Кэтрин Мэнсфилд

Вечеринка в саду

Сборник рассказов

Katherine Mansfield

THE GARDEN PARTY AND OTHER STORIES

© Рахманько А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

⁂

Вечеринка в саду

Погода все-таки выдалась идеальной. Лучшего дня для праздника в саду нельзя было выдумать. Безветренно, тепло, ни единого облачка. Синева окутана легкой золотистой дымкой, как это бывает в самом начале лета. Садовник на ногах с рассвета – подстригал газоны и подметал их, пока трава и темные плоские клумбы с маргаритками не засияли. Что же касается роз, то они всем своим видом демонстрировали: они – единственные цветы, которые производят впечатление на садовых вечеринках; единственные цветы, которые знакомы всем. Сотни, без преувеличения, сотни роз распустились за одну ночь; зеленые кусты кланялись словно перед архангелами.

Еще не успели закончить завтрак, как пришли люди по поводу павильона.

– Мама, где ты хочешь поставить павильон?

– Дитя мое, меня бесполезно спрашивать. В этом году я твердо решила предоставить это вам. Забудьте, что я ваша мать. Относитесь ко мне как к почетной гостье.

Но Мэг не могла сейчас следить за тем, как ставят павильон. Она перед завтраком помыла голову и сидела в зеленом тюрбане, с темным мокрым локоном на каждой щеке, с чашкой кофе. Джоз напоминала бабочку, она по привычке спустилась к завтраку в шелковой нижней юбке и накидке-кимоно.

– Лора, придется пойти тебе: ты у нас творческая личность.

Лора тут же сорвалась с места с кусочком хлеба с маслом в руке. Ей нравилось есть не за столом, и, кроме того, она любила что-то организовывать; ей всегда казалось, что у нее это получается намного лучше, чем у других.

Четверо мужчин в рубашках с длинными рукавами топтались на садовой дорожке. Они держали шесты с намотанными рулонами брезента, а на спинах у них висели большие сумки с инструментами. Выглядело все это весьма впечатляюще. Лора пожалела, что взяла с собой кусок хлеба с маслом: положить его было некуда, но и не выбросишь ведь. Она залилась краской и, приблизившись к мужчинам, постаралась притвориться строгой и чуточку близорукой.

– Доброе утро, – произнесла она, подражая голосу матери. Но приветствие прозвучало так взволнованно, что ей стало стыдно. Запинаясь словно маленькая девочка, она произнесла: – Ах… вы пришли… насчет павильона?

– Все верно, мисс, – ответил самый высокий из рабочих, долговязый, усыпанный веснушками. Он поправил на спине сумку с инструментами, приподнял соломенную шляпу и улыбнулся Лоре. – Насчет него.

Его улыбка была такой легкой и дружелюбной, что Лора пришла в себя. Какие у него красивые глаза, маленькие, но такие ярко-синие! Теперь она осмелилась обвести взглядом и остальных – они тоже улыбались. «Не бойтесь, мы не кусаемся», – казалось, говорили их улыбки. Какие милые рабочие! И какое прекрасное утро! Но не стоит говорить о погоде; нужно вести себя по-деловому. Павильон.

– Может, на той лужайке с лилиями? Подойдет?

И она указала на лужайку рукой, свободной от бутерброда. Мужчины развернулись, устремив взгляд в этом направлении. Невысокий толстячок выпятил нижнюю губу, высокий нахмурился.

– Я не в восторге, – сказал он. – Малоприметное место. Видите ли, такую штуку, как павильон, – он повернулся к Лоре все в той же непринужденной манере, – нужно поставить там, где она будет словно пощечина, если вы понимаете, о чем я.

В силу своего воспитания Лора на миг задумалась, насколько уважительно со стороны рабочего было говорить с ней о пощечине. При этом она точно поняла, что он имеет в виду.

– Угол теннисного корта, – предложила она. – Правда, в другом будет играть оркестр.

– Значит, вы пригласили оркестр? – спросил другой рабочий – изможденный и бледный, он не сводил своих темных глаз с теннисного корта. О чем он, интересно, думал?

– Совсем небольшой, – мягко сказала Лора. Возможно, они не станут возражать, узнав, что музыкантов будет немного. Но тут вмешался высокий мужчина.

– Послушайте, мисс, вот здесь. У этих деревьев. Здесь. Лучше не найти.

Рядом с деревьями караки[1]. Тогда самих деревьев не будет видно, а ведь они так прекрасны, с их широкими мерцающими листьями и гроздьями желтых плодов! Они похожи на деревья, растущие на необитаемом острове, гордые, одинокие, возносящие свои листья и плоды к солнцу в своем безмолвном великолепии. И теперь их спрячут за павильоном?

Но другого выхода нет. Мужчины уже взяли в руки шесты и направились в ту сторону. Все, кроме высокого. Наклонившись, он отщипнул веточку лаванды, поднес щепотку к носу и вдохнул запах. Глядя на это, Лора напрочь забыла о деревьях, поражаясь тому, что он вообще обращает внимание на подобные вещи – на запах лаванды. Кто из знакомых ей мужчин мог бы сделать подобное? «Как же необычайно милы эти рабочие», – подумала она. Почему бы ей не дружить с рабочими вместо глупых мальчишек, с которыми приходилось танцевать и обедать по воскресеньям? С такими друзьями она бы гораздо лучше ладила.

«Во всем виноваты, – подумала она, глядя, как высокий мужчина чертит что-то на обратной стороне конверта – что-то, что нужно укрепить или повесить, – эти дурацкие классовые различия». Со своей стороны Лора их не чувствовала. Ни капельки! И вот до нее донесся стук деревянных молотков. Кто-то свистнул, кто-то пропел: «Ты здесь, дружище?» Дружище! Как это мило… Чтобы доказать, насколько она счастлива, чтобы показать высокому рабочему, как ей это близко и как она презирает глупые условности, Лора откусила большой кусок хлеба с маслом, разглядывая его чертеж. Она чувствовала себя настоящей рабочей девчонкой.

– Лора, Лора, ты где? Тебя к телефону, – донесся громкий голос из дома.

– Иду! – Она бросилась по лужайке, по дорожке, по ступенькам, через веранду и на крыльцо. В передней ее отец и Лори чистили шляпы, чтобы отправиться в офис.

– Лора, мне кажется, – быстро сказал Лори, – тебе стоит взглянуть на мой фрак. Проверь, не нужно ли его отутюжить.

– Обязательно, – ответила она и, внезапно не сдержав себя, бросилась к Лори и быстро сжала его в объятиях. – О, я так люблю вечеринки, а ты? – на одном дыхании произнесла Лора.

– Я против них не возражаю. – Голос Лори звучал тепло и совсем по-мальчишески. Он обнял сестру, после чего слегка подтолкнул ее. – Беги к телефону, старушка.

Телефон. «Да, да. Ах да. Китти? Доброе утро, дорогая. На обед? Приходи, пожалуйста. Конечно, буду рада. Правда, еда будет на скорую руку – корки от сэндвичей, сломанные меренги и то, что осталось. Да, не правда ли, чудесное утро? Твое белое? Ох, конечно, должно быть. Секунду, побудь на линии. Меня зовет мама. – Лора отодвинулась от трубки. – Что, мама? Я не расслышала».

Голос миссис Шеридан донесся сверху:

– Попроси ее надеть ту миленькую шляпку, в которой она была в прошлое воскресенье.

– Мама передает, чтобы ты надела ту миленькую шляпку, в которой приходила в прошлое воскресенье. Хорошо. В час. До встречи.

Лора положила трубку, вскинула руки над головой, глубоко вздохнула, потянулась и опустила их. «Уф», – выдохнула она, тут же быстро села и замерла, прислушиваясь. Казалось, все двери в доме открыты. Он ожил от мягких быстрых шагов и переливающихся голосов. Дверь в кухню, обитая зеленым сукном, распахнулась и захлопнулась с глухим стуком. Вдруг что-то неприятно заскрипело. Это двигали тяжелый рояль на ржавых колесиках. Но воздух! Неужели она раньше не замечала и воздух всегда был таким? У окон и дверей легкие дуновения ветерка играли в пятнашки. И два крошечных солнечных зайчика – один на чернильнице, другой на серебряной рамке для фотографии – тоже играли. Милые маленькие зайчики. Особенно тот, что на крышке чернильницы. Такой теплый. Теплая серебряная звездочка. Лора была готова расцеловать ее.

Зазвенел колокольчик входной двери, на лестнице послышался шорох юбки Сэди. Что-то пробормотал мужской голос; Сэди беспечно ответила:

– Уверена, что не знаю. Подождите. Я спрошу миссис Шеридан.

– Сэди, в чем дело? – Лора вошла в переднюю.

– Пришел флорист, мисс Лора.

И в самом деле. На пороге – широкий неглубокий поддон, заставленный горшками с розовыми лилиями. Ничего другого, только лилии – сорт «канна», с крупными розовыми цветами, распустившимися, сияющими, почти пугающе живыми на ярко-малиновых стеблях.

