочла ее не заметить.

— Я интересуюсь искусством и, так уж сложилось, регулярно посещаю музеи Брюсселя, Брюгге и Антверпена. Пятнадцатый век фламандской живописи мне знаком, — мягко сказала она, ничем не погрешив против истины. И действительно, в свои поездки по музеям Марк Рихтер часто брал ее и рассказывал про Великое герцогство Бургундское и придворных живописцев Филиппа Доброго.

— Наташа, — заметил Паша Пешков, гордящийся своей компаньонкой, — постоянно ездит в командировки. Ну и по музеям ходит. Вот сейчас как раз из Оксфорда приехала.

Сам Паша никуда не выезжал, но, поддерживая авторитет Наталии, ощущал и собственную осведомленность.

— Мы тут, знаете ли, не оторваны от Европы!

— Вы профессионально занимаетесь историей искусств? Вас приглашают на симпозиумы? — спросил Фишман, и с этой минуты весь его интерес сосредоточился на Наталии Мамоновой, а про собственную жену он уже не вспоминал.

— О нет, не могу про себя этого сказать. Я, если хотите, классическая скучная медичка, занимаюсь исключительно медициной, — скромно заметила Мамонова, которая действительно работала лаборанткой в клинике, — но оставшееся время отдаю истории искусств. Прошу вас, попробуйте мой пирог.

Не так часто встречаем мы в жизни особ столь разносторонних, сочетающих познания в медицине, истории искусств, кулинарное искусство с женским очарованием и тактом. Гость, приехавший из Большого яблока, был потрясен.

— Московская интеллигенция, — сказал он наконец, — это особая порода людей. От некоторых людей в Америке я слышал, что сегодня интеллигенция уже не та. Однако слушаю вас и вижу, что злые языки неправы.

— Московская интеллигенция, — веско сказала Наталия, — субстанция неистребимая. Не знаю, относится ли этот высокий титул ко мне…

— К кому же, как не к вам! — ахнул коллекционер, любуясь грудью Наталии и ее соблазнительной родинкой, выступавшей из декольте, — кто, как не вы, достоин этого звания! Вы знаете фламандскую живопись, историю Средневековья, медицину… То, что вы сегодня рассказали про пятнадцатый век…

Поскольку Наталия решительно ничего не сказала ни о живописи, ни о пятнадцатом веке и предпочла бы не углубляться в эти предметы, — она легким жестом отмела похвалы как незаслуженные.

— Оставим это, право, — сказала она, впервые взглянув на коллекционера прямо, и тот почувствовал пламень карих глаз. — Оставим это, поскольку нашим друзьям такой разговор может быть скучен. — И она выразительно посмотрела в сторону старой супруги коллекционера, мирно дремавшей на другом конце стола.

— Но мне это в самом деле важно! — Фишман уже не мог отвести взгляда от глаз Наталии, и та почувствовала, что отныне может делать с пожилым жестоким финансистом все что угодно.

— Поверьте, — сказала она с той преданной искренностью, которая появляется у людей, говорящих с человеком, перед достоинствами которого преклоняются, — поверьте, ничего на свете я так не желала бы, как учиться у вас. Вы тот человек, который знает культуру практически, понимает глубже, чем мы, кабинетные работники.

— Вы посещали лекции Марка Рихтера? — спросил вежливый коллекционер.

— Две или три, — склонив голову, припоминая подробности, Наталия старалась быть максимально точной, не брала на себя лишнего. — Возможно, три. Мне этого хватило, — добавила она с улыбкой.

— Не показалось интересным?

— Как вам сказать… Он, скорее всего, талантливый ученый. Или мог бы стать таковым.

— И что же?

— Видите ли, у меня сложилось впечатление, что Марк Рихтер слабый, закомплексованный человек. Возможно, неудачный брак. Человеческая слабость, ограниченность в быту часто отражается на научных трудах.

— Досадно, — сказал коллекционер, бросая косой взгляд на собственную жену. — Мы можем лишь сожалеть… Ведь Марк Рихтер — ученый с именем? Так его мне рекомендовали… И он находится под влиянием… — воспитанный гражданин Бостона старался мягко покинуть неприятную тему. Застольная беседа обязана течь гладко.

— Она… Супруга эта… — решила вступить в беседу Софи, не удержалась и прыснула со смеху: термин «косорылая» не давал ей покоя, — она… — Наталия укоризненно поглядела на подругу, и та закончила фразу простым, но веским утверждением. — Это исключительно заурядное существо.

Супруга финансиста производила впечатление женщины, постоянно пребывавшей в полусне; однако, как выяснилось, слышала все превосходно. Фамилию Рихтер выделила из речевого потока. Поинтересовалась значительно:

— Не связан ли господин Марк Рихтер с тем Романом Рихтером, недавно арестованным узником совести?

Тема «узников совести» была не чужда Наталии Мамоновой — но в оранжировке данной темы имелись нюансы. Так, Феликс Клапан, украинский активист, считал, что все зло на планете от российского президента и госбезопасности, и задорно клеймил любые проявления российского тоталитаризма. В любых разговорах он возвращался к личности Путина, напавшего на его родное свободное государство, предрекал российскому президенту скорый правый суд. Во время их отельных поездок, которые Клапан именовал «эпикурейством», Наталия принимала вместе с Клапаном участие в словесных расправах над путинской сворой, и российским клевретам доставалось на орехи. Однако Марк Рихтер, в ту пору, когда она склонна была к нему прислушиваться, не находил Путина персональным виновником мировых катаклизмов, уверял, что перемены в мире связаны с общей исторической мутацией; как-то так он обычно выражался. И, находясь рядом с ним, Наталия отдавала дань такому взвешенному подходу. Пару раз она даже попыталась изложить эту версию событий Клапану, когда они лежали в постели. Акварелист вскакивал с ложа и, как есть нагой, принимал угрожающие позы, говоря, что любой релятивизм постыден. И Наталия была вынуждена с ним соглашаться — ну, что хорошего может быть в релятивизме? Что касается до Паши Пешкова, тот вообще презирал любое правозащитное движение, служащее, по его мнению, выгоде международного империализма. Представление о социальном устройстве мира у Паши было таково: он полагал, что в разрушении советского социализма, дававшего возможность населению жить безбедно и в равенстве, были заинтересованы финансовые корпорации. Усилиями так называемых правозащитников, коими дирижировали агенты влияния капиталистического Запада, СССР ликвидирован; на его месте построили олигархическую империю. Теперь президент хочет навести порядок среди олигархов, но правозащитники ему мешают митингами. Если по иным вопросам Паша Пешков твердого мнения не имел и в беседах с Наталией покорно слушал о ее странствиях по миру, поглощая съестное, то едва речь заходила об оппозиции, он менялся в лице и кричал:

— А виллы на какие шиши они понастроили? На пенсию моей матери, может быть? Путин их хотя бы сажает, воров проклятых! Да и на Украине такая же мешпуха еврейская!

Павел Пешков не был в буквальном смысле слова антисемитом, но наличие еврейских имен в бизнесе он отмечал и едко комментировал. И Наталия с природной деликатностью и, как обычно, весело сводила Пашины эскапады к еврейским анекдотам или к рассказам о европейских музеях.

Что до Софи, жены программиста из Висконсина, то она соглашалась с мужем в том, что международные вопросы должны решаться в рамках принятого правового поля.

Сотрудница «Эмнести Интернешнл» окинула присутствующих внимательным взглядом, желая удостовериться, находится ли среди людей адекватных, затем сказала:

— Дело Романа Рихтера попало в орбиту нашего внимания совсем недавно. Применили обычный прием. Якобы замешан в финансовую аферу. Всем ясно, что обвинение в финансовых махинациях — ширма для подавления инакомыслия.

— Как будто мало в России ворья, — с чувством сказал Паша Пешков, — что тут еще выдумывать? Бери любого — вором окажется. Вот носились семь лет с Украиной, а там одно ворье. Пожалели их, героями считают… майдан, понимаете ли!

Тщетно Наталия посылала сигналы своему компаньону; Паша ее знаки игнорировал.

— Вы в курсе того, что сейчас происходит в Украине? — спросила на ломаном русском представительница «Эмнести Интернешнл», не забыв, однако, поставить предлог «в» вместо привычного русскому уху предлога «на».

Паша Пешков немедленно отреагировал. Назидательности в тоне правозащитника он не уловил.

— На Украине, — одернул он активистку, — а не «в Украине»! Говорите по-русски, если в Россию приехали! На Украине! И кой черт знает, что там у них на Украине, — добавил он, пережевывая дорогой французский сыр. — Совсем обалдели на вашей Украине.

До сих пор на Пашу Пешкова и на его реплики внимания не обращали, то был один из предметов интерьера, и не слишком удачный. Ни Диана Фишман, ни ее супруг Грегори (наречен был Григорием) ни разу не взглянули в сторону странного человека с клочковатой шевелюрой. Но после вопиющей тирады в защиту российского тоталитаризма гости посмотрели в упор на злосчастного компаньона; причем Грегори Фишман, разглядев как следует несимпатичного Пашу, повернул вопрощающий взгляд к Наталии: ну как такое можно?

Диана Фишман, видимо, хотела нечто сказать, но поджала губы — в таком обществе и говорить не пристало.

— Если завтра Россия начнет войну с Украиной, — воскликнул Фишман, задав вопрос вместо своей супруги, — что вы будете делать?

— Я? — изумился Паша Пешков. — А что я должен делать? Ну, если начнет, так, значит, начнет. Я-то здесь при чем?

— Вы гражданин преступной страны. Вы разделяете ее вину? Что вы будете делать в случае агрессии?

— Да нет у меня никакой вины! — вспылил Паша. — Что буду делать? Спать лягу. А утром позавтракаю.

Диана Фишман, женщина решительная, отодвинула от себя нетронутую рюмку и сухо заметила, что им, пожалуй, пора.

— А на что обиделись? — не унимался Паша. — Как мне прикажете реагировать? Ехать на Донбасс и стрелять? В кого стрелять, интересно? У меня там врагов нет. И друзей нет. И ни в кого стрелять не буду. Дела никакого мне до вашей Украины нет.

— Страна желает быть свободной, — пояснил Фишман.

— Мне-то что? Пусть будет. Или не будет. Мне до лампочки.

— Вам безразлично, будет ли Украина свободной?

— Совершенно безразлично.

Склонная доводить все и всегда до конца, никогда не идти на компромиссы (благодаря этим качествам она и составила себе репутацию борца), Диана Фишман, тщательно взвешивая слова и отчетливо выговаривая звуки плохо знакомого языка, проговорила:

— Существуют вещи непростительные. К подобным вещам я отношу поддержку агрессора, отрицание Холокоста, угнетение малых народов.

Пашу Пешкова прежде не допускали до бесед с иностранцами и вообще демонстрировали общественности редко. Он впервые сидел за столом с представителями крупного капитала. Возбужденный непривычным вниманием к своей персоне, утратил контроль над эмоциями.

— Да что ж это нам все подряд советуют? Это делай, то не делай! Слетелись в Россию, как будто вас кто звал! Добро народное делить приехали.

— Павел, — тихо и твердо сказала Наталия. Но компаньон сползал в темную бездну патриотизма.

— Россия вас и не приглашала. На богатое приданое съехались? Не про вас!

Наталия почувствовала, что еще минута — да что там минута! еще миг — и приобретенное знакомство рассыплется в прах; больше ей Фишмана не увидеть.

— Итак, Роман Кириллович арестован? — лицо ее сделалось суровым. — К тому все шло. Еще вчера Марк Рихтер рассказывал мне о своей семье. Это героические люди. Многие прошли лагеря. Но теперь те времена вернулись.

Наталия Мамонова не удостоила компаньона даже словом; адресовала упрек верной Софи:

— Мне кажется, дорогая Софи, мы сегодня пригласили в гости не того, кого следует.

Софи поняла, поморщилась, кивнула. Подруги слишком хорошо знали друг друга, чтобы нуждаться в обсуждении плана — планы возникали и осуществлялись мгновенно.

Надлежало пожертвовать Пашей Пешковым сразу, не задумываясь; Наталия часто принимала спонтанные решения, в неловких ситуациях соображала стремительно, маневрировала блестяще. Передала инициативу Софи, подруга пришла на выручку:

— Паша, — сказала она, вставая и протягивая ошеломленному Пешкову руку, — позвольте, я вас провожу.

Будь Паша Пешков иным человеком, обладай чуть большими правами в этом доме, вноси он лепту в бюджет, купи он хоть раз отбивную котлету к обеду, словом, будь у него хоть малая возможность к сопротивлению, он бы за свои права постоял. Он бы сказал громко, тем тоном, каким обычно обличал олигархов: «Да что вы себе позволяете в моем доме?» Но это был отнюдь не его дом. Под испепеляющим взглядом правозащитников компаньон почувствовал, что лично у него никаких прав в этом доме нет вообще. И никакой митинг сопротивления невозможен.

Рано или поздно это должно было случиться. Три года длилось санаторное счастье и давали вареную курицу по субботам. Везение кончилось внезапно, но ведь беда всегда приходит внезапно. Паша покорно вышел вслед за Софи в коридор, откуда некоторое время слышался неразборчивый шепот, затем Паша робко заглянул в комнату, чтобы прихватить пачку сигарет и свитер, а потом лязгнул замок входной двери.

— Мне казалось, — заметил Грегори Фишман, внимательный к мелочам, — этот странный молодой человек живет здесь.

Наталия Мамонова слегка подняла бровь, как всегда делала в случаях, когда ее подозревали в очевидно нелепом, не свойственном ей поступке.

— Хотите сказать, живет у меня? — осведомилась она. — Кто? Этот человек?

— Он произвел впечатление человека вам близкого, — Грегори Фишман и сам осознал несуразность домысла, но должен был поделиться наблюдением.

Бровь поднялась чуть выше.

— Неужели?

— Мой соученик по школе, — Софи объяснила для всех возникшую (по ее вине) неловкую ситуацию. — Детское знакомство. Давно живу в Штатах, откуда было знать, как он изменился. Люди здесь так переменились за последние двадцать лет. Привела с собой — и вот результат. Простите.

Фишман поверил: случались в многотрудной практике финансиста такие казусы — партнер оказывался в неловком положении не по своей вине, но дело-то надо вести; его недоверчивая супруга некоторое время размышляла. Все взвесив, согласилась с аргументацией.

— Искренне рада, — заметила Диана, — что патриотический национализм не находит поддержки в этом доме. Мы с супругом успели вас полюбить.

— Мне крайне неловко. Забудем досадный случай. Вернемся к Роману Рихтеру. Итак, что вы собираетесь предпринять? — Наталия наклонилась вперед, положив свою тонкую нежную руку на сухую подагрическую руку правозащитницы. — И прошу вас иметь в виду, что, со своей стороны, я готова на любую поддержку.

— Вы можете положиться на Наталию, — сказала Софи.

Паша Пешков стоял на снежной улице, ежился от холода и соображал, куда пойти ночевать. Деньги на метро были.

Глава 4

Пир воронов

Если вы захотите понять, что из себя представляет процедура high table в Оксфордском колледже, вы для начала должны представить себе англиканский собор или собор любой западной христианской церкви. Но лучше все-таки вообразите собор англиканский, обшитый изнутри темным деревом, этакую тяжелую задымленную громадную залу.

В соборе, в восточной его части, расположен своего рода пьедестал, этакая приподнятая палуба, на которую поднимаются по трем ступеням. Это возвышение, приподнятый этаж, носит название «пресвитерий»; на пресвитерии располагается алтарь — многочастная композиция из картин. Возле этого алтаря и происходит церковная служба. Алтарь развернут лицом внутрь храма — то есть установлен поперек пресвитерия, перпендикулярно трем коридорам (нефам собора), которые ведут от входа в храм к алтарю. Верующие толпятся перед пьедесталом, подняться по ступеням на пресвитерий не могут. Не имеют права: там, наверху, место для духовенства. Верующие любуются на алтарь снизу.

Представили? Вообразили себе протяженные коридоры-нефы, вытоптанные тысячами ног, ведущие к алтарю, и представили второй, приподнятый над первым, пьедестал в конце зала, и алтарь, установленный на пьедестале?

А теперь представьте, что вместо алтаря, вместо конструкции из рам и картин, — поперек пресвитерия установлен гигантский стол — он тянется от стены до стены храма, — и стол этот могут озирать прихожане, то есть студенты, находящиеся внизу, на нижнем полу храма.

Нижнее пространство обеденного храма в колледже — это студенческая трапезная.

Роль трех коридоров-нефов, ведущих к пресвитерию и гигантскому столу, исполняют три долгих ряда простеньких студенческих столов, протянувшихся от входа в зал к возвышенному пьедесталу, где установлен торжественный стол-жертвенник. Эти столики соединяют в непрерывный ряд, составляют один к одному, как костяшки домино, и столики тянутся тремя длинными лентами — от входа к алтарю.

За скромными рядами столов внизу — сидят прихожане, то бишь студенты, а на возвышении, пресвитерии, подле стола-алтаря, размещается духовенство: доны колледжа, fellows колледжа и профессора.

Сакральное действие, совершаемое за огромным столом (прием духовенством пищи), можно приравнять к таинству евхаристии — вкушению крови и плоти Спасителя. Обряд выполняется сугубо торжественно. Вино (кровь Христову) духовенство на пресвитерии поглощает в обильных, просто раблезианских количествах, тогда как роль облаток играет многократная перемена блюд, изготовленных заботой французского повара и дюжины поварят. Посильное участие в евхаристии принимают и прихожане-студенты; однако сервировка их столиков-домино значительно скромнее, кушанья не обильны и сделаны эти блюда из других продуктов, а вместо вина прихожанам подают воду, иногда сидр и пиво.

По стенам обеденного храма в чинном иконостасном порядке развешаны сакральные образы отцов-основателей колледжа: королей, их фавориток, рыцарей, пэров, лордов, иногда бывших «мастеров» (то есть настоятелей) колледжа. Среди этих картин прихожанин-студент ощущает себя точно так же, как ощущает себя верующий среди икон храма, изображающих святых. Прихожанин волнуется: он допущен в храм — нет, не только храм знаний, но в обитель избранных мира сего. Эти лики на картинах — как правило, лица исключительные, иногда циничные, — приводят паству в священный трепет. Эти богатые красивые полноликие субъекты своими щедротами возвели храм привилегированных знаний. Вы в Оксфордском университете, а совсем не в Марбурге, не в МГУ и даже не в Стенфорде. Там тоже привилегии имеются, но здесь они особые. Здесь самый дух Средневековья, воплощенный в ритуалы и обряды, делает вас сопричастным элитам, которые вершат судьбы мира. Глядите на стены: вот этот маршал, проутюживший Германию ковровой бомбардировкой, он вышел из этих стен; вот премьер-министр — он питомец этого колледжа; этот виконт, поражающий воображение современников балами и маскарадами — и он тоже отсюда! Один стал ученым, другой политиком, третий генералом, четвертый членом парламента, — но каждый обрел судьбу, достойную готической архитектуры зала.

Священнослужители, восседающие на пресвитерии, полномочные наследники тех лиц, что изображены на иконах, — облачены в торжественные одеяния: черные мантии; вкушают пищу они неторопливо, ложки перемещают в направлении рта безукоризненно точными движениями. За их спинами возникают быстрые фигурки церковных служек — сомелье и официантов: в колеблющемся свете длинных свечей, расставленных вдоль массивного стола, служки меняют тарелки и наполняют бокалы. В точности таким же сокровенным движением вышколенный мелкий церковный служка подает иерею требник или чашу даропомазания.

Процессия из лиц высшего духовенства, отправляясь на евхаристию, медленно шествует по боковому нефу (мимо одного из рядов студенческих столов) и степенно поднимается по ступеням на пьедестал, восходит на пресвитериум; черные фигуры в мантиях движутся в чинном порядке, одна за другой, строятся по старшинству; и прихожане-студенты встают в почтительном приветствии, когда духовенство занимает места за массивным жертвенным алтарем, готовясь к принятию пищи.

Ни единый человек в храме — ни из прихожан, ни среди духовенства — не смеет приступить к трапезе до той поры, пока настоятель собора (мастер колледжа) не стукнет трижды специальным молотком по столу. Как правило, этому предшествует короткая молитва (так было прежде) или краткий, но значительный эпиграф к таинству евхаристии, своего рода жизненное напутствие, выраженное самим мастером.

Прежде чем ученые вороны в мантиях направят стопы (или лапы, если держаться за орнитологическую метафору) в трапезный собор — проходит обязательный ритуал аперитива; под это священнодействие отведен иной зал, вынесенный вовне, и туда прихожан вовсе никогда не допускают.

В уютной зале с креслами и картинами сервируется стол с шампанским в высоких бокалах и сухим хересом в маленьких рюмках. В этом зале проходит встреча духовенства перед главным событием — перед таинством евхаристии. Это своего рода ризница. Шелестя широкими черными крыльями мантий, дефилируют ученые вороны по мягким коврам, они принимают из рук сомелье высокие пенные бокалы, обмениваются репликами с коллегами, знакомятся. Попутно выясняется порядок посадки за стол: кто займет какое место — на сей счет правила строгие: лист составляют заранее. Большинство ученых воронов знакомы друг с другом, но колледж на всякую трапезу приглашает гостей, и гостям дано время представиться. Здесь, в этой ризнице, перед выходом на главную сцену — к алтарю, среди духовенства еще возможны разговоры относительно личные: допустимо осведомиться о здоровье собеседника, выслушать положенный ответ: мол, все превосходно; здесь можно навести справки о планах коллеги на лето, разрешено даже поинтересоваться, чем занимается ваш собеседник. Что если он пишет книгу? Ну, например о кинематографе времен Муссолини. Полагается значительно ахнуть, высказать интерес; хотя каждому безразлично, чем именно занимается его коллега. Разумеется, общение за шампанским следует вести деликатно, с должным тактом: негромкое слово — глоток шампанского — рассеянный взгляд в сторону.

Позже, когда духовенство воздвигнется на пресвитерии, личные разговоры станут уже неуместны — все будет сосредоточено на таинстве евхаристии.

Марк Рихтер, коего профессор Медный сопроводил до самых дверей в ризницу и пропустил внутрь впереди себя, был, как и прочие, облачен в черную мантию; вкупе с седой бородой облик беглого профессора-расстриги соответствовал принятым в университете канонам; догадаться о том, что Рихтеру уже не положено принимать участие в евхаристии, было невозможно; из не посвященных в интригу такая мысль не пришла бы никому в голову.

Первым, кого Рихтер увидел, первым, кто подал ему бокал шампанского, кто удостоверил его полноправную принадлежность к ученым воронам, был сам настоятель собора — мастер колледжа, адмирал сэр Джошуа Черч.

Адмирал подал Рихтеру пенный бокал и сказал флотским баритоном, смягченным воспитанием:

— Выглядите превосходно. Классический fellow нашего дорогого Камберленд-колледжа. Не поспешили со своим решением? Что касается меня, то я свое решение о вашем отчислении отозвал. Мы, флотские люди, спешим; привычка! Порой решения принимаешь в ходе боя, размышлять некогда. Но плох тот командир, который не умеет пересмотреть решение.

Рихтер не сразу нашелся что сказать в ответ.

Подумав, сказал:

— А как пересмотреть решение после боя? Когда уже всех убили?

Адмирал покровительственно улыбнулся штатскому невежде.

— Ну, уж прямо всех. Всех никогда не убивают. Больше оптимизма!

И адмирал салютовал бокалом.

— Вы — член братства. Мы все здесь одна семья — fellowship. Неужели вы, Марк, настолько горды, что не захотите поделиться с нами, с товарищами, своей бедой?

И Марк Рихтер ответил, что ценит заботу адмирала.

— К чему вам увольнение? Переведем вас в годовой отпуск, только и всего. Вопрос решается элементарно. За год решите дела в Москве и вернетесь в семью. В нашу общую семью.

Когда адмирал произнес слово «семья», Рихтер решил, что мастер говорит про его жену и детей. Нет, речь шла о собрании ученых воронов.

— Итак, когда у вас намечается следующий сабатикал?

Словом «сабатикал» называется свободный от занятий год, который предоставляется профессору Оксфордского университета каждые семь лет. Словно Господь, утомившись от трудов по отделению света от тьмы, ученый ворон в этот седьмой год может не посещать занятий, а предается личным свершениям.

Sabbatical у Рихтера был ровно год назад, в позапрошлом году. Тогда они с Наталией улетели в Брюссель, где состоялся обед, посвященный средневековому собранию музея. Рихтер читал в Брюсселе доклад о «Страшном суде» Ханса Мемлинга, связав картину с концепцией фламандского схоласта Иоганна Рейсбрука, изложенной в «Одеянии духовного брака».

Рихтеру было важно понять, в каком виде человек воскресает после греховной жизни: носит ли его телесное обличие после воскрешения следы болезней и грехов, исказивших тело при жизни.

За месяц до этого доклада Наталия Мамонова летала в тот же самый Брюссель на выставку акварелей Феликса Клапана, принявшего участие со своими пастельными пейзажами в групповой выставке акварелистов. Она провела с Клапаном в Брюсселе неделю, с Рихтером в том же городе — пять дней; тщательно избегала того, чтобы обнаружить знание достопримечательностей.

Вспоминать про сабатикал было неприятно.

— Был у меня сабатикал год назад, — сказал Рихтер, — на следующий свободный год могу рассчитывать нескоро.

— Уверен, вопрос решаемый. Проведем собрание fellows, обсудим ситуацию. Команда дружная, fellows помогут найти выход. Как считаете, Медный?

— Какие сомнения? — Медный искренне изумился вопросу.

Медный аккуратно всплеснул руками: столь очевидные вещи надо ли обсуждать?

Следующая фраза адмирала поразила еще больше.

— Проблемы с вашим братом тоже решим.

Адмирал, политик, финансист, военный, связанный и с правительством, и с разведкой, мог знать что угодно. Но желание помочь удивило.

— Чем тут можно помочь?

— Будет время поговорить подробнее, — адмирал опять, как давеча на Брод-стрит, подмигнул. — Главное, не вешать нос. Не смею вас отвлекать от общества. Вы знакомы с Жанной Рамбуйе? С Алистером Балтимором, как мне кажется, вы познакомились неудачным образом. Исправляйте положение!

Растянув сухие губы в улыбке, адмирал отплыл в сторону, взял курс на главного экономиста колледжа, так называемого «старшего бурсара».

В колледжах, как правило, два «бурсара»: один занимается делами сугубо внутренними, административными — размещением студентов, стоимостью комнат, оплатой рабочих, зарплатами. Старший «бурсар» ведает внешней экономической политикой заведения. Слово bursar не имеет перевода на русский язык; в монастырской практике «бурсар» по административным вопросам назывался бы «келарь», а «бурсар» по экономической политике именовался бы «отец казначей». В иных колледжах имеется также «бурсар», ведающий доходами с земель, принадлежащих колледжу, но в данном случае «отец-казначей» совмещал и заботу о земельной ренте, и финансовые инвестиции.

Земельный вопрос волновал не только российских большевиков и мексиканских повстанцев; в финансовой политике оксфордских колледжей земельная рента составляет существенную статью доходов, так как колледжам принадлежат подчас огромные территории, сдаваемые внаем на столетия. Завистливые люди говорят, что если из кембриджского колледжа Сент-Джонс отправиться пешком в оксфордский колледж Сент-Джонс (это двести миль), то можно идти всю дорогу, не покидая территории колледжа. Есть колледжи победнее, есть колледжи побогаче, есть ультра-богатые, чей бюджет измеряется сотнями миллионов, но точной цифры никогда не скажут, как никто не скажет, какие именно инвестиции делают бурсары, каким образом пускают деньги колледжа в рост, владеет ли колледж Сент-Джонс или колледж Крайст-Черч островами в Атлантике, или то домыслы ревнивцев. Всякое может быть, на нашей скорбной планете случается разное, а деньги любят тишину и темноту.

Гормли, тот бурсар, что распределял комнаты в общежитии, был монастырским келарем, и сейчас Гормли тоже присутствовал в ризнице. Отставной полковник со стеклянным глазом сновал среди ученых воронов, останавливаясь то возле одной группы, то возле другой; полноценным собеседником ученым он не являлся, но и выказать небрежения к нему никто бы не посмел — проблемы с отоплением и электричеством волновали всех.

Что до отца-казначея, то старший бурсар колледжа был фигурой не менее значительной, нежели адмирал сэр Джошуа Черч. Сухой и высокий, бывший старший партнер юридической фирмы «Бейкер энд Маккензи», бывший директор парижского отделения банка «Ллойд», а ныне старший бурсар, Реджинальд Лайтхауз, в полном соответствии фамилии служил маяком в маневрах колледжа. Можно сказать, что свою флотилию адмирал Черч направлял, руководствуясь светом этого маяка. Практически всякий день достойные мужи проводили в совещаниях за закрытыми дверями, и даже во время ланча, пока прочие fellows воздавали должное гастрономическим экзерсисам французского повара, эти два неспокойных джентльмена сидели в дальнем конце обеденной комнаты, голова к голове, перешептываясь и рисуя на салфетках схемы. Подсесть к ним никто бы не решился, да, собственно, Реджинальд Лайтхауз, мужчина, лишенный показной вежливости, пресекал такие попытки. В таких случаях он устремлял на неожиданного соседа свой холодный взгляд и рекомендовал нахалу немедленно отсесть в сторону: «У нас деловой разговор». Единственным, пожалуй, кто был допущен в интимную атмосферу переговоров, был аккуратный Адам Медный; с присущей ему внимательной заботой он подносил к столику высокого совета то минеральную воду, то чашки кофе и бывал нередко третьим участником переговоров. Вот и сейчас Медный тихо скользнул по ковру к Черчу и Лайтхаузу, и меж ними зашуршал невнятный разговор.

Марк Рихтер с бокалом в руке двинулся по ризнице; пожал руку добрейшему Теодору Дирксу, гебраисту, который поспешил к нему с другого конца комнаты — просто для того, чтобы постоять рядом. Теодор не мастер утешений, он стоял рядом и скорбел. Марк Рихтер второй раз за день обменялся добрыми словами с капелланом Бобслеем, и тот уверил, что успел помолиться о брате. Затем среди групп танцующих гостей — перемещения священнослужителей во время литургии представляются прихожанам загадочными фигурами танца, но имеют строгий смысл — произошли изменения, и Рихтер очутился рядом с галеристом Алистером Балтимором, коего прежде успел оскорбить, назвав спекулянтом.

Лицо галериста не выражало никаких чувств, помимо совершенного безразличия. Аккуратно подстриженные бакенбарды обрамляли розовое лицо; даже в тот момент, когда Рихтер назвал его спекулянтом картинами, это лицо не изменило выражения. Галерист приветствовал Рихтера, приподняв бокал.

— Как понял, вы не одобряете торговли картинами. К сожалению, некоторые люди до сих пор не понимают современное искусство.

— Не сомневаюсь, — сказал Марк Рихтер.

— Будем считать, что наша первая встреча была неудачной. Итак, за вторичное знакомство! — и галерист пригубил шампанское. — Между прочим, ваш брат, Роман Рихтер, критических взглядов на авангард не разделяет. Деловой партнер.

И поскольку ошеломленный собеседник ничего на это не сказал, Алистер Балтимор добавил:

— Адмирал просил меня консультировать вас в деле вашего брата.

Он уже повернулся спиной, когда Рихтер догнал галериста, спросил:

— Вы знаете, что с ним?

— Полагаю, будет случай говорить подробно. — И, уже окончательно уходя, галерист уронил: — Вы не знакомы с Жанной Рамбуйе?

Кто же не знает салон Рамбуйе, в котором взрастили интеллектуалов семнадцатого века? Существует ли салон до сих пор, неведомо, но фамилия Рамбуйе неотделима от истории Франции; впрочем, облик красавицы Жанны выдавал восточное происхождение. Была рождена будто бы в Сибири; плоское лицо с раскосыми глазами могло напомнить и о Корее, и о Бурятии; воображению западного мужчины облик представлялся сказочным. Когда приехала в Европу, документов не существовало, жила без паспорта, состояла в браке сразу с тремя мужчинами в разных городах. Браки совмещались, чередовались: Жанна поднималась по социальной лестнице.

Чистоплюи скажут, что это некрасиво. Полноте! А как же леди Гамильтон или мисс Симпсон? Уж если английскому монарху не претит союз с подобной дамой, почему же прошлое любвеобильной женщины должно препятствовать союзу с французским бароном или с английским лордом? Позвольте быть точным: ежеминутно нам предъявляют десятки биографий, к которым понятия хрестоматийной нравственности неприменимы. Вот, скажем, Люся Свистоплясова: кто не помнит бойкую Люсю, отплясывающую на концерте рок-группы «Тупые» топлесс? Некогда бойкая барышня уже давно замужем за президентом российской корпорации, и вряд ли сыщется нахал, фамильярно именующий ее Люсей. Уважаемая Людмила Васильевна, и никак иначе! Попробуйте пробиться через тройной ряд охраны к особняку Свистоплясовой и ее августейшего супруга, а если пробьетесь, тогда и высказывайте мнение. Все зависит от последней ступени, на которой даме удалось закрепиться.

Жанну называли на французский манер «мадам Рамбуйе», а сэр Джошуа Черч, адмирал, именовал ее Сибирской королевой. В этом определении адмирал не был оригинален: не столь давно королева Великобритании ввела в палату лордов российского олигарха, снабдив его титулом лорда Сибирского. Очаровательный британский юмор.

Гибкая, в обтягивающем серебристом платье — ее несло дуновение Зефира, и счастлив был тот, к кому ветер подносил даму. Официанты принимали из рук ее опустевшие бокалы, наполняли новые; собеседники менялись один за другим, и каждый чувствовал себя награжденным обществом прелестной Жанны.

Жанна Рамбуйе была экспортным вариантом Наталии Мамоновой, но положение Жанны было куда прочнее, и круг общения более значим. Было, конечно, и в жизни мадам Рамбуйе время поездок по отелям с акварелистами, но те мятежные годы в прошлом, а ведь Жанна еще свежа. Мамонова, коей перевалило за пятьдесят, могла претендовать на сравнение со спелой дыней, вкус которой недурен, но плод начал подгнивать.

Если Наталия Мамонова достигла в своих разысканиях отельных забав с акварелистом, то Жанна Рамбуйе (по слухам, которые и она, и ее супруг тщательно поддерживали) добилась благосклонности миллиардера, коллекционера авангарда; судя по всему, супруг Жанны был не ревнив. В условном соревновании Жанны и Наталии (в реальности соревнование невозможно, но вообразить можно все) существенную роль играло то, кто именно прикрывал тылы дамы. В боевых действиях армий много значит обоз и военная промышленность. Как прикажете воевать, если заводы стоят, а продовольствия совсем нет? Допустим, Украине вооружение, деньги и инструктаж будет посылать Америка, а вот Наталии Мамоновой — Пентагон ничего посылать не собирался. Тылом Наталии служил никчемный Паша Пешков, подобранный по случаю: при таком снабжении не развернешь войсковые дислокации. Жанну же прикрывал аристократ Рамбуйе, наделенный парижской квартирой и десятью поколениями предков.

В стенах Камберленд-колледжа про всякого члена братства имеется пикантная история. Все знали, как элегантно Астольф Рамбуйе завершил отношения со своим отцом: перевел недвижимость на себя, чтобы не платить налог за наследство; отцу предоставил место в загородном доме для престарелых. Качество богадельни не соответствовало первоначальным планам; комнату пациент делил с паралитиком, ходившим под себя, срок дожития свелся к трем месяцам; впрочем, за каждый из этих месяцев Астольф Рамбуйе расплатился аккуратно. Колледж не стал бы краснеть за своего феллоу.

Каков род занятий у мсье Рамбуйе, помимо трюков с недвижимостью, не уточняли. Диссертацию ученый ворон посвятил сравнительному анализу трудов де Токвилля и де Кюстина. Два аристократа времен Наполеона Третьего предприняли поездки в Россию и в Америку, чтобы сравнить потомственный феодализм и представительскую демократию — и нашли удовлетворяющий всех рецепт! Если хотите узнать, какой именно, то милости просим в библиотеку. Сам Астольф Рамбуйе содержание своей книги не знал: труд создавался в соавторстве со Стивеном Блекфилдом и Адамом Медным. Став авторитетом в демократической риторике, мсье Рамбуйе попал в одну из межправительственных организаций Брюсселя, названий которых никто не помнит. Сам аристократ, если спрашивали, разводил руками: мол, эти евро-канцелярии, кто ж их разберет? Бумажку туда, бумажку сюда… Туда надо беженцев послать, оттуда выслать. Рутина. Брюссельских бюрократов в Британии не уважают, но Рамбуйе был своим, питомцем колледжа.

Стоило обозреть зал, и фраза адмирала об общей семье получала наглядную иллюстрацию. Здесь любой был отмечен печатью причастности к братству и общей вере — куда бы ни повернула его стезя. Так ли важно, какой именно пост сегодня занимает человек — важно, что его выковали в кузнице элит.

Астольф Рамбуйе прогуливался по ризнице со швейцарским послом в Британии, Клодом Пуссье. Колледж, основанный кровавым лордом Камберлендом, породнил французского аристократа и швейцарского республиканца — и разве только их? Вот германский промышленник фон Крок, выпускник колледжа — что знаем мы о его доходах? Но собеседник у него — тихий гебраист Теодор Диркс.

Вот Жанна Рамбуйе разговорилась с лордом Вульфсбери, выпускником колледжа. Лорд Вульфсбери успел побывать президентом «Сотбис», главным редактором «Таймс», министром культуры (в терминологии Британии — Chairman of Art Council), сейчас состоял членом кабинета премьера Джонсона — лорд был приговорен занимать тот или иной пост. Вот величественно продефилировал бывший губернатор Гибралтара, бывший посол в Германии, бессменный экономический консультант правительства — сэр Фредерик Райберн. Полюбуйтесь силуэтом — мантия колледжа, врученная ему однажды, развевается за сэром Фредериком, как боевой плащ его предков в битве при Азенкуре. Где сэр Фредерик служит и кого консультирует лорд Вульфсбери — неважно: важно, что они всегда будут консультировать и советовать. Будет ли это российский Альфа-банк или британский банк «Ллойд», будет ли это французская нефтяная компания «Элф» или российский «Газпром», расположится ли головной офис в Сингапуре или в Астане, но будьте уверены, в любом из этих мест непременно всплывет сэр Фредерик или лорд Вульфсбери. Если некий джентльмен перестанет быть премьер-министром Великобритании, он немедленно станет решать судьбу Тайваня, хотя ни о китайской, ни о британской культуре не имеет никакого понятия. По сути, принцип трудоустройства элит в обществе Запада тождественен советскому понятию «номенклатура», но скреплен вековыми феодальными традициями.

Лорд Вульфсбери, как старший в роду, унаследовал все поместья, все земли и акции, а также кресло в палате лордов; тогда как его младший брат не получил ничего — соответственно, в орбиту номенклатуры попал старший брат-лорд, а младший стал учителем в Шотландии, и его приглашают на рождественскую индейку. Семья Оксфорда демократична — принимает «достойных», вековые традиции помогают фильтровать и отсеивать ненужных. Как выразился один социалист: «Все люди равны, но некоторые равнее других»; сообразно этому закону, все достойны знаний, но некоторые достойны конвертировать знания во власть.

Неужели можно обойти вниманием служителя правосудия, одного из столпов Высокого суда Британии, сэра Николаса Тузпик, — он изучал право в Камберленд-колледже! Если в стране имеется демократия, то лишь потому, что такие люди, как Тузпик, неустанно бдят о правах граждан. И кому же мы должны сказать спасибо за все эти блага? Нашей общей церкви — Камберленд-колледжу!

Мы совершим ошибку, если не отметим гражданственных героев: они тоже здесь. Вот правозащитник Джабраил Тохтамышев и его супруга. Он, уроженец Казахстана, посланный некогда в Оксфорд богатой родней, сегодня борется с режимом Назарбаева и с путинской администрацией, поддерживающей этот режим. Вы не читали статей Тохтамышева? Ознакомьтесь — гневная отповедь тоталитаризму. А вот его собеседник — Вадим Прокрустов, российский телеведущий и, как поговаривают, будущий депутат Государственной Думы. А вы как думали? Вот из таких, отшлифованных Камберлендом ученых формируются и bad guys, и good guys. Оба джентльмена получили образование в Оксфордском университете, их связь прочнее, нежели политические условности. Могло ведь сложиться совсем наоборот: Тохтамышев обслуживал бы режимы, а Прокрустов протестовал бы против таковых. Так ли важны сменяемые кадры реальности?

Жанна Рамбуйе серебряной змеей скользнула к Рихтеру.

— Хотите со мной познакомиться? Мне рассказал про вас адмирал. Собираетесь в Москву? Отправимся вместе, приедем к началу военных действий. Сегодня все говорят о войне.

И Жанна Рамбуйе, выполняя ритуальное перемещение в кругу посвященных, перешла в круг сэра Фредерика, где обсуждали будущую войну России с Украиной. Мнения разделились. Это, разумеется, нонсенс, людоед не решится. Ах, в этих снегах возможно все! Монстр непредсказуем! Напротив, он чрезвычайно рационален и всецело зависит от бизнеса. Шампанское пузырилось, и реплики булькали.

— Скажу по секрету, война начнется через месяц, — сэр Фредерик вещал раскатисто.

— Никому ни слова, но уверена, вы шутите, Фредерик!

— Уверен, Вульфсбери, вас шторм не коснется, — рокотал сэр Фредерик.

— Что касается меня, я лег в дрейф. И держусь ближе к гавани.

— Иными словами — ближе к казначейству? Но и фунт может пострадать.

— И жизни людей под угрозой, — сказал правозащитник Тохтамышев, джентльмен повышенной гуманности.

— Жизни, разумеется, тоже имеют значение, — согласился лорд Вульфсбери, секретарь казначейства. Назначили его уже или нет, никто не знал; но дело решенное. — Да, люди. Хм, люди.

— Не представляю войны в двадцать первом веке!

Среди просвещенной публики принято было так говорить: не представляю, как убивать людей после полетов на Луну и открытия макдоналдсов.

— Поверьте, ничего оригинального; все как обычно. Пуля вылетает из ружья, летит, летит, летит — и раз! Прилетела! Прямо в живот! — палец игривого лорда пощекотал нежный живот сибирской красавицы. Немного фамильярно, но убедительная иллюстрация к серьезной теме!

— В живот?

— Именно в живот, моя прелесть. Вот как раз сюда. Итак, пуля входит в живот, разрывает кишечник, проходит сквозь надпочечник, ломает позвоночник… Вам дурно? Еще шампанского?

— Нет, я решительно отказываюсь от шампанского!

— Значит, сухой херес?

— Через месяц? — спросил Тохтамышев задумчиво. Он кое-что прикидывал и подсчитывал.

— Ровно через месяц и три недели начнут.

— Вы хорошо информированы.

— За это и ценим нашего Фредерика! Узнает курс фунта за неделю до меня, — хохотнул лорд Вульфсбери.

— У фунта нет курса, — сказал не то даосист, не то буддист, но уж во всяком случае знаток Востока Тохтамышев, — у фунта нет курса, но есть Путь!

— Так что все-таки с войной? Ваша честь, уверен, что Высокий суд обладает высокой степенью информации!

Сэр Николас Тузпик слишком ценил всякое произнесенное им слово, чтобы высказывать мнение. Жрец правосудия (стены священного братства поднимали ранг судьи до уровня епископа) редко говорит без особой надобности. Длинные молитвы, экстатические слезы, чтение требника — это для низших чинов церкви. Епископ благосклонно улыбнулся, бросил взгляд на часы: пора бы переходить к горячему. Наступала торжественная часть литургии.

— И все же, — не унимался Тохтамышев, — если все уже решено, то готова ли Украина?

— Ах, поинтересуйтесь у Блекфилда! Блекфилд, вы накоротке с военными: как там с оружием в Украине? Концерн Фишмана богатеет?

Стивен Блекфилд, профессор политологии, узкий, сухой, спокойный человек, принимал условности литургии и даже следовал им, но в Единого Бога почти не верил. По роду деятельности знал слишком многое, и это мешало искреннему поклонению. Церковное вино ценил, но, когда прочие братья молились, он лишь показательно шевелил губами, чтобы не отличаться от прочих.

— Меня интересует скучная статистика, — сказал британский политолог, — а на скрупулезный анализ уходят годы. Отвечу, когда война закончится.

— Помилуйте, это так просто, что даже скучно: газ! — Прокрустов подал голос; эти русские (пусть даже и члены братства) всегда желают перейти на ту тему, в которой у России есть бенефиции.

— Астольф, мой муж, уверяет, что многое зависит от газопровода.

— Прошу к столу!

Мастер колледжа, суровый сэр Джошуа Черч, адмирал королевского флота, подал сигнал к следующей фазе богослужения — надлежало отправиться в главный собор. Наступило время евхаристии.

Ученые вороны в черных мантиях, они же священнослужители храма Единого Бога, они же братья общей семьи fellowship, выстроились в длинную шеренгу попарно и чинно двинулись по направлению к главному собору. Там литургия вступала в свою торжественную фазу. Иные захватили с собой тонкие бокалы с недопитым шампанским, несли их бережно, словно свечи.

У самого выхода Марк Рихтер вновь столкнулся с капелланом.

— Бобслей, вы знаете картины про Страшный суд?

Бобслей раскрыл большие глаза еще шире.

Рихтер пояснил:

— Архангел Михаил взвешивает на весах воскрешенных. На одной чаше весов стоит грешник, на другой праведник. Грешников архангел посылает в ад, а праведников в рай.

— Так и будет, — подтвердил Бобслей.

— Знаете, в чем странность? И Рогир, и Мемлинг рисуют у грешников и у праведников одинаковые тела и одинаковые лица. Как может быть, что люди воскресают совершенно одинаковыми? Разве грех не налагает отпечатка?

— Иоанн Богослов считает, что люди после воскрешения получают тот же земной облик, что и Спаситель.

— То есть условный облик?

— Можно сказать так. Все мы — люди, и только люди.

— Одинаковые?

— Безусловно.

— Но как происходит распределение в ад и рай? Архангел взвешивает совершенно одинаковых людей. Весы Архангела различие устанавливают. Что если архангел выхватит из толпы сразу двух праведников? Или двух грешников? Что покажут весы?

— Весы сопоставят тяжесть грехов грешников и степень праведности праведников.

— Значит, один из грешников окажется в роли праведника по отношению к другому грешнику. И один праведник станет грешником по отношению к другому праведнику?

— Возможно.

— Скажем, предатель предает того, кто предал другого. Что покажут весы Архангела?

— Мы опоздаем, — сказал Бобслей, который любил хорошо покушать, — пора за стол.

Глава 5

Плюралистическая олигархия

Ученые вороны, ведомые мастером, двинулись в направлении средневековой трапезной. Темные силуэты, тяжелые мантии, сакрально выверенные движения — они чинно взошли по ступеням на пресвитериум и чинно расселись за жертвенным столом, сообразно распределенным местам.

Паства (то есть студенты колледжа) взирала снизу вверх на high table; близился торжественный момент евхаристии — преломят хлеб и отведают вино.

Массивный жертвенный стол, сложная сервировка, три разнокалиберных бокала для разных вин. И — непременное условие таинства евхаристии — таблички с именами гостей, столь же необходимые в застолье, как этикетки на винных бутылках. Таблички были установлены напротив каждого из кресел, дабы соблюсти нужную композицию в беседах и необходимый порядок в подходе к телу и крови Христовым.

Алистер Балтимор, галерист, был усажен напротив Марка Рихтера. По левую руку галериста — верховный судья Тузпик; по правую руку галериста — политолог Блекфилд. По левую руку Рихтера — швейцарский посол Пуссье, по правую — Жанна Рамбуйе. Адмирал и старший бурсар, неразлучные в любом священном обряде, — помещались во главе стола. Германский промышленник и сэр Фредерик из казначейства — рядом. Прокрустова и Тохтамышева, обитателей тиранической России, сослали в самый дальний конец стола.

Организовано разумно; застолье сбалансировано; можно приступать.

Вместо распятия — тяжелый молоток: мастер колледжа торжественно стукнул молотком по столу, подал сигнал — и ложки звякнули в тарелках, челюсти задвигались, закуска захрустела на зубах.

Алистер Балтимор поднял на Рихтера глаза, приподнял также тяжелый бокал, покачивая бордо. Бокал держал не за ножку, как то делают люди, не знающие правил винопития, но, подобно профессионалам, он поддерживал бокал двумя пальцами за основание, за самый край, отчего бокал покачивался естественным образом.

Вино взбалтывалось элегантно, бокал не нуждался в вульгарном вращении (такое практикуют профаны, им кажется, они пробуждают вкус вина). Балтимор удерживал шаткий бокал, изучал лицо человека напротив — и хладнокровно говорил:

— Вы хотите знать о брате. Понимаю. Арестовали за финансовую махинацию.

— Невозможно. Роман — ученый.

— Однако факт. Думаю, грозит срок до двенадцати лет. — И галерист, проявив осведомленность, сообщил: — Статья сто пятьдесят девятая, пункт шесть. Или статья сто шестидесятая.

— Что это такое?

— Хищение в крупных размерах.

— Мой брат не способен украсть.

Галерист пожал плечами.

— Деталей не знаю. Сегодня ничто не удивит. Торгуют всем.

— Это Америка оружием торгует! — заметил с другого конца стола Прокрустов, но сказал шутливо, веселя сотрапезников хрестоматийным образом «русского патриота». Все понимают, как должен выглядеть упрямый русский опричник — и Прокрустов, истинный fellow, преданный Камберленду, воспроизвел комичное российское лицемерие.

— Как бы то ни было, — завершил дебаты галерист Балтимор, — ваш брат арестован.

Рихтер был неудачником, ему негде было жить, и, однако, он был огражден надежным британским законом, который не преследует за инакомыслие. Брата его, родного брата — арестовали в бесправной Москве. И стыд за собственное благополучие охватил профессора-расстригу.

Рихтер воззвал к представителю Высокого Суда Британии, к сэру Николасу Тузпику, человеку с отменной репутацией и отполированной портвейном совестью. Тузпик сидел рядом с Балтимором и, скорее всего, слышал их беседу.

— Сэр Николас, позволите вопрос?

На улице Тузпик с Рихтером бы не поздоровался; сейчас fellow проявил благосклонность к другому fellow.

— Как могу помочь?

— Брат арестован в Москве.

— Слышал диалог. Увы, Британия не может влиять на российское правосудие.

— Сэр Николас, — начал было Марк Рихтер, — вы наверняка знакомы с какими-то законниками из Москвы.

— Не думаю. — Тузпик поморщился. — Среди моих знакомых никто не связан с российским законодательством. — Сказанное было не вполне правдиво: регулярный партнер по гольфу, беглый директор российского банка «Траст», в свое время прибегал к услугам сэра Николаса. Впрочем, речь шла только о советах и связях. Переведенные на счет сэра Николаса средства нельзя рассматривать как гонорары.

Марк Рихтер знал, что с высоким судьей так говорить не полагается, но сказал:

— В Англии проживает много беглых олигархов. Вывезли миллиарды из России. Покупают дворцы. Их преследует российское правосудие. Вы им помогаете.

— Какая странная информация, — Тузпик поморщился.

— В самом деле, — заметила очаровательная Жанна, Сибирская королева, — муж рассказывает, что один человек (не вправе называть его имя) купил дворец рядом с Кенсингтонским. А какие усадьбы! Недавно были у знакомых в Сассексе….

— Знаю этот дворец в Кенсингтоне, — сказал швейцарский посол, мсье Пуссье, — сделано с большим вкусом.

— Не может так быть, — сказал Марк Рихтер, — что Лондон помогает ворам и не помогает честным людям!

И Рихтер снова обратился к судье.

— Несколько лет назад — помните? конечно, помните! — суд Лондона рассматривал тяжбу между двумя российскими мошенниками.

— Точно! Абрамович и Березовский! Это же вы их судили! — Сибирской королеве было позволено многое.

— Действительно, тяжбу рассматривал Высокий суд Англии, Отделение королевской скамьи.

— Те самые олигархи, которые украли в России миллиарды, а в Лондоне стали спорить, кому принадлежит ворованное, — не унимался Рихтер.

Адмирал укоризненно поглядел на спорящих. Судья Тузпик успокоил адмирала взглядом: он не обижен на бестактность.

— Вольная интерпретация недоказанных фактов.

— Невиновных сажают в тюрьму, а богатые воры едут в Лондон. Мой брат не воровал! Его должны отпустить на свободу!

— Режим, установленный в России, вызывает негодование.

— Скажите, почему арестовали брата, и почему Абрамовича и Березовского не арестовали прямо в зале Лондонского суда?

— На каком же основании, позвольте спросить, указанных джентльменов могли арестовать? — Тузпик был утомлен беседой.

— Протокол судебных заседаний опубликован, — Марк Рихтер говорил быстро, опасаясь, что Тузпик прервет беседу, — в ходе процесса обвиняемые обнародовали связи с преступным миром и признались в мошенничествах.

— Не могу комментировать. Если мошенничество имело место, то в другой стране. Не в компетенции нашего правосудия.

— Как это — «если»? Они не просто признались в преступлениях, но на основании их признаний в преступлениях судьи принимали решение, кому из укравших эти деньги принадлежат.

— Буду аккуратен. — Тузпик выговаривал буквы отчетливо, чтобы смысл слов дошел до невежливого человека. — Британский суд разбирал казус на основании того, что оба джентльмена — резиденты Великобритании и могут обратиться в британский суд. Но деяния, совершенные вне Великобритании, не могут быть рассмотрены как уголовное преступление в этой стране.

— Скажите, ваша честь, если принципы таковы (вы излагаете их убедительно), то на каком основании можно осудить аннексию Крыма? Россия называет это результатом референдума, Украина — аннексией. Однако, что бы там ни произошло — случилось это вне территории Британии.

— Верно. Однако этот случай — нарушение международного права. Осуждая аннексию, я придерживаюсь не британского, но международного закона.

— Логично. А убийство, разбой, организация преступных синдикатов, коррупция, рэкет, вымогательство, незаконная приватизация народной собственности — если это происходит не на территории Британии, то не подпадает под международное право? Не существует общего международного права на преступления такого рода? Убийство в одном обществе не является преступлением в глазах другого общества? Верно?

— Советую проконсультироваться у коллег. В стенах Оксфорда имеются знатоки права. Существует процессуальная последовательность. Если бы страна Россия обратилась в Интерпол, подняла вопрос об уголовных преступлениях Березовского на планетарном, так сказать, уровне, — тогда, возможно (не утверждаю, но говорю: возможно), британский суд мог бы заняться проблемой с этой точки зрения.

— Благодарю за уместную критику. Я не специалист.

— Not criticism but just observation. Должен уточнить, обращение в Интерпол не изменило бы ситуации, поскольку мистер Березовский получил в Британии политическое убежище. Как узник совести.

— Oh, really? — Так полагается выразить удивление.

— Indeed so. — Так полагается вразумить собеседника.

— Good for him. — Сказано с некоторым осуждением статуса «политического беженца», выданного мошеннику.

— He obviously deserved his status. — Расставляет приоритеты: у Березовского есть этот статус, у брата Рихтера такого статуса нет.

— Остается сожалеть, что брат не занимался политикой.

— So sorry.

— Позвольте суммировать то, что я понял. Вывезенные в Британию капиталы, украденные из российского бюджета, связанные с убийствами частных лиц, не являются нарушением международного права. Но проведенный референдум в Крыму и последовавшее переподчинение территории являются нарушением международного права.

— Вы упрощаете, — благосклонно улыбнулся судья.

— Арест вашего брата связан с махинациями России на Донбассе, — поляк Медный подал голос, подслушал реплику. — Тогда — в Гаагу!

— При чем тут Донбасс?

— Как, неужели ваш брат поддержал агрессию Путина?

— Но при чем тут Донбасс и Путин? Брата арестовали по ложному обвинению!

— Сегодня нельзя остаться в стороне от политики, — сказал швейцарский посол.

— Сегодня все связано с войной, — сказал Медный.

Подавали «Сен-Жульен» 2008 года. Сомелье колледжа, пожилой испанец Антонио, возникал за всяким плечом, мягким движением дополнял бокал до положенной трети, едва бокал грозил опустеть. Таким образом создавалось впечатление, что пьют умеренно, хотя ученые вороны пили не переставая.

— Поднимаю бокал, — сказал адмирал, — за братство. Здесь, — отметил флотоводец значительно, — наблюдаю людей из разных стран, они пришвартовались к нашей семье. Здесь — надежней, чем в Европе. Ни для кого не секрет, что Европа переживает непростые времена. Зададимся вопросом: неужели ковчег тонет?

Поскольку именно корабль Британии выпустил в старую лоханку Европы торпеду, вопрос адмирала был риторическим.

— Если ковчег тонет, то лишь наука способна объединить умы. Соединим наши знания! Сплотимся вокруг колледжа! — Сам адмирал университетов не кончал, знаниями не располагал, но убеждения его вызывали овацию.

Алистер Балтимор, галерист, в знак одобрения речи постучал ножом по бокалу — мелодичный перезвон, подхваченный десятком ножей и бокалов.

— Не бросаем своих в беде! — никакой беды в обозримом пространстве обеденной залы не предполагалось, но адмирал говорил о человечестве в целом.

— И наш президент так говорит, — ляпнул русский политолог Прокрустов с другого края стола. — Потому русские и поддержали Донбасс.

— Диверсантов заслали в Донбасс! — вскипел Джабраил Тохтамышев, предварительно обменявшись со своим другом — цепным псом российского режима Прокрустовым — доверительным взглядом. Ссоры их происходили с общего согласия и в утвержденных заранее рамках.

— Лучшие люди страны протестуют! — Тохтамышев привстал, чтобы его могли увидеть все. — Вспомните выступление Шпильмана! Что скажете о статье Казило? У вас есть ответ Плескунову?!

— Джентльмены, полагаю, пришла пора оставить споры.

Диалог, неуместный во время евхаристии, был пресечен адмиралом. Пусть случится землетрясение или война; возможны даже перестановки в правительстве, но конфликты убеждений — недопустимы.

Адмирал легко перевел судно на другой курс и сказал:

— После «Сен-Жульен» будем пить бургундское. Порядок необычен. Но Антонио настоял на том, что сегодняшний «Сен-Жульен» достаточно легок, а «Шамбертен», как ни странно, потяжелее.

— Как? Неужели?

— Необычно.

— Экстраординарно.

Проследив, чтобы беседа шла в фарватере указанной реплики, адмирал повернулся к Рихтеру. Посажен Марк Рихтер был не столь далеко — всего через две тарелки.

— Ваш vis-à-vis Алистер один из нас. Оканчивал Камберленд тридцать лет назад. Он вам поможет.

Галерист активно жевал филе зебры: бакенбарды ходили ходуном; не отвлекаясь от процесса, кивком подтвердил слова адмирала.

— Жанна! — воззвал адмирал, разворачиваясь в другую сторону и сигнализируя бокалом Рамбуйе, — мы рассчитываем и на ваше участие.

Плоское лицо красавицы выразило солидарность с чаяниями адмирала. Уверившись в согласии на сотрудничество, адмирал послал Рихтеру ободряющий взгляд.

После каре ягненка, которое запивали бордо, ученым воронам предложили жареный козий сыр с латуком, и душистый «Шамбертен» прекрасно завершал трапезу.

Паства — то есть студенчество — снизу могла любоваться жертвенным столом на пресвитерии.

Марк Рихтер чувствовал, что пьянеет. Состояние было знакомым — он ждал, когда опьянеет настолько, чтобы уже не думать о семье. Пил рюмку за рюмкой, а сомелье Антонио подливал.

Бруно Пировалли развлек присутствующих новеллой о том, как он случайно перепутал бордо с бургундским и что из этого вышло. Потеха, да и только. Застольная беседа журчала ровно, реплики были негромкими, и, когда Рихтер проваливался в пьяное забытье, а потом возвращался к общему разговору, он убеждался, что ничего не пропустил: все остается на прежнем месте.

Таинство евхаристии вскоре было завершено, мастер колледжа сызнова постучал по столу молотком, призывая священнослужителей покинуть храм и спуститься по лестнице в комнату, предназначенную для портвейна и сигар — своего рода крипту собора.

Там, в этой тайной крипте, мантии снимали, воротники расстегивали, пиджаки скидывали — и каждый садился там, где хотел, чтобы отдаться приватной беседе, неуместной за общим столом.

И здесь, пока наполнялись стаканы портвейном и малагой — ибо как завершить таинство без них? — подвыпившего Рихтера увлекли в оконную нишу, где были приготовлены три кресла. Реджинальд Лайтхауз и сэр Джошуа Черч разместились по обе стороны от Марка Рихтера; разговор повел старший бурсар.

— Вы понимаете, что у колледжа имеются деньги…

— Догадываюсь.

— Банковское дело в России вам известно?

— Неужели вложили в российский банк?

Бурсар рассказывал спокойно и точно.

— В России существует Нацбанк. Это не обычный банк, имеет статус государственной корпорации развития, используется для стратегически важных проектов. По сути, это часть правительства, выведенная в отдельную форму, чтобы проще осваивать деньги. Понимаете?

— Пока да, — сказал Рихтер.

Отец-казначей продолжал:

— Нынешний руководитель Нацбанка владеет недвижимостью в Белгравии. Сейчас его дворцы арестованы. Мы здесь решили покончить с русской коррупцией.

— Да, — сказал Рихтер. — Это заметно.

Отец-казначей выдержал паузу, затем продолжал:

— Скоро война. Затяжная. Миру нужна война.

— Неужели? — А что на такое скажешь. — Мне лично война не нужна.

— А вы эгоист. — Посмеялись. — Мир устал без войны.

— Начнется на Украине?

— Увидим. Вернемся к нашей проблеме. На рубеже веков Нацбанк купил банк на Украине, — любезно пояснил адмирал. — Для поддержки пророссийских политиков. Вложили порядка трех миллиардов. Рекомендация лорда Вульфсбери, он глава казначейства. — В голосе адмирала лязгнуло железо. Таким вот металлическим голосом отдавал адмирал жестокие команды на Фолклендской войне. — Лорд Вульфсбери позаботился о наших деньгах. Да. Позаботился и вложил. Восемь лет длится гибридная война на Донбассе. Активы банка арестованы Украиной. Юристы российского Нацбанка подали в Стокгольмский арбитраж, чтобы активы вернуть. Вы следите?

— Лорд Вульфсбери — это тот человек с лысиной?

— Не отвлекайтесь! Деньги предписано вернуть. Но лучше легально интегрировать капитал в европейский бизнес. Ведь Украина теперь Европа! Наш колледж вложил туда все средства.

— И что же?

Отец-казначей высказал возмущение. Рихтер обязан понять, что деньги колледжа заморожены арбитражем Стокгольма. Российский Нацбанк должен отозвать иск, чтобы извлечь капитал.

— Желаю удачи, — сказал Рихтер.

Отец-казначей терпеливо пояснил:

— Принимая во внимание статус Нацбанка, решение может вынести Российское правительство. Начинается война. Времени мало.

— Сочувствую, — сказал Рихтер.

— Нам есть что предложить российским чиновникам, — сказал адмирал. — Можно освободить из-под ареста их недвижимость. Мы выводим свои активы, они — выводят свои. Во время войны следует соблюдать кодекс чести.

— Вам виднее, — сказал Марк Рихтер.

— Политику или финансисту неловко вести переговоры в России. Мы пришли к выводу, что вы идеально подходите, — сказал бурсар.

— Почему я? — до Марка Рихтера дошел абсурд предложения. — Почему же не лорд Вульфсбери? Он, если правильно понимаю, секретарь казначейства. Он бы мог…

— Лорд Вульфсбери? Вы смеетесь? — Адмирал нахмурился. Даже штатский должен соображать кое-что в субординации.

И в самом деле: не пристало лорду Вульфсбери ехать в Москву кого-то просить. Лорд Вульфсбери — человек, обремененный государственными делами: проблемы войны и мира, инвестиции в военную промышленность… Ракеты, нефть, — дел по горло. Дальше поля для гольфа лорд редко выезжает. Ну, разве что порой на яхте — проветриться с друзьями. Ну, возможно, к себе в Дорсет, побродить по лесу с ружьем.

Адмирал произнес:

— Миссия в Москве достойная: помощь брату. Так или иначе, придется идти наверх. Предлагаем совместить оба дела.

И, доказывая, как просто в жизни совмещаются события, легкий ветер Зефир принес к их группе Жанну Рамбуйе.

— Ехать поездом решили? Правильно. Пограничники злые в русском аэропорту — хотя где они добрые? В Хитроу волки на контроле, норовят все страницы в паспорте проверить. В поезде веселей.

— Сам люблю поезда, — заметил мастер колледжа, флотоводец. — Едут, знаете ли, ровно. Не штормит.

— Поедем через Европу; после соборов пойдут степи… польские, русские. В Москве познакомлю с нужным человеком.

Жанна Рамбуйе объяснила: едет на открытие музея современного искусства, в создании экспозиции которого принял участие ее добрый друг, американский коллекционер. Французский муж Жанны также едет в путешествие; они люди без предрассудков, не мещане. Тем более, у барона какие-то переговоры в Москве: брюссельские штучки, знаете ли…

Приблизился к собеседникам Алистер Балтимор, галерист.

— Увидеться с Фишманом необходимо: ваш брат арестован по иску его партнеров. За подложные экспертизы.

И Медный тоже подошел.

— Марк, вот пример исторической логики. Полюбуйтесь, как стройно: Нацбанк — война на Украине — арест имущества олигархов — музей современного искусства — Фишман — Жанна Рамбуйе — арест вашего брата, — и Медный рассмеялся, — и вуаля! — Польский профессор радовался логике исторического процесса. — Одно вытекает из другого. Ваш выход!

Забыл сюда добавить мою жену, меня и акварелиста, подумал Рихтер. Впрочем, мы в этой партии — фигуры на размен.

Медный изобразил на салфетке схему — словно объяснял студенту, как сопоставить предикаты философского рассуждения. Схема выглядела убедительно. Рихтер представлял себе иную схему: киевский еврей Клапан эмигрирует по программе, основанной на раскаянии за Холокост, в Германию, оттуда переезжает в Англию. Борется за то, чтобы Украина, с которой он уехал, вошла в Европу. Участвует в кампании, призывающей Германию и Англию разрушить Россию. Киевский еврей громче всех кричит о том, чтобы Германия стреляла в Россию. Все запутано. Рихтер был пьян и логики событий не понимал.

— Итак, отправляетесь в литерном купе — в Россию! Ну просто как Ленин и большевики — из эмиграции на Финляндский вокзал, — сказал иронический Медный.

— Присоединяюсь к компании большевиков, — сказал Алистер Балтимор, — меня ждут на открытии выставки авангарда в Москве.

— Кому-то нужно русское искусство? — буркнул бурсар. — Полагал, вопрос закрыт навсегда.

— Русская культура себя исчерпала, — согласился адмирал. — Банк лопнул, if you know what I mean. Но средства вложены, их необходимо вернуть.

— Однако забыли про портвейн, — сказал бурсар.

И руки собеседников потянулись к стаканам.

И снова прозвучало: «Мы одна семья!»

— Ой, давайте не будем притворяться! — говорила веселая Жанна, Сибирская королева. — У каждого из нас есть свои интересы в Москве!

И никто из ученых воронов Сибирской королеве не возразил. Конечно, профессор Блекфилд не брал взяток у банкира Полканова, но он консультировал советника по международным делам в парламенте, который давал нужные рекомендации премьер-министру, который был тесно связан с миллиардером, который был партнером российского олигарха Полканова с общим бизнесом в Африке. А уж каким образом вознаграждение за эти скромные услуги достигало счета профессора Блекфилда — разве это важно? Разумеется, беглый банкир Башкиров, укравший два миллиарда, не являлся «политическим беженцем», а те, кто дал ему этот статус, не пеклись о выгоде, но как-то само собой выходило так, что Башкиров покупал поместье за сто миллионов и лучшие люди Англии пили там шампанское, а профессора Оксфорда учили его детей.

Московская «семейственность» (непотизм, клановость) известна всем — неправовой общественный механизм оскорбляет демократическое сознание западного человека. Собственно говоря, речь идет о феномене, получившем в советские времена определение «номенклатура». Сходный продукт возник и на Западе: там, где понятия «номенклатура» как будто бы не существовало. Появился в западном обществе персонаж, видовыми характеристиками напоминающий представителя «номенклатуры» в России.

Появился такой персонаж по той причине, что позднейший этап капиталистического хозяйства (так называемый «сервисный капитализм») вернулся к раннекапиталистическим принципам в организации общества — обесценил профсоюзы. В организации труда возникла своего рода «рассеянная мануфактура», в которой производство выходит за пределы того общества, которое обслуживает, используя рабский труд вовне. В обществе, где роль трудящихся элиминирована за ненадобностью: ведь трудятся рабы за пределами общества — в таком обществе менеджеры создали особую страту, не нуждающуюся в тех, кем они управляют. Управляющие менеджеры связаны не трудовым процессом, но системой отношений договорного, семейного характера. Скажут (так и говорят), что договорные отношения и есть форма «производства» сегодняшнего дня. И это — правда, поскольку страта менеджеров видит свою «правду» именно так. Их собственная «семья» значительно важнее для общества, нежели союз пролетариев, тем паче что пролетариев более нет. Демократии предстояло решить важнейшую проблему: может ли существовать демократия без народа? Вопрос был решен положительно: может!

«Внутренняя демократия» менеджеров — или (используя их собственное выражение) «сервисный капитализм» — нуждалась в народе как в потребителях продукта, а для этого важен не столько продукт, сколько его реализация, реальное качество продукта вторично. Вещи сделаны так, чтобы выйти из строя через два года, автомобиль меняют столь же часто, как меняют президента страны — это детали, подверженные ротации. Собственно говоря, демократический принцип был внедрен в товарное производство: ротация и немедленное устаревание товара — при том, что принцип ротации важнее качества вещи.

Потребитель (народ) поверил в то, что ротация продукта важнее самого продукта, ротация президента важнее идей президента, и мало кому пришло в голову, что в числе прочего ротации может быть подвержен и он сам. В сущности, война есть не что иное, как принцип глобальной ротации, и, запуская механизм войны, страта менеджеров ничем не погрешила против основного принципа демократии. Никто из тех, кто рьяно голосовал за то, чтобы конвейер и ротация доминировали над ремесленным трудом, не подумал, что он, его дети, его дом — все это легко заменяемые детали; их надо менять, и их будут менять.

В принципе, можно изготовить автомобиль, который будет служить тридцать лет, и избрать президента, у которого есть программа на тридцать лет; можно даже не убивать людей на войне — но важно, чтобы вещи менялись.

Профессора Камберленд-колледжа — Пировалли, Блекфилд, Диркс и все остальные — учили студентов принципам демократии и свободы, но еще более властным учителем была сама жизнь.

Иногда этот процесс именуют «коррупцией», вкладывая в это определение то, что финансовый интерес может управлять политикой, и государственный чиновник оказывается марионеткой финансиста. На деле все сложнее.

Государственный чиновник и финансист, как правило, одно и то же лицо. В послевоенном мире было объявлено, что «демократия» и «рынок» — процессы взаимосвязанные и даже комплементарные: рынок, мол, невозможен без демократии, а демократия невозможна без свободного рынка. Возникло это соображение на том основании, что и «рынок» (свободный обмен), и «демократия» (свободные выборы достойного) будто бы преследуют одну и ту же цель: выявление лучшего путем честного соревнования. Сделав данный тезис основополагающим в развитии общества, постепенно пришли к тому, что лидер на рынке автоматически становился лидером в демократическом процессе; и если не всякий раз успешный бизнесмен занимал руководящую должность в демократической партии и правительстве, то безусловно и без исключений всякий сверхбогач влиял на ход политических избирательных кампаний. Политика в реальности решала задачи, поставленные перед ними корпорациями и, что критичнее, кланами. И как могло быть иначе? Влияние политических чиновников на экономические решения было (и могло быть только так) использовано на то, чтобы те лидеры рынка, которые их провели во власть, оставались лидерами рынка.

Уходя даже от Ост-Индийской компании еще дальше, к Фуггеру, «демократическое» общество поставило партийный плюрализм в зависимость от финансовых интересов и, таким образом, возникла одна общая партия — партия феодальной номенклатуры. Дело не в лоббировании интересов, а в принципиальном слиянии рынка и демократии, при котором оба понятия — и «демократия», и «рынок» — утратили первоначальное значение свободного соревнования.

Номенклатурный феодализм Российской империи и феодальная номенклатура Западного мира встретились, образовав единый продукт — субъекта, воплощающего этот тандем. Возник «номенклатурный феодализм», и номенклатурный феодал отныне полномочно представляет как рынок, так и демократию.

Иные говорят «олигарх» — но что такое «олигарх»?

Марк Рихтер ошибочно (как ему многие говорили) полагал, что и Россия, и Украина разграблены по одному сценарию: олигархия возникла в обеих странах.

— Объясните же мне, — говорил Марк Рихтер, который был уже пьян и настойчиво сворачивал разговор все к той же теме — аресту брата, — объясните же мне, прошу вас! Почему арестовали моего брата, и почему не трогают ваших партнеров-олигархов? Объясните мне — не понимаю! — почему вы считаете войну между Россией и Украиной — войной империи и демократии, если олигархия в обеих странах?

И он действительно не понимал.

Замечательно и вполне доступно разъяснил ситуацию швейцарский посол Клод Пуссьер:

— В России существует олигархия, это факт, но на Украине — плюралистическая олигархия, вот в чем радикальное отличие!

— Как это понять? Разве олигархия совместима с плюрализмом?

Слово «плюрализм» ласкало швейцарское ухо. Не столь важно, что само понятие «олигарх» (то есть субъект, управляющий социумом на основании капитала) в принципе исключает понятие «плюрализм». В тонкости мсье Пуссье не вдавался: везде имеются свои проблемы, не так ли? Скажем, дача мсье Пуссье была в Бургундии, но из вин он предпочитал бордоские — надо относиться к противоречиям философски. Важно не то, что у власти «олигархи», а то, что «плюрализм», выраженный в разнонаправленности движений финансовых кланов, соответствует демократической модели Просвещения. Не вселяет ли это надежду в жирное сердце демократа?

Марк Рихтер устал от спора, к тому же все, что было им сказано сегодня, не объясняло главного.

Таинство евхаристии завершилось, и — в процессе вкушения плоти и крови — стало ясно, чья это была плоть и чья кровь.

Историю формирует социальный тип человека, думал Рихтер. Когда появляется феномен сознания, со своей этикой и эстетикой, этот тип сознания формует исторический процесс. Возникшая фигура «номенклатурного феодала» представляет такую же определяющую историю силу, как и возникшая в двадцатых годах прошлого века фигура «авангардиста-фашиста». Подобно тому, как история, начавшаяся в двадцатых годах ХХ века, в одночасье став историей фашизма, уже не умела никуда свернуть и клокотала в русле фашизма — будь то германский, испанский, британский, российский, итальянский или румынский — так и история XXI века, нащупав наконец свое русло, понеслась вперед, управляемая идеей номенклатурного феодализма — столь же властной доктрины, какой был фашизм.

Феномен «национал-социализма» столь же сложен и содержит в себе противоречия, сходные с противоречиями, заложенными в понятие «номенклатурный феодализм». В принципе, социализм, как общество равных тружеников, не может базировать свои программы на чувстве национального — поскольку трудящийся Португалии — брат по классу трудящемуся Ирландии. И напротив, «национализм» исключает социалистический принцип, поскольку интересы нации не могут состоять в равенстве всех граждан мира. И, однако, возник продукт «национал-социализм», который уже в самом своем существе нес войну.

Германские рабочие убивали советских рабочих, руководствуясь социалистическими, братскими идеалами, и не видели в этом противоречия. Так же точно случилось и при образовании «номенклатурного феодализма». Феодалы, оспаривавшие права иных феодалов на том основании, что те вышли из вертикальной номенклатуры, а не из «плюралистической олигархии» — использовали народ как инструмент: и те и другие употребляли термин «демократия». Войны, которые возникали в первые годы нового осознания истории меж разными типами номенклатурного феодализма, были столь же неизбежны, как войны меж разными типами фашизма — делящего мир согласно амбициям разных фашистских концепций. Река истории уже не могла покинуть свое русло. Швыряя камни и вырывая деревья, уничтожая провинции и ввергая малые народы в резню, мутная вода неслась вперед — и итог мог быть один: большая бойня.

И теперь понятно, что это будет. Завтра или послезавтра. Лорд Фредерик сказал, что война начнется через полтора месяца, а ведь он джентльмен информированный.

Адмирал сэр Джошуа предлагал принять участие в выяснении отношений между двумя типами «номенклатурного феодализма»; и поручил щекотливое дело оксфордскому профессору.

Ничего личного в миссии не было. Нет личного греха и нет личной добродетели — все равномерно распределено как функция страты. Ты — часть договорного союза; все предательства и все соглашения — внутри регламентированных отношений. Нет индивидуального греха. Так происходит в политике, на рынке науки, на рынке современного искусства, и в любви происходит точно так же.

Имеются здравые правила рынка любви; его любовница соблюдала их весьма точно; какие могут быть претензии. Вот жена Марка Рихтера о рынке любви не подозревала; так ведь и нищая бабка в Воронеже не подозревала о том, что государство приватизировало нефтяные скважины.

Впрочем, пьян был не он один. Тянулись к выходу усталые ученые вороны, мантии переброшены через плечо, в руках смятые салфетки.

Черный кэб умчал верховного судью сэра Николаса Тузпика: ему завтра вести заседание в Лондоне. Удалился в гостиницу и швейцарский посол: он переночует в Оксфорде, но утром уже деловой завтрак в столице.

И священник Бобслей — рука об руку с Астольфом Рамбуйе и Бруно Пировалли — вышел на холодный оксфордский двор; сзади группу подпирал веселый лорд Вульфсбери. Северный ветер трезвил, ветер трепал редкие волосы на плеши лорда, забирался за воротник Рамбуйе, студил худые ноги Бруно, облаченные в тонкие брюки. Пора трезветь: high table миновал, завтра всех ждали дела. Рамбуйе должен с утра писать важный отчет в Брюссель, лорд Вульфсбери отправляется в Лондон в казначейство, а Бруно Пировалли — впрочем, чем именно занимался Бруно Пировалли, никто толком не знал.

Глава 6

Демократическая империя

Беда случилась с Москвой в начале ХХI века: город разрушили. Взялись за дело резво, и не осталось дворов с сиренью, сонных переулков с бабушками на лавках, деревянных особняков. Ломали все подряд. Город дал себя распотрошить новым феодалам — с той же легкостью дал, с какой доступная женщина отдается новому кавалеру. Прежде Москву рушили татары, французы, немцы и большевики. Одни изнуряли Москву набегами, другие палили огнем, третьи бомбили, а большевики курочили динамитом, взрывая церкви. Но что-то еще шевелилось в городе, не все до конца испепелили, оставались спрятанные кухонные закутки с янтарными абажурами, где ворковали над чаем. А пришел новый порядок — и добили Москву. Выяснилось, что самый эффективный метод разрушения — жадность.

Суть «перестройки» и так называемой «приватизации» состояла в том, что страту советской номенклатуры — перевели в статус феодалов. Термин, внедренный в социологию Милованом Джиласом, обозначал привилегированную касту чиновного аппарата в стране, которая якобы строит социалистическое общество равных. «Номенклатура» управляет богатствами страны и распоряжается самой жизнью народонаселения на том основании, что воплощает идеологию правящей партии. Население живет по правилам идеологии, а номенклатура идеологию воплощает в своем упитанном теле.

Номенклатура, окончательная форма, в которую отлилась партия, представляла собой «служилое дворянство», образованное из опричников.

Существует, тем не менее, досадная разница между «номенклатурой» и «дворянством»: разница в том, что номенклатура не передает привилегии (дачи, посты, чины, ордена и квартиры) по наследству, а вот дворянство свои сословные привилегии по наследству передает. И даже не имеющий титула западный богач передавал свои яхты и поместья по наследству. И даже менеджер среднего звена «Бритиш Петролеум» мог передать скромные миллионы детям, а советский чиновник — не мог. Таким образом, «плюралистическая олигархия» (высшая точка развития западной демократии) обладала привилегиями перед советской «номенклатурой» (высшей точкой развития социалистического общества). Мог ли смириться с таким положением дел оскорбленный российский чиновник? В его лице была унижена вся страна: на примере номенклатуры мог оценить свое бесправное положение и советский интеллигент.

— Профессор вашего уровня, — говорили Роману Кирилловичу Рихтеру, — имеет в Бостоне особняк с бассейном! Вас не ценят в вашей стране!

Роман Кириллович, старший брат Марка Рихтера, московский профессор, специалист по русской культуре девятнадцатого века, отмахивался: ему, воспитанному на идеалах бескорыстных просветителей, было все равно — в каком особняке живет профессор в Бостоне.

— Вы лукавите, Роман Кириллович, неужели вы не замечаете, в какой помойке и нищете мы живем?

— Разве Диоген жил лучше?

— При чем тут Диоген?! — восклицали осведомленные граждане. — Вот журналист Цепеш эмигрировал на Запад, теперь работает на «Радио Свобода», у него пятикомнатная квартира.

— Какой еще Цепеш?

— А надо бы знать! Человек нашел себя!

— И что же нашел журналист Цепеш? — презрительно цедил Роман Кириллович. Оглушительная бедность делает неуязвимым даже для зависти.

— Цепеш разоблачает русскую культуру, издает журнал «Дантес»!

— Не желаю разоблачать русскую культуру! — старый профессор тяжело морщился. — Какой-то… — Роман Кириллович не использовал бранных слов, поэтому шевелил губами, подыскивая нужный оборот, — некий позер издает журнал, названный в честь убийцы Пушкина… Что за мода такая — плевать в свое прошлое? Зачем мне знать про это?

— Разве вам никогда не хотелось жить иначе?

— Разумеется, нет. У России имеется своя история.

— Неужели вам нравится все это: косые деревенские домики и церковные лампадки?!

— Как же вам, голубчик, объяснить простые вещи? Я занимаюсь историей своей страны. Вот брат мой убежал — в Британии отсиживается. А мне поздновато бегать.

Роману Кирилловичу достаточно было домашней библиотеки. То была огромная, собранная еще дедом и отцом библиотека, куда и он, и его брат (пока Марк жил в Москве) добавляли новые тома. Все поколения семьи Рихтеров жили вместе — квартиры хватало на всех, и библиотека была общей. Никто не считал себя обиженным теснотой: ведь хватало этой тесной квартиры на тысячи томов, а за каждой из книг стоял целый мир.

Семьи не стало, все разъехались; а книги остались. Роман Кириллович ночами читал. Около дивана скопилась стопка книг по истории России, старик протягивал руку, брал наугад. Надо всегда читать сразу десять книг, только так можно увидеть проблему. Тургенев хочет видеть Россию европейской, Данилевский и Трубецкой — евразийской, Соловьев — софийской, экуменической. А какая она на самом деле, Россия, этого не знает никто. Впрочем, думал старый ученый, никто даже не знает того, что такое «на самом деле». Может быть, никакого «на самом деле» и нет.

С тех пор как жена и дочь уехали в Израиль, не мог спать; таблетки не пил, боялся за сердце. Есть способ уснуть под утро — в детстве учила бабка: надо сильно замерзнуть, окоченеть, а потом накрыться очень теплым одеялом. Угреешься — и уснешь. Роман Кириллович открывал ночное окно, холод охватывал комнату, сжимал старое одинокое тело. В Москве жене было страшно оставаться, дочь должна быть с матерью, старик это понимал — а сам он не мог уехать от своей родины, от своей библиотеки, от судьбы своего отца; жена и дочь это тоже понимали. Когда старик засыпал под утро, то видел во сне дочь — и просыпаясь, не сразу понимал, что это был сон. У Чехова есть рассказ про то, как мучают собаку, дают ей проглотить кусочек мяса на веревочке — собака глотает, а мясо из нее выдергивают, рвут прямо из желудка. Так вот и со мной во сне происходит, думал Роман Кириллович. Потом он думал о том, что так происходит и с Россией, и с Украиной. Им дают кусочек свободы на веревочке. Они глотают, а потом свободу выдергивают. Правда, никто не знает, что такое свобода; вот в чем дело. Дают что-то несуразное, а потом и эту дрянь выдергивают обратно. Никакого «на самом деле» не существует: есть то, что есть. И только. Но как же поздно это понимаешь. Я ведь хотел видеть Россию — Европой.

Хорошо хотя бы то, думал Роман Кириллович, что отец приучил нас жить небогато. Сегодня российской интеллигенции трудно — знания уже ни к чему, зарплаты профессорам не платят, институты закрыли. А я держусь. Держусь.

Безбытность семьи Рихтеров не была типической чертой русского интеллигента. Типической чертой была зависть к цивилизации. Там, далеко, за дальними границами холодной России, существовал просвещенный западный мир, где у профессоров были пятикомнатные квартиры, где профессора обменивались просвещенными мнениями и получали высокие оклады. Основной принцип российского либерализма в том, что проявляется либерализм как стадное чувство, а не индивидуальный выбор: личной свободы и благосостояния все хотели с единодушием, кое пристало разве что большевистской партийной ячейке.

Роман Кириллович был человеком уникального дарования, но постепенно проникся общим духом русского либерализма. Жилищные условия, если вдуматься, — это оценка обществом твоей личной свободы. Нет-нет, российскую интеллигенцию нельзя обвинить в мелкой корысти — наемных работников умственного труда тяготила забота о демократии. Что такое «демократия», доподлинно узнают лишь на войне, когда массы принуждают умереть за выбранного лидера, но в мирное время о демократии мечтают. Никто из служилых интеллигентов (нанятых на работу олигархом Полкановым) никогда не читал ни Токвилля, ни Джефферсона, но даже гуру демократии Бруно Пировалли, и тот не читал. Никому не интересно, почему аристократ Токвилль ратовал за демократию и состоял в министерстве Наполеона Третьего. В мечтах «демократия» выглядит так: тирании нет, имеется свобода слова и собраний, а также неприкосновенная частная собственность.

Роман Кириллович знал избыточно много, он был, как говорится, занудой: разъяснял, в чем состоит разница между «демократией» и «просвещением», а также между «просвещением» и «либерализмом».

— Роман Кириллович, прекратите! Неужели не понимаете, что у русского общества иные задачи? В чем разница между либерализмом и просвещением — потом узнаем.

И объясняли: если нет достойной жилплощади, никакой свободы слова вовсе не будет! Мандельштам, Ахматова и Пастернак — знаете, как они страдали? — всякий знает, через какие унижения прошли эти мученики в отсутствие элементарных прав на частную собственность. Если вдуматься, и колхозники могли бы жить несколько лучше… Ну, дали бы мужикам что-нибудь этакое! Что им там, смердам, надо? Лопату, допустим, получше, метлу, скажем, электрическую… или трактор новой модели. Народ заслужил это!

Так была сформулирована основная задача «перестройки»: путь к гласности — через приватизацию. Для того, чтобы вписать Россию в общий цивилизационный процесс и одновременно обезопасить правящий класс, — требовалось сделать главный шаг: перевести номенклатуру в статус феодалов. Бесхозное дряблое гигантское тело социалистической России надобно было расчленить и раздать в верные руки. Отныне земли, природные ресурсы, производство, капиталы и рабы — то, чем владела номенклатура на время биологической жизни номенклатурщика — стали достоянием правящего класса навсегда. Неужели ты, очкастый интеллигент, думаешь, что миллиардер Полканов присвоил металлургический комбинат в своих корыстных целях? Нет, глупец! Целеустремленный Полканов, вступая в вечное владение миллиардами, отстаивает прежде всего твою — да, твою! — свободу! Ты тоже теоретически можешь получить поместье, нефтяную скважину и угольный бассейн. Мало того: поскольку Полканов приватизировал угольный бассейн, он получил деньги, этими деньгами финансирует газету, и собственник газеты желает публиковать только правду: теперь общество знает факты о сталинских репрессиях! Желаешь получить свободу слова? Тогда изволь приватизировать Липецкий комбинат! Борешься за права человека? Тогда согласись с тем, что земля отныне не принадлежит народу. И российский умственный интеллигент признал махинацию убедительной. Даешь феодализм во имя прав человека!

Разумеется, приватизировать Липецкий комбинат могли те, кто уже распоряжался комбинатом — партийная номенклатура. Таким образом, советская номенклатура стала править страной сообразно феодальному принципу. Возник продукт синтетический, «номенклатурный феодализм». Вместо партийных группировок возникли кланы собственников.

Роман Кириллович Рихтер, старый профессор русской философии, не разбирался в российской экономике — он даже не знал, имеется ли таковая. Когда-то ему объяснили, что социалистическая экономика очень плохая, и он поверил, поскольку продуктов в магазине не было. Потом появились продукты, но исчезла зарплата: доказывало ли это, что экономика капитализма лучше, трудно сказать.

Роман Кириллович брался за любую работу: в России — социалистической или капиталистической — надо уметь выжить.

Номенклатурные феодалы, точь-в-точь как их предки, феодалы царской России, отводили душу на крепостных. На них, этих бессмысленных двуногих, олицетворявших рабское прошлое социализма, вымещали они свой гнев. И особенно ненавидели феодалы социалистический город.

Социализм создал равно бедное жилье для всех; сегодня требовалось строить богатое для богатых и нищее для нищих — и все продавать. Плана застройки быть не могло: всякий план подразумевает согласие и гармонию, то есть равновесие пропорций, но равновесия не существовало, гармония не предполагалась.

И каждый феодал отщипнул от тела Москвы столько, сколько сумел. Коренные москвичи морщились на нуворишей, прятались в своих квартирках от погрома; но жадность новых хозяев находила граждан везде — их домики сносили, их квартирки объявляли нежилыми, их отселяли на окраины, а на месте былого жилья втыкали тупые коробки, каждый метр в которых приносил нуворишам прибыль.

Москва враз умерла — но потом Москва зажмурилась, вздохнула, сделала усилие и расцвела заново, как только она одна умеет делать.

Москва — живучая. Так устроена держава полумира, что город рассыпается в прах и гниет, а потом из гнили и пыли сызнова лепит величие.

Город, где кривая пошлость льнет к уродству, где похабное строение обнимается с наглым парадным зданием, вдруг распрямился; из вокзальной разноголосицы беспородных бомжей неожиданно родился величественный хор, и хор поет «Аллилуйя»!

Ликует и пирует Москва, — город проституток и воров, служак и казнокрадов. Это, конечно же, клоака порока, но сколь величественна эта клоака, как вопиют к небу ее бесстыдные огни, как напористо бурлят наглые улицы, как сияют шанкры площадей и пузырится в ночи реклама притонов!

Нет, это вам не заплесневелый музей Парижа, не засохший марципан Вены, не бабушкин буфет Мюнхена и не засушенный гербарий Петербурга — в Москве клокочет дурная история, величественная алчность, безвкусный героизм и все принимающее в себя могущество. И непобедимое мужество горожан, заново осознавших свою великую миссию. А миссия — имеется! Какие могут быть сомнения?

Привыкли смеяться над золотом Византии, над коварством Византии, над бесславной гибелью Второго Рима — и вот мир присматривался: рухнет Москва — Третий Рим — или нет?

Это город-герой, проститутка-царица, город-империя, город-вера. И город этот отражал устройство Империи Российской. Впрочем, «империя» — не точное слово. Будь то «княжество», «царство», «империя» или «республика» — страна Россия распадалась, менялась, но всегда отливалась в ту же самую, тождественную своей сущности форму.

Россия устроена как срез дерева, она прирастает окружностями, множится кольцами. И распадаться держава стала кольцами: отваливались внешние круги, сужался центр — и, глядя на сжимавшиеся размеры, былую империю стали забывать: ну, какие теперь империи? И ждали, что былая сверхдержава вот-вот распадется на улусы, как то предначертали западники, называвшие Москву «джучиевым улусом». Вот отвалился сначала внешний пояс сопредельных восточно-европейских стран, потом отпали Балтийские колонии, потом отошли Украина с Белоруссией, потом — Кавказ и азиатское подбрюшье. Еще немного, говорили иные прожектеры, и отвалится Татарстан, потом отпадет Дальний Восток, разойдется на буддийские республики, а там уж и волжские земли разбегутся на отдельные ханства. Останется Иваново царство от алчной России, и вот там, в мелких республиках, расцветет демократия. И вспоминали новгородское вече и Даурскую республику. Но случилось иное: центробежный пыл в России сам собой исчерпал энергию, и сызнова началось собирание земель. Постепенно, кольцо за кольцом, Россия стала приращивать утраченные в разгуле территории. Ахнули: неужели сызнова строится империя? Когда главный лозунг — «демократия», они опять за старое? И пеняли на охранные структуры и коварство комитета госбезопасности.

Но Россия по своему местоположению приговорена быть империей.

Ибо что такое «империя», как не скрепление Запада с Востоком? Тем и отличается империя от монархии, что это не только завоевания территорий, но такие завоевания, которые сливают Восток и Запад в единый организм. Империя перемешивает географические понятия воедино, устраняет природную дилемму «Запад или Восток» и тем самым устраняет дихотомию мироздания. Империя — это трансформатор напряжения полюсов мира; мудрость Востока переходит в энергию Запада.

Империя — это горизонтальная Вавилонская башня, смешавшая в себе народы. Нет больше Востока и Запада. В этом состояла идея Римской империи, развернувшейся от Африки до Британии; в этом состояла концепция империи Чингисхана, в коей из Каракорума управляли землями от Китая до Венгрии; в этом и был замысел Александра, которому Аристотель внушил миссию «гегемона» и который фактически стал наследником Ксеркса, объединив в себе образ грека и перса. Так называемые «евразийцы» стращали западников и либералов будто бы существующим «культурным проектом Евразии», мифической «серединной землей»; и содрогались либералы, заслышав грозное слово «Евразия» — слово это пугало тем более, что никакой внятной социальной идеи не содержало. Какая же социальная идея могла бы объединить казахские степи и балтийские дюны? Нет такой идеи. Никакой общей культуры, обычаев и привычек у народов общей земли не было. Нет никакой «серединной земли», да и «культуры Евразии» никакой тоже нет. Империя попросту не нуждается в дополнительной миссии кроме основной: организм мира требуется упростить. Замените эту примитивную концепцию идеей равенства, вселенской религией, и такая мысль будет благороднее; но приживется ли она? Потребность в империи возникла не в Евразии, но во всем мире, как только уничтожили социализм. В самом деле: если повсеместно победил капитал, почему бы не оформить весь мир как единую экономическую систему? Удобнее вести учет доходов в одной книге, не так ли? Сначала застенчиво называли империалистическую идею «глобализмом», потом «зоной интересов», но суть была одна — создать пространство безальтернативной воли. Неожиданно оказалось, что идея империализма нуждается в титульной нации. Вот уже и Турция возмечтала об оттоманской славе; вот и Польша заговорила о грандиозном плане — требуется Польше развиваться «от моря до моря»: о, где ты, великая Речь Посполитая? Украина, степная страна диких всадников, заговорила о своем первенстве в славянских землях, и лозунг «Усе будет Украйна» волновал сознание украинских патриотов. Как все может стать Украиной, не вполне понятно; но это ведь говорится символически. Украина займет место России — вот идея! Никакой социальной мысли здесь не было, никакой осознанной концепции устройства общества не предполагалось; но потребность оттеснить, отменить Российскую «серединную землю» и занять ее место — чем? чем-то новым, лучшим, достойным того, чтобы это место занять! — эта потребность приводила умы в экстатическое состояние. Никто не произносит слов «Оттоманская империя» и «Британская империя»; события выстраиваются сами собой. И вот уже президент Турции осознает свое историческое величие: это он, новый Мехмет Второй, скрепляет своей волей Восток и Запад. Вот уже клоунада британского премьера приобретает характер мессианский — ему, румяному, суждено сокрушить Россию и напомнить миру о Британском содружестве.

Происходило все это инстинктивно, повинуясь не религиозному, не идейному, но природному закону. Не монотеистическая религия, не антропоморфное язычество, даже не зооморфный культ, — но геоморфное взрывное начало управляло ходом истории. Происходило это по неумолимому закону социальной истории, того органического процесса, который подминает под себя культуру, переваривает ее, движется сам собой, именуя себя логикой прогресса.

Социализм разгромили, и пришла пора решать: что же именно мы все строим — общую планетарную демократию или десяток враждебных империй?

На одной шестой суши воскресла империя, третья по счету в России, если принять социалистическое государство, отлитое в имперскую форму, за империю вторую. Сообразно закону, явленному французской революцией 1789 года и последующей реставрацией королей, империи в России чередовались с республиками, но время республиканской власти было весьма кратким. «Республиканские» годы принято именовать «оттепелью», но распутица быстро заканчивается, порода твердеет, возвращается обратно — к имперской жизни.

Собачке давали проглотить кусок мяса на веревочке и выдергивали обратно, или собака сама мясо выплевывала — никто не знал. Но республика в России не приживалась.

И воскрес имперский город, воскрес в своей природной силе, и не было отныне города — ни в Европе, ни в Азии, — который мог бы сравниться величием с новой пышной Москвой.

По традиции, обновляемой от империи к империи, город заново выстроили в три пояса вокруг главного центрального ядра. Внутреннее ядро по роскоши спорило с дворцами арабских шейхов. Внутренняя Москва — сказка Багдада, фантазия тысяч Гарун аль-Рашидов. Безвкусная, вне стилей и правил, помпезная архитектура Москвы ошеломляла. Полноправные обитатели новой Москвы гордились столицей полумира. Они пришпоривали свои лимузины, объезжая по внутреннему кольцу хоромы, чтобы вновь и вновь сказать себе: так нигде не было, нет и не будет. Таких ресторанов и таких бальных зал ни Европа, ни Азия отродясь не знали. Может быть, если зажмурится какой французский или британский богач, если в грезах вообразит он себе роскошь небывалую — может, и сумеет представить половину того, что бывает во внутренней Москве на каждом углу. Европейские президенты и банкиры от роду не бывали в этаких грандиозных хоромах, где вышколенные официанты семенят к столам с подобными кушаньями. Что там high table Оксфорда! Дрянь одна этот ваш «высокий стол» Оксфорда, дешевка и дрянь! Если пожелаете свежайших устриц, так это не на острове Олерон искать надо, это надо в московский ресторан: там вам не только устриц или осетров и стерлядей — но подадут такое, о чем жители атлантического побережья и Средиземноморья и не подозревают даже. Ах, о чем мы говорим? Что там заурядные сибасы, дорады, омары и прочее — это товар расхожий, этим здесь никого не удивишь; а житель внутренней Москвы желает приятно удивляться своему величию. Французские и итальянские повара готовят здесь так, как в их родных культурах и не приснится унылым их коллегам. Вина тут разливают такие, какие в Европе дают избранным только понюхать; в Москве такие вина пьют полными стаканами, на пол льют, да еще кривятся: мол, в соседнем заведении бургундское лучшего года. Наипервейшие архитекторы планеты примчались предложить Первопрестольной свои прожекты авангардных зданий, наворотили таких головокружительных пространств и перспективных загогулин, что рядовой гражданин посмотрит и дар речи утратит. А привыкший к роскоши москвич лишь плечами пожмет: подумаешь, и не такое здесь бывает. Вы дворец президента «Газпрома» видели? Нет? Ну, фотографию хотя бы разыщите, если, конечно, дворец в объектив какой поместится.

Современное искусство? Нашли чем удивить! Да в Москве искусство вдвое современнее самого наисовременного, полоски и квадратики здесь вдвое полосатее и квадратнее, чем в аналогичных музеях Запада. Здесь всего больше, все ярче, все вкуснее.

Так и живет внутренняя Москва — движутся кортежи плотными рядами по тугим магистралям, потеют водители за баранками, огрызаются на светофоры, везут пресыщенных хозяев с приема на прием, с вернисажа на премьеру, с брифинга на журфикс, с концерта на дефиле. Насыщенная неделя, тугая неделя.

Как сетовал личный шофер Андрея Андреевича Варфоламеева, человека значительного: «Ну, хорошо, они в концерт едут, я — стой, жди. Оттуда они в ресторан, я в машине — обратно жди. Они запросто до трех ночи в кабаке сидят, а к восьми мне опять им под окна машину подгонять». Водитель в эгоизме своем не учитывал того, что его так называемые страдания не шли в сравнение с испытаниями хозяина. Что ему, ленивому шоферу, сделается? Поспал в салоне, дождался седока. А вы попробуйте отсидеть в присутствии десять часов, потом напихать в себя продуктов на триста долларов, влить в желудок четыре бутылки вина — и это после оперы «Тоска». А? То-то. Судить легко, а выдюжить такой ритм сможет не каждый. Но на выходные — стремится поток лимузинов в загородные угодья, едут усталые москвичи под сосны, к воде, к простым усадебным радостям. Было время — недолгое время иллюзий, пока еще равнялись на Европу — когда заводили москвичи из внутренней Москвы себе апартаменты и виллы в Европе; не для жизни, разумеется, заводили, а так: галочку поставить — мол, и Европа охвачена; знаем, плавали. И прилетали (ну, бывало по молодости и такое) на уик-энд на концерты в Ла Скалу; но потом и это приелось. Зачем, скажите на милость, ехать москвичу в Милан или Вену, если лучшие исполнители оттуда прилетают к тебе, приезжают под сосны Рублевского шоссе и так поют, как у себя дома им нипочем не спеть? Не для «пенсов» (так в России именуют пенсионеров) же европейских стараться.

Как справедливо заметил Варфоламеев, запивая бокалом «Шеваль Блан» изысканный ужин:

— Вино неплохое, но лучше пить его здесь; сама Франция — пыльный музей, и уже давно. Европа — деревня для пенсов, в десять вечера гасят огни, магазины закрываются на выходные. Скажем, стою в Вене вечером, смотрю по сторонам — и куда прикажете податься? Дешевая богадельня, отжила Европа свое.

Варфоламеев, сибиряк, тяжелый мужчина с огромным лбом, жесткой бородой и мощными руками, в каждой из которых поместилось бы по европейскому городу, сглотнул содержимое бокала. Его друг, Вадим Прокрустов, кандидат в депутаты Государственной думы, знавший Запад не понаслышке, поддержал тираду товарища:

— Из Оксфорда еле ноги унес. А сына три года мариновал в швейцарской школе. Когда прилетал туда, от тоски на стену лез.

Чокнулись старым бордо, и Прокрустов развил мысль:

— Европа — континент, подчиненный чужой воле. России обидно, что Европой распоряжаются извне. Это наш континент, который у нас отбирают.

Андрей Варфоламеев, как все могучие сибиряки, человек хладнокровный, погасил эмоции друга:

— Ну, отобрать не выйдет. Но стараются.

— Многих удивит, — Прокрустов обвел взыскующим глазом зал ресторана, но удивленных не обнаружил, — Россия несет в себе прообраз будущей Европы, самостоятельной и по-настоящему единой.

— Ты это у себя в Оксфорде расскажи, — согласился Варфоламеев, насмешливо глядя на сотрапезника. — Вдруг тебя больше не позовут?

Прокрустов привык жить между Оксфордом и Москвой, привык есть из двух тарелок; сейчас ему придется выбирать. Если хочет остаться во внутреннем городе, должен пожертвовать Западом. Сможет?

— Ты у нас как Украина, — жестко говорил Варфоламеев, — или как Грузия. Никак не можешь понять: на Востоке живешь или на Западе. С русскими или с англосаксами. Везде приглашают, везде наливают.

— Я давно разобрался.

— Оксфорд уже не в моде, — Варфоламеев говорил раздумчиво, дразнил товарища не торопясь, смакуя каждое слово. — Если выбирать свободный мир, рекомендую Берлин. Модные люди побежали в Берлин. Вот где должен сегодня находиться мыслящий человек.

— Предпочитаю Москву, — Прокрустов сказал отчетливо и твердо, чтобы товарищ поверил в искренность. — Другого такого города нет.

Варево ресторанов и концертных залов — питательный центр новой имперской Москвы; вокруг него выстроен следующий пояс городской застройки, резервации обслуги. Этот пояс выстроен по окружности столицы, замыкая город в плотное кольцо шириной километров десять — двадцать. Тридцатиэтажные коробки здесь стоят так плотно, что дворов и площадей между ними вовсе нет; квартирки продают в ипотеку. Если казахский гастарбайтер пожелает укрепиться в столице империи, он должен будет взять кредит в банке: место в сером бараке надо выкупать всю оставшуюся жизнь. Жильцы человейников деться отсюда уже никуда не смогут, они приговорены до конца тусклых дней своих выплачивать долг — за право жить на семнадцатом этаже человейника и видеть в окно нескончаемые ряды серых коробок. Смысл существования этих людей в том, чтобы создавать своего рода редут, крепостной вал вокруг Бахрейна внутренней Москвы. Своими телами, суммой многих тел, прилипших друг к другу, бедные люди обогревают внутреннюю Москву, принимая внешний холод на себя. Так на войне ставку главнокомандующего ограждают редуты гренадеров или даже ополченцев, по воле сердца подавшихся в оборону. В квартирах выше десятого этажа значительно холоднее, нежели в тех, что ближе к земле: стены в бараках тонкие. В резервациях ополченцев в жилых комнатах на обоях появляется иней, коли на дворе мороз. Именно в такой квартирешке и обитает водитель Андрея Варфоламеева, ворчливый Василий. Подчас их дом слегка качает, если случится ветреная погода, квартиру потряхивает, но что это в сравнении с тем, как трясет весь мир. Планета Земля ходит ходуном, и Василий (сколько бы он ни ярился на свою шоферскую долю) понимает, что никакого более надежного убежища он никогда не найдет. И, если вдуматься, еще каких-нибудь пятнадцать лет, и долги банку он ведь вернет. Впереди у Василия заслуженная пенсия, обеспеченная старость, свобода. Василий вздыхает и открывает банку пива — все могло быть значительно хуже.

За поясом обслуги открывается другая Россия — которая не менялась никогда и никогда не изменится. Описывали эти пространства многократно и будут описывать вновь и вновь — по причине неисчерпаемости этих мест.

На границе внутреннего и внешнего поясов застройки стоит в Москве красный кирпичный дом с адресом Трехпрудный переулок, номер 8. Дом этот, с приметной сладкой лепниной по верхним этажам и суровыми окнами основного каркаса, напоминает викторианские особняки Британии — такой же красно-бурый кирпич и в пропорциях странное сочетание сладости и строгости: полукруглые арки в цокольном этаже, прямоугольные проемы в середине дома и венецианские овалы наверху. Праздный гуляка сочтет этот красный дом символом российского европеизма, однако причудливый стиль возник случайно, плана не было: дом строили в три приема при трех режимах.

Начали строить дом еще до Первой мировой, в 1913-м возвели первый этаж, потом стройку прекратили, а этажи со второго по четвертый уже строили в тридцатые годы — время конструктивизма, когда энтузиазм равенства охватил нищих фанатиков; потом опять случилась война, и закончили здание уже после победы над гитлеровской Германией — тогда в чести был сливочный сталинский ампир. Дом наслаивал стили один на другой: имперский, потом республиканский и затем нео-имперский — так же легко чередовал стили, как сама Москва, и в результате возникло нечто, напоминающее викторианский стиль Англии, ибо когда же еще образы джентльмена и колонизатора сплетались так естественно и тесно, как не в викторианской Англии. Красный дом на Трехпрудном был памятником империи Российской, вновь и вновь возрождавшейся из пепла: через демократию и разруху — к сливочному величию.

На каждой лестничной площадке дома по три квартиры, и в каждой по сто метров — для прежней Москвы роскошь небывалая, а теперь кого этим удивишь? Во внутренней Москве такие клети даже и не обсуждались как пригодные для жилья, а во внешней Москве, в охранном редуте, о таких хоромах и не мечтали. По логике процесса дом следовало бы снести, надо бы отгрохать на его месте головокружительную громаду под офисы; но устоял дом, по неведомой причине устоял.

Три человека, трое прытких и молодых еще мужчин поднимались по лестнице особняка на Трехпрудном. Лифт имелся — но широкие лестницы, задуманные еще при царском режиме, предлагали взбежать по мраморным ступеням. Вечно занятые, вовлеченные сразу в десяток дел, неутомимые эти мужчины являли собой распространенный нынче тип менеджера, связывающего слои общества воедино. Мужчины были меж собой знакомы, раскланивались при встрече; знакомство связано с тем, что ходили регулярно в один и тот же дом, причем на одну и ту же лестничную клетку — и только тут пути их разделялись.

На лестничной клетке третьего этажа имелось три двери. Первая — значительная, дубовая, сделанная на заказ; вторая — ветхая, чудом державшаяся на петлях; третья — ни то ни се, обитая коричневым дерматином, прежде именно такие двери вели в жилье инженеров и школьных учителей.

Первая квартира принадлежала Рафаэле Сигизмундовне Стацинской, той старой московской породы просвещенных курсисток, которую никак не могут до конца искоренить. Рафаэла Сигизмундовна давно миновала семидесятилетний рубеж, давно похоронила супруга, полковника Альберта Борисовича, успела отгоревать и даже вступила в права наследства недвижимостью покойного, обнаруженной в независимой теперь Латвии. Вдове полковника досталось три пятиэтажных особняка в центре ганзейского города; как выяснялось, Стацинские были богатой семьей юристов. Рафаэла Сигизмундовна пришла в ажитацию, граничащую с ужасом: ей мерещилось, что за такое непомерное наследство ее станет преследовать охранное отделение, и лично президент Путин назначит ей высшую меру наказания. Однако свои преимущества имелись тоже: рижские дома, как выяснилось, можно сдавать, и рента позволяет жить неплохо. Оставалось решить, как исхитриться и сдавать дома, чтобы при этом не стать жертвой вездесущей российской власти; но с этой проблемой Стацинская справилась.

Рафаэла Сигизмундовна с неизменным вкусом устраивала приемы для интеллигенции города, и те, кто бывал на этих приемах, могли их сравнить с журфиксами у самой Люси Свистоплясовой и ее сановного мужа. Да, апартаменты скромнее, типичные московские три комнаты, — но с каким вкусом все подано! Друзьями Рафаэлы Сигизмундовны становились все, кто хоть раз переступал порог ее квартиры. Рафаэла Сигизмундовна посвящала гостей в подробности своих подростковых любовей, перипетий первого брака, деталей пылкого ухаживания Альберта Борисовича. И любой, глядя на сотни фотографий, размещенных по стенам, словно бы входил в большую семью. Всякого гостя Рафаэла Сигизмундовна встречала так, словно то был неверный возлюбленный, пренебрегающий приглашениями. «Ну и где же вы были эти три недели? — тоном покинутой любовницы спрашивала Стацинская у пожилого профессора физики, который, робея, тянул к ней букет роз. — Ну, давайте сюда ваши розы, невыносимый ветреник!» Именно в ее дверь и направился Миша Шпильман, человек с высшим образованием и ранней сединой, делавшей его только привлекательней.

Отношения Михаила Шпильмана и Рафаэлы Сигизмундовны Стацинской были построены на том, что Стацинская доверила Мише управлять ее недвижимостью в Риге, а Миша все украл и продал, а теперь это обстоятельство скрывал. Ситуация сложилась непростая, дипломатия требовалась ежедневно. Скрывать продажу рижской собственности было непросто, требовалось раза два в месяц приезжать к пожилой даме и выдерживать бессмысленные вопросы: «А что там с домами? Будем ли мы сдавать рижские дома иностранным фирмам? Почему так мало платят? Нет ли каких новых документов?» и тому подобный вздор. Бороться с алчным любопытством старухи раз от разу делалось все тяжелей, но Шпильман сносил испытания с достоинством. Конечно, Миша Шпильман мог бы отделаться от назойливой старухи раз и навсегда; за каких-нибудь сто долларов можно нанять бомжа, который треснет бабку кирпичом в подъезде; однако, обсуждая этот (в высшей степени варварский, разумеется) план со своей женой, Нателлой Скрябиной, — Михаил Шпильман покривился и заметил, что это методы низких людей. Да, приходится регулярно ездить к старухе; да, приходится ей ежемесячно выплачивать тысячу долларов, якобы арендную плату. Ну, что ж, значит, будем ездить, будем платить и будем терпеливо разговаривать с прилипчивой старой дурой, сидя под безвкусным абажуром.

Вторая дверь на лестничной клетке принадлежала скрюченной старухе Алевтине Трофимовне Прыщовой, которая занимала площадь, равную той, что досталась Рафаэле Сигизмундовне (а именно сто квадратных метров), но, если вдуматься, заслужила эти метры она в куда меньшей степени. Алевтина Трофимовна жила в доме номер восемь с того времени, как дом был сдан в эксплуатацию, то есть с пятьдесят второго года. Муж ее, Глеб Прыщов, был заместителем начальника охраны Кремля, носил чин майора. И когда гости входили в дверь Стацинской, они невольно бросали взгляд на соседнюю дверь и содрогались.

Архитектор Расторгуев зачастил в гости к малосимпатичной Алевтине Трофимовне с понятной целью: следовало освободить ее квартиру и переселить Прыщову во внешнее кольцо города, туда, где, собственно, таким, как она, и место. Сто метров — не ахти какая площадь; однако и соседка, Рафаэла Сигизмундовна, не вечная, а ведь и третья квартира имеется на том же этаже. И ходят слухи, что эта квартира вскорости освободится. Валерий Расторгуев выделил специальных полтора часа в неделю в своем жестком графике — дабы навещать неприятное создание и внушать вдове опричника мысль, что вовремя сделанная инвестиция в новую недвижимость в зеленой зоне столицы (так называли внешний пояс, где не росло решительно ничего) — это единственно разумное, что может в условиях новой реальности сделать москвич. Причем в случае сделки на руки упрямая старуха могла получить десять тысяч долларов, сумма немалая. Расторгуев объяснял, что такое десять тысяч долларов и как ими можно распорядиться. Однако хитрая Прыщова требовала аж двадцать пять тысяч. Зарвавшись в своих притязаниях, Прыщова кричала, что на ее жилплощадь, мол, зарится германский посол, и ей, обладательнице хором на Трехпрудном, и двадцати пяти тысяч наличными — мало.

— Может быть, не стоит послов иностранных держав вспоминать, уважаемая? Вы бы еще украинского посла вспомнили. Время военное. Вы, уважаемая, обдумайте свое положение.

Третья дверь вела в квартиру Романа Кирилловича Рихтера, профессора философии, того самого, кого должны были арестовать со дня на день. К нему спешил третий из гостей дома — куратор музея современного искусства Арсений Казило.

Казило был вольнодумцем и карьеристом; кресло директора Московского музея современного искусства могло освободиться со дня на день — родственники директора проживали в злополучном Киеве, столице Украины. Разумный куратор выжидал: маятник карьеры мог качнуться в любую сторону: в случае победы России над соседней державой директора снимут за связи с врагом, в случае проигрыша — уберут за сотрудничество с тираническим режимом. Необходим интернациональный проект, который будет востребован после завершения военных действий. Что более востребовано, нежели русский авангард? Инициативный миллиардер Полканов (владелец музея) пожелал иметь «теневое правительство культуры». Набор рекрутов поручили Казило. Так возникла кандидатура Романа Кирилловича Рихтера — использовать старика следовало так же, как используют гражданскую «тероборону»: пенсионеров ставят впереди основных войск.

— Скажите, — недоумевал Роман Кириллович, — чем обязан вниманию молодежи? Я, знаете ли, человек старорежимный: толстые книги люблю.

— Именно такой и нужен! — восклицал оптимистичный Казило. — В книгах тоже что-то есть, согласен. Приветствуем ученые разыскания.

Обсуждая кандидатуру Романа Кирилловича Рихтера с меценатом Полкановым, прогрессивный куратор указал богачу на все плюсы и минусы данного кандидата.

— Ископаемое. Реликтовый материал. Старик верит, что Россия — это часть Европы, трясет гуманистическими ценностями.

— Понимаю. Вроде Сахарова и прочих трепачей времен Горбачева. Он точно нужен?

— Решать ничего не будет, а на конференциях вперед поставить — удобно.

— Принято. — Больше минуты на подобные вопросы Полканов не тратил.

И Казило объяснил старому профессору его роль.

— Привлекает возможность поставить во главе коллектива человека былой эпохи — указать на преемственность поколений. Вы, Роман Кириллович, мост, соединяющий эпохи!

Ученым старикам неведома упругая поступь реальности. Реальная история, живая, скользкая, мокрая, вырывается из рук. История шикует в ресторанах и ныряет в саунах, она прячется под одеялами шлюх в отелях, булькает в бокалах с дорогим вином. А ты, унылый книгочей, что ты знаешь об истории? Дармоед знать не желает, что существует только потому, что миллиардер Полканов перечисляет дотации фонду современного искусства, а фонд из милости содержит книгочея. Следовало направить Романа Рихтера в нужное русло.

Роман Кириллович Рихтер занимался противоречиями в концепциях «либерализма» и «просвещения», казусом, по его мнению, определявшим характер российской истории. Куратор Казило посоветовал заниматься Малевичем и Родченко.

— Вы любите авангард, профессор? — риторический вопрос: кто посмеет сказать, что не любит авангард. — Вам придется заниматься авангардом.

— Полоски и кляксы?

— Не видите в авангарде — гарантии демократии?

— Пожалуй… — Когда предлагают работу, неразумно отказываться. Надо договориться с собой. — Авангард — это вроде семафорной азбуки во флоте, да? Показывают квадратики, как флажки на кораблях. Три квадратика — честные выборы, две полоски — многопартийная система.

— Вот-вот, уже ближе! — ободрил старика Казило. — Представим, что страны — корабли, и художники — это матросы с флажками.

— Сядем на мель, — горестно отвечал Роман Кириллович. — У всех флажки одинаковые.

— Будем оптимистами, Роман Кириллович! Зачем кораблям разная азбука? Цивилизация-то одна! — И Казило дружески клал ладонь на острое колено профессора.

— Голубчик, — старый профессор Рихтер забыл имя собеседника. — Зарплаты у меня нет, тут вы правы. И пенсия копеечная. А коз я пасти не умею. Если платите, пойду авангардом заниматься. Но давайте договоримся: глупости говорить не буду. Цивилизация — не одна. Их много, цивилизаций.

— Профессор! Вы же светило! — будущий директор музея расцвел. — Да кто же вам мешает просвещать публику! Одна цивилизация или две, да пусть их хоть восемь! — И Арсений Казило даже обнял старика за плечи. — Кстати, ваша теория будет иметь успех! Малевич и Родченко — украинцы, не так ли? Пионеры российского искусства — украинцы. Вы, профессор, желаете участвовать в глобальном процессе перемен?

— Чтобы все было в квадратиках и полосках?

Казило смеялся наивности старика.

Проект многообещающий. Полканов одобрил тактику. Если победит Россия, ей потребуется налаживать связи с Западом. Если победит Украина, соблазнительно показать, что все русское — оно на самом деле украинское. И российская империя — это своего рода вульгаризированная Украинская республика. Слыхали про куратора Грищенко? Своеобразный человек, всегда ходит в штанах лимонного цвета. Почему лимонные штаны, спросите вы? Украинец, им свобода самовыражения присуща! Он в квадратиках разбирается. Надо идти в ногу со временем.

— Смените микроскоп на телескоп — увидите звезды большой политики, — так говорил Казило профессору.

— Какие же звезды? Квадратики и полоски. — Роман Кириллович не любил лозунги. — Авангард двадцатого века — это искусство автократии, а не демократии. А, впрочем, возможно, во флоте так проще… — Ученый неожиданно для себя озадачился вопросом: как случилось, что из социальных утопий народников выросло творчество плоского авангарда. Просветители желали демократии, и Малевич с Родченкой звали к демократии; однако первая фантазия гуманна, а та, что пришла на смену — императивна. Как причудливо используют тот же самый термин.

— Неужели это утопия?

— Вам Малевич не нравится?

— Как такое может нравиться? Председателя НКВД Ежова тоже не уважаю.

— Малевича сравниваете с Ежовым?

Будущий директор гигантского центра искусств, Арсений Казило, вольготно развалился в вольтеровском кресле (сохранилось в квартире Рихтеров еще от деда, профессора минералогии), снисходительно оглядывал книжные полки («вот, набрали книг и считают себя умными, но актуальных процессов не понимают») и старался доступным для старика языком объяснить суть вещей.

— Человечество должно говорить на одном общем языке.

— Значит, авангард — это вроде эсперанто? — старик глядел на прогрессивного собеседника так, как крестьянин смотрит на пилота космического корабля.

Казило, снисходя, растолковывал:

— Создаем кластер современного искусства!

— Что вы создаете? — ужасался Роман Кириллович.

Терпение, и еще раз терпение. Казило объяснил старику непонятное слово.

— Кластер — новая форма рыночных отношений. Объединение разнородных элементов в единый продукт. И повсеместное внедрение синтетического продукта.

— Как демократия, да?

— Вы уловили суть. Вот, скажем, у вас есть башмаки. И африканцы хотят такие же башмаки. Такие же ботинки дать не сможем, но построим в Африке магазин, где будут продавать обувь, похожую на нашу.

— Африканцам нечем за обувь платить. Они босиком ходят. Но квадраты легче тиражировать, чем ботинки, верно? — Роман Кириллович засмеялся.

— Вот и договорились! После работы хоть Трубецким, хоть Данте занимайтесь! А на службе давайте глобальную демократию строить.

Граждане России освоили иностранное слово «кластер», которое обозначает сеть однородной продукции; все жили внутри гигантского кластера цивилизации: типовые магазины, однородные фильмы, одинаковые газеты, дублирующие друг друга партии, стандартные взгляды; штучный человек исчез, и, если матери в роддомах по старинке считали, что произвели на свет нечто уникальное, им доказывали, как они неправы. Война стремительно утилизировала штучный товар. Тирания нового типа устроена по принципу кластера. Демократически настроенные люди по привычке обличали злодея-тирана, однако им возражали, что тиран зависим от пяти-шести таких же, как он, прагматичных людей, тиран представляет интересы группы, только и всего. И если это была правда, то группа обслуживала аппетиты тысячи приближенных, управляющих их бизнесом и имеющих с этого бизнеса доходы. Отличить, где именно воля верховной группировки, а где воля обслуживающего менеджмента, стало невозможно. Тысяча приближенных опиралась на миллион чиновников, также необходимых для управления. Кому-то хочется по старинке называть чиновников винтиками системы, но нет — то полноправные части единого организма.

Количество участвующих в государственном строительстве росло в геометрической прогрессии. Империя представляет собой уже не пирамиду, устремленную вверх, но гигантскую воронку, втягивающую в себя население. На дне воронки пребывал тот, кого по традиции именовали тираном, но был он тираном или нет — его воля была лишь следствием винтообразного погружения миллионов воль внутрь воронки. В трактате «О добровольном рабстве» Боэси описал, как расползается тирания в обществе, делая заинтересованными в тирании буквально всех; во время торжества демократии закон этот усугубился тем, что даже субъект, находящийся в оппозиции к тирании, вовлечен в круговорот воронки. Новая империя питается демократией, сделана из материала демократии: тиран и становится избранником демократии. Воронка нео-имперского социума есть противоположность пирамиде классической империи, и происходит так потому, что империи нового типа выстроены на базе демократии.

Сталин, Гитлер и Муссолини строили «ретро-империи». Сегодня строят империи нового типа: ретро-авангард.

Отличие одно: и власть, и оппозиция при ретро-авангарде синтезированы в единый кластер. Люди нуждаются в символическом обозначении убеждений, они могут с равным успехом представлять и власть, и оппозицию. Лидер лейбористов может с успехом представлять тори; лидер националистов способен возглавить интернационал.

Тиран нового типа отнюдь не схож с пауком, сидящим в центре паутины, и не похож он на опухоль, дающую метастазы — тиран есть одна из метастаз демократии. А что именно является опухолью, понять было затруднительно, так как внимание оппозиционеров сосредоточено на метастазах.

— Роман Кириллович, разве не вы опубликовали опус «Россия — европейская держава»?

— Боюсь, вы неверно поняли мою книгу, — бормотал старик; но куда деться от житейских потребностей в оплате труда.

— Мы лучших людей планеты привлекаем. Грегори Фишман — один из учредителей кластера современного искусства. Слыхали о Фишмане?

— Нет, — отвечал честный Роман Кириллович.

— У вас брат в Оксфорде? Скажите, пусть приезжает.

— Давно не разговариваем с братом.

— Как печально.

— Бывает. Агамемнон поссорился с Менелаем.

Поскольку имена эти куратору Казило ничего не говорили, тему он развивать не стал. Предложил сосредоточиться на задачах дня.

— Роман Кириллович! Докажите, что можете участвовать в жизни современного мира!

Сотни миллионов ушли на то, чтобы воздвигнуть на Камчатке, в Таймыре, в Сургуте и в Томске громады блестящих зданий. Квадратиков и полосок создано много, но хватит ли квадратиков на все музеи? Но как иначе войти в мировую цивилизацию?

— Вы правы. — Роман Кириллович Рихтер вытерпел унижение. Сказал сухо: — Извольте, займусь глобальной цивилизацией.

И он занимался. Исправно получал зарплату.

Но с недавних пор профессор стал испытывать тревогу. Без причины подходил к окну, выглядывал в Трехпрудный переулок, обозревал кривые тополя и футбольную площадку. Чего боялся он? Черного воронка, комиссаров в кожанках? Он не смог бы ответить.

Рассказывают, что люди перед арестом находятся в состоянии повышенной ажитации, пугаются любого звука. Роман Кириллович не знал за собой вины, по просьбе музея обосновывал мысль, будто современное искусство есть мост в будущее — к единству демократического человечества. Заявление ни к чему не обязывало, но предчувствие беды сверлило мозг. Вина, если вдуматься, была: ведь Роман Кириллович не любил авангард, а музеи по стране множились, количество квадратиков росло. И, глядя сквозь холодное стекло на чахлые тополя, старик думал: я солгал, а за ложь надо платить.

Концепция культурного строительства изменилась в одно мгновение.

Полканов заявил Казило, что кластер современного искусства следует свернуть. Время военное. Завтра — война.

— Свернуть проект? — кресло директора музея, столь часто мелькавшее в мечтах Казило, подернулось туманом. — А глобальная демократия?

— Отменяется. — Полканов махнул рукой, перечеркивая глобальную цивилизацию. Всем делиться с куратором невозможно. Полканов сообщал решения, Казило исполнял. — Западные моды надоели. На повестке дня — патриотизм.

Предвоенное время меняло установки: в задачу куратора Казило входило подготовить Романа Кирилловича к мысли, что старика решено объявить иноагентом, пособником врага и расхитителем миллионов. Да-да, имеется неприятная подробность: были произведены закупки авангардного искусства — растрачены бюджетные средства. Подсудимому следовало на процессе вести себя с достоинством, не наговаривать лишнего на коллег, ждать досрочного освобождения. Казило жал кнопку дверного звонка и готовил скорбную речь.

И, пока Казило прислушивался к шаркающим шагам в прихожей, пока архитектор Расторгуев тихо и безжалостно объяснял Прыщовой, что на размышление осталось три дня, а потом «сами знаете», в это самое время Михаил Шпильман вел задушевный разговор с Рафаэлой Сигизмундовной Стацинской.

— Каждый месяц, — вот в календаре отмечено, видите? — каждый месяц приношу вам арендную плату! Какие претензии, Рафаэла Сигизмундовна?

— Всего тысячу, — нудела старуха, — тысячу всего! А я слышала, трехкомнатную квартиру сдают за две тысячи! А здесь три дома! Пятиэтажных!

— Вы неправы, — терпеливо говорил Шпильман. — Знаете ли вы, каким рискам я подвергаюсь? Хожу по острию ножа. Собственность в Латвии российским гражданам иметь нельзя. Ваша доверенность на управление — это, Рафаэла Симгизмундовна, мой приговор! Путевка в один конец в Сибирь. Но иду на риск. Каждому жильцу в ваших домах заношу подарки. Чтобы молчал. А районные власти? А городские? Вы знаете, сколько мэр Риги берет? Имейте в виду, я своих личных расходов не считаю…

И Михаил Шпильман с карандашом в руках показывал ошеломленной старухе Стацинской, как от пятнадцати ежемесячных тысяч остается одна.

— Но если не нравится, извольте! — голос Шпильмана дрогнул. — Отныне занимайтесь вашей недвижимостью сами! Сами поезжайте в Ригу! Да! Сами вступайте в диалог с мэром! Сами идите под суд!

И Рафаэла Сигизмундовна закрывала лицо руками. Всем страшно имперского суда.

Казило же заготовил отличную реплику, чтобы приветствовать профессора:

— Здравствуйте, узник совести!

Глава 7

Жена

Мария Рихтер шла по чужому городу и не плакала.

Тонкая, высокая, тощая; по-английски есть слово skinny, что по-русски можно перевести как «кожа да кости», но чаще в России про таких женщин говорят «костлявая». Она и была костлявой, с торчащими ключицами, острыми локтями, крупными скулами, обтянутыми бескровной кожей. Среди крестьянских баб встречаются такие, жилистые, плоские, с тяжелыми костями. Мужичка. Так она сама назвала себя в первую ночь, которую они провели с Марком Рихтером. Когда разделась и легла рядом, и он увидел ее длинное тощее тело с выпирающими ключицами и худыми бедрами, она сама про себя сказала: «Костлявая. Мужичка». Тогда он сказал, что Мария самая красивая женщина, и она ничего ему не ответила, но подумала, что врать стыдно.

Первая их ночь была в Москве, куда Рихтер приезжал с лекциями; Марк Рихтер прожил в Москве почти год, пока не работал в Оксфорде и был еще берлинцем. В Берлин в то время стекались все эмигранты, повторяя тот же сценарий, что сложился век назад, после революции, до прихода Гитлера; дворяне ехали в Париж, плебеи и евреи — в Берлин; это уже потом перепуганные фашизмом разбежались в Нью-Йорк и Лондон — а сперва все ехали в Берлин, это ведь почти что за углом. Берлин — город серый, но после падения стены прусский город показался бывшим советским гражданам пестрым и вольным, а суконную прусскую природу тщились не замечать. Из Берлина в Москву леталось легко, и Москва в ту пору была еще прежней, звонкой, живы были университетские друзья, звали на привычные для их круга застолья. Еще не снесли старую застройку, он узнавал улицы, а новые кафе не успели напитаться наглостью миллиардеров. Студентка согласилась выпить кофе с сорокалетним профессором после лекции. Пригласил ее Марк Рихтер не потому, что понравилась девушка; просто «русские европейцы», как именовали друг друга эмигранты тех лет, переняв ухватки западных преподавателей, старались держать себя со студентами запросто. Так уж заведено в либеральных университетах Запада: студенты и профессора называют друг друга по именам и сидят после занятий за чашкой кофе. Флирта не было: сорокалетние мужчины смотрят на девушек со знанием натуры, заранее вычисляют возможности; в данном случае натура многого не сулила — кожа да кости и холодный, спокойный взгляд. У тощей длинной девушки были поразительно спокойные глаза, в глазах не было смятения, хитрости, ажитации. Мария смотрела ровно и покойно, как глядит на человека океан, и, глядя в ее глаза, Марк Рихтер подумал, что хотел бы в них смотреть всегда, и еще он подумал: «Эта женщина будет моей женой». Объяснить себе эту мысль Рихтер не мог. Спустя много лет рассказал жене про ту свою первую мысль, и Мария ему не поверила. Полгода они встречались в кафе на углу Бульварного кольца и Тверской: он заказывал кофе, Мария пила черный чай, потому что кофе в их семье никогда не пили, считали барством, и она к кофе не привыкла. Рихтер рассказывал ей историю искусства вовсе не так, как преподают в аспирантуре, умел связать Средние века и сегодняшний день, и однажды Мария сказала, что благодаря разговорам в кафе поняла, что история мира — это единое целое. И профессор сказал ей, что не только предмет «история», но и вообще вся жизнь — наука, быт, искусство, политика, — все переплетено в единое целое, и вычленять одну дисциплину из всех неправильно: надо видеть все сразу. Он рассказывал девушке привычные для себя вещи, то, что говорил многим студентам, такими байками легко морочить голову молодежи; студентка слушала внимательно, а он, пока говорил, думал не про ее ноги или грудь, но смотрел на спокойные глаза и хотел, чтобы эта девушка осталась с ним навсегда. Рихтер говорил о России и о власти, и Марии нравилось, что Марк Кириллович не разделяет партийных страстей и не зовет на баррикады. В те годы — да, впрочем, так устроено в России всегда — в городе кипели партийные митинги, люди выкрикивали лозунги, пикировались и рвали отношения с родней, если родня не разделяла прогрессивных взглядов, граждане именовали друг дружку «либералами» или «патриотами», чуть что использовали слова «совесть» и «демократия». Те, кто наведывался в первопрестольную с Запада, норовили разбудить в москвичах совесть и воззвать к борьбе, а Рихтер сторонился идеологии. Однажды он сказал студентке, что демократия вовсе не идеальный строй и бороться за демократию столь же нелепо, как бороться за инструмент, которым строят дом, — тогда как надо бы заботиться о самом доме, а чем его строить — безразлично. «Считаете, на митинги ходить не надо? — Считаю, надо в библиотеки ходить. — А бороться не надо? — С чем бороться? — Чтобы советская власть не вернулась. Неужели вы за советскую власть, Марк Кириллович? — Что вы, Мария, я вообще не за власть. В том числе не за власть демократии». На окраине, где Мария жила в тесной двухкомнатной квартире с матерью и семьей брата, было вовсе не до лозунгов, и о демократии жители блочных домов думали не всякий день. Жизнь на окраинах значительно проще, нежели на бурных баррикадах центра, и менее оживленна, чем в ресторанах Садового кольца. В двухкомнатной квартире прикидывали, сколько денег осталось до конца месяца, радовались еде, радовались хорошим книгам, радовались друзьям, и Мария радовалась разговорам в кафе с берлинским профессором. Преподавателей своего университета Мария вовсе не перестала уважать оттого, что встретила европейскую знаменитость; сказала однажды Рихтеру, что думать ее научил Степан Тимофеевич Кочнев, кандидат исторических наук — некий ученый, о существовании которого Рихтер, а вместе с ним и весь академический мир Европы даже не догадывался. Рихтер оскорбился было: наличие безвестного Кочнева, не издавшего ни единой книги, а занимавшего наряду с ним, великим Рихтером, мысли студентки — его уязвило. Но он поглядел в тихие глаза и согласился, что, скорее всего, Кочнев знаток истории. И так встречались они два раза в неделю, а когда Рихтер улетал в Берлин, он звонил Марии и спрашивал, что она читает. Потом он возвращался в свой, когда-то родной ему город и они опять пили кофе, и глаза Марии смотрели на Рихтера так же ровно и покойно.

Чтобы добраться до центра города, ей надо было ехать с окраины, сначала двадцать минут на автобусе до станции метро, потом с двумя пересадками на метро до центра — а профессор жил неподалеку от кафе на Тверской, ему только и требовалось, что пересечь улицу.

Впрочем, Рихтер считал, что в данном случае неравенство оправдано: он значительный ученый, его время дорого. И когда тонкая, тощая девушка входила в кафе, берлинский эмигрант вовсе не испытывал неловкости оттого, что ради этой встречи ей пришлось ехать с другого конца города. Все же он будет ей рассказывать о Средних веках, объяснять, как устроена история, и значит, оно того стоит. А потом он смотрел в глаза тощей девушки и думал: она будет моей женой.

Когда он ее поцеловал — случилось это на зимней улице: они вышли из кафе и пошли в разные стороны, но он догнал и поцеловал, — Мария ответила на поцелуй спокойно и не сказала ни «люблю», ни «дорогой», ничего, что принято говорить в таких случаях. Он целовал тощую девушку, а она позволяла себя целовать, и только. Сугробы в тот год не убирали, и Рихтер целовал девушку, стоя по колено в снегу. Они еще целый месяц пили чай и кофе на углу бульвара, и целовались редко и никогда не говорили про любовь, а когда он позвал Марию к себе домой, то девушку проводила до его квартиры мать девушки Марии. Об этом Рихтер узнал утром, когда догадался спросить, как Мария нашла его дом в темноте.

— Мы приехали с мамой, — сказала Мария, — мама раньше жила в этом районе. Мама проводила. Я должна была сказать, где буду ночью. Я еще никогда не ночевала не дома.

— Тебя привезла сюда мама?

— Да. Она ведь должна знать, где я ночую.

— И что тебе мама сказала?

— Она спросила, уверена ли я, что не помешаю взрослому человеку.

Рихтер ждал, что теперь его будут принуждать знакомиться с мамой, он обязан будет встретиться с обиженной женщиной с окраины, а кто ж не знает психологии бедных москвичей. Речь пойдет о совращении и женитьбе, это будет долгий надрывный разговор; но Мария не звала знакомиться с мамой и никогда не говорила с ним о браке. Маме она всегда звонила вечером, ложась с ним в постель, и ровным голосом сообщала, что с ней все в порядке, она ложится спать и позвонит утром, и делала так Мария потому, что никогда не врала и всегда всем говорила все как есть. То, что Мария говорила маме, что ложится спать, особенно потрясало Рихтера. Мария раздевалась и ложилась в постель к мужчине, но, видимо, важнее было то, что они вместе спят под одним одеялом, а все те движения, которые совершаются до того, как уснуть, были важны в меньшей степени. Мужчин до Рихтера тощая девушка не знала, и все те пленительные детали бытия, что занимают умы молодых барышень, как то: нервное курение сигарет у телефона, переживания измен избранника и собственных, выбор между двумя ухажерами, примерка наряда перед свиданием — ее не занимали вовсе.

Приходила она всегда вовремя, если он просил прийти в девять часов вечера, то ровно в девять звякал дверной звонок; когда на улице шел снег или дождь, тощая девушка снимала перед входной дверью пальто и стряхивала с него воду. Утром она пила крепкий чай, а Рихтер пил кофе и провожал Марию в аспирантуру. По дороге он рассказывал о Средних веках, и она внимательно слушала, а берлинский эмигрант забывал, что говорит с молодой любовницей, с которой провел ночь. Так продолжалось до конца его контракта с Московским университетом, а потом Рихтер снова уехал в Европу, в свободную Европу — прочь из бандитской Москвы, и он прилетал на выходные из Берлина, и они снова спали на его узкой кровати, и никогда не говорили о браке, и, перед тем как лечь с ним в кровать, Мария звонила маме, чтобы та не беспокоилась. Потом он стал приглашать Марию к себе в Берлин, и никогда, ни одного слова не было ей сказано о браке и о том, что Рихтер ее совратил.

Нарядов у Марии не было вовсе, из красивых вещей имелось розовое платье, купленное мамой по случаю выпускного вечера в школе. Розовый цвет показался берлинскому ученому мещанским, и Рихтер сказал об этом тощей девушке. Та ничего не ответила, а когда на другой день Рихтеру стало неловко за вчерашний снобизм, и он попросил снова надеть розовое платье, Мария ответила, что платья уже нет. Утром она выбросила платье в мусорный бак у входной двери. В тот день Рихтер просил прощения — в первый раз за время их отношений, но она сказала только: «Когда-нибудь ты и меня выбросишь. Когда надоем». И он клялся, что такого никогда не будет. Но они не говорили о браке, и девушка не говорила слова «люблю».

Мария шла вдоль канала, что отходит от Темзы и пересекает Оксфорд в западной его части.

Канал узкий, напоминает широкую канаву, шириной не более пяти метров, местами заболочен, не приспособлен для судоходства. Однако к берегам его пришвартованы старые баржи, и порой эти баржи даже ходят по каналу. В баржах живут небогатые люди, в солнечные дни они сидят на палубах, пьют пиво и джин. Жить на барже холодно, их обитатели много пьют. Пьяница с сизым лицом помахал Марии рукой, потом встретил ее взгляд и опустил руку.

В последние месяцы лицо Марии помертвело, глядя в зеркало, она себя не узнавала. Правда, в зеркало смотрела редко.

Встречные видели, что идет чужая, и пьяница на барже тоже понял, что с этой женщиной не поговорить. Пьяница вернулся к джину, а она пошла дальше мимо заболоченного берега в камышах. Еще два человека прошли мимо, и она не ответила на приветствия — здесь принято встречным улыбаться, хотя улыбки ничего не значат; она не улыбнулась. Она так и не научилась вести себя, как ведут англичане, выглядеть, как все они выглядят здесь. Если Мария встречалась с прохожим глазами, тот взгляд отводил. Глубоко посаженные, большие, серо-зеленые, свинцовые глаза чужой женщины смотрели на людей недобро. Муж говорил раньше, что глаза у нее цвета штормового океана. Так он говорил в первые годы замужества, когда люди еще приглядываются к внешности друг друга. Потом делается все равно; так человек, живущий на океане, привыкает к холодному простору.

С тех пор как Рихтер ушел из дома, Мария говорила только с детьми и с детскими игрушками. Не с кем было говорить. О чем и как говорить? И что она могла рассказать: что муж изменил ей с дородной привлекательной женщиной с обаятельной улыбкой и веселыми крымскими глазами? Если она расскажет это соседке Сюзен Кингсли, та скажет «Oh, no!», так все англичане, сдержанные в эмоциях, реагируют на чужую беду: «О нет!» Беда не поощряется, считается малопристойной; требуется отстраниться, надо сказать «О нет!», и это означает: такого быть не должно. И в самом деле, не должно. А еще иногда говорят «sorry», это значит, что я сожалею о том, что случилось с вами. Или скорее так: я сожалею о том, что мне пришлось услышать неприятное. Или так: мне неприятно, что я сожалею о том, что с вами случилось несчастье. Так скажет Дорис Сойерс, которая считается подругой, потому что пять раз они поговорили о погоде. Дорис скажет ей «So sorry!», и надо будет поблагодарить Дорис за сочувствие. А потом надо будет перевести разговор на другую тему, поскольку англичане исключительно владеют собой и ценят это качество в других. Англичанкой ей никогда не стать, но замерзшая суть Марии была холоднее английской сдержанности, и ей не нужно было сочувствия.

Англия не была родиной, но ведь и другой родины уже не было.

Однажды на большом приеме в университете, куда ее позвали — хотя обычно зовут лишь ученых воронов, а их жен зовут редко, и еще реже Мария пользовалась приглашением, — она оказалась рядом с российским консулом Фадеевым. Упитанный и доброжелательный консул поинтересовался, не тоскует ли она по родине.

— Моя родина там, где мои дети, — сказала Мария российскому консулу.

Поженились они перед рождением первого мальчика. Ее, беременную, Рихтер увез жить в Берлин; прямо перед полетом они заехали в районный отдел регистрации гражданских отношений и поставили подписи на бумаги. Свидетелей не было, и отметили они свою свадьбу в аэропорту, выпили вина. И все.

— Ты всегда можешь уйти, когда надоем, — сказала молодая жена Рихтеру.

Дети родились в Берлине, оба тяжело болели после рождения; у старшего мальчика случился сепсис. Потом была операция. Потом у другого мальчика была операция. Их выходили. «Моя родина в этой больнице», — говорила Мария мужу. В те дни они с Марком не плакали, сидели у больничной кровати голова к голове, смотрели на бледное личико шестимесячного ребенка. Спали в больничном коридоре на полу, им разрешили. Она не плакала и никогда не говорила слова «люблю», даже когда говорила о больном ребенке. Когда мальчику делали операцию и переливали кровь, Мария ждала под цинковой дверью операционной. Вышла медсестра, закурила; медсестры порой выходят из операционной покурить. Тощая женщина спросила медсестру:

— Как мой мальчик?

— Фамилия?

— Рихтер.

— Кажется, живой.

Мария села на пол. Не плакала, но ноги не держали. Через час вышел хирург, и Мария поползла к хирургу на коленях. «Успокойтесь, — сказал хирург, — все будет в порядке». И тощая женщина стала целовать хирургу руки.

Теперь про наших детей будут говорить, что отец оставил их из-за женщины, которая имела десятки любовников, дважды выходила замуж, никогда не хотела детей, и вот ваш папа оставил своих детей, чтобы быть с такой женщиной. Так скажут мальчикам, думала Мария. Потом детям расскажут, что эта женщина, которая забрала папу от вас, и вашего папу тоже обманула, а не только вас. И вам объяснят, что так устроена жизнь. Вам скажут, что есть свобода и любовь. И вас убедят в том, что свобода и любовь — главные ценности в этом мире. Эта женщина боролась за свои чувства и за любовь, за положительные эмоции, за страсть и постель.

Вот что будут знать дети. Мария шла вдоль заболоченной канавы, которую называли каналом, и думала про то, что существует честь семьи и честь детей, — и это дороже всего; остальное не важно. То, что происходит с ней, совсем не важно. Все можно перетерпеть. Даже предательство. Даже в чужой стране. Даже когда ты одна. Не важно. Важно сохранить честь семьи. Есть честь. Остальное не важно.

Марк обязан был уехать. Так надо. Нельзя опозорить детей.

Мария шла в школу — забирать детей домой. Канал свернул в сторону, убежал в чахлую рощу, дорога вывела на улицу с низкими, в полтора этажа, красно-крипичными домами. То была улица низеньких бараков с крошечными узкими окнами, которые, однако, снабдили палисадниками, именовали домами, и продавали бараки задорого. Красные кирпичные коробки, ростом с домики Замоскворечья, при виде коих всякого москвича посещают воспоминания о бабушкиных сказках, о сказках не напоминали. Домики Замоскворечья — это большие усадьбы, что присели на корточки, чтобы спрятаться и сохранить в себе тепло уходящей жизни; квадратные кирпичные бараки британской застройки похожи на невысоких упрямых солдат, держащих строй и выпятивших чахлую грудь, готовых отдать неказистую жизнь за королеву. В конце долгой и низкой улицы располагалась школа, бетонное здание, обнесенное железной оградой. По ограде были размещены транспаранты, символизирующие гармонию мира: дети всех рас и обоих полов на плакатах держались за руки с видом полного счастья.

На территории за оградой царила Пенелопа Хайспис, директриса школы и преподаватель дисциплины «социальная этика», ее принято было называть мисс Пиппа. Предмет «социальная этика» включал в себя азы гражданских отношений, анализ демократической доктрины и принципов политической корректности. Мисс Пиппа двигалась плавно, разговаривала с учениками негромким голосом, отчетливо артикулируя свистящие звуки. Дети Марии боялись Пиппу, не любили школу, всякий раз провожали мать глазами, пока та вовсе не скроется из виду.

— Что хорошего было сегодня в школе? — спрашивала Мария у мальчиков, забирая их домой.

— Ты пришла! — неизменно отвечал старший, а младший зарывался лицом в материнское пальто.

Возле ворот школы уже собирались родительницы учеников — до конца уроков оставалось полчаса, но приходили всегда заранее: то был маленький клуб преданных школе дам, жен профессоров университета, и собрания клуба пропускать не рекомендовалось. Следовало прийти за полчаса, дабы в дружеской обстановке обсудить школу и то, как лучше льстить учителям. Старшей в клубе родителей была супруга бурсара из Модлен-колледжа, особа принципиальная. Родительницы обсуждали, что подарить преподавателям на сочельник, поскольку надо же как-то выразить признательность Пиппе за ее неустанные хлопоты, рассуждали о том, как прекрасно выглядит сегодня мисс Пиппа, сколь к лицу ей зеленый цвет. Сбор средств на подарки мисс Пиппе осуществляла супруга бурсара, взыскательно взиравшая на членов своего клуба. Иногда дамы перемещались в паб, расположенный на соседнем перекрестке, и полчаса, проведенных за чашкой чая с кексом, давно сделали всех дам закадычными подругами, и подруг более чутких и верных не было. Скажи Мария своим соклубницам, что муж ей изменил, можно не сомневаться, что многие воскликнули бы: «Oh, no!», а прочие сказали бы: «So sorry!»

Супруга бурсара издалека заприметила Марию и показала ей, приподняв над головой, свою толстую тетрадь, куда вносила пометки о пожертвованиях в пользу Пиппы. Сегодня дамы чай не пили, сегодня скрупулезно подсчитывали сумму на новую стиральную машину для директора: то будет практичный и скромный дар родителей. Размер взноса уточнялся и пересчитывался, и супруга бурсара, переняв ухватки своей половины, прилежно фиксировала фунты и пенсы, учитывая, кстати, и то, что в прошлых пожертвованиях некоторые не приняли участия.

Мария прошла мимо ворот школы, не оглянувшись на членов клуба, подумала, что вышла по привычке слишком рано, и теперь надо ждать тридцать минут, и можно время использовать.

Если поспешить, можно дойти до вокзала, проститься с Марком: он уезжал в Лондон, оттуда ехал в Россию. Здесь недалеко: стоит пройти чуть дальше за школу, свернуть пару раз по узким улицам, тогда можно выйти к вокзалу. Надо будет миновать роскошное строение бизнес-центра, возведенное на деньги арабского торговца оружием Саида, здание гордо именуют «Саид-скул», но предпочитают о меценате не говорить. В школу эту родители стремятся пристроить детей, а имя торговца оружием упоминать не любят.

Поколебалась, решила, что идти на вокзал не следует. Но и стоять у ворот, разговаривать с другими родителями не хотелось. Можно еще раз пройти вдоль канала, туда и обратно.

Между тем на перроне ждали поезд на Лондон. Круг лиц невелик, но представительный: Жанна Рамбуйе и ее супруг Астольф, одетые элегантно, скорее с парижским шиком, нежели с лондонской богатой простотой; невозмутимый галерист Алистер Балтимор, как всегда оживленный профессор социологии Бруно Пировалли (последний не собирался в Москву, но в лондонской библиотеке его ждали важные разыскания) и Марк Рихтер. В Лондоне собирались пересесть на скоростной поезд, идущий по тоннелю до Парижа, в Париже на московский экспресс. Поездка предстояла долгая, в духе путешествий героев Жюля Верна, и галерист захватил с собой кофр с дорогим бургундским: каков бы ни был сервис в московском экспрессе, такого вина точно не будет.

Вот и поезд, оксфордские феллоу двинулись к дверям, расторопный Бруно Пировалли помог Жанне Рамбуйе с элегантным чемоданом и галеристу Балтимору с его объемистым кофром.

— Осторожней с бургундским! Мы все в нем заинтересованы.

— Эй, Рихтер, минуточку!

Феликс Клапан шел по перрону бодрым, упругим шагом; спортивная куртка нараспашку, верхняя пуговица рубашки расстегнута, глаза прозрачные и твердые.

Подошел быстрыми шагами, встал перед Рихтером — уверенный в себе лысый мужчина.

— Хотелось бы прояснить кое-что в отношениях, — сказал Клапан.

— Что же еще прояснять? — сказал Марк Рихтер. — Я, как видите, уезжаю.

— Счастливого пути, — сказал всегда соблюдающий приличия Клапан, — вот и Наталия уезжает.

Рихтер не ответил. Клапан, твердый мужчина, сознающий свои права, сказал так:

— Наталия передала мне ваши слова. Хотелось бы ясности. Вы заявили, что близость Наталии со мной есть интеллектуальная пошлость. Вы дали понять, что «нравственно и интеллектуально» связь со мной есть событие недостойное. Как мне это следует понимать?

— Как хотите, — сказал Рихтер.

— Вы считаете себя интеллектуально выше меня? Это почему? — спросил Клапан. Он стоял, слегка отставив ногу, откинув голову, глядя на Рихтера уверенными, немного навыкате, прозрачными глазами.

— У вас интеллектуальные комплексы? — спросил его Рихтер.

— Не смешите, Марик. Никаких комплексов у меня нет!

Поскольку Рихтер молчал, Клапан полыхнул твердыми глазами и задал прямой, бескомпромиссный вопрос:

— Вы считаете, что Наталия уронила свой интеллектуальный статус, став близка со мной?

— Да, — сказал Рихтер.

— Разрешите уточнить. — Клапан владел собой. — Вы считаете себя интеллектуально выше меня?

Клапан имел все основания для гордости. Его иллюстрации к арабским сказкам были недавно приняты издательством «Кнопф унд Цукер», гонорар выплачен приличный, адекватный европейским расценкам. Его акварели выставлены на продажу московской галереей, принадлежащей Зульфие Тохтамышевой, а это о чем-нибудь да говорит.

— Итак, жду ответа.

Рихтер задумался. В последние дни думал тяжело.

Клапан в его глазах был абсолютным ничтожеством. Однако акварелист добился успехов в жизни. С той точки зрения, с какой на Клапана смотрела Наталия Мамонова, сотрудница московской лаборатории на низкой зарплате, — лысый акварелист был состоявшимся человеком. Художник, западный гражданин, владелец автомобиля. И, наконец, остроумный, уверенный в себе мужчина. В известном смысле этот набор свойств — тоже интеллект.

— Соревноваться с вами не могу, — сказал Рихтер.

— Тогда что именно означает ваша оскорбительная реплика?

Рихтер помедлил, но все же сказал:

— Дело в том, что я считаю вас ничтожеством. И женщину, которая свяжет себя с вами, уважать не смогу.

Он подумал еще и добавил:

— Важнее то, что себя считаю таким же ничтожеством. Думал, что ниже вас быть трудно. Ошибался. Соседством с вами, Клапан, опозорен навсегда.

Сказав, поплелся по перрону к вагонным дверям. Шел сутулясь, стариковской походкой, что появилась в последние дни.

Клапан размышлял, надо ли догнать старика, дать пощечину. Сам напросился. Следовало хлестнуть по щеке наглого профессора. С размаху, чтобы запомнил. Решил не мараться. Он выше этого. Хладнокровный, владеющий собой Феликс Клапан развернулся на каблуках и ушел с вокзала. Быстрая спортивная ходьба всегда помогает сосредоточиться и отбросить ненужные мысли.

А оксфордские феллоу, благополучно заняв места в вагоне, следили, как мелькают за окном станционные строения. Путешествие началось.

Мария Рихтер пошла опять вдоль канала, пройдя метров сто, развернулась, и так ходила вдоль заболоченных камышей. Пока ходила вдоль канала, думала об игрушках. Придумывала историю про нового медведя, которого надо было купить — медведя увидела в окне магазина на Брод-стрит, большой, бурый, он будет хорошим другом Винни Пуху и шведскому медведю Бьорну.

Плюшевые звери жили в доме повсюду: на детских кроватях, на книжных полках, на полу. На диване, что стоял в кухне, плюшевых зверей собралось великое множество: тут было их королевство. Звери приходили из тех книг, что прочли дети, и из тех историй, которые сочинила для детей Мария Рихтер, а иногда сначала появлялся плюшевый герой, а его история возникала уже потом. Звери дружили и разговаривали, и Мария говорила разными голосами за каждого героя, и дети верили, что звери живые. Плюшевых друзей для своих детей она покупала всякий месяц, хотя стоили игрушки дорого; дети встречали всякого нового друга настороженно — как-то еще новый член семьи приживется в общей семье. Но каждого пришельца принимали и верили: он тоже будет добрым.

Мария прятала всякого нового зверя — то за креслом, то на шкафу, и плюшевый гость появлялся вдруг. И вся большая семья удивлялась: а это еще кто такой? Откуда же он приехал?

Дети верили в то, что звери живые, хотя дети были уже большими, и уже давно знали, что игрушки ожить не могут. Но звери говорили маминым голосом так убедительно, а Мария смотрела на мальчиков так тихо и ровно, что дети верили: вот этот новый плюшевый — он действительно живой, мама просто понимает его тайный язык и умеет им переводить. Ведь понимают же люди язык птиц и дельфинов? Вот их мама понимает язык плюшевых игрушек. И каждому новому другу радовались: теперь их семья стала еще полней и еще надежней. Это и была их настоящая родина, великое королевство плюшевых игрушек, не Россия, не Англия, но такое славное королевство, где нет тиранов и министров, где добрый король, огромный лев Марк Уллис отдает всю свою власть графу Винни Пуху, а добрейший Пух всецело доверяет парламенту гномов.

Мария всякую ночь засыпала, положив сыновей рядом с собой, они приходили из своих кроватей греться, и у каждого мальчика в руках было по верному плюшевому другу.

— Людей я люблю меньше, чем плюшевых игрушек, — сказала она мужу. И Марк согласился.

Считалось, что самый мудрый и знающий в их общей семье — оранжевый лев Аслан, его купили в больницу старшему мальчику, и в те дни лев согревал мальчика в постели после операции. Потом появился и второй лев, еще крупнее Аслана, это был лев с огромными лапами, его назвали Марк Уллис, и он стал добрым королем. Нет, новый герой не оспаривал мудрости Аслана, но львы жили рядом и разговаривали с детьми разными голосами, глубокими, внятными, разумными голосами. Сначала Мария держала львов в руках — прямо перед собой, когда говорила за них, но потом это уже стало не обязательно, мальчики просто прибегали к маме, чтобы узнать, а что же сказал лев Аслан и что ему ответил Марк Уллис. Еще на диване жили гномы — Томме, Унте и Сигрид, вековые гномы с длинными бородами, в колпаках, надвинутых на глаза, потому что ведь все знают, что гномы всегда низко надвигают колпаки, так что глаз не видно. Здесь жил Винии Пух и медведь Бьорн, большой орангутанг Дядюшка Френдли и неуклюжий тигр по имени Ры. А еще здесь была кошка Мурочка, старая мудрейшая кошка с полинявшим плюшем, волшебница, доставшаяся от татарской бабушки. Мурочка знала ответы на все вопросы, и короли, и графы, и парламентарии — слушали ее советы.

Теперь в семью придет новый медведь, у него будет своя повесть, надо повесть придумать. Мария ходила вдоль канала, потом к ней присоединилась женщина и пошла рядом с Марией, хотя идти по узкой тропинке рядом было непросто: широкие щедрые бедра женщины мешали.

Наталия Мамонова уезжала из Оксфорда на следующий день, совершала свой обычный тур по магазинам, чтобы приехать в Москву с хорошим сыром и вином — сразу же по приезде ждала гостей. Ждала американцев, в первый же московский вечер надо будет накрыть хороший стол. В Оксфорде, помимо заурядных супермаркетов, имеются два-три приличных магазина с французскими сырами, в них и надо зайти. И с городом Оксфордом следовало проститься — вряд ли она сюда вернется, с прошлым покончено, и навсегда. Подумать только, несколько лет потрачено на этот, в сущности, неинтересный городок. И люди, жившие здесь, разочаровали.

Мария Рихтер встретилась кстати.

Наталия Мамонова не сомневалась, что именно эта костлявая ханжа, эта особа с холодными глазами повинна в ее судьбе.

Наталии Мамоновой было что сказать, накипело; слова долго копились, сколько раз она примеривалась — как плеснет в лицо худой женщине презрением. Надо так обдать, чтобы той стало невыносимо, пусть ей станет так же больно, как больно было самой Мамоновой, когда она терпела присутствие самоуверенной, так называемой «законной» жены. Сколько мук испытала она, Наталия Мамонова, оттого что костлявая женщина с неподвижным лицом имеет детей, прижитых в законном браке, а этих убогих деточек, видите ли, нельзя оставить без отца. Ах, я не могу оставить детей и поехать с тобой в Лондон, так обычно отнекивался их папочка от свиданий. Деток надо пестовать, этих неурожайных, прижитых в законном браке. Их надо водить в школу и к докторам — нечего сказать, удобно устроилась законная жена, нашла себе синекуру, косорылая. А не хочешь ли теперь попробовать одинокой жизни, как другие, как честные живут? Отведай-ка, милочка, той жизни, какой живут те, которых мужья не кормят, которые не прибились к кормушке? А, не нравится? Ну что, кончилась супружеская жизнь, не помог тебе твой законный брак? Неприятно? Не отворачивай свое косое рыло! Ты ведь за корм, за дармовой корм изображаешь из себя честную женщину.

Терпи, правду надо выслушать! Вот как надо было сказать, чтобы лишить косорылую всякой надежды. Пусть ее прожжет до нутра, эту лицемерную замужнюю суку. Привыкла на готовеньком, у муженька за спиной, так не угодно ли хлебнуть теперь полной мерой — одиночества и отчаяния? Надо было сказать так: «Ты и детей-то заводила, чтобы к мужу присосаться! Тебе, уродине, детей иметь вообще нельзя! Что, спасли тебя твои деточки, прижитые в законном браке?» Однако Мамонова решила быть выше этого. Все ясно и без слов, достаточно просто улыбнуться и заглянуть в лицо.

Пошла рядом с неприятной и неопрятной особой, разрушившей ее судьбу, и сказала с улыбкой, заглядывая в худое лицо:

— Как видите, всему приходит конец. Я, как и вы, переживаю разлуку.

Наталия Мамонова была женщиной полнокровной, румяной, обильной, с большой толстой грудью и яркими глазами — и глядела она на тощую соперницу (точнее, на былую соперницу) весело.

Тощая женщина не ответила ни слова, не взглянула на Мамонову, ускорила шаг.

И Наталия Мамонова, немного забежав вперед, сызнова заглянула в худое лицо и продолжила:

— Зачем нам теперь ссориться? Делить нечего. У обеих горе. Когда я была школьницей, написала стихи, удивила свою маму. «И ты, мой юный и печальный, уходишь прочь».

Наталия Мамонова некоторое время любовалась измученным лицом некогда замужней женщины. Бескровное лицо Марии не выражало ничего, она смотрела мимо Наталии Мамоновой.

— Если хотите, — сказала Наталия Мамонова, смягчив интонацию вплоть до сочувствия, — мы можем погулять. Поболтаем.

— Оставьте меня, — сказала Мария Рихтер.

— Отчего же нам не поболтать?

Мария ничего не ответила, шла вперед, и молчание ее было оскорбительно.

Можно некоторое время владеть собой, даже перед лицом смертельного врага можно хранить достоинство — но на прощание надо сказать правду, высказать свою боль.

— Да кому ты нужна, — сказала Наталия Мамонова, — урод косорылый. Из жалости он тебя подобрал, а ты в деньги-то профессорские и вцепилась.

— Оставьте меня, пожалуйста, — сказала Мария Рихтер.

— И детей уродов родила. Ну, каких сумела, таких нарожала. Генетически неполноценных.

— Пожалуйста, уйдите.

Мария прошла мимо, и, пока шла быстрыми шагами по улице с низкими кирпичными домиками, думала о Мамоновой совсем недолго. Мария думала о своих детях и об их друзьях гномах. Потом о Марке. «Может быть, я тебе не хорошая любовница, но ты можешь быть спокоен за то, что я тебя не предам. Твоя честь никогда не пострадает», — сказала она ему однажды. О своей чести не думала, честь женщины — это семья и дети. Нет теперь семьи. Но дети есть, есть новый медведь, которого нужно купить.

Шла быстро, дошла до паба, где обычно представители клуба родительниц пили чай, зашла внутрь.

— Чашку черного чая.

— Два фунта семьдесят пенсов, — сказал равнодушный человек за стойкой и плеснул в фаянсовую чашку струю кипятка из эмалированного чайника со сбитой эмалью, затем достал из картонной коробочки пакетик чая. Картонная коробочка с двадцатью пакетиками стоила три фунта, а чашка чаю, на которую расходовался один пакет, стоила два семьдесят.

— Подождите, — сказала Мария, — мне надо сосчитать.

Она достала из большой хозяйственной сумки кошелек, старый, еще бабушкин кошелек, в котором татарская бабушка хранила свои тихие сокровища — две жемчужных сережки и колечко с сердоликом. Сейчас в кошельке лежали английские деньги. Мария высыпала их на ладонь.

В кошельке было две банкноты — сначала Мария решила, что обе по двадцать фунтов, но, когда разгладила бумажки на стойке, увидела, что одна из них лиловая, а вторая синяя, хотя королева на бумажках та же самая. Двадцать фунтов и пять. И еще два фунта мелочью.

Можно разменять пять фунтов, но менять купюры без надобности Мария не любила: медные деньги уходят быстрее. Есть вещи нужнее чашки чая. Игрушки дорогие, тот медведь, которого приглядела в окне игрушечной лавки, стоил двадцать семь фунтов. Поколебавшись секунду, Мария убрала деньги обратно в кошелек.

— Спасибо, мне не надо чаю.

Человек за стойкой спрятал чайный пакетик обратно в картонную коробочку.

— Давайте я вам куплю чай, — сказал мужчина, стоявший за спиной Марии.

Мария обернулась. Прозрачные, пристальные, слегка навыкате глаза акварелиста Клапана встретили ее взгляд и встретили приветливо.

— Дело-то копеечное. Давайте помогу. Вы меня должны знать. Я Феликс Клапан, художник, — и Клапан ободряюще кивнул костлявой женщине.

— Два чая, — бодро сказал Клапан продавцу. И весело добавил, повернувшись к Марии: — Это не шампанское, не разорюсь.

— Мне не нужен чай.

Мария отодвинула чашку и вышла на улицу; Клапан бросил на стойку пять фунтов и пятидесятицентовик и, не заботясь о сдаче, вышел за ней.

— Позвольте, вы на что же обиделись? От души предложил.

— Дайте мне пройти, — сказала Мария. — Мне неприятно говорить с вами.

— А, понимаю, — сказал Клапан, его прозрачные, твердые глаза на миг смягчились, — я обидел вашего мужа. У вашего супруга уязвленное самолюбие, а вам из-за него горе. Всем досталось. А случай пустяковый. Буря в стакане кефира.

— Пропустите меня, прошу вас.

— Мы с вами не чужие, — сказал Клапан, улыбаясь, — можно сказать, в одной лодке.

— Я не в одной с вами лодке.

— Хочу сказать, что я с вашим мужем оказался в одной лодке, — сказал Клапан иронически, — это нас с вами роднит.

— У вас нет ничего общего с моим мужем.

— Ну как же, как же. Кое-что есть.

— Вы ничтожество.

— Как вы сказали?

Уже второй раз за день Клапан, уверенный в своих достижениях член общества, слышал в свой адрес это неприятное слово.

— Вы ничтожество.

Сказав это и отстранив Клапана, Мария сделала шаг вперед, но Клапан загородил ей дорогу. Клапан не дотронулся до оскорбившей его женщины, но встал так, что той никак было не пройти мимо. Второй раз за день художника оскорбили, слово было исключительно обидным, это хоть кого выведет из себя, тем более человека, пожинающего успехи, заслуженные талантом и трудом.

— Знаете что, милая, — сказал Клапан, вкладывая в гордые слова законное чувство превосходства над костлявой женщиной и над ее мужем, — ваш, так сказать, муж, этот Марк Рихтер — он просто старый потаскун.

Мария подняла худую руку и хлестнула тощими пальцами по щеке Клапана.

— Не сметь оскорблять моего мужа. Ничтожество.

Пройти мимо акварелиста женщина не могла, поэтому повернулась к нему спиной, чтобы идти в другую сторону.

Клапан колебался лишь долю секунды. Да, верно, джентльмен не может ударить даму даже цветком. Да, он джентльмен и гражданин западного либерального общества. Да, он соблюдает законы и уважает общественную этику. Все так, но, в конце концов, есть пределы. Он давеча удержался и не ударил жалкого старика Рихтера. Но второй раз за день снести оскорбление, и к тому же пощечину, Клапан не мог. Накопленная обида на непонимание, на высокомерие Рихтера, на унижение, испытанное от жены Рихтера — от кого, вдуматься только! от костлявой, от неопрятной женщины, худой и никому не нужной! — вырвалась из Клапана единым порывом: он широким шагом догнал уходящую женщину, цепкой твердой рукой взял за плечо, резко развернул к себе лицом, поднял руку для ответной пощечины.

Да, он имел право! И пусть это противоречит правилам социальной корректности, пусть! Вековые унижения евреев, гонения, гетто, высокомерие и презрение к трудолюбивой нации однажды находят выход в законном гневе. Изгои терпят и выживают, но однажды всякому терпению приходит конец! Клапан собирался припечатать всей пятерней худое холодное лицо. И Мария не сделала попытки уклониться от удара.

— Не торопитесь.

Это сказал человек, вставший рядом с Марией. Иван Каштанов некоторое время молча наблюдал и слушал, потом протянул руку и сжал запястье художника Клапана. Акварелист сделал неудачную попытку освободиться.

Феликс Клапан был мужчиной спортивным и крепким; регулярно посещал тренажерный зал и соблюдал диету, он был поджарым, быстрым и мускулистым.

Каштанов же был невзрачен, габаритами не крупен; лицо Каштанова мало что выражало, кроме терпения; однако сила, наработанная в донецких шахтах, оказалась необоримой.

Каштанов сжимал руку Клапана до тех пор, пока лысый акварелист не крикнул (причем не своим обычным голосом, но каким-то треснутым):

— Пустите!

Каштанов продолжал сжимать запястье Клапана, и акварелист неожиданно понял, что перед ним настоящий враг, причем безжалостный. Каштанов воплощал все то, от чего Клапан уехал из Российской империи: перед ним был чистый произвол, отрицание разумного диалога, отказ от гуманности. Человек, сжимавший его запястье, человек с тусклыми глазами, был, по-видимому, антисемитом и сторонником автократии в России, это стало ясно внезапно: такая тусклая жестокость бывает только у гвардейцев, разгоняющих демонстрации инакомыслящих.

— Я позову полицию, — сказал Клапан своему противнику, овладев собой совершенно и сохраняя достоинство. Уж не нищеброду из путинских шавок обидеть гражданина свободного мира.

— Отпустите его, — сказала Мария. — Не трогайте ничтожество.

Пришло время забирать детей из школы.

Мария шла к школьным воротам с прямой спиной и не отвечала на приветствия членов родительского клуба. И дамы смотрели с опаской на ее лицо. Лицо чужой в этом городе, лицо худой женщины с высоким лбом, выпирающими скулами, глубоко запавшими сухими свинцовыми глазами, с твердыми губами, никогда не произносившими слова «люблю».

Потом из дверей школы вышли мальчики, и Мария спросила их, как всегда спрашивала:

— Что сегодня было хорошего?

— Ты пришла.

Глава 8

Чечевичная похлебка

Прежде чем пытаться примирить Украину с Россией, попробуйте примирить двух братьев, сыновей одного отца и одной матери, помирите братьев, которые поссорились навсегда и не желают видеть друг друга.

Если бы братьев Рихтеров спросили, в чем предмет их размолвки, вероятно, получили бы сугубо социально-политический ответ: мол, спор возник из-за того, является ли Россия Европой, существует ли общая для всех народов цивилизация, или же у всякой культуры своя судьба. Истинную причину братья никогда не назовут, а споры о судьбе России типичны для тех лет, когда русский уклад меняется. Друзья разрывали отношения, политики комкали географические карты, а историки искали ответов в архивах.

Война с Украиной стала закономерным итогом этих споров: при становлении Российской империи, то есть во время европейских реформ Петра и борьбы за выход к Балтике, именно демарш Украины стал кульминацией конфликта с Карлом XII. От гетмана Мазепы до актера Зеленского — всякий украинский политик балансирует между Европой и Россией, и становится тараном Запада; а что там горит — Полтава или Донбасс — велика ли разница? Дебаты вокруг Украины вплетались в вечный спор интеллектуалов: Россия — это Европа или нет?

Образованные ссылались на Гердера и Тойнби, прежде чем перейти на личности (увы, споры заканчивались именно так). Идентичны ли понятия — культура и цивилизация? Цивилизация — вторичный по отношению к культуре продукт, или же цивилизация — высшая точка развития культуры? Должна ли культура развиваться, или же пусть попросту пребудет? Культура конечна? Но если так, а цивилизация высшее ее достижение, то, значит, и цивилизация конечна? Тогда зачем стремиться к тому, что имеет конец? Стремиться следует к морали и благу — это понятное желание, но — к цивилизации?

Роман Кириллович полагал Россию правомочной частью европейской культуры, просто несчастливой частью таковой, отброшенной в своем развитии татарским игом, затем и большевистским террором. Революция большевиков (говорил Роман Кириллович) есть проявление азиатского варварства, восставшего против европейской культуры, каковая в девятнадцатом веке внедрилась в Российской империи. Большевики, в терминологии Романа Кирилловича — вопиющие «антиевропейцы». То, что случилось с державой в семнадцатом году прошлого века, следует расценивать как цивилизационный срыв, откат вспять, в варварские времена. И теперь (полагал Роман Кириллович) Россия получила очередной шанс участвовать в общем движении народов к прогрессу.

Пафос рассуждения старшего брата совпадал с лозунгами демократических партий, сулившими России вновь стать Европой сразу после того, как Прохоров заберет себе весь алюминий, а Ходорковский присвоит всю нефть. Именно в то время Роман Кириллович и был замечен лидерами прогрессивных партий, его книги оценил сам Полканов. Мысль Романа Кирилловича была основательней, чем горделивые реплики наподобие общеизвестной: «На наших знаменах начертано „свобода“ и „частная собственность“!» И тем не менее, младший брат сказал старшему: «Ты связался с ворьем. Стыдно».

— Когда я умру, прошу не приходить на мои похороны, — сказал Роман Кириллович своему младшему брату. Сказал не в запальчивости, а с выстраданной обидой. Внешне братья были очень похожи, одинаково хмурились, одинаково сжимали губы и цедили слова. Роман Кириллович был коренаст, пошел в русскую материнскую породу, Марк Кириллович повыше; но схожи были в жестикуляции, в тембре голоса, в построении фраз. Думали по-разному, но аргументы выстраивали одинаково, обученные той же системе логики. Так ли важны соображения о политике и бытовых вопросах, если принцип обоснования тезиса — тот же? Есть особенности у всякого дерева, но существует общий закон роста деревьев, это важнее.

Принцип рассуждения братья унаследовали от своего отца, отец учил доводить до самой крайней точки любое рассуждение; получилось так, что эти крайние точки оказались на разных полюсах.

«Прошу не приходить на мои похороны». Двадцать лет назад можно было бы сказать: «А на мои похороны — добро пожаловать!» или еще что-нибудь смешное. Но старшему было под шестьдесят, младшему под пятьдесят; не спор — подведение итога.

С тех пор — ни одного разговора. Встретились у могилы, куда опустили мать, стоя рядом, кидали комья земли. Мать всегда говорила: вы мои два крыла. Но крылья растут в разные стороны. Через пять лет после похорон матери вместе хоронили отца, с кладбища разошлись в разные стороны. Роман Кириллович вспоминал брата с горечью: он всему научил младшего Марка; а брат предал. Марк Кириллович считал, что предали его, но если бы сторонний наблюдатель сличил аргументы, то поразился бы их сходству.

Но разве не поражаемся мы сходству аргументов, когда русские и украинцы рассказывают о взаимных обидах? Вы желаете знать факты и причины ссоры? Нет иных причин в размолвках братьев, чем право на первородство и наследство. Черствый феодальный закон Британии ввел «майорат»: все достается старшему, чтобы не дробить на части имение; здоровый империализм основан на майорате. Стоит бросить взгляд на раздробленную на триста государств Германию (в Священной Римской империи не было майората), и поймешь, откуда основания у социалистических идей. Много ли у Германии колоний? Если сравнить с количеством колоний Британии, видно, как напористое зерно майората дало плоды по всему миру. Делиться — опасная практика: всегда разделят неровно.

Украинцы вечно будут считать, что их обнесли за общим столом, всегда будут сетовать на свою несбывшуюся историю, хотя билета «на второй сеанс» в истории никто не продает, и даже НАТО не выдаст контрамарку. Славянское «лествичное» право, делившее хозяйство между всеми наследниками, вело к нищете и неурожаям; оно же поселило вечную обиду на брата, и счеты сводили всю жизнь.

Братья Рихтеры вечно ссорились: кто лучше понял отца? Кто точнее усвоил урок? Кто духовный наследник? Ты понял его мысль? А ты?

— Разве цель в том, чтобы стать частью Европы?

— Цель — стать европейским государством.

— Ты уверен, что Европа — это воплощенное благо?

— Европа — это Просвещение.

Однажды Марк Рихтер сказал старшему брату:

— Ты никогда не думал, что Просвещение и Ренессанс возникли потому, что в традиции Германии и Италии нет майората? Просвещение выросло на раздробленной земле. Просвещение при майорате невозможно.

— Феодальная усобица еще хуже. Данте мечтал об Империи и порядке, — резко ответил Роман Кириллович. — Чтобы прекратить войну с Пизой и распрю гвельфов, Данте звал на помощь императора.

— Ну, допустим, император Генрих, на которого Данте надеялся, не помог, — сказал на это Марк Рихтер. — А наследником имперской мечты Данте стал Муссолини… Европеец, кстати.

— Спекуляция и чушь. Отлично знаешь, что именно Данте имел в виду, когда говорил слово «империя».

В то время слово «имперец» стало ругательным, его употребляли люди вовсе невежественные, не представлявшие, что никакой иной культуры помимо имперской в мире не существует. Поэт Данте (о чем и рассказывал Роман Кириллович) призывал Священную Римскую империю разгромить его родную республику Флоренцию, чтобы ликвидировать феодальные распри. А Марк Рихтер отвечал:

— Я, как ты знаешь, анархист. Англо-саксонский майорат не люблю. И демократию англо-саксонскую не обожаю.

И, тем не менее, младший брат уехал именно в Англию, по слухам, разбогател. Роман Кириллович представлял себе его особняк в Англии, видел своего младшего брата, спускающегося к завтраку в халате, пьющего утренний кофе — но было ли так на самом деле? Не всем слухам надлежит верить. Вот, скажем, злые языки говорят, что бывший премьер-министр Украины убежал из страны с украденными миллиардами. Но кто же этот факт проверит? Так и Роман Кириллович не мог проверить, насколько разбогател его брат. Притча о двух братьях, один из которых прельстился богатством, имеется в любой мифологии: Роман Кириллович полагал, что младший брат погнался за наживой. Если спрашивали о брате, отзывался сдержанно: «Вот и этот бросил Россию».

Марк Кириллович, со своей стороны, утвердился в мысли, что его старший брат приноровился к имперской службе. Старший брат, считал оксфордский профессор, всегда был конформистом, теперь нашел себе место при новом порядке. И то, и другое не соответствовало действительности: и Марк Кириллович не разбогател, и Роман Кириллович не был конформистом, но мнения сформированы.

Разве возможно украинским политикам и политикам российским разобраться, что же в самом деле произошло: слишком много людей убили, слишком много баб воет над убитыми мужьями, и ненависть давно живет сама по себе. И прежде всего хотели забыть о причинах войны европейские политики и журналисты: хлопотно доискиваться до причин — семейная ссора всегда запутана. Западные политики произносили магическое слово «свобода» и трепетали. Социолог Анри-Бернар Леви (Астольф Рамбуйе хвастался знакомством с этим популярнейшим идеологом сил прогресса) утверждал, что на Украине происходит битва цивилизаций. «Порой, — рассказывал сотрапезникам за high table Астольф Рамбуйе, — я не схожусь во мнениях с Леви об Украине. Он — левый, а мне мешает происхождение. У нас, в салоне Рамбуйе, — Астольф посмеялся над собственным тщеславием, многие оценили его иронию, — в салоне Рамбуйе мы, — ха-ха! — консерваторы. Маркиза де М. — Астольф Рамбуйе деликатно умалчивал знатные фамилии, — упрекает меня в монархизме. Баронесса де Б. считает меня католиком. Признаю, придерживаюсь традиций предков. Проблема коренится в революции тысяча семьсот восемьдесят девятого года, в разрушении Старого порядка. Я, последователь Кюстина и Токвилля, считаю, что демократия не может опираться на чернь. Мы в Брюсселе осторожно относимся к феномену революций».

Прочие fellows слушали рассказы взволнованно: они тоже были противниками рабства и черни. Порой эти пункты сложно согласовать. Но если бы они спросили у социолога, каковы цели восстания — ведь должны же быть у восстания цели (скажем, Ленин хотел обобществления производства и превращения крестьянства в пролетариат, Кромвель хотел конфискации монастырских земель, увеличения производства шерсти и парламентской власти, а Марат хотел ликвидировать неравенство состояний) — целей восстания он не указал бы. Целей у толпы не было, была только вражда. «Противостояние цивилизаций», используя определение Анри-Бернара Леви, должно было бы обнаружить культурные коды цивилизаций. Но не обнаружило таковых. Памятники Пушкину и Толстому на Украине сломали (писателей объявили империалистами), однако новой культурной программы пока не предъявили.

В то время в мире сложилось мнение, что только «восстание» против тоталитарного социализма (против ненавистного СССР) во имя капитализма — и является подлинным бунтом. По сложившемуся мнению, то было восстание во имя западной цивилизации против варварства Евразии. Никто в западном просвещенном мире не любил слово «революция», более того, все банкиры, рантье, либералы и прогрессисты Запада слово «революция» ненавидели — однако бунт в Киеве полюбили. Попробуйте в этом феномене любви к восстанию разобраться, а главное, попробуйте понять: для чего и против кого была «революция» в формально и фактически независимой стране? Поздно теперь спрашивать, с чего началось и зачем оно началось. Толпа молодых людей подпрыгивала на киевской площади и скандировала «кто не скачет, тот москаль», лозунг этот скопировали с чилийского — некогда сторонники Альенде прыгали на площадях Сантьяго и скандировали «кто не скачет, тот мумия». Чилийцы считали, что лишь мумия не желает перемен, не замечает беду народа. Украинцы внесли национальный оттенок в лозунг: прежде всего важно не быть москалем. Исторический парадокс состоит в том, что кричавших на площади Сантьяго капиталистический прогрессивный мир не поддержал; а кричавших на площади Киева мир капитала и демократии поддержал. Впрочем, возможно, за пятьдесят лет капитализм изменился: раньше прыжки не нравились, потом понравились. Но в обоих случаях дело закончилось жестокой резней: блаженны прыгающие, ибо они допрыгаются.

Любая война быстро становится обыкновенным убийством, а за правое ли дело вспороли живот солдату или из-за какой-то ерунды, на поминках выяснять не станут. Да и будут ли эти поминки?

Семью Рихтеров строили долго, полтораста лет библиотечных дискуссий в фундаменте семьи. Роман Кириллович любил приводить примеры русских профессорских семей, передающих традиции Просвещения от поколения к поколению — Соловьевы, Менделеевы, Боткины, или вот они, Рихтеры. Семья, выстроенная интеллектуальным трудом, возводящая вавилонские башни библиотек, противостоит и диктатуре, и хаосу; семья, как выражался Роман Кириллович, это — крепость. Строили крепость долго. Развалилась быстро. Осталась ненависть к другому, который похож на тебя, который думает почти так же, как ты, но иначе.

Но, коли вдуматься, так ведь и украинец от русского мало чем отличается: четыреста лет ту же водку пьет; однако ненавидят друг друга. Надо бы договориться о правилах общежития; но было не до того: разорвем на части — а потом решим, что делать.

Никакой социальной программы отродясь не было ни у Мазепы, ни у Петлюры, ни у Бандеры, ни у Тягнибока; и «революции» никакой не было; скакали мятежные всадники и выкрикивали бравые лозунги — обретавшие смысл postfactum: родственникам убитых сообщали, что те пали за свободу; не уточняли, за чью именно.

Социальные программы не обсуждались и теми интеллектуалами, что обсуждали будущее России. Разделить территорию, прекратить существование огромной державы, положить конец централизации — это ясно. А дальше? Однако спорили, ссорились, семьи распадались, и общей фамильной истории славян не существовало.

Впрочем, по всей Европе стоят пустые фамильные особняки, в коих должны были жить большие семьи; по всей Европе стоят заколоченные церкви, которые должны собирать братьев по вере, но сперва религия распалась на секты, потом вовсе наступил атеизм, и храмы опустели. Пришли в негодность фамильные артели мастеров, из тех, что описывали Вазари или Гофман, давно их подмял конвейер корпораций. И если у социалистов была иллюзия, что взамен всего этого будет семья народов и союз тружеников, так ошиблись: пролетариата уже нет, и профсоюзы — искусственные семьи тружеников — пришли в негодность. Семейный уклад Европы в очередной раз рассыпается; горлопаны, что обещали братство в демократии, наврали: демосы не договорились. Нет единой Европы, нет семейного дела, нет фамильных особняков — так с чего бы взяться миру между двумя братьями Рихтерами, и какой может быть мир между Россией и Украиной.

«Вы же два славянских народа!» — взывают к враждующим, когда люди с русыми волосами, схожие внешним обликом, режут друг друга подле города Славянск. Но братья режут друг друга исступленно, точь-в-точь так же, как делали их деды во время Гражданской войны в Российской империи, когда брат шел на брата. Режут братьев, как испокон веков делали все братья во время Вандеи во Франции, религиозных войн в Европе, во время войны американского Севера с американским Югом, да, впрочем, в любой войне, которая делает смертельными врагами тех, кто ничем не отличается от своего врага. Солдаты Гражданской, вчерашние крестьяне, стреляли в точно таких же мужиков, а набор лозунгов, которыми оправдывали убийства, был столь же далек от жизни мужика, как и теперь. Ни зерна больше не стало, ни земли больше не дали, а кровь брата суглинок плодороднее не сделала.

Теперь много некрасивых слов говорят про украинскую жадность или про русское холопство, но ведь начиналось с чего-то осмысленного.

Мнилось, что Украина — это единый организм, наподобие сторукого Бриарея или глиняного Голема, и встанет этакий многомиллионный гигант, расправит члены свои, двинется с привычного места обитания в сторону Европы. И уже мерещилось энтузиастам, как войдет народ (воплощенный в единое тело) под своды европейской цивилизации, возрадуется Европа и примет в лоно свое иная, лучшая культура — освободившегося гиганта. Но, назло свободной воле прекраснодушного гиганта, восстал другой свирепый гигант — то есть Россия — и не дал украинскому идти прочь, вцепился в его ноги, удержал и пригнул к земле. Версия эта дразнила сознание патриотов как одной, так и другой стороны. Российские патриоты восхищались мощью отечественного колосса, а украинские патриоты скорбели о нападении. На деле же никаких гигантов сроду не существовало, и народ не обладает способностью воплотиться в единое существо, народ может порой собраться в толпу — но у толпы нет единого мнения. В реальности все было проще: мальчишек посылали умирать в Донецк, а взрослые дяденьки закусывали шампанское балыком; в реальности финансисты искали барыши, а жадность называли словом «геополитика». И слово действовало как заклинание: ах, ну раз геополитика, ну, тогда понятно, тогда совсем другое дело. Тогда понятно, почему Васька с Миколой должны стрелять друг в друга. Волшебное слово объясняло даже тупицам, что есть разумные основания для того, чтобы люди убивали друг друга за нефтяные поля и выходы к морям, по которым танкеры будут перевозить товары, из которых ни убитым, ни их семьям не достанется ничего. Но коли геополитика, так это ж надо. Сто лет назад подобным же образом действовало волшебное слово «продразверстка», и даже если крестьянин не собирался кормить армию, которая топчет его урожай, то ему, недоумку, втолковывали: это ж не ради тебя делается, а ради твоих детей, ради будущих поколений: уж они-то хлебушка вволю поедят. Но если не хватало заклинаний «геополитика» и «продразверстка» (заклинаний, так сказать, утилитарного характера), тогда прибегали к последнему магическому средству: произносили слово «свобода», и пушечное мясо приходило в неистовство. Может быть, за танкеры с нефтью умирать людям и неохота, но если умирать за свободу, которая необходима танкерам для продвижения по независимому морю, то тогда смерть делается осмысленной. И политики много говорили про «свободу», и интеллигенция, с малолетства обученная этому заклинанию, повторяла волшебное слово «свобода»; и, хотя поводы для убийства были все те же: жадность и зависть, но, украшенные словом «геополитика», массовые убийства выглядели уже как жертва на алтаре «свободы». Простейшее соображение: свобода пригодится живому, а мертвому свобода совершенно ни к чему — редко приходит в голову тех, кто обуян желанием отдать чужие жизни. Натурально, мухлевали с репортажами журналисты: сообщали, что другой народ не признает их собственной свободы. Слушая бесконечную брехню, граждане скатали в груди ком ненависти к братьям, и ком этот рос ото дня ко дню, жарко распирая грудную клетку. И страстное желание одолеть и унизить человека, похожего на тебя всеми чертами, овладело населением.

Каждый из братских народов мнил, что именно он воплощает подлинные черты славянской расы, а тот, кто похож на него как две капли воды, — всего лишь дурная копия. Чечевичная похлебка — та самая, библейская похлебка из чечевицы, про которую Исав сказал: «Хочу этого красного!», стоила Исаву права на первородство. Тот, кому досталось «красное» (похлебка из красной чечевицы), съел тарелку похлебки, но право на первородство потерял. Красный цвет еще никому не сослужил хорошей службы: все, кто встал под красный флаг революции, в глазах цивилизованного Запада утратили право на место в сонме просвещенных народов.

Видимо обдумав это обстоятельство, «красный» протест в конце двадцатого века сменили на «оранжевый» и даже на «зеленый» — ну так ведь и чечевица бывает разных цветов.

«Оранжевые» революции отличались от «красных» тем, что не только не порывали с капитализмом, но, напротив, были направлены против красной заразы, на укрепление стабильного финансово-демократического мира; такие революции поддерживала плюралистическая олигархия. «Зеленые» протестные движения были, на первый взгляд, направлены против финансистов, но как-то неожиданно оказывалось, что лидеры партии «зеленых» входят в германское правительство, а министр иностранных дел Германии Анналена Бирбок (активистка «зеленых») — прямая ученица финансиста Сороса. И как тут спорить о первородстве, когда все приходит к одному знаменателю — причем весьма быстро.

Населению свойственно мечтать о большой тарелке, чечевичную похлебку перемен щедро раздавали всем подряд — и украинским дуракам, и российским дурням; и одной тарелки никогда не хватает на всех. Те, кто посылал братьев умирать, чечевичной похлебкой вовсе не интересовались, предпочитая блюда более изысканные. И, когда братья стреляли в братьев, и тем и другим казалось, что не закон братства они нарушают, но восстанавливают справедливость первородства.

Попытки примирения были.

Братья Рихтеры встретились — последнее свидание перед смертью отца — напротив Института философии, в пиццерии, принадлежащей итальянцу Марио (так и называлась «У Марио»), а в действительности созданной стараниями предприимчивого одессита Миши, который приватизировал убогую советскую пельменную. Марио (Миша) развесил там и сям плетеные бутыли из-под кьянти, покрыл столы скатертями в красно-белую клетку, вдел в ухо серьгу; он был практически неотличим от сицилийца, а его пицца столь же отвратительна, как в нищих кварталах Палермо. Миша, следуя древним сицилийским рецептам, вываливал на блин все мыслимые и немыслимые объедки и поливал все томатной пастой. Выходило прибыльно. Поговаривали, что дела Марио идут в гору, его взял под опеку какой-то влиятельный бандит, скоро сеть итальянских ресторанов охватит столицу.

— Хорошая пельменная была, — сказал Марк Рихтер. — Помнишь, отец сюда заходил после лекций? И ты с друзьями сидел. Я мальчишкой был, к вам подсаживался. Помнишь?

— Отвратительная была пельменная. — Роман Кириллович насмешливо глядел на младшего брата. — Разливали водку под столиками. Пельмени из собачьего мяса. Теперь хотя бы дешевая европейская еда. И цены умеренные. Европейские. Даже я могу себе позволить.

При этом Роман Кириллович подумал: а уж ты, Марк, который обосновался в Оксфорде, и не такое себе позволяешь.

— Знаешь, что мне больше всего нравилось? Тогда, в юности, когда я к вам в пельменную приходил. Вы мне казались карбонариями, подпольщиками. Вы читали запрещенную литературу. Обсуждали философов, которых в СССР не издавали. А вокруг сидели работяги — водопроводчики, слесаря, какие-то потертые инженеры. И вы были неотличимы от них внешне.