– О-о-о, Сэди! – простонала Лора. Она присела, словно желая погреться у пламени лилий; ей казалось, что они на ее пальцах, губах и даже растут в ее груди.

– Это какая-то ошибка, – едва слышно произнесла она. – Никто столько не заказывал. Сэди, найди маму.

И в этот момент появилась миссис Шеридан.

– Все в полном порядке, – спокойно сказала она. – Это я их заказала. Не правда ли, они прекрасны? – И она сжала руку Лоры. – Я проходила вчера мимо цветочной лавки и увидела их в витрине. И решила, что хотя бы раз в жизни могу позволить себе много лилий. Вечеринка в саду – отличный для этого повод.

– Я думала, что ты не хотела ни во что вмешиваться, – сказала Лора.

Сэди уже ушла. Флорист по-прежнему стоял на улице рядом со своим фургоном. Лора обвила мамину шею руками и нежно укусила ее за ухо.

– Мое милое дитя, неужели ты хочешь, чтобы твоя мама следовала логике? Ну прекрати! Сюда идет флорист.

Он принес еще один поддон лилий.

– Поставьте их прямо перед дверью, по обеим сторонам крыльца, пожалуйста, – сказала миссис Шеридан. – Ты согласна со мной, Лора?

– Ах, конечно согласна, мама.

В гостиной Мэг, Джоз и милый малыш Ханс наконец-то смогли передвинуть пианино.

– Может, подвинем диван к стене и вынесем из комнаты все, кроме стульев?

– Вполне себе.

– Ханс, унеси эти столы в курительную комнату и захвати метелку, чтобы убрать мусор с ковра и… подожди, Ханс… – Джоз обожала раздавать указания прислуге, а они любили ей повиноваться. Она всегда заставляла их чувствовать себя так, словно они играют в какой-то пьесе.

– Передай маме и мисс Лоре, чтобы они немедленно пришли сюда.

– Хорошо, мисс Джоз.

Она повернулась к Мэг.

– Я хочу послушать, как звучит рояль, – на случай, если меня попросят сегодня что-нибудь спеть. Давай попробуем This Life Is Weary[2].

Бум! Та-та-та… Ти-и-та! Рояль зазвучал с таким неистовством, что Джоз изменилась в лице. Она сжала руки и бросила грустный загадочный взгляд на мать и Лору, уже стоявших на пороге комнаты.

– Жизнь несносна… Слеза и вздох… Любовь проходит… И жизнь несносна… Слеза и вздох… Любовь проходит… И… прощай!

На слове «Прощай!», несмотря на то что рояль зазвучал отчаяннее, чем когда-либо, она расплылась в сверкающей и довольно неприятной улыбке.

– Мамочка, не правда ли, я сегодня в голосе? – произнесла она, не переставая широко улыбаться. – Жизнь несно-осна… Надежда умрет… Очнешься ото сна.

Но Сэди перебила их.

– Что стряслось, Сэди?

– Если вы позволите, мэм, кухарка спрашивает флажки для сэндвичей.

– Флажки для сэндвичей, Сэди? – повторила миссис Шеридан мечтательно. По ее тону детям стало ясно, что флажков у нее нет. – Сейчас подумаю. – Она решительным тоном сказала Сэди: – Передайте кухарке, что они будут у нее через десять минут.

Сэди вышла.

– Лора, – быстро сказала мать, – пойдем со мной в курительную комнату. У меня где-то на обратной стороне конверта есть список. И тебе нужно будет подписать флажки. Мэг, сейчас же поднимись наверх и сними с головы эту мокрую штуку. Джоз, немедленно беги одеваться. Если вы не будете меня слушаться, дети, мне придется рассказать об этом вашему отцу, когда он вернется. И еще, Джоз, успокой кухарку, когда заглянешь на кухню, ладно? Сегодня она наводит на меня страх.

Конверт в конце концов отыскался за часами в столовой, хотя миссис Шеридан понятия не имела, как он там оказался.

– Кто-то из вас, дети, должно быть, стащил его из моей сумки, потому что я отчетливо помню… сливочный сыр и лимонный крем. Это ваших рук дело?

– Да.

– Яйца и… – Миссис Шеридан сощурилась, пытаясь разобрать слова на конверте. – Похоже на «мыши». Но это невозможно, ведь так?

– Маслины, – ответила Лора, подглядывая через ее плечо.

– Ну конечно же маслины. Звучит ужасно – яйца и маслины!

Они наконец-то разобрались с этим, и Лора отнесла список в кухню. Там она встретила Джоз, успокаивающую кухарку, которая, впрочем, не выглядела расстроенной.

– Мне еще ни разу не доводилось видеть такие изысканные сэндвичи, – с восхищением произнесла Джоз. – Сколько здесь разных видов, вы сказали? Пятнадцать?

– Пятнадцать, мисс Джоз.

– Прекрасная работа, поздравляю!

Кухарка смахнула корки длинным ножом и широко улыбнулась.

– От Годберов доставка, – объявила Сэди, выходя из кладовки. Она заметила, как мимо окна прошел какой-то мужчина.

Это означало, что привезли профитроли. Годберы славились своими профитролями. Никто и не думал готовить их самостоятельно.

– Принеси их и положи на стол, моя девочка, – приказала кухарка.

Сэди выполнила поручение и снова направилась к выходу. Естественно, Лора и Джоз вышли из того возраста, когда увлекаются подобными вещами. Но, так или иначе, они не могли не согласиться с тем, что профитроли выглядят аппетитно. Даже очень. Кухарка принялась перекладывать их на блюда, стряхивая излишки сахарной пудры.

– Они напоминают о прошлых праздниках в саду, не правда ли? – спросила Лора.

– Предположим, что именно это они и делают, – ответила практичная Джоз, которой не нравилось возвращаться к прошлому. – Должна признаться, они выглядят такими легкими и воздушными.

– Съешьте по одному, мои голубушки, – запросто предложила кухарка. – Ваша маменька ничего не узнает.

Это невозможно. Профитроли почти сразу после завтрака! Они вздрогнули от одной только мысли об этом. Тем не менее уже через две минуты Джоз и Лора облизывали пальцы с таким удовлетворенным видом, который бывает, только если имеешь дело со взбитыми сливками.

– Пойдем в сад, но через черный ход, – предложила Лора. – Я хочу посмотреть, как рабочие устанавливают павильон. Они ужасно милые.

Но к задней двери было не пробраться: там стояли кухарка, Сэди, человек от Годберов и Ханс.

Что-то явно стряслось.

Кухарка кудахтала словно беспокойная наседка. Сэди прижала ладони к щекам, как будто страдала от зубной боли. Лицо Ханса искривилось в попытке хоть что-то понять. Казалось, только рассыльный от Годберов доволен собой: это была его история.

– В чем дело? Что случилось?

– Произошел несчастный случай, – сказала кухарка. – Убился человек.

– Убился? Где? Как? Когда?

Рассыльный от Годберов не собирался позволить увести историю прямо у себя из-под носа.

– Знаете небольшие домики там внизу, мисс? – Знает ли их Лора? Разумеется, знает. – Там живет молодой парень по имени Скотт, он извозчик. Сегодня утром его лошадь налетела на тягач на углу Хоук-стрит, и его отбросило, и он ударился затылком. Насмерть.

– Насмерть! – Лора уставилась на рассказчика.

– Когда за ним приехали, он уже был мертв, – со смаком произнес рассыльный Годбера. – Когда я пришел, уже забирали тело. – Он обратился к кухарке: – У него остались жена и пять малюток.

– Джоз, иди сюда. – Лора поймала сестру за рукав и потянула через всю кухню, по другую сторону зеленой двери, после чего оперлась на нее спиной.

– Джоз! – в ужасе произнесла она. – Во что бы то ни стало мы должны все отменить!

– Отменить все, Лора! – воскликнула удивленная Джоз. – Что ты имеешь в виду?

– Праздник в саду, естественно.

Почему Джоз разыгрывает непонимание? Теперь она выглядела еще более удивленной:

– Отменить праздник в саду? Моя дорогая Лора, не говори глупостей. Конечно же, мы ничего подобного не сделаем. Никто от нас этого и не ждет. Не сходи с ума!

– Но мы не можем устраивать вечеринку в саду с мертвецом у ворот.

Это и впрямь было странной идеей, ведь маленькие лачуги стояли в улочке у самого подножия крутого подъема, который вел к их дому. Их разделяла широкая дорога. На самом деле они были не так уж и близко, но оскорбляли глаз, насколько это было только возможно, и вообще не имели права находиться в этом районе. Это были маленькие убогие домишки, выкрашенные в шоколадно-коричневый цвет. На огородных грядках не имелось ничего, кроме кочанов капусты, больных кур и жестянок из-под томатного соуса. Даже дым, выходящий из тех труб, был убогим. Жалкие лохмотья, клочки дыма, так не похожие на огромные серебристые шлейфы, вырывающиеся из труб семейства Шеридан. В переулке жили прачки, подметальщики улиц, сапожник и человек, чей дом был увешан крошечными клетками для птиц. Повсюду кишели дети. Когда Шериданы были маленькими, им запрещалось ходить к лачугам из-за гадкого языка, на котором там говорят, и заразы, которую там можно подхватить. Но, повзрослев, Лора и Лори во время своих прогулок стали заглядывать туда. Там было мерзко и грязно. Они вечно выходили оттуда, охваченные дрожью. Но ведь нужно побывать везде, нужно все увидеть, поэтому они продолжали это делать.