— А что в этом хорошего? Уверяю тебя, нам самим это сходство не нравилось. Мы братьями с ними не были.

— А мне это нравилось. Мне казалось, что вы нарочно не хотите от простых работяг отличаться.

— Если ты, братец, имеешь в виду стяжательство и приобретательство, то склонности к таковым у нас не было. Мы были бедны. Бедными остались. Я, как ты знаешь, — Роман Кириллович сделал ударение на слове «ты», — в отличие от многих, не эмигрировал. Мне хорошо на своем месте. Но я считаю, что мой труд должен изменить Россию — превратить Россию в европейскую державу.

— Зачем это все было? — говорил Марк Рихтер. — Зачем закрыли пельменную, где сидели водопроводчики вперемешку с философами? Зачем разрушили общежитие?

— Например, затем, чтобы один из братьев стал богатым и уехал в Оксфорд, — иронически отвечал Роман Кириллович.

— Я не за деньгами уехал, — говорил Марк Рихтер.

Роман Кириллович промолчал. Попробовал прожевать пиццу. Это оказалось непросто.

— Я — за революцию! — резко говорил Марк Рихтер. — За настоящую, за красную революцию! Ничего более важного в истории не было! Неважно, что потом получилось! Миру пример показали — так можно! Равенство — это возможно! Ты говоришь: гильотины! Они все сегодня пишут про лагеря. Да! Но разве Людовики и Николаи меньше народу на войнах угробили? Революция — это война бедняка!

— А война, — насмешливо отвечал старший брат, — если следовать твоей логике, — это, вероятно, революция богатых?

— Именно так, — отвечал Марк Рихтер. — Война — это революция богатых! Все эти оранжевые революции, революции богатых, революции ради торжества капитализма — это просто репетиции большой войны.

— Что ты называешь «революцией во имя капитализма»?

— Ты отлично понимаешь меня. Это тот режим — прогрессивный, либеральный, демократический! — на который ты работаешь! Наша российская контрреволюция — революция за неравенство! И все эти революции роз, тюльпанов, мимоз и лютиков, все эти оранжевые революции — всё это симуляции народных движений.

— Однако народ так не считает.

— Народ? Скажи лучше — менеджеры и репортеры желтых газет. Народу на эти протестные движения наплевать.

— Есть толпа — и есть люди. Люди устали от азиатчины. И хотят быть европейскими цивилизованными людьми.

— Кто-то ведь придумал эти революции во имя неравенства. Война, война — ничего другого не будет. Ты еще увидишь!

— Поэтому ты на Запад собрался? Ты там беднякам, вероятно, собираешься помогать. Или все-таки к миллионерам едешь? Мы здесь на нищенской зарплате. Перед богачами не заискиваем.

— Перед богачами заискиваю? Я? — Марк Рихтер злился. — Ты всю жизнь служишь! То одному строю, то другому. А сейчас служишь олигархату! Ты думаешь, что демократии? Разве я от Путина уезжаю? Я от вас, лакеев, уезжаю.

— Мне неприятно говорить с тобой. Ты мне не брат. Неблагодарный, порочный человек.

Роман Кириллович не любил своего брата, погнавшегося за сладким куском в чужие края; Марк Кириллович не любил своего брата, который остался в тиранической стране. Но они были братьями — их соединяли тысячи прочитанных вместе книг, объятия отца, клятвы верности, данные в детстве.

Разве не все люди, не только украинцы и русские, но все люди вообще, вне зависимости от рас и наций, разве не все люди — братья? Не этому ли учит христианство, хотя, если разобраться, так ведь христиане разных конфессий пятьсот лет подряд истребляют друг друга. Ведь существует же общечеловеческая мораль! Так рассуждали люди, именовавшие себя гуманистами. Им здраво возражали реалисты: значит, африканскому попрошайке выдают социальное пособие из человеколюбия, а мне урезают пенсию из-за пришлого прощелыги? Интересно, как мое правительство выполняет свой долг по отношению ко мне — гражданину? Так, может быть, вообще государство отменим? Что же тогда означает понятие «гражданин», если не подразумевает ответственности перед государством, зеркально отражающим ответственность государства за всякого гражданина? Гуманисты негодовали: неужели болезни, холод, голод, неизбежная кончина не уравняли всех людей друг с другом? Разве общая судьба перед лицом бренности не очевидна? Так-то оно так, но что значат абстракции рядом с простым фактом инфляции?

Африканских беженцев Европа принимала неохотно, а германские политики, что разрешили африканцам искать прибежище в сытой Германии, вызывали нарекания у немцев. Безразмерное братство получилось, резиновое! А уж прочие европейцы и вовсе проклинали Германию, по чьей милости некогда чистая белая цивилизованная Европа оказалась запачкана грязной разноцветной публикой. Перспектива делиться европейским достатком мало кого из европейцев блазнила, лодки с африканскими беженцами отгоняли от европейских берегов, многие тонули, тянули тощие ручонки из Адриатического моря — но какие бы меры защиты ни принимали, поток желающих пристроиться у европейской кормушки не иссякал.

Киевский еврей Феликс Клапан, нашедший спасение в Германии (а затем и в Англии) от украинской мизерабельной судьбы, принятый по еврейской линии, уже давно ощущал себя полноправным гражданином Запада и относился недоброжелательно к эмигрантам из стран Азии и Африки. То, что его самого Европа обласкала, казалось новому европейцу абсолютно естественным, поскольку он не только представлял белую расу — но, что важнее, впитал в себя культуру и мораль цивилизованного мира. Феликс Клапан был просвещенным европейцем, киевский еврей, если уж ставить точки над i, — это вам не какой-нибудь ливанец. Распространить блага цивилизации на субъектов, не воплощающих своим внешним видом европейскую культуру, не разделяющих принципы демократического общежития, здравый смысл Клапана отказывался.

— Существуют правила цивилизации, — веско говорил Феликс Клапан, глядя твердыми прозрачными глазами на собеседников. — Мы стоим на страже демократии!

И собеседники акварелиста — эмигранты Ефим Юдковский, поэт, и программист Борис Шойхет (брат одесского ресторатора, преуспевшего в Москве), — поддерживали это мнение.

— Я лично, — говорил Ефим Юдковский, — задыхался от гнета и гнева. Мы, в сущности, аристократы духа.

— Средний класс, — уточнил программист Шойхет, — то есть субъект, наделенный собственностью и правом голоса… — поскольку право голоса у Шойхета было, он говорил много, — средний класс — это и есть аристократ духа.

Программиста Шойхета германские политики выделили из прочей толпы эмигрантов — оценили социальную активность; Шойхет стал душой антироссийских демонстраций у Бранденбургских ворот, несгибаемым борцом. Было решено поддерживать активного человека деньгами — разумеется, со всей деликатностью. Приглашают на конгрессы, митинги, телепрограммы — гонорары позволяют жить на уровне искомого «среднего класса».

Что же касается так называемого «сочувствия всем мигрантам» без разбора, то с этим инфантильным чувством следует покончить.

Братство следует понимать избирательно, не нужно это понятие проституировать; найдено слово: не нужно проституировать братство! Приняв германское подданство, Клапан перебрался в Оксфорд, но германское гражданство сохранил: все же немцы исключительно внимательны к правам человека; мало ли как оно повернется. Штутгарт акварелист навещал регулярно, с еврейской общиной следовало поддерживать отношения. Западный мир устроен разумно и удобно; как выражается Ефим Юдковский, Европа — это большая комфортабельная гостиница, в которой (в отличие от российских помоечных коммуналок) уважают права соседа. Никакой толчеи, никаких скандалов на общей кухне, если стоишь в очереди в туалет, сохраняешь корректность. Однако будем реалистами: так называемые «права человека» не следует распространять на дикарей.

Соображениями этими поделился Клапан с Наталией Мамоновой, лежа в широкой постели штутгартского отеля. Наталия привела художнику аргументацию Марка Рихтера, мол, Европе пристало расплатиться за годы колониализма. Феликс Клапан рассмеялся: «Что за чушь! Я, что ли, этих африканцев колонизировал? Вот балабол какой этот Рихтер». И Наталия принуждена была согласиться с правотой возлюбленного. Пересказывать речения Рихтера в постельных разговорах с Клапаном стало привычным занятием, и вовсе не от злорадного глумления над пожилым профессором; это выходило как-то само собой: любопытно было наблюдать, как абстракции оксфордского книгочея рушатся при столкновении со здравым смыслом. В такие минуты Наталия невольно сравнивала обоих кавалеров и, не отдавая предпочтения никому, любовалась борьбой взглядов. Какие разные! «Твой Кирилыч, — говорил Клапан, разминая крепкой рукой полную грудь Наталии, — о политике рассуждает, а в жизни ни черта не понимает». В вопросе об африканцах, внедренных в европейскую цивилизацию, Наталия была всецело на стороне акварелиста. Хотя (не будем и это сбрасывать со счетов) их вечерний поход в алжирский ресторан был приятен.

Но если с африканцами все более или менее ясно: их легко опознать по характерному цвету кожи, то в отношении России возникали вопросы. Русского человека, конечно, видно издалека, но, коли скиф приноровится носить смокинг и пользоваться столовыми приборами, так ведь можно и перепутать варвара с цивилизованным гражданином. Сумеет ли Россия стать братской страной в семье европейских народов? И нужно ли это усилие совершать?

Как помнят многие (а уж братья Рихтеры столько спорили на эту тему, что им забыть невозможно), общее настроение во время реставрации капитализма было восторженно-выжидательным: затем и рушат Советский Союз, чтобы обновленная Россия влилась в европейский мир. Немного перетерпеть, и прогресс широкой полноводной рекой хлынет на российские пустоши. Все прогрессивные люди в ту пору произносили тирады касательно того, что Россия была до злосчастной «Октябрьской катастрофы» (термин Романа Кирилловича) полноправной «европейской державой» (определение, данное своей стране Екатериной) и лишь диверсия большевиков разрушила Bruderschaft.

Роман Кириллович, убежденный сторонник того, что братские отношения России и Европы — вещь сугубо естественная, пусть обстоятельства и складывались неблагоприятным образом, часто вспоминал строки Державина:

Доколь, Европа просвещенна,

С перуном будешь устремленна

На кровных братиев своих?

Марк Рихтер, пикируясь с братом, говорил, что призывы — мол, «в последний раз на светлый братский пир взывает варварская лира» — звучат агрессивно, за приглашением на общую выпивку непременно следует: а если не придете, то «обернемся к вам своею азиатской рожей». И это потому так сказано, уверял Марк Рихтер, что поэт знает: европеец не считает русского за равного.

Роман Кириллович терпеливо разъяснял:

— Это совсем не угроза, лишь констатация двойной природы России. России пора решиться и стать Европой в полной мере, ради этого русские люди во главе с Горбачевым и совершили революцию!

— Революция — это экологический трюк? Поворот рек? Культурный эксперимент? Люди чего больше хотят — стать европейцами или чтобы зарплату платили аккуратно?

— Если европейцами станем, это гарантирует законность. Так и зарплата появится!

— А если не у всех зарплата появится? И кто решит: европеец ты или еще нет? Генералы успеют европейцами стать, а рядовые не поспеют. Знаешь, как твои друзья-либералы говорят: в будущее возьмут не всех. Нравится?

— И правильно говорят. Народ покаяться должен. Сталинистов, коммунистов, палачей не возьмем в будущее.

— Но это народ. Как народ может каяться? В чем? В своей истории?

— А как немцы раскаялись — в нацизме! Так и русские должны.

— Но у русского народа не было расовой теории. Никогда. В том, что русские поверили в социализм, зачем каяться?

— В том, что лагеря построили.

— Так для себя же строили. Себя и сажали.

— А переселенные народы? Антисемитское дело врачей? Угнетение малых народов?

— Да нет такого народа в России, — говорил еврей Марк Рихтер, — которому жилось бы хуже, чем русским. Хороша «титульная нация»! Много добра с колоний получила! Переселенные народы? Да все русские жили и живут как в гетто. В Прибалтику ездили, чтобы кофе пить, на Кавказе шашлыки ели, на Украине ухоженные деревенские домики — туда на лето интеллигенты деток вывозят. А в России никогда ни черта не было.

— Зато в Москве всего хватает.

— У кого хватало? У тебя? У них? — и пальцем показал за окно.

— У меня ничего нет. Интересно получается, братец. Вот я ценю европейские ценности. Но в Европу не еду. А ты — наоборот. Я лично собой не горжусь. Мне по капле надо выдавливать из себя раба, чтобы стать европейцем.

— Человеком будь! Почему просто не дать русскому человеку быть независимым русским человеком? Без европейских ценностей? Как же я вас, лицемеров, ненавижу!

— Лицемер тот, кто ругает рабство, но боится его радикальной отмены. Проще уехать на Запад, чем превратить Россию в Европу. В том, что ты меня ненавидишь, братец, не сомневаюсь. И знаешь, почему ненавидишь? Потому что тебе стыдно смотреть на старшего брата.

Кому, как не братьям Рихтерам, было знать, что от братства к вражде путь короткий. А вот украинцы и русские пережили это чувство особенно ярко.

Марк Рихтер считал, что оранжевая революция Украины возникла как второй акт российской Фронды.

— Принцы капитала не успокоятся. У них имеется своя цель, участникам баррикадных боев неизвестная. Ты понимаешь, что твоя Фронда готовит большую войну?

— Фрондерами называешь тех, кто открывает правду о сталинских репрессиях?

— Фрондой я называю избирательную правду. Фрондой я называю борьбу принцев за феодальные привилегии, в которой народ участвует как пушечное мясо. Фрондой я называю дозированную демократию. Правда о сталинских лагерях? Отлично! Браво! Сталин помер семьдесят лет назад, но почему вы не пишете об украденных сегодня заводах? И глупая городская толпа идет на баррикады, вместо того чтобы вернуть себе украденный завод. Ваши оранжевые революции — это Фронда. Претензии на «европейскость», которая не нужна русскому человеку, — это Фронда. Потому что пригодится только нобилям, у которых поместья в Европе. Разберись, сколько получает ваш герцог Лонгвиль!

— То, что ты, братец, называешь Фрондой, — это попросту совесть. Забытое слово. А мы это слово вспомнили.

То, что Марк Рихтер называл Фрондой, было движением столичной интеллигенции, недовольной тем, что в России, освобожденной от коммунистической диктатуры, опять установилась централизованная власть.

Выборы стали (так считали многие) фиктивными. Демократические граждане посылали наблюдателей на избирательные участки — проверить, действительно ли 90 % населения голосует за ненавистного Путина, приглашенного править Россией непосредственно из ГБ. И прогрессивные граждане выискивали фальсификации в подсчете голосов.

Но — есть фальсификации или нет таковых, а большинство населения голосовало за Путина, и тогда прогрессивные люди сердились на глупый народ.

— Вы уж разберитесь, — говорил Марк Рихтер своему брату, — вы считаете, что выборы поддельные, или вы ненавидите избирателей за то, что те выбрали не того, кого надо? Одновременно то и другое быть не может. Или одно, или другое. Вы себе хотите свободу принести — или народу? А если народу, так, может быть, вы у народа спросите, что народу нравится. Как же вы, фрондеры, не поймете, что у людей есть право любить то, что им хочется.

На это Роман Кириллович не отвечал, а толпы прогрессивных протестантов наливались гневом. Но куда более плотные толпы темного народа, угнетенного, но сплоченного в угнетении, ненавидели не тирана, но ненавидели тех оранжевых революционеров, кто хотел сместить тирана. Народ считал, что тиран-то порядок наводит, а вот реформаторы — они воры. Это они, проклятые приватизаторы, европейцы, просветители, виноваты! И ненависть гудела в стране. Интеллигенция презирала народ, народ ненавидел интеллигенцию. Стали говорить о том, что есть «две России»: одна прогрессивная и европейская, другая — рабская, лапотная, красно-коричневая. Париж Сен-Жерменского предместья и Сент-Антуанского предместья — это лишь бледная репетиция того, что случилось в России. И в Сен-Жерменском предместье Москвы считали, что мало сделал Горбачев! Революция против социализма нужна, но ее мало! Нужна еще одна революция — против косного русского населения!

Оскорбительно для мыслящего человека в России, что страной управляет мелкое ничтожество — так говорили друг другу. И поддакивали: — Оперативник! Опричник! В органах работал.

— Знаете, какая кличка у него была в органах? Моль! — эту фразу шептали друг другу на ухо.

Как же так вышло, что неприметный, тихий как тень человек с невыразительным лицом («знаете, они в органы всегда выбирают людей, у которых лица не запоминаются») стал главным в стране победившего капитализма? Именно в глухие путинские годы, когда плоское восточное лицо российского тирана стало появляться на обложках западных журналов (мол, новый лидер мира явился) — на баррикадах Фронды и на киевском Майдане возникли иные лица, запоминающиеся, рельефно-полные. Кто забудет роскошное лицо публициста Зыкова, резкие черты Джабраила Тохтамышева, утонченный профиль Владика Цепеша? Это вам не блеклые физиономии домохозяек, не пропитые хари провинциальных мужичков. Им, несмышленым, свободу дали, а они?

Было время, когда большевики мечтали о перманентной красной революции, организованной ради пролетариата. Но этой коммунистической авантюре сбыться было не суждено. Напротив того, перманентная оранжевая революция, направленная против косного пролетариата, ширилась цепной реакцией праведного гнева.

Уж если внутри России было две страны, то Украина с Россией ощутили себя двумя разными мирами. В каждой новой территории, которую охватывал оранжевый пламень свободы, революция приобретала характер национальной борьбы. Идея Сен-Жерменского предместья Москвы: «в бедах державы виноват косный русский народ» — нашла яростных адептов на Украине.

В Москве протесты сами собой увяли — и лучшие из московских оппозиционных ораторов: и Зыков, и Цепеш, и Тохтамышев, устремились из бесперспективной Москвы на перспективный Майдан. Там, по выражению оратора Зыкова, «раскачивали лодку», взывали к сознательным украинцам, объясняя им, как случилось, что неграмотное русское население попало под власть кремлевского паука.

Как не упомянуть легендарного куратора современного искусства Грищенко, непременного участника Майдана, вещавшего с импровизированных трибун. Убедительно-звонкий, с тугими ляжками, обтянутыми желтыми рейтузами, этот герой сопротивления освещал собой всякое собрание. Непосредственно в боях куратор Грищенко участия не принимал, он был по натуре трибун, не инсургент. Рассказывал о первичности украинского искусства по отношению к русскому, объяснял, почему пробил час последней битвы с русским варварством. Грищенко рассказывал об этом во всех просвещенных столицах мира. С ним, плечо к плечу, стояла героиня дебатов на Майдане рыжеволосая Лилиана Близнюк.

— Обрести свою судьбу!

— Первородство — наше по праву!

Голос Грищенко лился из громкоговорителей, подбадривая толпу. Поднять, расшевелить, раскачать! Баритон Грищенко вальяжно растекался над Майданом, и ему вторил прогрессивный тенор Зыкова и ехидный фальцет социолога Цепеша.

И толпа ревела:

— Кто не скачет, тот москаль! Даешь Европу!

И московские интеллектуалы, рискуя свободой, звали к тому же:

— За честные выборы! Долой тирана!

Так кричали всегда, освобождаясь от царя, от коммунистов, от русской толпы. О, только дайте быть европейцами! Даешь Европу! В сущности, так говорил и Петр Первый, и Горбачев.

— О русском народе скорбеть удобно, когда живешь в Оксфорде, — говорил старший брат, — и осуждать петровский выбор России — удобно. Ах, народ обидели. Не прислушались. Заставляют быть европейцами. Зачем тебе там, в Британии, петровская реформа? Зачем тебе Горбачев? Это нам здесь они нужны. Народ? Вот, погляди в окно! — И Роман Кириллович показывал за оконное стекло.

Мимо заведения «У Марио» тянулись ко входу в метро унылые люди с лицами, лишенными отпечатков высшего образования.

— Мы живем с ними вместе, в одной стране. Но разве мы — один народ? Они не хотят идти в Европу, ты прав. Ты знаешь, какой процент алкоголиков, насильников, воров и убийц в России? Ты знаешь, что народ спивается и вымирает? Ты хочешь, чтобы мы (фрондеры, как ты выражаешься) служили не принцам капитала — а народу-уголовнику, который выбрал офицера госбезопасности?

— Я хочу, чтобы наши знания не превратили нас в секретарей при корпорациях. Потому что однажды эти корпорации прикажут нам написать докладную записку, почему народ надо пустить на пушечное мясо.

— Ты, кажется, считаешь себя моральным человеком. Ты, эгоист, считаешь себя вправе судить? Ты уверен, что в твоем прошлом нет грязи и греха?

Разговор становился все грубее и непристойнее, а когда доходило до помощи родителям и пакетов картошки, то и вовсе делался непереносим.

В такую минуту Роман Кириллович и сказал младшему брату: «Когда я умру, на мои похороны прошу не приходить».

С тех пор прошло более десяти лет. И боль жила в обоих братьях.

И Марк Рихтер лежал без сна рядом со своей худой женой и думал о брате, о матери и ее словах «вы мои два крыла», об отце, который воспитал их обоих, о деревянных крестах на Востряковском кладбище. Марк Рихтер постоянно видел перед собой лицо брата, и ничего кроме стыда не чувствовал. Вспоминал, как Ромка спасал его, мальчишку, от дворовой шпаны. Вспоминал, как старший брат идет сквозь гримасничающую шпану, чтобы отбить младшего, протягивает руку, чтобы вывести младшего брата из плотного кольца обидчиков.

— Он всегда спасал меня, всегда.

— А ты прощения у брата попроси, — сказала Мария.

— Как это: прощения?

— А вот так. Просто.

— За что прощения?

— Разве просят за что-то? Просят потому, что не могут не просить. Как хлеба просят, когда голоден. Ты молитву помнишь? Любовь — это и есть хлеб насущный. Подойди к нему, скажи: прости меня, Рома. И на колени встань перед старшим братом.

— Как это — на колени?

— Ну, как в храме Божьем на колени становятся. Так вот и ты встань. Он твой старший брат. Он тебя в детский сад водил. Он тебе попу вытирал, когда с горшка снимал. Он тебе книги читал. Ты разве можешь быть умнее его? Разве ты можешь быть прав? Конечно, надо на колени встать.

Наталия же Мамонова, когда Марк Рихтер поделился с ней своей болью, заметила: «Ничего не поправишь, и думать об этом не стоит. У тебя свой путь, у него свой. Кто что выбрал. И почему ты должен переживать за свой интернациональный успех и славу?»

Мудрее же всех высказался Феликс Клапан, раскинувшись на отельной постели:

— Ну и дурни же эти твои Рихтеры. Что ссориться по пустякам. Буря в стакане кефира.

Однако, если ссора братьев и была, по выражению акварелиста, бурей в стакане кефира, следствие, возбужденное против Романа Кирилловича, уже бурей в стакане кефира не назовешь.

Глава 9

Славянофилы и западники путинского разлива

Встретился Роману Кирилловичу в его перемещениях по необъятной Москве человек, внимательный к российским вечным вопросам и, судя по всему, обладавший силой на их разрешение. Происходят такие встречи будто бы непредсказуемо, хотя очень даже спланированно с точки зрения общего сценария жизни. Роман Кириллович теперь посещал богатые московские рестораны: новая должность открыла двери в такие заведения, о наличии которых ученый и не подозревал.

Дело было в ресторане «Порфир», куда Романа Кирилловича привела пестрая компания сотрудников музея современного искусства. Оформление выдержано в стиле Александра Македонского, то есть в стиле эллинизма, о чем Роман Кириллович и сообщил своему окружению. Но слово «эллинизм» мало что говорило служителям авангарда.

Зато господин за соседним столиком, крупный такой человек, с большим животом, необъятными плечами и большой головой, на профессора обратил внимание.

— Эллинизм, говорите? Империя?

— Империя, — подтвердил Роман Кириллович.

— То есть жулик Марио, — так, судя по всему, звали ресторатора, — налепил тут фальшивых колонн, а вышла у него империя Македонского? Ну-у-у. Поди-ка сюда, Марио.

Прибежал загримированный под итальянца еврейский бойкий юноша.

— Ты про Македонского слышал что-нибудь, Мишаня? — спросил крупный человек.

— Отдыхали в Македонии в прошлом году, — отрапортовал ресторатор Миша Шойхет, смущаясь тем, что его сицилийское происхождение скомпрометировано, — там кухня примитивная.

— Пошел вон, — сказал крупный господин. — Еще пару бутылок пришли. Прохвост этот Мишка. Имперский стиль, значит.

— Видимо, пришло время империй, — сказал Роман Кириллович.

— Ну-у-у. Империя — это, по-вашему, хорошо? Или — так себе?

И было в этом крупном господине нечто такое спокойное, положительное, что Роман Кириллович сразу почувствовал, что империя — это совсем даже неплохо. И еще: старый ученый понял, что нашел настоящего собеседника.

— Империя, — доверительно сказал ученый, — это и не плохо, и не хорошо. Это просто объединение Востока и Запада. Это разрешение спора славянофилов и западников.

— Вы мне объясните, я историей интересуюсь, — благосклонно кивнул ученому крупный человек. И добавил, обращаясь к Марио: — Вино принес? Молодец.

По тому, как прочие участники застолья и посетители ресторана глядели на крупного господина, Роман Кириллович догадался, что перед ним лицо крайне значительное.

Роман Кириллович попытался определить по выражению лица своих коллег, кто именно перед ним сидит — выдающийся деятель Фронды, принц заокеанских офшоров или местный владетельный феодал. Однако окружение Романа Кирилловича, заметив крупного господина, глаз от тарелок не поднимало, смех за столом сам собой стих. Раз в глаза не смотрят, значит, этот толстый господин — из Кремля, подумал Роман Кириллович.

Между тем вокруг собеседников словно бы расчистили пространство. Коллеги Романа Кирилловича отодвинулись, не мешая беседе. В оправдание сотрудникам музея современного искусства можно сказать, что сведения об Андрее Андреевиче Варфоламееве были крайне скудными. По тому, как медленно и властно говорил, видно было, что лицо значительное, а пожалуй, и очень значительное. Что-то связанное с политикой, несомненно. Администрация президента? Совет безопасности? Все эти организации, названия которых знает любой школьник, Роману Кирилловичу представлялись туманно. Ясно, что чиновник, паря в таких высях, неизбежно связан и с разведкой, и с государственной безопасностью. Взгляд исподлобья, мерное тягучее «ну-у-у», крупные руки, тяжелые движения.

— Вино пьете?

— Умеренно, — сказал Роман Кириллович.

— А я неумеренно, — сказал Андрей Андреевич Варфоламеев. Затем назвался. Где работает, не сказал. Налил себе полный бокал. И Роману Кирилловичу щедрой рукой плеснул. — Вы попробуйте. Имперское такое винцо. Или, точнее, герцогское. Бургундское. И год неплохой.

Роман Кириллович выпил — и нёбо его обволокло непривычное блаженное ощущение гармонии. А ведь братец мой такое каждый день пьет, подумал ученый. Тем более что он Бургундией занимается. И досада на мгновение отодвинула в сторону разговор с крупным чиновником. Марк Рихтер пригрелся в Оксфорде — в самом центре британского снобизма — и лицемерие свое объяснять даже не трудится. Услышь он об участии старшего брата в государственном проекте — высмеял бы. И слова отыскал бы оскорбительные: мол, империю обслуживаешь. Роман Кириллович приказал себе — давно уже приказал — не испытывать обиды. Злобы не было в его сердце, только горечь от предательства.

В ту последнюю встречу, когда братья беседовали о России, младший брат говорил, что империя не противостоит хаосу, но представляет иной полюс бесправия. Левиафан и Бегемот, как сказано в книге Иова, суть ипостаси двух стихий: Левиафан — хаос и толпа, а Бегемот — власть фараона. Вот о чем сказано в Завете; и Гоббс неправ, сделав Левиафана символом государственного права, а Бегемота — символом бесправия. И тот зверь, и другой зверь — символы стихий, в которых личное начало отсутствует. Они не спорят, эти чудища, они поделили мир, надо отказаться сразу от обоих.

— А вот Пушкин понимал, в чем смысл имперского порядка.

— Есть в России два человека, коих нельзя хулить — Путин и Пушкин. Что за потребность везде авторитет искать? Сократ он, что ли, ваш Пушкин? Струсил попросту Пушкин, — запальчиво говорил Марк Рихтер, — с декабристами идти побоялся, с Ипсиланти побоялся в Грецию. А хотел как Байрон! Куда как хорошо — два пиита на руинах Миссолонги. Только вот царь не поддержал Ипсиланти, и желание поэтическое прошло.

Роман Кириллович возражал:

— Плохо я тебя учил, братец. Гордость нужна, чтобы на старшего брата голос повышать. А для ежедневной работы гордость не требуется. В России труд нужен.

— Не гордость, а ответственность! — срывался Марк Кириллович. — Делай столько, сколько нужно другим, а не столько, сколько можешь!

— Ты побогаче меня будешь. Если я один пакет картошки родителям куплю, ты меня устыдишь — купишь два. Вот и вся твоя ответственность.

Тяжелые воспоминания.

Был брат. И нету.

— Вы мечтаете, Роман Кириллович, — сказал его чиновный собеседник. Варфоламеев тем временем навалил себе полную тарелку разнообразной снеди и выпивал бокал за бокалом. — А я конкретно интересуюсь, как нам с империей дальше жить. Думал, вы знаете.

— Ничего, если долго говорить буду?

— Ну-у-у. Потреплю. — И отхлебнул вина.

Роман Кириллович рассказал чиновнику свою концепцию. Важно правильно понимать слово «империя». Империя будто бы отменяет свободу личности, но так ли это? Недаром философ Федотов называл нашего первого поэта Пушкина «певцом империи и свободы»; тут многие видят упрек в раздвоении личности поэта-камер-юнкера: мол, он и за вольность, и «царю хвалу свободную слагает». А что, если нет двойственности? Что, если именно Русская империя и есть гарантия свободы?

Войти в братскую семью европейских народов Россия может лишь в качестве империи. Не будем торопиться, разберемся: Российская империя и царизм — не одно и то же. Не следует огульно описывать самодержавную монархию России как националистическую и славянофильскую; не следует огульно считать, что русские коммунисты подхватили западную интернациональную доктрину. Все сложнее. Роман Кириллович склонял упрямую седую голову, связывая историю воедино.

Российская государственность складывалась по норманскому типу — и, если принять, что Балтийское море есть северный аналог моря Средиземного, это становится очевидным. Новгородское вече и принципы вольных городов — все это прибрала под руку Московская Русь, царство сугубо национальное; воля Петра, европейского преобразователя, превратила национальное царство в интернациональную империю. И только в качестве империи, то есть наднационального, всемирного образования, Россия подошла к своему предназначению: не только стать наследницей Византии, но и взять на себя те функции, что Священная Римская империя к тому времени утратила.

— Я понятно излагаю?

— Ну-у-у. Пока терплю.

Роман Кириллович продолжил:

— Именно как империя Россия и может войти в братство народов Европы; ибо империя есть порядок и право. Сохраняя себя как огромное централизованное пространство, Россия выполняет функцию скрепы Востока и Запада, замка — удерживающего мир от разрушения.

— Стало быть, Россия — это своего рода тамбур, как в поезде между вагонами?

— Нет-нет! — Роман Кириллович испугался, что кремлевский чиновник увидит в его словах насмешку над державой, — не тамбур, что вы! Это пространство, которое удерживает распадающийся мир! Именно поэтому нельзя допустить раскола державы!

— Ну-у-у, — протянул Варфоламеев, набычив умную свою большую голову, исподлобья изучая Романа Кирилловича, — это все интересно. И как нам империю в мире удержать? Если ее никто не хочет? Американцам можно империю, а нам нельзя.

— Расслоилось общество, Андрей Андреевич. Трагически расслоилось на демократов и государственников.

— Неужели прямо расслоилось?

— Оппозиция! Демонстрации! Люди отстаивают право на честное мнение!

— Ну-у-у, — протрубил Варфоламеев. Он тянул свое «ну-у-у», вынуждая собеседника вслушиваться и ждать важного слова. — Пусть оппозиция будет. Так считаю. Меня лично оппозиция и не беспокоит вовсе. Согласитесь, удобно иметь оппозицию, которая ничего сделать не может, а главное, не собирается.

— И вы поддерживаете оппозицию? — спросил Роман Кириллович, изумившись.

— Ну, где я — и где оппозиция. Меня другое беспокоит: наша земля многим нравится, а защищать некому.

— Я защищаю не территории, а моральные принципы. Для меня идеалы европейского Просвещения остаются первостепенными, — сказал Роман Кириллович, волнуясь. — Вопрос в том, как обеспечить становление свободной — но в правовом понимании этого слова — личности в России. Вопрос в том, какая оппозиция. Свобода есть оппозиция вольнице, гуляй-полю. Я опасаюсь, что раскол между государством и оппозицией ведет Россию в хаос.

Роман Кириллович понимал, что разговор это важный, способный изменить жизнь.

Тем временем Варфоламеев налил себе полный стакан дорогого вина (бутылку выбирал придирчиво, Роман Кириллович даже в меню не стал заглядывать, понимал, что такая бутылка стоит немало), отхлебнул. Одобрил, сделал еще глоток.

— А что, мыслители имеются? — осведомился крупный человек. — Есть теории?

— Если вы имеете в виду общечеловеческую концепцию… Полагаю, надо российскую имперскую идею возродить и объяснить всем, что только так и можно войти в Европу. Вот, кстати, журнал с моей статьей.

— Редко журналы листаю, — сказал Варфоламеев, не притронувшись к печатной продукции. — Если вечер свободный, в оперу иду.

— В оперу? — Роман Кириллович опешил. — В какую? Здесь, в Москве?

— Ну-у-у. Сейчас к нам лучшие коллективы приезжают. Но люблю и Ла Скалу. В Берлине тоже программа хорошая.

Генерал госбезопасности? Или глава корпорации? Роман Кириллович был впечатлен несокрушимым спокойствием Варфоламеева.

— Теперь журналы не нужны, — сказал Варфоламеев. — Читать некому. Мысли, конечно, нужны. Если есть.

И тут Роман Кириллович решился поделиться с важным человеком тем, что его действительно мучало.

— В том-то и дело, что нет мыслей никаких! Ерундой занимаюсь! Знаете, как Александр Блок говорил: «Почему нам платят за то, чтобы мы не делали то, что умеем делать?» Вот в чем ужас, Андрей Андреевич!

— Ну-у-у. Это всегда так в России. Надежней. А что с вами стряслось?

И Роман Кириллович поведал, что его пригласили заведовать каким-то дурацким музеем авангарда. По всем регионам вновь отстроенной империи возникали музеи авангарда, некогда запрещенного советской властью, а сегодня ценимого как никакое иное достижение российской культуры. Надо объяснить миру, почему этот столь высоко ценимый беспредметный авангард родился в российской культуре. Есть ли в беспредметной абстракции предметность культурного ядра? Что есть авангард — социалистическое это искусство? А почему его тогда капиталисты скупают? Ницшеанская ли в нем воля к власти? Или продолжение философии народников?

Роман Кириллович оглянулся на своих коллег, приглашая участвовать в дискуссии, но энтузиазма не обнаружил, сидели сгорбившись над тарелками.

— Любопытно, как отнесся бы, скажем, Чернышевский, просветитель и пророк, опирающийся на гегелевскую эстетику, к вопиюще антигегелевской стилистике авангарда? — громко спросил старый ученый. — Коль скоро это новое искусство служит сплочению масс, возможно, одобрил бы? Славянофильство ли это? Или, коль скоро Запад оценил авангард, эта беспредметность — новый извод западничества?

Варфоламеев слушал, посмеиваясь.

— Ну-у-у. Приспособили вас к афере. Сочувствую. Вина себе подливайте. Вы, профессор, что, бургундское не уважаете? Тосканского заказать?

— Не пью я. Вот, на старости лет стал участником молодежных забав!

— Мода такая — деньги через мазню отмывать.

Варфоламеев ел, пил и разговаривал.

Неприятная правда заключалась в том, что мысли Романа Кирилловича были никому неинтересны. А здесь, в ресторане «Порфир», слушатель попался. И какой!

И Роман Кириллович ринулся в пучину анализа.

Западники конца ХХ века приватизировали заводы, построенные славянофилами середины ХХ века, на том основании, что славянофилы отобрали собственность у западников в начале ХХ века. Коммунистов, разумеется, можно обозвать наследниками славянофилов, раз они обрекли Россию на особый путь развития, отличный от буржуазного Запада. Но, с другой стороны, Карл Маркс славянофилом отнюдь не был, даже славянство он не жаловал, а российское самодержавие упирало на православие и народность. Коммунизм — учение интернационалистическое, привязать к славянофильству не удастся.

— Все запутано, Андрей Андреевич!

И старый ученый пустился в рассуждения, а грузный чиновник пережевывал пищу и запивал вином.

Славянофилы XIX века были государственниками и противниками коммунизма. Выходит, коммунисты — это западники? Тогда получается, что реформы, направленные против социалистической казармы, — это славянофильские реформы? Современные российские демократы, они, получается, — славянофилы? Путаница с определениями «патриот», «либерал», «демократ» и «государственник» в отношении сегодняшнего политического деятеля — ровно такая же, как в эпоху гражданской войны с определением: за красных или за белых выступает атаман Козолуп. Но атаман выступает и не за «красных», и не за «белых», и даже не за каких-то придуманных «зеленых»; он выступает за приватизированную им собственность.

— В итоге-то, в итоге всего — вернулись мы опять к славянофильству, Андрей Андреевич! — и старый ученый, рискуя надоесть, довел свой тезис до исторических глубин.

Славянофилы и западники XIX века оживили спор Ферраро-Флорентийского собора XV века — вне этого соображения порядочный ученый рассуждать права не имеет. Именно во Флоренции Медичи, где мечтали о новом Крестовом походе, о единстве христиан и спасении Византии, — там возмечтали об унии восточного христианства и западного, то есть о христианском братстве. А то, что несчастного митрополита Исидора, подписавшего унию от лица Православия, затем наказали и что унию разорвали — вот это и есть кульминация конфликта. И, когда в высокой воде Сиваша кавалеристы 2-й Конной рубили солдат подразделения белогвардейца Барбовича и по их искромсанным телам входили в Крым, то это с Исидором, с ним, самонадеянным, сводили счет.

Варфоламеев слушал, прикрыв глаза.

— Так-так. Исидор, значит.

— Красные и белые, патриоты и либералы, государственники и демократы — это новые термины для обозначения сторон в древнем споре «славянофилов» и «западников». Я не слишком вас утомил? Русская империя Европе необходима; я — имперский российский мыслитель.

— Живу в России, — ответил Варфоламеев. — Представить не могу, где еще жить. Европой не интересуюсь.

— Война с Европой будет? — неожиданно спросил Роман Кириллович. Очень беспокоил его этот вопрос.

— Ну-у-у. Как сказать. Не хотелось бы. Конечно.

— А вы, — Роман Кириллович хотел сказать «повлияйте, чтобы не было войны», но подумал, что это звучит странно, — а вы знаете, как сделать, чтобы войны не было?

— Ну-у-у. Сложный вопрос. Надо, чтобы никто ничего не хотел. Но так не бывает.

— Война — это страшно, — сказал Роман Кириллович. И, совершенно в духе той среды, к которой принадлежал, он добавил: — Но революция еще страшнее войны.

— Кому революция нужна? Никто не заказывал, только игрушечные. Вопрос в другом, Роман Кириллович. Если вы — государственник. Как вы сами сказали. — Варфоламеев смаковал вино. — Готовы государство защищать?

Роман Кириллович был к вопросу не готов.

— Мне скоро семьдесят.

— Причина уважительная. У кого возраст. Кто-то на Антигуа отдыхает. А мы закусываем. Но Родину защищать надо. — При этих словах Андрей Андреевич Варфоламеев отправил в рот огромный кусок паштета, обильно запил вином.

— Как защищать? И от кого?

— С оружием в руках. Как деды наши.

— Скажите, — не удержался от прямого вопроса ученый, — что может заинтересовать такого человека, как вы, в простом ученом? Интеллигенция, как считает мой младший братец, — упомянув брата, Роман Кириллович нахмурился, — в России перевелась. Но я по старинке в библиотеках сижу. Вам почему это интересно?

— Я-то сам из народа. Но, насколько могу судить. Нет никаких западников и славянофилов. И либералов с демократами не существует. Все проще. Существуют просто русские люди. Ну, они живут. Как умеют. Хлеб жуют. Но есть активные особи. Делятся на два типа уголовников. — Варфоламеев выпил, потом закусил. — Одни воруют и уезжают. Другие воруют и остаются.

— Простите, — сказал Роман Кириллович, — я вас не понял.

— Кто больше виноват? Те, кто украл миллионы, или те, кто грабит сберкассу? Те, кто разорил миллионы семей, или тот, кто убил старуху-процентщицу? Не знаете? Достоевский что считает?

— Не знаю, — сказал потрясенный Роман Кириллович.

— Ситуация закономерная, — Варфоламеев, оглядев свою пустую тарелку, удивленно поднял брови и сказал: — Как-то мало мы заказали.

Роман Кириллович слушал циничную речь толстого крупного Варфоламеева и не верил тому, что так говорить можно.

— Есть один такой полковник, он сам в молодости сидел — правда, недолго. Оврагов фамилия. Глаз ему на зоне вышибли. Набирает армию из уголовников. Из кого еще набирать армию? Кто воевать будет за страну воров? Те, кого обокрали. Мне кажется логичным, что страну воров будут защищать уголовники. — Варфоламеев потянулся за дальним блюдом. — Вам икры положить? Неплохая икра. Ну, как хотите. Из уголовников создадим ударную армию. И надо работать с преторианцами.

— А чего вы от меня-то хотите?

— Мне комиссар нужен. В армии. Слышали про восьмой отдельный батальон маршала Рокоссовского?

— Нет, не слышал, — Роман Кириллович насторожился.

— Говорят, набирать преступников в батальоны решил маршал Рокоссовский. После приказа номер двести семьдесят семь. Ну-у, маршал сам в лагере сидел. Знал контингент.

Мерный голос Варфоламеева пугал ученого.

— Как это понять?

— Пропагандистом работать надо, Роман Кириллович.

Сказано было спокойно, по-доброму. И запито добрым глотком.

— В опричники приглашаете?

— Ну-у-у. Все мы, конечно, опричники. Цепные псы режима. И Ермак, и Годунов, и Френсис Дрейк. И даже наш президент из опричников. Ихний президент, кстати, тоже. Других-то нет.

— В опричники, — гордо сказал Роман Кириллович, — не нанимался.

— Ну-у-у. Мое дело предложить.

Расстались почти дружески. Варфоламеев допил последний бокал, тяжело встал из-за стола, оплатил обед большой компании, угощавшейся винами, заказанными на его избалованный вкус, и вышел, кивнув Рихтеру персонально.

Напоследок сказал:

— Англичан уважаю. Редкого качества люди.

Зачем Варфоламеев это сказал, непонятно. Он вообще говорил странно.

Разговор вывел из равновесия старого профессора. Роман Кириллович тяготился немотой и пустотой, в России — да что там, разве в одной России, во всем подлунном мире! — нынче уже одинокие занятия в библиотеках не решают ничего. И что высидит книгочей в университете, кроме гранта на книжку, которую прочтут три человека? И эти трое прочтут книгу по диагонали. Требуется найти трибуну — ради дела, вдохновляя которое возможно влиять на историю отечества.

Но что, если этот разговор был угрозой?

Роман Кириллович, услышав о возможном аресте и привлечении к суду за неведомую ему растрату, встревожился, но, обдумав сообщение, отмел суд как полнейшую нелепость. Кто и каким образом может ученому вменить в вину финансовые махинации? Чепуха, и только.

И в особенности странно было бы чиновникам заниматься подобной ерундой, когда вот-вот начнется большая война. Про войну стали говорить на улицах и в магазинах, и, хотя Роман Кириллович не поощрял паникерства, заразили волнением и его, вдумчивого человека. Он стал изучать карту Украины и не находил в ней ничего особенного. Ну да, вошли российские военные в Донецк; конечно, малоприятная история. Ну, бывает такое. Каталония, Северная Ирландия, ничего особенного. Надо ли воевать, это их дело, но зачем арестовывать тех, кто не согласен воевать? Слово «геополитика» Роман Кириллович не уважал, телевизор не смотрел, волнение в себе подавлял. Одно было очевидно: если страна живет такими страстями, если народ сошел с ума, у следователей попросту времени и охоты нет прислушиваться к наветам на кабинетного ученого.

Разговор с Варфоламеевым был страшен — вспоминая, обдумывая всякое сказанное им и собеседником слово, Роман Кириллович пришел к выводу, что его вербовали и проверяли. Он от предложения отказался. Но ведь повода для ареста нет. Все, что он говорил, было крайне патриотично, им (кремлевским сатрапам) не на что обижаться. Он — за империю, он обдуманно поддерживает русскую имперскую мысль, просто он не хочет работать пропагандистом.

Так утешал себя Роман Кириллович.

Однако прошло несколько дней, и в квартиру Романа Рихтера — как это и положено, рано утром, около шести часов утра, когда многие еще спят — пришли люди в форме. Вошло сразу много человек, прихожая не вместила всех, рассыпались по комнатам. Здесь была и полиция, и следственные органы, и несколько человек в штатском, предъявившие удостоверения федеральной службы безопасности. Были, как положено, и понятые — обе соседки, непричесанные, в халатах.

Старуха Алевтина Прыщова и Рафаэла Сигизмундовна Стацинская стояли в окружении страшных людей в форме и разбуженными, разбегающимися в стороны глазами взирали на соседа. Понятые вели себя по-разному, что, в сущности, соответствовало их характерам.

Рафаэла Сигизмундовна опасалась, что дознания следственных органов в отношении Романа Кирилловича выведут и к ее рижской недвижимости. Произойдет это само собой, неотвратимо. В детективных сериалах, которые она исправно смотрела по телевизору, именно так и происходило: начиналось с расследования кражи, а потом в соседней квартире находили труп. Поинтересуются: а кто же сосед у Романа Кирилловича? Некая Прыщова, нищая старуха? Ну, с Прыщовой спрос невелик. А вот имеется еще гражданка Стацинская, интеллигентная дама, это объект посерьезней. Зафиксирована была в демонстрации на Болотной площади, вот уже галочка в протокол. И зачем только ходила туда? А потом следователь заглянет к ней в квартиру. А разрешите, скажет дознаватель, полюбопытствовать, чьи это фотографии у вас на стенах развешаны? Ах, это ваш покойный супруг. А родом он из Риги, кажется? Столица Латвии, если не ошибаюсь? А Латвия ведь теперь вошла в НАТО, вы не в курсе, Рафаэла Сигизмундовна? У вас какие интересы в Латвии имеются, гражданка?

Недвижимостью, случайно, не спекулируете? И все. Конец.

Рафаэла Сигизмундовна приблизилась к должностному лицу, к тому, кто показался ей отзывчивее и добрее прочих, и промолвила:

— В чем причина ареста? Валюта?

В те дни стали выходить нежданные законы касательно операций в валюте. Странность законов заключалась в том, что еще вчера спекуляции считались достижением, а тут вдруг перестали таковым быть. Поскольку сути законов Стацинская не понимала, ее вопрос о валюте прозвучал недостоверно, цитатой из нэповских времен.

Должностное лицо на вопрос не ответило, чем ввергло Стацинскую в еще больший ужас. И зачем только она про валюту заговорила? У самой в серванте шкатулка с долларами.

Неужели Роман Кириллович иноагент?

В те дни в России уже ввели этот термин, воскрешающий подзабытое слово «враг народа». Слово «иноагент» великолепно сочеталось с термином «геополитика», но чуть хуже подходило к заклинанию «свобода». Впрочем, что именно значит термин «иноагент», толком никто не мог сказать: то ли человек отстаивает интересы враждебного государства, то ли человеку перечисляют средства из-за границы, то ли он просто шпион.

— Значит, Роман Кириллович — иноагент? Дожили! — Рафаэла Сигизмундовна успела проснуться, собралась с мыслями, и возмущение получилось натуральным. — Правда выясняется! Вот так живешь и не знаешь. А у тебя за стенкой иноагент!

— Успокойтесь, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Роман Кириллович. — Я не иноагент. И не шпион.

— Так у вас же брат за границей! Зачем же вы правды следствию не говорите? Брат родной у него в Англии проживает! Брат его информацией и снабжает.

Роман Кириллович не счел нужным отвечать.

— Страна в опасности, все должны быть бдительными. А тут брат в Англии.

Роман Кириллович молчал.

Ответила старуха Прыщова:

— Сама ты иноагент. Ишь, прыткая. Завела себе хоромы в Ливии, думаешь, никто не знает?

— Какие хоромы? — Стацинская помертвела.

— В Ливии твоей. Богачка. В Ливии виллы отгрохала, а на честного человека напраслину возводит. У ней ливийских тугриков полный сервант.

По сказочному везению Стацинской неграмотная Прыщова, подслушав соседские разговоры, приняла Латвию за Ливию, и прозвучало обвинение столь дико, что никто из людей в форме не отреагировал.

— В Ливии, значит, будешь отсиживаться? Ни и катись к себе в Ливию, никто здесь плакать не станет.

Прыщова продолжала, не стараясь даже понизить голос:

— Ты, Роман Кириллович, смотри за ними в оба. Наркотики сейчас тебе подложат. Или доллары.

— Гражданка, вы что себе позволяете? — вот на эту реплику должностные лица отреагировали немедленно.

— А что такого я сказала? — Прыщова глядела на следователя совершенно без испуга, но как человек, привыкший к публичному скандалу. — Арестовать хочешь? Валяй, крути руки. Я у себя в стране живу. В Ливии особняки не строила. А ты откедова приехал, не знаю. Монгол что ли? Ко мне тут ходит один такой, жилплощадь оттягать хочет. Знаю я вас. — И старуха добавила, адресуясь уже к Роману Кирилловичу: — А ты с ними в разговоры не вступай. Еще чего спросонья ляпнешь. Молчи, и все.

— Разберутся без вас, — сказал полицейский.

Глава 10

Маленький человек и его бедные люди

Двадцатый век воплощал в жизнь теории века девятнадцатого, но получилось скверно.

Догадка озарила умы: девятнадцатый век обманул — дурную теорию подсунул! Вот почему случились мировые войны и революции: девятнадцатый век поставил неверный диагноз, и все лечение мира вышло неудачным. Тогда новый двадцать первый век решил отомстить девятнадцатому веку за обман.

Когда хочешь отомстить социальной концепции, надо обозначить субъекта истории, ради которого выстроена неправедная социальная концепция — конкретному субъекту и следует мстить. Вот, допустим, Великая французская революция мстила аристократии, это логично. А кому должен мстить двадцать первый век?

Вероятно, сегодня логично мстить Французской революции, потому что именно с ее пафоса и начался злосчастный девятнадцатый век. Виновато проклятое дерево свободы, что было посажено на Марсовом поле, а год спустя три германских романтика (это были отнюдь не романтики, жест прекрасен) — Гегель, Шеллинг и Гельдерлин посадили символическое дерево свободы на площади Тюбингена. Ради кого философы посадили на рыночной площади германского городка претенциозное растение? Якобинский террор, наполеоновские войны, Венский конгресс, прусская философия Гегеля, марксизм, Октябрьская революция, фашизм и наконец — о, счастье долгожданного отдыха! — воцарилась глобальная рыночная демократия.

Однако злокозненное дерево продолжает смущать души. Двадцатый век показал, что плоды дерева — ядовиты, но граждане наивно продолжают их употреблять в пищу. Впрочем, и Адама, как известно, соблазнили плодом запретного дерева. Адама из райского сада прогнали, вот и хозяин сегодняшнего мира должен задуматься: кому именно должен отомстить двадцать первый век, чтобы рынок и демократия функционировали бесперебойно? Гегелю? Робеспьеру? Ленину? Или тому плебею, ради которого дерево свободы сажали?

Всякий индивид, который знаниями вознесен над толпой, обязан задать этот вопрос. Оксфордские путешественники, сливки европейской культуры, едут в чужой мир — что скажут они дикарям? Не прокиснут ли сливки?

Марк Рихтер, наблюдая за своими попутчиками (местный поезд «Оксфорд — Лондон» комфортом не баловал, жесткие сиденья, пассажиры сидят тесно), заметил, как изменился брюссельский чиновник Астольф Рамбуйе. В стенах Камберленд-колледжа Рамбуйе был одним из многих ученых воронов, и уж точно не вожаком вороньего грая. По мере продвижения в сторону континента черты пухлого лица французского аристократа сделались значительными.

Астольф Рамбуйе отправлялся в землю снежного беззакония, вооруженный огромным фолиантом, который выложил на вагонный столик.

— Я не первый, кто спускается в ад, — сказал аристократ значительно. — Иду по стопам великого соотечественника. — Аристократ положил ладонь на книгу, словно принося присягу в суде.

Бруно Пировалли оживился.

— Так вы итальянец! Любители спагетти всегда рады соотечественнику! — жовиальный Бруно раскрыл объятья. — Бифштекс по-флорентийски! Супертосканское! Вы флорентиец? Данте с собой возите?

Астольф Рамбуйе ответил макароннику презрительно.

— Это работа маркиза де Кюстина, «Россия в тысяча восемьсот тридцать девятом году». Серьезная книга.

— А я думал, «Inferno» — вы сами сказали про ад.

— Кюстин назвал рабскую Россию чертогами ада.

— «Россия в тысяча восемьсот тридцать девятом году»? — уточнил обстоятельный Алистер Балтимор, английский джентльмен. — Так это двести лет назад написано?

Поскольку Алистер Балтимор сколотил состояние на современном искусстве, дата не убедила. Вообще, на арт-рынке девятнадцатый век заметно просел.

— Издана когда?

— Тысяча восемьсот сорок третий, — с достоинством ответил дипломат.

Алистер Балтимор взвесил возможные бенефиции от издания 1839–1843 годов.

— Не актуально.

— Маркс издал Манифест в тысяча восемьсот сорок восьмом, и некоторое влияние имеет, — сказал Рихтер.

— Не заметил, — холодно сказал галерист.

— Маркс и Данте не актуальны. — Рамбуйе отмахнулся от конкурентной литературы. — Середина девятнадцатого века знаменательна не марксизмом, но концепцией Наполеона Третьего, Токвилля и Кюстина. Мое окружение в Париже… — заметил брюссельский чиновник и французский аристократ и уточнил: — Я имею в виду маркизу де М. и баронессу де Б.; близкие мне люди полагают, что проблема Французской революции стоит остро, как никогда. Именно сейчас Запад подводит итог долгой дискуссии.

Поезд от Оксфорда до Лондона идет не более сорока минут, но гражданин Пятой республики успел прочесть лекцию соседям.

— Коллега упомянул имя Данте, — начал Астольф Рамбуйе, — и, хотя мало интересуюсь «Комедией», имя Данте употребляю часто. Только добавляю к имени Данте одну букву.

— А именно?

— Добавил букву «С». Получается имя Дантес. Француз на службе русского императора Николая Первого и сенатор императора Наполеона Третьего. В этом факте — фокус проблем века. Преодоление революции через аристократическую демократию. Следует читать Токвилля, имея в виду опыт Дантеса.

— Того самого, который застрелил поэта Пушкина, — уточнил Марк Рихтер. Рамбуйе он слушал внимательно.

— Русские склонны переоценивать подражательного автора. Кюстин анализирует феномен русской культуры. Женщина, ревность, вызов, пистолеты — и вуаля! Поэт, чье творчество состоит из цитат Байрона, Гете, Шатобриана и Мериме — убит западным политическим реформатором.

Алистер Балтимор подтвердил кивком головы, что сюжет любопытен.

— Кюстин описывает вакханалию, устроенную вокруг смерти поэта. Другой русский автор (некий Лермонтов, Кюстин ставит его невысоко) создает поэму «На смерть поэта», в которой обвиняет иностранца, погубившего русскую культуру. Но культуры не было изначально!

— Любопытно, — согласился англичанин.

— Кюстин описал антагонизм между русской культурой и «законом». Не только Крым, не только Донбасс, но и случай с Пушкиным обнажают проблему.

— В чем проблема?

— Извольте. Пушкин и Дантес стреляются на основании дуэльного кодекса. И тут же законному (повторяю: «законному»!) победителю предъявляют претензию в том, что он «убил культуру России»! Высказывают оскорбительное подозрение, что дворянин носил кольчугу под камзолом. Будто бы прислали из Парижа.

— В рамках ленд-лиза, — не удержался Рихтер, но Рамбуйе не расслышал.

— Разумеется, не было кольчуги — пуля попала в пуговицу. Резюмирую: закон столкнулся с националистическим чванством.

— Об этом книга Кюстина? — спросил англичанин. История оказалась скучной.

— И Кюстин, и Токвилль, и Наполеон Третий поставили вопрос, который сейчас решает Брюссель: как перевести популярную идею равенства в рамки иерархии, не разрушив феномен гражданских прав. Спекуляции марксизма пропагандируют новый тип гегемона — так называемый пролетариат. Первоочередная задача — действительно создать новый тип гегемона. Новую глобальную элиту. Спонсирую в России журнал «Дантес», стремлюсь воспитать правовую личность.

Англичанин зевнул: право не интересует того, кто обладает правом от рождения.

Марк Рихтер слушал Рамбуйе с раздражением.

Прежде, как и всем московским интеллигентам, ему нравилось, когда бранят варварские нравы родины. Сейчас стало неприятно: точно он один имел право ругать Россию, а иностранцу этого делать не следует. Впрочем, он же сам — иностранец.

— Готовите военную кампанию? — поинтересовался Рихтер. — Кюстин издал книгу в тысяча восемьсот сорок третьем, за десять лет до Крымской войны. Теперь информация доходит быстрее.

— Кюстин подготовил идеологическую базу войны, соглашусь с тезисом, — сказал Рамбуйе, — и не он один; Токвилль в заключении к первому тому дает исчерпывающую характеристику России.

— Ну как же! Токвилль рассуждает о русском рабстве. Сразу же после главы, в которой обосновал исчезновение индейцев. — Рихтер говорил зло, и ему было стыдно за свою злость. Я ведь и сам так думаю, почему злюсь на француза? Еще решат, что я патриот России. И он подумал о старшем брате, который знал историю вопроса и был патриотом. Мне надо промолчать, думал Рихтер. Но все-таки добавил: — Кюстин был в России всего три месяца.

— Три месяца — более чем достаточно, — сухо сказал Рамбуйе. — Больше не рекомендуется.

— Мой брат, — сказал Марк Рихтер, — занимается девятнадцатым веком всю жизнь. Жаль, мы не можем послушать его лекции.

Подъезжали к Паддингтонскому вокзалу, где путешественники собирались пересесть на кэб.

— В черный кэб пять человек сядут, — сказал экономный Бруно.

— Пусть вас будет четверо, — сказал Балтимор. — Я поеду сам по себе. Make yourself comfortable, — и поволок чемодан с бургундским вином к свободной машине.

— Что касается меня, я рада чувствовать близость мужчины, — сказала Жанна Рамбуйе, усаживаясь между Бруно и Рихтером. Рихтер обратил внимание, что во время речи мужа Жанна старательно отводила глаза, вероятно, переживала за Пушкина и Россию. Впрочем, кто поймет душу искательницы приключений.

Черный кэб ехал по Лондону, который Марк Рихтер видел в последний раз.

Ехали мимо четырехэтажных особняков с маленькими садами, где уже скоро, в конце февраля, зацветут синие гиацинты, где обязательно живет лиса и малиновка, где за стеклом камина теплый огонь от угля. Ехали мимо пабов, в которых прежде сидели Честертон и Шоу, мимо библиотек, в которых работали Спенсер и Карлейль, мимо театров и галерей, уродливых буро-кирпичных домиков, воткнутых застройщиками в те места, где падали германские бомбы. Ехали мимо нищих, которых лучше всех описал Диккенс. Нищие Лондона не похожи на парижских клошаров, которые просто возлежат на тротуарах, а еще охотнее на теплых воздуховодах метрополитена. Нищие Лондона всегда куда-то бредут, окликая прохожих, требуя денег.

Лондон всегда клокочущий и кипящий город, в котором не живут просто так — никто не умеет жить просто ради жизни. В Лондоне все куда-то идут, что-то хотят откусить от действительности — успех, славу, кусок булки. Это город маленьких людей, которые рвутся стать людьми большими.

Здесь, в этом самом Лондоне, Карл Маркс и писал — одновременно с Токвиллем и Кюстином — писал ту самую книгу, посвященную торжеству «маленького человека».

Вот с кем следует свети счеты двадцать первому веку — с беззаконным «маленьким человеком», которого смутили утопиями, и маленький человек разрушил закон.

Мы все хотим сказать именно это, думал Марк Рихтер, но сказать стесняемся.

А вот мсье Рамбуйе прямо говорит, и, видимо, это мнение Брюсселя.

Мстить решили озверелым толпам, чинившим революции и войны, мешавшим благостному развитию прогресса и капитализма; но так сказать нельзя — уличат в расизме, обвинят в социал-дарвинизме. «Маленький человек» — это воплощение народа; народные толпы управляются мелкими страстями маленьких людей — так считали граждане, интеллектуально возвышающиеся над массой. «Маленький человек» Гитлер, «маленький человек» Сталин, да и самозванец Наполеон вызывал презрение у современных ему рослых императоров тем, что был человеком маленьким — во всех отношениях: и беспородным, и низкорослым. И те, кого маленькие люди возбудили, — в свою очередь были маленькими незначительными людьми. Все тираны, возрождавшие в двадцатом веке ретро-империи, все они были «маленькими людьми». Этих тиранов вытолкнула на поверхность истории философия Просвещения и гуманистическая литература, вот они и воспользовались моментом, забрали власть.

Так думал Марк Рихтер, профессор-расстрига, вспоминая споры с братом, собирая остатки своей рассеянной памяти. Автор этой книги не может и не хочет комментировать мысли человека с расшатанной психикой, автор просто описывает то, что происходит в сознании героя.

Рихтер думал так: классическая литература девятнадцатого века всегда защищала «маленького человека» — так называли забитого обитателя городских трущоб, которого государство походя стирает в пыль. Этот маленький человек стал критерием нравственности общества. Про него и Диккенс писал, и Пушкин с Гоголем обратили сострадательный глаз на убогого. А потом, после того как они обласкали сочувствием одинокого, другие гуманисты, идущие следом за гениями, обнаружили, что убогих, оказывается, много. Неприкаянных называли «бедные люди» и рассказали миру, как «бедные люди» страдают. Прежде убогим тоже иногда сочувствовали, но как-то вскользь: иных дел хватало. Бедных людей колонизировали и пороли, и сочувствие дозировали. А тут — гуманисты всполошились. А бедные люди и распоясались: стоило философии Просвещения провозгласить равенство, как корсиканский капрал возмечтал стать Императором, а семинарист из грузинского села оттяпал полмира. Тут надо тонко понимать разницу: если половиной мира желает управлять потомок Черчиллей, это нормально; но капралу и семинаристу не положено. Капрал и семинарист, дабы достигнуть власти, опираются на толпы себе подобных, и гуманист двадцатого века обнаружил, что своим состраданием возбудил вооруженные массы. Оказалось, что «бедные люди» — не кучка оборванцев, а огромная толпа бандитов. Цивилизация ставит вопрос: толпа бедных людей состоит из многих «маленьких человечков», или «маленький человек» не имеет к «бедным людям» отношения? Иными словами: сострадание, направленное на одного маленького человека (ну, пожалели клошара), следует ли распространять на всех «бедных людей»? Их ведь рождается бесконечно много, этих убогих, — тут на всех сострадания не напасешься. Альберт Швейцер, доктор в черной Африке, он, вероятно, понял «категорический императив» излишне буквально — речь, вероятно, шла об абстрактном маленьком человеке, а не о всех бедных людях разом. К тому же нередко «бедные люди» столь резво неслись в атаки, что затаптывали отдельных маленьких людей. Только вознамеришься испытать сострадание к «маленькому человеку», а глядь — его уже «бедные люди» затоптали.

Россия традиционно воспринимается миром как общество бедных людей, правильно? И управляет бедными людьми маленький человек. Все верно? Я нигде не ошибся? Так спрашивал себя Рихтер.

Черный кэб ехал по Лондону, и Марк Рихтер уже собрался было спросить своего коллегу, профессора Пировалли, что тот думает о проблеме «маленького человека», но затем решил, что такой вопрос следовало бы адресовать не Бруно, а Данте. Ответ Данте был бы (как подозревал Рихтер) беспощадным. А ведь Маркс взял терцину Данте в эпиграф, упомянул во вступлении.

Задам вопрос в Москве, решил Рихтер; спрошу у тамошних акул капитала — у этого американца, на встречу с которым еду. Или у миллиардера Полканова. Спрошу прямо, кому надо мстить: маленькому человеку или бедным людям?

Если бы подобный вопрос задали американскому негоцианту, коллекционеру, гражданину цивилизованного общества Грегори Фишману, он бы развел руками в недоумении: никому уже мстить не требуется — всех виновных наказали, капиталы распределили, развитие мира идет равномерно, счет в банке пополняется. Но если бы любопытные настаивали: все-таки то тут, то там возникает какой-то мелкий тиран, вредные идейки пробиваются сквозь ровный асфальт цивилизации, волнения в Африке, мусульманский вопрос не радует, так называемые «бедные люди» рвутся к большим деньгам — тогда рассудительный Грегори Фишман сказал бы так:

— Цивилизация научилась себя защищать. Здоровье мира требует регулярной профилактики. Проходим же мы ежегодно check up в клинике? Вот и в социальной истории мира требуется ежегодная проверка. Так сказать, санация. Или чистка рядов.

Негоциант Фишман употреблял слово «чистка», хотя слово взято из порочного большевистского лексикона, так сталинисты называли регулярные карательные операции внутри общества. Но здравое зерно в определении есть: организм мира следует регулярно чистить. Если забыть про регулярные очистительные процедуры, то возникнут проблемы у демократии, у рынка, у организации сложного механизма западного мира.

А далее Грегори Фишман отослал бы назойливого собеседника к своей супруге. Диана Фишман многие годы стоит у руля одной из тех организаций, что следит за здоровьем мира. «Эмнести Интернешнл»! Права маленького человека! Супруга негоцианта мягко, но бескомпромиссно, как она умеет, пояснила бы:

— Мы, — сказала бы она, — врачи мира. Иногда требуется дать организму таблетки. Иногда надо воздействовать на мир диетой. Но бывают случаи, когда требуется хирургическое вмешательство. Воспаление можно лечить, а если гангрена — орган нужно ампутировать.

Собеседник при таких словах ахнет. Скажет взволнованно:

— Но организация «Эмнести Интернешнл» защищает узников совести, защищает, а не карает! Ведь ампутациями вы не занимаетесь, не правда ли? Соберетесь защищать маленького человека, а убьете много бедных людей.

Диана Фишман отвечает в таких случаях обстоятельно:

— «Эмнести Интернешнл» не является принципиальным противником использования насилия для достижения политических целей во всех случаях. В преамбуле Всеобщей декларации прав человека говорится, что «необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения».

— Что-что? — любопытный в этом пункте запутался. — Не является противником насилия? Это, простите, как понять? Насилие необходимо, чтобы угнетенные бедные люди не восставали против тирании? Я запутался. А разве восстание — не борьба за права? Тогда что именно вы охраняете?

— Права человека охраняем, разумеется.

— Права какого человека? Маленького? Или очень большого?

— Сложный вопрос. — Госпожа Диана Фишман с сожалением посмотрит на демагога. Увы, базовые принципы демократии приходится втолковывать по многу раз. — Итак, объясняю. Революция сама по себе — не защита права. Революция — это отрицание легитимной власти. Некоторые революции мы поддерживаем. А некоторые революции мы осуждаем. Amnesty International не поддерживает и не осуждает применение насилия оппозиционными группами, равно как и не поддерживает и не осуждает действия властей, осуществляющих вооруженную борьбу с вооруженными оппозиционными движениями.

Тут собеседник и вовсе перестанет понимать.

— А какие критерии у вас имеются, чтобы поддерживать или осуждать насилие?

Госпожа Диана (некоторые конгрессмены называли ее «совестью мира») терпеливо ответит:

— Amnesty International призывает власть и оппозиционные группы соблюдать гуманитарные принципы. Если оппозиционная группа пытает или убивает плененных ею людей, то Amnesty International осуждает такие действия. То же самое касается действий властей, когда правозащитников пытают.

— Действия российских диверсионных батальонов в Донецке вы осуждаете?

— Со всей строгостью.

— Когда украинские солдаты убивают донецких граждан — тоже осуждаете?

— Подобные факты мне не встречались.

— Однако имеются.

— Позвольте. Если государство пытается вернуть свои территории, оно действует в рамках правового поля.

— Не понимаю. Украинское правительство образовалось в результате Майдана. То есть в результате революции. И Донецкая республика образовалась в результате революции. Против того правительства, которое образовалось в результате революции. Почему вы поддерживаете одну революцию и не поддерживаете другую?

К этому моменту Диана Фишман уже поймет, что собеседник глуп. Или, что вернее всего, демагог.

Впрочем, это диалог гипотетический: кто же осмелится так подробно расспрашивать Диану Фишман?

Доехали до вокзала Сан-Панкрас, откуда отправляются поезда на Париж. Суровая британская архитектура: везде открытый кирпич и железо — как это созвучно твердой душе островитянина! Подле их кэба остановился персональный экипаж Алистера Балтимора; британец выгрузил запасы бургундского, установил на тележку, мягким движением покатил перед собой.

Посреди вокзала — гигантская скульптура символического свойства. Величественная бронзовая группа запечатлела проводы солдата в очередную колониальную экспедицию. Солдат едет на войну, девушка обещает ждать и грустить. Солдат, судя по всему, обещает вернуться невредимым, когда убьет всех за морями. Ах, сумеет ли юноша сдержать слово? А вдруг его ранят? Оторвут ногу? Куда послали этого юношу? В Южную Африку? В Родезию? В большевистскую Россию? В Германию? В Сербию? В Ирак? В Ливию? На Донбасс? Он везде нужен, неутомимый Томми. И только пыль от его шагающих сапог, и отдыха нет на войне.

Группа путешественников прошла мимо произведения пластического искусства, не обнаружив интереса; видимо, дело в том, что не все были коренными британцами. Алистер Балтимор, единственный чистокровный англичанин среди путешественников, задержался у монумента. Лондонский галерист почувствовал прилив гордости за суровую страну, за неизвестного солдата. Постоял у памятника, бескомпромиссно оглядел перроны вокзала.

Да! Он тоже едет в чужие снега. Так мы живем, солдаты Его Величества, храня немногословное достоинство; живем на острове, на который не ступала нога неприятеля, зато наша нога в солдатском ботинке ступала везде. В минуты национальной гордости Алистер Балтимор забывал, что он торговец современным искусством, а не солдат. На таких торговцах, как он, зиждется рынок, а на пьедестале рынка стоит вся западная цивилизация. Алистер Балтимор глядел вперед, туда же, куда глядел бронзовый солдат: в непокоренные еще земли. Дойдем и туда! Дошел ведь Сесиль Родс в недра Африки! Доплыл Уолтер Рейли до диких берегов! Рынок будет везде! Каждый несет свою ношу, думал Алистер Балтимор. Облик негоцианта преобразился: перламутровый толстяк с седыми кудрями вокруг лысины сделался подобен бронзовому изваянию. Марк Рихтер увидел Алистера Балтимора заново. Не все ли равно, чем торгует купец, если он возводит цитадель цивилизации.

— Итак, прошу в Париж! — Астольф Рамбуйе приглашал в поезд «Евростар» так, как будто приглашал в иную культуру, ибо континентальная Европа к тому времени уже осознала себя культурой иной.

«Однако проблема-то общая», — думал Рихтер. Пока путешественники рассаживались в комфортабельном вагоне, он продолжал свое рассуждение.

Допустим, двадцать первый век решил отменить сочувствие маленькому человеку, а что «бедные люди» сами вымрут, это и так понятно. Однако возникла путаница: оказалось, что существует, помимо понятия «маленький человек», еще и понятие «лишний человек» — употребляли его в саркастическом, конечно, смысле. Дескать, человек становится «лишним» потому, что для общества таланты или свойства этого субъекта непригодны. В этом же духе употреблял свой термин «человек без свойств» и Музиль, описывая крах и чванство гибнущих империй, дескать, есть вот такой особенный человек, но его таланты обществу непригодны. Так возник новый вопрос: «маленький человек» — он «лишний» и он же «без свойств»? Ведь нелепо выйдет — сделаешь революцию, развяжешь войну ради спасения «маленького человека», а потом выяснится, что надо было «лишнего человека» защищать.

На платформе, немного в стороне, стояли люди в желтых жилетах с плакатами. Они выкрикивали какие-то лозунги, но Рихтер не мог разобрать, какие именно: на вокзале и без них было шумно.

Чтобы понять, в чем разница между обиженным «маленьким человеком» и «бедными людьми», надо припомнить те перспективы, что сулили бедным людям в двадцатом веке.

Карл Маркс полагал, что «бедные люди» станут пролетариями, создадут прибавочный продукт для общества и затем осознают, что их труд движет социальную историю вперед. Но давно замечено, что рабский труд предпочтительней, нежели самостоятельные усилия. Трудовые коммуны не прижились; счастливо расставшись с обольщением пролетарской судьбой, «бедные люди» Запада перешагнули через пролетариат, и превратились в «средний класс», который в трудовой процесс вовлечен не буквально.

— А здесь уютно!

— Этот путь займет три часа. Важно, чтобы поезд от Парижа до Москвы оказался пристойным.

— Надеюсь, купе там двухместные?

— Дорогой, мы создадим с тобой очаровательный салон Рамбуйе!

— Мы с Бруно откроем ресторан.

— Но, умоляю, парижский ресторан! Не английский паб!

Спутники Марка Рихтера уже поднялись в вагон, и Рихтер пропустил всех вперед; хотел сосредоточиться. Задержался на перроне, крики демонстрантов не беспокоили его.

Мысль требуется додумать, нельзя оставить вопрос нерешенным. Раймон Арон верно сформулировал проблему в «Эссе о свободах», в самой первой главе «Карл Маркс и Алексис Токвиль». Арон разочарован в «догматическом эгалитаризме» социалистических стран, в Токвиле видит антитезу политическому детерминизму. Либерал, антифашист, критик марксизма искал компромисс: гражданское общество равных, в котором объективное знание (есть ли такое?) уничтожит идеологию социализма. Одна поправка, думал Рихтер: эссе о свободе написано в 1983 году, во время вегетарианской фазы западной демократии. Во втором акте надо было сравнить нацизм с коммунизмом — Арон это и сделал. Но это всего лишь второй акт драмы — Раймон Арон помер, не досмотрел пьесу до конца. А самое интересное впереди: сегодня играют уже третий акт.

Согласно Арону, для Токвиля «демократия» — это состояние общества, для Маркса — механизм управления. И тезис Токвиля принят как определяющий для общества Запада, n’est-ce pas? Здесь лукавство: что такое пресловутое «состояние общества»? Маркс различает «формальные» и «реальные» свободы: длину рабочего дня относит к реальным правам, а политическую декларацию к формальным. Токвиль же полагает, что гражданский дух создаст права неизбежно.

Скажем, Арон утверждает, что мятеж в Венгрии 1956 года был осуществлен против политического режима (демократии в марксистском понимании) во имя формальных свобод. А если бы революция произошла на Западе, то была бы направлена на свержение демократии как состояния общества (имела социальный смысл)? Почему антикоммунистическое восстание следует рассматривать как революцию четвертого сословия? Допустим, украинский Майдан в данной «ароновской» терминологии — чему служит? Кто субъект подобных революций? И кто выгодополучатель?

— Бруно, вы мне поможете с чемоданом вина?

— Разумеется, Алистер! И помогу с корыстными целями!

Рихтер стоял у открытой двери в вагон первого класса, слышал одновременно и разговоры привилегированных пассажиров в вагоне, и крики демонстрантов.

Наступил так называемый «сервисный капитализм», такая форма владения, когда не обязательно прикасаться к орудиям труда, и даже иметь фабрики в собственности не нужно. Важнее стали те, кто превращает продукт труда — даже не в денежные знаки, а в символические отношения, зафиксированные в договорах; целью являются цепочки договоренностей — своего рода обмен символами в планетарном масштабе. Вместо капиталистической схемы «деньги-товар-деньги», сменившей схему «товар-деньги-товар», возникла схема обновленного обмена — выглядит она так: «символ-власть-символ». Обменивались символами, то есть влиянием и связями. Не власть важна сама по себе, отныне власть — лишь инструмент влияния. Влияние на распределение символов вытеснило товар и власть как таковую — по той же логике, по какой интернетные издания вытеснили книги и газеты, условная криптовалюта потеснила национальные денежные знаки. Влиянием не торгуют, его обменивают на иное влияние, это натуральный обмен символами, исключающий реальное существование. Отныне нижние страты общества трудились, верхние распределяли товар и прибыль, но те, что парили над денежным капиталом — были надсмотрщиками за распределением. Они не прикасались к трудовому процессу — фактически, к власти пришли люмпены. Как и люмпены былых времен, выпавшие из процесса пролетарского труда, новые люмпены жили в собственной реальности. Люмпен-миллиардеры стояли не ниже общества, не находились под мостом, подобно люмпен-пролетариям. «Люмпен-миллиардеры» находились выше условных «бедных людей» — парили на персональных самолетах, перемещаясь из одной офшорной зоны в другую.

«На что вы жалуетесь, — говорил бедным людям один из российских приватизаторов, — у вас ведь и раньше ничего не было. Подумаешь, я присвоил себе права на нефть и газ, которые прежде считались общими. Но это же был символ, поймите, глупцы! Символ! Вы понимаете, что такое символ? В реальности у вас не было доходов от газа. Вы бедны по самой природе вещей. И вещей я у вас не брал. Символ я себе присвоил, вместе с символом — власть. А как превращать власть и символ в доходы — это вы никогда не узнаете».

Так рассуждал не только российский богач Полканов или его американский двойник Фишман. Так рассуждал весь новый класс, образованный Великой Контрреволюцией двадцать первого века — новый люмпен-гегемон.

И вскоре люмпен-гегемон осознал свою историческую миссию: люмпен-миллиардер стал воплощением великой концепции Просвещения.

Я запутался, говорил сам себе Марк Рихтер, что-то я упустил или неверно сформулировал.

Закон есть основное завоевание Просвещения, закон есть фундамент Просвещения; закон выстроил общество Запада. Закон необходим для справедливых отношений между производителем и пользователем труда. Но однажды закон заменил труд и заменил даже товар. Не столь важно, сколько человек зарабатывает и, тем более, что он производит: в большинстве случаев ничего, помимо новых параграфов закона. Мы живем в обществе символического обмена, а регулирует обмен главный символ символов — Закон. В конце концов, человечество пришло к простой формуле: «закон — это символ общества», а существует ли общество само по себе, не столь важно.

Оставалось перевести в символ народ; и новый век с этим справился. Народ договорились считать условной величиной. Эта условная единица в арифметических уравнениях могла иметь отрицательный или положительный знак. Некоторые народы были свободными, а некоторые — несвободными. В символическом смысле, разумеется.

— Мы едем туда, — продолжал Астольф Рамбуйе речь, прерванную в электричке «Оксфорд — Лондон», — где права человека ничего не значат. Русские именно потому и собираются напасть на Украину…

— Только собираются? Уже напали. — Алистер Балтимор называл вещи своими именами. — Война между Россией и Украиной неизбежна: рабы не могут простить соседнему народу желание стать свободным.

— Свободным от чего? — спросил Рихтер.

— От России, разумеется! Следует вступить в Объединенную Европу и НАТО. Свобода есть путь к закону от беззакония.

— Даже ценой войны? Я хочу понять: те люди, которых убьют, они уже никогда не станут свободными. Убьют сотни тысяч человек. Во имя закона?

— Да. Во имя закона. Народ идет на жертву, чтобы жить внутри закона.

— Но ведь жалко людей, ведь украинцы погибнут. Матерей жалко. Вам не кажется, что в концепции «свободы» отсутствует главный пункт: право на жизнь?

— Не могу поддержать этот дискурс. Существование раба или гибель свободного человека — вот в чем сюжет сегодняшней трагедии.

Рихтер кивнул.

Всякая трагедия делится на три акта.

Месть девятнадцатому веку была великой трагедией: в последнем акте надлежало покарать главного субъекта неприятностей — «бедных людей», то есть покарать народ. Следовало перевести народ в символическую единицу.

Третий, финальный, акт невозможен без первого акта и без второго акта.

Действие трагедии строилось так: в первом акте демократия, воплощенная в политических партиях, вступила в бой с автаркией, подавляющей свободу индивида.

Воля деспота должна покориться общему закону. Выборы, депутаты, сенат, парламентское большинство. Первое действие наполнено романтической борьбой. Первое действие зрителям понравилось, о нем приятно вспоминать, слегка пугаться прошлого и гордиться дедами.

Во втором акте Атлант цивилизации расправляет плечи. Это действие заполнено составлением контрактов, декларациями намерений. Публика в зале скучает, но народу предлагают много развлечений: авангардная живопись, рок-музыка. Политические партии становятся банками. Банк — это и есть политическая партия цивилизации, другие партии не требуются. Мало того: наличие некоей политической партии может привести к тирании. Политика — это капитал: говорят об идеях, но делят деньги. Скажем, Джефферсон выступил с конкретным предложением ограничить и отменить негритянское рабство. Однако в течение последнего десятилетия восемнадцатого века самой поразительной особенностью позиции Джефферсона по вопросу рабства стало его абсолютное молчание, и все попытки эмансипации рабов прекратились. Существование рабства в эпоху Американской революции само по себе является парадоксом, но точно так же отсутствие прав трудящихся Украины во время Майдана и во время национальной борьбы за независимось тоже кажется парадоксом. Однако это не парадокс, но принцип действия второго акта драмы: в обществе наступает нравственный анабиоз. Второй акт монетезирует политические декларации, обустраивает цивилизацию символического обмена.

Цивилизация победила везде — лишь кое-где остались архаичные тираны. Чтобы полноценный тиран появился, его надо вырастить, воспитать — так воспитывали Гитлера, Саддама, Каддафи, Асада. Проверенный метод — так откармливают гусей для добывания качественной гусиной печенки. Тирана (как и гуся) ласкают, кормят с руки, приглашают в гости, вместе фотографируются. Гусь привыкает к безнаказанности — ему мерещится, что он стал другом мясника. Тирану разрешают ставить шатер около Елисейского дворца, и он обнимается с лидерами свободного мира. Растут капиталы свиты тирана, растет отчужденный от народа продукт. Гусь жиреет — и в тот момент, когда тиран (обласканный цивилизацией) созрел, цивилизация вспарывает его стране брюхо. Конечно, целью является только печенка гуся; но убить приходится целого гуся, разрушить надо страну. Второй акт заканчивается — поднимается занавес третьего действия.

Третий акт, как и первый акт, — опять кровавый. Но необходимый. Ради третьего акта и писалась пьеса. В первом акте народ победил условного тирана. Во втором акте правит демократия и приходит к форме символической власти народа, символического капитала, символического обмена.

В третьем акте осуществляют окончательную санацию мира. Переводят в цифровой символ народ. Тирана объявляют тираном на том основании, что в его стране отсутствует демократия, провозглашенная в первом акте. Но выясняется, что народ поддерживает негодяя. А ведь тирану сознательно разрешали морить подданых — так он получит больше денег, и печенка у гуся станет жирнее. Угнетал, гробил, порол и унижал — чтобы заслужить партнерство с просвещенным миром: а тупые рабы все равно его любят! Значит, тиран — не вполне тиран? Непростой поворот сюжета! Еще недавно маршировали демонстрации «Даешь честные выборы!» — но оказалось, что народ хочет, чтобы им правил «тиран». Для того ли раскормили гуся и растили тирана, чтобы удовлетвориться тем, что «тиран» демократически избран? А как же фуа-гра? Избранников варварского народа объявляли тиранами, потом вешали, убивали; Альенде, Саддама, Каддафи, Милошевича, на очереди Путин; возможно, они все заслужили свою участь. Но главная интрига не в этом! Попутно требуется объявить весь народ, избравший тирана, варварским. Следует подключить культуру к задаче по извлечению гусиной печенки. Весь народ в культурном отношении не имеет права на существование: ведь данная популяция не усвоила азов Просвещения. Гитлер действовал грубо: оперировал понятием «Untermensch»; сегодня — изящнее. Народу дали шанс, но данный народ и его культура символизирует автаркию!

Вот и третий акт, думал Рихтер. Новые властители мира — люмпен-миллиардеры — справились с символической статистикой прекрасно. Если следует мстить французской революции, то мстить надо идее народа.

— Мы переоценили Россию, — говорили умнейшие люди человечества, — Россия слишком возомнила о себе, со своей так называемой «великой культурой». Пушкин! Скажите на милость — экая величина! Рупор беззакония.

— Культура России основана на беззаконии, — говорил Астольф Рамбуйе. — Такая культура будет наказана. Рыцари цивилизации обязаны ее защитить.

Сказано здраво, убедительно.

Интересно, настанет ли момент, когда всю Европу переведут в состояние символа? Но спросить об этом неловко. Как оспорить дипломата?

Однако раздался голос, осмелившийся перебить брюссельского дипломата и французского аристократа. Марк Рихтер поразился тому, что и как сказала Жанна Рамбуйе, супруга Астольфа.

— Какой ты аристократ? — презрительно сказала очаровательная Жанна. — Ну, какой из тебя рыцарь? Французский рыцарь шел впереди войска, а вы в Брюсселе, в вашем новом салоне Рамбуйе, решаете, каких нищебродов будете бомбить. И бомбишь не сам, сам ты с официантом спорить только можешь. Зовете других нищебродов на войну, скупаете по дешевке. На Баярда ты не похож. И на Роланда не тянешь. И на француза тоже.

— Не похож на француза? — Астольф Рамбуйе вскипел. Дипломат решил не обострять вопрос о рыцарстве и реплику о Баярде предпочел не замечать.

— Какой же ты француз?

Рамбуйе побледнел, щеки обвисли.

А ведь он и впрямь не француз, подумал Рихтер. Нос картошкой, щеки толстые. Всякое бывает, но породистый француз выглядит иначе. Рыцарь Баярд совсем другой. Впрочем, что я, еврей, понимаю во французской аристократии?

Любопытно, думал Рихтер, что концепция аристократической республики противоречит концепции демократической республики; и странно было бы аристократу отстаивать демократическую республику. Но именно демократическая республика превратила закон в символ.

Приводя в данной главе путаные мысли незадачливого историка Рихтера, автор не может не отметить главный парадокс в рассуждениях, точнее, ущербность таковых. Сам Марк Рихтер был типичным «маленьким человеком», предателем, бросившим семью и детей ради иллюзорных представлений о долге перед жизнью (то есть совершал как бы «свободный выбор»). Он был не вправе рассуждать о символическом обмене, поскольку сам являлся воплощением — и ущербным воплощением — символического жеста. Что мог знать он о демократии и аристократии — если был межеумком, не сумевшим выстроить собственную маленькую жизнь.

Астольф Рамбуйе в споре с женой призвал на помощь попутчиков; и помощь пришла.

— Жанна, ну что вы, право!

— Жанна, как не стыдно!

Алистер и Бруно поднялись на защиту обескураженного коллеги. Каждый про себя подумал, что такая прелестная женщина наверняка имеет тысячи причин для семейной ссоры, и вообще, красавице задорный характер иметь необходимо! Однако надо и коллегу выручать. Ученые вороны мягко объяснили жене дипломата, что миссия у цивилизации и впрямь имеется, демократия в опасности, а рыцарство теперь выглядит иначе.

— Ведь вы согласны, Рихтер? — спросил Алистер Балтимор.

— Я в современной политике не разбираюсь, — сказал Марк Рихтер. — Но у меня иной вопрос. Скажите, Алистер, — спросил Рихтер, — чем вы собираетесь в поезде закусывать? Везете чемодан бургудского, так? А закусывать чем?

— Как чем? Разумеется, фуа-гра.

Глава 11

Парламент настоящих игрушек

В начале всякого века происходит бойня. Утихает к сороковым годам, в начале следующего века пирог кроят заново. Кроили испанское наследство, кроили Африку, а в двадцать первом веке кроили наследство Российской империи. Приватизация помогла расчленить русский континент на феоды, революции окраин «раскачали лодку» былой империи. Пора начинать большую войну.

Делили на этот раз не колонии, как во время Первой мировой, и не системы управления, как во время Второй мировой; на Третьей мировой делили экономические пузыри. В битве за пузыри, за сферы влияния, за символы всякая реальность (даже реальность смерти) не принимается во внимание. Тем горше участь солдата: он не попадет даже в статистику потерь.

Следовало давно привыкнуть: осязаемые предметы и реальные факты не нужны истории и экономике. Никто никогда не разрешит бедным людям заниматься сельским хозяйством по своему усмотрению — хотя на планете много пустых пространств; нужно, чтобы бедные люди голодали, но не вспахивали пустые поля — символический рынок не выдержит этого. Никто и никогда не разрешит бедным людям самим строить себе жилища на пустырях: девелоперы должны надувать пузыри недвижимости. Никто и никогда не разрешит бедным людям натуральный обмен — дешевле кормить их из милости и давать пособия, лишь бы не нарушать логику рынка.

На войну бедняков позовут, но убыток в личном составе пехоты не заметят. «Бедные люди» умрут на войне за символ, и гигантская туша России развалится. Ни империя Габсбургов, ни Африка не избежали своей участи, не избегнет судьбы и Россия.

Было решено — такое решение принимает не один маленький человек, но такова логика символов, — что России пора исчезнуть.

Игрушки, собравшись вокруг стола в доме Марии, обсуждали схожую проблему.

— Как ты считаешь, Пух, — спросил тигр Ры, — мы — настоящие или игрушечные?

— Разумеется, настоящие. Мы настоящие игрушечные, — важно ответил медвежонок Пух.

— Меня вот что смущает, — пояснил тигр. — Видишь ли, Пух, в одной книжке я увидел фотографию тигра в джунглях. И мне дали понять…

При этих словах старший мальчик смутился и отвел глаза, но Мария положила ему руку на плечо и развернула к себе, так что мальчик должен был глядеть прямо на тигра, сидящего подле Марии.

— Я виноват, — понуро сказал мальчик. — Прости, тигр. Я сказал, что хотел бы увидеть настоящего тигра. И показал, где настоящие водятся. Это была фотография.

— А разве фотография — это настоящий тигр? — спросил Пух. — Фотография — это просто бумажка такая.

— Это бумажка, но на бумажке изображен настоящий тигр, — объяснил мальчик. — Так придумали, чтобы его изображение жило отдельно от тигра.

— Но сама бумажка — это не тигр.

— Нет, конечно. Фотография — напоминание о тигре.

— Как это? Вот я отлично помню Пятачка. Без всякой бумажки.

— Ну, фотография — это свидетельство. Понимаешь, что такое свидетельство?

— Ты постарайся, объясни, а то ведь нам обидно.

— Например, я могу тебе рассказать о дереве в далеком лесу, но лучше самому увидеть дерево. Но дерево — далеко. Тогда я дерево нарисую и тебе покажу рисунок.

— Твой папа нам часто показывает разные картины.

— Так вот: фотография — просто самый точный рисунок.

— И все?

— И все.

— Значит, бумажка-фотография — это напоминание о чем-то настоящем?

— Можно так сказать.

— Получается, я — не настоящий, — горестно сказал тигр Ры. — Настоящий — там, на бумажке. Видишь, Пух, мы с тобой не настоящие. Наверное, где-то живет и настоящий медведь.

— Плюшевый, как и я? — с сомнением в голосе осведомился Пух. — В красной майке? С опилками в голове? Трудно поверить. Подожди, Ры, тут путаница. Ответь, — обратился Пух к старшему мальчику, — а сама бумажка — она ведь настоящая? Бумажку можно потрогать? Завернуть в бумажку сандвич? Накрыть бумажкой горшок с медом?

— Бумажка настоящая, — неуверенно сказал мальчик.

— Тут недоразумение, — сказал Пух. — Объясни: как одно настоящее может напоминать другое настоящее? По-моему, это фальшивое напоминание. Есть просто два разных настоящих.

Мальчик растерялся.

— А гномы? — спросил гном Тонте. — Разве есть где-то настоящие гномы, которые гномистее нас?

— Еще гномистее? — не поверил гном по имени Унте. — Так не может быть.

— Говорят, в горах живут другие гномы, — объяснил Тонте. — Они живут в горах, мы живем у Марии. Объясните: кто кого напоминает? Мы напоминаем горных гномов, или они напоминают нас?

— Я напоминаю тебя, Тонте, — размышлял вслух Унте, — ты напоминаешь меня… Это нормально. Мы братья. Может быть, у нас есть и другие братья.

— Вы не поняли главного! — Тигр Ры даже рычал горестно. — Бумажка-фотография — настоящая. Но это — настоящая бумажка, а не настоящий тигр. Бумажка рассказывает о тигре, но она бумажка, а не тигр. И я теперь думаю, что я напоминаю настоящего тигра, а сам ненастоящий, как та бумажка.

— Надо спросить у Марка Уллиса, — пискнул Пяточок. — Умнее Марка Уллиса никого нет!

Мудрый лев Марк Уллис дремал, положив голову на тяжелые лапы, но все слышал.

— Полагаю, — сказал Марк Уллис, — что вы неверно используете слово «напоминание». Следует говорить «символ».

— Символ, — подтвердил лев Аслан, — это именно то, что ты хотел сказать, дорогой Ры. Уверяю: ты — тигр, ты отнюдь не символ.

Орангутанг дядюшка Френдли только вздохнул. Слово «символ» было ему совсем непонятно.

— Значит, есть настоящий тигр, есть напоминание о тигре и есть символический тигр? Это очень сложно.

— А ты понимаешь, в чем разница между настоящим живым и символом? — спросил Пух у старшего мальчика. — Если понимаешь, то расскажи. И не расстраивай тигра и гномов.

— Мне папа объяснял. Может быть, я сумею.

— Попробуй, — сказал Пух.

— Папа говорил: все живое есть воплощение идеи. Но когда идея получает воплощение, то идея оживает и живое живет само по себе. Ты — так он про меня говорил — воплощаешь любовь меня и мамы. Но ты сам живой. И настоящий. Папа показывал мне на наши книжки и говорил, что каждая книжка — это живой человек. Потому что писатель вложил в книжки свою душу.

— Видишь, тигр, значит, ты — воплощение идеи тигра, и ты такой же живой, как другой тигр, который на фотографии.

— А символ, — продолжал мальчик, — не живой. Символ обозначает наличие идеи, но не воплощает ее.

Новый медведь, большой китайский панда по имени По, внимательно прислушивался к диалогу и затем сказал:

— Спасибо, что приняли меня в свою семью. Большая честь жить среди вас, настоящих, наделенных большим сердцем. В магазине, где меня нашла Мария, было много солдатиков; теперь я понимаю, что это были просто символы.

— Печально, — сказал Марк Уллис, — что люди придумали такие символы самих себя. Вероятно, это им помогает убивать друг друга.

— Поистине грустно, — задумчиво произнес По, — жить среди символов. Если верить в символы, то перестаешь ценить живое.

Во многом панда По был прав.

Дряблая социалистическая Россия была расчленена на феоды, промышленность приватизирована, и символические богатства земли (ибо кто ж знает, сколько богатств внутри) перешли в собственность люмпен-миллиардеров. Народу объявили, что народная собственность принадлежит государству, а государство решило перевести землю и недра — в символы. Символическому народу раздали акции символических предприятий, и один из менеджеров, осуществлявших «приватизацию» народной собственности, сказал: «Безразлично каким образом — но важно уничтожить социализм».