– Только подумай о той несчастной женщине, что с ней станет, когда она услышит звуки оркестра? – сказала Лора.

– Ох, Лора! – Джоз начала по-настоящему раздражаться. – Если ты собираешься отменять выступление оркестра каждый раз, когда случается несчастье, то ты сильно усложнишь себе жизнь. Я не меньше тебя сожалею о произошедшем. Сочувствую так же, как и ты. – Ее взгляд ожесточился. Она смотрела на сестру так же, как раньше, когда они дрались друг с другом в детстве. – Своей сентиментальностью ты не вернешь к жизни пьяного рабочего, – спокойно сказала она.

– Пьяного! Кто тебе сказал, что он был пьян? – Лора яростно развернулась к Джоз. И заявила, как у них было принято в подобных случаях: – Я сейчас же расскажу обо всем матери.

– Пожалуйста, дорогуша, – проворковала Джоз.

– Мама, можно к тебе? – Лора повернула большую стеклянную ручку двери.

– Конечно, дитя мое. В чем дело? Почему ты такая бледная? – Миссис Шеридан отвернулась от трюмо. Она примеряла новую шляпу.

– Мама, погиб мужчина, – начала Лора.

– Не в саду, надеюсь? – тут же перебила ее мать.

– Нет, нет!

– Ох, как же ты меня напугала! – Миссис Шеридан выдохнула с облегчением и, сняв огромную шляпу, положила ее на колени.

– Но послушай, мама, – сказала Лора. Задыхаясь, она пересказала ту ужасную историю. – Естественно, мы не можем устраивать праздник, не так ли? – умоляюще спросила она. – Оркестр и столько гостей. Они услышат нас, мама, они ведь почти что наши соседи!

К удивлению Лоры, мать повела себя точь-в-точь как Джоз, и это оказалось еще хуже, потому что все выглядело так, будто маму это развеселило. Она отказывалась воспринимать Лору всерьез.

– Дорогая, но ты сама подумай! Мы, можно сказать, случайно узнали об этом. Если бы кто-то умер там – а я вообще не понимаю, как им удается выживать в тех убогих лачужках, – мы бы не стали отменять вечеринку, не так ли?

Лора была вынуждена согласиться, хотя это все еще казалось ей неправильным. Она села на диван и теребила бахрому на подушке.

– Но разве это не бессердечно с нашей стороны, мама? – спросила она.

– Дорогая! – Миссис Шеридан поднялась и подошла к ней, держа в руках шляпу. Прежде чем Лора успела выразить протест, она надела шляпу на нее. – Дитя мое! Эта шляпа просто создана для тебя. Я слишком стара для нее. Я никогда не видела, чтобы ты так прекрасно выглядела. Только взгляни на себя! – И она подняла свое ручное зеркальце.

– Но, мама, – снова принялась за свое Лора. Она не могла смотреть на себя в зеркало и отвернулась.

На этот раз миссис Шеридан вспылила точно как Джоз.

– Ты ведешь себя совершенно нелепо, Лора, – сухо отчеканила она. – Те люди не ждут от нас никаких жертв. И это некрасиво с твоей стороны – портить праздник остальным.

– Я не понимаю, – сказала Лора и быстро отправилась в свою спальню. Совершенно случайно первым, что она там увидела, стало отражение в зеркале – очаровательная девушка в черной шляпе, украшенной золотыми маргаритками, с длинной черной бархатной лентой. Она и представить себе не могла, что может так выглядеть. «Неужели мама права? – промелькнуло у нее в голове, и теперь она стала надеяться, что мама права. – Я веду себя нелепо? Возможно, это и вправду так». На мгновение у нее перед глазами появилась та бедная женщина и маленькие дети, а также тело, которое заносили в дом. Но картинка казалась размытой, нереальной, как фотография в газете. «Я вернусь к этому после вечеринки», – решила она. И почему-то это показалось ей самым лучшим планом…

Обед закончился в половине второго. Спустя час все уже были в боевой готовности. Приехали музыканты в зеленых фраках и заняли один из углов теннисного корта.

– Милочка! – воскликнула Китти Мейтлэнд. – Тебе не кажется, что они напоминают лягушек, если так можно выразиться? Вам стоило расставить их вокруг пруда, а дирижера – в центре, на листе.

Приехал Лори и, поздоровавшись, пошел переодеваться. Увидев его, Лора снова вспомнила о несчастном случае. Ей захотелось рассказать обо всем брату. Если Лори будет одного мнения с остальными, значит, все в порядке. И она последовала за ним в переднюю.

– Лори!

Он уже успел подняться на несколько ступенек, но обернулся и, заметив Лору, вдруг надул щеки и вытаращил на нее глаза.

– Подумать только, Лора! Ты потрясающе выглядишь, – сказал Лори. – Какая совершенно великолепная шляпа!

Лора еле слышно произнесла: «Не правда ли» – и улыбнулась Лори, так и не рассказав о происшествии.

Вскоре после этого начали прибывать гости. Заиграл оркестр, нанятые официанты сновали между домом и павильоном. Куда ни глянь, повсюду прогуливались парочки, наклонялись к цветам, здоровались и шли дальше по лужайке. Они напоминали пестрых птиц, слетевшихся в сад Шериданов на один день, но по пути куда? Ах, какое это счастье – быть рядом с людьми, такими счастливыми, пожимать им руки, прижиматься друг к другу щеками, улыбаться, глядя в глаза.

– Милая Лора, как же чудесно ты выглядишь!

– Как идет тебе эта шляпа, дорогая!

– Лора, ты очень похожа на испанку. Мне еще не доводилось видеть тебя в таком великолепии.

И Лора, сияя, тихо отвечала:

– Вы уже пили чай? Не хотите ли мороженого? Мороженое из маракуйи – это действительно нечто особенное. – И, подбежав к отцу, она умоляюще спросила: – Папочка, дорогой, а можно дать музыкантам что-нибудь выпить?

Идеальный день медленно созревал, медленно увядал, медленно закрывал свои лепестки.

– Не припомню лучшего праздника в саду… – Да, это успех… – Самый-самый…

Лора помогала матери провожать гостей. Они стояли бок о бок на веранде, пока все не разъехались.

– Все закончилось, все закончилось, слава небесам! – сказала миссис Шеридан. – Позови остальных, Лора. Пойдемте выпьем свежего кофе. Я совершенно без сил. Да, все прошло очень хорошо. Но эти праздники! Почему вы, дети, настаиваете на том, чтобы их устраивать?

И они все вместе уселись в опустевшем павильоне.

– Милый папа, съешь сэндвич. Это я подписала для него флажок.

– Спасибо. – Мистер Шеридан один раз откусил от сэндвича, и того тут же не стало. Тогда он взял еще один. – Предполагаю, вы не слышали об ужасном происшествии, которое случилось сегодня? – спросил он.

– Дорогой, – сказала миссис Шеридан, жестом останавливая мужа. – Мы слышали. И это почти испортило праздник. Лора настаивала, чтобы мы отменили его.

– Ну что ты, мама! – Лоре не хотелось, чтобы над ней подтрунивали из-за этого.

– Так или иначе, это ужасно, – сказал мистер Шеридан. – Парень был женат. Жил чуть ниже, в переулке, говорят, что остались жена и полдюжины детей.

Повисло неловкое молчание. Миссис Шеридан крутила в руках свою чашку. Действительно, это было довольно бестактно со стороны отца…

Неожиданно она подняла взгляд. Стол был заставлен сэндвичами, тортами, профитролями – почти все нетронутое, и все это предстояло выкинуть. Вдруг ее посетила очередная отличная идея.

– Я придумала, – начала миссис Шеридан. – Давайте соберем корзину. И отправим этим несчастным созданиям что-нибудь из нашей превосходной еды. В любом случае это очень порадует детей. Вы со мной согласны? К вдове наверняка придут соседи и так далее, а тут все уже готово… Лора! – Она вскочила. Принеси большую корзину из шкафа под лестницей.

– Мама, ты серьезно считаешь, что это хорошая идея? – спросила Лора.

Как странно. Она вновь почувствовала свое отличие от других. Собрать объедки после их праздника. Неужели это может понравиться той несчастной женщине?

– Конечно! Да что же с тобой сегодня такое? Еще час или два назад ты настаивала на том, чтобы мы проявили сочувствие, а теперь…

И впрямь! Лора побежала за корзиной. Мама наполнила ее доверху.

– Отнеси сама, дорогая, – обратилась она. – Отправляйся прямо в чем есть. Нет, погоди, возьми с собой лилий. Люди из этого сословия так любят лилии.

– Стебли могут испортить кружевное платье, – заметила практичная Джоз.

Она сказала это как раз вовремя.

– Тогда только корзину. И, Лора! – Мать вышла за ней из павильона. – Ни в коем случае не…

– Что мама?

Нет, лучше не вбивать такие мысли в голову ребенку!

– Ничего! Ступай.

Когда Лора вышла за ворота сада, уже начало смеркаться. Мимо, словно тень, пробежал огромный пес. Дорога блестела, а в низине стояли во мраке небольшие лачуги. И так тихо после сегодняшнего шумного дня… Лора спускалась с холма, шла туда, где лежал мертвый человек, и не могла этого осознать. Почему не могла? Она остановилась на миг, и ей показалось, что поцелуи, голоса, звяканье ложек, смех, запах примятой травы каким-то образом были внутри нее. Там не хватало места ни для чего другого. Как странно! Она подняла взгляд на бледный небосвод, и на ум пришла единственная мысль: «Действительно, праздник удался на славу».

Она пересекла широкую дорогу. Начался переулок, закопченный и мрачный. Мимо спешили женщины в шалях и мужчины в твидовых кепках. Мужчины прислонялись к столбам, дети играли на пороге домов. Из маленьких убогих лачуг доносился низкий гул. Кое-где мерцал свет и тень, похожая на краба, двигалась в окне. Лора склонила голову и поспешила дальше. Она пожалела, что не надела пальто. Как блестело ее платье! А большая шляпа с бархатной лентой – если бы только на ней была другая шляпа! Смотрели ли на нее люди? Должно быть. Зря она пришла, она знала, что это ошибка. Может, стоит вернуться?

Нет, слишком поздно. А вот и тот самый дом. Должно быть. На улице мрачно толпились люди. У ворот сидела на стуле старуха с костылем и пристально наблюдала за происходящим. Под ногами у нее лежала газета. Стоило Лоре приблизиться, как голоса умолкли. Толпа расступилась. Как будто ее ждали, как будто знали, что она придет.

Лора ужасно нервничала. Перекинув бархатную ленту через плечо, она спросила у стоявшей рядом женщины:

– Это дом миссис Скотт?

– Да, девочка моя, – ответила та, странно улыбнувшись.

Ох, как же ей захотелось очутиться подальше отсюда! Она произнесла «Господи, помоги», прежде чем пройти по узенькой тропинке и постучать в дверь. Только бы оказаться подальше от этих пристальных взоров, только бы прикрыться чем-нибудь, хоть одной из этих женских шалей. Она решила просто оставить корзину и уйти. Не дожидаясь, пока ее опустошат.

Дверь отворилась. Невысокая женщина в черном вышла из темноты.

– Миссис Скотт? – спросила Лора, и, к ее ужасу, женщина сказала:

– Проходите, пожалуйста, мисс.

И Лора оказалась в узком коридоре.

– Нет, – ответила Лора. – Я не буду заходить. Я всего лишь хотела бы оставить вот эту корзину. Мама передала…

Невысокая женщина в темном коридоре, кажется, не расслышала ее слов.

– Сюда, пожалуйста, мисс, – угодливо произнесла она, и Лора последовала за ней в маленькую убогую кухню с низким потолком, освещенную закопченной лампой. У огня сидела женщина.

– Эмма, – произнесло маленькое существо, впустившее ее в дом. – Эмма! Это молодая госпожа. – Она повернулась к Лоре и многозначительно сказала: – Я ее сестра, мисс. Вы ведь извините ее, правда?

– О, конечно! – сказала Лора. – Пожалуйста, не мешайте ей. Я только хочу оставить…

Но в этот момент женщина, сидевшая у огня, обернулась. Ее лицо, одутловатое, покрасневшее, с опухшими глазами и губами, выглядело ужасно. Казалось, она не понимала, что Лора делает здесь. Что это все значит? Почему эта незнакомка стоит на кухне с корзиной? Что все это значит? И бедное лицо снова сморщилось.

– Хорошо, моя милая, – произнесла ее сестра. – Я поблагодарю молодую госпожу. – И она вновь принялась за свое: – Вы уж не серчайте на нее, мисс. – И ее лицо, тоже одутловатое, исказилось в жалкой попытке изобразить угодливую улыбку.

Лора хотела только одного – выйти отсюда, уйти. Она снова оказалась в коридоре. Дверь открылась, и она прошла прямо в спальню, где лежал мертвый мужчина.

– Вы ведь хотели взглянуть на него, не так ли? – сказала сестра Эммы и, обойдя Лору, подошла к кровати. – Не бойтесь, милая. – Теперь ее голос звучал ласково и льстиво, и она с нежностью стянула простыню. – Он выглядит как живой! Никаких следов. Не бойтесь, моя дорогая.

Лора подошла ближе.

Там лежал молодой человек, крепко спавший – так крепко, так глубоко, что казалось, он находится где-то далеко-далеко от них обеих. О, так далеко, в таком спокойном месте. Он видел сон, от которого не очнуться. Его голова тонула в подушке, глаза были прикрыты; они ничего не видели под опущенными веками. Он полностью отдался своему сну. Какое значение имели для него садовые вечеринки, корзинки и кружевные платья? Он был так далек от всего этого. Он был красив, прекрасен. Пока они смеялись, пока играл оркестр, это чудо свершилось. «Счастлив… счастлив… Все хорошо, – как будто говорило это спящее лицо. – Все так, как и должно быть. Я доволен».

Но, так или иначе, Лоре не удалось сдержать слез, и она не могла покинуть комнату, не сказав ему хоть что-то. Она по-детски всхлипнула.

– Простите мне мою шляпу, – сказала она. И, не дожидаясь Эмминой сестры, вышла из дома. Она вернулась к воротам по тропинке, стараясь не смотреть на темные людские фигуры. На углу переулка она встретила Лори. Он вышел из тени.

– Лора, это ты?

– Да.

– Мама уже начала волноваться. Все в порядке?

– Да, вполне. Ох, Лори! – Она взяла его за руку и прижалась к нему.

– Ты же не плачешь? – спросил ее брат.

Лора кивнула. Она плакала.

Лори обнял ее за плечи.

– Не плачь, – произнес он своим теплым, любящим голосом. – Это было настолько ужасно?

– Нет, – всхлипнула Лора. – Это было так чудесно. Но, Лори… – Она остановилась и подняла глаза на брата. – Разве жизнь, – заикаясь, произнесла она, – разве жизнь не… – Но что такое жизнь, она объяснить не могла. Неважно. Он все понял.

– Так и есть, дорогая, – сказал Лори.

Блаженство

Несмотря на то что Берте Янг уже исполнилось тридцать, у нее все еще случались такие моменты, когда хотелось помчаться вприпрыжку, начать пританцовывать по тротуару, катать обруч, подбрасывать что-нибудь в воздух и снова ловить или стоять и смеяться – ни над чем, совершенно ни над чем – просто так.

Что делать, если вам тридцать, но сто́ит свернуть за угол собственной улицы, как вас вдруг охватывает чувство блаженства – абсолютного блаженства! Вы словно проглотили яркий кусочек позднего полуденного солнца, и оно горит в груди, рассыпаясь искрами по каждой вашей частичке, вплоть до кончиков пальцев…

Неужели нет иного способа выразить это, кроме как будучи «пьяной и неприличной»? До чего же глупа цивилизация! Зачем же тогда тело, если его нужно держать взаперти в футляре, как ценную скрипку?

«Нет, со скрипкой я не то имела в виду, – подумала Берта, взбегая по ступенькам и пытаясь нащупать в сумке ключ (она, как обычно, забыла его) и хлопая крышкой почтового ящика. – Это не то, что я имела в виду, потому что…»

– Спасибо, Мэри. – Она вошла в переднюю. – Няня уже вернулась?

– Да, мэм.

– И фрукты доставили?

– Да, мэм. Все на месте.

– Принесите фрукты в столовую. Я разберусь с ними, прежде чем подняться к себе.

В столовой было темно и довольно прохладно. Но Берта все равно сбросила пальто: она не могла больше терпеть его тугую застежку. Холодный воздух окутал руки. Но в ее груди все еще горело то яркое пламя, из которого летели маленькие искры. Это было почти невыносимо. Она едва осмеливалась дышать, боясь раздуть его еще сильнее, но все же дышала – глубоко-глубоко. Она едва осмелилась взглянуть в холодное зеркало, но все же взглянула, и в нем отразилась женщина, сияющая, с улыбающимися дрожащими губами, с большими темными глазами, в которых читалось ожидание чего-то… чудесного, что должно произойти… что, как она знала, должно произойти… непременно.

Мэри принесла поднос с фруктами, а еще – стеклянную чашу и голубое блюдо, очень милое, с необычным блеском, словно его окунули в молоко.

– Включить свет, мэм?

– Нет, спасибо. Мне хорошо видно.