Люмпен-миллиардеры ненавидели социализм за отсутствие рынка; государство мешало соревнованию. Нужен рынок, а рынку необходим директор, как дорожная полиция нужна скоростной автостраде. «Системные либералы» (так в России называли сторонников распределения народных богатств) придерживались твердого мнения: выборы президента должны быть открытые и честные, поскольку не имеют ровно никакого значения. Не вполне понятно, зачем честно выбирать того, кто не играет никакой роли — но для символического общества эта несообразность нормальна. Если выберут неудачного директора, его переизберут.

Бедным людям говорили, что неполадки на рынке происходят по вине директора рынка и директора надо переизбирать — но открыто и непременно честно! Колонны демонстрантов с плакатами «За честные выборы!» и «Не трогать итоги приватизации!» пересекали разграбленную страну и создавали впечатление активной социальной жизни. Граждане либерального толка дежурили ночами у избирательных урн: надо чтобы выборы символического лидера были реальными, а не условными!

Раздражало то, что нынешний директор рынка был избран нечестным путем.

Сперва возражений не было, директор всех устраивал: неприметное лицо, мелкий рост; по роду занятий был шпионом, агентом КГБ (впрочем, люди, симпатизирующие новому директору, говорили «разведчик» и вместо «мелкий рост» говорили «невысокий»). Люмпен-миллиардеры пригласили маленького человека в управляющие, выбирали придирчиво, как сторожевого пса: надо чтобы с бульдожьей хваткой, а хозяина не трогал.

Чистоплюи ахнули:

— Как так? Мы ведь против сталинского прошлого! Ведь архипелаг ГУЛАГ же!

— Ведь вы же сами, вашество, — искательно обращались интеллигенты к люмпен-миллиардеру, — вы говорили-с, что преступления ГБ перед народом неисчислимы… — дивились служилые интеллигенты. — Как же можно-с?

— Глупцы, — отвечал хозяин своим интеллигентным лакеям, — это перед символическим народом преступления ГБ, может быть, и неисчислимы… А начальству офицеры госбезопасности служат хорошо, проверенные песики. А что вы обличаете сталинизм, это правильно, я даже и деньжат подкину — тут как раз приватизировали комбинат… Бери, голубчик, не стесняйся: тут и на обличения хватит, и на курорт поедешь с семьей.

Интеллигенция внимала и кивала: начальству виднее! В те годы приглашать гэбэшника к себе в охрану стало модным, будоражило воображение — прежде боялись офицеров безопасности, а теперь они офицеришке отдают приказы.

Хозяева завели личные гвардии, собственных следователей и судей, казалось, что и ГБ приватизировали. Интеллигенция в первые годы правления обожала маленького человека.

Директор рынка адекватен. Тих и послушен.

Так же точно в годы смуты 1612 года (когда поляки и литовцы овладели Кремлем, да не удержали трон) — так же вот и бояре в те годы выбрали на царство неприметного и убогого Михаила Романова: дескать, он «мал и разумом не дошел». Выбрали Мишку Романова затем, чтобы не дать никакому из боярских кланов преимущества перед другим: пусть уж правит мелкое ничтожество. Мы будем дергать марионетку за ниточки, каждый в свою сторону, и таким образом сможем соблюдать принцип «равноудаленности от власти». План бояр 1612 года нынешние бояре повторили в точности. Они даже именовали свой союз «семибанкирщина» — пародируя пресловутую «семибоярщину» 1612 года, те самые семь родовитых семейств, что правили Россией.

Один из них, до того, как стать миллиардером, спекулировал театральными билетами, скакал на морозце у входа в Большой театр, сшибал по трешке за каждый билетик. Другой из нынешних «бояр» прежде спекулировал валютой, а третий держал кооператив по строительству деревянных туалетов на садовых участках, четвертый имел два ларька для торговли цветами; вот пятый был комсомольский активист и воровал редко, зато шестой был экономистом и дружил с седьмым, рэкетиром.

Вот они и выбрали нового Бориса Годунова из офицеров ГБ. Они им управляли, а он их ненавидел. Приземистый, с лицом, на котором не отпечатывались чувства, он говорил тем, кто выбрал его за невзрачность, цедил сквозь зубы: вы взяли меня на службу за то, что я серенький, послушный, обучаемый? Да, я такой. Вам понравилось, что я человек без свойств, тихий, как тень, какими вы были до того, как разбогатели? Извольте, из меня выйдет отличная тень — ваша тень. Вы были тенями советской экономики, верно? Вы были тенями мирового валютного фонда? Вы были тенями западных корпораций? А я стану тенью тени. Вы тихо крали из российского бюджета и прятали награбленное в тень? Отлично, я научился у вас, знаю, как вы все устроили. Он собирал на каждого досье, и, пока люмпен-миллиардеры думали, что дергают его за ниточки, он нашел все их тайные нити.

Носил ботинки на гигантском каблуке, да еще подкладывал в них тройные стельки, чтобы быть повыше, и все равно был неприметен. Но именно по причине своей незаметности он постепенно подмял под себя всех. Он стал тенью люмпен-миллиардеров, гомункулусом, символом. И, поскольку решено жить по символическим законам в мире теней — должна была появиться совершенная тень, тень тени, которая всех накроет ровной серой темнотой.

Маленький человек перестал быть директором рынка, превратился в царя. Стали говорить, что КГБ уничтожает демократию. Его называли Крошка Цахес, Моль, Тень. Никто не знал, есть ли у него семья, рождаются ли дети, имеет ли он друзей.

Говорили, что он ест специальную еду, которую сначала пробуют слуги, чтобы избежать отравы. Ходили слухи, что он носит бронежилет. Что окружил себя тройным слоем охраны. И даже будто бы создал специальную внутреннюю гвардию, вторую армию, преторианскую — оснащенную не хуже, чем армия внешняя. Говорили даже, что его охраняют от солнечного света из-за страха, что у него самого рано или поздно появится тень. Шепотом передавали, что он обижается, если ему припоминают, что когда-то он носил портфель за хозяином, и что обидчиков он запоминает и уничтожает. Какие только дурацкие слухи не ходили про него!

Его ненавидели все. Ненавидели люмпен-миллиардеры, ненавидели символические президенты прогрессивных стран, ненавидели пузырящиеся парламентарии, его ненавидели правозащитники. Ненавидели так, как прежде ненавидели Сталина: восточный тиран — это всегда страшно. Ненавидели маленького человека так же, как монархи девятнадцатого века ненавидели Наполеона: самозванец, капрал, безродный узурпатор — и хочет быть равным? Нет, даже не равным — самозванец возмечтал мир перекроить под себя!

Постепенно его окружила стена страха, боялись даже те, что привели директора рынка к власти. Его выбирали в тихие администраторы, а он возомнил о себе!

Допустим, «опричника» Бориса Годунова удалось сместить быстро — с помощью Лжедмитрия и поляков. А сегодняшний опричник засиделся на троне. Неужто придется опять поляков звать? И решили бояре: придется. Те, кто числил себя в новых Шуйских и Голицыных, в новых Мстиславских и Трубецких, эти новые, уже «не-маленькие» люди понимали: выбор невелик. Симулякр (ибо что есть сменяемый символический директор рынка, как не симулякр) на глазах обрастал плотью, становился тираном, то есть реальностью. Перестал быть символом. Этак и символический обмен в мире развалится.

Логика западного символического обмена успела перевести «народ» в условную статистическую единицу. Логика восточного тирана тоже не жалеет народ, но по другой причине. В земле, присвоенной самозванцем, в Евразии — действует натуральный обмен: жизни отдают за державную мощь. Две безжалостные логики никогда не договорятся: значит, будет война.

Стивен Блекфиллд, профессор политологии Камберленд-колледжа, возвращался с семинара, посвященного сегодняшней ситуации — сегодня он много раз слышал слово «война». Проходя внутренний двор колледжа, профессор привычно показал коллегам большой палец, он делал так, здороваясь по утрам и прощаясь вечером: мол, все идет отлично. Но все шло скверно. Блекфилд возвращался в деревню около Стратфорда, это другое графство, Уорикшир, ехать от Оксфорда почти два часа, ближе бюджетного дома не нашлось. Хотелось дом большой, красивый, и чтобы около парка, и чтобы родина Шекспира, и театральные фестивали. Он рассчитывал на долгую покойную жизнь с доброй женой, но сегодня дома ждала тяжело и неизлечимо больная жена — два часа быстрой езды, и он обнимет ее, измученную. Если бы они нашли дом ближе к университету, легче было бы. Пусть был бы некрасивый дом, три комнаты с низкими потолками, как у всех профессоров — ведь Оксфорд дорогой город. Но теперь переезжать поздно, и кто же знал, как жизнь сложится. Вот и мир неизлечимо болен, думал Стивен Блекфилд, и кто же знал, чем тотальная победа демократии обернется. Англия вошла в дурную, безответственную эпоху: Брекзит был необходим, чтобы избавиться от европейских корпоративных обязательств, от налоговой клетки — но необходим ради простых англичан, а воспользовались Брекзитом иначе. Профессор Блекфилд был лейбористом и череду премьеров-тори презирал; марионетки сменяли друг друга, как в спектакле; но и среди лейбористов серьезного лидера не было. Вчерашнего премьер-министра судили за буйные балы и безудержное обжорство в период эпидемии, когда население страны страдало взаперти, лишенное работы и пособий; понятно было, что судить толстяка надо за иное — а за пьянки его пожурят и оправдают. Но разве помогло бы осуждение одного коррупционера? Статистика и анализ цифр — профессор привык скрупулезно анализировать реальность экономики — показывают, что социальный договор в Британии разрушен. И поверх всего — будущая война. Англия выдержит, страна суровая и прямая; выдержит и он свое семейное горе, хотя цена высока. Иногда хочется спросить: ради чего мы идем на жертвы? Сегодня на семинаре Блекфилд спросил докладчика, политолога, приехавшего из университета Нотр-Дам, штат Индиана: не считает ли коллега, что возможно мирное соглашение в текущей войне. В конце концов, худой мир лучше доброй ссоры. Ну, уж если был референдум в Крыму… может быть, и признать референдум законным?

Американец германского происхождения, Ахим фон Арним, был прям и точен. Возражение зафиксировал, ответил твердо. Закон есть закон, право есть право. Следует подчинить все эмоции закону.

— Следует твердо придерживаться принципа территориальной целостности независимого государства. Даже если население Крыма проголосует за присоединение к России, желание людей не может оспорить закона. Сегодня российские дипломаты спекулируют нашими ошибками в Ираке. И мы признаем, что вторжение в Ирак было основано на недостоверной информации. Досадно; хотя режим Саддама и заслуживал уничтожения. Однако, — поднял палец докладчик, — будем последовательны: речь не шла о присоединении территорий!

Ахим фон Арним был немецким католиком из американского католического университета: он смотрел на жизнь прозрачными твердыми глазами.

— Итак, отринем спекуляции и некорректные сравнения. Никто не вправе сопоставить акцию в отношении Ирака с агрессией в Украине.

— Мудрено было бы иракцам проголосовать за присоединение к США, — сказал из зала Теодор Диркс, гебраист. Историю Вавилона гебраист знал неплохо. — Багдад вряд ли мечтал стать новым штатом. И географически далековато… Общих границ нет, это же не Мексика, не Техас… Правильно ли я трактую ваше понимание международного права: территориальная целостность первична по отношению к жизни людей? Уточняю, поскольку в Ираке погибло до миллиона населения.

Американский политолог разъяснил:

— Жертвы имели место. Что вызывает сочувствие. Международное право учитывает интересы всех граждан всех независимых государств и не может руководствоваться мнением отдельной группы. Да, территориальная целостность независимого государства — в границах, зафиксированных законом — приоритетна. Курды, каталонцы, чеченцы должны соблюдать закон.

— Территориальная целостность независимого государства, — повторил Диркс, делая ударение на каждом слове.

— Именно так.

— Значит, Украина — независимое государство. — Теодор Диркс, пожилой профессор-гебраист, имел привычку рассуждать вслух. Впрочем, это свойственно ученым воронам. — Хм, любопытно. Вероятно, так и есть. Уже тридцать лет как независимое. Кажется, впервые в истории. Тогда все понятно.

Студенты младших курсов, еще не усвоившие границ безопасной иронии, ехидно спрашивали:

— А если Америке Украина будет деньги двести лет возвращать, она независимой останется?

— Закон соблюдаем, чтобы войн не было? А когда начнется война, другой закон примем?

Докладчик не дал себя сбить с толку.

— Ирония понятна. Отвечу, тем не менее, серьезно. Да, Украина — независимое государство. Да, возможна большая война ради того, чтобы права независимого государства были соблюдены. Да, война нежелательна. Но принцип демократии незыблем. Да, после войны неизбежно возникнет новая конфигурация границ и новый закон.

Стивен Блекфилд выслушал ответ американского коллеги с пониманием. А Теодор Диркс заметил:

— Исход из Египта не одобряем. Интервенция в Вавилон желательна. Это описано.

Шутку гебраиста ждали, семинар должен разрядиться остротой, посыпались колкости, коими славится Оксфорд.

— А нельзя ли оформить членство в НАТО для миноритариев? Скажем, Ндрангета и Каморра могли бы вступить? — Нет, им нельзя выйти из состава независимой Италии! Они нужны для территориальной целостности! — Но сомалийские пираты наверняка могут! — А солнцевская братва, если оформит герб, флаг и конституцию, сможет вступить в НАТО? — Надо «Блекрок» принять в НАТО! — Колумбийский картель желает независимости! — Нельзя ли Монако принять в НАТО? Там ведь лучшие люди Украины!

Эти (не вполне уместные и даже неумные) шутки были типичны для вольной среды Оксфорда.

Закончились прения общим хохотом, как это всегда бывает в лучшем из университетов мира. Смеялись дети состоятельных родителей — раджей из Индии и нефтяников из Америки, отпрыски греческих богачей и китайских миллионеров. Не смеялся один аспирант, его Блекфилд видел и раньше, то был некий Каштанов — человек с внешностью серой и, кажется, вовсе не склонный к юмору. Он вспоминал своего друга, украинца Миколу Мельниченко, человека, дружбой с которым гордился. Мельниченко сейчас воевал в добровольческом батальоне «Харон», рисковал жизнью ежесекундно, и Каштанов думал о том, что, попади он в Россию, ему пришлось бы стрелять в ту сторону, где находится его лучший друг. А веселье ширилось. Кто-то из аспирантов брякнул, что развал Объединенной Европы в точности повторяет развал Украины. Дескать, выход Англии из Европы — это в точности похоже на выход Крыма и Донбасса из Украины. Тут такое началось! Мастер колледжа адмирал Джошуа Черч под общий хохот сказал, что и выход аспиранта из колледжа, возможно, воспроизводит процедуру Брекзита. Докладчик также высмеял политически неграмотного аспиранта, и все разошлись довольные друг другом и неизбежной бойней. Убьют не больше миллиона человек; ядерной войны мы избежим, а остальное поправимо.

Но шутник прав, думал Блекфилд, ехидный аспирант прав в главном: все разваливается. В общем, понятно, думал профессор, выходя из ворот Камберленд-колледжа, показывая портье большой палец (мол, все идет отлично), понятно, что речь идет не об Украине. И во всяком случае, не о жизни населения Украины. Речь о том, чтобы удержать порядок, который устарел, но лучшего не придумали. Мир пытается сшить лоскутное цыганское одеяло, которое давно рваное. Много людей убьют во имя международных правил. Правила давно устарели, но людей все равно убьют. Жизнь одного человека учитывается международными законами или нет? Можем ли мы отступить, когда вызов брошен? Вопрос так же нелеп, как если бы его самого спросили, может ли он оставить больную жену. Смерть не щадит никого, ни в войне, ни в болезни. Надо идти до конца, вот и все.

А простому англичанину придется терпеть — ему не привыкать. Справится. Вот женщина, немолодая домохозяйка, тяжелой походкой она идет от своей двери к двери соседки — видимо, несет подруге то, что дарят друг другу обычные люди: яблоки, кусок пудинга, бутылку сидра. Ноги больные, отечные, еле переставляет, но идет. Англичане поддержат друг друга в беде; мы это умеем.

Профессор Блекфилд наблюдал за тем, как Сюзен Кингсли вышла из своего домика и направилась к дому Рихтеров. Сюзен Кингсли осознавала сложность своей миссии — присмотреть за оставленной мужем женщиной; муж бросил ее и уехал в Россию — следует проявить сострадание. К тому же следовало учесть, что женщина — иностранка. Надо объяснить чужой здесь особе (тем более, что вышла неловкая ситуация с ее мужем и с ее родиной), что из себя представляет общество, в котором гостья оказалась.

Англия разумно полагала, что имеет право числить себя просвещенным гуманным государством и в качестве такового судить варваров. Уже давно Британия перешла в статус просвещенной демократии, а эра колониализма, время индийских, африканских, греческих, ирландских расстрелов — все это осталось в прошлом. Объяснить разницу между цивилизацией и варварством непросто, если говоришь с дикарем.

— Возможно, — здравым и очень спокойным голосом объясняла Сюзен Кингсли своей соседке Марии Рихтер, — возможно, Англия и вела себя порой жестко. Кое-кто (не я, но, возможно, найдутся такие) сочтет, что Англия некогда была империей. И возможно (не исключаю и такого) некто произнесет, что Англия была империей зла. Я склонна терпеливо выслушать такие обвинения — ибо Англия давно излечилась от этих пороков, даже если таковые имели место.

Сюзен решила удостоить соседку беседой: ситуацию в семье Рихтеров она поняла, отъезд мужа зафиксировала, комментировать не стала. Но и оставить соседку без внимания тоже не хотелось. Существуют правила доброжелательного общежития. Сюзен Кингсли решила отвлечь Марию, поговорить на политические темы, ведь все сегодня говорят о политике. Тема войны России с Украиной как нельзя лучше подходила для воспитательных целей.

— Итак, упрек Англии я отметаю. Вы согласны со мной? Почему вы не отвечаете? Зачем у вас так много игрушек? — миссис Кингсли оглядела стол, за которым сидели плюшевый орангутанг Дядюшка Френдли, длиннобородый гном Тонте, мудрый лев Марк Уллис и остальные. — Дети у вас, кажется, выросли. Зачем вам так много игрушек?

Мария не отвечала собеседнице, и молчание костлявой русской женщины раздражало. Сюзен оказала соседке внимание, но, похоже, та не способна внимание оценить.

— Я задала этот вопрос потому, что мне кажется, у вас имеются лишние игрушки. Их можно отдать в детский сад. Или послать детям Украины.

— Я отдаю в детский сад что могу, — сказала тощая женщина.

— Мне кажется — это просто мое мнение, — что вы могли бы отдать и больше. Этим игрушкам здесь не место. — У миссис Кингсли детей не было, но в целом она понимала вопрос правильно: игрушки требуются детям до пяти-шести лет. Редко до восьми. В дальнейшем держать игрушки в доме нецелесообразно. — Полагаю, вам разумно избавиться от этих игрушек и передать игрушки тем, кто в них действительно нуждается.

— Здесь их семья, — ответила Мария. — Они отсюда не уйдут.

— Я только обращаю ваше внимание на положение дел сегодня, — снисходительно говорила Сюзен Кингсли. — Возможно, моя англо-саксонская логика от вас ускользает. Но, уж коль скоро вы решили здесь жить и моя страна вас приняла, вам надо понять эту логику. Придется, хотя для вас и трудно. Англия — и так происходит уже давно — представляет собой империю добра. Именно поэтому вы и вам подобные тянутся к нам, едут сюда. А империя зла сегодня только одна. Это ваша Россия. Надеюсь, вам это понятно, не правда ли?

Мария молчала. Неспособность (или нежелание?) тощей женщины понять очевидное могла вывести из себя кого угодно, только не терпеливую Сюзен Кингсли. Ровным, успокаивающим тоном она попробовала объяснить еще раз. Следовало пробить стену равнодушия.

— Вы, darling, должны понять очевидное. И вам самой станет легче, когда вы осознаете правду и примете решительные меры. Против чего следует принять меры? Против непонимания и упрямства. Непросто осознать, что правила и законы, усвоенные Британией в течение столетий, вам недоступны. Да, признаю, закону следовать непросто. Учиться следует долго. Смысл нашей государственной системы от вас ускользает, не так ли?

Мария молчала, и Сюзен, сморщив тонкие губы в улыбку, оценила ее упрямство.

Упрямство, в сущности, положительное свойство. Англичанин ценит упрямство в себе и в других. Однако разъяснить истину упрямцу требуется.

— Вашей страной правит преступник. Вы хотя бы это понимаете, не правда ли?

— Какой страной? — спросила Мария. — Британией?

— Но Британия не ваша страна. Вы только временно находитесь в Британии, darling. Ваша родина — Россия. Вы могли бы выступить на заседании нашего клуба и рассказать нам об этом.

— Я не знаю ничего о том, кто и как правит страной. Ни вашей, ни нашей.

— Вот это как раз и поразительно! Вы — не знаете! Нам, британцам, известно, кого мы выбираем! — презрительно сказала Сюзен, которая отлично была осведомлена, почему после Дэвида Кэмерона выбрали Терезу Мэй, после Терезы Мэй выбрали Бориса Джонсона, после Бориса Джонсона выбрали Лиз Трасс, а после Лиз Трасс выбрали Риши Сунака. Логику перемен внутри верхушки партии тори (поскольку никаких выборов, разумеется, в Британии не было) Сюзен понимала превосходно. — Нам известно, кто правит нашей страной, потому что у нас демократия. Однако Россия демократии научиться не смогла. Но вы выбрали для жизни Британию — и вы обязаны выступить перед нами и рассказать за чаем (мы начинаем наши заседания в половине пятого), почему на вашей родине нет честных выборов и почему вам стыдно за Россию. Итак, завтра? Ждем вас.

— Я не смогу прийти, — сказала Мария.

— Отчего же?

— Мне нечего сказать.

— Понимаю. — Сюзен Кингсли глядела одобрительно, поощряя неуверенность иностранки: надобно знать свое место. Но одновременно глядела и строго: понимание приходит к иностранцам медленно, хорошо хотя бы, что они откровенно говорят о своем невежестве. — Понимаю, сначала будет трудно. Вы будете робеть, это естественно. Говорите откровенно о себе, о семье, о своем прошлом. И так вы нам расскажете, почему вам стыдно за Россию.

— Мне не стыдно за Россию.

На этом разговор прекратился. Сюзен Кингсли слишком уважала себя, чтобы оскорбиться. Она восхитилась погодой (дождя сегодня не было), одобрила раннее цветение крокусов. Удаляясь к себе домой, дала понять прямой спиной, что разговор этот забыт не будет.

Честная английская женщина не уважала тех, кто не смог научиться правилам цивилизации. «Бедные люди» России стали презираемы повсеместно. И в самой России их не берегли.

Советники российского президента изобрели выражение «глубинный народ», оно ласкало слух вороватых чиновников мистическим смыслом: пусть, дескать, мы топчем бедных людей, но ведь есть нечто сокровенное в народе, что нам не затоптать — есть особенный русский народ, глубинный, живет он в своих норах, таит в себе духовность, невзирая на лишения — и до него не добраться. Понятие «глубинный народ» оправдывало любые поборы — если вдуматься, так людишек мы давим лишь на поверхности — чуть высунутся, тут мы их и давим; а «глубинного народа» наши проказы не касаются. Если вдуматься, именно глубинному народу и служим.

Глубинный народ был, как говорили, «ресурсом», таким же полезным ископаемым, как руда или алмазы. Содержат ископаемое в блочных трущобах, время от времени выковыривают людишек на свет божий.

Пробил час: теперь надо использовать глубинный символический народ. Так мальчик достает из шкафа коробку с оловянными солдатиками и высыпает на пол — сегодня он будет играть в войну.

Царям не жалко бедных людей, но иногда их гнетет мысль о том, что их, маленьких людей, унизят другие маленькие люди. Царей раздражает наглость маленьких людей, управляющих бывшими колониями. Они боятся, что, сбившись в стаю, маленькие люди затравят их, больших (потому что себе самим маленькие люди кажутся уже огромными).

Однако есть логика исторических процессов, которая выше обид и страхов маленьких людей. По этой логике былые колонии — Грузия, Казахстан, Литва, Эстония, Финляндия — готовились рвать и кусать бывшую империю. И по той же логике главный удар должен был быть нанесен со стороны Украины — это все понимали, и маленький человек, сидящий в Кремле, тоже это понимал.

Считалось, что Украина борется за свою свободу выбора — за ту самую свободу, которая позволяет свободному миру менять Бориса Джонсона на Лиз Трасс, а Лиз Трасс на Риши Сунака. На Украине выбрали президента-актера; из «маленького человека» он стал избранником народа, его называли «Верховный». Энтузиасты, верящие в то, что происходит борьба за свободу, говорили: смотрите, выбранный народом маленький человек не хочет смириться с потерей Крыма. Президент прежде был комическим актером; он никогда не принимал участия ни в единой политической дискуссии.

Комедийного актера наняли для того, чтобы он отменил мирные переговоры. Бедные люди, избравшие актера в президенты, верили, что актер транслирует их общую волю. Возбуждение бедных людей на Украине в первые годы именовали «революцией достоинства», и закончилась «революция достоинства» тем, что маленький человек послал бедных людей на смерть. Бедные люди готовились к войне ради обладания полуостровом, который им недавно подарили, а теперь забрали обратно.

В это же самое время другой маленький человек в Кремле, успевший уже подчинить себе бояр и превратиться в человека большого, изучал карту и понимал, что война неизбежна. О, как ненавидел он свое окружение, как ярился на западных хитрецов, как презирал украинского клоуна. Бояре-фарцовщики давно вывели свои капиталы из России, их дворцы и яхты находились в других странах и даже в другом полушарии; страну выскребли до дна — доскребли до глубинного народа. Россию развалят на части, как это давно планировалось, и возбужденная Украина станет тараном Запада. Речь Посполитая собиралась снова, украинского президента уже принимал президент Польши и водил маленького украинского актера в музей показывать исторические картины, где изображено, как великий польский король Штефан Баторий милостиво принимает униженное русское посольство. Вот как будет, вот как должно быть.

Россию приговорили быть «империей зла», и маленького русского царя называли «Черный властелин», используя термины Толкина. Почему Россия — это империя, никто сегодня объяснить бы не мог, колоний не осталось — все обстояло прямо наоборот: народы, некогда входившие в Российскую империю, сжимали вокруг России волшебное кольцо всевластья. Русские — орки, а украинцы назначены быть храбрыми рохирримами, поляки — это воины Гондора, американцы — эльфы, а британцы — это добрые хоббиты, которые мирно пьют чай с кексом. Какая удобная мифология! И силы Запада собирались в кулак, чтобы нанести последний удар по непомерно большой стране, которая давно пожирала себя сама — оставалось добить. Толкин оставил совершенный план военной кампании, им и будут руководствоваться.

Значит, война.

Маленький человек с холодными глазами понял, что ему расставили ловушку, он это видел, стратегический разум разведчика сработал и в этом случае. Надо бить первым, правилом подворотни он руководствовался всегда. Войну все равно начнут, так пусть агрессором будет Россия. Он смеялся над глупой Европой, которая попала в ловушку сама. Вы хотели разорвать Россию, жадные европейцы — возбудили другой народ, обреченный на заклание. Вами управляет Америка, вы управляете Украиной, а Украина будет диктовать волю мне — я, считаете вы, угодил в капкан. Но и вам не повезло. Вас самих растерзают «новые» европейцы, эти прибалты, поляки, украинцы. Они будут терзать вас так же сладострастно, как вы сейчас терзаете меня. Мне ли не знать логику поведения маленьких людей! Я сам — маленький.

Но я ударю первым.

Но как воевать со всем миром? Россия привыкла хвалиться своей армией, но не только фабрики и заводы, и русская армия тоже давно была приватизирована новыми феодалами, вчерашними «маленькими людьми»; все было раскрадено. Если Россия и могла воевать, то не армией — воевать Россия может только народом. Где они, Минин и Пожарский?

Требовалось верить, что бытием «бедных людей» приходится жертвовать ради будущего «глубинного народа». Это убеждение пестовали, его декламировали с трибун, испытывая светлое гордое чувство неизбежной жертвы. Приходится принести жертву, приходится вести имеющийся в наличии народ на заклание ради народа глубинного, и это почти религиозный поступок: не так ли вел Авраам Исаака на жертвенное заклание — а козленка в кустах начальство не углядело, и заменить «бедных людей» было некем. Значит, выбора перед лицом истории нет, все правильно, и бедные люди умрут не напрасно — но с высокой миссией.

И произвучала знаменитая фраза: «Мы попадем в рай, а они просто сдохнут». И бедные люди слушали своего вождя, готовясь умереть.

Люди будут умирать за идеальную Россию, за ту общую семью, которую предавали тридцать лет подряд; люди будут умирать за свой отчий дом, в котором всякое бревно уже продано; люди оставят своих детей и жен, потому что люмпен-миллиардеры уже тридцать лет назад расписали их будущее по минутам и решили, что долго людям жить не положено. В будущее, как говорили бояре, возьмут не всех.

Люди шли на призывной пункт, и снова звучали привычные всякому русскому слова «скатка», «вещмешок» и «смерть». И, как это принято на Руси, жены крестили мужей, провожая их на войну, причин которой никто не знал. Тех, кто шел на войну за свою разворованную феодалами страну, цивилизованные европейцы называли варварами и орками, и весь мир считал, что варварам уже пора умереть, и бедные люди сами знали — что после того, как их уже ограбили и унизили, после того как они все много раз предали друг друга — теперь они умрут на войне, в которой все их назовут агрессорами.

Против них поднялось цивилизованное человечество, их назвали фашистами, имперцами, ордой; в них стреляли из польских, немецких, американских, английских, испанских, итальянских и голландских и даже из болгарских пушек. В них летели снаряды, изготовленные во всех частях цивилизованного прогрессивного мира. Им желали поражения и смерти их интеллигентные соотечественники. Им, как гладиаторам на арене, кричали: «Умрите», и весь прогрессивный мир повернул большой палец вниз, приговаривая их, бедных варваров, к смерти. И тогда, когда их приговорили, война стала народной.

Они снова будут стоять у станков двадцать четыре часа в сутки, делая снаряды, которые будут убивать их вчерашних братьев. Они снова будут рвать мосты над Днепром и строить понтонные переправы, они будут закрывать своим телом товарищей и ложиться на амбразуры. Они завалят рвы своими телами и пройдут по телам. Они дерутся не за территории, они умирают за то, что называют своим «братством», а то, что это братство обворованных и униженных — уже ничего не значит; им не нужно никакой сытой доли, они не хотят свободы и европейской демократии. Они преданы тому братству нищих, которое есть и которое объявлено варварским. Их предадут генералы, но жены завоют от горя и упадут на гроб.

Маленький человек, посылавший свой народ на смерть, знал, что дело обстоит иначе, чем сказано с трибуны. Он знал, что будущие смертники обмануты и обворованы, но все могло быть именно так, как он говорил; все было почти так, неважно, что реальность иная. И он произносил твердые, верные слова, и стальные глаза маленького человека мутнели от искренних слез. И люди, которых он отправлял на убой, верили, что их убьют не зря.

В то время как поезд с оксфордскими учеными отправлялся в русские снега, маленький человек в России уже принял решение начинать бойню своего символического народа, маленький человек на Украине это знал и вызывал войну на своих бедных людей, а маленькие люди Запада смотрели, как славяне готовятся резать друг друга, освобождая пространства для символических инвестиций.

А маленький человек Марк Рихтер тщился понять, что происходит, но в каждом своем суждении ошибался.

Глава 12

Поезд

Все время слышу детские голоса. Ответить детям нечего.

Сущность человека разрушается раз и навсегда. Душа — это не дом, где гнилую стену можно заново оштукатурить. Душа дается один раз цельной. А потом душа тратится. Когда душу тратишь на хорошее, то душа не уменьшается, только прирастает теплом других душ. Но часто душа тратится на дрянь. Недавно мне сказал один мелкий человек, описывая свои эротические проказы, что он проводил время в эпикурейских удовольствиях и в наслаждениях тела. В таких случаях от души отваливается сгнивший кусок, на его место поставить нечего. Порой гнилой кусок души отваливается не сразу. Гниль цепляется за здоровую душу, и мертвая часть души перенимает свойства души здоровой. Гнилая душа «болит». И люди, испытывая боль мертвечины, полагают, что у них болит здоровая душа, болит хорошее.

Христианство обмануло: грех не отмолить. Когда люди говорят тому, кого обманули, пустое слово «прости», обманывают еще раз. Слово «прости» и ответное «прощаю» не изменят факта: разрушенную душу залатать нельзя.

Душу починить нельзя, но можно рассказать, почему душа сгнила. Ты подумаешь, что я стараюсь объяснить то, что в объяснениях не нуждается.

Потребность говорить осталась. Люди делают вид, что анализируют себя, ставя слова на место сгнившей души. Мерещится, что на тот миг, пока говоришь, можно отменить ход вещей.

Все, что со мной случилось, случилось от тщеславия. Сейчас не меньшую боль, чем раскаяние перед семьей, мне причиняет то, что меня поставили рядом с человеком мелким. Унижение до уровня ничтожного акварелиста кажется непереносимым, хотя понимаю: это заслуженно. Обидеться на собственную гниль невозможно, я оскорбился тому, что его ничтожество, столь вопиющее, сопоставимо с моим.

Видимо, во мне сразу оскорблена гнилая часть души и повреждена та ее часть, что пока осталась целой. Но гниль цепляется за здоровое. Меня всего-навсего уравняли в разврате с ничтожеством, но хуже то, что я любовь уравнял со свободой. Эта женщина постоянно использовала слова «любовь», «страсть», «свобода», «удовольствие» — через запятую, замещая одно понятие другим. Сейчас подумал, что свободолюбивые нации часто путают борьбу за «свободу» с удовольствием от политического разврата. Теперь понимаю, что не бывает «свободы от». Бывает только «свобода для». Когда-то у Мишле я вычитал хорошую фразу: «Террор революции выдвинул лозунг „Братство или смерть“. Но братство возможно лишь между свободными людьми, принудить к братству нельзя». Остается понять, что есть свобода.

Прежде осуждал Данте за то, что в финальных песнях «Рая» он отождествил Беатриче с Империей. Так странно. Не все понимают. Не сразу осознал это и я, а когда осознал то, как Данте понимал «любовь», меня его холод возмутил. У него, думал я, получилась бесчувственная Беатриче. Начинал Данте с переживаний своих чувств, толковал малейший поворот эмоций. Когда он писал «Vita Nuova», для него главным был диалог души со страстью, с чувством. Я ведь тоже переживал так называемые «чувства», и мне это было близко. В его главной поэме ничего личного не осталось, переживаний чувств нет. С Беатриче он не говорит о чувствах совсем. Любовь, что движет солнца и светила, — это такая гармония, которая мне показалась казармой. В раю у Данте нет места страсти, и теперь я сам знаю, что «чувство» мало что значит, а «страсть» значит только пакость.

Беатриче для Данте — символ порядка, почти как Бернар Клервоский и как Генрих Седьмой, она воплощает небесный порядок вещей, общую мораль, в том числе власть над страстями и над пресловутой свободой. Прежде я думал, что персональная любовь представляет собой личную гармонию, как если бы «личная гармония» существовала в природе или имела право существовать. Но личная гармония — это всегда разврат. Теперь я знаю — не просто понял, потому что понимание относительно, а знаю наверняка, и знал всегда, просто знание было замутнено, — что гармония бывает лишь общей, или никакой гармонии вовсе нет. Империя для Данте воплощает общий строй понятий, упорядоченных логикой, и Любовь — империя в том смысле, что подчиняет своей власти мелочные чувства, мелкие страсти. Беатриче не может быть чувственной. Она, то есть воплощенная Любовь, так только и может существовать: как общий дидактический закон. Итак, свобода — это моральный закон. Это закон, и потому беззаконная страсть — в том числе и бунт, и разврат — не ведут к свободе.

Очень важно то, что Данте никогда телесно не был близок с Беатриче. Беатриче живет в раю, она фактически бестелесна, поскольку Любовь телесным образом являет себя только через детей — остальное преходяще. Звери совокупляются ради потомства, они моральнее людей.

Только люди своим утонченным в разврате умом придумали, что «любовь» выражает себя через удовольствие. А когда религия им попыталась объяснить, что это не так, обвинили попов в ханжестве.

Она мне кричала: я свободная женщина! Я делала это для удовольствия и радости! Для нее понятие «свобода» значит «удовольствие». Когда место акварелиста занимал я, а потом мое место занимал акварелист — это был выбор, свободно сделанный. Постель была баррикадой свободы.

Теперь много спорят об «империи» и независимости от таковой. Имеет ли право Украина на независимость от Российской империи и ее интересов? Имеет, считают некоторые: ведь всякий имеет право на волю. Права ли Украина, обстреливая Донецк? Ведь если принять право Украины на волю, почему бы не наделить этим же правом Донбасс?

Права ли Россия, вторгаясь на Украину? Не права, считает прогрессивное общество. Говорят о мировой войне, которая возникнет по причине вторжения. Правильно будет, если из-за спора империи с вольницей случится мировая война? Нет, неправильно. Погибнут миллионы — их жизни важнее удовольствия от свободы. Получается, что право мира на жизнь, право империи на порядок и право вольницы на удовольствие входят в противоречие. Всю жизнь меня убеждали, что за свободу следует отдать жизнь. Не уточняли: за чью свободу можно отдать чью жизнь. И что в данном случае значит «право».

Я не имел права обманывать семью. Но Наталия Мамонова имела «право» совокупляться с лысым акварелистом. Вязкое тело с толстой грудью и огромным задом сделано для отельных удовольствий, не для рождения детей. Имитировать любовь гетера права не имела, но, если любовь — это свобода и удовольствие, тогда право есть. И я принял право на удовольствия — за свободу, а свободу — за любовь.

Когда был молодым, слова «права человека» казались самыми важными. Теперь право на свободу предстало в самом скверном воплощении.

Поезд уже отправился. Как странно, что все для меня закончилось Россией. Словно и не было эмиграции. Еду в страну, которой привык бояться. Надеюсь, пригожусь брату. Мы так давно расстались. Но я о нем постоянно думаю. Наверное, и он обо мне. Все, что буду делать, я буду делать ради семьи. То есть и для вас. Больше для вас ничего не могу сделать.

Марк Рихтер писал по старинке — карандашом в блокноте. Закрыл блокнот, вышел в узкий вагонный коридор. Поезд только что тронулся.

В Париже стояли долго, отправление откладывали; задержку объяснили волнениями в городе. Начальник поезда лично прошел по вагонам и просил пассажиров не нервничать, поезда не покидать. Демонстранты бузили перед зданием вокзала, сидя в вагоне, можно было слышать гул толпы. В Лондоне предупредили, что при пересадке в Париже могут быть неприятности — но представить такие волнения никто не мог.

До Парижа оксфордская компания добралась на знаменитом экспрессе «Евростар», который идет через тоннель под Ла-Маншем; в Париже требовалось переехать с вокзала на вокзал, занять места в знаменитом поезде номер 23 «Париж — Москва», на котором в прежние времена передвигались по Европе лишь дипломаты.

В экспрессе «Евростар» ехали с комфортом. Бургундское Алистера Балтимора не понадобилось: разносили шампанское.

Жанна Рамбуйе сидела подле Рихтера.

— А ты что не пьешь? — легко перешла на «ты».

— Настроения нет.

— Давно в Москве не был?

— Лет пятнадцать.

— Так ты вообще ничего не знаешь? Зыкова не читал, Цепеша не слышал?

— Никогда. Кто они?

— Зыкова не читал? Уморительный. Обожаю. А Владик Цепеш — прелесть, он тоненький, вегетарианец. Но такой злющий! Никому спуску не даст! Неужели не читал? И в «Порфире» не обедал? Даже на демонстрации на Болотной не попал?

Ничего этого он не знал, и Жанна высказалась так:

— Ну и зачем ты едешь? Брату помочь?

— Попробую, — сказал он.

— Само устроится. Война начнется, законы поменяются, брата твоего отпустят.

— Какая война?

— Ты как ребенок. Фредерика слышал? Поверь мне, он зря не скажет.

— С Украиной?

— Рашка давно всем надоела, — как многие эмигранты, Жанна называла Россию «Рашкой», — но не бойся. Прорвемся. Я Европу обожаю, но и Рашку люблю.

С Жанной было легко: не давала задуматься, описывала свои приключения — у нее все получалось легко, щекотливые ситуации разрешались общим весельем. Смеялся Алистер Балтимор, хохотал добродушный Бруно Пировалли, душа компании.

— Попроси у проводника выпивки, пусть мне принесут еще, в стоимость билета входит! Обычно пять-шесть бокалов выпиваю.

И новый бокал вспенился в легких пальцах.

— Удивляюсь, как тебя жена отпустила, — смеясь, говорила Жанна Рамбуйе. — Жены вроде твоей тетки за мужей держатся цепко. А творческим людям, как мы с тобой, нужны новые ощущения.

— Муж не возражает? — не удержался Рихтер.

— Я должна состояться. Муж смирился. Когда я его со своим американцем знакомила, брюссельский бюрократ не знал, как себя вести! Но Фишман его пригласил на прием, который давал в мою честь — знаешь, теперь в баре отеля «Ритц» подают коктейль «Жанна Рамбуйе», коктейль моего имени!

— Мужу понравилось?

— Американец его отправил домой с шофером. Меня, кстати, всегда на вокзале встречает его шофер.

— Удобно, — вежливо ответил Марк Рихтер.

— Американцы понимают в комфорте. Парижские аристократы живут в скворечниках и на туалетной бумаге экономят. Ты бы видел этих сморщенных маркиз и графов. Но — титул! Зато у моего американца в любом городе шофер с фуражкой и в белых перчатках.

И действительно, на Гар-дю-Нор супругов Рамбуйе ждал автомобиль с шофером. Жанна заранее сообщила Рихтеру марку автомобиля, видимо, исключительно дорогого, но Рихтер не разбирался в марках машин и марку не запомнил.

Интересно, какая машина у лысого Клапана, подумал Марк Кириллович. Кажется, акварелист катал Наталию по Германии. У Рихтера машины не было, он подумал об автомобиле с завистью, представил себе довольную пару. А я что мог ей предложить? Библиотеки?

Чета Рамбуйе умчалась на лимузине, прочих пассажиров довезли от Северного вокзала до Восточного на автобусах. Нервные работники вокзала разгораживали перрон турникетами: кому на Восточный вокзал, вот сюда, на Лионский — туда, и не сворачивайте, идите прямо к автобусу!

Пассажиры шли к автобусам, косясь на демонстрантов в желтых жилетах. Вжимали головы в плечи: опасались, вдруг бросят что из толпы. Камни не кидали, демонстранты выкрикивали угрозы буржуям, трусам, что не участвуют в протестах пролетариев.

— Гляди, вон англичанин пошел! Банкир английский идет! Они всю Европу распродали!

Рихтер поискал глазами англичанина, которого выделила толпа, понял, что имели в виду его. Отметили английское пальто с длинными полами, такие во Франции не носят.

— Безобразие еще на пару недель, — успокоил француз, оказавшийся рядом. — Скоро угомонятся. Это из-за цен на бензин.

— Интересно, цены снизят?

— Да у них рабочий день тридцать пять часов в неделю, и тех часов не работают. Что им цены на бензин?

Автобус подвез прямо к платформе, с которой уходил поезд № 23 на Москву. Здесь, на Восточном вокзале, творилось то же самое, что и на Северном: перегороженный турникетами перрон, потные лица железнодорожников, толпа в желтых жилетах.

Пассажирам рекомендовали сразу пройти в вагон, занять свои места и по перрону не гулять, ждать отхода поезда в своем купе.

Он начал писать письмо жене.

По перрону двигались гуськом полицейские, держались по трое, причем первый выставлял перед собой пластиковый щит. Третью неделю в Париже шли демонстрации; что требовали, никто толком не понимал; о конкретной программе речи не было. Налоги снизить, это понятно.

Потом поезд наконец тронулся, и гул демонстрации остался позади.

Поезд старый, российский. В некоторых купе по два места, в некоторых — по четыре, одна полка над другой. Жанна и Астольф Рамбуйе заняли двухместное купе, объявили это купе «салоном Рамбуйе» и заперли дверь. Алистер Балтимор и Бруно Пировалли тоже расположились в двухместном — перед самым отходом поезда выяснилось, что и Бруно едет в Москву, оказалось, что разыскания его ждут вовсе не в лондонских, а в московских архивах.

Рихтер попал в купе с четырьмя койками. Стандарт второго класса, а почему таким купе дополнили вагон первого класса, объяснить проводник не мог. Впрочем, в обществе так часто устроено. Ему ли не знать: всегда привилегии распределяются каскадами, и где переход от одного уровня к другому, предсказать нельзя. Вернулся в купе. Лег на полку.

Количество туфель на полу не совпадало с количеством пассажиров. Четыре пары обуви, включая собственные башмаки, и полок четыре, как положено в купе второго класса — здесь все логично. А пассажиров только двое — он и женщина наверху. А соседи, надо полагать, особенные: подле дамских сапожек высились огромные мужские сапоги, хромовые, блестящие, в каких хаживают русские офицеры.

Пора было гасить свет и спать, и он собрался уже запереть дверь, потянулся к металлической цепочке, однако соседка сверху остановила его, сказала с упреком, что следует подождать двух других обитателей купе. Голос женщины доносился сверху, самой женщины не видел. По словам соседки, попутчики отправились в ресторан сразу же, как только занесли чемоданы в купе и переобулись.

— Не закрывайте дверь. Наши соседи скоро придут, — сказала соседка сверху. Действительно, в купе вошел тощий человек.

Внешность вошедшего была столь примечательна, что барышню за его плечом сразу заметить было непросто. Мужчина был сух, костляв, жилист; крупные передние зубы торчали вперед веером. Мужчина распахнул большой рот с красными больными деснами и кривыми зубами и сказал:

— Всем — здравствуйте.

Недобрым было это приветствие. Человек глядел на окружающих подозрительно, тем разительнее была приветливость его милой спутницы.

Женщина протянула тонкую тихую ладонь:

— Соня Куркулис, я художник.

Смешная фамилия нисколько не портила образ скромной и красивой девушки. Сразу было понятно, что она отнюдь не жадная, напротив — робкая и отзывчивая. Голос тоже был деликатный и робкий, и, когда девушка произносила фразу, казалось, будто она извиняется, что привлекла к себе внимание.

Зубастый мужчина, напротив, говорил напористо, он сообщил во весь голос:

— Я пьян и предупреждаю, что буду храпеть. Это свойство моей носоглотки, и поделать с этим нельзя ничего. Не извиняюсь, потому что за природу не извиняются. Ставлю в известность. Когда выпью, то храплю еще громче, мне об этом рассказывала жена. Когда я еще был женат.

Его спутница сказала тихо:

— Мы отсиживались в буфете поезда. Прятались от вооруженной толпы. Представляете, буквально как сто лет назад. Вокзал, вооруженная толпа, Париж… Выручил Кристоф, мы познакомились на перроне, выяснилось, что едем в одном купе. Я попросила проводить меня в ресторан, неудержимо хотелось горячего кофе. Знаете эту потребность согреться, когда становится опасно?

— Демонстрация! Браво! — сказал зубастый Кристоф. — Желтые жилеты — сигнал работ на дорогах. На дорогах истории идут работы!

Кристоф в свою очередь изучал попутчиков. На верхней полке лежал человек, рассмотреть коего в полутьме было невозможно, но вот коричневую рясу на вешалке Кристоф разглядел отчетливо, ужаснулся: никак священник? Мужчина с седой бородой, лежавший поверх одеяла на нижней полке, ему понравился: лицо худое, не зажрался.

— Я анархист и радикал, — сообщил Кристоф мужчине. — Это на тот случай, если у кого вопросы. Поддерживаю мировую революцию.

— Я — гражданский активист и поддерживаю протесты, — сообщила девушка Соня. — Но такие протесты, которые помогают демократии, — слова «свобода» она не произнесла, но оно подразумевалось, — все честные люди поддерживают протесты против тирании. В Европе демократия, демонстрации разрешены. А вот в России демонстрантов разгоняют.

— Много вы знаете о России, — сказал анархист. И спросил у мужчины с седой бородой: — Вы социалист? Капиталист? Демократ?

— Трудно сказать, — ответил Рихтер.

— Ах, вам трудно сказать? Тогда спрошу по-другому: зарплата у вас какая?

На это Рихтер уже ничего не ответил. Девушка Соня сменила тему:

— Мы оставили чемоданы в купе, переобулись и сразу пошли кофе пить. Спасибо большое, что вы дверь не заперли.

— Я здесь поставил сапоги, — заявил Кристоф, — где они? А, вот они. Сапоги надо снимать, а то в сапогах ноги потеют. Пошел в ресторан в носках. Шокировал парижских буржуев.

Нежная девушка Соня застенчиво пояснила, почему оказалась в компании радикала в носках.

— Знаете ли, я художница, на перроне делала наброски. Устроилась на скамейке, достала акварель. Считаю, надо оставить свидетельство народных волнений. Но потом захотелось спрятаться. Эти люди на меня смотрели с ненавистью.

— А вы подумайте, — сказал ей Кристоф, — может быть, у них причины для этого есть.

— Никого из них я не знаю. Не могла обидеть.

— А классовая ненависть? Не считается? Если хотите знать, я пил за возрождение классовой борьбы.

— А что именно пили? — спросил его Рихтер.

— Я редко пью, — сообщил Кристоф. — Прежде пил часто, когда позволяли финансы. В последние годы не употребляю алкоголь в принципе. Нахожу это занятие не столько нездоровым, сколько отвратительно глупым. Как можно тратить деньги на прихоть, которая притупляет мозги? Но сейчас выпил бутылку шампанского за революцию. Вот, на наших глазах совершается то, о чем мы мечтали последние тридцать лет!

— Действительно, мы выпили в буфете. Я — три чашки кофе. А Кристоф целую бутылку шампанского.

— Верну вам деньги, — сказал Кристоф запальчиво. — На это намекаете? Верну деньги за шампанское. Портмоне осталось в чемодане, поэтому расплатиться не смог.

— Что вы? И потом, мы же соседи — дорога впереди долгая. Считайте, что я вас пригласила. А потом вы меня пригласите.

— Ну что ж. Если настаиваете. Предупреждаю: ни капли алкоголя. Я не поощряю пьянство и бессмысленные траты на спиртное. В этом смысле на меня не рассчитывайте.

— Я нечасто употребляю спиртное, — примирительно сказала Соня. — Разве что иногда рюмочку куантро.

— Однако пора и спать, — сказала соседка сверху; Кристоф рассмотрел ее, когда та приподняла голову; оказывается, это женщина, монахиня, — все в поезде спят.

— Нас все равно в Берлине разбудят, — сказал Кристоф. — Какой тут сон?

— Вы до Берлина? — спросил Рихтер попутчиков.

— Я дальше еду, — сообщила верхняя соседка. — У меня есть долг в России. Христианский долг.

— По делам еду, — сказал Кристоф, — а куда еду, никого не касается.

— А мне — в Москву, — охотно ответила художница Соня. — Еду спасать человека. «Эмнести Интернешнл», состою в этой организации.

— Как вы людей спасаете? — спросил Рихтер.

— Организуем общественное мнение. Митинги протеста.

— Ясно. Капиталистам помогаете, — сказал Кристоф. — Тоже мне, борцы. Всё делают, чтобы Россию расшатать.

И анархист стал яростно стелить себе постель — резкими движениями растормошил подушку, разложил одеяло. Свет погасили.

Берлин проехали ночью: вагон лязгал дверями, вскрикивал голосами новых пассажиров — впрочем, никто Рихтера не разбудил: сна все равно не было. Кристоф храпел с повизгиваниями, сухое тело анархиста вздрагивало от рулад.

Ресторан в поезде работал с шести утра, и Рихтер пришел к открытию; писал письмо жене, пил кофе. Круассаны еще парижские и кофе похож на кофе, за окном шли плоские мокрые пейзажи восточной Германии. Тощие деревья и дряблые кусты, ветер таскал черные ветви из стороны в сторону. Сыпал негустой снег, пороша белила черные насыпи у железной дороги. Снег лег между шпалами, а сами шпалы остались бурые — соседнее железнодорожное полотно, полосатое, как лагерная роба, тянется вдоль окон, а дальше — прибитые ветром к земле домики.

Через час, когда допивал вторую чашку, пришла в буфет и Соня Куркулис. Тоже спросила себе кофе и, поставив чашку на стол подле него, отправилась в соседний вагон, искать коменданта поезда — есть такие аккуратные пассажиры, что непременно хотят знать расписание движения по минутам: когда какая остановка, нет ли задержки.

И точно, поезд постоял минут десять без видимой причины.

— Могло дерево поперек путей упасть, — сказала Соня с тревогой. — Глядите, какой ветер. Вдоль дороги поваленные стволы лежат.

Едва Соня ушла, как в ресторан явился Кристоф в черных армейских сапогах и в наглухо застегнутой военного образца черной тужурке. Подозрительно огляделся, прищурился, выискивая подвох; подошел к буфетчику.

Кристоф спорил с буфетчиком, выяснял, какого дня выпечка.

— Вчерашние круассаны продаете? В Париже закупились, ночь держали в холодильнике и подаете как свежие.

— Это поезд, тут пекарни нет.

— Пекарни нет… А совесть есть? Мне — яйцо в стакане. Есть здесь яйцо в стакане? Ei in einem Glas!

Когда Кристоф перешел на немецкий язык, его интонации стали еще более требовательными.

— Яйцо в стакане! Как не знаете, что это такое?!

— Могу вам яичницу сделать.

— Безобразие.

Рихтер следил, как Кристоф требовательными жестами заполнил свой поднос: буфетчик отыскал сливки, хотя поначалу утверждал, что сливок нет.

Укоризненно качая головой, Кристоф сел напротив Рихтера — утвердил на столе свою чашку с кофе и тарелку с булочками, сдвинув в сторону чашку Сони Куркулис.

— Видите ли, — сказал Рихтер, — здесь уже сидит Соня Куркулис.

Завтракать, сидя напротив Кристофа, не хотелось.

— Мадам Куркулис, мадам Куркулис… — пробормотал Кристоф. — А где она? Не вижу. Спит еще, наверное.

— Отошла на минуту, но вот ее чашка.

— Так пусть за другой стол сядет. А я люблю по ходу поезда сидеть. А то у меня голова кружится. Особенно после шампанского.

— Сочувствую.

— На черта мне ваше сочувствие. Всю ночь уснуть не мог!

— Уверяю, вы спали крепко. Даже храпели, как и предупреждали.

— Конечно, храпел. Проблемы с носоглоткой. И еще это шампанское! А столов вокруг много. Выбор имеется. Вот пусть туда садится.

— Вы правы, — сказал Рихтер, — я, пожалуй, последую вашему совету. — Прихватив свою чашку и чашку Сони, он пересел к столу у другого окна, на противоположной стороне вагона.

Из этого окна он видел долгий товарный поезд, бесконечное количество одинаковых вагонов. Потом вагоны закончились, открылось белое, в пороше, поле.

Вернулась Соня, поискала его глазами, нашла; села за стол.

— Ах, мы сменили стол! — сказала и засмеялась. — Спасибо, что спасли мой кофе. Анархист мог экспроприировать. А кофе необходим, я проваливаюсь в сон. Знаете, ночью глаз сомкнуть не могла! Чудовищно, правда?

— И я не спал. Значит, вы с ним только на перроне познакомились?

— Знала бы, что он такой фанатичный левак, близко бы не подошла. Он, представьте, аплодировал дикой толпе на вокзале. Да-да! В ладоши хлопал — а я смотрела на него с ужасом. Но потом решила, что он в насмешку аплодирует, знаете, как плохим актерам — саркастически. Мы, бывшие русские граждане, ко всему революционному относимся настороженно. Правда? — она заглянула в глаза собеседнику.

— Полагаете, я — русский?

— Скажите, вы — Марк Рихтер? Узнала сразу. В Оксфорде преподаете? Это ведь вы?

Марк Рихтер поглядел на собеседницу, лица вспомнить не смог.

— Вы мою сестру учили! Клара Куркулис, не помните такую? Мы сначала эмигрировали в Латвию, получили латышские паспорта. Потом год провели в Оксфорде, там она на ваши лекции ходила! Потом в Париж переехали, Клара сейчас борется с Путиным по всей Европе. Вам не попадались ее статьи?

Рихтер не ответил.

— Даже Влад Цепеш хвалит Клару, а он человек непримиримый. Знаете, как Клара умеет резко сказать! Ее статью «Стыдно быть русским» я выучила наизусть. Кларе нельзя въезжать в Москву, ее сразу арестуют. Но я каждый год езжу. Хотя страшно. Но мы рук не опускаем.

— Политикой занимаетесь?

— Я в оппозиции, — Соня засмеялась, устыдившись высокого слова. — Громко звучит. Но это в самом деле так. Видите ли, мне заказали иллюстрации к будущему роману Зыкова.

— Неужели? — и против воли в памяти Рихтера появились иллюстрации Клапана к Мюнхгаузену. — О чем книга?

— Книга о российском произволе. Представьте: мои акварели, а рядом его строчки. В этом и состоит призвание русской культуры: из тяжести недоброй создать прекрасное… Вы давно в России не были?

— Давно.

— А я, если раз в год не приезжаю, тоскую. Как тополиный пух летит, помните? И это особое время, когда вот-вот черемуха зацветет, когда воздух нагрелся весной. А как играли в шарады на дачах? Помните подмосковные дачи?

— Мы не играли в шарады. У нас дачи не было.

— Но апрельскую капель не можете не помнить? Тяжелые морозы, пальцы сводит даже в перчатках… Сосульки в руку толщиной, наледь на тротуарах. А потом весна. Неожиданно, обвалом с крыш.

— Забыл, — сказал Рихтер.

Растекшийся в социалистической распутице город, ту расхристанную Москву он любил. Отец еще был жив — старик продолжал писать философию истории, писал всю жизнь корявым почерком на листочках, которые и не трудился собирать. Листы копились по углам квартиры. Старик не замечал происходящего в России, только кривился, когда толстый реформатор Гайдар (вчерашний сотрудник журнала «Коммунист») вещал в телевизоре: «шоковая терапия», «обнулить сбережения», «в будущее возьмут не всех». Старик косился в телевизор, шаркал к столу, горбатился над листом — а уж какая там философия у истории — из неразборчивого почерка вычитать было нельзя. Старик сказал сыну, что историю лучше изучать в Оксфорде — в Москву можно будет вернуться, когда бандитские и банкирские страсти улягутся. И Марк Рихтер уехал.

Отца похоронили на Востряковском кладбище, стоит деревянный крест, хотя Кирилл Моисеевич Рихтер вряд ли был христианином.

— Как думаете, — Соня Куркулис его спросила, — долго продержится новый тоталитаризм? Год осталось терпеть? Или дольше?

— Пятнадцатым веком занимаюсь, — ответил Рихтер.

— Если бы я столько знала! — Соня улыбнулась: так улыбаются знаменитостям, умиляясь их скромности. — Скажите, реально возродить Российскую империю?

— Империи распадались, их потом опять строили.

Кристоф за соседним столом возвысил голос и заглушил контральто Сони Куркулис.

— Вы, как погляжу, религиозная, — обращался немецкий анархист к четвертому пассажиру из их купе. Женщина с верхней полки тоже пришла на завтрак, мелко перекрестилась перед трапезой. Кристоф оглядел ее критически.

— И крестик носите? Это что на вас такое надето — ряса? В церковь ходите?

— Обязательно, — подтвердила пожилая женщина в рясе.

— В мире проблемы — а вы в церкви отсиживаетесь! Война будет!

— Мы не отсиживаемся, — примирительно сказала женщина, — мы в Россию едем с антивоенной миссией.

— Это еще зачем? Вот что скажу: отстаньте от России! Так и передайте в Ватикан!

— Церковь призывает к миру, — мягко сказала женщина в рясе. — Мы все, и католики, и ортодоксы, должны объединиться.

— А вы не думаете, что миру как раз война и нужна? Только война и спасет!

— Война людей убьет, — сказала монахиня.

— Так пусть в рай отправятся! Война перетряхнет продажный мир.

А за окном ветер взметнул порошу; белая мгла закрыла окна поезда, мокрой простыней залепила стекла. Темно стало в вагоне-ресторане, точно не завтрак сейчас, а ужин.

— Чуть что — Россия виновата. А за германских рабочих вы молитесь?

— Страшно в темноте слушать анархиста, — вполголоса сказала Соня Куркулис, — каркает, как ворон, правда?

— Мы за всех молимся, — сказала монахиня.

— Вот-вот! Помолитесь за олигархов! За банкиров помолитесь! Знаете, какая у меня пенсия? Всю жизнь вкалывал, а сейчас мне за квартиру нечем платить.

— Вы тяжело работали? — сочувственно спросила монахиня.

— Да уж тяжелее, чем вы! Вы в котором часу встаете? А я к восьми утра на службу ходил!

— У нас первая служба в шесть утра, — сказала монахиня. — Заутреня.

— Нечего сказать — служба! Очень утрудились: поклоны бить. За капиталистов молитесь. Помоги, Господи, чтобы война банки не тронула. Признайтесь, что все христиане — марионетки Америки, — каркал Кристоф. Его рот действительно раскрывался, как у ворона. На оксфордского ученого ворона Кристоф похож не был; то был дикий кладбищенский ворон. — По заказу крупного капитала обвиняете российского президента. Вы лучше за Россию помолитесь!

— Я должна вмешаться, — сказала Соня Куркулис и, привстав, звонко сказала, обращаясь к лысому анархисту: — Обвинения обоснованы. Располагаю информацией! Сотрудничаю с российским писателем Зыковым, чтобы писать правду о русских лагерях и украинских борцах.

— Какие еще лагеря? Какие тюрьмы?

— Тюрьмы, куда бросают инакомыслящих.

— Вранье все это. Американские газеты читаете? На здоровье. Вы посмотрите, что в Донецке творят ваши американские кураторы. Бомбят мирный русский город!

— Диверсанты и террористы захватили город в чужой стране.

— Русские люди, — сказал Кристоф, обводя попутчиков взглядом, останавливая взгляд на каждом, чтобы пробудить в нем совесть и разум, — не захотели смириться с тем, что Украина пошла капиталистическим путем, продалась Америке. В Донецке возрождают принципы социализма.

— Бандитский социализм уже был, — сказала Соня печально. — Мы знаем, что это такое.

— Понятно… — отмахнулся Кристоф. — Знакомая песня. Существуете на деньги американского Госдепа.

— О, вот как! А вы на чьи деньги путешествуете? — не удержалась Соня Куркулис. — Нищий анархист едет в круиз!

— Билет приобретен на деньги газеты, — отчеканил Кристоф, яростно двигая лицевыми мышцами, раскрывая и закрывая рот энергичными движениями. — Можете не сомневаться: выполняю волю коллектива.

— Вы корреспондент? А деньги в вашу газету российские олигархи переводят, правда? — не унималась Соня Куркулис. — Доказано, что путинская Россия поддерживает левых террористов и правых националистов в Европе, расшатывает Запад.

— Бессовестные выпады оставлю без внимания. Служу германскому народу. И правде.

Социалист переключился на еду.

Кристоф распахивал рот, погружал внутрь круассан и резким движением смыкал челюсти. Крупные зубы его, расставленные веером в воспаленных деснах, терзали дряблое тело булочки.

— Какой он жуткий, — сказала Соня, наклонившись к уху Рихтера. — Весь социализм в этом беспардонном субъекте.

— Пойду вздремну, — сказал Рихтер. — Стемнело, видите?

— Метет, — сказала Соня. — Темно, как ночью.

— Ночь была беспокойной, может быть, теперь удастся поспать. Пока в купе пусто, вздремну. Потом вернусь, продолжим разговор.

Проходя мимо Кристофа, остановился.

— У меня для вас сообщение, — сказал он Кристофу. — День скоротаем, но впереди еще полночи: в Москву прибудем в шесть утра. Если будете храпеть, сдам вас в полицию.

— Что вы себе позволяете? — вскипел социалист. — Храп от человека не зависит! Проблема носоглотки!

— Значит, не следует ездить в общем купе. Покупайте отдельное купе.

— Я вам не миллионер! Может, мне еще поезд купить?

— Ходите пешком. Предупреждать больше не буду.

Соня Куркулис смотрела на Рихтера восхищенно. А попутчица в коричневой рясе вдруг сказала:

— Я монахиня из «Конгрегации Вечного Слова».

— Ах, боже мой! — ахнула Соня. — Какое чудо! Позвольте, нарисую ваш портрет акварелью.

Марк Рихтер пошел в купе и продолжил письмо.

Не сказал тебе главного, Мария. Очень трудно писать правду, договаривая все до буквы. Я предал тебя и детей. Но я предал не только тебя.

Ты знаешь, что до того, как ты позволила стать твоим мужем, я был женат. Свою первую жену оставил давно. Был женат на доброй и кроткой женщине, которую оставил, потому что был молод и глуп. Женщина, оставленная мной тридцать лет назад, одинока. Живет в Москве. Она старше меня, значит, уже старуха. Не знаю, как я смогу ей пригодиться.

Просто должен сказать, что постараюсь быть рядом с ней, так же как постараюсь быть рядом с братом. Так же точно, как постараюсь разделить судьбу своей Родины. Уехав из России тридцать лет назад, я предал и Родину тоже. В те годы мы так не считали, не думали, что есть слово «долг». Личная судьба казалась ценнее общества — и что такое «общество», я не знал. Считал, что, если само общество лживо, то нет нужды хранить чужим людям верность. Что такое «родина», как не собрание чужих тебе людей, объединенных языком и туманным прошлым? «Слава, купленная кровью», как называл патриотизм Лермонтов, не может волновать ум и, тем более, совесть. Так я думал. Но с годами понял, что в едином эйдосе души слито все вместе. Предательство — этот феномен сознания оказался более властным, чем я думал. Никого нельзя оставить — всякий, даже дальний, остается в душе навсегда. Невозможно оставить женщину, некрасиво оставить соседей, нельзя забыть Родину — все они, даже незнакомые, уже неотделимы от тебя. Все они вместе живут в тебе и только тогда, когда их существование слито с твоим, ты жив сам. Мне постоянно стыдно. Не осталось другого чувства, кроме стыда. Стыдно перед отцом и матерью, перед их могилами. Мне стыдно перед братом, умирающим в России. Мне безмерно стыдно перед моей первой женой Елизаветой за то, что оставил ее. Мне стыдно перед моей Родиной, которая сейчас в беде. Пойми меня, Мария — пойми так же просто, как я сегодня понял Толстого. Известно ли тебе, что автор «Воскресения» рассказал свой жене Софье о прежнем распутстве, когда женился на ней? Раньше я считал его письмо жене кокетством. Теперь понимаю, что только так и следует любить — рассказывая все до конца, делая свою душу прозрачной. Стыд перед Родиной — это не стыд «за провинности» России; мне вину своей Родины не понять, и уж не мне вину России (если вина существует) измерить. Испытываю стыд за то, что, уехав, я не мог разделить судьбу многих. Теперь, когда возвращаюсь, все становится на свои места. Стыд перед Елизаветой — это не отказ от любви к тебе, Мария. Если бы я не оставил Елизавету, тогда не встретил бы тебя и не было бы наших детей. Но — я это знаю доподлинно — оставить и предать невозможно. Елизавета и любовь к ней навсегда в моем сердце рядом с любовью к тебе. И моя преданная любовь к России ширится день ото дня. Никогда прежде не думал, что произнесу столь напыщенные слова. Теперь их написал.

Прежде жил только для себя. Любовь к тебе и детям была сродни эгоизму. Но стоит однажды понять, что ты предатель, и понимаешь, что предательство сидит в твоей душе глубоко. Чтобы заслужить твое прощение, мне надо искупить вину перед всеми. Нельзя быть предателем Родины и быть верным жене и детям. Приучил себя видеть жизнь фрагментами и отвечать за фрагменты.

Я должен быть с ними всеми, чтобы заслужить право быть с тобой. Быть по-настоящему твоим мужем.

Отправлю письмо из Варшавы. Хотел бы, чтобы однажды ты позволила держать себя за руку. Трудно быть достойным тебя. Поцелуй деток. Права их целовать у меня больше нет.

Закончил письмо и вернулся к попутчикам.

Глава 13

Братья и сестры

— Мы рядом со святым человеком! — Соня Куркулис пригласила всех порадоваться соседству. Монахиню спросила: — Как вас называть? Сестра? Матушка?

— Сестра Малгожата. Я совсем не святая.

— И не сестра, — сказал грубый зубастый человек. — Сестрой станешь, если в рабочую коммуну войдешь. Будем в буржуев бомбы кидать. Только вы, монашки, ленивые.

Сестра Малгожата встретила наглый взгляд анархиста своим, тяжелым и недобрым. Про монахинь думают, что они кроткие. Не всегда правда.

— Много у вас таких сестер? — Кристоф оскалился скабрезной усмешкой. — Все хорошенькие?

Сестра Малгожата была вовсе не пожилой женщиной, как показалось Рихтеру на первый взгляд. Старила ряса и насупленное лицо. Вульгарный анархист Кристоф разглядел под рясой стройную фигуру.

— Двенадцать сестер, — ответила монахиня.

— Прямо цветник. Будем знакомы, — каркал Кристоф. — Меня можешь звать Гроб. Фамилия у меня такая. Кристоф Гроб. По-вашему, по-польски, тоже так и будет — Гроб. Коротко и ясно. Деревянный ящик.

— Могила, — поправила польская монахиня, — туда покойников кладут. По-польски тоже так: «гроб». И по-сербски тоже «гроб». У нас одна сестра из Сербии. А что значит слово «гроб» по-немецки? Вы немец?

— Самый настоящий фриц, — грубо сказал Кристоф Гроб. — Слово «grob» на языке немецких фашистов означает «грубый». Я — Кристоф Грубый. А для русских и поляков — просто «гроб».

— Мудрый язык немецкий, — заметил Марк Рихтер. — Все объясняет.

— Попрошу без национализма! — сказал Кристофер Гроб. — Это шутка. Немцы давно покаялись.

— Сегодня русским пора каяться, — сказала нежная Соня Куркулис. — Сестра Малгожата, время есть, можно я здесь исповедуюсь?

— В чем каяться? — каркнул Кристоф Гроб.

— Очиститься от России хочу, — сказала нежная Куркулис.

— Вот дура, — сказал грубый Кристоф. — Я полжизни каялся. Неизвестно в чем. Все колени стер, пока на коленях стоял. Американцы полмира кровью умыли, а я каюсь за дедушку. Которого в первый день войны убили. Может, хватит кривляться? Как ты, сестра, думаешь? На коленях стоять не надоело? Красивая же баба!

Монахиня ничего не ответила.

— А если бы ваш дедушка не погиб в первый день? — спросила Соня Куркулис, которой очень хотелось каяться. Ей так хотелось каяться, что глаза слезились. — Что тогда? Он ведь пошел убивать!

— Пошел убивать! Как ни включу телевизор, там истерика: русские солдаты идут убивать! Поймите однажды: солдаты не убивать идут, а умирать. Понимаешь?

Соня слушала внимательно, голову склонила вежливо, но не понимала.

Кристоф придвинул неприятное зубастое лицо к ее нежному лицу.

— Послушай. Солдата призвали в армию. Сапоги надел, пошел. Мы осуждаем. Зачем сапоги надел? Зачем идет в армию? Убивать? Так мы, буржуазные граждане, считаем.

Соня кивнула скорбно.

— Да, они идут убивать!

— Нет! — крикнул Кристоф. — Они идут умирать! Почему, когда солдат прощается с женой, его жена плачет? Потому что ее муж кого-нибудь убьет? Нет! Солдат умирать едет, а не убивать.

— Когда фашисты шли в Россию, они шли умирать?

— А как иначе? Зовут в армию — знаешь, что убьют. Зовут, как барана, на бойню.

— И вы уверяете, что немцы шли на смерть?

— А вы думаете, немцы шли евреев душить?

— Я так и думаю, — сказал Рихтер. Он закончил письмо, вернулся в вагон-ресторан, сел рядом с девушкой Куркулис. — Я, знаете ли, еврей.

— Так вот, запомните, что я вам скажу, еврей Рихтер. Наша немецкая беда не в том, что нас заставили евреев душить, а в том, что мы, немцы, сами себя готовы задушить. А евреи под руку попались.

— Интересно историю повернули, — сказал Рихтер.

— Другие повернули. Англичане все сделали чужими руками. И евреев передушили, и немцев с русскими перебили. И сейчас все чужими руками сделают.

— Любопытная теория. Расскажем Алистеру Балтимору.

— В России. В Германии. Вот сейчас с Украиной. Везде. Когда начинают гражданскую войну, интеллигенты галдят: ах, красные идут убивать белых! Белые идут убивать красных! Но люди идут умирать. А не убивать.

— Войну стараются изобразить человечной, — задумчиво сказала Соня Куркулис. — Какой стыд!

— Для буржуев война — игра в солдатики. Для рабочих — просто работа. Вы канализацию, наверное, никогда не чинили. А унитазом пользуетесь.

— Работа? Евреев душить?

— Я никого не душил, — сказал Кристоф.

— А стали бы? — спросил Рихтер. — Вы умирать ушли на войну. Пока не умерли. Зато получили приказ: газ пустить. Вы — рабочий войны, честный парень. Газ пустите?

Наступило молчание. В поездах молчание становится значительным: слышно, как свистит пространство: время и расстояние соединяются в одно.

— Не знаю, — сказал анархист Кристоф. — Честно. Банкир получает прибыль, а дети умирают с голоду. Политик разрывает договор, и убьют миллион солдат. Мальчишек в армию зовут, когда банкир с политиком свою работу сделают.

Соня Куркулис возмутилась:

— Социалисты всегда банкиров выставляют виноватыми!

Дверь вагона-ресторана открылась, и к компании присоединились сразу трое: Астольф Рамбуйе с бойкой супругой Жанной и веселый итальянец Бруно Пировалли.

— Знакомиться пришли! — сказала очаровательная Жанна.

— Попутчиков, как и врагов, надо знать в лицо, — сказал Бруно Пировалли и засмеялся своим добродушным смехом.

— Дружить салонами! — блистательная Жанна грациозно прошлась вдоль столиков.

Явился даже Алистер Балтимор — перламутровый англичанин не мог остаться в стороне.

— Рихтер, помнишь советские поезда? — сказала Жанна. — По десять человек в купе собирались, водку пили. Водочки здесь нет? Холодная курица? Огурчики соленые?

— Официант, — гаркнул грубый анархист, — у тебя водка есть?

Сдвинулись теснее, прижались плечами, и водочка сыскалась, а польская монашка развязала узелок, а там огурчики в банке. Сестра Малгожата явила сноровку, то ли приобретенную монастырской жизнью, то ли присущую польским хозяйкам: расставила стаканы, разложила огурчики.

— Зря в монашки пошла, — сказал грубый Кристоф. — Такую можно в жены.

— Теперь надо подружиться, — сказала Жанна. — Здесь у нас общий европейский дом, едем в дикую страну. Пусть каждый расскажет: кто он и чем занимается.

Попутчики осмотрели друг друга.

— Действительно, общая Европа, — согласился Алистер Балтимор и посмотрел в сторону двери.

— Кто начнет?

Немец Кристоф Гроб, в военном кителе и тяжелых сапогах. Польская монашка Малгожата в коричневой рясе. Итальянец Бруно Пировалли, всегда с улыбкой, блуждающей по нерешительному лицу. Англичанин Алистер Балтимор, серебристо-перламутровый, в завитках седых кудряшек. Латышка Соня Куркулис, нежная и гибкая. Француз Астольф Рамбуйе, суетливый и горделивый. Англо-русско-еврейский Марк Рихтер, профессор-расстрига с седой бородой. Азиатка французского подданства Жанна — блестящая в любом фрагменте своего организма.

Они изучали друг друга.

— Каждый расскажет свою историю! — Жанна Рамбуйе умела организовать общество.

— О чем с вами говорить? — спросил Кристоф Гроб. — Все равно не поймете.

— Придумала! — Жанна захлопала в ладоши. — В поезде вся Европа представлена. Испанца не хватает. Хотите, буду за испанку?

— Испанцы, — сказал Кристоф с досадой, — ни в Первой мировой, ни во Второй мировой не участвовали. И сейчас отсидятся в стороне. Вот только мы и есть Европа.

— Пусть каждый скажет, что такое европейское единство, — предложил Астольф Рамбуйе. — Мы в Брюсселе часто устраиваем такие brainstorms.

— Что такое Европейский Союз? Ни больше ни меньше?

— Европейское единство под угрозой. Допустим, мы — Лига Наций. Пусть каждая нация даст рецепт солидарности, — сказала Жанна.

— Креативная дама, — подал голос Балтимор. — Астольф, вы готовите речи вместе?

— Слишком широкая тема, — сказал Бруно Пировалли. — Надо задать параметры дискуссии.

Ученые вороны натренированы на особый характер бесед. Западное интеллектуальное общество выработало золотое правило: по узкому вопросу востребована широкая дискуссия. Данная комбинация создает иллюзию интенсивного процесса мышления.

— Скажем так, — сказал Рихтер. — Если найдем, в чем счастье одного — попробуем распространить счастье на всех. Начинайте, Кристоф.

Кристоф Гроб задумался.

— Отвечу как Маркс. Счастье — это борьба. Когда борются с капиталом, остальное само придет.

— Теперь Бруно.

— Счастье — это семья, где уважают родителей и дети здоровы.

— Соня?

— Счастье — это совесть! Так сказала бы Клара, она очень принципиальная. А я скажу: мир!

— Жанна?

— Счастье — это страсть. Счастье — это открытие новых миров. Америки, Марса, нефти, алмазов, любви.

— Астольф?

— Счастье — это закон.

— Алистер?

— Счастье — это уверенный покой. — Алистер положил ногу на ногу.

— Важные вещи перечислили, — сказал Рихтер. — Про детей Бруно сказал. Про мир сказала Соня. Кристоф про борьбу. Жанна — про страсть. Уверенность в завтрашнем могуществе — это понятно, Алистер. Закон от Астольфа. Моя очередь. Счастье — это жизнь без вранья.

— Забыли спросить у служителя Господа, — каркнул Кристоф. — Сестра, в чем счастье?

Ждали, что монахиня скажет: в Боге.

Сестра Малгожата сказала:

— В справедливости.

— Вот вам и принципы Объединенной Европы, — подвела итог Жанна.

— Оказалось просто, — сказал Бруно Пировалли.

— Восемь заповедей, — сказала Соня Куркулис. — Двух заповедей не хватает. Давайте еще у официанта спросим! Скажите, вы кто по национальности?

Официант изумленно рассматривал пеструю праздную компанию.

— Боснийский серб.

— Вас случайно не Гаврила зовут?

— У вас принципы есть?

— Как вы себе представляете счастье?

— Когда деньги есть.

— Хоть один человек честно ответил, — сказал англичанин.

Некоторое время компания молчала и слушала, как время сплетается с пространством.

— Ну что, теперь все стало понятно? — рассмеялся Алистер Балтимор. — Чтобы уважать родителей и сделать счастливыми детей, надо, чтобы родители оставили деньги, а вы деньги не промотали, а отдали в рост. Но тогда вы не сможете бороться с капиталом. Однако, если вы не будете бороться с капиталом, то вы должны допустить, что капиталистам часто нужны войны. А следовательно, мечта о вечном мире несбыточна. Отсутствие мира и наличие капитала стимулируют открытия и страсть, но будет ли это справедливая афера, в этом не уверен. И, согласитесь, все вместе это становится одной большой ложью.

— Похоже, у Общей Европы нет выхода, — сказал Рихтер.

— Поэтому Британия оттуда и вышла, — сказал Алистер Балтимор.

— А Украина вошла, — горько сказала польская монахиня.

— Пока еще нет, — сказала Жанна. — И не войдет.

— Нельзя быть такой жестокой, — сказал Бруно Пировалли.

— Разве это Жанна жестокая? Это Россия подлая, — сказала Соня Куркулис.

— А когда Украина войдет в Европу, — спросил Бруно, — она каким образом обеспечит общее счастье? Десятую заповедь добавят?

— Уже имеется, — грубый Гроб сказал. — Ненависть к русским.

— Сегодня, — сказала Соня Куркулис, — происходит формирование украинской нации.

— Подумаешь, радость какая, — сказал грубый Гроб.

— Отто Бауэр, — Бруно Пировалли был профессором политической истории, однако, несмотря на занятость, кое-что читал, — называет нацией группу, связанную общностью судьбы и общностью характера.

— Откуда возьмется всеобщий характер? — сказал грубый Гроб. — Одни украинцы в Монако дернули, там в казино играют, другие окопы роют. А бедняков давно на части разорвало — ноги туда, руки сюда. Нации нет никакой. Двадцать миллионов из страны сдриснуло.

— Уехали женщины и дети, — скорбно сказала Соня Куркулис.

— Кто смог, все уехали, — сказала сестра Малгожата. — Многих не отпустили.

— Нам рассказывают…

— Женщин не выпускают. — Слова недоброй монахини не понравились никому, кроме анархиста. — Мальчишек не отпускают. Только если взятку военкому дашь. Восемь тысяч евро. Если умирать не хочешь.

— Вы говорите неправду! — крикнула Соня.

— Говорю то, о чем знаю.

— А я что говорил! Бауэр, Бауэр… Маркса читай, профессор! Маркс пишет, что в каждом народе есть две нации!

— Уже никакой нации нет, — глухо сказала монахиня. — Нет ни нации, ни народа.

— Ага! Вот вам правда! — каркал Гроб. — И счастья тоже нет! И денег нет!

— Уважаемый Кристоф, — снисходительно сказал уязвленный Бруно Пировалли. — Вы не академик. — «Академиками» выпускники западных университетов называют себя и таких же, как они, обладателей дипломов. Это не значит, что все выпускники университетов соответствуют стандартам Платоновской академии. Это вообще ничего не значит. Но так принято говорить. — Не академик, а лекции читаете. И поэтому, уважаемый, я не склонен принимать ваши соображения…

— Наши аналитики, — сказал брюссельский чиновник Рамбуйе, который также называл себя академиком, — утверждают: происходит становление украинской нации. Что касается русских… — дипломат поджал губы.

— Данная война, — заметил Пировалли, — положила конец не только мнимому братству славян. Но и русской нации как таковой.

— Подведем итог, — сказал Алистер Балтимор. — Единая Европа невозможна.

— В очередной раз попытались, — сказал Рихтер.

— Европа выстоит! — воскликнул Бруно Пировалли и засмеялся.

Итальянское происхождение заставляет вспоминать о Данте и его фантазиях. Не получилось один раз, попробуем второй. Не вышло с Гарибальди, попытаемся с Муссолини. Не вышло с Муссолини, значит, план Маршалла поможет. Идея-то хорошая. Сейчас Европа развалится, а Украина ее сплотит. То-то будет славно.

— Единая Европа невозможна, поскольку общая семья требует общего капитала, а разумная бережливость на такой риск не пойдет, — упрямо повторил перламутровый английский галерист. — Общей Европы не будет, однако Украина туда войдет. Это один из тех английских парадоксов, которые вам, континентальным европейцам, придется принять.

Кристоф Гроб схрумкал соленый огурец, проглотил стаканчик водки.

— Украина войдет куда угодно. Лишь бы щель была. Просочится.

— Мы в Брюсселе, — значительно сказал брюссельский чиновник, — наблюдаем, как стремительно растет самосознание украинского народа. Но не склонны преуменьшать ситуативные риски.

Соня Куркулис просияла.

— Появился свет в конце тоннеля!

Брюссельский чиновник, которого назначили на роль осветительного прибора во мраке, деликатной улыбкой подтвердил, что старается светить как можно ярче.

— На наших глазах рождается нация! — Соня Куркулис сияла светом, отраженным от ровного мерцания брюссельской надежды.

— Происходит что-то еще, — сказал Рихтер. — Происходит война.

Падение яблока помогает понять закон притяжения, а развал семьи помогает понять причину гражданской войны.

— Мне кажется, что становление нации происходит только на гражданской войне.

Простота формулы удивила его самого.

— Это ведь очевидно. Я раньше этого не понимал. Гражданская война формирует нацию.

— Объяснитесь. — Загадок Бруно Пировалли не любил. — Гражданская война свидетельствует о гибели народа.

— Неужели сами не видите?

Как им объяснить? Процесс понимания возможен только через полное непонимание. Им, к сожалению, сейчас все ясно — и понимание не наступит никогда. Когда абсолютно всем ясна истина, это значит, что все видят поверхность вещи.

Как человек осознает любовь? В момент восторга? Нет. Только когда он любовь предает, когда человек разменивает любовь на дрянь, он неожиданно видит любовь цельной и великой. Так приходит понимание того, что есть любовь и что есть не-любовь. Вот флорентиец осознал любовь только через утрату. То чувство, которое казалось ему куртуазным и поэтическим, после смерти Беатриче стало суровым и величественным. Когда осознается размер потери, тогда становится понятно явление. Я не понимал, что значит для меня отец, пока отца не стало. Я не понимал, что такое семья, пока семью не потерял. Я не понимал, что значит Россия, пока все мне не сказали, что России больше нет.

— Русская культура не распадается, напротив; что за ерунда, — сказав так, Рихтер почувствовал на себе неодобрительные взгляды. Однако повторил: — Русская культура не распалась и во время той гражданской войны, что прошла сто лет назад. Я понял вдруг. Только что.

Рихтер осмотрел своих попутчиков (Лигу Наций), словно извиняясь за то, что сообщает очевидные вещи.

— Все обстоит прямо наоборот. Форма была потеряна — ну, как в двадцатые годы прошлого века. Русская культура время от времени утрачивает свои характеристики. Это временное явление. Затем культура собирается вновь. Помните, когда ртутный градусник разобьешь, шарики ртути сбегаются все вместе? Помните?

Соня Куркулис кивнула, радостно улыбнулась; она относилась ко всем своим попутчикам (кроме пугающего анархиста) с симпатией. Рихтера уважала.

— Однако, Марк Кириллович, одно дело градусник и ртуть — и совсем иное дело сталинские лагеря! Красный террор… Цвет нации… — и Соня сказала еще раз то, что говорят в таких случаях все. И справедливо говорят.

— Соня, вы правы. Во время революции и особенно во время Гражданской войны в России убили культуру. Но ведь культура воскресла, никуда не делась.

— Как так? — признать, что большинство ошибается, Бруно не мог. — Имеются очевидные вещи. Тоталитаризм. Демократия.

— Красные! Белые! Лагеря! Сталин! — Соня Куркулис тоже усомнилась. Авторитет Рихтера был поколеблен. Видимо, сказывается русское происхождение.

Марк Рихтер сидел между анархистом Кристофом и польской монахиней. Напротив — Соня, Бруно и Алистер Балтимор. Жанны он не видел, но чувствовал запах духов. Рихтер заговорил чуть громче. Ему казалось важным: пусть поймут — ведь мы все заблуждаемся!

— Мы все, — сказал Рихтер, — приучены школьным образованием: истина — это то, что знают все. Но крайне редко истина рождается из понимания. Истина рождается от непонимания общего понимания. Вспомните, Бруно, — обратился Рихтер к ученому ворону, и Бруно ответил лучезарной улыбкой, — вспомните: в тридцатые годы все были убеждены в мудрости Муссолини. Ошибались или нет? Вспомните, Соня, — обратился Рихтер к девушке Куркулис, и Соня смущенно улыбнулась, — вспомните: ваши бабушки верили Сталину. Верующих всегда большинство. Сестра Малгожата подтвердит, что в Средние века вера была всеобщей. Но сегодня все наоборот: сейчас все поголовно ненавидят Сталина и Муссолини и большинство — атеисты. Мы и раньше, и сейчас все думаем одинаково. Кажется, что общество изменилось! Однако не изменилось главное: хотя мы однажды поняли, что думать одинаково — плохо, и тем не менее все думаем одинаково. Вы уверены, что мы не ошибаемся?

— Мы научены горьким опытом, — сказала скорбная Соня Куркулис. — Второй раз не допустим тирании!

— Разве общее понимание — не тирания? Понимание и открытие разрушают коллективное сознание. Уважаемый профессор, — это был вопрос к Бруно, — объясните нам, чем директивная интерпретация фашизма отличается от реальности фашизма.

Итальянец отмахнулся: не время для дебатов!

Марк Рихтер продолжал:

— Существует понимание Гражданской войны прошлого века как гибели нации и культуры. Я утверждаю обратное: именно война красных и белых выстроила полюса и смысл русской культуры. Гражданская война подвела итог спорам западников и славянофилов, суммировала их. Так точно было и в Англии семнадцатого века. Так было во время Гражданской войны в Испании. Так было безусловно в Америке. Гражданская война не разрушила американскую нацию, напротив, Гражданская война Америку создала. Две партии до сих пор олицетворяют Север и Юг. Во Франции Вандея и монтаньяры не разделили нацию, нет! Этим противостоянием культура Франции и создавалась. Чередование империи и республики во французской политической системе — и противоречивый альянс в «президентской республике де Голля» — это и есть результат гражданской войны Вандеи и Конвента. Так сформировалась французская нация. Сто лет назад Врангель и Фрунзе не разорвали русскую нацию надвое, наоборот, именно на Гражданской войне они нацию и создали. На Перекопе, в Крыму, русская нация и кристаллизовалась. Русская культура сороковых и шестидесятых годов — следствие гражданской войны. Россия приобрела эту культуру на Перекопе. Татарское иго не подавило русскую культуру, оно русскую культуру отшлифовало в противостоянии княжеств.

Профессор-расстрига помолчал и добавил строку из неизвестного соседям поэта:

— Наш путь стрелой татарской древней воли пронзил нам грудь.

— Кому грудь пронзили? — поинтересовался перламутровый торговец авангардом.

— России, — деликатно пояснил Рихтер.

— I see, — англичанин расстроился.

— И вот что я утверждаю, — сказал Рихтер. — Русская культура через эту войну пройдет и осознает себя заново.

Соня ахнула.

— Сейчас? Когда горят украинские села?

— Да, именно так. Сейчас рождается заново русская нация. А села горят. Горят. Разве вы не знаете, что Воскресение начинается с пустой гробницы?

— Ваша мысль от меня постоянно ускользает, — сказал снисходительный Алистер Балтимор. — Не вполне могу соотнести пустую гробницу с войной на Украине.

— А я могу, — и сестра Малгожата заговорила в первый раз. До сих пор отвечала на вопросы односложно. — Была в Донецке с гуманитарной миссией. Видела женщин-украинок, которые сошли с ума. Видела разоренные кладбища. Танки ехали по кладбищу и выворачивали гробы. Это было девять лет назад. Когда русские вошли в Донецк и Луганск. Там мирно жили. Русские пришли освобождать.

— Русские всегда жили в Донецке и в Луганске. Там русский язык хотели запретить, — каркнул Кристоф Гроб.

— Лучше уж без русского языка, чем без рук и ног. Лучше, когда у тебя дом есть, дочка твоя в школу ходит. А без русского языка обойтись можно.

— А гордость? А достоинство гражданина? — спросил Кристоф. — Традиции вековые?

— Не надо достоинства, когда деточки у тебя живые.

Монахиня в эти минуты была похожа на Марию, жену Рихтера.

И Рихтер спросил:

— Сестра Малгожата, вы давно в монастырь ушли?

Сестра Малгожата не повернулась в его сторону и не ответила.

И Рихтер подумал: она детей потеряла, ушла в монастырь. Ее дом сожгли. Нет, невозможно. Она же полячка. Наверное, ездила в Донецк с гуманитарной миссией.

— Вы долго на Донбассе пробыли, сестра?

И на этот вопрос монахиня не ответила.

Алистер Балтимор, которому наскучила беседа, встал и ушел, не прощаясь.

— Англичанин уходит, не прощаясь, пить бургундское! — восхитился Бруно Пировалли. — Вот подлинный Брекзит: берешь лучшее от Европы и уходишь в одиночное плаванье. Вот становление нации! Поцелую дам и присоединюсь к островитянам.

— Отбываем в салон Рамбуйе. — Супруги Рамбуйе также удалились.

Впрочем, Балтимор тут же вернулся с бутылкой вина в одной руке и стаканом вина в другой.

Рихтер продолжал говорить с монашкой.

— Меня удивили ваши слова о справедливости. Необычно для монахини. Я думал, вы скажете, что Европу может объединить идея Воскресения.

Монахиня спросила в ответ:

— Вы верите в воскресение убитых украинских детей?

Марк Рихтер не сразу нашел что ответить.

— Я верю, что братство разумнее, чем война. Верю, что можно преодолеть небратство. Хотя у меня есть брат, с которым давно в ссоре. Верю в семью. Хотя моя семья распалась. Верю в Россию, хотя уехал из нее тридцать лет назад. Потому что в основе русской культуры — братство, вопреки всему. Знаете, сестра, я только теперь понял, как надо читать роман «Братья Карамазовы».

— Никогда не любил Достоевского, — сообщил англичанин. Алистер Балтимор выкладывал убеждения полновесными, значительными фразами. Сообщил мнение — и оглядел собрание. — Никогда не одобрял шовинизм. If you know what I mean. Всегда относился к этому русскому идолу с подозрением.

— Неужели вы читали роман «Братья Карамазовы», Алистер? Ведь в романе нет полосок и квадратиков.

Британец не счел нужным отвечать на оскорбление.

— Видите ли, роман написан именно о том, что братская любовь может преодолеть все, даже приговор природы. Карамазовы — татарская фамилия, значит «меченые чертом». И все братья очень разные, но преодолевают рознь во имя любви. И если вы читали, то помните, что объединяет всех именно смерть ребенка. Не разъединяет. Объединяет. Соня, вы читали книгу?

— В нашей семье Достоевский под запретом, — засмеялась Соня. — Моя сестра, Клара, считает, что русская культура должна исчезнуть! В русской культуре — только зло, общая покорность и угнетение соседей. Я Москву по-прежнему люблю, но Клара меня осуждает, она хотела на Донбасс ехать с русскими сражаться. Кларе стыдно даже говорить на русском языке. На Донбасс не поехала, потому что стрелять не умеет.

— Напрасно не поехала, — сказала монашка, — надо все доводить до конца.

— Вот это монахиня! — восхитился Кристоф Гроб. — Наш германский Вермахт не сравнится со шляхтичами! Вперед! Убивать за гроб Господень! Крестовый поход!

Это пройдет, думал Рихтер. Однажды люди поймут перед лицом беды, что братство надежней. Это придет не как благо, но как общий ужас: все поймут цену потери братства. И соединятся опять. Я им кажусь защитником тирании и гражданской резни. Что делать.

И Рихтер вспомнил рассказы матери про арест отца, вспомнил про свою расстрелянную родню. Вспомнил письменный стол, левый его ящик, где отец держал свои медали и медали братьев. И за Испанскую войну. И за Финскую войну. И за Великую Отечественную. И за целину. Это была дурная жизнь, и никто не был прав. Но они эту жизнь разделили с народом. Русские захватили Литву, Латвию, Эстонию, Финляндию, Бессарабию и часть Польши. Агрессоры. Правда, все это были страны, которым Ленин недавно дал свободу, но, тем не менее, территории захватили. Правда, Финляндия сражалась на стороне Гитлера. Но Советский Союз был агрессором. И Гражданская война разделила белых и красных. И народы переселяли. И семьи разделились.

И все ждали слова, способного сплотить и возродить народ.

И вот слово прозвучало. Когда началась война, все нужное было сказано. И на каждой улице из рупора раздались медленные ужасные слова. И пугающий голос, знакомый каждому голос, неторопливый, глухой голос тирана сказал, растягивая слова на восточный манер:

— Дарагие братья и сестры.