Перед ней лежали мандарины и яблоки клубнично-розового цвета, парочка желтых груш, гладких, как шелк, чуть-чуть белого винограда, покрытого серебристым налетом, и большая гроздь фиолетового, выбранного в тон новому ковру в столовой. Да, это звучало довольно надуманно и нелепо, но именно поэтому Берта его и купила. В лавке ей пришла в голову мысль: «Нужно взять фиолетового винограда, чтобы ковер перекликался со столом». И тогда это показалось вполне логичным.

Когда она разделалась с фруктами, возведя две пирамидки из ярких круглых предметов, то отошла подальше от стола, чтобы оценить эффект: он действительно оказался очень любопытным. Темный стол словно растворился в сумрачном свете, стеклянная чаша и голубое блюдо, казалось, парили в воздухе. Конечно, в ее нынешнем настроении это выглядело особенно красиво… Она залилась смехом.

– Нет, нет. Это уже похоже на истерику. – Она схватила сумку и пальто и взбежала по ступенькам в детскую комнату.

Няня за низким столиком кормила Малышку Би после ванной. На крохе было белое фланелевое платьице и голубая шерстяная кофточка. Темные нежные волосы убраны в смешной пучок. Подняв голову и завидев маму, малышка принялась подпрыгивать.

– Милая, сначала доешь, как полагается хорошей девочке, – сказала няня, скорчив уже знакомую Берте гримасу: мать снова пришла в неподходящий момент.

– Как она себя вела, Нэнни?

– Она была очень послушной весь день, – почему-то шепотом сказала Нэнни. – Мы ходили в парк, там я села на скамью и достала малышку из коляски, к нам подошел огромный пес и положил голову мне на колени, а она дергала его за уши. Видели бы вы!

Берта хотела поинтересоваться, не опасно ли позволять ребенку хватать чужую собаку за уши. Но ей не хватило смелости спросить. Она молча наблюдала за ними, держа руки по швам, словно маленькая бедная девочка перед богатой подругой с куклой в руках.

Малышка снова подняла на нее взгляд и не отводила его, после чего улыбнулась так обворожительно, что Берта не сдержала слез:

– Ох, Нэнни, позвольте мне докормить ее, пока вы будете наводить порядок после купания.

– Мэм, не стоит передавать ее из рук в руки, пока она ест, – снова прошептала Нэнни. – Это обеспокоит ее и, скорее всего, расстроит.

Какой абсурд! Почему малышку нужно держать пусть и не в футляре, как в случае с редкой скрипкой, но в руках другой женщины?

– Но мне это очень нужно, – сказала она.

Явно обидевшись, Нэнни уступила ребенка.

– Но не веселите ее после ужина. Вы всегда так делаете, мэм. А мне потом с ней мучиться!

Слава богу! Нэнни вышла из комнаты с полотенцами.

– Наконец-то мы с тобой наедине, моя дорогая малышка, – сказала Берта, когда ребенок прижался к ней.

Девочка с удовольствием ела, тянула губки к ложке, размахивала ручками. Иногда она не выпускала ложку, а иногда, едва Берта наполняла ее, отмахивалась.

Когда суп был доеден, Берта перебралась поближе к камину.

– Ты такая сладкая! – сказала она, целуя свою теплую малышку. – Как же я тебя обожаю. Просто души в тебе не чаю.

И действительно, она так любила Малышку Би – ее шейку, когда та наклонялась вперед, ее изящные пальчики на ножках, когда они прозрачно блестели в свете камина, – и к ней снова возвращалось чувство блаженства, и она снова не знала, как его выразить и что с ним делать.

– Вас просят к телефону, – сообщила Нэнни, с триумфом выхватив у нее из рук Малышку Би.

Берта бросилась вниз. Это Гарри.

– Ох, это ты, Бер? Послушай, я буду поздно. Возьму такси и приеду, как только смогу, но, пожалуйста, отложи ужин минут на десять. Хорошо?

– Да, конечно. Ох, Гарри!

– Да?

Что она должна была сказать? Ей было нечего сказать. Она всего лишь хотела прикоснуться к нему на мгновение. Не могла же она нелепо закричать: «Сегодня был чудесный день, не правда ли»

– Что? – повторил негромкий голос.

– Ничего. Entendu[3], – ответила Берта и повесила трубку, вновь подумав о том, как глупа цивилизация.

К ужину ожидались гости. Были приглашены супруги Норман Найт – очень солидная пара (он собирался открыть театр, а она страстно увлекалась оформлением интерьеров), молодой человек Эдди Уоррен, который только что опубликовал небольшой сборник стихов и которого все мечтали заполучить на ужин, и одна «находка» Берты по имени Перл Фултон. Чем занималась мисс Фултон, Берта не знала. Они познакомились в клубе, и Берта просто влюбилась в нее, как всегда влюблялась в красивых женщин, в которых было нечто странное.

Но кое-что досаждало: несмотря на то, что они проводили вместе время, несколько раз встречались и вели глубокие беседы, Берта никак не могла ее разгадать. До определенного предела мисс Фултон была на редкость откровенна, но существовал этот определенный предел, и дальше него она не пускала.

Скрывалось ли что-нибудь за этим? Гарри говорил, что нет. Он считал ее глупой и «бесчувственной, как это свойственно блондинкам, возможно с признаками анемии мозга». Но Берта с ним не соглашалась, во всяком случае пока.

– За этой манерой сидеть слегка склонив голову набок и улыбаться точно что-то кроется, Гарри, и я должна выяснить, что именно.

– Скорее всего, хороший аппетит, – отвечал Гарри.

Он тут же подхватывал ее размышления, добавляя что-нибудь вроде «печень, моя дорогая девочка», или «чистый метеоризм», или «болезнь почек»… и так далее. По какой-то странной причине Берте это нравилось и даже вызывало восхищение.

Она прошла в гостиную и разожгла огонь в камине, а затем собрала одну за другой подушки, которые так тщательно разложила Мэри, и принялась бросать их обратно на кресла и диваны. Это все изменило: комната сразу преобразилась. Она собиралась бросить последнюю подушку, но, к своему удивлению, прижала ее к себе крепко-накрепко. Хотя и это не погасило пламя в ее груди. Напротив!

С балкона гостиной открывался вид на сад. В дальнем конце, у ограды, росла высокая стройная груша; сейчас она была в пышном цвету и казалась идеальной, словно застывшей на фоне нефритово-зеленого неба. Берта даже издалека чувствовала, что на дереве нет ни одного бутона или увядшего лепестка. Внизу, на клумбах, красные и желтые тюльпаны с приближением сумерек склоняли к земле свои тяжелые головки. По лужайке, волоча брюхо, ползла серая кошка, а за ней – черная, как ее тень. Вид этих зверей, целеустремленных и быстрых, вызвал у Берты странную дрожь.

– Какие гадкие существа эти кошки! – пробормотала она и, отвернувшись от окна, принялась расхаживать по комнате.

Запах нарциссов заполнял теплую комнату. Слишком сильный аромат? Ох, нет. И вот, словно побежденная, она рухнула на диван, прикрыв глаза руками.

– Я слишком счастлива, слишком! – прошептала она.

Под ее веками словно отпечаталось изображение прекрасного грушевого дерева в полном цвету – символ ее собственной жизни.

У нее действительно было все. Она была молода. Гарри и она любили друг друга как никогда, прекрасно ладили и были хорошими друзьями. У нее была очаровательная малышка. Им не нужно было беспокоиться о деньгах. Они владели великолепным домом с садом. Их друзья – современные, интересные личности – писатели, художники и поэты, люди, не остающиеся в стороне от социальных вопросов, – именно такие, какие им были нужны. А еще были книги и музыка, и она нашла замечательную портниху, и летом они ездили за границу, а их новая кухарка готовила самые превосходные омлеты…

– Я – нелепа. Нелепа! – Она села, почувствовав вдруг головокружение, некое опьянение. Должно быть, все из-за весны.

Да-да, из-за весны. Она ощутила такую усталость, что с трудом смогла заставить себя подняться наверх и переодеться.

Белое платье, нить нефритовых бус, зеленые туфли и чулки. Это был экспромт, пришел в голову за несколько часов до того, как она оказалась у окна гостиной.

Ее платье, как лепестки, мягко шелестело во время ходьбы. В передней она поцеловала миссис Норман Найт, которая снимала причудливое оранжевое пальто с вереницей черных обезьян по подолу и вверх по груди.

– …Почему, ну почему средний класс так чопорен и совершенно лишен чувства юмора? Дорогая моя, я добралась сюда по счастливой случайности – Норман стал этой случайностью, защитив меня. Мои дорогие обезьянки так расстроили пассажиров поезда, что один из них поднялся с места и просто пожирал меня взглядом. Он не смеялся – ему было не до этого, хотя я бы не возражала. Нет, он просто таращился на меня, и это вызвало у меня скуку, смертельную скуку.

– Но соль этой истории в другом, – сказал Норман, вставляя в глаз большой монокль в черепаховой оправе. – Ты ведь не возражаешь, если я расскажу об этом, Личико? – (Дома и в кругу друзей они называли друг друга Личиком и Мордочкой.) – Соль в том, что, когда ей это надоело, она повернулась к женщине рядом и спросила: «Вы тоже никогда не видели обезьяну?»

– Ах да! – залилась смехом миссис Норман Найт. – Разве это не бесподобно?

И еще забавнее было то, что теперь, когда она сняла пальто, то действительно выглядела как очень умная обезьяна, которая сама сшила это желтое шелковое платье из банановой кожуры. А ее янтарные серьги болтались в ушах как маленькие орешки.

– «Эта грустная, грустная осень! – сказал Мордочка, остановившись перед коляской с Малышкой Би. – Когда коляска заезжает в зал…» – Он не стал продолжать цитату.

Раздался звонок. Это пришел худой и бледный Эдди Уоррен в состоянии острого тревожного расстройства (как обычно).

– Я ведь по адресу, не так ли? – спросил он.

– Думаю, да, надеюсь, что да, – живо нашлась Берта.

– У меня случилась такая ужасная история с шофером. Он был очень зловещим. Я не мог заставить его остановиться. Чем громче я стучал и звал на помощь, тем быстрее он ехал. А в лунном свете его несуразная фигура с приплюснутой головой, склонившаяся над небольшим рулем…

Он вздрогнул, снимая огромный белый шелковый шарф. Берта заметила, что носки у него тоже белые – просто очаровательно.

– Как ужасно! – воскликнула она.

– Да, было действительно ужасно, – вторил Эдди, следуя за ней в гостиную. – Я чувствовал, что путешествую сквозь вечность на вневременном такси.

Он был знаком с семейством Норман Найт. На самом деле он даже должен был написать пьесу для них, когда все сложится с театром.

– Ну что, Уоррен, как там пьеса? – спросил Норман Найт, опустив монокль, чтобы дать глазу на короткое мгновение вынырнуть на поверхность, прежде чем снова прикрыть его.

И миссис Норман Найт добавила:

– Ах, Уоррен, что за прелестные носки!

– Я рад, что они вам понравились, – сказал он, уставившись на свои ноги. – Кажется, они сильно побелели с тех пор, как взошла луна. – И он обратил свое худощавое грустное лицо к Берте. – Знаете, луна взошла.

Ей захотелось прокричать в ответ:

– Конечно же взошла и делает это часто-часто!

Он на самом деле был очень привлекательным человеком. Как и Личико, сидевшая у камина в своей «банановой кожуре», и Мордочка, куривший рядом… Стряхнув пепел, он произнес:

– «И как жених замедлил…»[4]

– А вот и он.

Входная дверь с грохотом хлопнула. Гарри крикнул:

– Приветствую вас. Встречаемся через пять минут внизу.

И они услышали, как он взлетел вверх по лестнице. Берта не могла сдержать улыбку: это было в его духе. В конце концов, что изменят какие-то пять минут? Но он притворялся, что они важны сверх всякой меры. Потом он приложит все усилия, чтобы войти в гостиную идеально спокойным и собранным.

Гарри так любил жизнь. О, как же она это ценила. И его страсть к борьбе со всеми препятствиями, которые вставали перед ним на пути, к очередным проверкам силы и мужества – это она тоже понимала. Даже если иногда он казался людям, плохо знавшим его, чуточку нелепым. Правда, бывали моменты, когда Гарри бросался в бой там, где никакого боя и в помине не было…

Берта болтала, смеялась, и только когда в комнату вошел Гарри – идеально спокойный и собранный, как и ожидалось, она вспомнила, что Перл Фултон до сих пор не появилась.

– Может, мисс Фултон забыла?..

– Вполне вероятно, – сказал Гарри. – У нее есть телефон?

– Ах! Подъехал кэб. – И Берта улыбнулась улыбкой собственницы: она всегда испытывала нечто подобное к подругам-находкам, которых не удавалось разгадать. – Она просто живет в такси.

– Ну если так, ей грозит ожирение, – спокойно ответил Гарри, позвонив в колокольчик, чтобы подавали ужин. – Серьезная угроза для блондинок.

– Гарри, прекрати! – предупредила Берта, подняв на него смеющийся взгляд.

Они еще немного подождали, смеясь и разговаривая, но уж слишком непринужденно, чересчур равнодушно. И тут вошла мисс Фултон, вся в серебре, с серебряным ободком, сдерживающим ее светлые волосы, и улыбнулась, слегка склонив голову набок.

– Я опоздала?

– Нет, вовсе нет, – ответила Берта. – Проходите. – И она повела ее под руку в столовую.

Что же было такого в прикосновении этой прохладной руки, способной раздуть пылающий огонь блаженства, с которым Берта не знала, что делать?

Мисс Фултон не смотрела на нее; впрочем, она вообще редко смотрела на людей. Ее глаза были полузакрыты, и странная легкая улыбка то появлялась, то исчезала с ее губ, словно она предпочитала слух, а не зрение. Но Берта неожиданно поняла – как будто между ними случился самый долгий, самый откровенный взгляд, как будто они сказали друг другу: «Вы тоже». Она поняла, что Перл Фултон, помешивающая великолепный красный суп в серой тарелке, испытывает то же самое.

А что остальные? Личико и Мордочка, Эдди и Гарри, их ложки мерно поднимались и опускались, они подносили к губам салфетки, крошили хлеб, управлялись со столовыми приборами и вели беседы.

– Я увидел ее – это престранное маленькое создание – на «Альфа-шоу». Она не только обрезала свои волосы, но, кажется, еще и отхватила довольно большой кусок от ног, рук, шеи и даже от своего маленького носика.

– Вроде бы у нее интрижка с Майклом Оутом.

– Это который написал «Любовь и зубные протезы»?

– Он задумал пьесу для меня. Один акт. Один актер. Герой решается покончить с собой. Он приводит все доводы за и против. И лишь только он принимает решение, делать это или нет, как занавес опускается. Весьма неплохая идея.

– И как же она будет называться? «Расстройство желудка?»

– Кажется, я читал нечто похожее в одном французском журнале, совершенно не известном в Англии.

Нет, они не разделяли ее чувств. Они были ей до́роги, ей нравилось принимать их за своим столом, угощать вкусной едой и вином. Ей так хотелось поделиться с ними, рассказать, насколько они восхитительны, какую изысканную компанию они составляют ей, как они дополняют друг друга и напоминают героев пьесы Чехова!

Гарри наслаждался ужином. Это было ему присуще – хотя не то чтобы он таким родился или воспитал в себе привычку разглагольствовать о еде и упиваться своей «бесстыдной страстью к белому мясу омара» и «фисташковому мороженому – зеленому и холодному, как веки египетских танцовщиц».

Он поднял на жену взгляд и сказал:

– Берта, суфле восхитительно!

От радости она была готова заплакать как дитя.

Почему сегодня она испытывает столько нежности ко всему миру? Все было хорошо, все было в порядке. Что бы ни происходило, все, казалось, лишь добавляло блаженства в и без того переполненную чашу.

И все же в глубине сознания цвело то грушевое дерево. Сейчас, в свете луны бедного Эдди, оно должно быть серебряным – серебряным, как мисс Фултон которая вертела мандарин в своих тонких пальцах, таких бледных, что, казалось, они источали свет.

Она просто не могла понять, как ей удалось так точно и мгновенно угадать настроение мисс Фултон, – это казалось чудом. Да, она никогда не сомневалась в своей правоте, и все же на что здесь опереться? Совершенно не на что.

«По-моему, такое очень редко случается между женщинами. И никогда между мужчинами, – подумала Берта. – Но пока я буду готовить кофе в гостиной, возможно, она “подаст знак”».

Что в точности имеется в виду, она не знала, как и не могла представить, что произойдет после.

За этими мыслями она заметила, что разговаривает и смеется. Ей приходилось говорить, чтобы не расхохотаться в полный голос. Я должна засмеяться, иначе я умру.

Когда Берта заметила забавную привычку Личика прятать что-то в корсаж платья, как будто она хранила там крошечный потайной запас орехов, пришлось впиться ногтями в ладони, чтобы не залиться слишком громким смехом.

Наконец все закончилось.

– Пойдемте, я покажу вам свою новую кофеварку, – предложила Берта.

– Мы покупаем новую кофеварку всего лишь два раза в месяц, – сказал Гарри.

На этот раз Личико взяла ее под руку. Мисс Фултон, склонив голову, последовала за ними.

В камине угасало пламя, превращаясь в красное полыхающее гнездо с птенцами фениксов, как выразилась Личико.

– Погодите, не включайте свет. Здесь так мило… – И она снова склонилась над камином. Мерзнет без своего красного шерстяного жакета, подумала Берта.

В этот момент мисс Фултон «подала знак».

– У вас есть сад? – спросила она спокойным и даже сонным голосом.

Это было так изысканно с ее стороны, что Берте не оставалось ничего другого, как повиноваться. Она прошла через всю комнату, раздвинула шторы и открыла большие окна.

– Вот! – на выдохе произнесла она.