Глава 14

Братство ненужных людей

На Восток! Что может быть нелепее, чем двигаться на Восток с благополучного Запада? Все разумные люди стремятся на Запад! Вот куда следует стремиться — на Запад!

Однако поезд с оксфордской делегацией продвигался в восточном направлении, шел туда, где царят бесправие, холод и хаос; пассажиры сквозь заиндевевшие окна глядели на пейзажи, которые с каждым километром делались все более тусклыми, словно из природы изымали яркие цвета и добавляли специальный оттенок отчаяния: северо-восточная палитра — серая и мутная. Немецкий социалист Кристоф Гроб игриво ткнул в бок итальянского профессора:

— Что, макаронник, страшно? Карнавала тут не будет, обещаю! — и засмеялся своим противным каркающим смехом.

— А по-моему, сейчас уже начался карнавал! — И Пировалли добродушно потрепал Кристофа по плечу.

— Прекратите, — сказал Астольф Рамбуйе, — мы, европейцы, здесь на чужой территории. Попробуем быть достойными европейского братства.

— О! Брюссель заговорил! Избранные должны сплотиться! Концепция золотого миллиарда, вот оно как!

Пассажиры обменялись колючими взглядами. А экспресс с западными визитерами все шел и шел на Восток.

В это же самое время в украинском городе Мариуполь старенького школьного учителя убеждали бежать в западном направлении. Многие борцы за рыночную экономику давно уехали, но то были деятели иного калибра, их приглашали университеты. Никчемного преподавателя средней школы не мог позвать никто — но вот, однако, приехал за ним добрый человек, а учитель не желал расставаться со своим городом. Гость учителя настоятельно рекомендовал поторопиться.

— Поезжайте в Европу, вас там примут.

— Мне здесь хорошо.

— Здесь? Хорошо?

В предвоенный день на проспекте Металлургов появился гость, привлекая внимание прохожих. Горожане с изумлением взирали на пришельца: гость Мариуполя был облачен в лимонно-желтые панталоны и голубые штиблеты. В тот год многие вольнолюбивые люди одевались в цвета украинского флага. Экзотический посетитель явно был столичной штучкой, избалованный киевскими пирами и журфиксами — там буйство красок в чести, а провинциалы относятся к жизни скромнее. Яркий мужчина успел осмотреть достопримечательности, посетил легендарный завод «Азовсталь», а теперь с некоторой брезгливостью изучал убогую перспективу проспекта. Отыскал нужный дом, нужный подъезд и, стараясь не касаться нечистых перил, поднялся на третий этаж.

Здесь жил школьный учитель, преподаватель экономики в старших классах средней школы Мариуполя — именно он первым рассказал сегодняшнему кумиру интеллигентного Киева, Григорию Грищенко, о рыночной экономике, о Карле Поппере и открытом обществе. В жизни всякого крупного политика есть тот тихий воспитатель, та деревенская нянька, тот неказистый школьный учитель, который первым распахнул для него большой мир. Что видишь в Мариуполе? Завод и чахлые парки. А ведь помимо этого есть еще Оксфорд, Париж, Большие бульвары, Пикадилли, «Открытое общество», мишленовские рестораны. Все это может быть твоим, объясняет добрый учитель — ребенок должен понять истину, скрытую от него советской властью. Василий Богданович Сидур был именно таким учителем, который умеет тихими словами заронить в ученика мечту и желание перемен. Только теперь стало понятно, почему учитель был таким. Грищенко узнал причину вольнодумства школьного учителя сравнительно недавно.

Василь Сидур сегодня известен как сын легендарного Богдана Сидура, а для всякого украинца жизнь Богдана Сидура — урок сопротивления. Тогда, в те брежневские годы, Василий Богданович должен был молчать о судьбе отца, а держали в школе его из милости. Нынче портреты Сидура украшали улицы Украины. Вот и на проспекте Металлургов, на торце дома, где жил учитель, поместили плакат с портретом его отца. Портрет был гигантский, ветер шевелил полотнище, ветер морщил лоб покойного диссидента, надувал и сдувал его щеки. Подойдя к дому Сидура, гость города задержался у плаката и сфотографировался на фоне лица великого мученика. На плакате у Богдана Сидура было злое, беспощадное лицо. Сын героя, Василий Богданович Сидур, запомнил отца незлобивым человеком. Всякий раз, встречаясь глазами с отцом, нарисованным на плакате, учитель отворачивался.

— Когда вы нас учили, Василий Богданович, я и не знал, чей вы сын, — благосклонный киевлянин выдержал поток растерянных приветствий старичка, проявил преувеличенную почтительность к своему школьному преподавателю, постарался смягчить барственно повелительный баритон. Григорий Грищенко не стал распространяться о своих регалиях, и без того было ясно, что он персона значительная. Он отклонил попытку напоить себя чаем. — Времени в обрез, Василий Богданович. Я здесь проездом, выступал перед бойцами на заводе. К вам — по спешному делу.

Сыну знаменитого украинского диссидента Богдана Сидура, погибшего в советском лагере, столичный гость сообщил: скоро в Мариуполе начнется бойня — следует бежать, пока в город не вошли оккупационные русские войска.

— Полагаете, вас пощадят, Василий Богданович? За одну только фамилию — расстреляют.

— Куда мне ехать? — растерянно сказал учитель. — Здесь мой дом. Здесь память отца чтут. Вы портрет видали?

— Пока чтут. А в Донецке русские сепаратисты мемориальную доску, установленную в честь вашего батюшки, разбили.

— Варвары всегда найдутся. Мы русские памятники тоже сносим. Пушкина вот недавно сломали. Зря это делают. Спасибо… вам… тебе… не знаю, как к вам теперь обращаться. Спасибо тебе, Гришенька. Мне здесь очень хорошо. Чаю точно не хочешь? С пряниками.

Выслушав реплику патриота Мариуполя, гость квартиры на проспекте Металлургов поглядел в окно и не поверил сказанному. Хорошо в Мариуполе? Ну, знаете ли… Мариуполь произвел на гостя безотрадное, гнетущее впечатление. Сам гость приехал из Киева, города весьма веселого и задорного, города пенно-богатого, в котором денежная масса взбивалась в пену, словно мыло под кисточкой для бритья. Деньги были везде, и даже правительство Киева располагалось на Банковой улице. Взбитую денежную пену за день соскабливали со щеки города: пропивали в ресторанах, тратили на проституток, растаскивали по номерным швейцарским счетам. Но назавтра поступало новое мыло и деньги взбивали в пену заново: кутили, балагурили. Деньги приходили в Киев отовсюду, каждая цивилизованная страна считала своим долгом помочь молодой и страдающей демократии Украины; киевские рестораны не уступали московским, а киевские щеголи были бесшабашнее плейбоев Первопрестольной. Предвоенное время всегда отмечено лихорадочным весельем, это состояние сравнивают с возбужденным праздником в кабаре. Атмосфера карнавала в предвоенные дни казалась естественной — тем паче что вскоре ждали долгого поста. Вот еще сегодня мы спляшем, сегодня мы отменно покушаем, а завтра кошек жрать будем, а потом по нам жахнут бомбой! Впрочем, после аннексии Крыма все говорили, что война уже идет, и обстановку именовали не «предвоенной», а «военной». И впрямь, на Донбассе постоянно стреляли в людей — тщательно целились, попадали, убивали. Но то были незначительные потери, упоминать о жертвах Донбасса было неприлично. И что такое десяток убитых, когда на кону цивилизация! Ждали куда большего — и в ожидании массового забоя населения веселились; а Киев жирел и пух.

Мариуполь был иным; не то чтобы в Мариуполе не было денег — водились деньги, и притом деньги немалые! Но выглядел город безрадостно, потому что деньги из него выкачивали, а не вливали, как в Киев. К тому же на здешних домах остались следы от пуль. В четырнадцатом году город пытались взять русские сепаратисты, но были отброшены украинским батальоном «Азов». Следы боев четырнадцатого года никто не убрал — блочные дома, начиная с тех, что кривятся в поселке Широкое, сплошь были со щербинами от пуль. Проспект Металлургов располагался в центре и являлся по всем статьям приличным местом, но и здесь спокойствия не было. Тоскливо было на проспекте Металлургов, словно и не шумит здесь предвоенная фиеста.

— Тогда в Киев перебирайтесь. Но лучше — в Париж.

Учитель выслушал с апатичным, покорным судьбе выражением лица. Гость попробовал оживить сонное сознание.

— Не тому вы нас учили, Василий Богданович! Вы нас учили дерзать, искать лучшего. Считаю своей миссией вас спасти. Русские вам голову разобьют.

Василь Богданович помнил, как забирали отца. При Брежневе уже не присылали черный воронок по ночам; приходили днем, приглашали соседей в свидетели: милые люди, которых ежедневно встречал в подъезде, охотно откликались, с интересом наблюдали, как крутят руки жильцу с верхнего этажа.

— Ну, двигай, что ли, на выход, — сказал тот, кто пришел за его отцом.

Отец сжал руку сыну, потом поцеловал жену. Пожатие отцовской руки сын запомнил. Отца увели, больше отца никогда не видел.

Гость квартиры на проспекте Металлургов напомнил, как все было, живо описал арест, словно сам при аресте присутствовал; в заключение сказал:

— Со дня на день ждут вторжения.

— Куда вторжение? В южный город Мариуполь? Опомнитесь!

Школьный учитель и сам понимал, что Мариуполь эпитета «южный город» не заслуживает. Сегодня, когда западному телезрителю рассказывают о бомбежках Мариуполя, немец или англичанин воображают себе курортный рай вроде Сан-Тропеза, уничтоженный карательными войсками Путина. Воображение рисует картины: воют сирены над пляжами и снаряды утюжат песчаное побережье с шезлонгами. Это фальшивая картина; город убили задолго до бомбежки. Причем убивали долго и последовательно, спасти ландшафт могла только ковровая бомбардировка.

Некогда вальяжный парковый Мариуполь давно превратился в придаток гигантского завода «Азовсталь», отстроенного при Сталине на краю Азовского моря; Мариуполь был крупнейшим металлургическим центром Советской России. Каждый год завод присваивал себе новый район. Строили так, чтобы ядерный взрыв не остановил производство стали: готовились к большой войне семьдесят лет подряд, уходили на сотни метров в землю, убивая вокруг природу. Вода в Азовском море стала желтая, мутная и гнилая, в море сливали отходы, всю мерзость производства. Зато металлургия цвела и благоухала слаще сирени. Завод разросся до того, что заслонил море. Сегодня винили в бедах города советскую власть и Россию — и верно: все предприятия Украины были построены еще при советской власти. Впрочем, пользовалась советскими предприятиями теперь свободная Украина. Необъятных размеров завод «Азовсталь», что загромождал вид на море — возвели по распоряжению усатого палача народов в 1933 году. Корпуса завода занимали треть площади города и, собственно, сам город давно стал придатком завода, и город функционировал как агрегат по выкачиванию жизни и здоровья из своего населения. Завод, разлапистый паук, расползался вдоль побережья, оплел паутиной гнилых кранов и ржавой арматуры все прибрежные парки. На морском ветру железо ржавело стремительно, а чистить ржавчину никто не собирался: важна прибыль, а не уют города. Намек на приморский уют еще существовал. При советской власти, когда социалистическая нирвана нищеты позволяла работать не в полную силу, трудящихся отправляли по профсоюзным путевкам поправлять здоровье в Мариуполь. Счастливчики гуляли вдоль берега и любовались кранами, ржавой арматурой, блочными корпусами «Азовстали» и набегающей глинистой волной.

— Ах, Мариванна, поедем на будущий год на Кавказ!

— Чем тебе здесь плохо? Дыши прибоем!

Человек ко всему привыкает, привыкли и к уродливому побережью Мариуполя.

Уже в те советские годы самым простым способом добраться до пляжа было доехать по гнилому бездорожью на грузовике. Камазы вместо шезлонгов; однако в те годы город еще считали «зеленым». Теперь песок на пляже перемешан с железнодорожной сажей навсегда. Однако Украина вцепилась в Мариуполь и не отдала агрессивной России: за Азовское море боролись, или за курорты, или за металлургические комбинаты — кто разберет. Слава Мариуполя была едва ли не всемирной; попадая в город, приезжие удивлялись тому, что Мариуполь богатством уступает Кувейту. Быть украинцем сложно, как быть палестинцем: чтобы любить свой край, надо стараться найти в памяти хорошее, а хорошего мало; позади годы унижений и воровства. Но придумали новую историю, и придумали Мариуполь, которого никогда не было. Василь Сидур в окно своей квартиры видел совсем не то, что видел его гость. Да, отца сгноили в лагере, но ведь цвела сирень, с будущей женой он гулял по набережной, с одноклассниками ловил бычков.

Василь Сидур сказал:

— Люблю Мариуполь.

Учитель знал немногое, но цифры запоминал. В 1960 году распоряжением первого секретаря горкома партии, товарища Цыбулько, закрыли нефтебазу на берегу моря: признали завод «Азовсталь», порт и нефтебазу противоречащими культурному статусу города. Лицемерная советская власть одних сажала в колонии, других лечила в санатории. Пришла «перестройка», экономисты новой волны (он восхищался единомышленниками!) произвели дележ советского хозяйства, и, когда новый собственник ухватил город за горло, умерщвление природы пошло ускоренными темпами. Последние тридцать лет — годы, когда Мариуполь отписали в собственность Украине, а заводом овладел богач Ахметов — в южном городе строили только дрянное жилье для тех граждан, что гибли за металл и прибыль хозяина. То же самое происходило и в российских городах — в Череповце, Тольятти, Сургуте, Липецке, Норильске, Нижневартовске: все эти города работали как насосы: перекачивали деньги из данного края и здоровье из данных людей — в те места и в здоровье тех людей, которые этого больше заслужили. Смертность в Мариуполе превышала рождаемость в два раза — но вовсе не потому, что город бомбили. На деньги, выкачанные из Череповца и Нижневартовска, предприимчивые люди возвели дворцы на Лазурном берегу, а на деньги, извлеченные из Мариуполя, покупали палаццо в Венеции и виллы в Женеве. Богач Ахметов приобрел на Женевском озере самый дорогой дом в мире — дворец короля Леопольда; но тот, кто вообразил бы, будто прочие деньги были истрачены на здравоохранение Мариуполя, был бы неправ. На здравоохранение за годы украинской независимости не было истрачено ни копейки. Впрочем, не будем педантами: не стоит упрекать вольную Украину — в Англии здравоохранение тоже скверное; воровали из бюджета везде; досадно в Мариуполе иное. Северные города, вроде Нижневартовска, курортами никогда не были, претендовать на роскошные морские виды их обитатели не могли, — но курортный Мариуполь стал грязен и опасен внезапно. В отличие от Таганрога и Одессы, в Мариуполе провинциально-трепетный колорит уничтожили наглухо. И Василь Сидур спрашивал: а возможно, не стоило буквально все средства, полученные от «Азовстали», вкладывать в Лазурный берег и Венецианскую лагуну? Что-то можно было пустить на развитие Мариуполя. Например, больницу построить. Одну. Но не строили. Воспоминание о курортной сущности Мариуполя тешило сознание жителей города, однако это было воспоминание о том, чего никогда не было. Так украинец рассказывал украинцу, что история их страны не состоялась, а злонамеренно пресекалась русскими имперцами, но могла бы расцвести композиторами и философами. Так и мариупольцы верили, что живут в красивом городе. В пойме реки упорно ловили рыбу и раков, хотя отходы «Азовстали» делали рыбу ядовитой.

В последние годы для защиты приобретений (заодно и для защиты Родины, ридной неньки Украйны) предпринимателями Коломойским и Ахметовым был создал батальон «Азов», прославленный жестокостью и национализмом. Но кто же упрекнет бойцов в жестокости? Дрались они за свободу. Бойцы батальона «Азов» показали себя в уличных боях 2014-го, освобождая город от донецких сепаратистов.

— Я только что с завода. Говорил с бойцами. Ребята готовы к бою, но вам зачем погибать?

На заводе «Азовсталь» дислоцировали батальон «Азов», оборудовали каждый цех так, чтобы он стал неприступным редутом. Солдаты «Азова» считались проверенной в боях силой: на них киевский пропагандист тратил перлы красноречия. Главное: вырваться из-под диктата Москвы и перейти в Евросоюз. Производство во многих корпусах давно остановили: заливали железобетоном гигантские ангары, углубляли и без того глубочайшие котлованы, приготовленные Сталиным на случай ядерной войны, рыли тоннели, соединяющие подземный город. Этот укрепленный подземный город был и больше, и значительнее Мариуполя. Те, на чьи деньги форт возводили, — английские, американские и киевские финансисты — отлично понимали, что граждане Мариуполя оказались заложниками крепости; точнее говоря, гражданские жители оказались во рву перед крепостными стенами. Историки Столетней войны рассказывают, что жители французского города Руана, осажденного англичанами, провели во рву под крепостными стенами полгода — дело было зимой, потому многие замерзли насмерть, а другие умерли от голода. Оксфордский профессор Марк Рихтер рассказывал студентам, что французский комендант крепости не пускал гражданское население внутрь стен, чтобы не кормить лишние рты, а английский король Генрих V не разрешал беженцам пройти сквозь английские порядки. Вот когда начнется осада Мариуполя, дадут гражданскому населению уйти? Откроют мирные коридоры? Где они пройдут, эти пресловутые «мирные коридоры»? И всех ли пропустят? Куда прикажете уйти с детьми и скудными пожитками, сваленными в наволочку? До Польши не дойдешь, стало быть, надо идти в Россию — к агрессору.

— Вы только мне предлагаете бежать или моим соседям тоже?

— Информация закрытая.

— Знаете, у меня был ученик, Микола Мельниченко. Гордый человек. Он никуда не убежал. Вошел в батальон «Харон». И я им горжусь, он не спрятался.

Пройдет три месяца, начнется бойня и мировой обыватель станет ломать руки перед телеэкраном: ах, почему, почему вы не даете пройти сквозь российские войска мирному населению? Ответ знали все, но произносить ответ неловко: население приговорено изначально, именно тогда, когда город превратили в придаток крепости. Пройдет три месяца, и вице-президент Украины запретит гражданам Незалежной пользоваться «мирными коридорами», что открыты русскими солдатами. А куда ж идти, ахнет городской житель, у которого ракетой снесло крышу. Но логика осады Руана осталась неизменной: никуда не ходи, оставайся во рву.

На набережных Мариуполя торговали не раками, не судаками, не бычками, а гранатами. От Донецка, где установилась российская власть, до Мариуполя всего сто километров, расстояние ничтожное для снаряда, и потому (так объясняли любопытным) гигантский завод «Азовсталь» за последние восемь лет превратился в неприступный бункер, занимавший десятки километров вдоль моря, стал невиданной в Европе крепостью. Теперь курортный город был даже не придатком вредного производства, но стал прифронтовой полосой, обслуживающей гигантский вооруженный форт. Но когда идет бой за крепость — то все вокруг уничтожают. Этого кто-то не знал? Это для западного обывателя новость? Укрепрайон занимал треть города — как можно уничтожить крепость, не уничтожая всего живого вокруг? Есть такие методы? Методов таких не имеется, а срок уничтожения был назван точно: май.

— Надо жителей эвакуировать! И зачем было строить крепость внутри города?

Зима в Мариуполе мягкая, окно в комнате учителя распахнуто — любил, когда ветер с моря. Это гнилое обмелевшее море, прибой мутный, лилового цвета жижа, не похожая на морскую воду; однако ветер морской.

— Если все это так, то наших жителей пожалейте! Вы же сами отсюда родом, Гришенька! — учитель возмутился. — Либо жителей удалите из города, либо военных — с завода.

— Беру на себя ответственность, открываю секрет, рассчитываю на понимание. Панику сеять не намерены.

Перед школьным учителем стоял, сияя лимонными панталонами, политический комиссар. Грищенко и сам сознавал вопиющий стиль своей амуниции. Для разговора с бойцами «Азова» наряд был выбран правильно: людей нужно будоражить. Пусть крикливо, зато — отчаянно. Школьный учитель не привык к такому напору, жмурился от сияния комиссара идеологического фронта.

— Знаете, Микола Мельниченко не предлагал мне уехать… Он даже звал меня примкнуть к ополчению.

— День на сборы. — Грищенко даже пальцами щелкнул, как факир, демонстрирующий фокус. — Двадцать четыре часа — и вуаля! Ваш отец погиб в лагере у москалей. Не забывайте об этом.

— Сталин — не москаль… Брежнев сам из Днепропетровска… Хрущев одних отпускал, других сажал… а Хрущев, знаете ли, хохол. Украинское ГБ пострашнее московского. Вы уж поверьте своему школьному учителю.

— Брежнев — типичный советский негодяй, то есть русский имперец.

Василь Сидур кивал, слушая своего выдающегося ученика. Было видно, что Грищенко легко может владеть аудиторией.

— Все вы говорите верно, Гришенька. Брежнев — русский, и Днепропетровск — это город Екатеринослав. И Мариуполь был русским городом. И Одесса. И Харьков. Русский язык здесь, в Мариуполе, всегда был главным. На втором месте греческий. Вы пропагандист, верно?

— Идеолог, — поправил Грищенко. — Идеология проста. Святая ненависть. Вы ненавидите убийц отца? Но это частность. Теперь мы обобщили: ненавидим всех русских и все русское. Происходит становление украинской нации.

— Не умею я никого ненавидеть. Печалиться можно. Горе не в том, что русские на наши земли вошли. Бойцы «Азова» — ваши ученики, вы им так и говорите. А для меня горе в другом. Русские свой подарок назад отобрали. А это некрасиво. Русские братство предали. Теперь нет братства.

— Никогда русские нам братьями не были. Четыреста лет унижали. Историка Костомарова не печатали, потому что он украинец.

— У меня было издание Костомарова тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Причем уже четвертое издание… Жалко, что продал книгу, — сказал школьный учитель. Видя, что собеседник огорчен его словами, уточнил: — Вы странно наше семейное диссидентство интерпретируете. В Мариуполе все говорят по-русски, и греков больше, чем украинцев. Отдельных ценностей Украины не существует.

— Вот именно! — воспламенился Грищенко. — Украина разделяет европейские ценности!

— Какие же такие?

— Рыночную экономику и демократию!

— Да-да-да… — школьный учитель взвесил ценности и обстоятельства, дал окончательный ответ: — Приватизации завода не ждал, и того, что на заводе будет вооруженный форт, не ждал. Уехать не могу. Отец говорил: «Почему я должен уезжать из своей страны? Пусть те, кто меня гонят — пусть сами уезжают».

— Слова великого сына украинского народа! — объявил Грищенко.

— И Мельниченко, который остался бороться — тоже сын украинского народа. Повторю за отцом: пусть уезжают. Уже двенадцать миллионов украинцев уехало. А я здесь останусь.

Его отец умер от голода в мордовском лагере в 1982 году, а спустя три года погиб и другой диссидент, поэт Василь Стус. Их — Дзюбу, Стуса, Черновола и его отца — называли сегодня «украинскими националистами» на том основании, что они выступили против арестов украинской интеллигенции. Василя Стуса сажали дважды, причем его адвокатом выступал молодой тогда юрист Медведчук, который не защищал, а ухудшал положение подзащитного. Сегодня этот самый Медведчук стал предпринимателем, миллионером и пророссийским политиком, оправдывал аннексию Крыма. А в советские годы Медведчук отнюдь не защищал — но доказывал вину осужденного поэта Стуса. Сидур, как и Стус, был осужден по той самой 58-й политической статье, которую якобы отменили, но возродили в 1962 году. Срок заключения, как и в проклятые годы: десять лет мордовских лагерей и «пять по рогам» — то есть пять лет на поселении. Как и Стус, его соратник Богдан Сидур объявил голодовку и умер в карцере от голода.

— Ваш отец умер от голода! — воскликнул Грищенко. Полные щеки куратора современного искусства приятно контрастировали с разговорами о голоде. — Москали уморят и вас.

— Так весь Мариуполь вымрет. На какие деньги восстанавливать?

Грищенко поморщился.

— Найдем деньги. На репарации восстановим. Когда поставим Россию на колени, русские ответят за каждый камень, за каждый разбитый завод, за каждую уничтоженную клинику… Будут выплачивать миллиарды! Нам надолго хватит.

— Красивый план. Заплатят за разбитый завод, который они сами и построили, — печально сказал Сидур. — А если они не дадут денег?

— Очередь стоит — дать Украине деньги. Это очень перспективный заем.

— Не понимаю. Запутался. Деньги дадут. Откуда возьмут? Напечатают и дадут?

— Не наша забота. Наша забота — выстоять.

— Гришенька, я всю жизнь этим занимался. Учил тому, о чем представления не имею. Мы какую экономику строим?

— Боремся за то, чтобы москали сгинули, а Украина стала жить по законам рыночной экономики. Мы защищаем демократию Запада и рыночную систему Запада.

— Неужели моя жизнь нужна американской демократии? На кой ляд великой стране моя жизнь? Или жизнь Миколы Мельниченко? Мельниченко сражается не за демократию, а за свой дом.

— Американской демократии нужно справедливое устройство мира.

Школьный учитель наклонился к лицу своего бывшего ученика и, едва шевеля губами, прошептал:

— Подвох тут какой-то, Гришенька. Жил Мариуполь металлургией. Потом завод присвоил один богач. А теперь на заводе крепость. Есть у меня предположение… Нашу «Азовсталь» вообще закроют… Не нужно конкурентов. Вот раньше был мировой рынок алмазов, и у Советского Союза — тридцать процентов алмазов. А сейчас — ноль. Раньше наша сталь была в цене. А после войны производство не откроют.

— А мы деньгами возьмем, — весело сказал гость из столицы.

— Я же школьный учитель, Гришенька. Мне со школьными прописями легче. Ну помоги мне понять… Власть народа зависит от избранных представителей. Представители народа зависят от денег, которые получают из бюджета на нужды людей. А бюджет откуда берется?

— От лучшей промышленности мира! — сказал Грищенко.

— Развивают промышленность на деньги, которые получают от Федеральной резервной системы. Или уже не так? Я школьный учитель на пенсии. Помоги!

Грищенко пожал плечами. Происхождение денег его не интересовало.

Василий Богданович Сидур даже закрыл лицо руками, стараясь сосредоточиться.

— Вот нам дадут много денег, Гришенька. Их напечатает Федеральная резервная система. Эта система не принадлежит государству, не принадлежит народу. Это владение частных лиц. Но снабжает государственные банки деньгами. И нас тоже снабдят деньгами. Получается, что демократия зависит от частного капитала.

— Конспирология! — заметил Грищенко, отсекая пустые прения. — Россия стремится возродить империю, а цивилизованное человечество против этого. Вот и все.

— Так я понять хочу… Сидит тиран над картой, и его точит злоба: хочу иметь империю до края земли! Захвачу Пиренеи, покорю Амазонию! Это бессмысленно, Гришенька. Если он все захватит, ему придется свои деньги печатать. Но не сможет, потому что его деньги никто не возьмет. Значит, тиран — заложник цивилизации. Я запутался, Гришенька.

— Учитель, ваши прописи устарели.

— Запутался я, Гришенька. Президенты избраны демократическим путем. Президент страны отвечает за бюджет и выполнение социальных программ. Пенсионная система, строительство жилья, затраты на медицину… Я учил всех вас экономике… А если бы мне сказали: управляй микрорайоном! Или такой дырой, как Мариуполь? Я бы растерялся: денег нет. И стал бы рассуждать про экономические циклы. Но теперь говорят: напечатаем деньги. Я неуч, Гришенька, а ты меня зовешь лекции читать. В знаменитые университеты. Вам кто-то зарплату платит, Гришенька? На какие деньги в годину народных скорбей ты, Гришенька, свои панталоны прикупил?

— Ваш отец бы расстроился, — горько сказал Грищенко. — И мне слушать вас стыдно. Вам бы в пропагандисты к Путину пойти. Там хорошо платят. А я жизнью рискую!

— Чьей? — спросил школьный учитель.

— Своей! — сказал лимонный комиссар.

— Это пожалуйста, Гришенька. Жизнь твоя, можете рисковать, — учитель постоянно сбивался с «ты» на «вы», слишком значительна была личность посетителя. — И моей жизнью тоже рискуй. И жизнями тех, кого заселили на мариупольский завод, чтобы оттуда стрелять, тоже рискуйте. Но ведь народу-то сколько в Мариуполе. Неужели всеми можно рисковать? Вот моего старшего сына уже убили. Горе у меня, Гришенька.

Комиссар подумал, что совершил ошибку, не расспросив о семье учителя. Надо было построить разговор иначе. Следовало сначала узнать, есть ли у школьного учителя дети. Досадно, что не спросил.

Грищенко выдержал скорбную паузу.

— Хотя бы вы сами можете уехать.

— Как же я от своих братьев уеду? Я свой народ люблю. И украинцев, и русских. Любовь нельзя строить на ненависти к другим людям.

— Германские нацисты — не братья евреям. Я объясню вам, Василий Богданович, что такое настоящее братство. Ваш сын погиб за Украину, но мы за него отомстим. Братство — это когда парни, бойцы «Азова», стоят плечом к плечу и готовы зубами рвать оккупантов и убийц. Этих тварей. Этих нелюдей.

— А, ну тогда конечно, — печально сказал учитель. — Тогда все хорошо.

И, продолжая думать об экономике, он сказал:

— Пенсия маленькая. Книги выручают, книги теперь дорогие… — школьный учитель указал на пустые книжные шкафы, где прежде стояли и Шумпетер, и Хайек, и Кейнс, и Смит, и либералы вроде Спенсера и Милля, и Карл Поппер, который был некогда его кумиром. — Все распродал, пока покупали. Просить не привык. Эмиграция унизительна. Счастливчиков мало.

— Отчего же мало, — возразил Грищенко, который любил прокатиться в Европу.

— Чужую семью на себя не примеришь. А без своей семьи скверно. Приживалы спиваются и жиреют… — уже сказав, учитель сообразил, что его гость как раз мужчина упитанный и может принять на свой счет. Чтобы увести разговор в другое русло, экономист сказал:

— И вообще, одиноко. Плохо, что не существует братства эмигрантов. Говорят, есть клубы знакомств для стариков, если старик хочет жениться. Почему нет братства эмигрантов? Братство ненужных людей.

— Не все судьбы плачевны, — назидательно сказал Грищенко. — Вот, например, писатель Зыков процветает на Западе.

— Приезжал в Мариуполь с лекциями, значительный человек. Гришенька, ведь и мне тоже придется говорить такое, чтобы тем, кто меня пригласил, понравилось. Рыночная экономика, демократия, свобода…

— Вы нас сами этому учили. — Грищенко ласково поглядел на старика, несвойственная комиссару забота заставила его смягчить голос. — Помните, как вы тайком от директора нам рассказывали про Шумпетера? Вы меня всему и научили! Мы вас в Оксфорд устроим. — Это было чистой фантазией, Грищенко упомянул Оксфорд, желая ободрить старика.

— В Оксфорде настоящие ученые. А я пень деревенский.

— Вы, конечно, отстали от жизни, Василий Богданович. Реальность отличается от мечты вашего отца и от ваших надежд. — Ни с кем Григорий Грищенко не говорил еще так ласково. — Мы придумаем что-нибудь! А что касается эмиграции, так вам и сейчас одиноко.

— Это верно.

— Украинцам сегодня везде рады. Мы же не цыгане. Защищаем Европу от варваров!

«Украина будет донором безопасности», — сказал Зеленский. Что значит слово «донор», недоумевал школьный учитель. Украина будет отдавать свою кровь. Наивная детская мысль колотилась в мозгах школьного учителя. Уж если неизбежно нужно решить судьбы цивилизации и мировой экономики, то почему надо решать именно здесь, в Мариуполе? Если надо оборонять Бреттон-Вудскую систему от золотого стандарта, если надо пролить кровь за рыночную экономику, то почему именно кровь его семьи? Разве нельзя делать, как прежде делали: вывести войска в открытое поле, пусть там солдаты и сражаются? Вот эти пусть за Бреттон-Вудскую систему, а эти — за что-то там свое. Те, что справа, — за сланцевую нефть, а их оппоненты — за природный газ. Но пусть дерутся в поле, не трогая городов. Нельзя так?

И растерянно учитель сказал:

— Гришенька, вот вы человек влиятельный, большой человек. Вы не можете там как-то повлиять? В большом городе кому-то подсказать. Ведь есть же у Путина какая-то совесть.

— Нет у него ни души, ни совести.

— Хоть что-то на этом месте шевелится. Вы бы извергу намекнули, через своих агентов… Ну, есть же у вас агенты… шпионы всякие… намекните ему, что мы свои войска выведем в чистое поле, не надо Мариуполь штурмовать. Если он такой выродок, вы ему подскажите.

— В поле нас перебьют. Нет у нас авиации.

— Может быть, жребий бросить: кто выиграл? Или еще как-то. Вы человек значительный, Гришенька. Повлияйте. Не надо город штурмовать.

— Братство «Азова», — сказал Григорий Грищенко, — отстоит город. Мы дадим здесь показательный, решительный бой.

— Братство, — сказал школьный учитель, — это наше самое главное, это наше, украинское. Я не могу уже больше ненавидеть, Гришенька. И не хочу ни над кем победы. Даже мстить за сына не хочу. Свобода — это когда дети живы. Я — украинец. Настоящий украинец. Не с плаката. И Мариуполь — это Украина. Хотя мы все говорим по-русски. И все мы — украинцы. Русские, украинцы, греки, армяне — мы все здесь украинцы. И знаете, почему так? Потому что мы все разделяем бесправную украинскую судьбу. Потому что все обмануты. Мы — украинцы, потому что нас разменяли на медные деньги. Куда бежать? Если бы у меня осталась семья, возможно, рассуждал бы иначе. Теперь поздно бежать. Отец умер от голода в мордовском лагере, а сына убили под Донецком из-за того, что жирные люди не поделили Крым, который никогда украинским не был. Русские — преступники. Но зачем моего сына отправили к преступникам? Зачем? Долг перед государством? Но государство, которое само живет в долг — не имеет права требовать долгов со своих граждан. Это экономический нонсенс. Вам никакой банк не оформит кредит, если вы банкрот. А вы хотите брать гражданский долг в кредит. Так нечестно, Гришенька. Ему сорок лет было, Гришенька. Внуков мне не оставил, жалко. Сейчас в армию призвали второго сына. Ему двадцать пять. Не успел жениться. Его тоже убьют под Донецком. Можно было откупиться от призыва. Военком берет всего восемь тысяч евро. И тогда не призовут в армию. Но у меня нет таких денег. А сыночек есть. Последний мой сыночек. Оставьте меня умирать в Мариуполе. Сыночек под Донецком. А я тут. И Микола Мельниченко где-то рядом. Он не уезжает.

Григорий Грищенко благосклонно и с пониманием выслушал этот монолог. Встал.

Время, отпущенное на визит в Мариуполь, истекло. Он тепло попрощался с учителем. Впереди поездка в Варшаву и в Берлин. И впереди главное — бой за цивилизацию.

Глава 15

Инфляция демократии

Сказать, что арест Романа Кирилловича наделал шуму в столице, было бы преувеличением.

Ну, арестовали, и ладно. В двадцатые годы двадцать первого века, ровно как и за сто лет до того, в злые времена Гражданской войны, к арестам уже привыкли. Точнее даже сказать так: люди на короткое время забыли о практике постоянных арестов, но когда им напомнили — люди не особенно даже удивились. Исторический процесс устроен в России как процесс допроса обвиняемого, который ведут «добрый» следователь и следователь «злой». Злой следователь кричит на подозреваемого, выбивает признание зуботычинами; добрый следователь извиняется за грубые методы коллеги, предлагает папиросу, уговаривает добровольно пойти на сотрудничество со следствием. Обалдевший от побоев узник уверен, что в руках доброго следователя его дело будет рассмотрено справедливо — однако узник заблуждается: оба следователя выполняют одну работу, они действуют заодно. Приговор вынесен уже заранее, а каким путем будет получено признание, безразлично. Так и перемены в российской истории — с «заморозков» на «оттепель» — действовали на умы граждан разрушительно: за тридцатью годами репрессий в России, как правило, следует десять лет либерализации, и всякий раз люди верят, что вот, наконец, пришло полное избавление от предначертанной народу судьбы. Злой следователь ушел, уже не бьют ногами по лицу, уже и сыры из Франции завезли в магазины, уже и книги Солженицына напечатали. Теперь Россия станет демократической! Ни в коем случае: процесс истории однороден, просто злой следователь иногда уходит на обеденный перерыв. Когда «горбачевский» период следствия миновал, вернулись времена привычные, злой следователь вернулся с обеда: раскрасневшийся от водки, лихой: мордобой и возврат к арестам никого не шокировал.

В городах стали пропадать люди. Но, помилуйте, когда же на Руси так было, чтобы люди не пропадали? Выйдешь на двор, соседа встретишь, махнешь стопку, пройдешься с ним до пивной, а по дороге и сгинешь. Мало ли что бывает: то от жены к любовнице кто уедет в Сыктывкар, то под трамвай кто грянется, то в полицию по пьяни попадет, а там и преступление какое под него сыщется — раз, и нет человека. Но ведь и политические аресты пошли.

Задерживали активистов на демонстрациях, возбуждали уголовные дела против журналистов оппозиционной прессы, порой арестовывали ученых, обвиненных в государственной измене, и весьма часто ловили чиновников, уличенных в коррупции. Эка невидаль: крадут чиновники! Конечно же, всякий знал, что дела о коррупции возбудили те, кто повинен в коррупции еще более крупных масштабов. Так уж повелось, что ворюга галактического размаха находит в своем окружении ворюгу помельче, дабы списать на подчиненного свои проделки. А, поди-ка ты сюда, паскуда Иван Иваныч, уж не ты ли прихватил пакет картошки со склада — и это в то время, как крестьяне голодают? Народ в обиду не дадим, а тебя, шельму, взгреем! Повелось исстари: коли в обществе зреет недовольство, следует отыскать нелюбимого народом незначительного вельможу и кинуть мздоимца на пики стрельцов. Так еще Грозный поступал, и народ скептически кривился: а того ли мы растерзали? Впрочем, хорошо, что хоть этого отдали на расправу. Так что арестам чиновников скорее радовались, хотя в осмысленности арестов сомневались. А что касается ученых и государственных тайн, тут и подавно — простор для сомнений. Такое встречалось лишь в рассказах Артура Конан Дойла про похищенные чертежи подводной лодки да в риторике сталинских лет — вот тогда ловили профессоров, продающих иностранным державам чертежи подводных лодок и планы аэродромов.

Граждане наблюдали за репрессиями лениво и с умеренным интересом: так прохожие смотрят на изнывающую в лае дворовую собаку — уж не взбесилась ли? Ну, лает государство, огрызается на вверенный ему посадский люд; на то оно и государство.

Военные действия на Донбассе считать за войну отказывались. Да, стреляют. Но, позвольте, а где же не стреляют? Везде в мире стреляют, затем и ружья делают, если вдуматься.

Старуха Прыщова поведала об аресте Романа Кирилловича своей знакомой продавщице из магазина «Пятерочка», рассказала о процедуре задержания равнодушно, расплачиваясь за кильки. На вопрос о том, не засланный ли это шпион с украинских территорий и не хранит ли Роман Кириллович дома оружие, чтобы совершить террористический акт, Прыщова ответила так:

— Какое еще оружие, дура ты старая. Кому оно нужно? Вон, Витька, внук моей сестры-покойницы. В Калуге живет. Жену взял за загривок и башкой об унитаз тюкнул. А сам в окно сиганул. И оружия никакого не надо.

Устал переживать народ. И за демократию устал переживать, и за патриотизм, и даже лозунг «своих не бросаем», коим возбуждали тлеющую войну на Донбассе, уже не будоражил обывателей.

— Кому это они «свои»? — говорила грубая Прыщова. — Мне вон кота кормить нечем, квартиру отбирают, прибавку к пенсии обещали — ну и раскошелились на пачку пельменей. Это кого же я теперь должна не бросать? Мне кот — свой, а эти уроды в Донецке — они мне сбоку припека.

Россия ли отправила на Донбасс диверсионные отряды (как считали люди, наделенные гражданским сознанием западного образца) или восстали исконно русские обитатели донбасских степей и шахтеры (как утверждали русские патриоты) — теперь было не столь важно: равномерно тлела гражданская война и к вечно тлеющей войне люди привыкли. То снаряд с украинской стороны в Донецк прилетит, то донецкие ополченцы выстрелят из гранатомета в сторону Украины — об этих казусах журналисты рапортовали регулярно, но не забывали и о гала-концертах, и о презентациях новых ресторанов. То пятерых школьников в Донецке кассетной бомбой убьет возле киоска с мороженым, то старушка пойдет в булочную, а в окно влетит граната и разорвет старушку на части вместе с буханкой — слушать этакое неприятно; но, будем откровенны, про аварии на дорогах слушать тоже нерадостно. От трагических новостей устаешь, и даже те, кто не хотел прослыть черствым обывателем, порой посещали рестораны в то время, когда Донецк бомбили силы украинской армии или когда так называемые «ополченцы» стреляли по украинским позициям.

Интерес к «донецкой авантюре» (или к «донбасскому сопротивлению», как кому нравится) был вял еще и по той причине, что в отряды диверсантов (можно их называть «повстанцами») ринулись из мелких городов, граничащих с Украиной: гремело имя некого Петрова, по прозвищу Бульдозер, жидкого в кости мужичка с рыжей бороденкой, отличавшегося неукротимым нравом и желанием стрелять. Мужичок до вторжения на Донбасс работал на стройке, но, возглавив отряд инсургентов, сделался полковником, покрылся медалями, носил на поясе несколько револьверов и покрикивал на местный люд от имени Российской империи. Ринулись в бой разнокалиберные персонажи, от мелких уголовников до романтических неудачников; кто вооружился спьяну, кто по зову сердца, кто по приказу ведомства. Первое время так называемой «Донецкой народной республикой» управлял сотрудник госбезопасности, вальяжный средних лет мужчина, присланный из Москвы. Московский эмиссар был президентом новоявленной республики ровно до тех пор, пока не нашелся на эту роль коренной уроженец Донецка — так выглядело натуральнее. Влился в строй бойцов патриотический писатель, получивший чин майора. Журналисты брали у инсургентов интервью, а те, развалившись в креслах под софитами, рассказывали, что крошили они неприятеля беспощадно; заявляли (мол, всего не разглашаем, но, когда узнаете подробности, ахнете!), что там, где стоял их батальон, живых «укров» не осталось. Либерально настроенные журналисты втайне негодовали, но интервью брали исправно, никому бы и в голову не пришло сказать собеседнику, что тот — убийца. Подходили к теме осторожно.

— Так вы, значит, прямо из ружья стреляли? — интересовалась столичная дама, волнуясь. Сама понимала несуразность вопроса; однако аудитории подробности интересны, уточнить требуется.

— Из автомата. Очередями. — Нарочно резко ответил, чтобы шокировать гламурную дамочку, пусть знают столичные вертихвостки, что такое мужчина-солдат. Что такое долг перед Отечеством — не осознавали? Это вам не устрицы жрать в отеле «Ритц». Устрицы можно потом поесть, когда приехал с передовой, вот тогда можно прийти в обеденную залу, не снимая сапог, как делал бездарный генерал Веллингтон во время наполеоновских войн. Объехал британский герцог фронт в Испанских Пиренеях — и прямиком на Беркли-сквер, аккурат к аперитиву успел, протопал через залу в армейских высоченных ботфортах; дамы ахают, краснеют, волнуются. Мужчины пахнут потом, их руки в крови, от мужчин разит перегаром солдатской водки — и вот, я здесь, прямо с передовой, здесь я, среди вас, штатских щелкоперов, в этой модной телекомпании. Ну, спрашивайте меня, солдата.

— Вас призраки убитых не посещают? — это уж вовсе шутовской вопрос к солдату империи.

— С какой стати им меня посещать?

Такого рода интервью стали для общества нормой, будоражили воображение. Никому и в голову бы не пришло спросить того же самого писателя, а не привозил ли он в Донецк гуманитарную помощь. Привозил или не привозил (а он привозил) — это было не главное. Главное было приучить слушателя к легитимной агрессии. Посмотришь такой репортаж, и потрясет грубая правда войны; а зачем эта война нужна — такой вопрос отметали с порога: война, знаете ли, не спрашивает, нужна она или нет — война живет своей собственной правдой. И люди смирились с этим фактом, как привыкают к дождю и к ценам на крупу. Привыкли к злому следователю, стрельбе, пропаже людей и к арестам. То одного возьмут, то другого. Не всех подряд, конечно, хватают. Так сказать, избирательно. Выдергивают из общей толпы, как редиску из грядки — наугад. А за что берут, тоже понятно: за несоответствие духу эпохи.

Демократическая общественность (никто не знал, что такое «демократические выборы» в стране, где партии сформированы олигархами, и термином пользовались, чтобы обозначить несогласных с установившейся властью) поддерживала в своих рядах напряжение гражданской совести. Всякий случай нарушения прав фиксировался. Однако постоянное напряжение совести приводит к тому, что совесть изнашивается.

Война на Донбассе шла уже восемь лет, попривыкли. Сперва выходили большими группами, потом группы стали пожиже: что толку митинговать, если война идет себе и идет, а ты с плакатом все стоишь и стоишь. Но хранили убеждения свято, откладывали про запас, прятали: а как иначе — в публичное обращение убеждения ведь не пустишь. Так иные граждане, не доверяя государственным банкам (и справедливо: жди от банкиров беды), хранят наличность под подушкой. Постепенно количество нереализованных убеждений, надежно спрятанных от обращения, доросло до критической массы. Граждане перестали различать те случаи, когда востребована их совесть, и те случаи, когда востребована готовность демонстрировать напряжение совести. В общественном сознании случилось то же, что и в экономике — произошла инфляция эмоций. Схожую инфляцию страстей испытала и патриотическая часть населения (то есть те, кто одобрял власть и полагал, что демократические процедуры соблюдаются, а испрашивать мнение Запада на сей счет зазорно). Патриоты митинговали и витийствовали не хуже демократов, а пожалуй, и более бурно. В конце концов, в распоряжении патриотов были главные газеты и телеканалы — вещай хоть круглые сутки, миллионы будут слушать, раскрыв рот. И в самом деле, доколе Россия будет жить по западной указке! Телевизионные дебаты и проповеди преданности Отечеству сперва возбуждали народ, но по прошествии лет равномерно бурлящая преданность выкипела. Сколько преданность ни демонстрируй, больниц от этого в стране не прибавится; пенсии увеличили, зато срок выхода на пенсию отодвинули на пять лет. Не то чтобы люди устали от лицемерия власти, люди просто устали: живут ведь не только на митинге, но еще и у себя в квартире. Это были попросту очень усталые люди, которым надо лечить детей, кормить котов, чинить канализацию, считать копейки до следующей пенсии.

Полемических перлов набралось изрядно, что у одной, что у другой стороны; однако досадно, что и у либералов, и у патриотов были общие приемы риторики. Усугублялось дело тем, что и звали ораторов одинаково: главным в патриотическом вещании был политолог по фамилии Киселев (Дмитрий), и главным в либеральном вещании был политолог по фамилии Киселев (Евгений); популярным телеведущим украинской свободной мысли был журналист Гордон (Дмитрий), и популярным ведущим патриотических сил был журналист Гордон (Александр); главным изданием либеральной прессы был еженедельник «Колокол-2», а главным телеканалом патриотического вещания стал «Царь-колокол». Борьба мнений, конечно, была беспощадной, но аргументы у той и другой стороны до обидного совпадали, и граждане (если их не оповещали заранее) терялись: а кого они, собственно, слушали? За красных надо кровь пролить или за белых?

Те, кто манипулировал сознанием людей — телеведущие, лидеры фракций, журналисты, разнокалиберные чиновники, — неумолимо двигали народ к большой войне, день ото дня разогревая страсти нации, а народ устал от войны еще до того, как большая война началась, и народ пережил все драматические эмоции столько раз, что добавить к переживаниям было нечего. Донбасс надоел. Так надоедает ежедневно стоять у постели умирающего и сострадать; ты все сострадаешь и сострадаешь, а он все стонет и стонет — тут поневоле устанешь.

Произвол полиции шокировал, но постоянно испытывать шок невозможно. И «демократы», и «патриоты» набрали столько акций и бондов гражданских чувств, скопили столько наличности убеждений, что девать их было решительно некуда, а купить на них было нечего.

Некий студент, взбудораженный демократическими лозунгами, швырнул пластиковую бутылку из-под кока-колы в полицейского и был приговорен к двум годам колонии; общественность негодовала. Но, с другой стороны, что такое «общественность» и что значит «негодовала»? Если речь о старухе Прыщовой и ее знакомой продавщице, так эти равнодушные бабки на происшествие внимания не обратили, а если говорить о модной столичной публике, о завсегдатаях концертных залов и рестораций, то количество обедающих и внимающих на убыль не пошло, переживания аппетит не испортили. Разве что разговор оживился ненадолго.

— Нет, вы подумайте! За то, что бросил пластиковую бутылку!

— Стаканчик бумажный!

— Бутылку!

— А в бутылке что? Коктейль Молотова?

— Если бы! Взорвать эту власть пора!

Однако не взрывали. И непонятно, кстати, было — кого именно надобно взрывать: обычно революции связаны со взрывами банков и расправой толпы над буржуями, но такого никто не планировал. Банки никто взрывать не собирался: в них хранились сбережения как патриотов, так и демократов, а вешать буржуев на фонарях — такое и в голову гражданам прийти не могло: буржуи платили им зарплату. Повесишь на фонаре буржуя, а кто ж тебе на ипотеку отстегнет? О, как хитро все переплетено в этой цивилизации: даже протест толком не организуешь, даже ленивый и подлый парламент не взорвешь. Степан Халтурин и Гай Фокс не нашли бы поддержки в яростной толпе ниспровергателей. Ниспровергать, конечно, необходимо, но с умом! Революции ненавидели и превыше всего ценили капитализм; одно подкачало: капитализм получился в России не вполне такой, как хотелось — у других-то капитализм поприятней будет, даешь капитализм с человеческим лицом! Рестораны работали исправно, и в большинстве модных мест приглашали на должность главного повара — итальянского или французского шефа; их творения хвалили как патриоты, так и демократы; а что до старухи Прыщовой, то ее вкусами никто не интересовался. Политические дебаты тянулись по тряской российской равнине, но вяло. Иные осуждали имперские настроения, другие им возражали: мол, Россия столь велика, что удержать распадающиеся регионы необходимо.

— Помните, тридцать лет назад страна расползлась, потом собрали… О боже, как надоело, ведь говорили про это уже сто раз!

— Вон в Каракалпакии опять волнения…

— А где же эта Каракалпакия, господи прости?

— А у Аральского моря!

— Так ведь нет давно Аральского моря, высохло!

— Аральского моря нет, а Каракалпакия есть! Вот и волнуются каракалпаки!

— Что ж, для них теперь новое море выкопать?! Как же надоела эта политика!

Политика годится для застольной беседы, но никак не больше, чем концертная программа или современное искусство. Граждане стали отвлекаться на насущные дела. Кто готовил пятнадцатое переиздание комментариев к воронежским тетрадям Мандельштама, кто размышлял над оригинальной постановкой пьесы «Не все коту масленица», кто просто скорбел — интеллигенция жила обычной своей, размеренно тусклой порядочной жизнью, без ярких (никому не нужных) вспышек, но и не сдавая рубежей. Резонно заметил куратор музея современного искусства Казило: «Искусство стоит над политикой, оно соединяет, а не разъединяет». А журналистика есть наиболее изощренное из искусств, а стало быть, в известном смысле, зоил стоит над политикой. Прикажут одобрить, так и одобрим; велят осудить — гневно осудим.

Так что арест Романа Кирилловича сенсацией не стал.

В сущности, Романа Кирилловича Рихтера арестовали за растрату в особо крупных размерах, и, хотя мыслящие люди понимали, что обвинение облыжно, но статья-то уголовная. Опричники явились за ученым по причине его антиимперских взглядов, дабы задавить демократию окончательно — это ясно, но денежки народные куда делись?

Газета «Колокол-2», издание, срывающее маски и ставящее точки над i, посвятила аж целую полосу аресту Романа Кирилловича. Главный редактор газеты Плескунов просчитал риски и созвонился с владельцем издания. Газета, выходящая на деньги генерала ГРУ в отставке, миллиардера и мецената Буйнославского, давно живущего в Швейцарии и владеющего сетью гостиниц в Анталии, заручилась согласием владельца. Следовало выступить против произвола, но соблюсти дипломатичную форму.

Пригласили юриста, господина Виталия Басистова, фигуру небезызвестную в адвокатских кругах столицы; Басистов пробежал глазами текст — нет ли нарушений цензуры. Адвокат рекомендовал убрать персональные выпады: не стоило, по его мнению, называть следователей «приспешниками кровопийцы», это можно толковать как оскорбление действующего президента. Избыточно резко сказано насчет того, что «только свободный ветер с Украины сможет разогнать тучи над российским болотом»; строго говоря, эта фраза из области метеорологии, не относится к делу. Также не следует указывать на то, что министр внутренних дел — вор; факт сей не доказан и не имеет отношения к растрате. Лучше обойти вопрос о пропавших деньгах вовсе. Замечания адвоката учли. Публицист ограничился замечаниями общего характера, сделав темой ущербность русской культуры в целом.

Публицист Клара Куркулис во вверенной ей колонке буквально отхлестала российские правоохранительные органы по щекам, но так, что придраться было не к чему. «Опричники, имперцы, общественность обращается к вам с вопросом: доколе? Лично мне уже стыдно говорить и писать по-русски!» Клара Куркулис славилась убийственными статьями — если после ее колонок Россия еще не рассыпалась в прах и некоторые люди еще продолжали говорить по-русски, то лишь чудом.

Диана Фишман, ответственный секретарь «Эмнести Интернешнл», высоко ценила труд Клары Куркулис.

— Клара умеет затронуть самую суть проблемы. Вопрос — в воспитании гражданского сознания. Со мной сотрудничает сестра Клары, — благосклонно заметила госпожа Фишман. — Сестры давно и последовательно борются против империи.

Тот факт, что Роман Кириллович был отнюдь не противником Российской империи, но, напротив, считал имперскую стать России необходимостью для входа в мировую цивилизацию, — этот факт нисколько не интересовал ни автора колонки, ни собственника газеты; да, собственно, взглядами узника вообще никто не интересовался. Важно было то, что арест Романа Кирилловича Рихтера стал тревожным сигналом, «третьим звонком к началу погрома», как образно выразилась Клара Куркулис.

И пока Роман Кириллович находился в следственном изоляторе, светлые умы города размышляли, как спасти ученого — и, в его лице, российскую оппозицию империи. Горевали, но умеренно — привыкли к потерям.

Обсудить надо, но без спешки; назначили совет в ресторане.

Особенность, даже пикантность ситуации предвоенной столицы состояла в том, что «патриоты» и «либералы» (непримиримые идеологические противники) часто были друзьями в быту, вместе проводили каникулярное время на Кипре или на Сардинии, более того, окармливались из одного источника. Человека, не посвященного в тонкости бизнеса, это могло удивить, но люди осведомленные понимали, что данное обстоятельство скорее удобно: в случае беды не надо далеко ходить — твой противник тебя же и выручит. Присутствовали: издатель Плескунов, редактор недавно запрещенной газеты «Будем!» Шелепухин, а также ведущий оппозиционной программы «Сумерки империи» (финансируемой государственным концерном «Газпром») писатель Зыков — все они собрались в грузинском ресторане «У мамы Зои», чтобы выработать план спасения Романа Кирилловича. Пригласили и адвоката Басистова (совет законника необходим), и куратора музея современного искусства Казило (обокрали именно его ведомство). Прибыл на встречу оппозиционер Тохтамышев, только что вернувшийся из Оксфорда. Тохтамышев пришел со своим коллегой по Камберленд-колледжу, а ныне депутатом Государственной думы — господином Прокрустовым. Здесь же присутствовала и госпожа Фишман. Одним словом, люди диаметрально противоположных убеждений, но связанные профессиональными интересами и дружеской симпатией. Так часто бывает.

Ждали редактора «Радио Свобода» Владика Цепеша, но того отвлекла театральная премьера в Праге. Ко времени суда он непременно подъедет, как заверил присутствующих Прокрустов. Обычно депутат Государственной думы вместе с Цепешем посещал премьеры, но предвоенная обстановка меняет график.

— Дело идет к открытой войне, господа! Выпьем же за славу русского ржавого оружия, — гудел Зыков и дрожал от саркастического хохота.

Хозяйка грузинского заведения расставляла закуски. Не high table в Оксфорде и уж тем паче не застолье патриотов-олигархов в «Порфире», но весьма недурно кормят «У мамы Зои».

Басистов поднял палец, обращаясь к госпоже Фишман:

— Прошу учесть, внимание Запада скорее нежелательно. Россия позиционирует свою особенность по отношению к западному законодательству.

— Как понять? Здесь права у человека, что ли, иные? А как же Страсбург? Гаага? Мы еще его к суду притянем! — ну, этого, который все затеял! — ну, главного! — мы его самого в Гаагу! — ха-ха, боюсь, у вас ничего не получится! — собрание волновалось, кушало, и лобио исчезало с тарелок.

Литератор Зыков гудел, гудел, как далекая электричка:

— Россия совершила самоубийство! Мы сегодня поминаем покойную державу!

Факт смерти Российской державы был очевиден всем, даже депутату Государственной думы. Поскольку на поминках принято закусывать, то питались обильно. Меж переменами блюд обсуждали спасение старого ученого — борца с автократией.

Прежде всего поинтересовались, а не может ли музей отозвать иск. Присутствующие были уверены, что руководству музея ничего не стоит пересмотреть бюджет, обнаружить деньги, считавшиеся похищенными (ну, мало ли, как бывает: завалились за подкладку или были истрачены на закупку канцелярских принадлежностей). Казило отмел данную возможность: деньги утеряны безвозвратно.

— Допустим, бухгалтерию музея взломали хакеры, — высказался Прокрустов. — Вывели деньги на Антигуа. Так часто делают. — Всем известно, что взламывают счета — скажем, из Министерства обороны деньги пропадают. А из государственной корпорации по нанотехнологиям исчезли миллиарды.

— Неужели — миллиарды?

— Долларов? — поинтересовался Тохтамышев.

— Да уж не тенге. Уверяю вас, не тенге. И ничего: сошло с рук, никто не арестован.

Зыков захохотал, затрепетал, как холодец, его живот: слово «тенге» насмешило литератора. И в самом деле, мы все о долларах думаем, а ведь и тенге имеются.

— Развалить дело ничего не стоит. Судье занести сколько требуется тенге, — предложил тучный Зыков.

Поскольку Зыков плотно общался с государственной корпорацией «Газпром», то был осведомлен о размерах выплат, бонусов, премий и «серых зарплат», что раздают в коричневых конвертах. Знал, как серьезные дела делают. Сотрапезники покивали.

Лишь скептик Шелепухин, потерявший свою газету и веру в человечность, отмахнулся от плана дать взятку и высказался за организацию побега.

Возможно, звучит излишне романтически, в монте-кристовском духе, однако времена настали брутальные, «гибельные времена» (как выразилась в своей колонке Клара Куркулис), и решения требовались отчаянные.

— Подкоп? — осведомился Зыков саркастически.

— Вы шутите? — Плескунов изумился. — Чем копать?

— Подкоп не нужен. Инсценировать инфаркт. Роман Кириллович — человек пожилой, сердце шалит. Переведут в больницу. Из тюремной больницы часто бегут.

— Сюжет в кино подглядели? — адвокат Басистов поморщился. — Ну какой побег, какие больницы, какие взятки? Бежать невозможно и некуда бежать. В багажнике автомобиля везти профессора в Грузию? Профессор задохнется, а если выживет, так в Грузии найдут. И «развалить дело», — поклон в сторону Зыкова, — невозможно. Если в следственном комитете не сочли возможным «домашний арест», но оформили задержание до суда, то существует всего два пути.

— Какие же?

И все присутствующие испытали привычное напряжение совести.

Совесть следует тренировать ежедневно, упражняться на митингах и в коллективных письмах протеста, в доносах на инакомыслящих внутри своей партийной ячейки. Совесть всегда готова к борьбе.

— Первый, самый простой способ, — объяснял Басистов, — переквалифицировать дело. Изменить статью на более легкую: не растрата, но халатность. Сейчас Роману Кирилловичу грозит двенадцать лет. В его возрасте… сами понимаете. Но если статью изменить, тогда год или полтора, которые длится следствие, зачтут как отбытое наказание — и выпустят Романа Кирилловича на свободу прямо в зале суда.

— Полтора года! — вскричал Плескунов. — Профессора уморят за полтора года!

— Второй вариант сложнее. Влиять на следствие через прокуратуру. Главный прокурор может счесть улики недостаточными для предъявления обвинения.

— Это подходит, — сказал Плескунов.

— Вопрос в том, сколько возьмет прокурор, — сказал практичный Зыков. И все покивали: в конце концов, всё упирается в финансы.

— Вопрос о деньгах не стоял и стоять не может. — Басистов решительно отмел возможность взятки. — Я представляю закон. То, что вы предлагаете, господа, даже не ребячество — неуважение к законам государства.

Многие возмутились адвокатскому цинизму. Понятно, что господин Басистов — лицо официальное; по должности обязан делать вид, что в стране действует закон — но всему должна быть мера! Здесь все свои, все понимаем, как оно устроено. Сколько можно лгать?

Шелепухин устало махнул рукой, подозвал официанта, спросил водки. Принял из холуйских рук холодную рюмку, выплеснул водку в рот, сглотнул. Зарплаты третий месяц нет, но за выпивку платит Плескунов, черт с ним, раскошелится на лишнюю рюмку. Будь оно все проклято!

Прокрустов же сказал так:

— Не стоит думать, господа, что в нашем государстве нет законов и принципов.

— Стало быть, это законно — стягивать войска к украинской границе? — едко поинтересовался Шелепухин. Он быстро пьянел.

— Наши войска. Куда хотим, туда и стягиваем.

Плескунов ответил адвокату так:

— Мы благодарны за консультацию. Отечественное законодательство чтим. — Кривые улыбки присутствующих, легкий смешок прошелестел над грузинскими закусками. — Слухам об арестах инакомыслящих не доверяем: в России все поголовно преданы императору. — И снова улыбки, саркастические, горькие. — Закон в нашем отечестве превыше всего. — В Басистова только что помидорами тухлыми не кидали; впрочем, откуда у мамы Зои тухлые помидоры? — Слышал я, что в Восточной Украине хозяйничают российские диверсанты, которых называют донецкими шахтерами. Но это, понятное дело, сплетни. Их там нет, как говорится. — И снова горестный смешок пронесся над шашлыками. Давно уж осмеяна фальшивка русского правительства: появилось даже определение войсковых подразделений на Донбассе — «ихтамнеты». — И мы не сомневаемся, «военные учения», которые проводит Россия на границе с Украиной, — это не подготовка к войне, а просто армейская тренировка. Ведь так?

Помрачнели лица сотрапезников. Отвлеклись от раздумий о судьбе профессора — тем паче что как раз перешли к жаркому, а основное блюдо требует тем посерьезней. Судьба Романа Кирилловича важна, но куда важнее то, что российские войска в последние недели стянуты к украинской границе. Официально назвали цифру: сто пятьдесят тысяч русских солдат. Наверняка, врут: на самом деле — вдвое больше, как минимум. Россия людей не считает: бросят в огонь сотни тысяч, солдатики и пойдут. Объявили о проведении беспрецедентных военных учений под названием «Союзная решимость» — будто бы с 10-го по 20 февраля 2022 года и прямо вдоль украинской границы надобно вести армейские учения. Дивизионы ракетных систем, зенитные комплексы, общевойсковые армии. Кому же вдруг понадобилось? И спрашивали друг друга тревожно: это что ж такое? Война будет? Так ведь идет уже какая-то война на Донбассе, неужели мало? Нет, это так пока, войнушка. Не может ведь быть такое, чтобы серьезная война. Ну какая война, помилуйте!

— И что же, господин адвокат, вы мне как главному редактору газеты, несущей людям правду, посоветуете? Связать арест ученого с мировым именем (видите, в Оксфорде волнуются!) с передислокацией российских вооруженных сил?

— А как иначе? — гудел Зыков.

— Орки к войне готовятся! — крикнул Шелепухин.

Слово, заимствованное из сказок Толкина, прижилось. Сперва русских назвали «орками» украинцы. Называя русских «орками», украинцы думали, что сами они напоминают «эльфов». И, даже если облик боевика батальона «Азов» не всегда напоминал эльфа, а эмблемой служило изображение Бафомета, суть была понятна — с востока движется тьма черной империи, и силы зла необходимо остановить. Постепенно терминологию усвоили все, в том числе и сами русские, которые именовали себя «орками» горделиво — мол, движемся сплоченно и все западное крушим.

Плескунов поправил Шелепухина:

— Не орки, но доблестные защитники Родины. Отечество охраняет свои рубежи, а старого профессора решили сгноить в лагере, дабы предотвратить террористический акт. Вот официальная версия.

— Вам как газетчику ирония положена, — корректно ответил адвокат Басистов. — Мне гонорары за шутки не начисляют. Со своей стороны могу вам порекомендовать искать связи с прокуратурой. Убедить прокурора в невиновности Романа Кирилловича. Счет за работу пришлю в газету: полагаю, вашему спонсору не составит труда оплатить.

И ушел, не притронувшись к шашлыку.

— Опытный интриган, — сказала ему вслед Диана Фишман, но так, чтобы адвокат не услышал. — Его ценят по обе линии фронта. Басистов давно уже украинских политиков консультирует. И с российскими силовиками работает. Особняк его видали в Переделкино? Аккурат напротив дачи Пастернака. Мрамор из Каррары завозили.

— Неужели из Каррары? — спросил Шелепухин горько. Почему-то именно Каррара его особенно оскорбила. — Вот прямо из Каррары?

— Насколько мне известно, из Каррары. Дело в том, что мы с супругом покупаем в той же фирме, мы брали мрамор для своей дачи на Сардинии, — любезно объяснила Диана Фишман, нечуткая к обидам московского безработного.

Шелепухин спросил еще водки.

Шашлык доедали без комментариев. За десертом, однако, план спасения ученого созрел.

Речь не о взятках, есть ведь и такое понятие, как мужская дружба: например, ты кому-нибудь даешь акции строительной фирмы, а он твоему другу помогает с арендой участка под Москвой, а друг этот играет в теннис с зятем прокурора.

Выстроили три возможных цепочки. Вариант первый: литератор Зыков переговорит со своими работодателями из «Газпрома» (государевыми сатрапами), те донесут до прокурора просьбу либерального общества. Вариант второй: Прокрустов выйдет на депутата правящей партии, а депутат обратится с запросом в тот комитет партии, где состоит прокурор. Третий вариант показался наиболее простым: американский меценат Фишман (супруг госпожи Дианы Фишман) связан с президентом Нацбанка делами сугубо художественного характера. Возможно, в деловых контактах и просматриваются интересы оружейных корпораций, но вникать в мелочи мы не обязаны. Фишману ничего не стоит переговорить с президентом банка, который дружен с прокурором: будут обсуждать вопросы авангардного искусства, крылатых ракет, инвестиций в космическое вооружение, и речь сама собой перейдет на воровство в особо крупных. Тут будет уместно вспомнить о Романе Кирилловиче.

На том и порешили: схема убедительная.

Неясным оставалось одно: а для чего же нужна вся эта возня и что делать с Романом Кирилловичем потом, после его освобождения? Некстати вспомнили, что профессор-то не либерал отнюдь. Может, пусть его сидит? Решение предложил Казило, будущий директор музея современного искусства (кресло директора опять возникло в его сознании и даже увеличилось в размере: прежде это было обычное рабочее строгое кресло с подлокотниками, а вдруг стало вольтеровским, министерским).

— Роману Кирилловичу надо будет доказать, что он предан государственному делу, — сказал Казило. — Публично проявить, так сказать, патриотические чувства. Вижу его директором нашего филиала в Донецке.

— Как это в Донецке?

Изумились: неужто в этом изувеченном городе музей современного искусства имеется? Там же все в пыль разбомбили.

— Так ведь пора и восстанавливать город!

— А что, если подумать про Севастополь?

— Шире надо смотреть: скоро Восточную Украину присоединят к России, вот там и возведем музей.

И действительно, с чего же и начинать восстановление разрушенного соседнего государства, как не с музея современного искусства? Благо, материалы под рукой: горы мусора, шпалы, рельсы, трупы, обломки орудий — смел все в кучу, вот тебе и инсталляция «Нет войне!». Пусть поработает профессор, докажет преданность Отечеству.

И картина сама собой нарисовалась: из дымящихся руин вздымается здание музея современного искусства, а там по белоснежным стенам развешаны черные квадратики. Да, утопия! Да, прекрасная мечта! Но можно воплотить в жизнь. Так судьба Романа Кирилловича была решена, а Прокрустов пообещал дозвониться до самого Варфоламеева, чтобы и тот со своей стороны поспособствовал. Кто такой Варфоламеев, объяснять не требовалось.

— А если дело повернется иначе? — гудел Зыков. — Что если не Украину к России присоединят, а наоборот: Россию разгромят и присоединят к Украине? И наш дорогой узник окажется директором добротного европейского музея.

— Весьма вероятное будущее, — сказал обездоленный Шелепухин. Ни каррарского мрамора, ни дачи в Переделкино, ни даже маленького домика на Сардинии. За что прикажете бороться? Он был зол на всех и желал гибели своему проклятому отечеству. — Искренне верю в торжество Украины.

— Вряд ли Украина доживет до такого времени, — сказал Прокрустов. — В пепел сотрут.

— Европа защитит.

— А что, если Европы никакой не останется? — спросил осторожный Прокрустов. Надо предвидеть все возможности.

— Как это: Европы не останется? — изумился буддист Тохтамышев.

— Очень просто, — сказал Прокрустов. — Разбомбят. Бомбами.

Весельчак Зыков гулко захохотал.

— Тюкнут старушку-процентщицу. Топором по темени, то есть бомбой. Думаете, про что Достоевский роман «Преступление и наказание» написал? Русский Раскольников убивает капиталистку Европу. Великий империалист, скорее всего, этот сценарий в виду и имел.

— Никто в России войны не хочет, — сказал Прокрустов. — В Государственной думе многие уверены, что война придумана Америкой ради уничтожения Европы. Сценарий простой. Взорвут русский газопровод, втянут старуху-процентщицу в войну, Россия ударит по Германии и Франции…

— Но Америка во всяком случае останется, — Диана Фишман сперва встревожилась, но овладела собой, — с Америкой ничего не случится.

— Рассчитываю на это, — гудел Зыков, — поскольку уезжаю преподавать в Стенфорд, читаю там курс по новейшей русской демократической мысли.

Прокрустов улыбнулся.

— Представляете, начнется учебный год — а нет ни России, ни Америки, ни Стенфорда, ни демократии?

И каждый из присутствующих немедленно забыл о Романе Кирилловиче и думал уже только о своей судьбе: как повернется его биография, кому из влиятельных чиновников позвонить, с кем связаться, как убежать и куда бежать.

— Весьма дурная шутка.

— Думаете, шутка?

И тревога возникла в грузинском ресторане. Могут ведь и в Стенфорд не позвать, могут и визы отменить, могут и беглые олигархи гранты оппозиционерам не выплачивать, могут на Западе объявить русских вне закона. Ведь жили, в сущности, недурно… Тирана свергали… Митинги дружные… Неужели жизнь кончилась? Зря старались?

И всем стало обидно, как бывает обидно вкладчикам банка, когда они узнают, что, пока копили, деньги обесценились.

Глава 16

Люди степей

Варшаву проехали без приключений, хотя от поляков всегда ждут чего-нибудь скверного. Однако обошлось; а перепугались в Тирасполе.

Поезд прибыл практически по расписанию, с незначительным лишь опозданием, но стоянка затянулась надолго. Час терпели, не задавая вопросов; терпели и два. Анархист в военных сапогах вышел в коридор, разъяснил командирским голосом, что работники железной дороги — люди, а не тягловый скот, и что бессовестно требовать невыполнимого.

— Вот тебя, скажем, — обращался анархист то к монахине, то к возбужденному Бруно Пировалли, — вот тебя если послать снег разгребать с полотна? А? Пойдешь? Часов этак шесть-семь лопатой помахать можешь?

И действительно, снега навалило изрядно. Неужели в двадцать первом веке погодные условия продолжают играть столь важную роль? Этот вопрос вскипел в сердцах раздосадованных пассажиров часа через четыре. Ночь уже наступает, а поезд стоит. Сверились с расписанием, ахнули: получается, что опаздываем уже на шесть часов. Ну, хорошо, снегопад; ну пусть метель. Но ведь не война же! Не бомбежка! Эту резонную мысль высказал лондонский галерист Алистер Балтимор, выйдя в коридор и обратившись к попутчикам — а все приникли к заиндевевшим окнам. Надо бы узнать, резонно заметил англичанин, что тут у них в Тернополе происходит. Смутил всех англичанин, назвал станцию Тернополем. Кристоф тут же указал англичанину на типичную черту колонизатора: бомбим сами не знаем что! Тирасполь — это вроде бы Молдавия. А Тернополь — это Транснистрия. Тут у пассажиров возникли вопросы, хотя восточную географию они все знали нетвердо. Это что за город: Тирасполь или Тернополь? Или Тересполь? Черт ногу сломит в этих кривых названиях. А еще Марк Рихтер принялся втолковывать про корень «полис» и насчет «греческого проекта» Екатерины Великой. Тут все окончательно запутались. Для европейца, привыкшего к мысли, что вся Европа — один большой дом, неприятно осознать, что ты заехал незнамо куда, три города называются одинаково и в чем разница между Румынией, Молдавией и Транснистрией — никому не понятно. Желание всякого очередного европейского императора навести географический порядок сделалось понятно пассажирам. Где мы?

Помнится, состав дернулся раза два перед тем, как окончательно встать. От станции отъехали, да в поле и застряли — так, что ли? А вдруг на другой путь перешли? И Тересполь — это вообще где? И где этот чертов Тернополь? Это два разных города? Мы вообще куда приехали?

— Европа это, Европа, — успокоил всех немец. — Просто Европа — славянская, названия у славян везде одинаковые.

— Тернополь — это Транснистрия, — монашка сказала, подумав. — У нас в Польше — Тересполь.

— А вдруг мы в Транснистрию приехали? — высказал предположение Бруно Пировалли. — Ну, мало ли… Всякое бывает. Свернули.

— Какая это Транснистрия? Там снега не бывает. Транснистрия — это Приднестровье, Молдавия. Их Тернополь под Одессой.

— Тогда, значит, это Тернополь, — согласился Бруно. — Запутался я с их названиями.

— Тернополь — это город на Украине, — сказал немецкий анархист Кристоф Гроб. И добавил некстати: — Там, в Тернополе, погромы недавно были. Цыган бьют.

— Опять украинцы виноваты! — вскипела Соня Куркулис. — Стыдно вам, немцу, такое говорить!

— Польша это, — сказал Марк Рихтер.

— Тересполь, Польша, — подтвердила польская монахиня. — Год здесь жила. С моими сестрами.

Когда в Польшу приехали? Даже и не заметили, как приехали — и почему застряли? По расписанию должны были часов в пять вечера проехать польскую территорию; так ведь в январе темно, ничего не видно. А хоть бы и белый день, все равно: пурга, что там за окнами, и не разглядишь — все на слух. Завалы, видимо, страшнейшие.

— Если потребуется, я готов идти разгребать завал! — воскликнул Бруно Пировалли, как всегда готовый к подвигам и расположенный к солидарности с пролетариатом. — Вы со мной? — спросил он анархиста Кристофа. — Поработаем лопатами, думаю, нам по силам. Надо бы лопаты раздобыть. Вы, случайно, не знаете, где берут лопаты?

Анархист Кристоф Гроб злорадно обнажил больные зубы в ухмылке:

— Трудиться буржуй собрался, а где инструмент взять, не знает. Вы лопату хоть раз в руках держали?

— Я не буржуй, — гордо отвечал насмешнику итальянский профессор Оксфорда, — и, разумеется, я не раз держал в руках лопату. Вырос в беднейших районах Северной Италии, в Больцано.

— Лопату он держал в руках! В песочнице, наверное? Песочек ковырял лопаткой, а няня помогала? Так?

Бруно даже покраснел от обиды. Впрочем, и выпитое бургундское способствовало румянцу — они с галеристом с утра угостились парой бутылок. Обиделся, но добродушно кивнул Кристофу: мол, не сержусь.

Кристоф меж тем не унимался:

— Лопата вам, может, и не нужна. Может быть, автомат нужен — война на носу!

Бруно вздрогнул. А Кристоф ему в глаза заглянул:

— Что? Страшно? Это вам не вино лакать на дармовщинку!

Бруно повернулся спиной к обидчику и скрылся вместе с галеристом, захлопнул дверь в купе. Даже замком щелкнул: не станет он нарушать аппенинское хорошее настроение вульгарным разговором. И лондонский галерист тем более не станет. За дверью купе хлопнула пробка: открыли очередную бутылку. Прочие пассажиры остались равнодушны к карканью анархиста. Польская монашка перекрестилась. Марк Рихтер скептически покачал головой. Выглянули в коридор Астольф с Жанной, тут же спрятали головы обратно, не пожелали нарушать покой салона Рамбуйе.

Войну все ждали, война уже шла; но — как бы это сказать деликатно? — одно дело — какая-то «война» в каком-то Донецке, и другое дело — война вообще. Понятно, что убивают и там, и тут. Но — здесь опять надо выразиться дипломатично и корректно — в Донецке убивают не столь фатально. То есть убивают до смерти, но как-то иначе. Нет, понятно, те убитые тоже не воскресают, но все же их смерть не столь катастрофична. Ах, до чего трудно находить точные определения для тонких чувств европейца! Словом, есть «война» и «война». Первое слово можно терпеть, а второе уже невыносимо.

Дурное слово выскочило из глубин дремучего сознания, выпало сквозь редкие зубы анархиста — ну, так этот тип уже успел себя зарекомендовать определенным образом. Еще раз проявил невоспитанность.

Лишь Соня Куркулис отнеслась к словам Кристофа серьезно. Соня и прежде волновалась, все ли идет по графику — как чувствовала, что надо ждать беды.

— Ну, что же вы все стоите? Надо ведь… — и не договорила, побежала искать коменданта поезда, не нашла; сначала бросилась в головной вагон к машинисту, ее не пустили в кабину. Дверь задраена, голоса внутри слышно, но на стук не отзываются. Почему не пустили к машинисту? Пока шла через долгие вагоны, увидела странных людей, набившихся в вагоны — не пассажиров, а каких-то бродяг, побирушек; откуда взялись? Ведь и прежде она проходила вагоны — тогда не было посторонних, все пассажиры сидели на своих местах; а сейчас не протолкнешься, набились люди в тамбуры, коридоры перегородили баулами и чемоданами. Спать собираются прямо на полу в коридоре, детей укладывают вдоль прохода. Соня переступила через младенца, а его мать толкнула Соню в спину — зло толкнула, желая причинить боль. Соня спросила неопрятную женщину, на какой станции они сели в поезд; женщина посмотрела дико.

— Вы откуда?

Женщина не понимала или не хотела отвечать.

Соня сообразила: поезд останавливался — в Познани и в месте с неприятным названием Жепин, еще пару раз тормозили на странных полустанках, когда, видимо, уже проехали Польшу. Вот на этих полустанках бродяги и набились в вагоны; их, наверное, перевозят с места аварии. Да, скорее всего, где-то случилась авария, и деревню эвакуируют. Потому и вещи наспех упакованы — в спешке завязывали все ценное в узлы. Такое бывает, если, например, пожар на электростанции или оползни в горах. Какие тут крупные электростанции? Интересно, тут горы есть? Люди бегут от беды, очевидно.

Да, так все и было — этих несчастных срочно подвезли к железнодорожным путям и проходящие поезда подбирают эвакуированных.

Точно: лязгали двери, громыхали шаги. Но чтобы столько народу! И спросить не у кого: коменданта поезда нет, машинист задраил дверь в кабину, проводник отмахнулся — не до вас! И верно — ему, бедолаге, как-то надо разместить новых постояльцев, а их много: бабы с мешками, чумазые дети, агрессивные небритые мужчины — и все галдят. Язык и гортанный, и шепелявый одновременно; совсем непонятный. Не польский язык, это точно. Иногда нацию можно определить по одежде и по манерам, но все нищие на одно лицо. Неприятные, злые, испуганные — что за люди? И гор в этой местности, кажется, нет. Никаких оползней и лавин быть не может. Был бы пожар — гарью бы пахло. Все это Соня сообразила, пока бежала по вагонам обратно, к своим. Теперь ее соседи по купе казались Соне «своими», понятными, родными. Все-таки все в литерном вагоне — люди цивилизованные, европейцы. А новые пришельцы — беженцы войны, не иначе. Хотя ведь нет никакой войны. По радио же не сообщали. И в газетах ничего не было; но мы же два дня газет не видели! Господи! Вдруг началась большая война, а мы не знаем? Соня возвратилась в литерный вагон встревоженная. Неужели здесь — а где «здесь»? сами ведь не знаем, где находимся! здесь, в Жепине? — неужели что-то страшное случилось? И подумала: а ведь так и начинается — со странного села, с никому неизвестного места. Сараево, Жепин. Господи, неужели началось? И вообще, где это — Жепин? Жепинцы — они какие?

— Никого не хочу пугать, — Соня сама боялась того, что говорит, ее голос дрожал, — но в соседних вагонах беженцы.

— Опять беженцы, — сказал Кристоф. — Надоело. Нагнали африканцев на нашу голову. И Германия всем платит. А пенсии немецким рабочим повысили? Нет? Не знаете?

— Они не африканцы, — дрожащим голосом сказала Соня. — И не европейцы. Язык непонятный.

— Сирийцы? Смуглые такие?

— Нет, не сирийцы. Хотя да, серьги у них в ушах есть.

— Афганцы? Марокканцы? Может, просто гомосексуалисты? — У них тоже серьги. Может, это гей-парад?

— Не афганцы. И там дети есть.

— Украинцы, что ли? — спросил Кристоф. — Сейчас эти паразиты везде лезут. На Донбассе воевать не хотят, бегут в Европу. Германия их накормит. Из моего кармана.

— Нет, не украинцы, я бы язык поняла.

— Тогда не знаю, кто это. Может, наконец война началась? Дождались! Поздравляю!

Соня Куркулис, трепетная, нежная, немедленно представила происходящее в подробностях.

— Вы правы… Большая война… Мы с сестрой часто обсуждали возможный сценарий. О, тиран нанес удар! Русские варвары ударили по Молдавии, потом вошли в Румынию… Конечно, это румынские беженцы… Путин решил окружить Украину! А следующий удар он нанесет по Латвии!

— При чем тут Румыния? Где Румыния и где мы? В Польше мы! Хотя в Транснистрии тоже рванет. Еще поглядим, как там с Грузией. Ее, дурочку, американцы давно готовят на убой. К тому же грузины — горячие и тупые. Но Грузия нужна только как второй фронт. А твоя Латвия вообще никому не нужна, успокойся. На кой черт Латвия сдалась? Салаку коптить? А вот по Финляндии могут долбануть… Но на месте Путина я бы сразу бомбил Варшаву…

Соня Куркулис слушала анархиста Кристофа и дрожала. А Кристоф Гроб был в своей стихии: любил стратегию.

Анархист Кристоф Гроб был неплохо осведомлен о горячих точках Европы; относился к войне с энтузиазмом, как итальянец Бруно — к лопате: знал о наличии такого инструмента в измерении политики. Не одобрял, но приветствовал.

— Давно пора. Если хотите знать, все беды оттого, что очередную войну пропустили. Затянули мирное время. Перетряхнуть пора Европу.

Польская монашенка мелко перекрестилась и сказала:

— Господь не допустит большой войны. Это очень страшно.

— А вы, сестра, откуда знаете? — спросил Рихтер. — Видели войну?

— Видела, — сказала сестра Малгожата, — видела близко.

— Сто раз боженька войну допускал, а вдруг передумал, — Кристоф открыл зубастый рот, готовясь хохотать. Смех вызревал у него в горле, как карканье у ворона, с клекотом подходил к гортани.

— Кажется, Кристоф прав. Война. Война. Большая война.

Слово «война» тихо слетело с трепещущих уст Сони, словечко короткое, но вагон пришел в движение. Анархист Кристоф разразился резким карканьем. Каркал победно, как каркает ворон, кружа над падалью.

— Допрыгались, буржуи?

Выбежали в коридор Бруно Пировалли и Алистер Балтимор; галерист был пьян, очередной стакан усугубил начатое; Балтимор ухватился за плечи Кристофа, чтобы не упасть.

— Война?

— Страшно тебе? На фонаре повесят! — и анархист победно хохотал.

В иное время Балтимор укротил бы нахала, у себя на Бонд-стрит он и не таким наглецам умел указать их место. Сейчас вжал голову в плечи. Седые кудряшки растрепались вокруг перламутровой лысины.

— Война? Но у них же нет оружия! — почему галерист заговорил про оружие, неясно; впрочем, подумал Рихтер, такие пройдохи все знают.

— Какого оружия? — спросил Рихтер у Балтимора.

— Война! — торжествующе каркал Кристоф. — Не спрячешься! Перетряхнем дохлую Европу!

Итальянский профессор Бруно Пировалли держался ровно, но глаза блуждали. Польская монашка прошла в купе, обвалилась на полку, закрыла лицо руками.

Марк Рихтер спросил Соню, отчего ей пришло в голову, будто она видела беженцев.

— Вы правы, Соня, если беженцы из Польши, это говорит о многом. Но сколько всего человек? — как всякий историк, Рихтер придавал значение цифрам и статистике. — Сто? Пятьдесят? Вовсе не обязательно бомбежка, взрыв или пожар. Обычная утечка газа. Или что-то с электричеством.

Чета Рамбуйе, Жанна и Астольф, наскоро одевшись (весь день провели в постели), вышли к публике.

— Уже началось? А сэр Фредерик говорил, через месяц, — даже в условиях, не позволяющих тщательно следить за туалетом, Жанна была элегантна. Алое кимоно с драконами, серебристые босоножки. — И где же герои войны? — Жанна указала за окно, где плоская снежная степь простиралась до горизонта. — Почему не вижу бравых гренадеров? И за что здесь воевать? Пустота.

Вопрос резонный; даже Соня Куркулис, уж на что паникер, задумалась над репликой прагматичной Жанны. И впрямь, за что в степи воевать? Плоско, скучно и холодно. Хоть вдоль проведи границу, хоть поперек — та же степь. И эта мысль успокоила Соню Куркулис.

— Скажите, — спросила Соня у Рихтера, она прониклась доверием к седобородому профессору, — а ради чего вообще в степи воюют? Монголы или печенеги — это давно было. В древности, наверное, степь ценили. Но сегодня степь кому нужна? зачем?

— Гражданская война прошлого века — вся степная, — сказал Рихтер. — Впрочем, я не специалист, плохо знаю то время. Скорее, надо моего брата спрашивать. Видите ли, Соня, мир устроен так, что между большими странами есть страны поменьше. И степи. И пустыни. Как антракты между действиями. Большие страны выясняют свои отношения на территории малых стран. Или в степи.

Соня Куркулис глядела на Рихтера восторженными глазами ученицы.

— Но есть и степные цивилизации, правда?

— В России треть пространства — степь.

— Это цивилизации-антракты?

— Соня, не обобщайте подробности, которых толком не знаете.

— Со мной в школе учился мальчик, сын ссыльных немцев из казахских степей. Не помню только названия места. Везде в России степи. Вот оренбургские степи, оттуда Пугачев… Вот мы едем, едем… мы ведь сегодня едем по территории Российской империи, да? И вокруг белым-бело, пусто-пусто… Россия — это антракт? Запад и Восток — место действия, а Россия — антракт?

— Милая Соня, — Рихтер перешел на тон, каким говорил со студентами или недавно с Каштановым, — Россия — это гигантский континент. Практически такой же большой, как Африка. На карту посмотрите. Какой антракт, о чем вы?

— Я имею в виду, — сказала Соня Куркулис, — что на Западе и на Востоке происходят большие события, там есть идеи, искусство… политические перспективы… — так говорили многие в кругу сестер Куркулис, и Соня повторила то, что говорили все.

— Вы правы, Соня, — вежливо объяснил Рихтер. — Здесь не Восток и не Запад. Действие тут другое, спектакль другой. Вероятно, драматург написал не одну пьесу. И Запад, и Восток, и Россия играют свои пьесы — а ведь есть еще и другие театры.

— А украинские степи — это такое пространство, чтобы встретились Россия и Польша?

— Соня, милая, откуда же я знаю? Спросите у Бруно, — Марк Рихтер указал на итальянского профессора, — у него есть какая-то концепция по поводу Балкан. Или я что-то путаю, Бруно?

Прозвучало неуважительно, но Рихтер действительно забыл, чем занимается коллега. Не успел Бруно Пировалли выказать неудовольствие, как Астольф Рамбуйе подошел к оксфордским профессорам, взял Пировалли и Рихтера под руки, отвел в сторону.

— Напрасно так легкомысленно относитесь к происходящему.

Профессорам Оксфордского университета предстал новый, неведомый ранее Рамбуйе. Вместо немолодого верткого мальчика, сопровождающего кокетливую супругу, коллеги из Оксфорда увидели сосредоточенного мужчину.

— Пора объясниться, — сказал Астольф Рамбуйе. — Догадываюсь, какое мнение обо мне сложилось. Поездка далеко не праздная. Спецпредставитель Европарламента. Мы давно готовы к войне.

— Так — не понял — прошу уточнить — вы кто? Шпион? — Бруно Пировалли был нетрезв, но сохранил гражданственную стать. Профессор был подлинным демократом, и сотрудничество с властью ему претило.

— Нахожусь здесь с миссией. Россия стягивает войска к украинской границе.

— Стягивает? — уточнил Пировалли. — Уверены? Именно стягивает войска? — познания оксфордского профессора в характере дислокации войск были далеки от совершенства. — Откуда именно тянет?

— Корпус в сто пятьдесят тысяч солдат давно сосредоточен на границе с Украиной.

— Ну и пусть себе сосредотачивается. — Пьяные часто благодушны.

— Нам дали понять, что война начнется через месяц, — иронически заметил Рихтер. — Подождем.

— Было мнение, что Путин блефует, торгуется из-за своего газопровода. Армия на границах нужна как аргумент в споре. Сейчас мнение иное.

— А теперь какое мнение? — спросил Пировалли.

— Именно поэтому обращаюсь к вам. В Москве потребуется помощь.

— Предлагаете кресло в разведуправлении? — в голосе Пировалли прозвучало возмущение. — Так теперь вербуют агентов спецслужб? Ко мне можно обратиться официально, через колледж. Многие знают, как я отношусь к диктатурам.

— Своими знаниями поможете Европе. Каждая из точек: Крым, Донбасс, Осетия — опасна тем, что там сосредоточены интересы многих стран. Именно поэтому действуем одновременно. Но главное должно произойти в России.

В этот момент у Бруно Пировалли слегка закружилась голова и, чтобы не утратить равновесия, профессор ухватился за расписание движения поезда, за объявление в дубовой раме, укрепленное на стене вагона. «Жепин — Тересполь — Минск» пронеслось у него перед глазами. Затем профессор укрепился на ногах, вернулся к беседе.

— Как можем помочь?

Представитель Европарламента в общих чертах разъяснил, как дислоцированы российские части на границе; по его словам, использована даже территория Белоруссии — с тем, чтобы взять Украину в кольцо.

— Некоторые подразделения выдвинуты к Минску, откуда возможен бросок в Молдавию и в Румынию. Польша, разумеется, под угрозой. Учтите турецкий интерес. Россия заигрывает с Турцией в отношении черноморского бассейна. Полагаете, Польша останется равнодушной? Новая Речь Посполитая через Украину выйдет к Черному морю.

— Звучит зловеще, — сказал Рихтер, — но моих знаний недостаточно, чтобы включиться в планирование масштабных военных действий.

— Ирония неуместна, — сказал брюссельский чиновник. — НАТО готовится дать отпор. И даст убедительный ответ. Мы рады сложившейся игре. Путин на этот раз просчитался.

— Сценарий второй Крымской войны, правильно? — сказал Рихтер. — Я давно понял. Сначала Россия была партнером Запада, потом интересами стали торговать, но уже пришла пора стрелять.

— Стрелять начнет Россия, — терпеливо пояснил брюссельский чиновник. — Уже начала. Мы ответим.

И брюссельский чиновник зачем-то взглянул на часы.

— Предлагаете стать шпионом? — гордо сказал Бруно Пировалли. — Вручите ампулы с ядом? На случай провала.

Мсье Рамбуйе поморщился.

— Осведомителей хватает. От коррумпированных военных до невежественных журналистов. Их в путинской России уже именуют «иноагентами». Моя просьба иная: попав в круг образованных людей, постарайтесь понять настроение. Возможно, сумеете формировать настроения. Идет борьба кремлевских башен.

— Борьба башен? — Бруно Пировалли был пьян, но такое и в состоянии алкогольного опьянения ему показалось нелепым. — Это как: борьба башен?

— Борьбой кремлевских башен называют столкновение прозападных и евразийских политиков в Кремле. Силовые ведомства борются с прагматичными экономистами. Либералы желают переворота.

— А, затеваете гражданскую войну! — уточнил пьяный Бруно. — Дворцовый переворот! Разумно! Вербуете?

— Не столь грубо, — осторожный Рамбуйе смягчил интонацию. — Влияем на мнения. Я бы назвал такую работу просветительством.

— Так вы просветитель! — сказал Рихтер. — Салон Рамбуйе! Но я в просветители не гожусь. Собственного мнения нет — как понять чужое? Вам Распутин нужен. А я уже старик, от меня женщины уходят.

А Бруно Пировалли неожиданно вспомнил о грязных посетителях вагона:

— Мнения! Настроения! Уже началось! Беженцы откуда?

— Не обращайте внимания, — сказал мсье Рамбуйе. — Это обыкновенные цыгане. В Европе их сегодня сравнительно мало. Принимают в Германии, но прав им не дают. Таборы ромов стоят во Франции и в Румынии. Те, что попали к нам в поезд, вероятно, пытались пройти через Польшу и Германию во Францию. Из Польши их гонят. Поляки нетерпимы к таким вещам.

— Какой ужас, — сказал Бруно.

— Блюдут чистоту нации.

— Но там же дети, — сказал Бруно скорбно.

— Судьба кочевого народа, — пожал плечами брюссельский законник. — Европа много делает для цыган, но изменить образ жизни мы не в силах; бродяги!

— Сегодня все бродяги, — сказал Марк Рихтер. — Все перепуталось. Мы все цыгане.

Глава 17

Сила и сало

В этот самый момент, опровергая брюссельские правила, дверь из тамбура распахнулась, и пестрая толпа беженцев хлынула в литерный вагон. Чумазые пришельцы заполняли вагон первого класса, бесцеремонно отодвигая в сторону вещи европейских пассажиров. Польская монашенка прижимала к груди свой рюкзак, а безумный седой цыган одной рукой рвал у полячки рюкзак, другой же обнимал рыдающую девочку. Девочка, как и все цыганские дети, была миловидна, но грязна и бесцеремонна. Вцепилась в подол монахини и тощих пальцев не разжимала.

— Помогите! — на призыв полячки явился проводник.

Проводник оттащил цыгана в сторону, спас рюкзак, а полячку вразумил.

— Сами виноваты, — объяснил проводник монахине, — вы своими вещами занимаете слишком много места. Здесь могут разместиться дети и старики.

— Но я купила билет!