Теперь они стояли бок о бок и не сводили взгляда со стройного цветущего дерева. И хотя дерево было неподвижно, казалось, что оно, подобно пламени свечи, тянется вверх, устремляется ввысь, трепещет в ярком воздухе, становится все выше и выше, пока они следят за ним, – почти что касается края круглой серебряной луны.

Как долго они так стояли? Обе, как бы пойманные в круг неземного света, прекрасно понимающие друг друга создания из другого мира, гадали, что же им делать в этом мире, со всем этим блаженным богатством, которое горело в груди и опадало серебряными цветами с волос и рук?

Навсегда, на мгновение? Мисс Фултон пробормотала:

– Да. Именно так.

Или Берта все это выдумала?

Но вот включили свет, и Личико сделала кофе, а Гарри произнес:

– Дорогая миссис Найт, даже не спрашивайте о моей малышке. Я совсем ее не вижу. И я не буду испытывать к ней ни малейшего интереса, пока у нее не появится ухажер.

Мордочка на мгновение освободил глаз из-под стекла, но тут же снова спрятал его, а Эдди Уоррен допил кофе и отставил чашку с таким страдальческим выражением лица, словно увидел паука.

– Я хочу дать молодому поколению шанс. Я убежден, что в Лондоне избыток первоклассных ненаписанных пьес. И я всего лишь скажу им: «Вот театр. Вперед!»

– Кстати, дорогой, я займусь декорированием комнаты для семьи Джейкоба Нэйтена. Ох, как бы мне хотелось сделать это в стиле «жареной рыбы» – спинки стульев, изогнутые в форме сковородок, вышитые ломтики жареного картофеля на шторах…

– Беда наших молодых писателей в том, что в них все еще слишком много романтики. Невозможно пуститься в плавание, не испытав морской болезни и не побегав в поисках тазика. Так почему же они не наберутся смелости и не возьмут с собой эти тазики?

– Ужасное стихотворение о девочке, изнасилованной безносым попрошайкой в лесу…

Мисс Фултон опустилась в самое низкое и глубокое кресло, и Гарри предложил ей сигарету.

По тому, как он стоял перед ней, тряс серебряным портсигаром и резко спрашивал: «Египетские? Турецкие? Виргинские? Тут есть разные», – Берта поняла, что мисс Фултон ему не только наскучила, но и очень неприятна. И по тому, как мисс Фултон ответила: «Нет, спасибо, я не хочу курить», – можно было заключить, что гостья это почувствовала и оскорбилась.

«О Гарри, не надо так! Ты сильно ошибаешься на ее счет! Она такая замечательная! И, кроме того, разве можно иначе относиться к человеку, который так много для меня значит? Сегодня вечером перед сном я постараюсь рассказать тебе о том, что произошло. О том, что мы обе почувствовали».

При этих мыслях в голове Берты промелькнуло нечто странное и даже пугающее. И это что-то, слепое и улыбающееся, прошептало ей: «Скоро эти люди уйдут. В доме станет тихо-тихо. Погаснет свет. И ты останешься с ним наедине в темной комнате, в теплой постели…»

Она вскочила со стула и подбежала к роялю.

– Как жаль, что никто не играет! – воскликнула она. – Как жаль, что никто не играет.

Впервые в жизни Берта Янг желала своего мужа. Она любила его – точнее, она была влюблена в него во всех других отношениях, но только не в этом. И еще она, конечно, понимала, что он – другой. Они так часто это обсуждали. Поначалу ее ужасно беспокоило осознание, что она холодна, но через некоторое время это перестало казаться важным. Они были полностью откровенны друг с другом – такие близкие друзья. В этом проявлялась их современность.

Но сейчас – страсть! «Страсть»! Это слово жалило ее горячее тело! Неужели именно к этому вело ощущение блаженства?

– Моя дорогая, – внезапно произнесла миссис Норман Найт, – вы знаете, как нам стыдно, но мы живем в Хэмпстеде, и мы заложники времени и железнодорожного расписания. У вас было очень мило.

– Я провожу вас, – сказала Берта. – Так рада, что вы пришли. Но вам не стоит опаздывать на последний поезд. Это было бы ужасно, не так ли?

– Найт, бокальчик виски на дорожку? – предложил Гарри.

– Нет, спасибо, старина.

Берта, пожимая на прощание его руку, крепко сжала ее в знак благодарности за такой ответ.

– До свидания, доброй ночи, – прокричала она с верхней ступеньки, чувствуя, что прежняя ее сущность прощается с ними навсегда.

Когда она вернулась в гостиную, остальные гости тоже собирались уходить.

– …Можете поехать с нами в такси.

– Я буду очень признателен, если мне удастся избежать необходимости снова ехать одному после той жуткой истории.

– Такси на стоянке в конце улицы. Буквально несколько метров.

– О, как удобно. Сейчас, я только надену пальто.

Мисс Фултон направилась в переднюю, и Берта последовала было за ней, но Гарри практически оттолкнул ее.

– Позвольте за вами поухаживать.

Берта поняла, что он сожалеет о своей грубости, и не стала ему мешать. Иногда он был таким мальчишкой – таким импульсивным, таким простым.

Они остались вдвоем с Эдди у камина.

– Интересно, читали ли вы новую поэму Билкса «Табльдот»? – тихо спросил Эдди. – Она замечательна. В последнем выпуске «Антологии». У вас он есть? Мне бы очень хотелось показать вам эту поэму. Она начинается с невероятно красивой строки: «Почему всегда должен быть томатный суп?»

– Да, у меня есть этот выпуск, – ответила Берта. Она бесшумно подошла к столу напротив входа в гостиную, и Эдди так же бесшумно последовал за ней. Она взяла небольшую книгу и передала ему, никто из них не издал и звука.

Пока он искал поэму, Берта повернула голову в сторону передней. И увидела… Гарри с пальто мисс Фултон в руках. Мисс Фултон повернулась к нему спиной и склонила голову. Он бросил пальто в сторону, положил руки ей на плечи и яростно развернул ее к себе. С его губ сорвалось: «Я обожаю вас», а мисс Фултон прикоснулась своими пальцами с их лунным светом к его щекам и улыбнулась сонной улыбкой. Ноздри Гарри вздрогнули, губы мучительно скривились, и он прошептал: «Завтра», и мисс Фултон в знак согласия опустила веки.

– А вот и она, – произнес Эдди. – «Почему всегда должен быть томатный суп?» Как это глубоко, не правда ли? Поистине, томатный суп – это ужасающая вечность.

– Если хотите, – зазвучал нарочито громкий голос Гарри, – я могу заказать вам такси прямо к нашей двери.

– Ну что вы! В этом нет надобности, – ответила мисс Фултон и, подойдя к Берте, подала ей свои тонкие пальцы.

– До свидания. Благодарю вас.

– До свидания, – ответила Берта.

Мисс Фултон на мгновение задержала ее руку в своей.

– Ваше прекрасное грушевое дерево, – прошептала она.

И она ушла, и Эдди последовал за ней, как черная кошка – за серой.

– Я закрою, – сказал Гарри, демонстративно спокойный и собранный.

– Ваше прекрасное дерево, дерево, дерево! – Берта бросилась к высоким окнам. – Что же теперь будет? – закричала она.

Но груша в саду стояла неподвижно, прекрасная, как и прежде, в полном цвету.

Прелюдия

I

В коляске не нашлось ни одного свободного дюйма для Лотти и Кези. Когда Пэт усадил их поверх багажа, они едва не свалились, ехать так было нельзя. Колени бабушки заняты, а Линда Бернелл ни за что на свете не согласилась бы держать ребенка ни на руках, ни даже просто рядом. Изабелла важно восседала на ко́злах, рядом с новым извозчиком. На полу коляски громоздились вещевые мешки, коробки и сумки.

– Здесь все только самое необходимое, мне без этого не обойтись, – сказала Линда, ее голос дрожал от усталости и волнения.

Лотти и Кези стояли на лужайке перед воротами, полностью готовые, в пальтишках с латунными пуговицами-якорями и в матросских шапочках. Держась за руки, они внимательно посмотрели круглыми печальными глазами сначала на все самое необходимое, а потом на мать.

– Что ж, придется их оставить. Вот и все. Мы просто бросим их здесь, – сказала Линда Бернелл. С ее губ сорвался странный смешок; она откинулась на кожаные стеганые подушки с пуговицами и прикрыла глаза, губы вздрагивали от смеха. К счастью, в этот момент на садовую дорожку вышла вразвалку миссис Сэмюэл Джозефс, до сей поры наблюдавшая за происходящим из-за шторы в своей гостиной.

– Почему бы вам не оставить детей, миссис Беднелл? Они могли бы пдиехать на телеге с поддучным, когда он веднется вечедом. Все эти вещи на додожке тоже надо отвезти, не так ли?

– Да, все, что вне дома, должно быть перевезено, – сказала Линда Бернелл и махнула бледной рукой в сторону столов и перевернутых стульев, оставленных на лужайке перед домом. Как же нелепо они выглядели! Либо их нужно перевернуть, либо Лотти и Кези должны встать на головы. Линде захотелось сказать: «Встаньте на голову, дети, и ждите извозчика». Это показалось ей настолько изумительно смешным, что она перестала обращать внимание на миссис Сэмюэл Джозефс.