— Вы монахиня! Подумайте о тех, кто в беде.

Проводник уговаривал цивилизованных граждан потерпеть: трудность временная, сразу после Минска гости покинут поезд. Сейчас европейским гражданам предложено собраться в двух купе, потесниться, оставив прочие места для вновь прибывших. Всего на пару часов, господа! Да, тесно, но что делать, ситуация непредвиденная.

— Но что случилось?

— В чем дело?

— Откуда эти люди?

Собрание европейцев повело себя так, как реагируют дети на страшную пьесу в театре: они прижались друг к другу. Конечно, все это понарошку, но вдруг ведьма схватит? Итальянец, немец, француз, англичанин, полячка, русский еврей, латышка — все вдруг ощутили себя единой семьей, окруженной варварами.

— Что тут вообще происходит?!

Вопросы, обращенные к проводнику, оставались без ответа, пока в вагоне не появились новые люди, разъяснившие европейцам обстановку.

Их было четверо, новых пришельцев. Оказалось, именно они и гонят перед собой толпу пестрых оборванцев.

Тот из группы, что был главным, невысокий, но опасный человек — маленькая рюмка крепкого напитка — уперся ладонью в спину последнего из беженцев и силой проталкивал его и всех тех, что шли перед ним, в вагон. Спотыкаясь, последние старухи и инвалиды ввалились в вагон. Следом за беженцами вошли и те четверо.

Вошедшие, очевидно, были людьми военными, вооружены были все. Низкорослый, плотно сбитый человек с чистыми глазами навыкате напомнил Рихтеру лысого акварелиста Клапана — твердый взгляд, исполненный убеждений, губы сжаты в горделивый изгиб, светлый лоб без единой морщины. Портупея стягивала компактный и крепкий торс, цепкие пальцы военного (Рихтер вспомнил руки Клапана, и ему стало неприятно) скользили по портупее, барабанили по кобуре.

Женщина с пронзительно синими глазами и огненными волосами, стоявшими вертикально, была одета в пятнистый комбинезон, напоминавший полевую армейскую форму. Подогнанный под параметры щедрой фигуры комбинезон являлся произведением известного кутюрье: на том месте, где положено быть шеврону, красовалась бирка «Ямомото». Взгляд амазонки был беспощаден.

Третьим в группе был полный человек в примечательном наряде: жупан с вышивкой и ярко-желтые рейтузы. В руке полный человек держал черный веер из страусиных перьев. Порой он обмахивался веером и отставлял желтую ногу, словно призывая полюбоваться желтизной рейтуз.

Среди прочих выделялся боец очень высокого роста, вероятно, человек не старый и даже, пожалуй, молодой, но серая усталось лица лишила его возраста. Рядом с почти водевильным персонажем, облаченным в желтые штаны, боец этот казался каменным изваянием, памятником, произведением малоизвестного провинциального скульптора: величия в его чертах не было. Есть в провинциальных парках такие бетонные статуи, изображающие солдат: топорные черты лица, серая шершавая поверхность бетона, плакатно-суровый взгляд. Когда прочие говорили, боец лишь тяжело морщился. Вертикальная, нетипичная для молодых лет морщина пересекала его лоб.

Командир отряда поглядывал на сурового подчиненного, словно опасаясь реакции непредсказуемой: командир не был властен над властной силой, исходившей от этого человека.

Они выглядели странно, а кто-то сказал бы, что и курьезно, но было нечто связывающее этих людей, нечто более значительное, нежели их облик, — это были люди, ведомые общей истовой судьбой. Они вошли, и с ними вместе вошла беда. Воплощал эту беду высокий человек с лицом провинциальной статуи.

Звали его — он представился сам, хотя его никто специально и не спрашивал — звали его Микола Мельниченко. И когда Марк Рихтер поинтересовался, зачем они — то есть боевой отряд — здесь, Мельниченко ответил просто (простотой речи он напомнил Каштанова):

— Мы здесь, чтобы умереть. Вы разве не знаете этого?

— Батальон «Харон», — отрывисто сказал маленький и главный. — Украинский добровольческий батальон.

На Украине сразу после крымских и донбасских событий сформировали несколько добровольческих батальонов для борьбы с русским вторжением, сокращенно эти подразделения именовались «добробатами»; так их назвали не потому, что батальоны сеяли добро, но потому, что вступали в их ряды добровольно — по убеждениям или в расчете на заработок. Финансировали «добробаты» украинские олигархи: батальон «Азов» финансировал хозяин комбината «Азовсталь» — миллиардер Ахметов; батальон «Харон» вооружал шоколадный король, знаменитый Олесь Бунчук. Лет десять назад шоколадные торты с кремовым вензелем «солодко i корисно» отгружали ящиками в кондитерские от Владивостока до Карелии по всей былой Российской империи; сегодня Бунчук рассылал ящики снарядов; впрочем, шоколад производил также.

Маленький человек в портупее представился:

— Я батальонный командир Луций Жмур.

Комбат привык к тому, что имя и должность производят впечатление. Дождался, пока искаженные лица европейцев примут прежние очертания. Потом представил спутников:

— Начальник отдела снабжения — Лилиана Близнюк. Начальник политотдела — Григорий Грищенко. Микола Мельниченко — опора Украины.

Женщина с огненными волосами, Лилиана, сказала низким голосом:

— Бояться не надо.

И всем стало страшно.

Лилиана Близнюк сказала еще:

— Луций всем объяснит, что надо делать.

— Луций? — спросил Рихтер.

Прочие пассажиры молчали. Слышно было, как тяжело дышит Алистер Балтимор.

— Луций? Не знал, что такие имена теперь дают.

— Луциан, — пояснил комбат твердым голосом. — Сокращенно: Луций. Есть герой римской истории Луций Сцевола.

— Муций Сцевола, — машинально поправил Рихтер. — Луций — это другое имя. Был в Риме Луций Юний Брут — революционер. И еще был Луций Сулла — диктатор. Выбирайте между ними.

— Луций Брут — подходит, — сказал Жмур. — И Цезаря мы убьем.

— Цезаря другой Брут убил.

— Вы что, историк?

— Нет, — честно сказал Марк Рихтер. — Я не историк античности.

— Знатоком стараетесь казаться. Москвич?

Командир «Харона» искривил губы в усмешке: слишком долго обманывала украинцев Москва. Крым отняли, теперь с римской историей мухлюют. Имперское мышление.

Как многие русские (еврей Рихтер, не живший двадцать лет в России, чувствовал себя русским), Марк Рихтер стыдился того, что народ Украины лишен Крыма, злосчастного полуострова, который республике отписал наследник Сталина — жирнощекий Григорий Маленков, который стал Председателем Совета министров СССР. Маленков у власти продержался пять месяцев, «антипартийная группировка Маленков — Каганович — Молотов и примкнувший к ним Шепилов» была разоблачена очередным генсеком Хрущевым; однако украинец Хрущев территориальные фантазии Маленкова не отменил. Впоследствии, в роковом 1991-м, деля Советский Союз на страны, вечно пьяный президент Ельцин отдал советский Крым новообразованной Украине — проведя границы новых стран по республиканским, существовавшим внутри СССР. И теперь вопиющее нарушение международных прав — аннексия Крыма — жгло стыдом всякого прогрессивного русского гражданина; а фантазия Ельцина стыдом никого не жгла. В оксфордской беседе с Теодором Дирксом обсуждали аберрацию исторического сознания: если Сталин во всем неправ (лагеря, коллективизация, разгром НЭПа, расстрел Коминтерна, партнерство с Гитлером) и мы осуждаем действия людоеда (а мы ведь осуждаем?), то тогда следует осудить и передачу Украине шахтерского Донбасса. Или мы не осуждаем именно этот жест вождя? Если надо уважать мнение избирателей, то отчего не спросили мнение русского Крыма, передавая его в Украину? Профессора долго смеялись, были подвыпивши; в тот день, кажется, пили «Кот Роти», хорошее плотное вино с южных виноградников Роны. Но одно дело рассуждать вполголоса, отсев на дальний край high table, и совсем иное дело — говорить о таких вопросах с обиженным человеком, обмотанным портупеями.

Луций Жмур ждал ответа.

— Нет. Не москвич. — Да и какой он теперь москвич, столько лет прошло. Когда сказал, вспомнил кривые переулки с низкими усадьбами, тополя в ватном пуху, медленных стариков, идущих в магазин на углу. Летний закатный город, точно облитый сгущенным молоком — так, сонными потоками растекалась московская жара по дворам. Пойти с детьми и с Марией вдоль набережной. Или в Нескучный сад; да, хорошо бы в Нескучный сад сходить, потом сесть на речной катер, поплыть вдоль Кремля. Не будет этого.

— Не москвич.

— Ладно, поверю. Спрашивать, чей Крым, не буду.

— Зачем спрашивать? Сами знаете, чей Крым.

Римские сенаторы обладают взглядом, взыскующим истину. Подлинный Луций. Впрочем, какое еще имя носить командиру «Харона»?

Изучив Рихтера внимательно, Жмур повернулся к своему комиссару.

На комиссара глядели все обитатели вагона: взгляды были прикованы к желтым штанам Григория Грищенко. Ярко-желтые рейтузы с черными лампасами, обтягивающие бедра комиссара, сверкая, заполнили пространство коридора. Грищенко, снисходя к интересу собрания, шевельнул ногой, чтобы желтизна рейтуз вспыхнула пронзительней; при этом комиссар дважды обмахнул полное лицо веером.

— «Харон» не признает униформу. Грищенко — куратор и идеолог украинского авангарда, — объяснил Луций Жмур. — Мы в полку считаем, что идея свободы важнее униформы.

— Желтые штаны — это ответ желтой кофте Маяковского, — сообщил Грищенко.

Бас Грищенко не уступал басу Маяковского, но обладал дополнительным качеством, пряной вальяжностью, какая встречается только в густой сметане. Казалось, воткни в этот бас ложку, та будет стоять вертикально, как в полтавской сметане.

— Футуризм востребован, — басил Грищенко, — будущее Европы зависит от борьбы за волю Украины, это проект дискурса перемен.

Лицо идеолога культурных перемен было рыхлым, как распаренный вареник, жесткая борода окаймляла мучные складки. Из-за мучных щек блестели лукавые глаза; комиссар напоминал героев украинских сказок: живут в волшебной Диканьке такие прожорливые весельчаки. Первое впечатление было ошибочным: в глубине лукавых глаз леденела жестокая решимость. Григорий Грищенко представлял себя верхом на скакуне с нагайкой в руке. Вместо нагайки сейчас был черный веер из страусиных перьев.

— Боремся за свободу и в мистецве, и в политике, — сказал Грищенко и шевельнул ярко — желтым бедром. — Конгруэнтность свободы востребована обновленным человечеством. Мы за мир без империй и правил.

— Как это прекрасно! — воскликнула Соня Куркулис. — Смело! И в искусстве, и в борьбе за свободу своей страны.

— Мы на острие мировой войны, — сказала огненная женщина.

Боец с лицом провинциальной статуи сказал:

— Это лишние слова, Лилиана. Они не поймут.

Шевелюра Лилианы пламенела столь ярко, что алое кимоно Жанны сделалось тусклым, а драконы на кимоно съежились. Видимо, и кутюрье был не столь знаменит, как создатель пятнистого комбинезона. Огненная Лилиана Близнюк, раздвигая собрание в коридоре (причем Жанну отстранила локтем, а Соню плечом), прошла в купе и села рядом с монашкой. Монашка как раз расчистила место от вещей, собираясь пригласить седого беженца с ребенком, но огненная женщина отодвинула и старика, и монашку, села между ними, широко расставив колени.

— Бандера! — веско сказала рыжеволосая валькирия и уже готова была развернуто изложить программу украинской революции, но Бруно Пировалли прервал ее.

— Bandiera Rossa! — восхищенно воскликнул пылкий итальянец. — Avanti popolo! Знамя освобождения! Красный флаг трудящихся! Нет тоталитаризму!

— Степан Бандера, — сухо поправила валькирия.

И всем стало неловко.

— Тяжелый день. Цыгане. Нас попросили помочь с конвоем.

Батальонный командир Жмур коротко объяснил ситуацию. Украинские идеологи принимали участие в варшавском конгрессе Обновленной Европы. Возвращаясь, столкнулись с неприятным инцидентом. Пестрая толпа без документов пыталась перейти границы и пересечь суверенное государство. Табор. Для цыган законов нет.

— У нас ромов тоже много, — заметил Жмур. — Особенно в Карпатах.

— У вас в Киеве и в Тернополе были погромы, — сказал Кристоф. — Цыган убиваете?

— Москальские сплетни.

— Я немец.

— Тогда молчите. Сами цыган убивали. Оборванцев помогаем вывезти за пределы польской территории.

— И куда цыган везете?

— Не ваше дело, — ответила Лилиана Близнюк.

Польская монашка тихо спросила:

— Вы кто? У вас оружие.

— Вам ничто не угрожает. — Лилиана Близнюк укрепилась на занятом плацдарме, синим глазом обвела вагон, проверяя, все ли под контролем.

— Бедных людей куда везете? — спросила монахиня. — На продажу?

— Вы за кого нас принимаете? — вскипела украинская амазонка.

— Как вам не стыдно! — сказал человек с лицом парковой скульптуры.

— Всякое теперь бывает, — сказала монахиня. — Рассказывают, что людей на органы продают.

— Была бы ты не монашка, — сказал командир Жмур, — я бы не так ответил. Спасаем цыган. И вас спасем. Москали тут есть?

— Я бывший москаль, — застенчиво сказала Соня Куркулис, заглядывая в купе, — но я хороший москаль, я за свободу Украины. Я — верный Украине латышский москаль!

— Мы должны вам верить? — спросила Лилиана Близнюк.

— Все вы так говорите, — сухо сказал Жмур.

— О, после взятия Крыма я стала носить вышиванки! — нежный голос Сони Куркулис исключал подозрения. — Я еврейка, я москаль и латышка, но душой — украинка!

— Разве Крым взяли? — прогудел бас Грищенко. — Украли наш Крым! В бою вам, москалям, против украинцев делать нечего.

Анархист Кристоф молчал, чтобы зря не рисковать. Когда заговорили про боевые действия, не сдержался:

— Русские воевать умеют.

— Ха! — начальник политотдела взмахом веера смел российские войска, — пусть сунутся.

— Но Донбасс… — Кристофу продолжить не дали.

— Путинский агент нашелся, — недобро сказал Жмур.

— Кристоф — социалист! Он за свободу рабочих! — вступилась за Кристофа нежная Соня Куркулис. Ей самой был неприятен анархист, но страх того, что украинские бойцы расправятся с Кристофом прямо сейчас — заставил забыть личные счеты. И привиделось вдруг Соне: то ли фильм какой вспомнился, то ли рассказы бабушки — снег, казаки верхами, еврей с разрубленной головой, черная кровь уходит в рыхлый сугроб.

— За рабочих? — сказал Луций Жмур. — За тех, что в Донецке наших жен насиловали?

При этих словах польская монашка вздрогнула; Кристоф, уж на что был черствый человек, обнял монахиню за плечо.

— Не волнуйся, сестра. На войне всегда врут.

— Русская культура — это культура насилия, — сказал комиссар.

— Мне стыдно, что я русская, — сказала Соня Куркулис искренне, — мучительно стыдно.

— Зря время тратите, — сказал еврей Рихтер. — Русские сами себя ругают так, как другим не снилось.

— Потому что русские жизнь не ценят! — сказал комиссар в желтых рейтузах.

И верно, если бы ценили жизнь, войны бы не начали, подумал Рихтер.

— Говорят, недолго ждать большой войны.

А поезд шел ровно, догоняя расписание.

Астольф Рамбуйе отвел профессоров в сторону и разъяснил ситуацию.

— Сомневаюсь, что это бойцы «Харона». У хароновцев на рукаве изображение лодки с гребцом — символ такой.

Профессора кивнули в знак того, что понимают символику. Рамбуйе коротко описал особенности украинского фронта. Батальон «Харон» дислоцирован на востоке Украины, недалеко от Лисичанска, прямо около расположений российских войск. Оборону в этом пункте держат регулярные украинские войска, но «Харон» прикрывает переправу через реку Северский Донец. Так что, скорее всего, это не «Харон».

— Вы так говорите, словно война уже идет. — Рихтер надеялся, что мсье Рамбуйе скажет, мол, все — ерунда. Но Рамбуйе сказал иное.

— Цыган могли взять только в качестве рекрутов. Припишут к теробороне. Территориальная оборона. Так называют мобилизованных гражданских. Бригады комплектуют из всех подряд.

— А если цыгане не захотят?

— Их никто не спросит. — Дипломат махнул рукой. — Война.

Если верить брюссельскому бюрократу, состав теробороны комплектуется без учета пола и возраста; сгодятся и старики, и женщины.

— Как видите, — Астольф Рамбуйе усмехнулся, — не только Европарламент ищет союзников. Впрочем, возможно, я ошибаюсь, и это разведгруппа. Тогда цыгане нужны им, чтобы спрятаться в толпе. Не исключено, скоро поезд остановят, и здесь появятся российские гвардейцы.

— И что тогда? — спросил Пировалли, искренне жалея о том, что поехал в Россию. — Нам самим что делать?

— Запрем женщин в купе, сами вступим в разговор. Мы европейцы, нас тронуть права не имеют.

— Вы говорите о правах? — итальянский профессор сделался неистов. — О каком праве думали, когда заигрывали с Путиным? Брюссельской писаниной завалили Европу! Застрелят в чертовой степи! Украинцы еще явились! Харон!

— Успокойтесь, Бруно. Война — это война.

— Послушайте, Астольф, если вы знали, что происходит, почему не предупредили? Это возмутительно!

Как ни странно, Марк Рихтер испытал облегчение. Раньше было непонятно, зачем он едет в Россию. Решение нелепое: Москву он забыл, друзей растерял, брату помочь не сможет, жить негде, семью оставил в другой стране. Ни знания, накопленные в университетах, ни опыт европейской жизни — никак не нужны. Чему научился? Раскланиваться с канцлером университета? Вдруг понял: едет на войну. Успокоился.

А поезд все шел, набирая скорость.

Цыгане плотно набились в предоставленные им купе литерного вагона, европейцы осмелели, вступили в беседу с украинскими бойцами. Лишь анархист Кристоф сидел тихо, чувствовал опасность, исходящую от маленького вооруженного человека. Польская монашенка расспрашивала комиссара Грищенко о гуманитарных миссиях батальона «Харон», и Грищенко отвечал сочным сметанным басом. Алистер Балтимор пришел в себя, винные пары рассеялись, галерист даже разговорился с огненной женщиной.

Разговаривали в вагоне на том диком наречии, что возникло в последние десятилетия в Восточной Европе, когда исковерканный интернациональными махинациями английский впустил в себя славянские идиомы, а славянские языки стали использовать английские слова, спрягая на славянский манер. Все понимали друг друга, как крестоносцы понимали сарацин, русские — немцев, а украинцы — шведов. То был лающий язык войны, lingua bellum. Промежуточным языком траншей владели все. Исключение составлял начальник политотдела, комиссар Грищенко, выражавшийся столь наукообразно, что его язык не поддавался никакому дополнительному усложнению.

— Вектор на сближение с европейской цивилизацией намечен давно, — втолковывал Грищенко польской монахине, — толерантное отношение к авангардным тенденциям в искусстве…

Монашка не поднимала глаз.

С Лилианой Близнюк галерист Балтимор разговорился на чистейшем английском: выяснилось, что амазонка «Харона» владеет им в совершенстве.

— Ваша фамилия мне знакома. У меня был друг, коллекционер Близнюк.

— Мой отец — знаток авангарда.

— Продолжает собирать коллекцию?

— Отец был украинским послом на Антигуа. Сейчас в Швейцарии, коллекция там.

— Оу! — когда британец говорит «оу», в этом и сдержанное удивление, и уважение, и признание того, что достижений следовало ожидать.

— Вы спасли цыган от насилия? Организуете для них палаточный лагерь? — интересовалась Соня Куркулис у сочного комиссара Грищенко.

— В наши планы, — объяснил ей Грищенко, — входит устройство нового мира в целом. Украина — это флагман обновленной Европы.

— Да-да! И будете снабжать цыганских детей горячей пищей?

— Сало раздавать детям будете? — спросил грубый анархист Кристоф. — Или все сало себе заберете?

Кристоф Гроб знал, что говорить о сале в присутствии украинцев — значит оскорбить их национальное чувство. Сказал про сало нарочно.

— Да что знаешь о сале? — вскипел командир, — тебя самого… — он хотел добавить, что Кристофа неплохо бы пустить на сало, но, вглядевшись в костлявого анархиста, оборвал фразу.

— Сала на всех никогда не хватает, — сказал серый каменный человек.

— Приоритетной задачей является переформатирование узловых вопросов культурного дискурса, — Грищенко увел разговор прочь от сала, и Соня Куркулис преданно кивала.

— Началась война, — сказал Рихтер и сам поразился, как буднично это прозвучало. — Сало достанется немногим.

— Все проще, — сказал усталый серый человек с лицом монумента, — есть судьба народа, за которую выпало отвечать нам. И за сало тоже придется ответить.

— У вас фамилия особая. Вы потомок гетмана Мельниченко?

— Какая разница. Гетман или не гетман, у всех судьба одна.

В его интонации, даже в тембре голоса Рихтер услышал нечто созвучное манере речи Каштанова.

— Гетман посылает умирать, а солдат умирает.

— Это не так. — Человек с каменным лицом глядел прямо в глаза Рихтеру и медленно говорил: — Все умирают. Без приказа. Просто так случилось.

— Выбрали так?

— Народ не выбирает. Народ просто есть. Мы умрем, но знаем, за что умираем. За волю украинского народа. И за наше сало. Умирать никому не хочется. Но придется.

Слова медленно выходили из тяжелых губ.

— Неужели совсем нет выбора?

— Вы разве не слышали никогда, что бывает так, что выбора нет?

И Рихтер промолчал. Он знал по себе, что наступает такой момент, что выбора не остается.

— Вы нам не оставили выбора, — сказал Микола Мельниченко. — Вы сделали так, что мы должны умереть.

Он сидел прямой, с негнущейся спиной, осанка его отличалась от всех прочих пассажиров в купе. Кто-то сидел откинувшись, кто-то сидел развалившись, кто-то сжался в комок, чтобы спрятаться от пришельцев, кто-то сутулился; но Мельниченко сидел прямо, не опираясь спиной на спинку сиденья, он сидел прямой и неподвижный, как парковый памятник солдату. И неожиданно для себя Рихтер понял, кем был этот серый человек. Это был страж Украины, страж, охраняющий украинский рай. Ведь Украина была раем, и у ее ворот должен стоять страж. За его прямой спиной были щедрые поля, арбузные бахчи, хлебосольные и добрые люди, гордые женщины с карими глазами, добродушные усачи, радостные дети. За его спиной были раздольные степи, и вольные песни, и чистый воздух, и смех счастливых людей, любящих свободу. Разве это не естественно — любить свободу? Разве можно не охранять рай? И Мельниченко встал, прямой, недвижный, как изваяние, заслоняя их — молодых хлопцев, старых стариков, беременных женщин и девчат от беды. И он не имел права горбиться.

— Вы знали Каштанова? — спросил Рихтер.

— Был мой лучший друг. Но он не пришел к нам на помощь. Так что я его не знаю, — ответил Мельниченко. — Знал Каштанова. Только где он теперь, когда в нем нужда? Я бы прикрыл его. А он нас не прикрыл. Когда-то, — и сухие губы растянулись в подобие улыбки, — мы вместе если варенье из абрикосов. Нам присылала моя бабушка. Большие банки абрикосового варенья.

Мельниченко помедлил, затем добавил:

— Умерла бабушка. Сердце не выдержало. Беда пришла в Украину. Умерла. Не будет больше варенья. Никто нам банок с абрикосами не пришлет.

Рихтер еще спросил:

— Вы вместе с Каштановым учились?

— Учился со многими. Разному. Только ничему не успел научиться. Вот с Грищенко вместе мы учились у Сидура. Есть такой украинский ученый, экономист. А что толку, что учились? Давно было, в той жизни, которую теперь у нас отняли. С Каштановым мы не учились, мы просто дружили, когда я жил в Донецке. Когда-то он был хороший человек. Но не сделал выбора. Не захотел.

— Какого выбора?

— Умереть вместе с нами.

Улыбка сползла с лица Мельниченко. Ему было неинтересно, откуда Рихтер знал про Каштанова. Вообще его мало что интересовало, кроме того, чтобы сражаться и умереть.

— Вы с ним в Донецке познакомились?

— Было время, когда в Донецке еще никого не убивали и можно было дружить. Какая теперь разница?

Больше Мельниченко не улыбался. И опять перед Рихтером осталась бессловесная каменная фигура стража рая, навсегда потерянного рая. Рихтер терялся, говоря с Мельниченко. В беседах с оксфордскими коллегами он не испытывал подобного чувства, скорее даже ощущал некое превосходство, а Соню Куркулис вразумлял, как педагог. Говоря с Мельниченко, он не находил верных и уместных слов. Простота провинциального памятника подавляла.

— Значит, война, — сказал Рихтер; он не спрашивал, говорил сам с собой.

— Война идет восемь лет, — ответил Луций Жмур. — Восемь лет ваши диверсанты…

— Не мои.

— Вы русский. И вы тоже виновны. Ваши диверсанты оккупировали мою страну. Донецк. Луганск. Пытаете детей. Убиваете беременных. Насилуете женщин. Даже собак насилуют, — сказал Жмур, кривя губы в брезгливой усмешке. — Восемь лет идет война с ублюдками, а вы только сейчас заметили.

— Профессор говорит о большой войне, — Жанна куталась в кимоно, принимая лучшие позы из испробованных, но римский воин был равнодушен к ее прелести. — Знаете, с танками, с ракетами…

— Боитесь, что замок на Луаре взорвут. А на украинских младенцев вам плевать. Мы с вами ненадолго. Сойдем скоро.

— Эти люди, — спросила Жанна, — цыгане, да? Нужны вам как заложники? Вы их расстреливать будете? Да, милочка?

Вопрос Жанны звучал академически; так профессор Оксфорда задается вопросом, верны ли положения космогонии Джордано Бруно. Только высокомерное «милочка» оскорбляло украинскую валькирию.

— Подержим и отпустим. Вот сейчас поезд остановят, войдут российские бандиты. На этот вот случай. Заложники.

— Живой щит? — Жанна уточнила.

— Прекратите демагогию.

— А что, это как-то иначе называется? Ставите перед собой стариков и детей. Чтобы в них пули попали. Верно?

— Как вам не стыдно! — крикнула Лилиана Близнюк, сверкая очами; ее жестокая красота и ярость не произвели впечатления на Жанну. Французская искательница приключений очами не сверкала: лишь бросила косой презрительный взгляд на рыжую барышню.

— Чего мне стыдиться? Я стариками не прикрываюсь.

— Вы с собой цыган везете как живой щит? — спросил Рихтер у Мельниченко. — Вы их перед собой поставите? Так многие говорят. Это правда?

— Что за бред? Вы где эту дрянь услышали? Мы увозим цыган от погрома. А погромы теперь частые. Как вам не стыдно!

Рихтеру стало стыдно. Он не мог смотреть на собеседника.

— Мне так сказали. А я повторил.

— Помочь вы нам не хотите и не можете. Так хотя бы не клевещите не нас. Стыдитесь клеветы. А за цыган не волнуйтесь. Я, Микола Мельниченко, даю вам слово, что мы их увозим от погромов. Если придется, собой прикрою.

И он так это сказал, что Рихтер поверил.

— Вам это, наверное, некстати? — как-то неуклюже спросил Рихтер. — Лишняя забота. Вы ведь и сами в опасности.

— Всегда надо знать, что есть кто-то, кому хуже, чем тебе. На нас свет клином не сошелся. Вот, цыганом быть еще хуже.

— Думаете, надолго война? — еще более жалкий вопрос.

— Для цыган? Навсегда. Для евреев? Навсегда. И для украинцев навсегда.

— Неужели вы правда так считаете?

— Так ведь только заводы оружейные строить начали. Думаете, люди зря стараются? Навсегда. — И Мельниченко качнул тяжелой головой. Кудлатые волосы, ранняя седина.

— И вы всю жизнь готовы воевать?

— Спросите цыгана — готов он всю жизнь бродить и спать на вокзалах?

— Простите меня.

— А зачем мне вас прощать? Вы клевещете на нас, а я должен вас прощать. Не могу простить.

— Но человек может ошибиться.

— Не должен. А если ошибся, то нет смысла просить прощения.

Мельниченко не оскорбил Рихтера, но по тому, как он смотрел на профессора-расстригу, было понятно, что симпатии Рихтер не вызывает.

— Мы все теперь цыгане, — повторил уже прежде сказанное Рихтер, чтобы хоть как-то оправдаться.

— Нет, не все цыгане. Вы не цыган. Не стоит нас всех равнять. Есть те, кому легче, те, кому тяжелее. Мы — украинцы. И вот за это, за то, чтобы остаться украинцами, умираем. Вам этого не понять.

И опять Рихтеру захотелось сказать что-то такое, чтобы показать, как он ценит собеседника, что ему стыдно. Но, подобно многим интеллигентам, он не умел найти точные слова, говоря с человеком военным.

— Что вас связывает с этими людьми? — спросил Рихтер.

— С цыганами?

— Имею в виду ваших сослуживцев. Вы очень разные.

— Вам так кажется.

Рихтер даже себе стеснялся признаться, что огненная амазонка и культурный комиссар вызывали у него чувство, близкое к брезгливости. Он стеснялся оттого, что причиной брезгливости была его межеумочная (он сам это понимал) позиция: он страшился войны, боялся произнести слово «война», избегал твердой оценки событий, в то время как эти люди уже жили войной, осознавали войну как реальность — они вели себя, как ведут командиры, распоряжающиеся подчиненными. Их поведение, казавшееся Рихтеру бравурным и театральным, было, скорее всего, следствием колоссального нервного напряжения. Все это Рихтер понимал, и, тем не менее, не мог принять чужой нервозности. Свою собственную нервозность люди себе прощают.

— Что вас связывает с этими людьми?

— Судьба, — спокойно ответил Мельниченко. — Общий долг. Они — это я. А я — это они.

— Вы имеете в виду готовность умереть?

— Вас просто не учили чувствовать. Думать в университетах учили. А чувствовать не учили.

— Готовность умереть я понимаю, — сказал Марк Рихтер. — Я не пережил того, что пережили вы. Но понимаю, как чувствует тот, кто согласился умереть. Смерть — не лучший выход, но иногда неизбежный. Лучше бы честно жить, — с горечью добавил Рихтер, имея в виду самого себя, — чем умереть в грехе.

— Вы заметили грехи у Лилианы? Оттого, что она любит наряды, вероятно. Есть такой грех. Я сам видел, как она выносила раненых с поля боя. Под огнем. Была сама ранена. Не Лилиана начала войну. Лилиана — беззаветно храбрый человек.

— Извините, неловко выразился. Конечно, я ничего не знаю о вашем отряде. Просто вы особенный человек. А ваши друзья… — он не подобрал нужного слова.

— Люди по-разному переносят боль.

Луций Жмур сказал так:

— Мы сойдем, не доезжая Минска. Цыган возьмем с собой. Если войдут русские, скажете им, что подобрали табор у Тирасполя. Всем понятно? Тебе понятно? — в упор спросил Кристофа.

— Понятно, — хмуро ответил Кристоф.

— Я церемониться не буду. Понял?

— Понял.

Поезд шел, догоняя расписание, шел ровным ходом. Поезд шел в Россию, и чем быстрее шел поезд, чем ближе поезд был к России, тем яснее понимали пассажиры, что они едут в то место, которого боятся и которое ненавидят. Они ехали через снежную степь, через бессмысленное пространство, где сейчас решалась судьба красивого мира с соборами и музеями, органами и хоралами, схоластикой и софистикой — и вот здесь, в бессмысленном белом поле, сейчас решалось, быть красивому миру или не быть. Это же несуразно, нелепо: почему случилось так, что судьба величественного мира прав и красоты зависит от мира бесправия и серости?

Они ехали через степи, впитавшие кровь петлюровцев и махновцев, диких банд атаманов, конницы Буденного и кавалерии Тухачевского, кровь большевиков, гетманов и полицаев, зондеркоманд и евреев, закопанных в землю живыми. Здесь большевики сводили счеты с кулаками, здесь умирали от голода обреченные на голод люди.

Плиний называл это место «жерлом, направленным в ад», и они ехали в этом тоннеле степного бесправия, и с каждым километром их права становились все ничтожнее.

Глава 18

Тыловые крысы кусают насмерть

Двадцать четвертого февраля 2022 года российские войска перешли границу Украины и началась война.

Как это принято среди политических журналистов, для усиления эффекта восприятия вторжение назвали «вероломным» и «внезапным».

Люди ждали роковых слов и, когда наконец услышали их, пережили желанный взрыв эмоций. В театре, в спорте, в газете сильные эмоции приветствуются. Зловещие интонации диктора, произносящего слова «вероломное нападение», действуют на нравственное сознание столь же сильно, как завывающий голос рефери, выкликающий имена боксеров, действует на публику в зале. Разумеется, публика заранее знает, кто выйдет на ринг, и все политики мира знали заранее, что война между Россией и Украиной неизбежна.

В реальности ничего внезапного и вероломного не произошло. Войну планировали несколько лет, подтягивали войска к границе, строили углубленные на сотни метров бетонированные укрепления, тренировали украинскую армию, перетасовывали капиталы. Война (событие, для человеческой природы противоестественное) стала наиболее здравым решением вопросов, связанных не только с Украиной и Россией, но и с проблемами общего характера: с экономикой сервисного капитализма, с энергетикой, с банковскими кризисами, с диалогом Европы и Америки. Война была нужна деловому миру давно; в известном смысле это была «плановая операция». Иное дело, что население Украины об этом не известили. Да и население России было не в курсе. Но привлеченные к делу хирурги, ассистенты, медперсонал готовились к операции заранее.

Война меняет в человеке главное: происходит утилизация явления «смерть». В сущности, война не делает ничего иного, нежели тяжелая болезнь или старость. Нельзя умертвить мертвее, чем это делает с человеком обычная смерть. Боль утраты и ужас небытия меняют тех, кто наблюдает агонию близкого. В отличие от такой смерти (с такими смертями все смирились), гибель на войне — и даже гибель миллионов — вызывает в зрителях телепрограмм абстрактные эмоции. Спросите себя, что вы, персонально вы, переживали сильнее: смерть матери или мучительную смерть шести миллионов евреев, задушенных газом «циклон», и постарайтесь ответить честно.

Марк Рихтер, услышав о том, что началась война, не почувствовал ничего, кроме страха за детей; страх этот был вызван тем, что дети далеко, и он не понимал теперь, когда сможет к ним вернуться. Даже если остановить поезд, он окажется посреди белой равнины, и отсюда нет никакого выхода. Дети остались без отца, и он не сможет их защитить. Он не думал о тех, кого убивают в эти часы на войне, хотя понимал, что началась бойня и жертв будет много. Рихтер думал о своих мальчиках, о том, что семью, скорее всего, выселят из дома, что лицемерие и жестокость администрации колледжа станут еще сильнее.

А то, что война началась, Рихтера не удивило; странно было бы, если бы так долго готовились и не начали. Его, историка Столетней войны, всегда удивлял эпитет «вероломный» в отношении открытия военных действий. Война (и это очень ясно видно по истории Столетней войны) напоминает шахматный турнир: сегодня один играет белыми, завтра другой; белые ходят первыми. Не все ли равно, кто сегодня играет белыми.

Он не удивился, но испугался. Марк Рихтер, несмотря на свои — как он сам считал — решительные поступки (вот, решился поехать в Россию), был человеком отнюдь не храбрым. Слово «война» его испугало, хотя в своих умственных построениях он часто склонял слово «война». Одно дело рассуждения и совсем иное дело — реальность.

Сейчас бы поговорить с Теодором Дирксом, подумал Рихтер.

Ни с кем из попутчиков говорить не хотелось, а Тео ведь поймет, думал он; Теодор все понимает. Поговорил он с Миколой Мельниченко.

— Началось? — сказал Рихтер. Интонация была вопросительной, словно Мельниченко мог успокоить его.

— Началось очень давно, — ответил Мельниченко.

Конечно, существуют в мире и вопросы еще более значительные, чем проблемы финансов и передела энергетического рынка. Об этих «глобальных вызовах» рассуждал, волнуясь, профессор Оксфордского университета, гебраист Теодор Диркс. Высокий сутулый профессор любил порассуждать о том, что наконец пришла пора установить контакт с внеземными цивилизациями, пугал собеседников тем, что экологическая катастрофа грозит гибелью планете; говорил о том, что потепление и таяние ледников обрекают Канаду на затопление. В сущности, речи Диркса, произнесенные многократно, успели надоесть: профессор говорил о голоде в Африке, о касте неприкасаемых в Индии, о том, что бедствия третьего мира забыты — и пора объединить усилия, чтобы предстать перед внеземными цивилизациями единым разумным человечеством. Сейчас — в ту минуту, когда споры кипели по поводу «демократии» и «авторитаризма» — эти напоминания об Африке выглядели демагогией.

Сентенции, достойные гебраиста (то есть субъекта, имеющего дело с отвлеченными библейскими текстами), не находили сочувствия в рядах его коллег по колледжу — и едко высмеивалась. Какая, в самом деле, нужда в том, чтобы объединять человечество, если решаются насущные проблемы по различию донбасской цивилизации от украинской и отличию украинского этноса — от российского? Словом, общие проблемы политиками не рассматривались, а вот тактических вопросов накопилось изрядно.

Дату вторжения все разведки мира знали заранее, сроки почти не скрывали; китайское правительство даже обратилось к правительству российскому с просьбой не начинать войну до завершения Олимпийских игр в Пекине, чтобы не отвлекать зрителей от спортивных каналов. Обыватели сочли эту просьбу восточным юмором, но русское командование отнеслось с пониманием: подождали до завершения спортивных состязаний. Американская разведка определила дату с ошибкой на шесть дней, британская служба указала дату с погрешностью на два дня, а спустя полгода после начала кампании украинский президент признался, что дату начала операции он знал в точности аж за три месяца до начала войны, но своему народу об этом не говорил, чтобы население Украины не разбежалось. Паника среди населения (ведь не исключено, что иные матери захотели бы спрятать детей — у женщин развит инстинкт защиты потомства) могла воспрепятствовать регулярным денежным вливаниям Запада. Каждый месяц Украина получала от Соединенных Штатов семь миллиардов долларов на укрепление обороны, но стоит ли оборонять страну, из которой бегут? Следовательно, дотации могли прекратиться, что нежелательно. Все ли буквально деньги были истрачены правительством именно на оборону страны, или что-то пошло на иные нужды, неизвестно, но в целом резоны президента свободной Украины были понятны. Тут въедливый собеседник спросит: а деньги разве не на спасение людей даются? Нет, конечно. Деньги даются на укрепление плацдарма. Цинично? Но история цивилизации есть циничная интерпретация Божьего замысла.

— Ведь войну планировали долго, разве не так? Все планировали.

На Диркса, нарушавшего подобными вопросами плавное течение беседы за high table, смотрели косо, на провокационные реплики не отвечали.

Переживая, что его могут неверно понять, Диркс оправдывался:

— Согласитесь, чтобы сыграть в футбол, надо собрать на поле двадцать два игрока. Но чтобы подготовить войну, требуется еще больше народу! Может быть, две тысячи специалистов. Ведь это сложно, согласитесь? Снаряды, самолеты, финансы! Целые институты работают на войну!

На Диркса смотрели в раздраженном недоумении. Собственно говоря, общественное мнение было сформировано уже бесповоротно: Украина борется за идею Европы — так провозгласили, и европейский обыватель, платя налогами за убеждения, верил, что на Украине защищают в настоящие минуты его демократические взгляды.

Там, на неизвестной никому Херсонщине, в донецких степях и решается судьба категорического императива и законов Монтескье. Почему именно место с труднопроизносимым названием Волноваха воплощает идеалы Просвещения, сказать было непросто. Украинцев до сих пор европейцы знали в основном по обилию украинских девушек (прислуги или иных, менее почтенных профессий) в странах западной демократии; нельзя сказать, чтобы девушкам сострадали. Но тут обнаружилось, что Украина есть средоточие «европейских ценностей». Государства Запада включились в войну мгновенно, не успели первые российские солдаты ступить на территорию суверенной Украины, как на Россию наложили экономические санкции — и даже не «наложили», но навалили, насыпали. Санкции обрушились водопадом: отменили все банковские операции, отказались от российских нефти и газа, закрыли счета российских банков, заморозили вклады частных лиц в западных финансовых учреждениях, аннулировали все торговые соглашения, изолировали страну от западной системы рынков и финансов — и все это за две недели.

Произвели это те же самые люди, что привыкли обедать со своими российскими инвесторами в дорогих ресторанах и совершать совместные круизы на яхтах. Но бизнес есть бизнес, а демократия есть демократия.

— Я не понимаю, — разводил руками сутулый Диркс, — получается, что к войне все были готовы?

Церемония вечернего обеда была нарушена этим вопросом.

Коллеги профессора по колледжу слушали, пережевывали пищу и кривились — хотя бифштекс был, как и всегда, отменный.

Принято было считать, что войну начал один-единственный человек — жестокий российский президент с восточным лицом. Этого маленького человека, неумолимого и надменного, ненавидели. Аналитики войны (как до начала военных действий, так и постфактум) приводили несколько резонов, объясняющих вторжение. Самым популярным объяснением была смертельная болезнь: зная, что умирает, безумец захотел унести с собой на тот свет всю планету. Второй причиной называли зависть Путина к западному обществу. Утверждали, что Запад отверг дружбу с российским олигархатом, и разобиженный президент азиатской автаркии решил мстить. Находились и те, кто считал определяющим тот факт, что Путин (до избрания на пост президента России) служил в органах госбезопасности, а это известно что за чудище. Комитет госбезопасности затаился, плел паутину вокруг новоиспеченной российской демократии — затем сжал щупальцы, задушил несчастную. Зачем комитет госбезопасности совершил этот отвратительный поступок? Ведь, если разобраться, самим комитетчикам неплохо жилось при капитализме, стали миллионерами, вкусно ели и мягко спали — а теперь? Но, судя по всему, такова природа чудовища: вопросы надо обратить к социальной зоологии. Ах, неужели все было напрасно! Зря собирались интеллигенты в кафе «Жан-Жак» и обсуждали переписку Цветаевой с Пастернаком. Впрочем, даже в то блаженное время в кафе «Жан-Жак» внимательный посетитель заметил бы странность: в свободолюбивом заведении, названном в честь вольнодумца Руссо, самым популярным блюдом был салат цезарь.

Встречались и такие, кто верил российской риторике: вот министр иностранных дел Лавров, новоявленный Горчаков наших дней, напоминал Западу, что существовала договоренность о нерасширении блока НАТО на Восток. Мол, Украина пожелала в НАТО войти, вопреки договоренности, а Россия не желает получить военные базы на границе. Были и такие, кто уверял, будто Запад подогревал всегдашнюю неприязнь украинцев к России. Дескать, свержение пророссийского президента Януковича совершилось на Украине по прямому указанию американских спецслужб, а перепуганная Россия ответила на внутреннюю украинскую революцию аннексией Крыма.

Но и это мнение могло быть оспорено: ну почему аннексия? Референдум же был! Жители Крыма сами захотели обратно в Россию. Пророссийские (есть ведь и такие) западные граждане напоминали, что Крым почти триста лет был российским, за полуостров заплачена страшная цена в четырех войнах, а Украине цветущая земля в Черном море досталась по административной игривости — во время существования Советского Союза. Послушайте, говорили такие спорщики, если мы осуждаем решения советской власти (а мы их осуждаем, не так ли, то почему именно решения Хрущева мы должны приветствовать, а решения Берии осуждать? Почему надо следовать ошибке пьяного Ельцина? И стоит ли так переживать утрату дареного Крыма: easy come, easy go. Однако Украина настаивала на том, что мнение Хрущева следует уважать, и международное право было на стороне обиженных.

Иные западные комментаторы полагали, будто речь идет о возрождении Российской империи в границах империи Екатерины. А раз империя, то полковник госбезопасности нуждается в финансовой стабильности своей автаркии — строит гигантский газопровод, чтобы торговать с Европой, и строит пирамиду власти («зловещий колосс на глиняных ногах», как называли новую власть либералы) на торговле энергией со свободным миром. Нападение на Украину произошло накануне запуска гигантского газового трубопровода, который гарантировал снабжение Европы энергией, а России — деньгами. Нажав на спусковой крючок войны, авантюрист Путин разрушил собственный проект, который вынашивал десятилетия. Нелепо, не так ли? Наряду с прочими мнениями, зрела уверенность в том, что Россию заманили в ловушку: дескать, Украина послужила приманкой для глупого российского медведя. Зачем бы западному миру Россию заманивать в ловушку? Торговля есть торговля, хоть с Китаем, хоть с Россией, хоть с чертом лысым; все держится на рыночных принципах! Но Россия, как считали «левые», всегда манила капиталистов своими ресурсами — вот и нашелся повод сатрапию атаковать и расчленить. Распад Советского Союза был началом гибели империи, говорили подозрительные; сперва откололись страны Восточной Европы, затем отпали союзные республики, а вот теперь пришла пора развалить саму Россию. Собиралась страна веками, а развалится в течение десяти лет. Даже карты появились: как будут делить Россию — от былой империи останется только Московское царство, а Татарстан, Поволжье, Сибирь, и Кавказ, и даже Архангельские и Алтайские земли — уйдут. Куда уйдут эти свободные от московского ига земли, не уточняли, но, видимо, предполагалось, что хозяин сыщется.

Какая бы из версий ни была верна (бывает и так, что верны сразу несколько), но поступательное движение машины истории забуксовало, пар и брызги мазута (мазут истории — это кровь) заволокли пространство.

Как проглядели?

Спустя восемьдесят лет после Второй мировой войны любому школьнику известно, что интересы Муссолини, Троцкого, Сталина, Франко, Хорти, Петена, Квислинга, Пилсудского, Маннергейма, идеи Юнгера и Шпенглера, Хьюстона Чемберлена и Ленина, Штрассера и Хайдеггера, Маккиндера и Хаусхофера, аппетиты Сименса и Мессершмитта, Форда и Круппа и еще расчеты многих тысяч мыслителей, промышленников и авантюристов — сошлись в единую волю к войне, и только тогда массовое смертоубийство совершилось. Гитлер был барабанщиком в крестовом походе, но уж не в одиночку отставной ефрейтор задумал такое масштабное предприятие.

Гебраист Теодор Диркс (профессор по роду занятий был наслышан о Божественной воле) именно это и имел в виду, говоря, что войну, скорее всего, ожидали как суммарного результата многих проектов; камушек в механизм точно кто-то кинул: но разве одним камушком такую махину поломаешь?

В любом обществе всегда находится несдержанная активистка, позволяющая себе нарушить чинную беседу. «Как не стыдно, Диркс!» — воскликнула Тереза Маккой, профессор социологии, член консервативной партии. Дама обвела глазами обеденный зал и нашла в каждом из ученых воронов понимание. Взоры ученых воронов подернулись пленкой презрения: десерт клевали в молчании. Теодор уткнул глаза в тарелку с морковным кексом, томился. Украина была жертвой агрессии, Запад стоял на страже свободы, любые сомнения в статусе жертвы расценивались как нарушение основных принципов демократии.

— Вы разве не понимаете, что Украина сейчас сражается за всех нас? За будущее мировой демократии?

— Я просто пытаюсь взглянуть на проблему с разных сторон.

— Не все так однозначно, да? — передразнила его Тереза.

И те, кто слышал диалог, рассмеялись горьким смехом. Восемь лет назад словами «не все так однозначно» российские агрессоры пытались оправдать захват Крыма: мол, «не все так однозначно», мол, исторически Крым и впрямь российский, Украине полуостров достался случайно. Теперь, когда началась тяжелая война, этими самыми словами про «неоднозначность» дразнили пророссийски настроенных людей. Голодный зверь, которого не сумели приручить, отверз алчную пасть; прогрессивному человечеству оставалось убить зверя.

— Вы не так меня поняли! — воскликнул смущенный Диркс.

— Очень надеюсь, — сухо сказала Тереза, и ученые вороны вернулись к морковному пирогу. Ложки зацокали по тарелкам.

С тех пор Диркс в колледже уже про войну не говорил; привычка рассуждать осталась, но профессор стал осмотрителен. Слушателем избрал аспиранта Каштанова, больше говорить было не с кем. Аспирант Каштанов достался гебраисту по наследству от уехавшего Рихтера. Навестив Марию Рихтер (деликатный Диркс сделал вид, что зашел за книгой, которую когда-то одолжил ее мужу), профессор гебраистики встретил аспиранта Каштанова; тот неукоснительно снабжал Марию продуктами. Каштанов покупал хлеб, макароны и мед, переминался с ноги на ногу в прихожей, деньги за покупки брал, стесняясь, придирчиво пересчитывал пенни, чтобы не присвоить лишнего.

— Я, Мария Павловна, в голодном городе вырос, знаю, что нужно в доме держать. Лишнего не покупайте. Консервы можно, но не всякие. Макароны долго не портятся. Хлеб можно заморозить, хранится долго. Мед силы дает. На Урале медом спасаемся.

Диркса и Каштанова усадили пить чай — стол был накрыт на десять персон: кроме двух мальчиков, Марии и профессоров, пригласили льва Аслана, Винни Пуха и трех гномов. Перед каждым поставили чашку и блюдце с медом.

Тощая женщина с прямой спиной разлила чай. Слева от Марии сидел большой желтый лев, сразу за львом — старший сын. Справа сидел потрепанный плюшевый медведь, рядом с ним — младший мальчик. Гномы освободили два стула для аспиранта и профессора, сами устроились втроем на одном стуле, ели мед из одной миски по очереди.

Пуха ткнули носом в блюдце с медом, он облизнулся и ворчливо сказал, что мед неплох.

— Пух разбирается. Он пробовал разные, — пояснила Мария. — И Аслана надо было позвать тоже.

— И гномов надо накормить, — сказали мальчики. — В горах тяжелая работа, надо подкрепиться.

— Мне тоже нравится мед, — сказал лев Аслан, — но прошу оставить порцию и для Марка Уллиса.

— Это его друг, — пояснили мальчики, — тоже лев.

— Мой самый надежный друг, — сказал лев Аслан.

Гебраист Теодор Диркс посмотрел на застывшее лицо Марии, шевелившей губами и произносящей реплики за плюшевых зверей, и решил, что женщина от горя сошла с ума.

— Знаю, вам страшно за мужа, Мария.

— Марк знает, что делает. Всегда знал.

— Вам его не жалко? — неуклюже спросил Диркс. Хотел сказать о том, что семья важнее обиды, что человека следует простить и принять обратно, что скоро большая война и не время для ссор, но слова не выговаривались. — Война будет. Надо всем вместе. Жалко людей.

— Зверей жалко, — ответила Мария. — Люди привыкли. А зверей жалко. — И она обняла плюшевого льва Аслана, дотянувшись через львиное плечо и до своего мальчика, прижала их обоих к себе.

— Люди сегодня стали зверьми, — сказал Каштанов. — А звери всегда были людьми.

И мальчики обняли своих плюшевых друзей, и звери прижимались к детям.

— Вы их защищайте, — сказал детям Каштанов. — Винни Пуху друзья нужны.

— У него есть тигр. И Пятачок. И лев Аслан.

— Но вы всех должны защитить. Вы сильнее.

— Они нас защищают, — сказал лев Аслан, — я на этих ребят надеюсь.

— Если что, ты меня тоже зови, — обратился к Аслану внимательный Каштанов. — Ты знай, что я рядом. — И пожал льву лапу.

— Благодарю, — сказал Аслан. — Я тоже буду рядом.

— Я надеюсь на тебя, Аслан, — сказал ему Каштанов.

На улицу профессор Диркс и аспирант Каштанов вышли вместе.

— Как вы думаете, — спросил Диркс, — что они делают с медом, который наливают в блюдца для игрушек? Сами съедают потом?

— Насколько я знаю, — серьезно сказал Каштанов, — Пух очень любит мед. Полагаю, он все вылизывает дочиста. Аслан — крайне аккуратный и воспитанный лев. Разумеется, он не оставляет грязной посуды.

И Теодор Диркс оценил Каштанова; он пригласил Каштанова к себе; и теперь Каштанов приходил к Теодору Дирксу по субботам, а своему университетскому тьютору, профессору Медному, аспирант представил дело так, что гебраист разбирает с ним библейские реминисценции у Ницше. Профессор Медный относился к встречам неодобрительно, но принял как досадную реальность; не упускал случая осведомиться: не принял ли Каштанов иудаизм. Каштанов улыбался в ответ своей тихой улыбкой. В кабинете у Диркса они сидели у низкого окна, выходящего в чахлый палисадник, и говорили о войне.

— Говорят, что нельзя нападать на слабого, — Диркс рассуждал скорее сам с собой, но все же слушатель был необходим. — Украина слабее России, верно. Но воюет не Украина, сегодня против России воюет весь западный мир.

— В Челябинске был такой прием, — сообщил Каштанов, — когда по дворам идет большая кодла, вперед пускают мелкого шибздика.

— Что значит «шибздик»? — поинтересовался профессор Теодор Диркс.

— Шибздик — тщедушный человечек. Самоуверенный, но страха он не внушает. Тонкие ручки, тонкая шейка. И вот кодла видит прохожего. Вперед высылают щуплого мальчишку, и тот начинает хамить прохожему. Требует, чтобы прохожий отдал пальто, толкает его. И вот если прохожий толкнет шибздика в ответ, в дело вступают большие парни. Окружают прохожего, имеют моральное право: защищают малыша. Главарь говорит: «Отдай пальто, не мучай ребенка!» И все вместе бандиты бьют одного прохожего. Они чувствуют, что поступили правильно.

— Так вы думаете, Каштанов, что Украина — это маленький бандит, которого выпустили на Россию? — Теодор Диркс старался видеть вещи объемно, профессор допускал сложности, но вовсе потерять точку отсчета он не собирался. — Будьте осторожны в формулировках, Каштанов. Разве Россия — безобидный прохожий? С ядерным арсеналом.

— Просто вспомнил, как в Челябинске делали.

— Ловушка, да? Но вы же не думаете, что Россия не виновата, скажите прямо, Каштанов. Не виляйте.

Каштанов посмотрел своими тусклыми спокойными глазами.

— А я не виляю.

— Виновата Россия или нет? — Диркс сердился на себя за то, что, желая сложности, пошел на разговор с русским; русские — они все заодно; не зря говорят сегодня о коллективной русской вине. — Отвечайте прямо!

— Россия виновата. Сильно виновата. Перед своим народом тоже виновата. Плохо дело.

— Но я слышу в ваших словах неприязнь к Украине! — воскликнул правдивый Диркс. — Будьте честны со мной. Вы, Каштанов, на стороне России? Невозможно! Россия — это агрессор!

— Зачем вы провоцируете меня, профессор? — спросил Каштанов. — Я против войны. Я за своего друга Миколу Мельниченко, который сражается за Украину. Поймите меня. Я не могу быть против своего брата Миколы.

— Но вы за Россию? Да? Скажите!

— Я против братоубийственной войны.

В те дни все газеты Запада писали о том, что Путин — это новый Гитлер, и сравнивали захват Крыма и Донецка с гитлеровским требованием данцигского коридора.

— Прошу вас ответить мне прямо. Чтобы наши отношения были возможны, мы обязаны быть честны друг с другом. Вы не любите Украину?

— Украина — это свобода, — сказал Каштанов.

Каштанов, глядя прямо перед собой, в убогий закуток, называвшийся садиком, сказал так:

— Знаете, Украина непобедима. Потому что Украина воплощает свободу. Ее сегодня назначили воплощать свободу. А свобода — это дым, это газ, это ничто. Дым невозможно победить.

Теодор Диркс опешил. В Британии так не принято говорить. Свобода — это… Ну, словом, свобода — это свобода.

— Уточните вашу мысль, Каштанов.

— У меня такое чувство, что над миром расплескали дурман. Химическое оружие. Отравляющее вещество, которое мутит сознание. Называется «свобода». И что это такое, никто не знает. Но люди впадают в экстаз. Но спросите их, что такое свобода. Они не знают.

— Наверное, люди ответят вам, что свобода — это состояние, противоположное рабству, — мягко сказал гебраист.

— Конечно. Так они и ответят. И вот, когда ты не раб, ты можешь делать что угодно. Вероятно, что-нибудь хорошее, да? Лечить людей от рака. Помогать голодным. Воспитывать детей. Строить дома бездомным. Опекать собак и кошек. Прокладывать дороги в тайге. Это нужно. Так надо делать, если ты хороший человек. Летать на другие планеты. Это ведь полезно. Вдруг там жизнь. И мы научимся от других планет чему-нибудь очень хорошему. Да? Вот за этим свобода нужна. Правда? Больше низачем свобода не нужна.

— Ну, конечно.

— Тогда почему сразу с этого не начать? Сразу начать с того, чтобы учиться на врача. Разве запрещают? Сразу начать строить дома. Вон сколько камней лежит на земле. Бери и строй. Немедленно класть дороги. Строить мосты. Ведь этого никто не запрещал. Можно взять к себе в дом кошек и заботиться о них. И можно пойти воспитателем в детский сад. Это же не запрещают.

— Нет. Не запрещают.

— Но миллионы людей идут убивать, чтобы отвоевать свою свободу. И когда они убьют много других людей, когда они свою свободу завоюют, тогда они немедленно начнут делать хорошее, верно? Чтобы реализовать свою свободу. Иначе зачем было убивать? Они же ради свободы убивали других, да? Значит, когда всех, кого они хотят убить сегодня, они уже убьют, то тут уже можно начать делать хорошее?

— Вероятно, самое время будет начинать, — со слабой улыбкой сказал Теодор Диркс.

— Так почему же сразу не начать? Вместо того, чтобы убивать. Вообразите, сколько денег они сейчас тратят на смерти. Сколько глупых людей доводит себя до исступления. Пока они убивают, уходит их жизнь. Но можно было сказать: вы сразу начинайте с хорошего. Почему же не говорят?

— Наверное, потому что у каждой стороны есть свой рецепт хорошего, — предположил Диркс.

— Вы лучше меня знаете, что это не так. Рецепт один. Когда болезнь, то это болезнь. Когда бедность, это бедность и голод. Холод — это холод. Надо греть, кормить и одевать. Мне сегодня лев Аслан рассказал. Он тоже знает.

Профессор гебраистики с удовольствием слушал Каштанова.

— Значит, Украине не надо сражаться за свободу?

— Откуда же я знаю? — горестно сказал Каштанов. — Украина больше ничего не умеет. Она только и умеет что сражаться за свободу. У степи нет другой веры, и это такая степная страна, которая верит в свободу, как в Бога. Есть восточные степи, в них сражаются за рабство. И есть европейские степи, в них сражаются за свободу. Вы ведь лучше меня историю знаете. В Риме под аркой двуликого Януса проводили толпы пленников. Одно лицо Януса — это рабство, другое лицо — свобода. Жестокий голодный идол. Вчера рабству скармливали людей, не считая. Сегодня свободе скормят сотни тысяч людей. Свобода — это голод пустого сердца.

— Голодное сердце? — спросил Теодор Диркс. Ему очень нравился Каштанов. Профессор-гебраист подумал, стоит ли рассказать аспиранту свое толкование притчи о первородстве, но решил, что сегодня не стоит.

— И деньги, — сказал Каштанов. — Очень много денег. Труд всех людей. Свобода — паразит, никогда не будет сыта.

Справедливо или нет было соображение Каштанова, но Украина действительно требовала много денег у Запада, и неисчислимые потоки денег хлынули на Украину, и никто не знал, сколько еще потребуется для украинской свободы. Украинский президент просил еще и еще, и ему давали десятками миллиардов. Правда, миллиарды эти переходили из кармана берущего обратно в карман дающего: тот, кто давал миллиарды, сам же и поставлял оружие, то есть сам покупал у своих же корпораций. Но что-то оседало и на Украине; и немало — киевские рестораны были по-прежнему полны.

В прошлом комический актер, президент вольной страны Володимир Зеленский великолепно владел лицевыми мышцами (в конце концов, любой политик актер). Его лицо было то волевым, то скорбным, то любящим: для сообщения о том, что в интересах страны требовалось сэкономить двадцать один миллиард, он выбрал твердое лицо хирурга, принимающего решение о необходимой плановой операции. Он пояснил народу, что сроки нападения скрыл, чтобы получить деньги для защиты нации — и рачительный украинец рукоплескал хозяйственному решению. Поскольку президент Украины был профессиональным актером и использовал навыки своей профессии в новой роли (ставшей главной в его карьере), поскольку сценический дар был велик, граждан у телеэкранов не покидало ощущение, что они смотрят захватывающий фильм. Удивительно, что комический актер играл главную роль в трагедии — однако перемена амплуа не сказалась на мастерстве. Новую трагическую роль артист исполнял блестяще. Знаменитый актер Голливуда Шон Пенн даже прилетел в Киев, чтобы передать свою собственную статуэтку Оскара (высшей награды за актерское мастерство) президенту Украины. И никто не возмутился, хотя, казалось бы, такой жест должен оскорбить: тем самым подтверждалось, что президент играет роль в спектакле. Пьеса тем временем длилась и становилась все более кровавой. Статисты гибли тысячами, массовка шла на убой, но возле рампы на первом плане блистали примы. Открытым оставался вопрос: кто автор пьесы? Противник? Или сюжет написан самой историей? И в том, и в другом случае роль примы была срежиссирована не самим актером и финал драмы был неясен.

Но деньги были получены, и операции пора было начаться.

И операция (русское командование со свойственным России безразличием к переживаниям других стран назвало войну «спецоперацией») действительно началась. По всей тысячекилометровой границе России с Украиной пришли в движение войска. Граждане у телевизоров ужаснулись новостям. Неизвестно, какие злодеяния были действительно совершены, а какие придуманы — с первого же мгновения войны журналисты работали, создавая летопись, подменявшую события. Финансисты, политики, военные (вовсе не одни врачи) часто прибегают к «шоковой терапии» — надо оглушить субъекта известием, и человеком, потерявшим ориентацию, легче управлять.

Вообще говоря, люди гибли регулярно и без войны: никто не думал остановить голод в Африке, от голода ежегодно погибало десять миллионов человек; каста «неприкасаемых» в Индии насчитывала двести миллионов человек и умирали они ежедневно в большом количестве. На нищих и тощих африканцах тестировали сомнительные медицинские препараты. Лодки с африканцами, пытавшимися пересечь море, чтобы доплыть до Италии, давно называли «жидкое кладбище», поскольку большинство их тонуло. Аппетита рядового западного гражданина эти обстоятельства не нарушали. Но война в центре Восточной Европы привела европейца в волнение.

Этот разительный эффект был достигнут массированной коверной бомбардировкой мозгов читателей. Как известно, Гитлеру удавалось в течение десяти лет скрывать существование лагерей уничтожения, и даже на Нюрнбергском процессе нацисты умудрялись оспорить наличие газовых камер. Не было газовых камер, все взрывали, когда отступали, — и доказательств нет. А евреи просто куда-то попрятались. Случайно, чудом уцелевшие свидетели и редкие фотоматериалы — вот все, чем располагал суд. Не то теперь!

Сегодня суд получил бы столько фотографий, что хватило бы и на Холокост, и на армянский геноцид, и на Голодомор, и еще лишние бы фотографии остались. И что самое примечательное: ни одна из фотографий не была бы сделана на месте событий.

Немедленно, на второй день после начала войны, придали огласке вопиющие злодейства российской армии, переступившей границы соседей только для того, чтобы насиловать женщин и убивать детей. Точно ли это было так, или факты были придуманы газетчиками, строго говоря, этого не знал вообще никто.

— Позвольте, — запинаясь и страшась собственной храбрости, говорил Теодор Диркс в колледже. — Я не сомневаюсь… я всей душой… верю и все такое… негодую… но ведь нам долго врали про «оружие массового поражения» в Ираке, а там не было никакого оружия массового поражения. Нам врали про зверства Каддафи, а он ведь, наоборот, лучше людям делал, гидромелиорацию пустыни провел… И врали, чтобы оправдать войну… А вдруг нам и сейчас врут? Нет, я ведь только предположил…

— Вы издеваетесь над жертвами, Диркс? — и ученые вороны, ни один из которых никогда не видел поля боя и даже падаль клевал только со страниц газет, жгли несчастного гебраиста взглядом своих красных глаз.

Злодейства были спланированы, обдуманы, их проектировали специалисты в кабинетах, расположенных в светлых офисах мировых столиц: в мире накопилось столько проблем, что пора исправлять, а исправляют социальные казусы или войной, или революцией. Революцией ошибки мира исправляют бедняки, а богачи исправляют положение дел — войной.

Украинское правительство утверждало, что граждане Украины борются за свободу от российского гнета, хотя государство Украина уже тридцать лет было свободным. А российское правительство сообщило своим гражданам, что следует бороться за то, чтобы Запад не приблизился к границам России. Каждое правительство считало себя вправе посылать мальчишек умирать; сообщали семьям, что умирать их дети будут за свободу, хотя если бы матерей убитых спросили, за что именно ее сыночку оторвало ноги, не всякая мать смогла бы точно определить причину. Собственно говоря, «свобода» матери заключается в том, чтобы ее сын жил. Но, видимо, имелась какая-то еще, высшая Свобода. И эта высшая, жадная до мальчишеской крови Свобода требовала переустройства мира; ни матерям убитых, ни самим солдатам этого не говорили.

Говорили просто: убей брата, он тебе не брат более.

Оказалось, что украинцы всегда ненавидели русских. Взаимная неприязнь тлела со времен предательства Мазепы, когда романтический гетман примкнул к Карлу Двенадцатому, чтобы бесславно сгинуть под Полтавой. Как тлеет пожар в торфяных болотах и сырая топкая почва хлюпает, но обжигает, так тлела ненависть к москалям — и ответное презрение великороссов к малороссиянам. Унизительное положение брата, не наделенного ни державой, ни скипетром, потерявшего первородство, получившего вместо чечевицы — вареники, делало любое горе (голод, разруху, войну) втройне нестерпимым.

Славянские племена прожили в составе одной державы триста пятьдесят лет, с коротким перерывом, ознаменованным рейдами Петлюры и его бесславным гетманством. Петлюра был малосимпатичный субъект, но уже и еврейские погромы Петлюры стерлись из памяти, и кровь Петлюры, замаравшая парижский тротуар, была отмыта, а с еврейского часовщика Самуэля Шварцбурда, застрелившего Симона Петлюру в отместку за погромы, давным-давно взыскали штраф в один франк — за уборку парижской мостовой.

Забыть бы все — как это бывает в добрых семьях. Казалось, триста пятьдесят лет совместной жизни и сходство языка, одежды и веры должны уберечь от резни. Однако не забывали. И мир воспользовался этой страшной памятью, когда пришла пора радикальной операции для всего организма. Миру пригодилась старая распря славян.

И крысы, и вороны, и обыватели сытого мира сошлись на кровавое брашно.

— Вы уверены в том, что мира быть не может? — жалкий вопрос Рихтера удивил Миколу Мельниченко.

— Теперь? После вторжения? Уже никогда не будет мира. Вы нам не братья. Вы — враги.

— И не будет больше единого народа?

— Его никогда не было. Мы не братья.

Глава 19

Пузырь свободы

Прогрессивное человечество болело давно, диагноз прост: ожирение.

Западный мир обжирался столь упорно, что не только диабет и ожирение сердца, но все связанные с перееданием недуги скопились в его рыхлом теле. Все видели, что туша Запада двигается с трудом, с одышкой, уже близка к апоплексическому удару, но считали, что как-то оно переможется, отвисится. Диету не соблюдали, напротив, жрали в три горла. Ждали чуда.

И Запад жирел и тяжелел, наливался дурной кровью.

И когда всей тушей задавили Советский Союз, возрадовались — это было равносильно открытию Америки: вот оно — спасение! Целый нетронутый цивилизацией континент, пригодный для нового обжорства. Сколько банков можно построить! Сколько девелоперских контор открыть! Какие перспективы для франчайзинга в нетронутых суглинках и пустошах. Первое десятилетие — ликовали.

Однако при участии диких славян общая болезнь ожирения лишь обострилась. В России уничтожили постный социализм, а затем с согласия и по рецепту Запада внедрили бесчеловечное обжорство. Чтобы много есть, надо много красть. Обучили, как надо грамотно красть: приватизировать народное достояние и распродавать. Вдохновенное воровство достигло на 1/6 суши астрономических масштабов. Следовало сожрать все вокруг — а всего было много! Нуворишей обучили простейшим приемам, цивилизация показала, как надо сервировать стол. Чикагская школа, Джордж Сорос и Джеффри Сакс раскормили новую Россию до того, что некогда тощая особа уже не влезала ни в прежние костюмы, ни в прежние географические карты. Было ли то сделано сознательно, для подрыва здоровья некогда могучего противника? Если так, то стратегия разумна: за короткое время военные генералы уже не влезали в мундиры и в штаны с лампасами и передвигались с трудом. Может ли ожиревший субъект представлять опасность в бою? Министр обороны Сердюков (впоследствии арестованный за хищения, но освобожденный за недостатком улик) увеличился размерами вплоть до того, что успешно конкурировал в объеме талии с правозащитником Шелепухиным, а тот лишь ненамного уступал в жирности банкиру Костину. То были существа грандиозных размеров и питались они беспрерывно.

Калорийное питание не касалось, разумеется, тяглового населения России, но нищебродов ведь давно в расчет не принимают. А лучшие люди Отечества, цвет общества (генералы, чиновники, феодалы, партаппаратчики, рыночные спекулянты, депутаты и оппозиционная интеллигенция) сожрали и выпили в короткий период столько, что хватило бы на семьдесят социалистических лет. Схема прироста подбородков была проста: размеры «откатов» (так назывались деньги, которые бизнесмен тайно возвращал чиновнику, выделившему средства из бюджета) достигали девяноста процентов государственной дотации. Скажем, если некто собирался построить дорогу, один метр которой по себестоимости равнялся миллиону рублей, то из бюджета следовало получить сто миллионов: девяносто возвращали чиновнику, один тратили на дорогу, а девять составляли прибыль. Министры и депутаты раскраденной страны строили себе дворцы, превосходящие размером замок Шамбор. Иметь яхту сделалось столь же обычным делом, как иметь канарейку и кота.

Крупнейшим социальным достижением нового российского общества стало единение оппозиционной интеллигенции и олигархии. Общим врагом у толстых людей был покойный Сталин. Преимущество критики Сталина состояло в том, что тиран давно умер.

Оппозиционная интеллигенция, в отличие от своей заслуженной бабушки, интеллигенции российской (народников и разночинцев), «в народ» не хаживала, но охотно проводила время на яхтах олигархов: сочинять колонки о кремлевской подлости, прогуливаясь по палубе с коктейлем в руке, было привычно. Оппозиционные концерты Зыкова оплачивал концерн «Газпром», оппозиционное радиовещание Венедиктова оплачивала Администрация президента, и лично сатрап Варфоламеев платил огромную зарплату критически мыслящему Тохтамышеву. Никого это не смущало и, встречаясь на общих обедах, кушали с аппетитом: разногласия примиряли законы рынка — мы конкуренты, поэтому нужны друг другу, мы оппоненты, но партнеры.

Болезнь ожирения, которую можно было наблюдать в отдельных телах, перекинулась на все общество славянского континента. Тут уж даже Запад ахнул. Организм уже общий, но одна часть вспучилась гнойным фурункулом.

Борцы за демократию считали, что фурункул — следствие происков КГБ и тупости народа.

Когда явился «маленький капрал» госбезопасности, Наполеон опричнины, то волновались умеренно: боялись потревожить рынок. Главное — не задеть пузырь свободы, он гарантирует рынок, а рынок гарантирует демократию. Выходили на митинги против маленького капрала госбезопасности, но наготове держали плакат «Не пересматривать итоги приватизации». Пузырь свободы все раздувался, вот-вот лопнет, но продолжали верить: ожирение поможет, рынок спасет, а маленький капрал одумается.

Что до локальных восстаний и войн, то войны Россия вела постоянно, отправляя своих мальчиков стрелять то в чеченцев, то в грузин, то в сирийцев. Но какая же страна войн не ведет? Вон и в Ливии, и в Ираке тоже воюют. Иное дело, что, даже воюя, Россия крала оружие сама у себя, и генералы, воюющие с Чечней, продавали противникам танки и патроны.

Соседнюю (теперь уже независимую) Украину развратили сразу же, попутно; усилий для этого не требовалось, хотя растлили барышню сознательно. Особенность интриги была в том, что развращали Украину сразу двое: и огромная разжиревшая Россия, и жадный богатый Запад. В самом центре Европы находилась огромная богатая территория, упустить такое глупо — приданое у барышни завидное. И сама барышня страстно хотела замуж. Оба кавалера обещали жениться на доступной барышне, но чего стоили их обещания? Барышня дала слово обоим, но как выбрать лучшего претендента? Свахи чередовались, и это называлось «демократические свободные выборы». Речь на этих выборах не шла собственно о судьбе трудящихся — трудовой кодекс давно отменили за ненадобностью. Речь шла о том, при какой власти ныне правящим феодалам будет вольготнее — при российской или при западной. Гряди, о жених возлюбленный! Как сказано в Песне Песней и многажды повторено Отцами Церкви, сердце девственницы отдано грядущему жениху. В сущности, вечно ждущий народ выбирал себе жениха, руководствуясь мнением свах (президентов и олигархов), и сравнивал доводы свах: какой жених сулит народу больше выгод. Свахи врали, народ ждал, выгадывал, терпел и неистовствовал. Венец безбрачия — проклятие красивой и доступной женщины — тяготил Украину. Барышня была хороша, свободна, желанна, хотелось наконец отдаться на законных основаниях — но засиделась в девках. Современный сервисный капитализм давно понял: не надо покупать производство — достаточно купить одного главного менеджера. А до народа доходило немного из заплаченного. В конце концов тоска по «лучшей доле», которая должна наступить, но никак не наступает, взорвала общество — так всегда действует бесперспективное ожидание замужества или обещанного наследства: бесплодная тоска превратилась в обиду, обида превратилась в ярость.

И когда страна взорвалась Майданом (бунтом против очередной свахи, спровоцированным свахой новой), вместо свадьбы началась война.

— Вы обязаны дать нам ракеты! — кричал украинский президент западным партнерам, и, даже если эту реплику ему написали сценаристы, ярость и обида актера были неподдельными.

Обсуждение войны в купе поезда «Париж — Москва» привело к супружеской сцене.

— Сами вы виноваты! — кричала Жанна Рамбуйе супругу. — Сами европейцы и виноваты! Обещал жениться, так женись! Передержали барышню в девках. Ей уж за пятьдесят! А кто виноват? Сами и виноваты!

Жанна Рамбуйе припомнила своему мужу Астольфу, как жестокий европеец кормил ее, доверчивую девушку из Сибири, обещаниями целых три года — подумать только, всю мою молодость, целых три года!

— А ты мне изменяла! Я все знаю! К американцу своему ходила!

— А ты к украинским проституткам ходишь! Изменяла! Ах-ах! Спасибо скажи, не ушла к американцу! А ты? И сейчас будете им, шлюхам, помогать!

— Жанна, не смей так говорить, — рассудительно возразил супруг. — Украина переживает великий момент истории. Брюссельская политика не идеальна, мы увязли в бюрократии, признаю. Но боремся с варварством и коррупцией. Погляди хотя бы на этих несчастных цыган! Они стремятся на Запад! Они хотят попасть в Украину, но отнюдь не в Россию!

— Да их просто гонят куда-то, как фрицы гнали евреев.

— Какое безобразное сравнение! Ты не сумела выдавить из себя ген российского шовинизма.

И впрямь, в сибирячке Жанне неожиданно взыграл русский патриотизм: русские не забыли ни Мазепу, ни Петлюру, помнили, что во время Второй мировой войны из Украины гитлеровцы создали рейхс-комиссариат, и нацистские полицаи в основном были украинцами. Но сколько же боли за недополученную чечевичную похлебку скопилось в украинской душе! Огонь ненависти к державному соседу прорывался то в Бандере, то в Мельнике — в лидерах украинского национального движения, примкнувших к Гитлеру по той же причине, по какой Мазепа поддержал шведского Карла. Говорить об этом было не принято, хотя стало известно, что евреев в Бабьем Яру вместе с гитлеровцами расстреливали украинские коллаборационисты. Но вдруг и здесь газетная фальшь? Но ведь надо посочувствовать и неизбывной степной печали, понять братьев-славян, а то, что порой жидков и закапывали в эту черноземную степь — так то от вольности казачьей, из удали бедовой, и давала та степь колоссальные урожаи пшеницы, которую очередные жидки-комиссары и конфисковывали. И случился страшный Голодомор тридцатых годов, когда на Украине умерли миллионы, а колоссальные урожаи конфисковывали, и этот голод, который искусственно устроил Сталин, Украина не простила. Голодомор стал для украинцев геноцидом — месть копилась долго.

— Ах великодержавный русский шовинизм? — возвысила голос Жанна. — Да как смеешь ты, люксембургский крестьянин, говорить со мной таким тоном? Это я — француженка! Я — парижанка! В Париже имеется честь! Там не врут! Голод? Голодомор? Да что вы, жирные торгаши, знаете про настоящий голод? Я выросла в Бурятии и в Казахстане, там люди в тридцатые годы подметки жрали. С чего это хохлы решили, что они одни голодали? Считаете те цифры, что вам сегодня удобно посчитать?

Как же было Брюсселю со всем этим разобраться? Как было запомнить порядок цифр? Астольф Рамбуйе по должности обязан был знать цифры, но поручений у него было много, за всем не успевал.

Стихотворение Пушкина, обращенное к западным комментаторам событий: «То старый спор славян между собою, его не разрешите вы» — оскорбляло сознание просвещенного европейца. Как это мы не разрешим спор! Все понимаем!

Ненавистное украинскому уху слово «Малороссия»! Довольно быть Малороссией, Украина желала стать великой державой Свободы, в сущности, цель формулировали просто: отныне будет Евразия — но иная! Пришла пора заместить русское евразийство евразийством малороссийским. В конце концов, говорили украинцы, разве не мы наследники древней Киевской Руси, разве не мы — древние укры, зачинатели цивилизации славян? У российского евразийства не получилось заключить союз с Германией, heartland не создали, провалили альянс — поссорились; а вот рачительное украинское евразийство сумеет дружить! Потому что это мы подлинные носители славянско-европейской цивилизации. И Крым приберем, и Донбасс приспособим к делу, и Херсон. А что медведь скалится, так это его предсмертная агония.

— Мы создадим новый порядок, в котором места России уже не будет! — кричал на митингах единомышленников акварелист Клапан.

Украинские эмигранты в Германии и в Англии, обласканные пособиями и принятые под европейскую опеку, выходили на площади городов, призывали направить германские пушки на Россию. И новенькие «Леопарды», которые начали готовить к войне уже с 2014 года, должны были сегодня мчать по донецким степям вместо «Пантер» 1944-го.

— Следующее правительство в Москве будет избирать Киев! — утверждал друг Клапана, поэт Ефим Юдковский. И германские активисты рукоплескали киевским евреям. Должность «капо» всегда вакантна — сколько бы ни набралось капо, их всегда мало. И немцам традиционно милы искренние полицаи.

Сколь это ни парадоксально, особенно усердствовали киевские евреи; те самые, предков которых расстреливали в Бабьем Яру и душили «циклоном» в Аушвице, которых рубили петлюровские казачки и гнали по Химмельштрассе полицаи, — их потомки призывали кару небесную на Россию.

Неукротимый эмигрант, принципиальный Шойхет бушевал у Бранденбургских ворот, грозя гибелью всем русским. «Пора закрыть этот гештальт — Россию!» — кричал Шойхет в микрофон. И толпа немцев рукоплескала. Наверняка только единицы связывали свои эмоции с реваншем за 1945 год, но были и такие. Каждый вечер Шойхет звонил своему куратору в парламентскую группу, отвечающую за внешнюю политику, и получал точные указания. Зарплата становилась выше день ото дня.

В другом купе войну обсуждали с точки зрения инвестиций.

Бруно Пировалли и Алистер Балтимор, пригубив бургундское, сошлись на том, что новости ожидаемые, во многом тревожные, однако инвестициям не угрожают.

— Полагаете, Грегори Фишман не соображал, куда вкладывает капиталы? — саркастически сказал Балтимор.

— Фишман — человек мудрый, и вы, Балтимор, всегда умеете успокоить.

И между попутчиками произошел разговор, который своей многозначительностью мог украсить летопись отношений Винни Пуха и Пятачка.

— Но, с другой стороны, мы должны учесть… — тревожно говорил Пировалли, озираясь на дверь.

— Уверен, это входит в общую стоимость.

— Но вместе с тем, мы не должны забывать…

— Договоренности будут соблюдены.

— Необходимо не упустить это из виду.

Алистер Балтимор, снисходя к нервному другу из жаркой латинской страны, объяснил: Сорос и другие капиталисты, включая их общего друга Грегори Фишмана, вложили в Украину уже столько денег, что бросать территорию не имело смысла. Корпорация BlackRock скупила уже полторы тысячи предприятий Украины.

Иногда инвестор, вложив деньги в акции, с ужасом видит, что акции падают и с ними вместе рушится его жизнь, исчезают деньги. Впадать в панику — значит губить свои нервы и капиталы. Выход один — разовой манипуляцией на рынке взвинтить акции свободы до небес, пусть это искусственное вздутие цены и не обеспечено товаром, трудом и финансами. Но акции взлетели.

— Скажите, — робко спросил Бруно, теряя обычную добродушную улыбку, — данная война поднимет акции или опустит?

Алистер Балтимор успокоил итальянца, прикрыл устало глаза. Какой все-таки нервный народ! Жаркий климат, суета, много детей.

Пузырь свободы раздули до непомерных размеров. Вкупе с общим фатальным ожирением организма вздутие Украины привело к воспалению.

Пузырь свободы уже напоминал фурункул; тогда фурункул вспороли одним взмахом, широким разрезом, со всем циничным знанием хирурга, решившего, что пора действовать. Разом из лопнувшего фурункула полезло все: национальные обиды, раздутые цены на недвижимость, неимоверное количество денег, превышающих промышленную продукцию, незаконная приватизация недр земли, унижение народов, не вошедших в так называемый «золотой миллиард», желание управлять рабами так, чтобы рабы считали себя свободными.

Но кто же сказал, что операция мортальна? Точнее сказать, для некоторых операция мортальна, но для делового мира живительна. Вовремя сделали.

— Марк, Марк, — обреченно говорила Соня Куркулис, прижимаясь к Марку Рихтеру, — что же теперь с нами будет?

— Ничего нового, милая Соня.

— Неужели опять диктатура?

— Вы полагаете, диктатура когда-то заканчивалась?

— Сталинизм же закончился!

— Видите, какая нелепость происходит, милая Соня, — говорил Марк Рихтер своей попутчице, нежной Соне Куркулис, — сейчас обе армии сражаются во имя демократии. Два разных демоса, и Брюссель хотел их убедить, что принцип «демократии» у двух народов одинаков. Спросите нашего знакомого Астольфа Рамбуйе: за что идет бой? И он от имени Брюсселя скажет: «За демократию!» Возможно, следовало бы честно сказать «за месторождения титана» или «за пахотные площади». Но ведь он так не ответит: демократию настолько туго привязали к рынку, что никто не знает — за результаты выборов солдата убьют или за место в торговом ряду.

— Во всяком случае, — воскликнула нежная девушка, — в Украине были честные выборы! А в России такого нет!

— Неужели это честно: выбрать президентом актера, который никогда не занимался политикой?

— Такова воля народа!

— Вероятно, — задумчиво сказал Рихтер. — Если людям так хочется, то кто им возразит. Знаете, Соня, в своей долгой жизни я сделал много глупостей и зла. Как бы я хотел все вернуть назад! Мне хочется только одного… — но Рихтер не сказал, чего ему хочется. — Теперь постоянно стыдно. И ночью, и днем. Но себе я всегда говорил, что поступаю по свободной воле. И уже не знаю, что такое свободная воля, имеет ли свободная воля ценность. Для меня никакой ценности свободная воля уже не имеет.

— Свобода ценнее, чем догма… — начала Соня Куркулис. — Вы сами в лекциях… Как же так?

Рихтер ее перебил.

— Милая Соня, к сожалению, в лекциях… Будь мы в Оксфорде, я бы вам рассказал про спор Эразма с Лютером по поводу феномена свободной воли. Как часто я морочил голову студентам, пересказывая этот спор. Важнейший спор позднего Средневековья. Видите ли, я всегда был на стороне Эразма. И, тем более, был на стороне Лоренцо Валлы, на стороне гражданского гуманизма Пальмиери и Ринуччино. А ведь есть еще гедонистический гуманизм Поджо Браччолини… Или Клемана Маро…

— Наконец! — оживилась девушка. — Этих бесед я и ждала! Вы мне все объясните, правда же?

— Как же мне вам объяснить, если я сам не знаю? Мне нечему научить. Я учил по шаблонам. Я все время врал, Соня. Говорил, что Ренессанс в Италии возник потому, что там не было Столетней войны; говорил, что Бургундское герцогство состоялось потому, что не приняло сторону Англии или Франции, а лавировало между державами. Говорил, что есть несколько версий «гуманизма» и следует выбрать «гражданский гуманизм». Я прожил пустую жизнь, Соня, отстаивая Эразма, который не умел отстоять сам себя. История, Соня, сделала из нас, историков, марионеток. Соня, вы говорите с человеком, у которого нет мнения. Меня всю жизнь дергали за ниточки. У вас имеются взгляды, и слава богу. А у меня взглядов нет. То немногое, что известно мне, я понял ценой того, что потерял дорогих мне людей. И теперь знаю только одно: «свобода» — это самое пустое слово на свете.

— А что же тогда ценно?

— Дети. Долг перед детьми, — сказал Рихтер. И подумал: как жалко это прозвучало. Даже такую простую вещь я не умею сказать так, чтобы в нее поверить. — Соня, не слушайте меня. Никто сегодня ничего не знает.

— Ошибаешься, — сказал мрачный Кристоф, скаля зубы, — наш канцлер точно знает, зачем и куда он пошлет танки. Поверь, этот тип все посчитал. Зачем ему русский газ? Промышленность он всю угробит. Возьмет деньгами у американцев.

— Они напечатают бумажки. Но они же бумажки и обесценят. Старая игра, — сказал Рихтер.

— А ему-то что? — сказал циничный анархист. — Свою долю возьмет и яхту купит.

— О, как вы можете! — восклицала Соня Куркулис. — Как, глядя на страдания беженцев в нашем вагоне, можно думать о каких-то расчетах!

— О чем прикажешь думать? — рявкнул Кристоф Гроб. — О том, чей Крым?

— Соня, о расчетах думаю совсем не я. Это проблема рынка. Огненную воду отменили, а больше с дикарями расплачиваться нечем. Придется стрелять.

— Вы не знаете, что уже восемь лет подряд стреляют? — спросил Микола Мельниченко. — Не заметили?

Проблема, которую требовалось решить войной в Европе, звучит просто: надлежало заново утвердить связь «рынка» и «демократии». Взаимозависимость «демократии» и «рынка» стала гарантией существования западного мира в ХХ веке. После Второй мировой войны решили, что в гармоничном мире править должен не идеолог (таковым может оказаться фашист или коммунист), но тот, кто обеспечивает бесперебойный взаимный обмен. Обмен сближает; рынок гарантирует одновременно и единство интересов, и плюрализм мнений. Ты не похож на соседа, но вы, хоть и разные, оба — торговцы на рынке. Что такое политическая свобода вне идеологий — понять просто: это право на успешную реализацию интересов в торговле, это называется самовыражением. Рынок жесток, но справедлив: демократ неизбежно должен стать участником рыночной экономики. Десяток стран, прежде социалистических, забыли кошмар плановой экономики, вступили в торговые ряды.

Внутри рынка циркулировала единая валюта — «свобода». Свобода конвертировалась то в фунтах, то в долларах, распухала в финансовых пузырях, раздувалась в нефтяных акциях, хрустела в свежеотпечатанных ваучерах, пучилась в стоимости авангардных произведений искусства. На то она и свобода, на то она и демократия, чтобы принимать любые формы: рынок не терпит идеологических шор.

Все шло логично: лидер рынка автоматически становился лидером демократии. Имелось (предпочитали не замечать) противоречие: чтобы стать лидером на рынке, надо быть хитрым, жадным и жестоким, а лидер демократии должен быть прямым и справедливым. Но это рабочая погрешность. Сочетание «лидер рынка — лидер демократии» сделалось законом. Но если товаров можно произвести много, то сколько нужно свободы? При социализме был недостаток предложений свободы, и обширный спрос на отсутствующий товар сверг социализм; все просили свободу, менять нефть желали только на свободу. Когда капитализм превысил количеством предложений свободы возможность спроса, возникло банальное перепроизводство «свободы», возникла инфляция демократии.

Свободу стали предлагать везде: в сетях интернета, в рекламных агентствах; хедхантеры и франчайзеры, девелоперы и кураторы раздули пузырь свободы, и пузырь свободы накрыл торговые ряды. Самовыражаться желал каждый: и абстракционист, и Каталония, и спекулянт нефтью, и Украина. О, счастливый момент рынка: нефть — в обмен на демократию! Когда капиталист Сорос въехал в побежденную Москву, то прежде всего основал «Открытое общество» (следуя идеям Поппера): мы вам печатаем собрание сочинений Солженицына — а вы нам даете заводы и фабрики. И это казалось логичным.

Впрочем, действуют такие схемы недолго.

Лозунг «Нефть в обмен на продовольствие», придуманный прогрессивным сообществом для Ирака, показывали толпам как образец гуманизма, хотя если бы толпа вдумалась, то поняла бы, что нефть стоит дороже, чем куриные ножки; на деле лозунг звучал так: «Нефть в обмен на демократию». Через несколько лет было решено Ирак попросту разбомбить: те граждане, которым давали продовольствие, были убиты, но процедура обмена упростилась. Конечно, иной ранимый интеллектуал мог бы воскликнуть: зачем же мы обещали их кормить, если потом решили бомбить? Счастливое устройство сознания современного гражданина мгновенно забывает вчерашний день.

А свобода как же? То есть панк в Голландии еще пользовался валютой «свободы», он легально употреблял наркотики, красил волосы в розовый цвет и голосовал за партию зеленых — но вот нефть за пестрые бумажки давать перестали. Схема обмена будто бы еще действовала, но вот количество свободы (главной валюты рынка) потребовалось снизить.

Тот, кто владел гигантским континентом нефти и газа, решил отменить валюту «свободы». Ограничил хождение пестрых бумажек. Виноват был один человек — президент варварского континента Путин. Не мировая закулиса, не Ротшильды с Рокфеллерами, не семейство делла Ровере с Борджиа, не Бельдербергский клуб, не корпорация Blackrock — а один-единственный злодей испортил планы рынка и демократии. Почему ему не помешали? А вдруг (дичайшая мысль!) все они хотят того же: и клубы миллиардеров, и вульгарный маленький человек с пустыря. Решили изменить структуру рынка, поменять меновую валюту, а людям вовремя не объяснили. Неужели бусы закончились?

Микола Мельниченко трактовал события просто: напали — значит, будем сражаться.

— Вы такой суровый мужчина, — пыталась смутить украинского бойца Жанна Рамбуйе, — подумайте, сколько приятных вещей существует в мире помимо войны. — Хотя в военных действиях столько романтики. Я бы пошла сестрой милосердия, право. Легкая косынка, кожаная куртка, сумочка через плечо. Интересно, разработали новый дизайн одежды?

— Все как раньше, — ответил Мельниченко. — Как на прошлой войне.

— Не верю! Не может такого быть!

Прежние войны легко трактовать: враждовали религиозные, политические и экономические системы. Нелепость сегодняшней войны в том, что сражались не социализм с капитализмом — бойня случилась посреди повсеместно победившего капитализма. Несуразность перепалки в торговых рядах смущала: ведь никакого врага больше нет! Все — за капитализм! Все за обмен! С кем и почему надо воевать? И почему не разработать дизайн спецодежды медсестры?

На рынке случилась беда: маленький капрал госбезопасности обесценил главную меновую валюту — «свободу». В течение десятилетий с дикарями, забирая у них золото, нефть и руду, расплачивались «свободой», и эти стеклянные бусы дикари ценили. Африканцам говорили так: мы берем у вас алмазы — а вам взамен даем демократию, разве это не хорошая сделка? Смотрите: вот выборные бюллетени! Красивые, правда? Смотрите, как бумага переливается! Вы получите избирательные бюллетени почти задаром! Дикари играли в пестрые бусы выборов и благодарно смеялись.

И сколь же дико прозвучало, когда дикари отказались от бус. Как, изумился рынок, вам больше не нужна свобода? Маленький капрал заявил, что «свобода» у варварского народа имеется своя, а чужой не надо; и «демократия» у варваров тоже своя имеется. Помилуйте, изумился рынок, это что же получается? Мы ведь уже свободы столько произвели, что девать некуда! Перепроизводство! Одних институтов кураторов тысяча штук!

В России же оппозиция заметила очевидный дефицит привычной валюты. Демонстрации вспучили площади: даешь огненную воду! Никто не собирался менять жизнь нищего народа, но к бусам привыкли. Власть разгоняла демонстрации. За вольнодумцами охотились, гвардейцы выламывали руки фрондерам, и даже сочувствующим доставалось. Чуть кто заикнется о «свободе» — в кутузку его!

Как, неужели «Газпром» перестал платить Зыкову? Неужели Венедиктова и его «Эхо Москвы» закрывают? А где же мы тогда харчеваться будем?

Непримиримая Клара Куркулис писала такие огненные тексты, что они практически заменяли огненную воду, но все же не до конца. Произносили с оглядкой, волнуясь, слова «фашизм» и «сталинизм», но происходило нечто иное, не имевшее отношения к сталинизму.

Маленький человек с гладким восточным лицом сделал то же самое, что и Мазарини за четыреста лет до него — проткнул пузырь Фронды и ликвидировал валюту, которая всем успела надоесть.

Какую валюту теперь предложат вместо «свободы»? Не было никого в мире, кто не смотрел бы на низкорослого человека с ужасом или с восхищением: прочие торговцы на рынке не шли в сравнение с хулиганом в торговых рядах.

Политики говорили разное, но все думали об одном: очевидно, валюту «свобода» из обращения вывели; но вместо «демократии» что теперь использовать? Как с туземцами торговать?

Ведь все посыплется, если вовремя не подставить другую, не менее популярную, единицу, годную для товарооборота.

Такая уже была на примете.

— Вы не понимаете главного, — говорил мсье Рамбуйе, — происходит переоценка ценностей.

Глава 20

Ватер-салон Рамбуйе

Пузырь свободы, который прогрессивное человечество надувало тридцать лет, вдруг лопнул. Ведь бывает так, что пузырь лопается? Например, мочевой пузырь.

Так думал Марк Рихтер возле двери вагонного туалета. Он переминался с ноги на ногу, как делают все мужчины, стремясь приостановить позывы к мочеиспусканию.

Командир подразделения Луциан Жмур решал вопрос просто: мочился на просторы степи через распахнутую в тамбуре дверь. Но профессор (пусть даже бывший) такого себе позволить не мог.

За ним выстроилась очередь: Соня Куркулис также пожелала пройти в дамскую комнату; за ней встала в очередь Жанна Рамбуйе и затем вышел из купе ее супруг Астольф, пристроился следом за женой; за спиной парижского аристократа встала польская монахиня; замыкал колонну украинский куратор Григорий Грищенко, сияя желтыми панталонами. Как и в древних советских поездах, в вагоне экспресса «Париж — Москва» было всего два туалета — но справлять нужду необходимо всем. Пассажиры экспресса занимали очередь в клозет, сохраняя невозмутимый вид. Неудобство, возникающее в очереди в туалет, заключается в том, что даму нельзя пропустить вперед.

— Вы последний? — нежным контральто спросила у профессора Соня Куркулис.

Не скажешь ведь: après vous, madame. Не говорят так в очереди в туалет.

— Э-э-э… да… вы, полагаю, будете за мной… — неловкая ситуация, когда светская беседа длится в очереди в отхожее место.

— Я буду за вами, — сказала вежливая Соня Куркулис.

— А я, в таком случае, займу очередь за Соней, — сказала Жанна Рамбуйе. — Безобразие, что в купе нет туалетов.

— Зато демократично.

— Позвольте, — сметанным голосом осведомился куратор в лимонных панталонах у всей очереди, — вы не пропустите меня вперед?

— С какой стати? — изумился Астольф Рамбуйе.

— Мне очень надо.

— Всем надо.

— Но мне действительно очень надо! — воскликнул Грищенко.

— Хм… Даже не знаю, как вам объяснить… Это невозможно.

— Все терпят, и вы терпите, — сухо сказала Жанна Рамбуйе.

— Сестра, — обратился Грищенко к польской монахине, — пропустите меня вперед.

— Видите ли, мне самой надо туда попасть.

— Но мне нужнее! Прошу понять!

Хоть здесь, думал Рихтер, есть прямая демократия. Как на тинге. Не пошлешь депутата вместо себя помочиться. Везде подменили выборы соревнованием марионеток, а партии заменили пузырями. Но мочевой пузырь ничем не подменишь.

И вот все лопнуло, только очередь в клозет осталась неизменной.

Многие предсказывали, но никто не верил. А может быть, Токвилль истолковал «демократию» не так, он же пытался отделить «демократию» от революции? Или подвел Джефферсон? Или Хайек сплоховал, или Поппер подкузьмил? Или чикагская школа подкачала?

— Непристойно так долго занимать место общего пользования! — заявила Жанна Рамбуйе. Парижский шик и оксфордский лоск отступили перед естественной нуждой.

— Это противоречит нормам общежития, — согласился супруг.

— Но у вас в Брюсселе, полагаю, отхожих мест много.

— Да, у нас с ватер-клозетами все в порядке.

— Это, кстати, первое, что предусматривает современный дизайн европейской квартиры — на каждого члена семьи по отдельному туалету.

— В Британии не так.

— А кстати, кто там внутри заперся? Итальянец или британец?

— Наверняка этот невоспитанный германский анархист!

— Я настоятельно требую пропустить меня вперед!

Вот так оно все и лопнуло, думал Рихтер. В очереди в общественную уборную, которую демократия отменить не в силах. Даже моя вера в Эразма лопнула. Если долго раздувать до неестественных размеров нечто, пусть даже и хорошее, оно непременно лопнет.

— Соня, вы в детстве играли с воздушными шарами?

— Ах. Конечно же! Мы с сестрой Кларой мечтали надуть много-много разноцветных шаров и улететь из рабской России!

— Куда? — уточнил Рихтер.

— Хотели улететь в Америку… — мечтательно сказала нежная девушка.

— Через Атлантику воздушный шар не перелетит. Пришлось осесть в Латвии, да?

— Мы приземлились в Латвии.

Даже воздушные шарики лопнули. Тем более вероятно, что так произойдет с предметом, не предназначенным для надувания. Если «демократию» раздуть до размеров, превышающих демос, то закон локального общества порвется; ну, допустим, не учтут демографию Китая, экологию Африки — а тут потепление, или потоп, или зерновой кризис.

— Скажите, Соня, — обратился Рихтер к нежной девушке, — как вы относитесь к голоду в Африке?

В очереди в туалет вопрос о голоде в Африке прозвучал дико. Соня на вопрос не ответила, недоуменно посмотрела на безумного седобородого профессора.

Надо было ей объяснить относительность «свободы» на примере эволюции восприятия императива Канта, думал Рихтер.

Надо было сказать так: категорический императив Канта — принцип самый безобидный, и кажется, что рецепт состоит в том, чтобы личный нравственный закон сделать всечеловеческим правилом. Поступать с другим так, как ты хочешь, чтобы он поступал с тобой — что может быть гуманнее? Когда возникает общее правило, что делать с несогласными? Об этом Кант не пишет. Вероятно, таких людей надо изолировать; но это нарушает категорический императив. Вот недавно президент демократической Германии сказал, что в критической ситуации все граждане Западного мира обязаны думать одинаково.

Почему, почему меня так резанули эти слова президента Германии? Ведь он прав! Разве я противник демократии? Категорический императив Канта — важнейший постулат Просвещения! И разве мое собственное поведение не тем дурно, что нарушило этот принцип? Безусловно, Россия поступает дурно, нарушая все мировые законы.

— Послушайте, Рихтер, — вы не в курсе, кто там заперся? Какой дикарь?

Войны случались и прежде, но вот эта, конкретная, мобилизует западный гуманизм. Почему именно эта война, а не война в Афганистане, я не знаю. Почему не голод в Африке, не знаю. Но неважно. Возможно, в целях победы гуманности так и надо поступить: всем сплотиться в поддержке Украине и думать одинаково. Здесь еще одно противоречие: соблюдение «нравственного императива» всем обществом подразумевает единомыслие? Казалось бы, немыслимая ситуация: следует желать другому независимого мнения, разве не так? Но не в армии, разумеется: посылать войска убивать людей во имя категорического императива Канта логично. Ведь именно так и происходит.

— Все хотят одного — попасть внутрь ватер-клозета. Но вот нашелся один человек и всем помешал!

И — что здесь может удивить? Если христианская религия, религия милосердия и любви к врагу, привела к человеческим жертвоприношениям — и на языческий манер христиане стали сжигать еретиков на кострах, принося человеческие жертвы Богу Любви — то почему же нельзя убивать во славу категорического императива?

— Уверена, что кабинет для удовлетворения естественных потребностей оккупирован анархистом! Они всегда присваивают себе то, что нужно всем!

— Анархист в таком случае превращается в национал-социалиста!

— Не шутите такими вещами!

— Уверен, что там британец — колонизатор!

— Британия — владычица морей и клозетов!

Все, безусловно, правильно — и одновременно все фальшиво, думал Рихтер. Почему для защиты принципа категорического императива надо апеллировать к украинскому национализму? Неужели Бандера созвучен Канту? Или для торжества кантианства надо привлечь Бандеру? Или германские танки защищают моральный императив?

За дверью туалета было шумно; казалось, танковая бригада идет на прорыв фронта. Рокотала вода, шумно выходили газы, лязгало железо спускового механизма унитаза.

Рихтер хотел было вернуться в купе, но сообразил, что его место в очереди на коммунальные удобства займет другой пассажир. Профессор-расстрига пританцовывал у двери и думал примерно так: категорический императив стал наступательным оружием.

Мораль Просвещения брала за образец «категорический императив»: человек должен вести себя так, чтобы его поведение стало нормой для всех. Но все зависит от того, какой именно человек взят за образец. Оказалось, что для рынка удобно, чтобы моделью «категорического императива» стал не санкюлот, а банкир. Пусть моя логика станет всеобщей: разве не именно так рассуждает банкир или портфельный инвестор? И всякий рантье хочет, чтобы его принципы обогащения стали всеобщей моралью и чтобы его логика стала всеобщей логикой. Бедняк не поймет, но ему объяснят. «Следует поступать с другим так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой» — прекрасный принцип для вложений капитала: Кант попросту описал систему финансовых обязательств, с умеренным ростовщичеством. Делая доброе дело, ты посылаешь счет обществу и добавляешь процент НДС — процент ради нужд общества: оружие, содержание прислуги, оплата полиции. Если все друг другу будут передавать деньги по цепочке, и каждый — с процентами, то наверху денег скопится очень много. Так образуется бюджет страны, и его тратят на чиновников и танки. В сущности, Кант постулировал закон финансовой пирамиды, а печатный станок Америки сделал принцип категорического императива всеобщим.

А вдруг кто-то не отдает долг? Тут имеется ловушка, из-за нее лопаются финансовые пирамиды: революция требует натурального обмена. Вдруг кто-то прерывает цепочку: ему сделали доброе дело, а он в ответ не хочет платить общественный НДС.

Да выйдет ли этот варвар из клозета?

Конечно, вне системы договоренностей случаются казусы: строго говоря, варваров убивают за то, что варвары не усвоили категорический императив и не поступают по отношению к нам, как мы хотели бы, чтобы варвары поступали: варвары разрушают цепочку общей договоренности и не дают нам деньги с процентами.

Когда пузырь глобальной демократии лопнул, деликатничать сразу перестали: германские тяжелые танки «Леопард» развернули свои дула в направлении врага, готовые убивать во имя категорического императива. Нет, поправил себя Рихтер: танки еще не послали, варваров пока что не убивают. Скорее, наблюдают, как варвары истребляют друг друга. А почему же тогда финансовый пузырь лопнул? Просто совпало: и варвары стали убивать друг друга, и цены на недвижимость в Лондоне упали.

Выйдет когда-нибудь этот человек из туалета?

Пузырь категорического императива лопнул, и, хотя это был всего лишь пузырь и все в мире знали, что внутри пузыря пусто, хлопок получился громким.

Конечно, не везде этот хлопок услышали. В Африке никто не заметил того, что пузырь свободного западного мира лопнул. На черном континенте, как было всегда жарко и голодно, так и осталось. Зерно вот привозить перестали. Что-то там такое с договоренностями случилось. Зерновая программа тоже лопнула. Вместе с пузырем свободы.

Если долго трясти мир, пузырь свободы лопнет.

Этими мыслями, навеянными тряской поезда и ожиданием своей очереди в туалет, Марк Рихтер поделился с Алистером Балтимором, когда англичанин наконец освободил заветное помещение.

Британский джентльмен с достоинством покинул ватер-клозет, окинул очередь покровительственным взглядом, пропустил Рихтера внутрь освобожденного помещения. Глядя на благообразное мучнистое лицо, невозможно было сопоставить этот облик с бесстыдными боевыми звуками, которые Рихтер слушал в течение четверти часа.

— Я уж думал, у меня мочевой пузырь лопнет, прямо как пузырь свободы, — сказал английскому джентльмену Марк Рихтер.

Алистер Балтимор на это сказал:

— I am sorry?

Такой фразой англичане выражают удивление. Фраза не означала, что Балтимор сочувствует тому, кто четверть часа томился под дверью. Рихтер в диалог не вступил, а ринулся в туалет.

Вернувшись (отсутствовал недолго), Рихтер снова увидел Алистера Балтимора в коридоре вагона; англичанин не вернулся в купе, а задумчиво изучал белоснежные степи, мелькавшие за окном. Что разглядел он в пустом пространстве? Возможно, галерист видел абстрактную композицию Сая Твомбли или же ему мерещились инсталляции Дамиена Херста? Кто же заглянет в душу торговца прекрасным?

Рихтер, однако, решил заглянуть:

— Скажите, Алистер, — спросил Марк Рихтер с той легкостью, которую допускает долгая совместная дорога и облегченный мочевой пузырь, — хотели бы вы, чтобы ваши представления о прекрасном стали общественной нормой?

— I am sorry? — снова сказал английский торговец.

Соня Куркулис деликатно скользнула между двумя мужчинами, просочилась в туалетную комнату. Ресницы опущены, движения тихие, замок не лязгнул, а мило щелкнул.

— Вопрос эстетический, но и этический одновременно. Вот, скажем, итальянский Ренессанс. Художник Микеланджело рисует титанов, а Рафаэль — гармонических красавцев. И художники хотят, чтобы человеческий род стал сильным и красивым. Чтобы люди уподобились образам картин. Или древние греки: Пракситель и Фидий. Они показывают нам стандарт гармонического облика человека. А вы, продавая полоски и какашки, хотите, чтобы люди были похожи на полоски? Или чтобы в голове у них были какашки?

Алистер Балтимор сдержанно посмеялся.

— В мои намерения входит раскрепостить сознание людей. А что им делать дальше, пусть люди сами решают.

— Убедительно. Люди решат, конечно. Могу ли я сделать вывод, что искусство, которым вы торгуете, соответствует идеалам демократического общества? Свобода, самостоятельный выбор, самовыражение?

— Безусловно.

Соня Куркулис столь же деликатно вернулась к собранию, поменялась местами с Жанной Рамбуйе — Сибирская королева величественно вошла в клозет.

— Вы правильно меня поняли, Рихтер. Рад, что до вас доходят очевидные истины. Да, спонтанность, радикальность, неприятие академических стандартов, даже вопиюще шокирующий жест — все это необходимо для выражения свободы.

— Значит ли это, что демократия Древней Греции или демократические идеалы ренессансных республик отличаются от демократических принципов сегодняшнего общества?

— Зачем к человеку пристаешь? — Жанна Рамбуйе, Сибирская королева, вышла из туалета легкой и величественной походкой.

— Powder room не лишена обаяния, — сообщила Жанна супругу.

Астольф вступил в чертоги клозета свободным шагом избранника демократического общества, с достоинством затворил за собой дверь.

— А вы, — продолжала мадам Рамбуйе, — по-прежнему рассуждаете о высоком?

— Марк затронул исключительно важный вопрос, — деликатно вмешалась нежная Соня Куркулис. — Я не раз говорила Кларе: не странно ли, что свободное искусство современности не создало портрета борца за свободу? Вот в тираниях есть портрет тирана! А где лик демократии?

— Как? А Макрон? А Зеленский? — с выражением, которое не поддается описанию, произнесла Жанна Рамбуйе. — У него такое милое подвижное лицо. А принц Чарльз? Байден, наконец? Их черты прекрасны, следует увековечить. Человечество запомнит…

И при этих словах сквозь дверь туалета донеслись звуки, несовместимые с рассуждениями о прекрасном.

— Может быть, вернемся в купе?

— Зачем? — сказал Рихтер. — Нас ведь не смущает ни война, ни цыгане. Согласитесь, Жанна, перистальтика вашего супруга — меньшее из зол. Давайте вообразим, что мы в салоне Рамбуйе. Кстати, Жанна, знаете ли вы, что в царствование Людовика Тринадцатого еще не было канализации? Слуги носили по залам горшки для фекалий. Дамы и кавалеры отходили за портьеру и облегчались. Алистер, в то время ваше искусство не нашло бы спроса: какашки были повсюду, вот сегодня, когда есть индивидуальные клозеты…

— Наш попутчик, — вел Алистер Балтимор светскую беседу, заглушая звуки испражнений Астольфа Рамбуйе, — не может привыкнуть к тому факту, что общество Запада стремительно меняется. И представление о прекрасном меняется также.

— Славянская душа просит мистики… — Жанна Рамбуйе заступилась за соотечественника. — Тайна и молитва — вот чего мы ждем от искусства.

Ее супруг Астольф вернулся из туалета, оправляя элегантный пиджак из темно-зеленого сукна, выгодно оттенявший его розовые щеки. Внедрившись в круг собеседников, Астольф Рамбуйе отверг роль сакрального в искусстве.

— Забыто раз и навсегда! Эпоха атеизма и картезианства и, главное, научное мировоззрение изменили представление о прекрасном. Демократию создает критическое мышление!

Тем временем у дверей туалета произошла небольшая баталия. Польская монахиня, несмотря на настойчивые требования куратора Грищенко, попыталась пройти внутрь ватер-клозета. Однако куратор плечом оттолкнул сестру Малгожату (подтверждая тезис о том, что сакральное обязано отступить) и прорвался внутрь клозета. Дверь захлопнулась, замок щелкнул, плацдарм был занят — и всем стало понятно, что Грищенко имел основания для спешки.

Оглушительные петарды Грищенко, затворившегося в кабинете общих удобств, заглушили последние слова аристократа, и Астольф, снисходительно улыбаясь, повторил свое утверждение:

— Носители европейской культуры ответственны за традицию критической мысли. Цивилизация Запада не отвергает христианских ценностей, напротив; но заповеди переведены в статус гражданских законов. Конституция демократии — вот наши скрижали.

Астольф Рамбуйе говорил негромко, с аристократической значительностью роняя слова; так аристократ рассеянно роняет платок и не оборачивается, отлично зная, что лакей тут же платок подберет. И точно: Соня Куркулис бросалась подбирать каждое слово Рамбуйе, со скорбным видом кивала.

— В европейском обществе невозможен произвол. В том числе и произвол так называемой веры.

— Как это верно… А вот в России…

— У нас во Франции, — ронял слова Астольф Рамбуйе, — нет фальшивых авторитетов, поскольку принято анализировать всякий факт. Вот маркиз де Кюстин сказал правду о России. Подверг анализу миф. Десакрализировал культуру.

— Как верно и горько… — подтвердила Соня Куркулис тихим, твердым голосом. Вероятно, таким голосом говорили парижские евреи, когда их на баржах сплавляли по Сене, чтобы отвезти в пересыльный лагерь Дранси для дальнейшей транспортировки в Майданек. — Нас обманывали с детства. Мы учили наизусть строчки империалиста, — сказала Соня, очень сильно скорбя о потерянном времени.

— Читали журнал «Дантес»? — обратился к застенчивой барышне Астольф Рамбуйе. — Я непременно достану вам пару номеров. Вам помогут публикации в «Дантесе», они вас ободрят. Мой круг находит публикации необходимыми. И маркиза, и баронесса… Впрочем, не буду называть имена… Но и они давно подписаны. Поверьте, французский аристократ умеет отличить подлинное от имитации.

— О, нисколько не сомневаюсь! С парижским вкусом… — теснота коридора мешала Соне Куркулис сделать книксен, поэтому она изобразила книксен на тонком акварельном лице.

Григорий Грищенко вышел из туалета, вытер мокрые руки о желтые панталоны и включился в общий разговор.

— Глобальная элита, — сметанный баритон заполнил пространство коридора, — считает Жоржа Дантеса знаковой фигурой.

Марк Рихтер был рад, что нет необходимости терпеть, как это приходится в Оксфорде. Поезд — нейтральная территория, даже салон Рамбуйе в экспрессе, идущем по снежным степям, не обязывает ни к чему.

— Дантес, — сказал Рихтер, — убил гения.

— Вы поклонник раритетной версии из советских учебников? — Астольф Рамбуйе засмеялся.

— Дантес — существо заурядное, — сказал Рихтер, — история обычная. Царь соблазнил жену великого поэта, потом убил поэта руками иностранного наемника. Устранил вольнодумца и прикрыл свое распутство. Наемник работал с удовольствием. «Не мог щадить он нашей славы, не мог понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал», — написал другой русский поэт, Лермонтов. Царь за это стихотворение сослал Лермонтова на Кавказ, подтвердил, что причастен. Если бы здесь был мой старший брат, он бы рассказал подробности. На Лермонтова донес Бенкендорф, шеф жандармов: «Вступление к этому сочинению дерзко, а конец — бесстыдное вольнодумство, более чем преступное». Резолюция Николая Первого следующая: «Мы поступим с ним согласно закону». Все банально — царь покарал за сочувствие убитому вольнодумцу.

— Почему западный мир должен переживать за поэта Пушкина, — рассмеялся Астольф Рамбуйе, — если сам русский царь истреблял русскую культуру?

— Так бывает в России: истребляют собственное величие в угоду европейцам, потом приходит запоздалый патриотический угар. Знаете, Астольф, — сказал Рихтер неожиданно для себя, — это ведь и моя история. Я погубил свою семью именно так, от скуки и чванства.

— Это исповедь? — поинтересовался галантный мсье Рамбуйе. — Сожалею, но я картезианец и атеист.

— Не исповедь. Но мне действительно стыдно.

— Прекрати кривляться, — сказала Рихтеру прекрасная Сибирская королева, — терпеть не могу кающихся грешников.

— К тому же покаяние должно быть деятельным, — внушительно сказал мсье Рамбуйе. — Кайтесь так, чтобы дать урок другим! Помните чаадаевское «Россия существует, чтобы дать урок другим народам»? Урок того, как не следует поступать… Вот издаю журнал «Дантес», учу российского читателя. Не желаете участвовать в просвещении?

Рихтер отрицательно покачал головой.

— Вы меня не так поняли. Мне стыдно перед женой и перед Россией. Не перед правительством России, надеюсь, это понятно. Не перед Бенкендорфом. И вот что странно, Астольф. Стихотворение Лермонтова исключительно патриотично, об убийце Пушкина сказано так: «Смеясь, он дерзко презирал земли чужой язык и нравы». То есть Лермонтов защищает язык и нравы России. И за этот патриотизм Лермонтова наказали?

Сибирская королева сказала:

— Аристократы и санкюлоты… Только сейчас поняла, откуда взялись игры в аристократов. Дантес, Кюстин… Дворцовые интриги! Вы в Брюсселе задумали операцию «Железная маска». Замена неуправляемой славянской нации на управляемую. Подменить одного брата другим. Взять узника Бастилии и посадить на трон. Подменить одну культуру другой.

— Вряд ли возможно, — сказал Рихтер. — Братья — не близнецы, здесь ошибка.

— Аристократы этого не знают. Они Россию на Украину меняют. И думают, что сойдет.

— Не в первый раз, — сказал Рихтер.

— Мы, европейцы, виновны в том, что не поняли русского величия? — Астольф все еще посмеивался. Он выбрал снисходительно-юмористический тон.

— Величие вашей культуры, Рихтер, нуждается в комментариях.

— Русское величие не нуждается в понимании.

Астольф Рамбуйе пожурил ученого ворона, своего товарища по колледжу:

— Марк Рихтер по мере приближения к своей родине становится все более русским. Тянет к духовным скрепам, Марк? Должен огорчить: культура России топчется на месте. Все те же имена, я лично устал повторять. Пушкин, Толстой, Достоевский, ну и еще Пастернак. Надоело! Больше и нет ничего! — Видимо, наболело у Астольфа; столько аристократического презрения к parvenu выплеснулось в этих словах, что супруга господина Рамбуйе отреагировала:

— Конечно, обидно. Но держи себя в руках. Кто же виноват, что у русских великая культура? Досадно тебе, сельскому жителю из Арденн. Потерпи. Ну, родился бы ты русским, у тебя и Чайковский был бы, и Рахманинов. А так — чем гордиться? Кровяной колбасой?

— Колбасой? — Астольф оскорбился.

— Латыши, они шпротами гордятся, — сказала госпожа Рамбуйе, играя бровями и глядя на акварельную барышню Куркулис. — Шпроты — это славно. Но это всего лишь копченая рыбешка. Нация культурой небогата. А у тебя-то — целая свиная колбаса! С размахом живешь, крестьянский сын!

Астольф Рамбуйе пробовал вставить реплику, не удалось.

— А что, разве еще что-то в Бельгии есть? Не заметила. Ах да, пиво! Ты нам расскажи, будь добр, про пивоварение.

Астольф Рамбуйе стал лиловым — лицо его приобрело оттенок кровяной колбасы. Он попытался вернуться к культурной тематике.

— Уважаемые европейцы, не ссорьтесь!

— А ты, латышка, вообще помалкивай!

— Французский гений… — начал Рамбуйе.

— Да при чем тут Франция? Что ты знаешь о Франции?

Жанна Рамбуйе пресекла речь супруга повелительным жестом. Госпожа Рамбуйе, или, как ее называли в Камберленд-колледже, Сибирская королева — была всего лишь сибирской (то есть варварской), но королевой, и уверенно пользовалась привилегиями высшей власти. С королевским высокомерием сказала:

— Ты же не француз. И не аристократ. Из какой-то дыры бельгийской вылез. Плебей. Сначала овец пас, потом в банке служил. Потом позвали секретарем в какую-то паршивую комиссию. И полез наверх, деревенщина. Печати на бланках ставишь. Скажи: там, в деревне, вы с овцами — как? Часто балуетесь?

Сибирская королева не смеялась даже, лишь изогнула губы в подобии улыбки. Так умеют только аристократы.

— Маркиза и баронесса? Они тебя, крестьянина, в упор не видят. Как ты украинцев не видишь. Знаешь, зачем холопов держат?

Для европейского демократического чиновника ничего унизительного в месте его рождения не было: ну бельгийская деревня, ну что же здесь такого страшного… Но брюссельский бюрократ расстроился.

— И фамилия у тебя не Рамбуйе, а Плонплон, — безжалостно продолжала Жанна. — Сначала сменил отцовскую фамилию на фамилию матери. Стал Рембо. А уж потом изменил Рембо на Рамбуйе. Все верно рассказала? Родословную уже составил?

— Мне стыдиться нечего, — сказал брюссельский чиновник, — я не…

— Видимо, стыдиться должна я? Американского любовника? Милый, ты ведь сам этому обстоятельству рад.

Астольф Рамбуйе на это ничего не ответил, развернулся, ушел из коридора в купе.

— Стало холодновато, — сказал воспитанный англичанин, делая вид, что не заметил разоблачений, — понимаю, почему Астольф ушел. Я тоже прилягу.

— Сцепились, — пожаловалась Жанна, — а из-за чего? Не из-за американца… И не из-за его родословной… Из-за страны, которой сроду никто не видел! Рихтер, думаешь, брат тебе обрадуется? Уверена, из-за Украины еще больше перессоритесь. Все убогих жалеют, пока страдальцы им на шею не сядут.

Раздраженная женщина повернулась к польской монахине.

— Эх, сестра! Может, ты поймешь!

Монахиня всплеснула руками.

— От меня муж верности требует! А сам — к украинским проституткам! Ты, католичка, наверное, не знаешь, что такие барышни бывают! По всей Европе, на каждом углу! Ты кто — полячка?

Гримаса неприязни исказила лицо монахини, но она овладела собой, сдержанно ответила:

— Всякое случается. В беду попали украинские девушки.

— Нет у них никакой беды. Браслеты, кольца и горилка, — вздохнула Жанна. — Везде слышишь про беду Украины. А я только ихние дорогие машины и украинских проституток видела. Тошнит.

— Тяжелая беда, — сказала польская монахиня. — И детей убивают, и женщин насилуют.

— Не надо было на Россию хвост поднимать, — сказала Сибирская королева.

— Выбирайте выражения, мадам, — пробасил комиссар и куратор Грищенко, — не советую вам распускать язык.

— Наши мальчики ни на кого хвост не поднимали, — тихо-тихо сказала монахиня. — Мальчики просто жили, и их застрелили. Русские солдаты пришли и мальчиков застрелили. Живых. Насмерть.

— Поняла? — гаркнул Грищенко. — И тебя надо бы… За оправдание Путина!

Он был грозен, человек в лимонных рейтузах.

— Застрелишь? — поинтересовалась Жанна. — Меня, француженку? Кишка у тебя тонка. Цыган нищих лови, вояка.

— Я тебя раскусил! — Грищенко придвинул свое полное лицо к лицу Сибирской королевы, но та не испугалась.

— Закрой рот. — В Жанне проснулась дикая таежная порода. — Надоел. Не маячь здесь своими желтыми портками. Пшел вон.

С Грищенко уже давно так никто не говорил. Только в ранней юности, когда его, полного мальчика, пинками гоняли по школьному двору. Но с тех пор как он стал олицетворять культурное сопротивление, с ним разговаривали почтительно. Куратор и комиссар пожелтел в тон своим панталонам. Гнев пятнами проступил на упитанном лице его.

— Да вы понимаете?!. Вы отдаете себе отчет?!.

— Жаловаться побежишь? Давай, жалуйся. Вот скажу своему любовнику американцу Фишману, чтоб он вам снаряды больше не присылал. Сразу раком встанешь. Тьфу. Как вы мне надоели! И ты, Рихтер, тряпка. Заряди ему по хлебалу. Реально надоел хохол.

Марк Рихтер испытывал отвращение к физическому насилию, да и сил в себе не чувствовал. Однако идеолог в желтых панталонах принял угрозу всерьез.

Ужасная эта сцена, непристойная речь — столь очевидно дисгармонировавшая с элегантным обликом Жанны Рамбуйе — потрясла попутчиков. Соня Куркулис, слышавшая разнузданный монолог, помертвела. Григорий же Грищенко вжал голову в плечи — и прыснул прочь по коридору.

— Давай, наворачивай, — сказала ему вслед Жанна. — Лопнут они скоро. Еще пара месяцев — и лопнут. Надоели вы мне все. Мужчины кончились.

— Думаете, лопнут?

Пузырь свободы, надутый цивилизацией, лопнул именно на Украине по той причине, что Украина в полном, в самом естественном, не отягощенном культурой и политикой виде, представляла идею «свободы». То была территория свободы, словно предназначенная для пуска воздушного шара и надувания пузыря. Украина ринулась в гибельный конфликт с Россией с азартом юноши, полагающего, что беды и болезней не существует. И если бы спросили у Миколы Мельниченко, стоит ли отдать жизнь за пузырь свободы, он бы не понял вопроса. Кажется, Микола Мельниченко был единственным, кто не нуждался в отправлении естественных потребностей. Прямой, как всегда, он стоял у вагонного окна и смотрел на снежную степь.

Глава 21

Под знаменем категорического императива

Тщетно Роман Кириллович Рихтер объяснял соседу в тюремном лазарете, что во времена Киевской Руси не было ни украинцев, ни русских, а возникли эти нации много позже, уже в пятнадцатом веке. Украинец не верил, он считал Романа Кирилловича путинским агентом.

— Вы еще скажите, что слово «Украина» обозначает «окраина», — и украинец скалил длинные запорожские зубы, кривые, как ятаганы.

— Ну, разумеется, слово «украина» означает «окраина», что же здесь обидного? — кротко отвечал Роман Кириллович.

— Вы ответите за это! Державник! Имперец! — и заключенные поворачивались спинами друг к другу. — Убийца! У меня рашисты друга в Херсоне убили.

— Кто убил? — Роман Кириллович и говорил с трудом, и слышал плохо.

— Рашисты!

— Кто это такие? — старый ученый модного слова не знал.

— Это русские фашисты! Вы все — рашисты!

— Помилуйте, — слабым голосом отвечал Роман Кириллович, — я не убивал вашего друга.

— Но вы имперец!

— Простите, не понимаю этого слова.

— Вы лжете! Путинист!

— Я вам не лгу.

— Чувствую, вижу, что вы за русскую империю!

Роман Кириллович был укрыт тонким серым войлочным одеялом, до того изношенным и местами прохудившимся, что одеяло совсем не грело. Но тело старого ученого было настолько слабым, что холод уже не тревожил его — Роман Кириллович почти не чувствовал окружающей реальности, не ощущал ни тепла, ни холода. Так, вероятно, чувствует себя выброшенная на берег рыба, думал старик.

— Скажите правду! Имейте смелость сказать: вы за империю?

— Не вполне уверен, что мы вкладываем одинаковый смысл в это слово, — печально сказал Роман Кириллович. — Но, чтобы упростить для вас понимание, скажу, что я действительно за империю.

— Ага! За империю! Так и знал!

— Чтобы быть предельно точным, я — за идею софийства. Понимаете, о чем я? — Роман Кириллович с трудом повернул голову к соседней койке. — София — это четвертая ипостась Бога, согласно некоторым теософам. Это давняя тема… София — ну, как же вам попроще? — это как Мировая душа у Шеллинга… Понимаете? Или, например, вечная женственность… Вторая часть «Фауста», да?

— Отвечайте прямо!

— Я же прямо вам говорю. Можно ведь было и от гностиков начать… Но вы спрашиваете про русскую империю… Я и не стал про греков рассказывать. Отец Сергий Булгаков считал, что София — это Церковь в процессе становления. Слияние всех трех ипостасей Господа в единую мудрость. Софийство можно трактовать как Империю в высшем понимании этого слова.

— Не увиливайте!

Разговоры шли в тюремном госпитале еще за месяц до войны. В эту самую минуту брат Романа Кирилловича, Марк Рихтер, находился в поезде, на границе с Российской империей. Россия стягивала войска к границам Украины, европейские государства тренировали украинскую армию, готовя хлопцев к войне.

Романа Кирилловича переместили в лазарет почти сразу же после ареста, так что обычных процедур: допросов в следственном комитете, причитающихся многочасовых ожиданий в так называемом «стакане» он не отведал. Утомленный организм Романа Кирилловича отреагировал мгновенно: несчастный ученый обвалился в обморок при первом же допросе, и медики констатировали инфаркт. Сполз на пол — руки стали тяжелыми, ноги подломились, лицо побелело; к Роману Кирилловичу кинулись судейские, вызвали доктора. Случай был не смертельный, но Роман Кириллович собрался умирать; воля к сопротивлению в нем иссякла, если таковая когда-либо была.

Досада вдруг отпустила его. В первые часы заключения профессор переживал несправедливость и даже выразил конвойным недоумение. Дикость ареста и даже самого подозрения в том, что Роман Кириллович злоумышляет на государство, была очевидна любому, кто знал образ мыслей ученого. Роман Кириллович был убежденным государственником, обдуманно пришел к выводу, что Россия обязана вернуться к имперскому статусу и не поддаваться на провокации западных демократий. «Произошла ошибка!» — обращался Роман Кириллович к своим конвойным, потом сообразил, что повторяет реплики арестованных Сталиным коммунистов: те тоже сетовали на ошибку следствия.

Ошибки нет, решил Роман Кириллович. Россия готовится к войне, как в поздние тридцатые годы, аресты закономерны. Как иначе уберечься от хищений и шпионажа: надо чистить ряды граждан. Россия долгие годы пребывала распластанной перед любым авантюристом, каждый, алкавший свободы, обретал таковую, отщипывая свой кусок от безвольного тела. Так женихи, захватив дворец Одиссея, резали его скот, пили его вино и насиловали служанок. И если пришел конец всякой свободе, то почему мне следует быть свободным? Он смирился сразу и окончательно.

Приближалась Вторая крымская война, так расшифровывал события Роман Кириллович; державы Запада объединяют силы, чтобы поставить Российскую империю на место — но это потому так, что идея мировой Софии уже невозможна. Россия обязана была взять на себя эту миссию. Ах, будь мне на двадцать лет меньше, с каким энтузиазмом включился бы я в полемику, думал больной. Война идет не «за Украину», но «против России» — вот в чем дело. Любопытно, что события снова ткутся вокруг Севастополя. Мистический город. А формальная причина — Балканы, Турция, Украина — не столь важна.

Невезучего ученого везли на железной койке, снабженной ржавыми колесиками, по лязгающему кафелю тюремного коридора, и он безропотно следил, как стены плывут мимо него, травянистые стены, бугристые от краски, положенной комками в несколько слоев. То, чего опытные заключенные добиваются путем интриг и симуляций, Роман Кириллович получил мгновенно — и лежал теперь, задыхаясь, под серым одеялом в лазарете. За стенами тюрьмы прогрессивные люди обсуждали его судьбу, планировали освободить с условным сроком, искали, как повернуть дело, а Роман Кириллович был уверен, что идут последние минуты жизни.

Обидно уходить так, в бетонной комнате, покрашенной в зеленый цвет. Но, впрочем, какая разница. Допрос был нелеп потому, что ответов Роман Кириллович дать не мог, предшествующие события представились глупыми. Зачем это было: музей современного искусства, Украина, война, деньги, рынок — он не делал усилия разобраться. Мучать его не стоило: главное уже давно прошло мимо. Хорошо, что для себя успел понять общее движение событий; личного унижения можно было бы избежать; впрочем, Россию сейчас унизят сильнее.

Впервые за много лет Роман Кириллович пожалел, что рядом нет брата. Сейчас ему самое время вернуться, думал старый профессор. Возвращение Одиссея никогда не приветствуется теми, кто грабит его дом, но ведь однажды надо вернуться. Женихи давно вошли во двор к Одиссею, говорили они на разных языках: кто от имени рынка, кто от имени прогресса, кто от имени демократии — и все женихи рвали страну на части. Они шли стеной, женихи и танки, они желали прогресса. Роман Кириллович изменить ничего не мог; оставалось умереть.

Унизительные допросы в полной мере были восполнены разговорами с соседом по тюремному лазарету, учредителем пенсионного фонда «Доверие» Бориславом Лядвой, обвиненным (облыжно, как утверждал обвиняемый) в хищении сорока миллионов рублей. Борислав Лядва был не чужд интеллектуального дискурса — даром что личные интересы лежали в плоскости финансовой. Посещая порой Киев, финансист находил время для лекций куратора Грищенко — где вы найдете лектора столь убедительного? Найдя в обездвиженном Романе Кирилловиче слушателя, который скрыться от беседы не мог, финансист обрушил на профессора систему доказательств того, как Россия веками душила южного соседа.

— Сочувствую, — сказал Роман Кириллович, хотя нисколько не сочувствовал.

— Чему сочувствуете? — вскипел Лядва.

— Вашему горю, — вежливо сказал Роман Кириллович, глядя на упитанное лицо собеседника.

— Нам не треба вашего сочувствия! — кричал в самое ухо Роману Кирилловичу негодующий Лядва. — Не треба! Вы нам долг отдать должны. Вина ваша перед Украйной велика! Искупить надо! Ты вот чем помог Украйне?

Поскольку Роман Кириллович даже самому себе был не в силах помочь, предложение помочь Украине показалось неосуществимым. Сам он никогда в Киеве не был, Малороссией интересовался мало, пристрастий к малороссийской кухне не питал. Вины перед Украиной не чувствовал никакой, о чем и сообщил соседу по больничной койке.

— Видите ли, я сторонник софийского экуменизма, — пояснил старый ученый соседу, и Лядва вытаращил глаза, — и, если взять за образец софийства жизнь и взгляды русского теолога Соловьева, то надо отметить, что в глубоко русской семье Соловьевых по материнской линии присутствует и польская, и украинская кровь. Эти народности органично сплетаются в единую судьбу, что, разумеется, не исключает и семейных ссор…

— Дед, ты рехнулся?

— Простите, голубчик, не понял вашу мысль. Нет, я не сумасшедший, если вы об этом. Я просто болен.

— Тогда чушь не мели, понял? Рашизм! Империя! Помогаешь Вооруженным силам Украйны?

— Нет. Да и какая от меня помощь? — резонно добавил Роман Кириллович, парализованный болью.

— Нечем помочь? А треба долг отдать! Деньги треба перечислить в Украйну! Деньги у тебя есть?

— Но я никому ничего не должен, — сказал Роман Кириллович и отвернулся к стене, выкрашенной в зеленую краску.

— Не должен? А Крым? Крым ты отобрал? Ты! Ты! Ты за Путина голосовал!

— Ни за кого я не голосовал, — слабым голосом ответил Роман Кириллович Рихтер, — прошу, успокойтесь. Какое мне дело до Крыма?

— Крым — украинский! Согласен, дед?

Сердечная тоскливая боль сковала грудную клетку, сделала всякое слово и даже дыхание для Романа Кирилловича затруднительными.

— Вы, голубчик, напрасно меня мучаете. Пожалуйста, прошу вас, помилосердствуйте. Нет, Крым не украинский исторически. Или украинский, если вам непременно хочется. Какое значение имеет мое мнение? Крым был греческим, генуэзским, татарским, российским. Это мифологическое место, воспетое греческими и русскими поэтами. Еще Вергилий и Гомер… Нет, насколько я знаю, к украинской культуре Крым отношения не имеет.

— Так ты за аннексию Крыма! Имперец! А вот помощник американского президента Блинкен считает… Я тебе даже Снайдерса процитирую! Знаешь Снайдерса?

— Помилуйте, я настолько чужд политики… Американская культура тоже весьма далека от Крыма… Впрочем, я могу не знать деталей…

— Ты не выражал протест! Не выходил на площадь! Ты должен был уехать из фашистской страны!

— Куда же я поеду?

— Как это — куда?

Борислав Лядва, уроженец Кривого Рога, затем житель Москвы, а с некоторых пор гражданин Монако, давно сделал свой выбор и отряхнул прах России от ног своих, а попался российским правоохранительным органам он случайно, по досаднейшему недоразумению. Бизнесмен вернулся в Россию на короткий срок, чтобы продать пентхауз и вывезти в Европу кое-какие предметы искусства; европейский гражданин въехал в пределы авторитарного государства по паспорту Монако, где его фамилия была написана столь заковыристо (Lyaidva), что не должна была вызывать ассоциаций. Однако вычислили и выследили. «Пасли меня, суки!» — восклицал Лядва, и обида на собственную наивность, на злокозненность российской полиции, на державность узколобых рабов жгла сердце в буйноволосой груди.

Борислав Лядва изложил умирающему Роману Кирилловичу геополитические и культурные взгляды. Украина желает быть европейской державой, не имеющей отношения к азиатской России — и это (согласно версии Борислава Лядвы) наконец понял весь просвещенный мир. Украина всю свою историю алкала воли, Петлюра и Бандера, Шухевич и батальон «Азов» — это вехи на пути к свободе. Свобода, понимаете?

— Дед, ты меня внимательно слушаешь?

Роман Кириллович Рихтер слушал и не спорил; напористый баритон гражданина Монако заполнял пространство лазарета, гудел под бетонным потолком. Они победят, думал Роман Кириллович. Украина всегда была слабым звеном империи, с нее начнется распад одной шестой. Ну, сама Россия и виновата, подумал Роман Кириллович. Свое предназначение быть воплощением Софии, вечной женственности, следовало осознать всем миром, так ясно, как осознали это Соловьев и Блок. А я сам, как я здесь оказался? Кто виноват? Если бы сами русские не превратили свою страну в помойку, ничего бы этого не случилось.

— Помните Петлюру?

— Простите, кого? — Роман Кириллович думал о цикле «Стихи о Прекрасной Даме» поэта Александра Блока и о трактовке Софии через ренессансную модель. Беатриче была для поэта Блока образцом, думал Роман Кириллович, и, скорее всего, строки «Девушка пела в церковном хоре о всех усталых в чужом краю» — аллюзия на последние песни «Рая». Ах, как же это мне раньше не приходило в голову, думал Роман Кириллович. Это же так очевидно: Беатриче, встреченная Данте в первый и единственный раз в храме, и девочка, поющая в церковном хоре в стихотворении Блока, — это одно и то же лицо. Но ведь Беатриче — то есть вечная женственность, бесплотная любовь, ставшая для флорентийца символом небесной империи — она и стала прообразом русского софийства.

— Ты меня не слышишь, дед? Петлюру знаешь?

— Но Петлюра… — вяло начал Роман Кириллович. И замолчал. Ему был скучен и безразличен Петлюра и мятежные порывы гетмана, неинтересны скачки в степях, отвратительны расстрелы, митинги и все прочее, составлявшее славную летопись свободы, представлялось кровавой бессмыслицей. Разговоры о свободе настолько надоели, что Роман Кириллович устал еще до того, как начал спорить. — Знаете, мне не только Петлюра, мне Николай Второй и Троцкий тоже не нравятся! Совсем не нравятся. Для чего все эти прыжки…

— Симон Петлюра — борец за национальную свободу! Подумаешь, погромы! Он просто не мог остановить погромы. Шапку надо снять перед Симоном Петлюрой и поклониться герою! — кричал Борислав Лядва, выражая мнение как украинского патриота, так и гражданина Монако. — Россия не более чем географическое понятие!

— Наверное, вы правы, — с тоской сказал Роман Кириллович, чья география свелась к койке, зеленой стене, подушке, набитой поролоном.

Его сосед, однако, успокоиться не мог. В этой войне (как, впрочем, и во всех иных войнах) наиболее беспощадными становились не солдаты, а зрители бойни. Поскольку средства информации расширили количество зрителей с амфитеатра колизея, где на арене шла резня, до миллиардной аудитории — отныне всякий обыватель Европы и Америки принимал участие в обсуждении боев. Мало того, всякий обыватель стал знатоком культурной истории славянства.

— Раскрой уши, дед! Полезно послушать!

Украина желала, чтобы ее культуру провозгласили европейской, а русскую культуру посчитали варварской и отменили. Русская культура обманом просочилась в культуру мировую, но теперь требуется ее извлечь из мировой культуры, как энцефалитного клеща из человеческого тела, куда клещ забрался. Так и Толстой с Достоевским проникли в культуру мира. Вина русской культуры теперь доказана! Сказав это, Борислав Лядва сам поразился, до чего стройно и логично это прозвучало. «Имперское сознание», а именно оно, как теперь должно быть понятно, есть мотор русской культуры, является содержанием творчества Пушкина, Толстого и всех остальных русских империалистов. Запретить «Войну и мир», как «Mein Kampf»!

— Толстого с Пушкиным запретить. И Блока отменить. А Бандере памятник поставить? — тихо спросил Роман Кириллович.

— Что ты сказал, рашист?

Роман Кириллович лежал, отвернувшись к стене, и слушал яростные инвективы Лядвы. Бизнесмена можно понять, думал тихий Роман Кириллович. У него погибли друзья, погибают невинные люди, начинается один из многих конфликтов России с Ржечью Посполитой… С Украиной… Жестокий спор о первородстве. Досадно, что никого симпатичнее Бандеры они не нашли, а Шевченко — поэт не особенно яркий. Но ведь это не беда… Вероятно, все еще наладится… Русская культура виновата, считают украинцы; так думают от боли и векового комплекса младшего брата. И во многом украинцы правы: идея мессианства заложена в Софийстве. Но мессианство сами русские часто путают с так называемой «традицией». Это сложный вопрос. Ведь Мессия (Иисус) сам повинен в переиначивании традиции. Важно самим русским правильно истолковать идею Софии. Тот же вопрос задавал России и Соловьев: «Россия Ксеркса — или Христа?» Важно, чтобы идея мессианства была жертвенной, но не честолюбивой.

— Россия должна исчезнуть с карты! — кричал ему в ухо Лядва. — И Тимоти Снайдер тоже так считает!

Кто такой Тимоти Снайдер, было неизвестно Роману Кирилловичу. Но рассуждение типично. Так, в сущности, думает большинство людей, готовых к битве с Россией. И у них есть основания для атаки, если прочесть русское мессианство как колониализм. Но софийство не связано с колониализмом! Выжечь из украинского языка русский глагол было непросто: не было украинской семьи без русской родни, равно не было русского человека без украинского родственника; однако вдруг оказалось, что народы ненавидят друг друга давно.

— Это вечная война, дед! Трехсотлетняя! В Европе Столетняя война была в древности, а Россия в цивилизации отстала; в России Столетняя война прямо сейчас. Понял?

— Я не специалист, — ответил Роман Кириллович, — не могу ответить. Был бы здесь мой младший брат, он бы подробно рассказал о Столетней войне. К сожалению, мало знаю. Столетняя война, видимо, задала определенный алгоритм западной истории. Но вы заблуждаетесь, полагая, что вопрос закрыт. Столетняя война — в разнообразных ипостасях — периодически возобновляется. Даже сегодняшняя война… Проблемы никогда не решают до конца… Как и притязания славянских народов на место России в культуре мира.

— Опять имперство! Рашистов не перевоспитать! Только уничтожить.

— Столетняя война… Умоляю, не судите поспешно, вам бы следовало послушать лекции моего брата… Я четырнадцатый век не знаю… Столетняя война лишь аккумулировала структурное противоречие. Мы можем (с большой условностью и, тем не менее, мы имеем право так сказать) обозначить противостояние гвельфов и гибеллинов как конфликт, регулярно воспроизводившийся в истории Запада. Мировые войны двадцатого века, разумеется, находятся в коннотации Столетней войны. Все тот же спор гвельфов и гибеллинов. Я не слишком путано говорю? Украина к данному дискурсу отношения не имеет никакого.

— Не трожь Украину! Часть Европы!

— Вы правы: обозначая себя как часть Запада, Украина предлагает свое участие на фронтах Столетней войны.

— Украина героически обороняется!

— Да-да, конечно же… Войну следует прекратить.

— Не раньше, чем возьмем Кремль! — строго сказал Лядва.

— Пушкин поставил вопрос корректно: «Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет — вот вопрос». Но поймите, голубчик: это вопрос совсем не европейский, и не московский, и не киевский. Софийский вопрос!

— Имперец и рашист!

— Что вы, умоляю, поймите. Никакого «имперства» в природе не существует — в том виде, какой вам мерещится. Голубчик, вы же не скажете, что в категорическом императиве Иммануила Канта есть «имперскость». Хотя в обоих случаях имеется слово «империя». Это же, простите, нонсенс. Историческая миссия имеется, как ее можно отрицать? Для осознания своей исторической миссии России важно избежать честолюбия. Именно честолюбие в данном случае губительно. Украине — на тот случай, если эта страна пожелает занять место России — следует отказаться от честолюбия. Ведь миссия, на которую вы могли бы претендовать, вселенская! Откажитесь от честолюбия! — воззвал Роман Кириллович к Бориславу Лядве.

— Это от России мы откажемся! С треском!

И самый язык соседей — звук речи и буквы слов — стал непереносим. Комплекс культурной неполноценности терзал душу Лядвы; бизнесмен несколько раз вылетал из Монако в Киев, участвовал в свержении памятника Пушкину. Вместе с задорным куратором современного искусства Грищенко они пинали бронзовую голову поэта, лупили лакированными ботинками по бакенбардам бронзового идола, по его кучерявым волосам. Вот тебе! Получай, имперец!

Лядва красочно описал процедуру изничтожения кумира:

— Так ему и надо! Прочь, прочь из европейской культуры, имперский урод!

— А зачем это все? И с какой же культурой вы, отказавшись от России, будете отныне существовать, голубчик? — спросил умирающий (именно умирающим он ощущал себя) Роман Кириллович. — С кантианской?

— Вот! Как раз с ней. С кантинской. Как все цивилизованные бизнесмены, — подтвердил Борислав Лядва, не четко понимая, о чем именно идет речь.

Второй сосед Романа Кирилловича, тот, что лежал на койке справа, был русским, по фамилии Оврагов. Русский человек Варлам Оврагов кривился на характерный украинский акцент оратора. Варлам Оврагов был великорусским шовинистом. Таких не очень много (в противоположность мнению европейских журналистов), но все же иногда встречаются. Украину Варлам Оврагов не любил. Впрочем, судя по деяниям, Россию он не почитал также. Директор завода, отданного под нанотехнологии, был знаменит тем, что взял у государства ровно миллиард долларов, но ни единого дня не посвятил нанотехнологиям. Когда пришла пора отчитываться, в Японию были посланы эмиссары, закупили огромное количество микросхем и разбросали их на столах лабораторий. Приехала комиссия и дала заводу еще один миллиард. Оврагов рассказывал про махинацию хладнокровно, не ощущая вины. Дают, значит, можно взять. Так, в сущности, рассуждал и президент вольной Украины Зеленский, так рассуждал любой, кому предлагали деньги за то, чтобы он причинил возможный ущерб жизни других людей. Арестовали Варлама Оврагова спустя три года, и он досадовал, что не успел уехать.

— Не слушай ты хохла, — посоветовал старику Варлам Оврагов. — Мы таких, как он, в девяностые сразу в расход пускали. Шлак. А ты, дедуля, молоток, язык подвешен.

Варлам Оврагов был существом грубым и даже примитивным, в отличие от Лядвы, мыслящего историческими категориями. Все же в характере Борислава Лядвы сказывался благоприобретенный лоск Монако, а Варлам Оврагов провел жизнь в бесправных российских провинциях.

Оврагов поинтересовался, что именно присвоил себе Роман Кириллович.

— С виду ты ботаник, но ведь что-то спер?

Как это принято в местах лишения свободы, профессор поделился с соседями обстоятельствами своего дела и был жестоко осмеян. Профессор немногословно рассказал о бумажках, которые подписывал, и пройдохи умилялись его доверчивости. Роман Кириллович не подозревал, что через него шли «денежные потоки» и, узнав об этом, изумился.

— Вы хотите сказать, что деньги кто-то украл? — ужасался Роман Кириллович.

— Не было денег, лопух ты этакий! Не было вообще! Ты бумажки подписал, что деньги есть, а денег никаких не было.

— Были деньги, были, — покатывался со смеху Лядва, — только далеко и не у тебя.

— Это как с хуторянами, — пояснил Оврагов, — вот дают президенту-комику в Америке сорок миллиардов. Ты что, думаешь, хуторяне эти деньги получают? Да кто ж им даст?

— Не тебе судить о моем народе, имперец! — кричал Лядва. — За каждую пядь свободы…

— Прошу вас, замолчите, — взмолился Роман Кириллович. — Не могут же все обманывать. Есть интересы у стран. Оружие, наверное, покупают, или еду…

— На сало столько не надо, а оружие пиндосы сами у себя покупают за эти деньги, утилизуют старые железки.

Это было выше понимания старика. Только бы они замолчали, думал Роман Кириллович. Кант, Фихте, Шеллинг, противоречие между императивной системой Канта и Абсолютом Шеллинга — это он понимал. Но зачем самому у себя покупать оружие? Невыносимо слушать. Только бы замолчали.

Но соседи ссорились и остановиться не могли.

Оврагов цедил слова, Лядва кричал.

— Войска зачем на границе поставили?!

— Я, что ли, войска поставил? — цедил Оврагов. — Мне твоя окраина даром не нужна, век бы ее не видел.

— Зачем в суверенную страну лезете? — орал Лядва, грабивший пенсионный фонд, представлявший суверенные права пожилых людей.

— Куда хотим — туда идем. Вас не спрашиваем.

— Так, значит, Крым ваш?

— Да уж не твой. И что вам, дурням, неймется? Дня не продержитесь, — цедил Оврагов. — Вам пиндосы с англикосами оружие дают. Вы с этой вундервафлей обращаться не умеете, хуторяне.

Словом «вундервафля» русские презрительно именовали западные технологии (wunder waffe). Перед проверкой своего завода Варлам Оврагов отрядил отряд снабженцев на закупку «вундервафлей».

— Ни бабла своего у вас нет, ни промышленности, ни черта у вас нет, подачками живете.

— История на нас поставила! — кричал Лядва. — Нам суждено добить империю! Конец русне! История поставила на нас!

— Размечтался, — цедил злой шовинист Оврагов. — История на вас положила.

— Нет, история поставила!

— Положила. С прибором.

— Послушайте, послушайте меня, пожалуйста, голубчики. — Роман Кириллович поднял с подушки голову. — Я очень старый. И скоро умру. Но вам еще можно долго жить. Ради бога. Воруйте. Пейте водку. Не надо вам читать книжек. Только не убивайте никого. И друг друга не убивайте. Вам нечего делить. Вы одинаковые.

Но соседи по лазарету не слышали старика. И никто не слышал.

За две тысячи километров от тюремного лазарета готовились к бойне. Годами укрепляли донецкие шахты, выстроенные еще Сталиным на случай ядерной войны. Восемь лет готовили редуты по всем современным технологиям, и это были укрепления, рядом с которыми Атлантический вал или линия Маннергейма казались детской крепостью в песочнице. То был укрепрайон, способный спрятать армию в сто тысяч человек, причем в недосягаемой глубине, защищенной многометровыми слоями армированного бетона. Строили британские консультанты и американские технологи, но руки, руки были украинские — и степная воля, дикая воля к тому невнятному состоянию, которое именовали «свободой» и которое считали крепкой валютой на рынке, вела народ к смерти. Решено было убить много людей ради обретения веселящего газа, и за свободу готовы были умереть, как за «огненную воду».

В московском тюремном лазарете два человека, успешно грабившие страну, кричали друг на друга, а на границе славянских племен, давно ограбленных и доведенных до исступления, — сотни тысяч людей в военной форме ждали сигнала, чтобы начать убивать друг друга. Еще немного, и Россия попадет в капкан. Этот капкан ей поставила сама история. Ошибки быть не может.

И впрямь, Россия оскорбилась и сочла наличие планов на отдельную от России жизнь предательством. Что ж вам не милы наши братские объятья? Что ж вы все на сторону врага смотрите? И возбужденные русские патриоты желали стереть с лица земли отступников. А отступники желали видеть русских патриотов наказанными прогрессивным Западом.

Люди стали убивать друг друга с азартом, стремительно впали в состояние зверства: жизнь человека сделалась менее важна, чем статус государства, границы, территории, флаги, символы, гимны, и, уж конечно, жизнь оказалась вовсе обесценена рядом с таким всеобъемлющим и безразмерным понятием, как «свобода». Всякий, кто убивал, считал, что убивает другого человека во имя свободы, а что такое «свобода», никто толком не знал. Люди стреляли друг другу в живот, вырывали друг у друга кишки, выкалывали глаза, ломали ноги, отрезали языки и кастрировали пленных — и при этом говорили слово «свобода», считая это понятие сакральным. Иногда во имя свободы убивали они сами, иногда убивали их — во имя той же самой свободы. Свобода стала идолом, которому приносили человеческие жертвы, и алтарь «священной свободы» мазали кровью детей, а матери слизывали кровь сыновей с алтаря свободы и пели гимны шаманам, которые зарезали их деток. Убийство тысяч молодых людей совершалось в рамках привычного обряда поклонения свободе. На прежних войнах люди убивали друг друга ради прихоти монарха, по воле партии или по приказанию Бога. Люди прежде горевали, оплачивая жизнями своих детей покой господ или церковный обряд. Сегодня люди гордились тем, что поступают единственно разумно, принося детей в жертву; люди верили, что это нужно самим детям — пусть те пока еще и не до конца понимают, зачем умирают, но умереть надо. Люди доводили себя до исступления разговорами о свободе, которую у них отнимали, и отдавали за нее то немногое, что у них действительно было: мужей и детей. Телеведущие равномерно возбуждали пушечное мясо до состояния готовности к прожарке, но речи телеведущих сродни искусству поваров; важно было то, что мясо само просилось на вертел. Украинцы плясали на площадях, выкрикивая «кто не скачет, тот москаль», и во время скачек и прыгания доводили себя до гражданского исступления, до того состояния, когда человеческие жертвоприношения уже необходимы. Свободу надо кормить детьми — и кормили исправно.

Варлам Оврагов и Борислав Лядва хрипели и плевались друг в друга, а умирающий Роман Кириллович говорил:

— Прошу вас, голубчики, успокойтесь. Я вам сейчас все объясню. Поймите, милые. Фактически длится спор между Шеллингом и Кантом. И вот идея Мировой души позднего Шеллинга нашла свое воплощение в российском Софизме… — старый профессор бормотал, а два мошенника смотрели на безумца в недоумении.

— Свихнулся дед, — констатировал Лядва.

— Сбрендишь с вами, — согласился Варлам Оврагов.

— Дело все в том, что кантианская логика нуждается в апперцепции, то есть в прояснении всякого отдельного понятия, доводя туманное до ясно-бытового, чем занимался, например, Сократ. Вы помните диалоги с участием Сократа… И вот Шеллинг противопоставляет этому единый Абсолют… Вы скажете: неоплатонизм…

— Ничего этого мы не скажем, — уверил профессора Лядва.

— Но к чему мы придем? Не к тому ли, что сможем рассматривать текущую войну как спор Канта с Шеллингом?

— Тебе в генштаб надо. Когда мозги прочистишь, — сказал Варлам. — Но там таких чудиков не держат. Они своих наследничков в Оксфорд отправляют.

Верховные шаманы предпочитали спрятать своих детей, отсылали их далеко — в те уютные демократические страны, которые уже давно совершили обряд поедания человеческого мяса и теперь могли скармливать свободе чужих детей.

— Ничего, — цедил заключенный Оврагов, — и без Шеллинга разберемся. Вы, хохлы, допрыгаетесь. Доскачетесь. Я-то здесь сдохну. Но у меня брат есть. Он там, на Донбассе.

— У вас брат тоже есть? — заинтересовался Роман Кириллович. Про своего собственного брата Роман Кириллович Рихтер вспоминать не любил; но вот сегодня вспомнил. Но неожиданно подумал — у тяжело больных бывают такие озарения, — что его собственный брат может приехать в Москву. — У вас есть брат?

— Есть у меня брат. Полковник. — Вор выговорил эти слова с последней гордостью человека, которому есть за что умирать. — Вы еще все про него услышите. Вы еще вздрогнете, суки.

И точно. Услышали. Прошел день — и заключенных, в том числе больных, вывели во внутренний двор тюрьмы, построили в каре. Романа Кирилловича вывели под руки конвойные, затем поместили между Лядвой и Овраговым.

В центр каре вышел человек в полевой форме, высокий, с прямой спиной. Человек этот стоял спиной к Роману Кирилловичу, к тому же Роман Кириллович был настолько слаб, что слушал и смотрел через силу, глаза больного профессора поминутно закрывались.

Человек в форме говорил:

— Вы все преступники. Вычеркнуты из общества. Виноваты перед Родиной. Кто под следствием. Кто-то ждет отправки на зону. Обращаюсь в основном к тем парням, которые получили долгий срок. Предлагаю искупить вину. Я здесь вербую бойцов. Почти наверняка убьют. Это не учения. Расход боеприпасов вдвое больше, чем при Сталинграде. Тяжелее, чем под Сталинградом. Отступать нельзя. За дезертирство — расстрел. Второй грех: наркотики. Расстрел на месте. Третий грех: мародерство. Насилие, сексуальные контакты с флорой и фауной — расстрел. Мне нужны только штурмовики. Только те, кто пойдет до конца, будет резать и убивать. Короткое собеседование. И в грузовик — вперед. Убитых хороним около часовни. Героев хороним на аллее героев. Через полгода выходите на свободу. Время на раздумье — пять минут.

Они сошли с ума, думал Роман Кириллович, вербуют убийц. Что творится с моей Россией?

— Слышал, слышал? — восторженно шептал обвиненный в крупных хищениях Варлам Оврагов. — Ты все понял? Вот он, мой брат!

Глава 22

Индюк и морковка

Изгнанный из рая Паша Пешков скитался по зимней Москве, и его злая обида давно сменилась на обычное чувство меланхолического одиночества, лишенное ревности и ненависти. У бедняков вообще нет ненависти: сильные романтические эмоции — привилегия мелких буржуа. Бедняк просто беден; редкий Иов сохранил веру и возможность диалога с Богом; даже и желания говорить с Богом нет. Большинство иовов просто живет: жить изо дня в день — это довольно тяжелый труд, если вдуматься. Требуется питаться, спать, греться и дышать, а возможность удовлетворить сразу все потребности (согласимся, что количество желаний зашкаливает) общество предоставляет лишь избранным. Одиночество и нищета везде одинаковы, что бы ни твердили о культурных различиях, а дохнут от голода с удручающим однообразием. В Париже одиночество гнетет перспективами стандартно уютных буржуйских домов; в Лондоне одиночество заводит в трущобы, где люди всех цветов радуги предлагают грязные проделки; в Москве одиночество сперва ведет на ночлег к школьным приятелям, потом к собутыльникам, потом на вокзалы; но везде заканчивается одинаково — приводит к бандитам. Иных вариантов не предусмотрено. Во всех культурных столицах (неважно, в империи ты или в республике) одинокий бедняк попадает в дурную компанию.

Паша Пешков тоже попал в дурную компанию.

Автор, стараясь глядеть на своих героев со стороны, не всегда в силах скрыть свое отношение к персонажам. Впрочем, даже главные герои этой хроники подчас высказывают мысли, не совпадающие с мыслями самого автора. Что делать, приходится фиксировать эти вопиющие неточности. Однако автор не исключает и того, что герои были правы, а ошибается он сам, выставляя персонажа нелепым или смешным. Так ли слаб был Паша Пешков, или его видимая слабость была проявлением цельного характера, не всегда поддающаяся однозначному определению?

Первую неделю отверженный от теплого дома Наталии Мамоновой пытался найти угол у родни — и мерз на вокзалах, получив отказ. У всех имеются дальние родственники, которых мы никогда не навещаем, но в минуты опасности надеемся на приют.

— В армию добровольцем запишись, — сказала одна родственница. — Там накормят.

Паша Пешков спустился с восьмого этажа по щербатой лестнице (лифт не работал), сел в расстройстве на лавочку; быстро замерз, встал, повлекся дальше.

Вторая тетка поставила на стол коробку, полную вырезок из газет.

— Любуйся.

Паша брал в руки страницы газет: вот толстое лицо Ельцина — российский президент обещает американскому президенту Бушу уничтожить авиационную промышленность России. Русский правитель тяжело пьян. По одутловатому розовому лицу текут струйки пота; русский президент говорит, что будет и дальше разорять оборонную промышленность своей страны. Американец благосклонно аплодирует.

— Ну, посмотрел? Дальше теперь смотри.

Желчная женщина собрала сведения о беглых российских банкирах. Основатель «Банка Москвы» украл два миллиарда долларов, бежал в Лондон, и британцы объявили ворюгу «политическим беженцем». Обладатель миллиардов был оппозиционером, критически относился к войне с Украиной. Приобрел поместье размерами с московский Кремль, прикупил яхту, затем самолет, обзавелся юной женой с тонкой шеей и грудями, размерами превосходящими бюст Наталии Мамоновой. Паша Пешков неприязненно ознакомился с фотографиями. Жена помещика была ослепительна, уверяла журналиста, что общаются беглецы исключительно с высшим светом Британии.

— Интересуюсь, — сказала желчная женщина, — почему Путин воровать разрешил?

— Он не разрешал, — сказал Паша.

— А если не разрешал, почему не послали агента с топором? Вон, Троцкого убили. Чего проще-то? Почтальоном оделся, в дверь позвонил, хрясь по черепу. Что тут сложного? Уважение ко мне, русской женщине, проявить. Нет, не проявил.

— Президенту не до того, — сказал Паша, — на это спецслужба есть.

— Скажите, какая проблема.

— Так ведь Путину потом отвечать надо.

— Подумаешь.

— Нужно политическое решение, — сказал Паша.

— Можно воду в бассейне отравить, — сказала женщина, которая много думала над этим вопросом. — Вылить в бассейн бочку цианистого калия. Нырнет такой деятель, и кранты.

— Согласен, — Паша понял, что ночевать его не оставят, — но такое решение принять нелегко.

— Войну объявить легко. Сына забрать в армию — легко. Чего там на уме у твоего президента, а?

— Не знаю, — сказал Паша честно.

— Ну и пошел вон. Глазами здесь не шарь. Что глазами шаришь?

Окоченевший и голодный Паша шмыгнул носом.

— Смотришь, что плохо лежит. Катись отсюда, ворюга.

Четыре ночи Паша Пешков провел на вокзале, в зале ожидания. Зал ожидания описан многократно, с тех пор, как описали в последний раз, ничего не изменилось. Спать на стуле неудобно.

Третья родственница, тихая аккуратная старушка, помнила Пашу ребенком.

— Справный был мальчик. Спокойный. Мыкаешься, горюнчик.

Слово «горюнчик» поразило: точно, он — горюнчик.

— Что не женился? Жену заботливую надо.

Паша был измучен вокзальными ночами. Рассказал аккуратной старушке свою любовную повесть. Вдруг сжалится, оставит ночевать.

— Где ж вы, милые, таких непотребных девок находите?

— Других нет.

— Что ты, горюнчик. Русские девушки хорошие. Не умеешь ты людей ценить. Вот моя дочка, хоть на нее посмотри. Деточек растит. Или вот Нюрочка Ершова. У нее сыночек родился больной, так она выхаживает, ночей не спит. Ведь хорошо, когда жена сыночка выхаживает. Или Дашенька Серова, умница какая. Университет окончила. Или Алена Холмогорова. Скромные, хорошие, замужние девочки. Деточек растят.

Старушка погладила Пашу по голове.

— Вырос, горюнчик, ума не нажил. Ну, иди, милый. Зла никому не делай. С дурными людьми не встречайся. И одевайся потеплее.

Всякий день Паша звонил былым знакомым — их круг был узок и бессердечен. На пятый день его пригласил одноклассник, разрешил спать на кухне.

Почему в кухне нет отопления, гостю объяснили: «От плиты всегда тепло». Постелили Паше на сундуке, где держали запасы консервов, макароны и крупу — так до революции устраивали постель прислуге. От плиты прислуга может согреться, но надо, чтобы огонь под кастрюлями горел, требуется готовить пищу. А никто не готовил.

Хозяева работали охранниками в торговом комплексе, весь день обсуждали политику с коллегами: охраняя торговые ряды, втягиваешься в защиту человечества. Охранники питались в дрянных забегаловках торгового комплекса, обсуждали войну с Украиной, количество танков у НАТО, доктрину Монро; домой приходили измученные и злые.

На ужин хозяйка варила макароны — быстро и невкусно; сами охранники питались на службе, но Паша нигде не служил, его никто среди дня не кормил. Вспоминал изобильное меню Наталии.

Под макароны шли политические новости. Телевизор кричал и плевался, а хозяин квартиры, Пашин одноклассник, дополнял соображения телеведущего комментариями: политика лорда Керзона, стратегия Тэтчер, планы Сороса, — он знал многое.

— Началось в тысяча девятьсот третьем году, в Одессе, — говорил одноклассник. — Большая игра. Тогда Россия почувствовала, что ее берут в кольцо.

— Почему в Одессе? — Паша интересовался. — Откуда знаешь?

— Стратегический пункт Черного моря. Английским консулом там работал Чарльз Стюарт.

— А наши что?

— Подтянули силы. Но англичане тогда еще и по Гельсингфорсу плотно работали: четырнадцать консульств в княжестве Финляндском. — Одноклассник наматывал макароны на вилку. — Ты прикинь: сорок консульств по всей России, из них четырнадцать — в Хельсинки. Нормально?

— Ненормально.

— Тогда уже расшатывали.

— А наши понимали?

— Наши в девятьсот третьем году открыли отделение внешней разведки, главой назначили Владимира Лаврова. Прадедушка нашего министра.

— Вот это да! Ты точно в магазине работаешь? — недоумевал Паша, который и сам любил порассуждать, но тонкостей не знал. — Может, на Лубянке служишь?

— Собираю информацию, — хозяин щурился.

В один из вечеров хозяева дали понять постояльцу, что готовить лишнюю порцию каждый день накладно. Жилец должен внести лепту в хозяйство — «есть у тебя специальность?».

— Моя специальность не нужна никому, — гордо сказал Паша. — Я буддизмом интересуюсь. Бизнесу и менеджменту не обучался.

— В армию не хочешь? — спросила хозяйка.

Паша ждал, когда ему укажут на дверь; вот и свершилось. Он сказал, что узнает адрес военкомата.

— Достали хохлы? — спросил одноклассник.

— Стыдно, — сказал Паша, — отсиживаться. Когда такое творится.

Хотел добавить, что макароны осточертели, но удержался.

— Все стало ясно после экономической реформы Никсона в семьдесят первом году, — объяснил охранник универмага. — Никсон пытался предотвратить системный кризис капитализма, но не вышло. Тогда форсировали холодную войну.

— Пойду в военкомат, — еще раз заверил хозяев Паша. — Завтра.

— Война связана с глобальным финансовым кризисом, — сказал одноклассник, — капиталисты тратят больше, чем производят.

— Мы тратим немного, — сказала хозяйка и кастрюлю с макаронами отодвинула от Паши.

— В военкомат, прямо с утра, — повторил Паша и резким движением придвинул к себе макароны.

Хозяйка была тронута порывом, позволила очистить кастрюлю и затем вынесла на кухню вязаные носки и вручила добровольцу.

— Согреешься.

Вероятно, имелся в виду окопный холод, но носки Паша надел на ночь.

Наутро Паша Пешков вышел из дома вместе с хозяевами; бесцельно бродил по зимней Москве, говоря себе, что ищет работу. Так прошел день, и бродяга окоченел. «Хожу как цыган, — думал Паша, — ей-богу, цыгане лучше живут, чем я. Цыгане хоть табором ходят». Потом подумал так: «Цыгане всегда могут что-то стянуть, чтобы покушать. И одеваются воришки тепло. А у меня только носки шерстяные».

Домой пришел, когда стемнело, макароны съел с аппетитом, сообщил хозяевам, что занял очередь в военкомате и завтра встретится с военкомом.

— Так много желающих? — подозрительно спросила хозяйка.

— Отбою нет, — сказал Паша. — Очередь на улице. Замерз, пока ждал, — добавил он искренне.

— Все хотят за Родину сражаться, — подтвердил охранник супермаркета. И добавил на церковнославянском: — Положить живот за други своя.

— А что остается? — сказал Паша. — Если кругом обложили. Выбора нет.

— Все дело в том, — заметил его школьный приятель, — что так называемый «Нормандский формат», все эти встречи Германии, Франции и России по поводу Донецка, — все было фуфлом. Европейцы время тянули и хохлов вооружали.

— Неужели?

— Поверь мне. Они сами уже сознались, Меркель и все остальные.

Паша был потрясен. Он и раньше предполагал, что дело обстоит так, но не знал подробностей. Мысли, что знакомый ошибся, не допускал.

Утром он действительно пошел в военкомат, отнеслись к добровольцу с пониманием.

— Мужик ты неспортивный. Бегать не умеешь. Пристрелят на второй день.

— На второй? — уточнил Паша.

— Как повезет. Может, укры тебя в плен живым возьмут. Они нашим колени простреливают. Чтобы больше не ходили.

Было неприятно думать о простреленных коленях.

— Или в часть к Оврагову попадешь. Оврагов на минные поля гонит.

Узнав, сколько Паше лет (пятьдесят один грянул), собеседник заметил:

— Но, если здраво посмотреть, пора и жизнь за Родину отдать. Тебе сколько еще скрипеть? Туберкулеза нет?

Заметив, что Паша приуныл, собеседник обнадежил:

— Может быть, здесь пригодишься.

— А что делать надо?

Человек с волосатыми руками (запомнились волосатые руки военного: тот ходил в одной рубашке и засучил рукава, необычно для зимнего времени) воззвал к совести рекрута.

— Ты, парень, глаза-то открой. Не маленький, сам разберешься.

И собеседник в немногих словах описал проблему: обстановка в столице — аховая. Война с соседней страной; надо, чтобы народ был един, правда? Ведь если война, то государство надо поддерживать. Сам-то ты как считаешь? А у нас что? В столице митинги против правительства: «раскачивают лодку», любимое их выражение. Расшатывают общество. Готовят почву для вторжения войск НАТО.

— Давно готовятся, — заметил Паша, — еще с лорда Керзона началось.

Макаронные вечера с одноклассником пригодились. Собеседник поглядел на Пашу с уважением. Подтвердил: действительно, Керзон тут замешан. Да и госсекретарь Виктория Нуланд руку приложила. Про ведьму Нуланд одноклассник тоже кое-что рассказывал, так что Паша смог поддержать разговор.

— Так почему терпим?

Собеседник объяснил:

— Нас и так «фашистами» называют. Демонстрантов невозможно посадить всех. Зачинщиков арестовывают, но нам эти аресты боком выходят: схватишь гниду, а тебя в момент задержания сфотографируют — и в западную печать: мол, опричники душат свободную мысль. «Эмнести Интернешнл» и «Радио Свобода». Слышал, небось?

— Слышал, — сказал Паша сквозь зубы. — ЦРУ их кормит.

— Иноагенты, — подтвердил собеседник. — Мы всех в лицо знаем. Тронуть не можем. Дармоедов они вокруг себя собрали. Денежку подкидывают. Работа непыльная: здесь с плакатом ходят, а им оттуда зарплата капает. Тебя пока на площадь не звали?

— Не звали.

— Еще позовут. Подумай: может, тебе к ним надо? В Киев на Майдан не ездил?

Паша отмел такое предположение. Собеседник одобрил: раз тебе с чужими не по пути, тогда своим помогай. Задача элементарная: присутствовать на собраниях оппозиции, выяснять, где пройдет митинг, предупредить полицию.

— Стукачом, что ли, буду?

— Информатор. Сотрудник. Удостоверение дадим.

Паша вспомнил о макаронах, сказал:

— Согласен.

— Тогда работай. Когда митинг начнется, отзови в сторону зачинщика. Мы его закроем.

— Как это — закроем?

— Заберем голубчика.

— Куда же я его отведу? — идея Паше не понравилась.

— За угол любой заведи. Чтобы не на виду у всех.

— И что вы с ним сделаете? — Если сидишь неделями на пайке из макарон, мерзнешь в поисках работы, унижаешься перед одноклассниками, то можно согласиться на разное. Но заманить человека в западню, где тому выкрутят руки, Паша не мог. — Получается, в ловушку заманю. Вы его бить будете?

— Повторяешь западную пропаганду. Это хохлы русских пытают. Мы не звери. Побеседуем строго. Оштрафуем. Утром задерживаем, вечером отпускаем.

Отказываться было неудобно.

Удостоверение не выдали, но снабдили деньгами на питание.

— Документ мне тоже дайте.

— Какой тебе документ?

— Где написано, что работаю, — Паша хотел сказать «стукачом», но сказал «информатором». — Дайте справку, что я работаю информатором.

— Тебе документ или деньги? Деньги дал. Если хочешь документ, верни деньги, приходи через месяц, — человек с волосатыми руками посмотрел на календарь с голой женщиной. — Считай, это испытательный срок.

Паша вышел из кабинета с деньгами и без удостоверения.

— Личные средства даю, — сказал на прощание человек с волосатыми руками. — Поверил тебе.

Оставшись один, Паша придирчиво пересчитал: семь тысяч рублей. В переводе на валюту — сто долларов. Не густо, но должно хватить на пару недель. За это время Паше полагалось влиться в ряды оппозиции, посещать кафе, где собиралась интеллигенция. Несколько портретов зачинщиков ему описали.

— Там есть такой, по фамилии Цепеш. На «Радио Свобода» работает. Сатанист, представляешь? Ритуалы всякие, с черной магией. И еще Терминзабухова. Присмотрись к ним. Гаденыша Зыкова встретишь, его сразу узнаешь. Сам не бей, следи пристально. В тыл врага идешь, — так учил человек с волосатыми руками.

Первый визит в ресторан жестоко уменьшил бюджет разведчика. Паша не обнаружил в заведении ничего подозрительного за исключением салата цезарь, который, как выяснилось при расчете, стоил пятнадцать долларов.

— В меню, — сказал Паша, — написано «семьдесят рублей».

— Семьсот, — поправил владелец заведения, мужчина демократических взглядов, резкий критик автократии, — видите, вот: семьсот рублей. Нолик не заметили. И кофе с круассаном. Итого пятнадцать долларов. Разве дорого? Адекватно. Знаете, какие люди сюда ходят?

Однако в тот день Паша никого не встретил.

Третий день привел разведчика в московский паб «Индюк и морковка», ресторан, устроенный на манер одноименного паба на Коули-роуд в Оксфорде. Москва прежде тянулась к западной культуре — сохранились оазисы английской, французской, итальянской кухни и атмосферы. Деревянные столы и стойку скопировали точно, но подавали отнюдь не камберлендские сосиски, виски предлагали сортом повыше.

— Вам бифштекс какой прожарки? Медиум?

— Мне картошку, — сказал Паша.

— На гарнир картошечку. — Официант сделал пометку в блокноте. — Печеную или фри?

— Одну картошку. А бифштекса не надо.

— Могу предложить омара.

— Омара? — Паша обмер. — Нет. Мне, пожалуйста, только картошку.

— Только картошку?

— Картошку! Да, картошку! И стакан воды.

— Пришли, значит, картошку поесть? Как на вокзал?

— Картошку дайте, пожалуйста.

— Гарнирами не торгуем.

Пожилой человечек с гладкими щечками-яблочками вступился за отверженного. Когда говорил, щечки-яблочки розовели и прыгали, маленькое личико пожилого мальчика смеялось.

— Мой добрый друг, — обратился пожилой мальчик к официанту, — я тоже попрошу картошку, и ни грамма мяса. Надеюсь, не всех принуждают есть убитых животных? Или в стране Путина ввели принудительный каннибализм? Украинцев тоже едите?

Седой мальчик тихо засмеялся.

— Вижу, тоже веган, — сказал пожилой мальчик Паше. — Разрешите присесть за ваш столик. Как одиноки мы, люди с совестью, в царстве убийств!

Паша узнал сотрудника «Радио Свободы», Влада Цепеша, ему портрет описали в деталях.

Пожилой человечек со щечками-яблочками — это русофоб, вегетарианец и сатанист. Зачем сатанисту быть вегетарианцем? Перепутали, наверное.

— Я вас знаю, — сказал Паша. — Вы — Цепеш, да?

— Удивлен, что имя известно в этой юдоли слез.

— Вы русофоб? — спросил Паша, чувствуя, что отрабатывает задание. — И сатанист?

— Воплощаю все ненавистное вашей казарме. Гомосексуалист, вегетарианец, демократ, противник империи и христианской догмы. Конечно, сатанист, но почему вас это шокирует?

— Не может быть, — ахнул Паша. И подумал: «Он так шутит».

— Мой добрый друг, — играя щечками, Цепеш смеялся. — Я давно отряхнул прах православного барака с копыт своих.

Зал «Индюка и морковки» наполнили люди, воодушевленные убеждениями, даже внешне они отличались от одноклассников и родственников Паши Пешкова, субъектов с блеклыми лицами.

— Тратишь время на тупого москаля. Продукт системы, не более, — сказала крупная женщина с очень толстым носом, на котором сидело маленькое пенсне. Плюхнулась на стул подле Цепеша.

Мальчик со щечками-яблочками рассмеялся.

— Дадим рабу шанс. Перед вами Дуня Железняк. Перевела на русский язык маркиза де Сада.

Железняк и Цепеш сообщили Паше, что издают в Париже юмористический журнал «Дантес» — разоблачают русскую культуру.

— Зачем про Дантеса? Он Пушкина убил. Зачем переводить маркиза де Сада? — спросил Паша.

Мадам Железняк скрипела стулом, усаживаясь плотнее. Это была рослая женщина, и стул кренился.

— Чтобы расшатать ваши скрепы.

Разговоры текли по «Индюку и морковке», расплескивались по столикам, разливались меж тарелок с бифштексами.

— Они нас называют «иноагентами», эти крепостные. У крепостных — скрепы, у нас, иноагентов, — свободный мир. В Тель-Авиве и Лондоне ждут иноагентов! Вы куда? Мы — в Тбилиси. А мы к друзьям в Тоскану. Нас позвали в Ереван, оттуда переберемся в Лондон: формируется правительство в изгнании.

Вот оно! Правительство в изгнании! Паша запоминал детали.

Самым популярным направлением был Берлин. «Мы там нужны, как никогда, — говорили клиенты «Индюка и морковки», — наше мнение решит все». Многие были уверены, что Берлин готовит тяжелое вооружение для передачи Украине: начнется война, и в Украину отправятся танки «Леопард». Экзотический зверь был чрезвычайно популярен в «Индюке и морковке». Паша фиксировал каждое слово — разведчик перемещался по залу, подхватывая обрывки бесед.

Клиенты «Индюка и морковки» называли себя «новыми декабристами», они говорили друг другу, что «сто честных офицеров» (как двести лет назад на Сенатской площади) спасут Россию.

— А что Тохтамышев? Ну, как всегда — сегодня в Оксфорде, завтра в Париже! А Карл Проффер? Он святой. Но вкус у Мари-Эжени не изменился. Ей подавай Кастеллуччи, больше ничего не станет смотреть. Вы в этом году на Берлинале? Но Порталезы признают только Канны. Как, Серебренников тоже? Зыков выступает?

Паша слушал, запоминал, но не понимал. Посетители описывали авангардные спектакли, в которых на сценах совокуплялись скелеты и стены поливали кровью, здесь всем нравились произведения Жана Жене, которого в России запрещают, потому что он был гомосексуалистом, вором и фашистом. Все говорили, что радикальное творчество победит тиранию, а значит, чем больше нарисуют квадратиков и полосок, тем скорее покончат с Россией. Но почему все это должно сплотить благородные сердца, Паша не понимал, не хватало разума. Паша видел, что перед ним общество, объединенное общей идеей, но какой? Видимо, есть какой-то секрет, который разведчик должен постичь. Скажем, монахи заодно, потому что в Бога верят. А коммунисты заодно, потому что верят в коммунизм. Ну, хорошо, рассуждал голодный Паша, вот, допустим, монастырь. В Бога я не верю, но в монастыре исповедуются в грехах и клянутся любить всех людей. Это же хорошо. А как можно любить Дантеса? Как может эстетика маркиза де Сада объединить людей? Чего я не понимаю?

Слово «эстетика» Паша заимствовал из разговоров Наталии Мамоновой, которая сама нетвердо знала, что слово значит, но слышала его от Марка Рихтера. Как бы там ни было, но противоречие Паша подметил: если нравится садизм, то должна нравиться война на Украине.

Наверное, им деньги за это платят, сказал себе завистливый голодный человек. Они же иноагенты. И тут же горестно подумал: нет, не в деньгах дело. Здесь все искренне.

Помимо Дантеса, Люцифера и маркиза де Сада, было необъяснимое, что усугубляло Пашино отчаяние. Бездомный цыган, стукач на скудном окладе — ощущал, что дело не в деньгах. Да, богатые жрут в три горла, а ты — бедный стукач, и поэтому ешь картошку. Но суть не в еде! Дело в душевном комфорте, который дает чистая совесть. Души у этих людей были покойны: Паша видел по радостным лицам, что клиенты ресторана уверены в своей правоте. Взволнованы, встревожены, но уверены в том, что правда на их стороне. Как так? Ведь все — наоборот, и, если по-честному, то именно у Паши должно быть покойно на душе! Паша любил Родину, любил покойную маму, любил деревню, где жила дряхлая бабушка, — а эти люди не любили ничего на российской земле, презирали окружающее, дружили с ворами, обокравшими Родину. И однако именно Паше было одиноко и холодно у себя на родине, а им было хорошо. Вот его совсем никто нигде не ждал, он спал на вокзале, а они обнимали друг друга, они терлись щеками, они заливисто хохотали, узнавая друг друга издалека.

— Из Парижа? Рамбуйе видели? Мы с Астольфом на рю дю Бак… Пока тянем лямку здесь, подождем недельку. Зыков приехал? Но через неделю отбывает в Вашингтон. Терминзабухова сына отдала в «Анри Катр»… О, это ад! Препа — это ад! Многие там реально не выживают. Дорогая, я все понимаю, но это надо пройти. Держитесь, умоляю, держитесь.

Паша решил участвовать в беседе и спросил:

— Тяжело, реально тяжело?

— Насмерть. Просто в упор.

— Но уйти оттуда не можем, — сказал Паша простодушно.

— Как можно уйти?

Паша думал, что говорят про Донбасс, там будто бы три линии обороны. Понял, что речь о другом: «Анри Катр» — это, как оказалось, престижный лицей в Париже.

— Зыков здесь! Зыков приехал! Смельчак!

Многие из присутствующих были подлинными храбрецами, сознательно шли на риск, готовы были жертвовать свободой, но Паша был настолько перепуган, страх захватил все его существо настолько властно, что Паша не мог подумать, что есть такие люди, которых ведет вперед отчаянная храбрость. Зыков действительно был смельчаком, а его веселье было своего рода маской, желанием подбодрить окружающих. Паша не мог — не умел — не хотел — осознать этого. Завербованный сексот испытывал острую обиду на то, что его общее веселье не принимает в свои ряды. Окружающий мир в глазах секретного агента был окрашен одной лишь краской.

Гоготнул жовиальный тенор в глубине ресторана, дробно зацокали каблуки официантов — ринулись поить гостя шампанским, прыснули от смеха курсистки, предвкушая новые остроты. Полыхнуло гражданское чувство солидарности в гостях — а ну-ка, карты на стол, предъявить убеждения немедленно: сейчас или никогда! У вас гражданская совесть имеется? Предъявите немедленно! Здесь, посреди бифштексов, где мы все заодно! Совесть! Совесть! Журнал «Дантес» выписываете?

Паша наблюдал — и зависть к недоступному ему протестному веселью переполняла его.

Один из присутствующих вынул из портфеля плакат, на котором было написано «Из жизни гандонов». Плакат изображал толпу человечков-презервативов, голосующих за главный презерватив — за гигантский гондон. Это про наш русский народ, догадался Паша, это мы все — презервативы. И неприятная мысль поразила его: «А моя жизнь и впрямь одноразового использования. Продырявят — и выкинут». Тем временем художник пошел между столиками и на каждый столик клал пачку презервативов — причем на упаковках было написано: «духовные скрепы», «русский мир», «пушкин», «достоевский». И посетители смеялись, разбирали презервативы, прикалывали их к лацканам пиджаков и на платье вместо броши.

Вегетарианец-сатанист Цепеш тоже приколол к пиджаку презерватив, он посоветовал Паше Пешкову присоединиться к акции.

— Мне не надо, — сказал Паша. — Не хочу я ваши презервативы.

— Но это не мои, это именно ваши презервативы! Это же вы здесь нарисованы.

Вот и Зыков выкатился на середину зала. Он был смел, весел, напорист.

— Внимание! Идея комикса: Дантес на Донбассе!

Зычно хохотал, и все вокруг смеялись. Паше было не смешно.

Паша сжимал кулаки и думал: чему смеются? Я им отомщу! Соберу материал, накоплю сведений — и на всех донесу! Соберу досье — и сдам в органы. Да, буду доносчиком! Да, меня выбросили на обочину жизни, но я отомщу! А иначе их не обуздать!

Надо как-то отличать своих и чужих. Блатные делают татуировки, нацисты задирают руку в характерном приветствии. Здесь, в «Индюке и морковке», особых знаков Паша не приметил, сколько ни приглядывался. Однако нечто тесно связывало этих людей. Они были знакомы, даже если никогда не встречались прежде. Их, вероятно, роднила профессия.

В Паше проснулся азарт стукача, спецагента.

Разведчик должен определить профессию собравшихся. Чтобы грамотно составить донос. Ну, допустим, пятерых из собравшихся здесь содержат секретные службы. Его, Пашу, завербовали, значит, их тоже могли. Но не всех же? ЦРУ денег на ветер не бросает.

И — прислушиваясь — Паша понял: это же все газетчики! Все эти люди были журналистами. То были колумнисты, памфлетисты, обозреватели, репортеры, издатели, комментаторы, критики и маркетологи. Все они обслуживали то, что некогда называли «четвертой властью», называли до тех пор, пока не поняли, что «четвертая власть» принадлежит «пятой власти» — олигархии. То, что именовали «массмедиа», было не самостоятельным институтом общества, но идеологическим звеном экономики, наподобие отдела кадров большого завода.

Иными словами — они были посредниками по продаже информации, за это им платили. Между «политикой» и «обывателем» стоит фигура интеллектуального менеджера, который доносит обывателю необходимую информацию, держит в тонусе. Колумнист «Колючки» и комментатор Мандельштама — своего рода агент по продажам.

Паша облизал сухие губы — напитков ему не предлагали.

Это были уже не просто журналисты (хотя фактически ничем кроме любительской журналистики они не занимались), но то были барометры общественных взглядов, колебатели настроений, греческий хор симпатий. Подобно тому, как в восемнадцатом веке образовался подвид городского обывателя, именуемый «бульвардье» (boulevardier), то есть праздный фланер, выгуливающий себя вдоль бульваров, светский хлыщ, создававший моду, так и в двадцать первом веке образовался подвид homo sapiens — «газетье» (gazettier). Газета была их клубом, домом, религией, оправданием существования. Взрывать поезда и клеить листовки газетье не собирались. Они не закладывали динамитные шашки под здание парламента, как Степан Халтурин или Гай Фокс. Они не строили баррикад, как люди 1848-го или 1905 годов. Они не писали социальных программ и не «ходили в народ»; они даже не знали, где обитает народ. Они фланировали по редакциям, как бульвардье фланировали по бульварам. Газеты могли быть любыми, протестными или просто либеральными, но важно было держать сознание газетье в постоянно бодром, возбужденном состоянии. Цунами в Таиланде, экология Магнитогорска и смертность от рака в Череповце не волновали газетье так, как присвоение Россией Крыма — и вовсе не потому, что в Крыму погибло больше народа, чем в Череповце, а потому что их газета определила крымский референдум как оселок совести. Ты «за» или «против»? Ну, посудите сами, не спросишь же: ты «за» или «против» загрязнения атмосферы города Череповец? Тем более нелеп вопрос, что владелец череповецкого металлургического комбината спонсирует газету; дикий вопрос, никому не интересный. А вопрос «крым-наш» или «крым-не-наш» — это судьбоносный, гражданственно-просветительский вопрос. Но даже и крымская проблема не волновала так, как собственная судьба. Ничто не могло потрясти сознание газетье больше, чем закрытие властями их газеты — дикой сказкой был для них провал и Лиссабона, и Мессины, — но то, что редакция «Колючки», «Шипучки», «Дождя» или «Сирокко» могут закрыться, это потрясало сознание. Причина гонений на прессу всегда та же самая: спонсору газеты указывали на то, что невозможно одновременно доить череповецкий комбинат и порицать ту власть, которая дала комбинат приватизировать. По этому канату, натянутому над бездной противоречий, ежедневно прогуливался всякий газетье. Жизнь газетье была тревожна, как сон русского алкоголика.

Злая пурга и вокзальная стужа, жидкий бульон и макароны без масла сделали свое дело: за последний месяц Паша Пешков не поумнел, но чутье его обострилось, стало тонким, как у дворового пса. Нищие и цыгане вообще остро чувствуют запахи сущностей. Паша ощутил, чем пахли все эти люди, уловил общий дух, что роднил всех, позволял опознать своего.

Это была трусость. Но то была трусость особого рода, не банальная уличная трусость (хотя всякая трусость сводится к банальной боязни боли), а опасение не быть опознанным в качестве своего и выпасть из профессии.

Трусость Паша почувствовал столь остро именно потому, что сам был напуган до последнего предела. Он решил, что все остальные тоже боятся.

Дикая, животная, достигающая основ организма трусость — его собственная трусость — била в нос острым запахом. Остаться без компании и кружка. Они боялись — так считал Паша, — что из-под ног у них уйдет общая почва, то надежное, объединяющее всех, на чем они так уютно стояли годами. Это были обеспеченные менеджеры интеллектуального фронта, но линия фронта сместилась. Это были газетье, которые давно ничего не читали, кроме статей друг друга, но их газеты перестали выходить, а работодатели уехали из страны. Теперь газетье использовали иностранные корреспонденты, столь же избирательно образованные, как и они сами, но иностранные корреспонденты служили другим работодателям. Менеджеры должны были в короткое время найти новое применение своим навыкам: газетье без газеты подобен рыбе на берегу. Кого обличать, если работодатель оказался пропутинским олигархом? Профессионалы, обладавшие одним даром — соглашаться со своим кружком, — были вынуждены пересмотреть площадь кружка, заново вычислить его окружность.

Паша Пешков находился в том состоянии, что анализировать трезво не мог. В подлунном мире происходила очередная финансовая афера: пузырящуюся экономику следовало перевести на военные рельсы — и перевели. Сконструировали войну хладнокровно, как выводят гомункулуса в реторте. Чтобы сконструировать войну, использовали природные качества народов. Один из народов требовалось объявить варварским, другой цивилизованным. Две разворованных, обманутых страны стравили в бойне — назвали это «битвой империи и демократии». Бедняки резали других бедняков, назвали резню «битвой варварства и цивилизации».

Реакция газет на войну была компонентом военных действий, и только.

Ошибкой было бы назвать российских менеджеров «пятой колонной». То была часть их профильной деятельности, профессиональное условие работы, а не предательство. Тот факт, что волею случая они оказались по другую сторону фронта, не делал их предателями — они попросту оказались в другом лагере, откуда выхода не было.

Так хладнокровно Паша Пешков рассуждать не мог. Он видел перед собой ненавистные ему сытые лица, и одновременно его тянуло к этим самодовольным людям. Паша жалел, что не вхож в их круг.

Среди прочих гостей Паша разглядел Наталию Мамонову, румяную, довольную, нашедшую решение в непростом положении одинокой москвички. Очевидно было, что свою партию Наталия разыгрывала превосходно — она уже вписалась внутрь круга, чувствовала себя принадлежащей к избранным оппозиционерам. Наталию Мамонову вел по залу Грегори Фишман, американский коллекционер и богач. Тяжелые груди Мамоновой колыхались со спокойной уверенностью — их оценили и обласкали.

«Индюк и морковка», горестно думал Паша Пешков. И впрямь, щедрое телосложение Мамоновой наводило на мысль о горделиво шагающем индюке, а свою морковку, судя по всему, его былая возлюбленная уже ухватила крепко. Хотя, и это Паша понял, сколь ни мало он был искушен в деловом мире, еще неизвестно — кто в этом союзе индюк, а кто морковка. Цепкий холодный взгляд Фишмана (в те минуты, когда бизнесмен не любовался своей дамой, а общался с гостями, его глаза делались ледяными) не сулил милосердия.

Паша Пешков, прячась за спинами, приблизился к паре, подслушал обрывки разговоров; оказалось, Фишман помимо авангардного искусства представлял в столице рабского государства интересы концерна «Локхид Мартин» и торговал акциями концерна на московской бирже. То, что концерн этот производил, в частности, снаряды для орудия Haimars, коим Украина собиралась победить Россию в грядущей бойне, обсуждалось со смехом. Разбирали акции в Москве бойко — и, прежде всего, олигархи, приближенные к зловещему Путину. Постичь все это Паша был не в силах.

Путин, по мнению Паши, был одним из тех капиталистических злодеев, что вертели этим несчастным кровавым миром, и как именно олигархи делят прибыль, Паша не понимал. Задача у шпиона была проста — проследить, выявить и обезвредить.

Тем временем посетители «Индюка и морковки» выработали план действий: суд над Романом Рихтером обещал стать событием в столице. Роман Рихтер скажет огненную речь. Выльется суд в стихийную демонстрацию сопротивления режиму, и (Паша прикинул порядок возможных действий) тогда брать Владика во время демонстрации будет несложно. Он отзовет пожилого мальчика в сторону, заведет за угол, а там его будет ждать человек с волосатыми руками.

Вот этого щуплого пожилого мальчика ударят в живот волосатой рукой, и человечек согнется вдвое, яблочки-щечки побелеют, рыбьи губы станут ловить воздух. А потом пожилого мальчика ударят кулаком в лицо. Паша представил, как с Влада Цепеша падают очки, как сотрудники ФСБ топчут очки каблуками.

Нет, не стыд и даже не жалость к Цепешу мешали принять окончательное решение. Пашу вдруг осенило простое соображение. Если он донесет на Цепеша, то окончательно лишит себя возможности бывать в таких местах, как «Индюк и морковка», и его уже никогда не позовут на Запад, и к западным олигархам он не попадет. А что, если западные олигархи хорошие? Да, он знал, что русские олигархи плохие. Они ограбили русский народ. Но что, если западные олигархи — не плохие, а, напротив, очень справедливые? Вот, скажем, Грегори Фишман. Он, конечно, неприятен, он Наталию забрал к себе, а Пашу они вышвырнули, как ненужную вещь. Но что если бы Паша сумел подружиться с Фишманом?

Решение пришло само собой — точнее, решение подсказали голод, испуг и холод. Паша Пешков решил раскрыть перед Цепешем планы карательных органов, предать доверие человека с волосатыми руками. Он решил предать Родину. Так вот и становятся «власовцами», подумал Паша, протискиваясь сквозь толпу. Он тоже хотел быть свободным, получать тысячи и ездить на яхты.

— Работаете на «Радио Свобода»?

— Сперва освободился от этой страны, — весело ответил Цепеш, — а потом устроился на «Радио Свобода».

— Путина ругаете? — спросил Паша, вложив в интонацию горечь и ехидство. — И Пушкина тоже.

— Наши простодушные читатели, — иронически ответил Цепеш, — желают знать правду о варварской стране.

— И платят хорошо? — спросил Паша.

— В цивилизованном обществе о деньгах не говорят.

— Как это не говорят? — удивился Паша. — О чем же тогда говорят?

— О демократии, мой друг. О свободе.

— Так и я тоже о свободе. Много интересного могу вам рассказать. Вот, если я вам важную вещь расскажу, вы мне сколько дадите? Это вас лично касается.

Цепеш единым взглядом оценил Пашу и назвал цену:

— Сто долларов.

— Сто баксов? — Паша поперхнулся. — Как это, всего сто? Хоть двести дайте.

— Не могу, — искренне сказал Цепеш. — Увы, мой друг, такова общая такса. Для вас и вам подобных — сто долларов.

— Для бедняков? — горько сказал Паша.

— Для авторов заметок, информаторов, — Пашу резануло слово «информатор», — для внештатных сотрудников существует определенный уровень оплаты.

— Для таких вот цыган? У меня дома нет! — сказал Паша.

— У пассажиров гибнущей посудины под названием «Россия» действительно нет дома. Бедные крысята. Вам некуда бежать. Вы, думаю, нигде не нужны. Рад бы, мой добрый друг, помочь, но больше предложить не могу.

— Я свободой рискую. Иду против своей Родины, — Паша понял, что ему ничего не дадут, но естественное чувство справедливости, присущее любому человеку, побудило спросить: — Разве вы не защищаете борцов за свободу? Меня арестовать могут.

— Вы живете в авторитарной стране, где и я когда-то влачил существование. Скажу прямо: сами виноваты. Могли уехать, но вам здесь нравится.

— Куда же я поеду? — Паша на мгновение подумал, что Владик предложит ему работу за границей. Он бы и в журнал «Дантес» пошел. Хоть Пушкина и любит.

— Вряд ли вы где-то нужны. Но можете не уезжать. Скоро мыльный пузырь, Россия, лопнет, тирания исчезнет.

— А пока вы мне денег дайте, — попросил Паша. — Честное слово, не пожалеете. Такое знаю… Такое расскажу.

— Я назвал цену. Доверчивое мое начальство не поймет, чего ради я выделил вас из общей массы информаторов. Не стану скрывать, мой добрый друг, за подрывную работу я сам получаю значительную сумму. Однако делиться с вами не собираюсь.

Паша понял, что это последнее слово. Сатанисты и вегетарианцы — люди прямые.

Влад Цепеш говорил холодным голосом, твердо артикулируя слова.

«Так пропадай же ты, подлый Цепеш!» — мстительная мысль полыхнула у голодного. В горе своем Паша решил донести органам, пусть разорвут пожилого мальчика на части.

На следующий день Паша Пешков отправился на встречу с тем самым человеком, что завербовал его на должность «информатора». Теперь Паша твердо знал свою цену, стоимость недельного труда стукача — сто долларов, ночевка на вокзале, картошка или макароны. Не больше. И на Западе платят столько же, и перспектив нет.

Все, что произошло в дальнейшем, произошло само собой, разумному анализу не поддавалось.

— Каковы успехи?

— Никого не нашел, — сказал Паша, — не вышел из меня информатор. Записывайте в батальон к Оврагову.

— Уверен? Не пожалеешь?

— Записывайте.

Ночевать у одноклассника он не мог, на вокзал не хотел, в предатели Родины его не взяли.

Вот теперь меня убьют, думал Паша, ежась от холода. Привезут в какой-нибудь барак, дадут ружье, потом надо будет куда-то бежать и стрелять в других людей, которые мне не сделали ничего дурного. Но если чужие люди станут стрелять в меня, если они собираются прострелить мне колени, значит, эти чужие люди уже делают мне дурное. Я воюю на их земле. А не они воюют на моей земле. Это соображение было серьезным, и Паша обдумал данное положение. Война обязательно должна происходить на земле и, поскольку всякая территория кому-то принадлежит, значит, война может идти или на русской земле, или на украинской. Если идет война, то уж пусть лучше идет на украинской земле, чем на русской. А можно ли сделать так, чтобы вообще отменить войну, про это Паша думать был не в состоянии: вероятно, его мнением никто не интересуется.

Когда Паша жил у одноклассников, он посмотрел телепередачу: президент России, человек с восточным лицом, уверенный в себе, спокойный Владимир Путин, объяснил матерям погибших солдат, почему он имел право забрать жизни их сыновей. Двадцать женщин, чьих детей убили в Донбассе, сидели вокруг стола, на котором расставили чашки с чаем и сладкие пирожные. Заплаканные женщины с истерзанными рыданием лицами и спокойный правитель России рассудительно и обстоятельно беседовали о том, имело ли смысл мальчикам погибать. Казалось, что президенту больно об этом говорить, что он искренне сочувствует горю матерей, — впрочем, кто может знать наверняка?

Президент, мягко улыбаясь, рассмотрел вопрос со всех сторон. С одной стороны, конечно, обидно: был мальчик — и вот его убили. Досадно, что и говорить. Однако есть и другая сторона вопроса; президент разъяснил благодарным слушательницам как необходимость убийства их детей, так и все преимущества смерти на войне.

Президент сказал так:

— Каждый год в России погибает в дорожно-транспортных происшествиях около тридцати тысяч человек. И еще сорок тысяч умирают от пьянства. Бессмысленная, жалкая, глупая смерть. Зачем эти люди вообще жили? А ваши дети отдали свои жизни за Родину. Они пали, защищая своих соотечественников, страдающих от притеснений русского языка на Донбассе. Хотим ли мы, чтобы русскую культуру притесняли? Однозначно нет! Значит, дети погибли не зря. Они умерли героями.

И матери погибших радовались вместе с президентом, что их дети умерли не от пьянства и не погибли в дорожно-транспортных происшествиях. Им просто-напросто вспороли животы, прострелили колени, перерезали горло. И это большое счастье, что они умерли осмысленно, и этот высокий смысл подтвердил человек с восточным лицом. Матери погибших пили вкусный чай, кушали пирожные, и горе, стоявшее в горле, как ком, никуда не уходило, зато заварной крем с пирожных обволакивал горло.

Сам президент деликатно пирожные не ел: это было бы слишком вульгарно. Но мать, похоронившая сына, была голодной — помимо прочего, она еще и была голодной. И она откусила от эклера, и матери почудилось, что она откусила голову сына.

Однако президент объяснил женщине, что, в сущности, их семье повезло. И женщина успокоилась, хотя горе никуда не ушло.

Ну да, многие русские гибнут в авариях. Но я не езжу на машине, думал Паша. И я не пью водку. Значит, я не мог бы погибнуть в дорожно-транспортном происшествии и не спился бы. И я не хочу погибать на Донбассе. Почему же я должен умереть? Почему меня не приняли в общество «Индюка и морковки»? Родился плебеем. А то бы меня взяли в «иноагенты». И тогда я бы не поехал умирать.

Глава 23

Смердяков и компания

В душе несостоявшегося стукача бушевали бури, московский паб «Индюк и морковка» клокотал, — но в Оксфорде, на Коули-роуд, в пабе «Индюк и морковка», что являлся прообразом московского заведения, было покойно: традиции властвовали над страстями. В один из серых дней, когда кружка горячего грога весьма кстати, состоялась встреча профессоров Камберленд-колледжа с печатником эстампов Колином Хеем.

Оксфордский паб победнее московского кафе: помещение темное, а камберлендские сосиски — не чета бифштексам в Москве. Стивен Блекфилд, профессор политологии, заказал печеной картошки.

В те годы, когда Алисон была здорова, картошку в доме Блекфилдов пекли часто. По вечерам топили камин, жена была еще веселой, они пили красное вино, ворошили угли, пекли картошку в углях, слушали музыку. Счастливые тихие вечера. Уже восемь лет парализованная жена не вставала с постели, иногда Блекфилд перекладывал ее с кровати в кресло-каталку и вывозил на прогулку по глухой улице с чахлыми ивами и низкими кирпичными домами. Оба знали, что осталось полгода, не больше: отказали почки.

В Оксфордском университете не принято спрашивать о самочувствии, здоровьем родни не интересуются, а если спрашивают, то не принято отвечать. Никто его и не спрашивал, и каждое утро, встречаясь с коллегами во внутреннем дворе колледжа, профессор Блекфилд показывал прочим ученым воронам большой палец: мол, дела идут отменно, все у меня отлично, полет нормальный. Надо всегда молчать: личная свобода покупается ценой аккуратного молчания и общего равнодушия. Stiff upper lip, и равномерное равнодушие твое и к тебе обеспечит личную свободу.

Теперь, когда началась война — поскольку Стивен Блекфилд был политическим историком, он знал, что это большая война, которую ждут давно, — профессор оценил общее равномерное равнодушие. Безразличие к его судьбе не было исключением; сочувствие вообще дозированно, и регламент жизни одного не зависит от смерти многих. Для историка война стала подарком — в научном отношении, разумеется; все то, что он изучал по отдельности, сошлось — оставалось сложить пазл аккуратно: найти, например, место для Брекзита или для неожиданной, сфабрикованной отставки возможного премьера Франции Доминика Стросс-Кана. Существует принятая присказка среди историков: «не надо конспирологии», и это справедливо по отношению к отдельному заговору — он не объясняет механизма исторического процесса. Но справедливо суждение лишь до той поры, пока заговор не находит себе точного места в общей картине пазла. А вот если заговор против кандидатуры Стросс-Кана сопоставить с Брекзитом, с культом Степана Бандеры и с крымским референдумом, то тогда получается уже интереснее.

В конце концов, большевистская партия — не более чем заговор, но в условиях Первой мировой войны данный заговор обретает значение. И теперь перед Стивеном Блекфилдом были разрозненные части общей картины: распадающаяся Единая Европа, которая разрослась неимоверно, а затем начала трещать по швам; Европа собиралась стать силой, равновеликой Америке, а теперь континент зависит от мнения малых восточноевропейских народов; растет национализм, и стали играть со словом «нацизм», череда оранжевых революций без определенных социальных программ, зато с националистическим пафосом; разгром Ливии; череда перестановок английских премьеров, так напоминающая чехарду в советском Политбюро; общий финансовый кризис; сервисный капитализм, который вытеснил промышленный капитализм из Британии; перенос производства в другое полушарие; возможный отказ от доминирования доллара; новая роль Турции, амбиции Речи Посполитой; устранение роли профсоюзов и мутация демократии.

Разве он один об этом думал? Стивен Блекфилд в последние восемь лет посетил десяток конференций, десяток организовал сам; после аннексии Крыма сотни политологов написали сотни книг, три четверти которых были халтурой. Сочинений наподобие опуса болгарского профессора Петко Петкова «Имперский национализм от Ивана Грозного до Владимира Путина» профессор Блекфилд в руки не брал: на двухстах страницах болгарский мыслитель беспощадно и беспомощно анализировал российскую историю, с которой был знаком из статей в журнале «Economist». Однако, помимо шарлатанов, случались и серьезные исследователи.

В парижском институте Sciences Po прошла конференция, посвященная Алексису де Токвиллю, что логично: коль случилась беда с демократической доктриной, требуется разбирать проблему ab ovo. Токвилль и Маркс работали одновременно, и Блекфилд (вслед за Раймоном Ароном) осознал, что в оппозиции Токвилль — Маркс следует искать ключ к происходящему сегодня. Парижские собеседники знали своего соотечественника превосходно: и тот факт, что аристократ-демократ поддержал расстрелы рабочих Кавеньяком, и то, что «демократ» вошел в правительство Одилона Барро, и то, что Токвилль ратовал за Бурбонов, а затем вошел в кабинет Наполеона Третьего. Противоречивая фигура этот Токвилль: он и за демократию, и за низведение государства до роли бухгалтера, и все-таки он за централизм. Следовало признать, что вопрос 1848–1871 годов, понятый Токвиллем и Марксом по-разному, но опознанный ими единодушно, — не решен до сих пор. И Токвилль, и Маркс зафиксировали момент, когда «социализм» из утопии превратился в политическую доктрину, в реально возможную систему перераспределения продукта. Все, что происходило в дальнейшем, происходило в связи с «социализмом» — его надо было приспособить к имеющейся системе (как это мягко советовал Токвилль) или ради него разрушить старую. В сущности, думал Блекфилд, череда «оранжевых» революций, заменяющих одну «красную» и направленных на разрушение социализма во имя «демократии», — это революции по Токвиллю. Впрочем, не будем спешить, пока видно одно: мир дошел до новой точки сборки.

Стивен Блекфилд анализировал происходящее, сохраняя хладнокровие. Торопиться некуда: Алисон умрет скоро, а что будет потом, ему все равно. Эмоций профессор давно не испытывал, из чувств сохранилось равномерное усталое терпение, которое позволяло держать спину всегда прямой.

На углу Коули-роуд он встретил Теодора Диркса и, как всегда, показал большой палец: дела идут великолепно. Сейчас они сидели в пабе, и Стивен Блекфилд попросил печеную картошку.

Профессор политологии Стивен Блекфилд и гебраист Теодор Диркс пришли по просьбе коллеги-теософа Бобслея в паб, чтобы обсудить художественное собрание Камберленд-колледжа. Во всяком колледже существует свой маленький музей, льстящий самолюбию ученых воронов. Хранителем сокровищницы Камберленд-колледжа был избран политолог Блекфилд, коллеги решили, что у профессора политологии весьма много свободного времени, раз он так часто сидит дома с женой. Делать ему, видать, нечего, так пусть старина Стивен займется нашей коллекцией! Поэтому мнение Блекфилда и ждал услышать честный оксфордский печатник Колин Хей, закадычный друг теолога Бобслея.

— Ну, позови Блекфилда!

Не одну пинту пива распили друзья (капеллан и рабочий типографской мастерской), играя в «свинок», а сегодня Колин Хей решил воспользоваться знакомством.

— Тут вот какое дело, — сказал Колин гостям. — Печатаю принты с акварелей. Политический заказ, if you know what I mean. Борюсь с Путиным, if you know what I mean. Радикальное искусство продвигаю, so to say. Русские зверства, всякое такое. Думаю, может, купите для коллекции. Искусство протеста, взывает, и все такое. If you know what I mean.

Колин был не мастер долгих спичей; отхлебнул пива.

— Взывает, — подтвердил добрый Бобслей, всегда готовый протянуть руку страждущим.

— Взывает, — согласился Теодор Диркс.

И политолог Блекфилд согласился с этим неоспоримым утверждением: точно, взывает.

Профессора склонились над произведением искусства, изображающим растерзанные трупы.

— Неужели эти ужасы можно рисовать? — спросил Теодор Диркс.

— Это она рисует, — сказал Колин Хей, показав пальцем через плечо. — Я распечатал, попросили. Вот этот парень и просил напечатать. Он ее рисунок продает. Менеджер, so to say.

Профессора обратили взор на две фигуры, выжидавшие своего часа в глубине темного паба. Фигуры приблизились. То был акварелист Клапан, как обычно подтянутый и горделивый, с ним рядом тонкая, ломкая, хрупкая женщина с бледным, акварельно-прозрачным лицом.

— Я Клара Куркулис, — представилась акварельная женщина. Судя по интонации, уверенной, спокойной, имя знали многие. Профессора слышали впервые.

— Искусство из украинского ада, — сообщил акварелист Клапан. — Представляю здесь интересы Украины.

— Вы приехали из Украины, — закручинился сердобольный Бобслей, большие глаза капеллана наполнились состраданием.

— Душой принадлежу Украине, — сообщила Клара Куркулис. — Но живу в Европе. Рига, Париж, Венеция, Прага. Бывала здесь, в Оксфорде. Посещала курсы философии истории профессора Рихтера.

— Учились у Марка? — Теодор Диркс пожал тонкую прозрачную руку. — Марк мой близкий друг. Рихтера нет сейчас в университете. В настоящий момент Марк едет в Москву.

— Знаю. Моя сестра, Софья Куркулис, едет с ним в одном вагоне.

— How very wonderful! — Диркс удивился. — Какие совпадения!

Прозрачное, бледное лицо Клары носило отпечаток непримиримых убеждений. Она действительно была человеком непримиримым, беззаветно храброй женщиной, раз и навсегда отказавшейся от компромиссов. Это был человек, отдавший себя борьбе. И в борьбе годились любые средства — лишь бы принесли пользу делу. Клара Куркулис брала прозрачный акварельный пейзаж, исполненный сестрой Соней, и маркировала акварель красными кровавыми отпечатками — следами крови.

— Я приехала не для того, чтобы обсуждать Марка Рихтера. Сейчас время борьбы с империей.

— Радикальное искусство, — твердые стеклянные глаза Клапана пристально посмотрели в лицо каждого из профессоров. Всем стало не по себе.

Опытный Клапан сам рисовал пастельные акварели, но пользовался словом «радикальное искусство» как отмычкой, открывающей любую дверь. Западный зритель любит все радикальное, пока радикальное находится на бумаге. Всякий мыслящий индивид, обладающий счетом в банке и демократическими убеждениями, уверен: революции нежелательны, а радикальное мышление — нужно. Совместить посылки трудно, но необходимо.

Не будем вдаваться в различия между Сен-Жерменским и Сент-Антуанским предместьями, но спросим: существует ли культура, совмещающая противоречия? Скажем, культура консервативно-дерзновенная, мещански-свободолюбивая.

В военное время радикальное искусство ценится вдвойне: особенно если протест явлен в нежной технике акварели.

Феликс Клапан ждал решения профессоров, скрестив руки на груди, пока Клара Куркулис хрупкой, но уверенной рукой выкладывала на стол произведения.

То были прозрачные пейзажи, созданные Соней Куркулис в местах, далеких от сражений, но впоследствии суровая Клара набрызгала красной краской поверх ландшафтов.

— Где учились технике акварели? — спросил вежливый гебраист Диркс.

— Мы с сестрой ходили в студию. Разве в этом дело? — и хрупкая женщина поглядела на оксфордского профессора с удивлением.

Удивился и Феликс Клапан, представлявший художницу. Как можно с Куркулис разговаривать о таких пустяках?

Иллюстратор Феликс Клапан тоже умел мягкой кисточкой накладывать полутени, тоже владел техникой акварели, однако на Клару Куркулис он, гордый человек, взирал снизу вверх, причем не только буквально (Клапан невысок, а старшая из сестер Куркулис стройна и высока), но и в метафизическом смысле. Феликс Клапан добился карьерного успеха, издательство «Кнопф унд Цукер» платило гонорары за его картинки к «Приключениям Мюнхгаузена», но был ли он человеком светским? Клара Куркулис принадлежала к тому интеллектуальному кругу, попасть в который шансов не было никаких. Такие, как она, приняты везде. С полузакрытыми от усталости глазами, такая женщина идет по залу, не обращая внимания на поклонников; длинная шея, бледная кожа, ломкое запястье — такую женщину даже и не окликнешь по имени. Это не толстогрудая медичка Мамонова, обладание которой не составит славу Дон Жуана, это не унылая еврейская жена, которая пахнет котлетами из трески. И это даже не секретарь Admission Office из университета, за коей Клапан пытался ухаживать, но был с презрительным недоумением отвергнут. Клара представляла тех избранных интеллектуалов, что сегодня в Париже, завтра в Венеции, послезавтра в Оксфорде — и везде им рады. Лишь случай тому причиной, что сегодня Клапан представлял работы Клары Куркулис.

— Не имеет значения, как и кем нарисовано. — Тонкая женщина говорила, глядя поверх голов. — Это свидетельство преступления орков.

Если бы Марк Рихтер присутствовал, он бы отметил разительное сходство сестер: но в чертах Клары фарфоровая хрупкость сочеталась с неумолимостью. То был акварельный императив. Клара жестко ответила профессору Дирксу, чеканила слова:

— Сегодня акварель стала оружием. Продаю произведения, чтобы помочь фронту.

— Принято решение напечатать как можно больше антивоенных акварелей, — сообщил Клапан. — Каждый колледж сегодня имеет возможность приобрести произведение и помочь Украине. Итак, прошу!

Помолчали; разглядывали кровавые кляксы, помещенные на зеленую опушку соснового леса.

— Решение о распространении этого цикла принял знаменитый куратор Грищенко. Вы, несомненно, знаете имя? — добавил Клапан.

Профессор Блекфилд выслушал эту тираду с величайшим спокойствием. Профессор Оксфордского университета умеет игнорировать собеседника, не изменяя благосклонного выражения лица.

Политолог, гебраист и капеллан англиканской церкви передавали акварельные листы из рук в руки. Трупы на акварелях шокировали воображение, но нежные закаты успокаивали глаз.

— Превосходно изображены поля, — сказал вежливый Стивен Блекфилд; британцы вообще ценят пейзажную живопись.

— Пейзажи, — заметил Бобслей, — заставляют вспомнить Россию. Огромная страна, далекие горизонты.

— Необъятная земля, — подтвердил Теодор Диркс. — Когда ездил по русским монастырям…

— Не хотите понять, — резко сказала Клара Куркулис, — что русские просторы — просторы бесконечного рабства?

— Мне русские поля нравятся, должен сознаться, — сказал Теодор Диркс.

— В Украине все будет иначе, — сказал Клапан, расправляя листы на столе, чтобы кровь на лугах стала заметнее.

— Социальной идеи в Украине пока еще нет, — заметил Блекфилд, — но мы уверены, появится.

— Независимость — вот идея, — возразила Клара Куркулис. Все, что говорила тонкая женщина, было правильно, твердо обосновано, и отрицать ее правоту было невозможно.

— Независимость от чего и независимость для чего. Два разных вопроса, — Теодор Диркс, гебраист, обращался к политологу Блекфилду. — Часто эти вопросы путают.

— Не соглашусь, — сказал Клапан. Прежде он выступал на уличных митингах, сегодня стоял подле Клары Куркулис, должен быть на уровне. — Идея имеется. Это — свобода!

Профессора не отреагировали на реплику акварелиста. Попросту не расслышали, разговаривали между собой.

— Вы правы, Тео, — сказал Блекфилд. — Но второй вопрос задают обычно в третьем акте драмы. До которого доживают далеко не все актеры. Далеко не случайно, — бесстрастный академический тон Блекфилда мог бы удивить тех, кто не знает оксфордских профессоров, — кризисным менеджером, управляющим военного времени назначили актера.

— Иными словами, актер избран не за свои политические идеи, но за качества лицедея?

— Возможно, актер воплощает народную волю, — капеллан Бобслей всем и всегда говорил нечто приятное.

— Политик должен обладать актерскими качествами, — Клапан говорил с профессорами на равных.

— Какой актер погибает… — сказал Блекфилд, цитируя предсмертные слова Нерона; понял его только Диркс.

Гебраист кивнул:

— Актерство имманентно власти. Вопрос в том, актер становится царем или царь становится актером.

Разговаривая уже только с Дирксом, профессор Блекфилд развил мысль:

— Помните Ницше? Цитирую по памяти: «Не должен ли тот, кто собирается двигать толпой, быть актером, который лишен собственной личности? Сперва такой персонаж должен превратить себя в гротескную банальность, а затем предъявить это качество другим — в грубом и упрощенном виде?» Согласитесь, для первого акта драмы именно такие качества и требуются.

— Допустим, актерское мастерство Нерона сказалось в принятии иудаизма, — возразил гебраист. — Однако не помешало подавить иудейское восстание.

— Гитлер был темпераментным человеком, как и Черчилль, — согласился Блекфилд. — Речь диктатора должна воспламенять толпу. Сталин приводил в экстаз площади, но сам оставался спокойным. Скажите, Тео, Моисей или Иисус Навин темпераментом схожи с революционерами? с Маратом, с Робеспьером?

— Скорее, с Марксом, — сказал Теодор Диркс. — Это прагматичный социалистический проект; давайте воспринимать скрижали как конституцию.

Как часто бывает с оксфордскими учеными воронами, профессора отвлеклись на новую проблему, никак не связанную с первоначальным вопросом.

— В сущности, Тео, — сказал профессор Блекфилд, — возбудить зрительный зал и внушить представление о законах — вещи не только разные, но, по-видимому, противоположные.

— Стивен, — отвечал гебраист, — выбирая между скрижалями Завета и Золотым тельцом, народ, освобожденный от рабства, выбрал Золотого тельца.

— Как знать, возможно, выбор Тельца воспринят толпой как выбор Закона. Назовем этот закон «утилитаризмом» Бентама, если вам угодно. Выбор Золотого тельца многие назовут «свободой».

Клапан и Клара Куркулис слушали разговор профессоров в состоянии, близком к шоку. Не будучи знакомы с оксфордским обиходом, борцы не представляли, что можно до такой степени проявить невнимание к присутствующим. Напротив того, сами профессора искренне полагали, что их беседа, если и не относится впрямую к акварелям хрупкой дамы, то проясняет суть ее творчества. Колин Хей, который жил в университетском городе давно и привык ко всякому, сходил к стойке, налил себе еще одну пинту. Принес пинту и капеллану Бобслею. Слушать ученых воронов и прихлебывать пиво — чем плохо?

— Итак, Стивен, вы полагаете, что выбор всегда будет осуществлен в пользу Золотого тельца?

— Бентам говорит как о личной, так и об общественной пользе, — поднял палец Блекфилд.

— В конституции Моисея польза для каждого образуется как результат общественного соглашения. Следовательно, соревновательным путем польза недостижима. Нельзя быть моральнее морали. Бентам никогда не согласится пожертвовать ростом доходов государства ради моральной проповеди, не правда ли? Однако Иисус Навин настаивает именно на этом.

— Во всяком случае, освобожденная Россия выбрала Золотого тельца, — констатировал Блекфилд. — Аккуратно добавлю, что этот выбор мы сами России рекомендовали.

— Теперь, — сказал Теодор Диркс, — пытаемся разбить Золотого тельца. В России это необходимо.

— Как и везде, — сказал политолог Блекфилд. — Но, допустим, мы начнем процесс с разоблачения олигархической агрессивной России. Мы рассчитывали на революцию в России, вводя санкции против олигархии. Олигархи бегут из страны, готовят правительство в изгнании. Комично.

— Чтобы совершить революцию, — сказал гебраист, — требуется политический мыслитель. Социалист. А его нет. И не предвидится.

— Более того, политический мыслитель нежелателен оппонентам Путина. Вы только что услышали, что востребован лозунг «свобода», но отнюдь не социальная организация. Что это означает конкретно? Требуется оппозиционный олигарх. То есть новая марионетка, потому что старая марионетка взбунтовалась.

— Нам проще заменить их плохого Золотого тельца на нашего Золотого тельца — хорошего, — гебраист усмехнулся.

— Именно так. — Блекфилд рассеянно встретился глазами с Клапаном, который обошел стол, чтобы заглянуть в лицо Блекфилда. Клапан искал возможности вернуть профессоров к деловой беседе. Он устремил на профессора свой взыскующий взгляд, но профессор не оценил маневр, не отреагировал на немой вопрос стеклянных глаз и продолжал свое рассуждение. — Фразу об актере-правителе Ницше писал в восьмидесятые годы девятнадцатого века. Имел в виду, несомненно, Франко-прусскую войну. То есть время, когда обозначилось столкновение социализма и капитализма.

— Ставите веху на Франко-прусской войне, а не в тысяча девятьсот сорок восьмом? — сказал гебраист. — Но я вижу мало актерства в прусском канцлере.

— Я обозначаю появление сильного игрока, а именно Германии; прусский канцлер завершает Просвещение именно тогда, когда возникает опасность социализма, только и всего. Актер Луи-Наполеон еще играет по канонам Просвещения, он даже свой колониализм маскирует под революционное просвещение, но во втором акте драмы на сцене уже Бисмарк.

Гебраист понимающе кивнул.

— Хотите сказать, Стивен, что Бисмарк переиграл Токвилля?

— Поразительно, Тео, что вы вспомнили о Токвилле. Его зерно взошло: связал либерализм и демократию с разумным централизмом.

— По-вашему, модель Токвилля — это мина, подведенная под демократию?

— Если и так, то взорвалась мина только сейчас. Мы всегда разводили фигуры Токвилля и Луи-Наполеона. Однако во время Франко-прусской войны происходит любопытная рокировка социальных понятий. Наполеон Третий — это попросту Токвилль с претензией на глобальность концепции. Токвилль отошел от дел, а Наполеон Третий решил, что концепция работает повсеместно — хоть в Мексике, хоть в Пруссии.

— Вы, простите за прямоту, экстраполируете Франко-прусскую тысяча восемьсот семьдесят первого года на сегодняшний день?

— Я медленно соображаю. Вот, объективно возник социализм, и приспособить социализм к своим нуждам должно правящее меньшинство. Не отдавать же такую концепцию тупой толпе? Это самого Токвилля напугало. Читайте Шпенглера про единство «пруссачества» и «социализма» — и тогда появление Бисмарка на сцене становится понятно. Социализм не должен стать достоянием рабочего класса. Отдать социализм следует нации, это разумно, не так ли? — профессор политологии покачал головой, прислушиваясь к собственным мыслям. — Вот так мне видится та, давняя, театральная постановка. Бисмарк появляется потому, что Токвилль не может, а Маркс нежелателен. Актер ли Путин? Он блефует, он играет, но, если мы признаем диктатора актером, следует допустить, что помимо него существует автор пьесы, который не блефует.

— Попробуем разглядеть второй и третий акт, — согласился Диркс. — Допустим, сейчас Путин выдает Золотого тельца за Скрижали завета, трюк ловкий; он ведь так любит слово «скрепы».

— Что касается Джонсона, то он безусловно всего лишь актер.

— Как все сегодня.

— Революция — отнюдь не спектакль, как бы аристократ ни хотел видеть в революции актерство, — сказал Блекфилд. — Тем более, что на такой спектакль трудно продать билеты.

— Революция достоинства в Украине, — напомнил о своем присутствии Клапан, и ученые повернулись в его сторону с некоторым недоумением. — Вот здесь все изображено.

— Да-да, вы правы, — машинально сказал гебраист.

— Проблема в том, — продолжал Блекфилд, — что сегодня идентифицировать «революцию» невозможно: понятия «левое» и «правое» давно перепутаны и взаимозаменяемы. Что есть сегодня «ре-волюция»? Как нам сегодня перезапустить эволюцию? Сейчас как в тот самый период с тысяча восемьсот сорок восьмого по семьдесят первый — когда определяли, что является антиподом капитализму, — сейчас вырабатывают новую терминологию. Эти люди ищут точки управления. Они смешным образом склоняют слова «империя» и «демократия», потому что других слов пока в словаре нет.

— И речь отнюдь не о демократии, не о социализме и не о свободе, — сказал Диркс. Вспомнив о Клапане и Куркулис, гебраист смутился. — Бога ради простите нас, мы отвлеклись. Вы знакомы с работами Ницше? Читали Книгу Бытия? Могу предложить кофе?

— Я здесь отнюдь не для того, чтобы пить кофе.

С настойчивостью, которой наделены праведники, хрупкая женщина указала на свои произведения.

— Мы здесь, чтобы помочь Украине. Здесь изображены жертвы революции.

Профессора вертели в руках акварели с изображением жертв революции.

Стивен Блекфилд задумчиво сказал:

— Мне жаль, что вам пришлось пожертвовать этими прекрасными пейзажами, напрасно испачкали красным.

— А мне жаль, что украинская земля покрыта кровью.

— Да-да… Вы правы. Вы берете акварель, прежде написанную на природе, затем брызгаете на лист кармином… Вырученные средства передадите рабочим? — Профессор Блекфилд задумался. — Профсоюзов на Украине больше нет. Профсоюзы объявлены рассадником марксизма, идеологии, чуждой украинскому правительству. По новому трудовому кодексу можно зарплату не выплачивать.

— Неужели, — сказал добрый капеллан Бобслей, который в течение всего разговора молчал, прихлебывая пиво, — рабочим людям не платят зарплату?

— Процесс заслуживает пристального изучения. Возможно, это лишь слухи. Люди работают на войну; тем самым, работают на тех, кто получает миллиардную прибыль от войны и состоит в коррупционных сделках с нашим правительством. И вам, дорогой мой капеллан, эти вибрации совести должны быть интересны.

Колин Хей слушал этот диалог с брезгливым выражением лица, которое неприятно поразило Феликса Клапана.

— Не платят рабочим? — спросил Колин Хей. — То есть они там своим гражданам не платят, а я здесь должен им бесплатно печатать эстампы? Верно?

— Насколько я знаю, трудовое законодательство изменили, — политолог Стивен Блекфилд был образцовым британцем: эмоций лицо не выражало. — Роль менеджмента, однако, заметно возросла. Но это, в целом, общий процесс. Протест против олигархии и отрицание менеджмента не стоит сводить в единое целое.

— Куда британские деньги пойдут? — спросил Колин. — Купит колледж листочки, которые я напечатал. Борьба, независимость, all that. Кому деньги?

Клара Куркулис ответила твердо:

— Вы, печатник, отказались от своей доли в пользу украинского народа. Шестьдесят процентов перечислим в фонд украинской армии, сорок получит менеджер.

— Сорок процентов. Ты, что ли, менеджер? — спросил Колин Хей у гордой фигуры Клапана.

— Во всех цивилизованных странах галеристы и менеджеры берут от продаж искусства пятьдесят процентов, — заговорил Клапан, — но считаю этот процент неприемлемым в условиях войны. Десять процентов от своей доли жертвую украинскому народу.

— Десять процентов жертвуешь? — спросил Колин Хей. — Жертвуешь, значит?

— Могу и пятнадцать процентов, — сказал Клапан, подумав. — Однако я свой труд уважаю.

— Труд уважаете, — сказал задумчиво Блекфилд. — Боюсь, колледж не может себе позволить приобретение этого, несомненно ценного, произведения.

— Мы сожалеем, — сказал Теодор Диркс, гебраист.

— Не сочувствуете страдающей Украине? — внимательным голосом спросил Клапан, не подозревая, что цитирует известнейшее произведение.

Профессор Блекфилд, также не подозревающий о своем российском коллеге, профессоре Преображенском, ответил корректно:

— Сочувствую. Но продукцию вашу, к сожалению, не смогу приобрести.

— Тебя, профессор, труд интересует, а меня другое, — бухнул Колин, не отличавшийся деликатностью, — меня бездельники волнуют. С нашей королевской семьей что делать будем? Я, конечно, британец, давал клятву королеву не обсуждать. Но поинтересоваться-то могу? Нет?

Деликатный капеллан Бобслей прижал руку к губам, Блекфилд и Диркс разговор не поддержали.

— Ладно, — подвел итог Колин Хей. — Не туда меня занесло. Поговорили, и хватит. Катись отсюда со своими делишками. Здесь Оксфорд, мы здесь работаем. А со своим трудом я сам разберусь. Сам распечатал, а продавать не стану.

Колин протянул акварель человеку за стойкой.

— Пригодится, сосиски завернешь.

Колин Хей был грубым человеком.

— В социализме и демократии они, видите ли, запутались. Проблемы с ориентацией. Бомбой пора жахнуть. Сразу вспомнят, куда бежать.

— Колин так шутит, — встревожился Бобслей, выхватывая акварель у печатника, прижимая лист к груди. — Разрешите принесу кофе?

Пока капеллан суетился с кофе, пока Клара Куркулис убирала рисунки в папку, пока акварелист Клапан сверлил взглядом профессора Блекфилда, — через пролив от Британии, в Париже, в Елисейском дворце чествовали артиста, ставшего президентом, и французский президент вручил клоуну Орден почетного легиона. Артист-президент приехал просить танки, а президент-император танки обещал. Война сулила перспективы; многим было интересно, как оно повернется.

Клара Куркулис тем временем сказала так:

— Слушаю профессоров знаменитого университета и поражаюсь, как образование мешает: не можете примириться с очевидным, проще выдумать концепции. Но надо принять решение, как решился Черчилль! Извините, это смешно! Требуется уничтожить последнюю империю. Новый порядок — справедливый. Без России. Будут изменения. Вы решили, что не следует портить пейзажи кровью? Вас шокирует? Но сегодня надо менять все. И, кстати, знаете ли вы, что данный паб уже не принадлежит Сомерсет-колледжу?

Профессора не знали. «Индюк и морковка» — старинный паб, знаменитый. Принадлежит Сомерсет-колледжу триста лет.

— Паб выкупил хороший русский, возможно, вы назовете его «олигархом», но мой богатый друг, он просто представляет новый порядок. Мы будем менять мир совместно с лучшими людьми Запада. Мы сегодня поняли, что Достоевский — имперский тоталитарный писатель. Боимся сделать следующий шаг? Сделать надо: единственный положительный герой Достоевского — это тот, кого принято считать героем отрицательным, да! Смердяков! Он осмелился сказать то, что сегодня понимает всякий порядочный человек: «Хорошо, если умная нация победит и подчинит нацию глупую». Фраза шокирует. Но шок сегодня необходим, чтобы осознать вину.

Клара Куркулис приберегала для последней, финальной реплики новость:

— Паб «Индюк и морковка» будет переименован в кафе Smerdiakoff.

Капеллан Бобслей был поражен. Теолог читал «Братьев Карамазовых», любил паб «Индюк и морковка», привык негодовать на лакея Смердякова. Напротив того, Стивен Блекфилд оживился.

— Вот, Тео, недостающее звено. Каждый из братьев представляет общественную концепцию: Завет моральный, социальный договор, неуправляемый бунт — оборачивающийся диктатурой. Смердяков представляет либерализм.

И все согласились с тем, что за этим братом будущее.

— Мы вас пригласим на обед в наше будущее кафе, — Клара Куркулис повернулась на каблуках. Вышла прочь, Клапан за ней.

Шли вдвоем по темному Оксфорду, лысый акварелист и тонкая женщина.

Клара Куркулис не смогла бы рассказать людям своего круга — парижским подругам и лондонским собеседникам, журналисту «Свободы» Цепешу или Инессе Терминзабуховой, — даже рассказать им не смогла бы, объяснить не смогла бы тем паче, как оказалась она в гостинице Black Horse с акварелистом Клапаном. Одинокая жизнь борца, особенно если этот борец хрупкая акварельная женщина, может толкнуть на неожиданный — хуже: стыдный — поступок.

Но — напряжение дня, но — волнение, но — эмоции!

Ужин в ресторане «Митра» на Брод-стрит, бутылка вина на двоих, разговоры о борьбе украинцев, варварстве русских и ханжестве европейцев. И дадут ли, наконец, тяжелое вооружение? Разговор с Клапаном в светском кругу венецианских, лондонских, московских знакомых был бы невозможен: никто бы такого субъекта и не пригласил. Но вот случилось: ресторан «Митра», за окном дождь. Еще бокал? Здесь превосходное розе: Англия славится импортом вин. И не будем говорить о цене! Сегодня особенный день. На десерт — сыр стилтон и портвейн, отдадим дань английской традиции. А знаете, как профессора обедают у себя в колледжах? Британцы знают толк в еде! А вот в отношении акварелей они разочаровали, признаюсь откровенно: не ожидал! Танков Украине пока не дали, даже акварелей не купили. Но портвейн неплох — Tawny двенадцатилетний, ну, еще по рюмочке. Клапан не скупился, заказывая. Лысый акварелист расплатился по счету, отверг попытку Клары Куркулис разделить сумму; оставил даже чаевые — бросил фунт поверх чека. Бросил и второй — пусть видит столичная дива, что он не скуп. Сырой оксфордский вечер, до автобусной остановки идти три квартала, асфальт вовсе не чинят, лужи по колено, возвращаться в Лондон ночным автобусом неприятно; гостиница значительно ближе. Согласилась переночевать в гостинице — отнюдь не предполагала, что провожатый оплатит номер. Пока Клапан договаривался у стойки о двойном номере, Клара Куркулис гордо смотрела на струйки дождя, стекавшие по маленькому окошку. Что ж, результата нет, однако день отдан борьбе. Феликс Клапан предложил подняться наверх. Она, чопорная барышня, в убогой гостинице с лысым настойчивым человеком — и уже понятно, что она согласилась провести с ним ночь. Нет, такое невозможно, невыносимо. Читал ли этот настырный, бойкий человек Мандельштама? Он акварелист, а значит, человек искусства. Наверное, он и Мандельштама читал. Настойчивые стеклянные глаза Клапана, узкий пенал комнаты, где помещается только продавленная многочисленными соитиями кровать.

Клара была чистым и нравственным человеком, но дождливый день напрасных трудов измучил ее, она утратила привычную стойкую гордость. Клапан в подобных ситуациях заражал партнершу непринужденным отношением к проблеме пола: оставим сомнения за дверью этой комнаты. Война, Россия, Украина — сейчас отдохнем от забот. Естественные потребности тела не противоречат борьбе за свободу. Что это у тебя тут такое? Как расстегивается? Повернись вот так, а теперь так. Видишь, как славно получилось.

Измятая цепкими руками акварелиста, Клара Куркулис проснулась, ощущение своего использованного тела ужаснуло ее. Над ней были стеклянные глаза Клапана и бодрый голос произнес:

— Отличный вечер получился, птичка! Искусство, философия, вкусный обед, секс — чистое эпикурейство.

Клара Куркулис, чувствуя себя опозоренной, прикрывала грудь рукой, а Клапан стремительно оделся — надел яркую футболку с Микки Маусом и поверх нее спортивную куртку.

— Извини, птичка, бегу! Дела! За комнату заплачено, не беспокойся.

Глава 24

Дом ведьмы

Как и предрекал адвокат, решающим оказалось слово прокурора. Состава преступления прокурор не обнаружил; обвинение не снял, а переквалифицировал статью Уголовного кодекса.

Ученый приветствовал зал, подняв руки, сплетенные в замок — мол, держимся вместе! И зал загудел.

Заменили доверчивому старику статью «хищение» на статью «преступная халатность», и больное сердце Романа Кирилловича возликовало. Обвиняемый распрямился, пожал руку адвокату, раскланялся с судьями. Преступная халатность — это, как шепотом пояснил адвокат, совершеннейший пустяк. Ни конфискации имущества, ни штрафа, ни срока в колонии — ничего из этого Роману Кирилловичу не грозило. Ну, разве что какой-нибудь год в колонии общего режима, да и то — постараемся, чтобы условно, как интимно сообщил Роману Кирилловичу его адвокат Басистов.

— Ведь не могут вас вовсе признать невиновным? Подумайте сами.

— Как это? Я же не брал ничего.

— Деньги исчезли. Согласитесь, виноватого надо найти. А подпись на документах ваша.

— Как мне вас благодарить… Титанический труд…

— Не меня следует благодарить, но суд, — назидательно сказал адвокат Басистов.

В своем последнем слове — перед вынесением приговора следует сказать «последнее слово» — Роман Кириллович так трепетно благодарил за снятие обвинения в хищении, что иные правозащитники были разочарованы. Получалось, что Роман Кириллович совсем даже не узник совести, а так, не пойми кто. Зал суда был полон сочувствующих, иные граждане приготовили нарисованные дома плакаты с надписью «Правде рот не заткнуть». Одна дама, регулярно посещавшая подобные процессы, уже успела всплакнуть и промокала глаза платком. Дама заглянула в тетрадь, куда выписывала данные о всяком процессе, и, ознакомившись с программой представления, поведала своей соседке, что Роману Кирилловичу грозит срок до двенадцати лет. Ждали достойного зрелища. А тут, вместо ожидаемой драмы, вышел фарс.

— Скажу начистоту, я попал в это учреждение по ошибке, — говорил Роман Кириллович судьям, застенчиво улыбаясь. — Попросили заняться авангардом… И я оказался слаб. Мне нужно было устроиться на работу… — Роман Кириллович не сдержался и прибавил: — Сегодня, оглядываясь назад, думаю: зачем я польстился на такую ерунду?

С огромным облегчением Роман Кириллович поведал суду, что он не в состоянии отличить одного авангардного мастера от другого и одни квадратики от других. Причем обвиняемый зашел столь далеко, что назвал картины авангардиста Родченко мазней.

— Это не последнее слово, а какая-то эпиталама начальству, — процедил Тохтамышев, навестивший мероприятие. Джабраила Тохтамышева многие называли «совестью России» и, уж если он приехал, стало быть, ждал сенсации.

Именно последнее слово использует обвиняемый для того, чтобы бросить в лицо государству горькие упреки. Иные люди с малолетства тренируются, оттачивают стиль, делают наброски будущей речи в суде. Чтобы выслушать последнее горькое слово невинно осужденного, собралась публика в зале Басманного суда. Скорбные лица окружали Романа Кирилловича, он узнал многих. Здесь были хорошие, храбрые лица. Здесь были лица любопытствующих. Были лица профессионалов, озабоченных отчетом о происходящем. Помимо москвичей, прибыла делегация из Питера: вон, востроносый юноша с магнитофоном — он запишет, он сохранит! Мало того, из Америки прибыла дама, патронесса организации «Эмнести Интернешнл»; Роман Кириллович выделил даму среди прочей публики: на пальце американки сиял бриллиант невероятных размеров.

Опальные поэты, художники-авангардисты, непримиримые рестораторы, отчаянные правозащитники, люди жертвенные — все здесь! Из Праги приехал сотрудник «Свободы», он издавал библиотечку «последних слов», книги карманного формата в мягкой обложке. Особенно ценились экземпляры с автографами. Из Парижа прибыла грузная женщина с маленьким пенсне на толстом носу — то была переводчица писателя Жана Жене и маркиза де Сада на русский язык. Почему «Радио Свобода» — понятно, и присутствие «Эмнести Интернешнл» объяснимо, но какое отношение имеет Жене к сегодняшней ситуации в России? Ах да, он тоже претерпел от ханжества властей — за свою нетрадиционную ориентацию! Антипутинское движение всколыхнуло все слои оппозиции, протест в любой форме востребован. Прибыл известный вегетарианец-сатанист, хрупкий человек в тяжелых очках и со странным именем Цепеш. Посетители Басманного суда вникали в последнее слово обвиняемого, а тот мямлил и раболепствовал.

— Ваша честь, — говорил Роман Кириллович, каждым словом добивая доброе мнение о себе, — господа судьи! Позвольте от всего сердца поблагодарить… Выразить признательность…

Дама из «Эмнести Интернешнл» закрыла лицо руками, ее перстень сиял. Правозащитник Тохтамышев не удержался, плюнул себе под ноги. Вегетарианец-сатанист делал пометки в блокноте: собирался предать огласке позорное поведение Романа Кирилловича.

Когда в благодарственном спиче обвиняемый заявил, что с легким сердцем вернется к прежним занятиям («существуют фундаментальные проблемы России. Следует изучать культуру девятнадцатого века во всех противоречиях — славянофилов и западников, народников и просветителей, евразийцев и социалистов»), — в публике поднялось волнение, кто-то в задних рядах крикнул: «Позор!»

— Лучше отсидел бы, как приличный человек, пятерочку, — с досадой сказал Тохтамышев. — Как с ним теперь здороваться, с мерзавцем?

— Интересно, кто прокурору занес? И сколько? — спросил вегетарианец-сатанист, морщась.

Тем временем Роман Кириллович завершил покаянную речь, извинился за рассеянность («ах да, простите, халатность»), свойственную кабинетному ученому, посетовал, что в минуты испытаний страна понесла дополнительный урон по его вине. Мол, в тяжкий миг (так и сказал «тяжкий миг»!), когда история в очередной раз ставит Россию перед необходимостью принять вызов («есть ли мера позора для этого выступления?» — процедил Тохтамышев), он осознал, что не вправе отрицать свою вину. Он виноват хотя бы тем, что не знал о своей вине! («Ишь как завернул, лизоблюд», — сказал Тохтамышев.) Он, дескать, уповает на смягчение своей участи и желает искупить трудом и т. п., что в таких случаях говорят.

Опозорившегося ученого проводили обратно в клетку, выпускали из клетки лишь на время выступления. Адвокат расположился рядом с клеткой и ободрил Романа Кирилловича:

— Видите, как удачно складывается. Вы на свободе, авангардом больше заниматься не надо. Вышел из моды.

— Уже?

— Буквально на днях. Теперь найдете применение своим знаниям в области классики.

Роман Кириллович не понимал замысел властей, но видел последовательность событий: при советской власти «русский авангард» был под запретом; тридцать лет назад повсеместно пришла мода на русский авангард, квадратики стали выставлять везде; закончилась эта мода внезапно, требуется вернуться к реализму. Решил уточнить:

— Авангардное искусство двадцатого века — общий пароль у России и у Запада, верно? А теперь общий пароль не нужен. Россия больше не в Европе.

— Угадали тенденцию.

— Подождите, — Роман Кириллович вцепился старыми своими пальцами в прутья клетки, вдавил морщинистое лицо в решетку, приблизив его к свежевыбритому лицу адвоката, — я хочу понять. Вот, я занимался эстетикой русского девятнадцатого века. Мои знания не нужны. Позвали в эту… как вы такие штуки называете? — он вдруг забыл слова «проект» и «кластер». — Страну приучить к искусству авангарда. Полоски и кружочки. И я пробовал статьи писать про кружочки. Потом арестовали. Теперь оказалось, что квадратики не нужны? Уже этот… как его?.. отменяется?

— Проект отменяется.

— Не надо больше русских квадратиков?

— Ситуация изменилась.

— А на Западе тоже от авангарда отказались?

— Наметился поворот к реализму.

— И я снова могу получать зарплату за то, что занимаюсь девятнадцатым веком?

— Разумеется.

Роман Кириллович был измучен тюрьмой, слаб после инфаркта; он должен был выучить наизусть текст, написанный адвокатом, и страх заставил учить текст. Однако Роман Кириллович засмеялся. Странно прозвучал смех больного человека, сидящего в клетке.

— Находите ситуацию смешной? — полюбопытствовал адвокат.

Смеялся Роман Кириллович тому, что многим до него было давно ясно. Наследие русской теософии и германского идеализма, авангард и Просвещение, гегельянство и толстовство, вся эстетика ХХ века — зависит от желаний малообразованных людей прибрать к рукам триллионы; от передвижений вооруженных толп в степях Запорожья, от интриг прохвостов.

— Представляете, — сказал ученый, глядя сквозь прутья клетки на адвоката, — как в двадцать третьем веке люди говорят друг другу: теперь политики измельчали. А помнишь, какие были титаны? Ельцин, Зеленский, Джонсон, Эрдоган, Байден. Эстетику мира меняли.

Суд удалился на совещание перед вынесением приговора; за час ожидания публика поредела — смотреть на оправдание растратчика мало кому интересно; вот если бы борцу с произволом дали хотя бы пять лет…

Удалялся разочарованным и вегетарианец-сатанист Цепеш. Впрочем, на пороге задержался: выяснилось — в России запретили роман Жана Жене «Розовый сад». Якобы за пропаганду гомосексуализма. Лицемеры!

О Романе Кирилловиче забыли тут же. «Как, неужели запретили Жене? Следовало ожидать… Но доколе, доколе? После Киева еще и это. Палачи!» Собрался стихийный митинг у библиотеки имени Ленина, веган-сатанист и толстоносая переводчица устремились туда; они прошли мимо клетки Романа Кирилловича, и заключенный услышал обрывки диалога:

— Жене говорил: «Я хотел бы жить так, чтобы мое имя никогда не отождествлялось с добром, а только со злoм!»

— Так называемое добро себя замарало навсегда!

— А я хотела бы себе футболку с этой цитатой Жене.

Они даже не взглянули в сторону узника, опозорившего себя соглашательством. Ушли бороться с так называемым «добром». А Роман Кириллович думал, как выглядела бы его мама или бабушка в переднике, на котором написано «хочу, чтобы мое имя никогда не отождествлялось с добром, а только со злом!». Тохтамышев, проходя мимо клетки, развел руками: мол, эх, ты… Представитель «Эмнести Интернешнл» головы не повернула, проходя мимо. Разочарованной уходила и дама, слушатель решительно всех процессов — сегодняшнее представление ей не понравилось. Разве что косвенным образом было доказано наличие коррупции в судах — так что день прошел не зря.

Адвокат же воспользовался временем до оглашения приговора, чтобы просветить Романа Кирилловича касательно его дальнейшей судьбы.

— Вы понимаете, приговор будет условным. Добиться такого решения непросто. За решением стоит…

Смягчение приговора в Басманном суде зависело от немолодого, отмеченного наградами генерала, успевшего поучаствовать в армейских операциях до того, как государство доверило ему вершить правосудие. Седой генерал в молодости отметился в двух чеченских войнах, не принимал участия в боевых действиях, зато заведовал снабжением. То был первый шаг в карьере. Затем повышение в чинах. В сущности, российский генерал армии прошел тот же путь, что и адмирал Черч, мастер Камберленд-колледжа, сочетавший военные подвиги с бизнесом. В 2015 году генерал проявил себя в так называемой «гибридной» войне, то есть в операции, которую вела Россия в Восточной Украине. Вольные отряды (бриганды кондотьеров), вошедшие из России, провоцировали народное восстание русскоязычного населения — впрочем, русскоязычное население действительно присоединилось к этим отрядам, а затем и сплотилось для сражений с Украиной. Бойцов называли «сепаратистами», всему миру было сказано, что русских войск на территории Украины нет вовсе, а танковые бои ведут восставшие донецкие шахтеры. Откуда донецкие шахтеры брали танки, никто не знал, и, когда корреспонденты спрашивали шахтера, где работяга взял новый танк, шахтер отводил глаза и говорил, что танк он нашел. «Нашел танк?» — ахали слушатели. — «Ну, бывает». В ходе операции в Дебальцево генерал сплотил русских мужиков, рекрутированных в армию для того, чтобы уничтожить несколько сотен или тысяч украинцев, защищавших свою землю. Украинцы не хотели отдавать территорию, принадлежавшую им «по закону», а русские мужики (танкисты или шахтеры) были уверены, что освобождают свою исконную землю, захваченную инородцами. Что важнее — формальный закон или право первородства, — этим вопросом генерал озабочен не был. Поскольку убийство солдат противника было выполнено исправно, генерал получил повышение и был в 2018 году откомандирован в Сирию, где также выполнил свой солдатский долг, убивая людей, вина которых ему была абсолютно и совершенно неизвестна. Как до этого на Донбассе, генерал посылал русских солдат убивать граждан другой страны, и солдаты шли в бой, подчиняясь приказу. Многие говорили, что Сирия для России (и для других стран) является полигоном, на котором испытывают новое оружие; иные считали, что надо защищать правительство Асада, но генерал не испытывал потребности анализировать, зачем он делает то, что делает. Война и убийство были для генерала рутинной работой, как для сантехника ремонт канализации. То, что сантехник имеет дело с экскрементами, а военный с живыми людьми, разницы не составляло: разница была в преимуществах, которые дает военная слава.

После того, как этот военный прославил себя и русское оружие бессмысленными убийствами, ему было поручено блюсти нормы правосудия — и генерал занял новый пост. На каждой из занимаемых должностей генерал проявлял равномерное рвение: то есть был неукоснительно жесток с нижестоящими, подобострастен к вышестоящим и гибок с коллегами, равными ему по возможностям. Генералу армии (теперь к армейским званиям прибавились звания Министерства юстиции) по роду занятий было безразлично, жив человек или мертв. То, что именно ему было доверено решать, кого наказывать, а кого щадить, являлось крайне разумным решением: генерал олицетворял беспристрастную Немезиду. Именно к нему и обратился адвокат Басистов, пройдя сложный путь установления контактов. На сей раз пришлось действовать через Министерство культуры, затем вышли на Министерство обороны, и так, следуя по цепочке — от одного влиятельного лица к другому, — Басистов уточнял возможность освобождения и то (самое важное), чем такое освобождение выгодно государству. Завершающим звеном оказался чиновник значительного калибра, сын бывшего министра обороны Иванова, коему доверено управление всей алмазной отраслью России. Чиновник этот, Иванов-младший, прославил себя тем, что в 2017 году затопил гигантский алмазный рудник в Якутии, вследствие чего погибло полтораста человек, а также рухнуло производство, приносящее миллиард долларов в год, и стало необходимым расселение города под названием Мирный, граждане которого трудились на добыче алмазов. Сколько семей лишилось работы и средств к существованию, сколько денег потеряло государство — никто не спрашивал; город Мирный был переселен, а вечно солнечный сын министра обороны согласился донести просьбу до генерала. Что может быть естественнее, нежели гуманность? Помилуйте, надо дать человеку шанс!

Боевой генерал просьбу от равного себе принял так, как положено в таких случаях: они скрепили разговор рюмкой армянского коньяка и отложили в памяти: в следующий раз генерал имел право на свою просьбу. Как раз и намечались кой-какие подвижки в проекте по продаже боевых вертолетов. Так Романа Кирилловича помиловали, а знания его решили использовать на государственной службе.

И Басистов растолковал Роману Кирилловичу, как старый ученый смог бы расплатиться за благодеяние. Следует принять участие в разработке национальной идеи, которая оправдает современную политику. Роман Кириллович будет помещен в специальную лабораторию, где ученые изобретают народную идею, опираясь на традиции культуры. Лаборатория находится в Донецке.

— Не думаю, — уточнил адвокат, — что есть выбор.

— То есть переводят в шарашку? В круг первый? — Роман Кириллович вспомнил произведение, в котором описана работа ученых в сталинских лагерях. — Бушлат и пайку дадите?

— Не драматизируйте.

— И надо найти русскую идею?

— Будьте добры.

— А сроки?

— Скажем, недели три. Люди воюют, им нужно слово правды.

— То есть люди пошли воевать, еще не получив генеральной идеи? Теперь надо достроить?

Россия время от времени принимается искать свою национальную идею, нечто иное помимо воровства. В годы правления вечно пьяного Ельцина даже устраивали brainstorms, чтобы в течение двух семинаров выработать национальную идею. Не получилось. Забросили затею.

— Понимаете задачу? Прежде говорили так: самодержавие-православие-народность.

— Уваровская формула.

— Ну, не важно, чья формула, — Басистов не любил, когда собеседник проявляет образованность, он и сам был не дурак. — Теперь нужна такая же идея, но современная.

— Не так легко придумать, — задумчиво сказал Роман Кириллович, — вот какая идея сейчас у Англии?

— Хм, — адвокат нахмурился. — Капитализм, демократия, что там еще. Да, королева. Полагаю, им надо преумножить капиталы. И не утратить контроль элиты над населением.

— Оригинально, — печально сказал Роман Кириллович. — С такой грандиозной мыслью нелегко тягаться.

Заказ властей (Роман Кириллович понимал, что его приговор — выдумывать государственную идею) — это не издевка: они считают, что идею можно придумать. Какая идея у общества, которому нужны только деньги? Контр-идею выдумать легко, но как выдумать идею, если нигде, ни в каком обществе мира больше нет идей? Не производят больше идей! Вот если бы где-нибудь возникла идея равенства трудящихся или идея классовой справедливости, тут бы легко далась антитеза. Сказали бы, что национальное или расовое деление справедливее, вот и все. А когда идут религиозные войны, так совсем легко: выдумал новую конфессию. Но сегодня везде одинаковый, банальный капитализм. Мне нечего им сказать, с тоской думал Роман Кириллович. Они быстро поймут, что зря меня пощадили, и убьют. Убьют.

Судья тем временем огласил приговор. Приговорили неудачника к одному году колонии общего режима, причем колония могла быть заменена любым местом трудоустройства, где Роман Кириллович сумеет принести пользу российскому обществу.

Романа Кирилловича Рихтера накормили, обогрели (насколько возможно в казенном доме) и дали выспаться, наутро снова накормили, дали яичницу, а потом нарядили в почти новый костюм, усадили в машину и отвезли на заседание «Геополитического клуба имени Сысоева».

Роман Кириллович вышел на улицу после двух месяцев заключения и — ослеп от снега. Оказалось, за эти месяцы не только война началась, но и снег выпал. Он стоял и глотал холодный воздух, ел свободу, дышал волей. Но долго вкушать вольный воздух не дали, предложили сесть в машину; правда, сейчас уже не вталкивали, голову насильно не пригибали. Он стал сотрудником, а не заключенным.

Глава 25

Клуб Сысоева и поездка на Донбасс

В те годы в России создали несколько стратегических клубов, обсуждавших геополитику державы. Заседания снимали на кинопленку и показывали миллионам зрителей, приучая людей к мысли, что мировая война неизбежна. Гражданам России разъясняли историю их страны, приводили в неистовство, люди стервенели от обиды на внешний мир. Особенно ценился геополитический клуб «Валдай», который посещал сам президент. Но и клуб Сысоева имел достойную репутацию разжигателя ненависти к Западу. Назван клуб был по имени философа Фрола Сысоева, некогда эмигрировавшего из России, но спустя двадцать лет вернувшегося на родину, поскольку мыслитель задыхался в лицемерном Мюнхене. В Европе мыслитель признан не был, и, вернувшись в родные пенаты, Сысоев обвинил Запад в прагматичной черствости.

Председателем клуба Сысоева являлась вдова мыслителя, Ольга Николаевна Сысоева, все силы положившая на то, чтобы память о муже не стерлась. Сил вдовы оказалось столь много, что покойный супруг ее сделался символом русского сопротивления западной идеологии. Каждая дискуссия в клубе становилась вехой в жизни патриотической России.

Гигантский зал с колоннадой был по случаю зимних праздников украшен гирляндами, а когда школьные каникулы отшумели и началась война, то на гирлянды повязали георгиевские ленты и игрушечные автоматы. На трибуне — собрание избранных умов, они будут вещать в публику; в зал допущены все желающие, включая репортеров; разрешены вопросы.

Романа Кирилловича усадили в партере; адвокат тихим голосом поведал ему, кто сидит в зале, а кто на трибуне. Некоторые имена Роман Кириллович прежде слышал, то были телеведущие, директора научных институтов, сенаторы, депутаты парламента.

— Сегодня обсуждают проблему Евразии, вам следует обратить внимание на этот пункт в вашей новой работе. Послушайте, войдете в проблему. Евразийство — вы ведь понимаете, как это важно?

Зал был озарен улыбкой того, чье имя носил геополитический клуб. Гигантский портрет Фрола Сысоева в русской косоворотке висел непосредственно над столом заседаний. Простое крестьянское лицо, светлый непримиримый взгляд. Он, этот простой человек, обнял своим разумом всю планету и выбрал Россию.

На трибуне за длинным столом расположились человек пятнадцать солидных господ. Председательствовала Ольга Николаевна Сысоева, осанистая женщина. Пучок седых волос скреплен брошью, не уступающей по ценности кольцу дамы из «Эмнести Интернешнл», которую Роман Кириллович видел в зале суда. Г-жа Сысоева обладала тяжким, кряжистым телосложением, которое в молодости, вероятно, делало ее привлекательной. В молодости Ольга Николаевна была подобна кулинарному изделию, и сдобными формами она некогда свела с ума философа Сысоева. Поговаривают, философский муж спускал своей избраннице любые шалости и ходил за ней по квартире на четвереньках, а негодная каталась на муже верхом — но подобное говорили и про Аристотеля, а есть ли в слухах правда, никто никогда не узнает. Во всяком случае, в квартире мыслителя сохранилось кавалерийское седло, хотя в кавалерии Сысоев не служил; ну да это к делу не относится: каталась она верхом на муже или нет. Время не высушило формы Ольги Николаевны, но пышные холмы и щедрые складки ее тела задубели и зачерствели. Ольга Николаевна превратилась из нежной пышной булочки в каменную скифскую бабу — что, впрочем, соответствовало направлению исследований евразийского клуба.

Скифская баба в кружевах, подумал Роман Кириллович и не сразу понял, почему возник такой образ. Однако основания были: тяжкие формы председательницы облегало зеленое плисовое платье в обтяжку, с гипюровой отделкой и глубоким декольте. Если прежде формы Ольги Николаевны колыхались и вздрагивали в таких нарядах, то сегодня декольте сурово каменело. Скульптурами таких могучих женщин прежде украшали носы кораблей, и моря расступались перед мрачной тяжестью грудей. Что особенно изумило Романа Кирилловича — на пояснице председательницы он заметил (когда Ольга Николаевна повернулась в профиль) куртуазный зеленый бант. И когда тяжкий торс председательницы воздвигался над столом, подобно флагману, нависающему над гладью вод, то над суровой кормовой частью флагмана игриво дрожал зеленый бант.

Председательницу окружали сподвижники, такие же неповоротливые, степенные, кряжистые люди, как она. Мужчины с лиловыми лицами, с набрякшими щеками, с тяжелыми складками жира на затылке.

Роман Кириллович подробно рассмотрел собрание и затем принялся изучать зал; там было на кого посмотреть. Среди прочих выделялся человек поистине пугающий, настолько необычный, что впечатлительный Роман Кириллович счел его потомком циклопов. Это был военный с единственным глазом; глаз этот светился ровной волей и жестокостью.

Дали третий звонок, началось представление.

Каждый из выступавших был философом, историком, политологом, дипломатом и следователем — причем одновременно; но прежде всего каждый был патриотом. Говорили хором, перебивая друг друга, запальчиво. Упреки врагам, концепции, призывы — Роман Кириллович слушал, пытаясь суммировать.

Из общего гула вырывались слова и складывались в заклинания.

— Следует доказать, что мы великая страна. — Война? Нет, мы не воюем, мы защищаемся от нацизма. Воюет Запад. — Запада давно нет, есть Америка и вассалы. — Еще Шпенглер предрекал закат, и суждено сбыться пророчеству сегодня. — А Маккиндера почему не вспоминают? Серединная земля, Heartland — вот действительная ось мира. — Атлантисты боятся Heartland! — Но я не соглашусь с Трубецким и буду отстаивать позиции Данилевского. — То, что произошло на Украине, есть очередной удар атлантистов по Германии. — Интригу сплели так, чтобы деиндустриализовать Германию. — Нет, это капкан для России. — Мы забываем Хаусхофера! — Но Германия всегда мешала Англии: до Второй мировой наука была только немецкая. — Америка взяла свои ракеты из нацистского боеприпаса Фау-2; они вывезли фон Борна в Техас, и тот им построил ракеты. Страшнее всего для них — союз Германии и России. — Они не могли допустить, чтобы мы запустили Северный поток! — Потому британцы и взорвали газопровод. — У них доктрина Монро, а у нас глубинный русский народ. У нас традиция! — Духовные скрепы — вот что их бесит. Наши духовные скрепы!

После особенно удачной реплики общество на сцене впадало в сомнамбулическое состояние: люди покачивались, стонали, закатывали глаза.

— Скрепы! Духовные скрепы! У нас традиция, а у них русофобия. — Им надо было натравить хохлов. Как их пугает русский мир! — Не забывайте про Речь Посполитую! Польша — вот кого следует бояться! — Хохлы скоро поймут, что их место на конюшне у поляков. — Междуморье собирается опять! — Но духовных скреп у них нет! Куда они без скреп? — Британцы фактически создали новую параллельную Европу, теперь в Германии уже нужды нет. — Это был вызов России. Нам ничего не оставалось. — И еще эта наглость хохляцкая. Они шавки у Америки. — А Турция? Обратите внимание на новую Османскую империю. — Кончится дело тем, что хохлы будут петь осанну гетману Мазепе и погромщику Бандере — в Киево-Печерской лавре.

И опять люди на сцене начали стонать и раскачиваться.

Дирижировала вдова мыслителя. Ольга Николаевна плавно двигала полными руками, шевелила торсом, и волны ораторов покачивались в такт ее движениям.

Традиции! И скрепы!

Так продолжалось полтора часа.

Многие из ораторов нечто знали, но никто не знал ничего в пристойном объеме. Имена философа Шпенглера, турецкого лидера Эрдогана, идеалиста Гегеля, президента США Байдена и олигарха Абрамовича сыпались вперемешку. Кое-что, впрочем, Роман Кириллович услышал впервые: оказалось, Генеральная Ассамблея ООН отклонила закон, запрещающий героизацию фашизма — все демократические страны Запада выступили против такого закона. Это как понять? Иными словами, демократия желает фашизм героизировать? В Литве запретили книгу, описывающую расстрелы евреев литовцами и латышами во время Второй мировой. Почему? Если идет битва цивилизации с варварами — это как совместить? А тут еще ораторы напомнили о доктрине Вульфовица: мол, Россия «недемократическим образом удерживает природные ресурсы». Если и впрямь сказано так… А бандеровское движение…

— Они русскую культуру запретили!

— А бандеровцев еще Хрущев из лагерей выпустил! — тонким голосом крикнул кто-то изнутри хоровой капеллы, и весь хор подхватил: — Скрепы! Русский мир! Традиции!

И опять все стали раскачиваться и стонать.

Это секта, думал Роман Кириллович. А потом думал так: однако секта, которая владеет умами большинства, это уже конфессия.

Но когда началось? Ведь они идеалисты, бесспорно. Безумцы, но идеалисты. Неужели это кликушество закономерно вышло из русской идеалистической мысли? Надо было их поддержать, чтобы они дошли до такого градуса.

Войны готовятся долго, думал Роман Кириллович.

Ольга Николаевна Сысоева подвела итог ораторским выступлениям, призвала сплотиться вокруг духовных скреп. Затем обратились к залу, нет ли вопросов. Корреспондент «Новой газеты» поинтересовался, есть ли доказательства того, что украинцы расстреливают пленных. Его либеральная газета опровергает этот факт. Корреспонденту объяснили, в чем он неправ. Он сел, подавленный. Встал одноглазый полковник.

Полковник обратился к собранию по всей форме, перечислил имена-отчества. Получилось суконно. Закончив приветственную часть, сказал:

— Некоторые из вас имеют доступ в Совет Безопасности. Сообщение о ходе специальной военной операции. Коротко.

Высокое собрание с некоторым недоумением изучало военного. Тот сказал следующее:

— Современная война осуществляется на девяносто процентов техникой и финансами, на десять процентов людьми. Украина поставляет пушечное мясо. Экономика, технологии, вооружение, космическая разведка, пропаганда — все от стран НАТО. И не только они. Не обязательно посылать солдат. Впрочем, иностранные военнослужащие тоже присутствуют. Ведем боевые действия не против Украины. Против России сейчас семьдесят стран. Это не преувеличение. Намного серьезнее, чем Отечественная война. Оказались не готовы.

Полковник сделал паузу. Получилось эффектно. Фактически доложил, что война проиграна. Высокое собрание нахмурилось. Не рано ли стали паниковать? Пораженческие настроения! Это предательство, между прочим!

— Разведка слабая. Хуже намного, чем разведка противника. У них — космическая. У нас — фотороботы на беспилотниках. Беспилотники часто падают. Потому что в команды, обслуживающие беспилотники, берут интеллигентов по знакомству. Тыкать пальцем в клавиши приятней, чем сидеть в окопе. Когда беспилотник падает, они идут пить кофе. Сам видел.

Полковник обвел своим единственным глазом собрание.

— Снабжение не организовано вообще. Медикаментов практически нет. Носилок нет. Даже аптечек нет. Это если кто ранен, кого лечить. Но кому-то надо и воевать. Наша армия — это большая машина, которая никуда не едет. Не может ехать. Так построена, что ехать не может.

Полковник говорил спокойно, не боялся. Хотя, наверное, понимал, что с начальством так не говорят.

— Обращался наверх. Отвечают: нет бюджета. Может быть, лучше повторить. Если кто-то здесь не услышал. Нет бюджета. На войну не запланированы расходы. Господа. Если кто начинает войну, так сказать, в мировом масштабе. Он должен знать. Этот человек, который в мировом масштабе воюет. На войну нужно очень много денег.

Тут собрание всполошилось, отреагировали эмоционально.

— Аптечек даже нет? Возмутительно! — Аптечек с пирамидоном нет? — А если у солдата голова заболит? — Или, скажем, ногу оторвало? — Какая безответственность! — Вот виллы и яхты они себе купили (это в адрес либеральных олигархов сказано)! А солдату пирамидон не дали! — Постойте, а вдруг полковник все врет? — А откуда у вас, полковник, такая удручающая информация? Источниками какими пользуетесь?

— Источник информации один. Глаз один. Им и пользуюсь.

Реплика вызвала оживление, потом собрание стихло, уважило инвалида.

Одноглазый, обратили внимание. Так он же ветеран, между прочим. Воевал! Знает предмет.

Одноглазый полковник продолжил:

— Когда штурмовали Грозный, обещали взять город за день. Взяли через месяц, много людей погибло. Сейчас у нас под носом восемь лет строили укрепрайоны. Заводы Донбасса превратили в неприступную крепость — никто не знал? У меня вопрос. Скажите: разведка, ФСБ и так далее — существует? Как можно восемь лет строить крепость на границе, а соседняя страна не информирована? Вопрос: бездельники или предатели?

Собрание выразило недоумение.

— Крепость? — Так уж и неприступную. Ах, скажите, какая крепость. — Возможно, пора уже научиться воевать. — Вот наши деды. — И так далее.

Одноглазый сказал:

— Вы про Евразию все знаете. Все информированы в геополитике. Но учтите то, что поселок городского типа Авдеевка не берется. Крепости Сталин строил на случай ядерной войны. Заглубил доты на сто метров. Англичане добавили техники. Нельзя взорвать. Снаряд трижды в одно место — и не берет. Бомбы не берут. Они Донецк в упор расстреливают. А бюджет не приготовили для войны. У меня все. Спасибо.

Одноглазый сел; его кресло находилось через три ряда от места Романа Кирилловича. Ученый с большим интересом присматривался к полковнику, изобретал способ представиться.

Ничего не придумал, но передвинулся на три кресла поближе. А на сцене воздвиглась грандиозная фигура Сысоевой. Вдова мыслителя встала, распрямила свой тяжкий торс, качнула бантом на пояснице и направила на зал взыскующий взгляд. Взгляд отыскал одноглазого полковника; вдова медлила, наливалась бордовой краской. Бордовая шея, тяжелые медные брыла, волосы, забранные в пучок; Роману Кирилловичу она напомнила сытого завуча из районной школы.

Ольга Николаевна Сысоева говорила, как говорит завуч с учениками, если урок показательный и в классе присутствуют представители Министерства образования. Прежде всего, вдова мыслителя дала понять, что здесь собрался не интимный круг друзей Сысоева, но присутствуют корреспонденты. Надо ощущать ответственность. Возможно, есть в зале иностранцы или родственники иностранцев. Информация, изложенная в том ключе, в каком она была изложена, является клеветой на наши вооруженные силы и на цель спецоперации. Надо отчетливо понимать, что мы даем пищу спекуляциям. Президент разве говорит о войне? Нет. А если это не война, то как можно употреблять оборот «военный бюджет»? У всего имеется своя цена, давайте уточним. Деньги, заложенные на образование, охрану окружающей среды, пенсионный фонд, развитие промышленности — у России бюджет многосоставной. А наша Родина не продается.

Отвечать не требовалось. Однако одноглазый ответил:

— У всего есть цена. Не удивлюсь, если цена участка фронта по херсонскому направлению окажется доступной.

И даже не встал, отвечая.

В суете, возникшей после реплики полковника, Роман Кириллович встал, набравшись храбрости, и, сутулясь, как на концерте, прошел сквозь три ряда слушателей, сел подле одноглазого.

— Вы про Грозный вспомнили. Были в Чечне?

— Я сам чеченец, — ответил одноглазый полковник.

Разговор закончился.

Когда министр обороны России генерал Грачев штурмовал столицу Чечни, город Грозный, мальчику Оврагову было двенадцать лет: русская семья несколько поколений жила на Кавказе. В Чечено-Ингушетии, из которой сделали свободную республику Ичкерию, проживало много национальностей; чеченцев семьсот тысяч, пятьсот тысяч — русских, евреев, украинцев, татар, ингушей, аварцев. Когда возникла чеченская республика Ичкерия, решение об отделении от России принимали на собрании в цирке, который вмещал две тысячи человек; мнения других не спрашивали. Мятежный генерал Дудаев сначала разогнал первый парламент, а потом и второй, созданный им самим. «Будем жить как в Швейцарии», «даже крантики у унитазов будут золотыми» — эти фразы мятежного президента свободной республики повторяли многие чеченцы. Английские корреспонденты писали, что страна Ичкерия выбрала демократию. Оружия было много, еды мало. Семья Овраговых нищенствовала. Русские и евреи выходить из состава России не стремились, но во время штурма Грозного федеральными войсками разбирать, кто за и кто против, было некогда. Чеченцы стреляли в федералов из каждого окна, и русские солдаты убивали всех подряд: русских, украинцев и евреев с татарами тоже. Родители мальчика, ставшего полковником, погибли при российской бомбежке, дед был застрелен в больнице неизвестно кем — скорее всего, чеченцами, которые превратили больницу в последнюю крепость. Самому мальчику выбило глаз осколком. Кривой, но выжил. Ненавидел федералов, еще больше ненавидел национально-освободительные движения. Мать помнил, отца меньше. Решил стать военным. Собственно, другого решения быть не могло.

— Значит, в той кампании не участвовали? Вам тогда сколько лет было?

Поскольку полковник не ответил, Роману Кирилловичу трудно было развить разговор. Да и адвокат Басистов уже звал старика к выходу.

— Пора.

До Ростова-на-Дону летели. Адвокат Басистов остался в Москве, и сопровождал Романа Кирилловича всего один сотрудник. В Ростове пересели в малолитражку. Всего-то сто двадцать километров, но ехали часа три: два раза дали большой крюк, чтобы миновать зону обстрела. Украинская артиллерия била из Авдеевки, и кусок дороги перед Донецком простреливался. Спутник Романа Кирилловича часто выходил из машины, оставляя заключенного одного; уходил узнавать о блок-постах на дорогах, спрашивал про объездные пути. Роман Кириллович даже подумал, что ему нарочно оставили шанс убежать — но пользоваться шансом не мог: энергия давно иссякла.

Роман Кириллович завалился на бок на заднем сиденье, пробовал спать. Его провожатый изредка обращался к нему, ученый не отвечал. Машина катилась вперед — туда, где война, и он на войну катился безропотно, потому что не мог остановить падение своей судьбы. Так безропотно катится под откос ребенок на трехколесном велосипеде; велосипед валится в овраг, и ребенок не может уже остановиться и подчиняется неизбежному. Так в глубоком детстве маленький Рома вылетел на своем маленьком велосипеде на край черной русской деревни, к дому ведьмы Опалихи. Лето они проводили у родственников матери, в деревне Скоморохи, в Рязанской области; в черной деревянной деревне, где колодцы и бабы с коромыслами. Взрослые мальчишки говорили, что последняя изба, стоящая уже за околицей, — это изба ведьмы, которая может заговорить, обездвижить. И мальчик боялся даже глядеть вдоль дороги, ведущей к избе ведьмы. Но однажды велосипедик его разогнался сам собой, мальчик не мог остановить велосипед, и Рома вылетел прямо к ведьминому крыльцу. Велосипед остановился, стало тихо, только слышно, как ветер метет пыль и листья; вокруг просторно и пусто, как во сне. Мальчик слез с велосипеда и поднялся по черному крыльцу; зачем шел к ведьме, сам не знал. В черных темных сенях он встал; стоял неподвижно и ждал, когда к нему выйдет ведьма. Она и вышла, худая длинная старуха. Что было дальше, Роман Кириллович не помнил, и как он попал обратно домой, не знает. Да и было ли с ним такое на самом деле, или дом ведьмы — одна из фантазий детства, которые со временем подменяют собой память, этого он тоже не знал. Но если то видение из детства — выдумка, тогда что происходит сейчас?

Все происходящее с ним — дурная выдумка; он словно внутри скверного фильма, плохо придуманного сюжета. И актеры бездарные.

Судя по тому, что машину стали часто останавливать патрули, они въехали в пригород Донецка. Ученый смотрел в окно, ожидая увидеть разрушения — и действительно, проехали три руины и много пустых блочных бараков с выбитыми окнами; но в целом — обычный некрасивый, нечистый город. Жизнь шевелится в городе, жизнь цепляется за каждый угол, высовывает нос: а я еще здесь! Вот школьники стрекочут тонкими ножками в школу, старики шлепают в магазины. Заплесневелый город. Грязь теперь долго не отмоешь, восемь лет стреляют по Донецку: труха городской застройки разлетелась по кварталам, осела несмываемой чернотой на окнах; хозяйки трут мыльными тряпками, но чернота лезет отовсюду, копоть въелась в стены домов — черная плесень войны. Почему людей не увезли отсюда, думал Роман Кириллович. Россия — огромная страна, места много. Что стоило увезти этих несчастных во Владимирскую область и дать каждому по миллиону долларов? Если жителей в этой области два миллиона человек, то государство бы истратило всего двадцать миллиардов. И никого не убили бы. И не истратили бы триллионы.

Восемь лет назад правительство страны, запустившей в соседнюю страну диверсантов, объясняло это так: а просто местные люди не хотят из своей страны уезжать. Им здесь привычнее. Вот мы для них проведем небольшую войну, немного поубиваем «укров», отодвинем границы, и русское население вздохнет свободно. Но даже на время ремонта в доме люди стараются из дома уехать — чтобы не дышать купоросом и алебастровой пылью. А война — это еще хуже ремонта. Что стоило увезти людей? Но нет, решили проводить тотальный ремонт без отселения; решили воевать пушками и танками, а население не эвакуировать. Иначе легенда «вольного города» не складывалась: ведь следует защищать обиженный русский язык — надо хоть одного носителя языка предъявить? И вот ходили детки в школу под обстрелом, и начальство Донецка искренне ярилось: как, неужели опять ребенок погиб при обстреле? Опять ручки-ножки поотрывало дитяти? Убийцы!

И украинские войска долбили по мятежному русскому городу без остановки, благо подавить их обстрелы было нельзя: французские гаубицы и английские ракеты били из шахт заводов, выстроенных вокруг города Юзовка (потом назывался Сталино, потом уже Донецк) еще в тридцатые годы прошлого века товарищем Сталиным. Это он, ненавистный душитель украинской нации и автор Голодомора, создал крепости, из которых расстреливали Донбасс. Били в упор, расстреливали мирные кварталы и знали, что стреляют в упор по мирным, но говорили: «А кто мешает им сдать город? Это же наш город — вот мы хотим его расстреливать, ну и расстреливаем. Имеем право: это же наш собственный город, наши собственные люди. Хотим — конфеты им даем, хотим — ножки им отрываем».

И мировая справедливая общественность рукоплескала этим аргументам. Знали, что ракеты попадают в больницы и жилые дома. Но цивилизация сурова: прагматика и закон не знает сантиментов. Ахим фон Арним (тот, что читал лекции по всему миру) отмахивался от такого рода демагогии. Существует принцип территориальной целостности, на который покусилась Россия. Сепаратизм наказуем! И что тут возразить? Все по закону. Новый президент Украины предусмотрительно вывез собственную семью за пределы военных действий — но, когда артист говорил о гибели чужих детей в Донецке, его профессиональные ухватки придавали облику лидера украинской нации гранитную стать. «Переговоры? Никаких переговоров! Вывести войска оккупанта немедленно! И затем мы разберемся с теми, кто предал украинские интересы! Они ответят за свой поганый русский мир! Имперцы!» Это были храбрые слова.

И когда украинская армия отбирала у сепаратистов очередной населенный пункт, украинские воины вели себя жестко: выпытывали, кто тут сочувствовал русским. Поскольку население Донбасса было в основном русское, сочувствующих найти было просто. Русская речь стала наказуема. Русские церкви обыскивали. Памятники русским поэтам и полководцам разбили. Русские книги жгли. И ничего удивительного в этом не было — война и ярость.

Роман Кириллович проехал мимо разрушенного корпуса больницы. Расстреляли больницу № 6 имени Калинина недавно; прилетела британская ракета и смела полдома. Событие это не получило освещения в западной прессе, а свободная русская журналистика не считала возможным про такое писать на фоне страданий украинского народа.

Сложнейшая задача встала перед прогрессивной русской журналистикой. Как обстоит дело со слугами режима и холопами — ясно: они, конечно, раздуют случай с больницей в трагедию! Требовалось соответствовать моменту и говорить правду — но в чем правда момента? Следовало так исхитриться, чтобы вместе со всем прогрессивным человечеством обругать «варварскую русскую культуру», но — коль скоро ты живешь в России — надо ругать со всей осторожностью.

Так, редактор газеты «Колокол-2» изобрел универсальный оборот — он называл русскую культуру «так называемая великая русская культура». Этим он давал сигнал своим западным коллегам, что понимает относительность величия русской культуры, однако внутри страны объяснял так: «Нашу культуру действительно называют великой, это не случайно». Придраться не к чему, а легкий налет свободолюбивого лакейства не вредил русской Фронде. Ну, может ли уважающая себя демократическая пресса писать про больницу, в которую попала британская ракета? Нонсенс.

Роман Кириллович давно обратил внимание, что про жертвы Донбасса пишет только патриотическая пресса, а либерально-демократическая пресса о таком не пишет.

— Как же так? Ведь тоже людей убивают… — растерянно говорил Роман Кириллович. — И тех, и других…

Вот что хочется понять, думал Роман Кириллович, вот что мне важно: где, в какой точке соединяются протест против властей и предательство Родины. А как же Бакунин? А как же Чернышевский? Протестовать необходимо, иначе станешь рабом. Но они не предали народ. Когда, протестуя, ты переходишь в ряды врагов Отечества — а враги уже не с властью сражаются, а с твоим народом — то твой протест перестает что-либо значить. Вспомни Гая Марция Кориолана и его борьбу с Римом, вспомни князя Курбского и его вольнолюбивое предательство. И чего стоит Ленин, который радовался победам германского оружия в Первой мировой? Убивали русских солдат, а революционер радовался победе над самодержавием. Любопытно, как сегодня рассуждает мой брат Марк. Он живет в Англии, в той стране, которая посылает снаряды, чтобы ими стрелять в русских людей. И он говорит себе так: моя новая родина Англия атакует тирана Путина и оболваненных им орков! Так сегодня себя успокаивают. Мол, убивают не ребят из моей школы, не соседей по подъезду, которые приносили молоко моей кошке. Убивают орков! Марк, эх, Марк, подумай! — кричал он в мыслях своему брату. — Марк, остановись! Это не в царя-батюшку стреляют, а в живых людей. Это на твои деньги, профессор Оксфорда, на твои налоги покупают мины. Чистоплюй трусливый, спрятался.

Российские правозащитники брезговали террористическим сепаратистским Донбассом, считалось, что это бандитский город. Службы безопасности Украины следили за теми русскими, что приезжали на Донбасс и заносили их в специальные списки. К тому же легко было выйти за черту города, где СБУ уже отлавливало граждан по признаку русской речи.

Служба Безопасности Украины (СБУ) за короткий срок сделалась столь же страшной организацией, как КГБ. В силу того, что насилие, применяемое СБУшниками, было как бы легитимно и насилуемых насиловали по праву (страна Украина подверглась нападению, и надо уничтожить оккупантов и их пособников), появился ореол усталого благородства вокруг СБУ. Поскольку «пособником» русских войск потенциально являлся всякий этнически русский (а русских на Донбассе большинство), поле деятельности у СБУ было огромным — выявить русских, отследить русскую речь, нагрянуть в дом и уличить в измене украинским идеалам. Немного мешало то, что в течение четырехсот лет русский язык был главным на Украине и по-русски говорили все — в том числе по-русски говорили сотрудники СБУ и доносчики, которые писали им доносы по-русски и кляузничали на русском языке.

— Алло, это СБУ? Внимание: мой сосед говорит по-русски!

— А почему вы сами по-русски говорите?

— А почему вы мне по-русски отвечаете?

На минуту оба замолкали.

Потом доносчик торопливо и заискивающе говорил:

— Слава Украине!

И представитель карательных органов вальяжно завершал пароль:

— Героям слава!

Но, как бы то ни было, трудности преодолевали: пособников русских ловили, затем допрашивали, привязывали к столбам на улицах, их секли, били, расстреливали — в зависимости от степени вины и от настроения.

Донецкие боевики не отставали — подчас не уступали в жестокости; и как бы они могли отличаться, если это был один и тот же народ?

Донецк, в представлении безмятежных обывателей столицы, славился подвалами, где (по слухам) пытали украинских солдат. В такой подвал и доставили Романа Кирилловича.

Московский охранник сдал Романа Кирилловича с рук на руки другим людям, ни минуты лишней в Донецке не пробыл. Отдал сопроводительные бумаги, их отшлепали печатями, поставили витиеватые росчерки (чем мельче чиновник, тем замысловатее подпись), пожал руки хмурым вооруженным мужчинам, слегка подтолкнул Романа Кирилловича в спину.

— Переходите от меня в распоряжение… — москвич переводил взгляд с одного вооруженного мужчины на другого. Если в Москве он и его коллеги в погонах выглядели грозно, то рядом с донецкими мужиками — одетыми не по уставу и не атлетическими — они смотрелись бледно.

— К Макару он переходит, — сказал один из мужчин.

И Романа Кирилловича повели по коридорам, мимо комнаты, в которой избивали человека, привязанного к стулу, мимо комнаты, заполненной плачущими женщинами, мимо туалета с распахнутой дверью. На унитазе сидел вооруженный мужчина и, судя по блаженному кряхтению, справлял большую нужду.

Романа Кирилловича вывели из подвала другим путем, не тем, каким привели внутрь. Снова усадили в машину и привезли к зданию, похожему на котельную: окон не было, от барака шел горячий пар.

Бетонный барак не мог быть научным центром и, если бы главарь пиратской республики (или кто там у них ответственный?) решил создать комнату для бесед ученых, он бы, наверное, выбрал место получше. Это же склад, пакгауз, это не для людей.

— Здесь живут? — спросил Роман Кириллович.

— Ну, это как кому повезет. Одни живут долго, другие не очень.

Его ввели в пустую комнату. Внутри был один человек, он сидел на корточках, привалившись спиной к стене.

— Это Макар, — сказали Роману Кирилловичу, и затем мужчины, что привели его внутрь, ушли.

— Тут люди живут? — повторил свой безумный вопрос Роман Кириллович.

— Располагайся, мил человек. Я живу, и ты поживи.

— А что, я тут один?

— Почему один? Вот я еще есть. Тебя стерегу. Мало?

— Кроме меня ученые тут есть?

— А ты разве ученый?

— Ученый, — Роман Кириллович ответил тихо, не очень уверенно.

— Это хорошо, — благожелательно сказал его сторож. — И чему же тебя жизнь научила, дядя?

Роман Кириллович не нашелся что сказать. Смотрел в серое лицо человека с автоматом — и все знания его были бесполезны. Что такому человеку можно сказать? Про русскую демократию? Что столичный интеллигент может сказать человеку с окраины, который убивал других людей и которого тоже убьют? И дело вовсе не в борьбе за русскую идентичность, за русскую речь, совсем нет. А в чем дело, ученый не понимал. Роман Кириллович подбирал слова, и все слова оказывались никудышными.

— Да ты не тушуйся, мил человек. Если знаешь, что сказать, скажи. Книжек, поди, много прочел.

— В книжках, — сказал Роман Кириллович, — сказано: не убий. Нельзя никого убивать. Не наше дело судить.

Макар тихо переложил автомат с руки на руку и сказал доброжелательно:

— Да ты не переживай. Ну, мало ли что бывает. Так уж вышло. Никто не хотел убивать. Господь прибрал. Безгрешных-то нет. Ну, убили злые люди, так, поди, за дело убили-то.

Поглаживая приклад автомата, Макар говорил:

— Сам жив, и славно. День еще прожил. Спасибо скажи. Давай ночевать. Поспи, пока дают.

Роман Кириллович почувствовал, как он устал. Он поискал глазами кровать, но ничего похожего на кровать в бетонном помещении не было.

Старый ученый лег на пол, на полосатую цыганскую циновку; нечистая циновка пахла калом, и запах теплых экскрементов успокоил Романа Кирилловича. Он уснул.

Content

Максим Кантор
Сторож брата. Том 1

Том 1 Главы 1–25

Пролог

Глава 1 Обратно

Глава 2 Общежитие

Глава 3 Чувства личные и гражданские

Глава 4 Пир воронов

Глава 5 Плюралистическая олигархия

Глава 6 Демократическая империя

Глава 7 Жена

Глава 8 Чечевичная похлебка

Глава 9 Славянофилы и западники путинского разлива

Глава 10 Маленький человек и его бедные люди

Глава 11 Парламент настоящих игрушек

Глава 12 Поезд

Глава 13 Братья и сестры

Глава 14 Братство ненужных людей

Глава 15 Инфляция демократии

Глава 16 Люди степей

Глава 17 Сила и сало

Глава 18 Тыловые крысы кусают насмерть

Глава 19 Пузырь свободы

Глава 20 Ватер-салон Рамбуйе

Глава 21 Под знаменем категорического императива

Глава 22 Индюк и морковка

Глава 23 Смердяков и компания

Глава 24 Дом ведьмы

Глава 25 Клуб Сысоева и поездка на Донбасс