Тучное и, кажется, поскрипывающее тело прислонилось к воротам, а большое желеобразное лицо расплылось в улыбке:

– Не волнуйтесь, миссис Беднелл. Лотти и Кези могут выпить чаю с моими детьми в детской комнате, а потом я пдовожу их к телеге.

Бабушка задумалась.

– Да, возможно, так будет лучше всего. Мы вам очень признательны, миссис Джозефс. Дети, поблагодарите миссис.

Два покорных голоса прощебетали:

– Спасибо, миссис Сэмюэл Джозефс.

– И будьте послушными девочками, и… подойдите ближе. – Дети приблизились. – Не забудьте сообщить миссис Сэмюэл Джозефс, когда захотите…

– Не забудем, бабуля.

– Не беспокойтесь, миссис Беднелл.

Неожиданно Кези выпустила руку Лотти и бросилась к коляске.

– Я хочу еще раз поцеловать бабулю на прощанье.

Но было слишком поздно. Коляска катилась по дороге, Изабеллу распирало от гордости, ведь она смотрела на мир сверху вниз, Линда Бернелл пребывала в отчаянии, а бабушка с заинтересованным видом копалась в вещичках, которые в последний момент бросила в свой черный шелковый ридикюль: она искала что-нибудь для дочери. Коляска исчезла в лучах солнца, взметнув золотистые песчинки пыли над холмом. Кези прикусила губу, а Лотти, предусмотрительно отыскав свой носовой платок, завыла:

– Мама! Бабуля!

Миссис Сэмюэл Джозефс накрыла ее, словно просторная теплая чайная баба небольшой чайничек.

– Все ходошо, моя милая! Нужно быть сильной. Ты можешь пойти поигдать в детской.

Она обняла плачущую Лотти и увела ее с собой. Кези последовала за ними, скривившись при виде юбки миссис Сэмюэл Джозефс, которая, как обычно, была не до конца завязана, и из нее свисали два длинных розовых корсетных шнурка…

Всхлипывания Лотти утихли, пока она поднималась по лестнице. Тем не менее, когда она появилась в дверях детской с распухшим носом-пуговкой и мокрыми глазами, ее вид доставил большое удовольствие детям миссис Сэмюэл Джозефс. Они сидели на двух скамейках за длинным столом, покрытым клеенкой и уставленным огромными мисками с хлебом и мясным жиром и двумя коричневыми кружками, из которых исходил слабый пар.

– Привет! Ты ревела!

– Ничего себе! Твои глаза так распухли!

– И нос такой смешной.

– Ты вся в красных пятнах!

Лотти пользовалась популярностью. Почувствовав это, она надулась от гордости, губы сложились в скромную улыбку.

– Голубушка, садись дядом с Зэди, – сказала миссис Сэмюэл Джозефс, – а ты, Кези, – на дгугом кдаю, дядом с Моузом.

Моуз ухмыльнулся и ущипнул ее, пока она занимала свое место, Кези же сделала вид, будто ничего не произошло. Она ненавидела мальчишек.

– Что ты будешь? – спросил Стэнли с вежливой улыбкой, наклонившись к ней через стол. – С чего бы ты хотела начать – клубника со сливками или хлеб с жиром?

– Клубнику со сливками, пожалуйста, – ответила она.

– Ха-ха-ха! – Дети от восторга заколотили ложками по столу. Какой отличный розыгрыш! И она попалась! Как отлично он обдурил ее! Молодчина, Стэн!

– Ма! Она думала, что я серьезно ей предлагаю!

Даже миссис Сэмюэл Джозефс, разливая молоко с водой, не смогла сдержать улыбку.

– Не надо ддазнить девочек в их последний день, – произнесла она, тяжело дыша.

Кези откусила большой ломоть хлеба с жиром и положила его в тарелку. С откушенным краем ломоть напоминал небольшие симпатичные ворота. Уф! Ей было не до этого. По ее щеке скатилась слеза, хотя она не плакала. Она не могла себе позволить расплакаться перед этими ужасными Сэмюэл Джозефсами. Кези сидела, низко наклонив голову, и, когда слезы медленно ползли вниз, аккуратно ловила их кончиком языка и проглатывала, чтобы никто не успел заметить.

II

После чая Кези побрела обратно в свой дом. Медленно поднявшись по лестнице черного хода, она прошла в кухню через буфетную. Здесь не осталось ничего, кроме куска хозяйственного мыла в одном углу подоконника и фланелевой тряпки, испачканной синькой, в другом. Печка была завалена мусором. Кези порылась в нем кочергой, но не нашла ничего, кроме склянки с волосами[5], с нарисованным на ней сердечком. Склянка принадлежала молодой служанке. Оставив ее, Кези продолжила путь по узкому коридору в гостиную. Венецианские жалюзи были опущены, но неплотно. Сквозь них пробивались длинные пучки солнечных лучей, и волнистая тень кустарника, растущего за окном, плясала на этих золотых полосах. Она то замирала, то снова начинала трепетать и вот уже почти добралась до ее ног. Зум! Зум! Синяя муха билась о потолок; к гвоздям, на которых раньше держались ковры, прилипли клочки красного ворса.

В каждом углу окна в столовой красовались квадраты из цветного стекла. Один голубой, другой – желтый. Кези наклонилась, чтобы еще раз полюбоваться на голубую лужайку с голубыми каллами у ворот, а затем перевела взгляд на желтую лужайку с желтыми каллами и желтой оградой. Пока она любовалась, во двор вышла Лотти – она напоминала китаянку – и принялась вытирать пыль со столов и стульев уголком своего передника. Неужели это и вправду Лотти? Кези пребывала в неуверенности до тех пор, пока не посмотрела сквозь обычное стекло.

Наверху, в родительской комнате, она нашла коробочку для пилюль, черную и блестящую снаружи и красную внутри, где лежал клочок ваты.

Подойдет для птичьего яйца, решила она.

В комнате служанки из одной щели в полу торчала пуговица, а из другой – несколько бусин и длинная игла. Кези знала, что в спальне бабушки ничего не найти, потому что лично присутствовала при ее сборах. Она подошла к окну и прижала ладони к стеклу.

Кези нравилось стоять так перед окном. Нравилось ощущать холодный блеск стекла на своих горячих ладонях и наблюдать за забавными белыми пятнышками, которые появлялись на пальцах, если сильно прижать их к стеклу. Пока она так стояла, день угас и наступила темнота. Вместе с темнотой подкрался ветер, завывая и посапывая. Окна пустого дома дребезжали, стены и пол скрипели, кусок расшатанного железа отчаянно колотил по крыше. Кези вдруг застыла, широко раскрыв глаза и крепко сжав колени. Ее охватил страх и захотелось позвать Лотти – нестись вниз по лестнице прочь из дома и кричать! Что-то было у нее за спиной, оно поджидало у двери, за лестницей, у последней ступеньки, пряталось в коридоре, готовое в любой момент выскочить через черный ход. Но у двери черного хода стояла Лотти.

– Кези! – радостно позвала она. – Извозчик приехал. Всё уже погрузили на телегу, и лошадей аж целых три. Миссис Сэмюэл Джозефс дала нам огромную шаль и велела застегнуть пальто. Из-за своей астмы она не пойдет нас провожать.

У Лотти был очень важный вид.

– Ну что, поехали, ребятня, – позвал извозчик. Он подхватил их своими большими руками, и они оказались в телеге. Лотти уложила шаль «насколько можно красиво», а извозчик подоткнул им под ноги старый плед.

– Поехали. Трогай!

Должно быть, это были молодые лошадки. Извозчик проверил веревки, удерживающие багаж, снял тормозную цепь с колеса, со свистом вскочил и оказался рядом с девочками.

– Держись поближе ко мне, – сказала Лотти, – иначе ты стягиваешь с меня шаль, Кези.

Но той хотелось быть поближе к извозчику. Он возвышался перед ней словно гигант, и от него пахло орехами и деревянными ящиками.

III

Девочкам еще не доводилось бывать на улице в столь поздний час. Все выглядело иначе: крашеные деревянные дома были гораздо меньше, а сады, наоборот, гораздо больше, к тому же они казались заброшенными. По всему небу были рассыпаны яркие звезды, а над гаванью висела луна, золотившая волны. С Карантинного острова[6] светил маяк, на старых угольных баржах мерцали зеленые огоньки.

– А вот и «пиктон»[7] возвращается, – сказал извозчик, указывая на небольшое судно, обильно увешанное яркими бусами.

Но стоило им добраться до вершины холма и начать спускаться по другой стороне, как гавань скрылась из виду и, хотя они все еще находились в городе, местность казалась совершенно незнакомой. Мимо с грохотом ползли другие повозки. Все знали их извозчика.

– Здоро́во, Фред!

– Здоро́во! – кричал он в ответ.

Кези нравилось слушать его. Всякий раз, когда на горизонте мелькала повозка, она поднимала голову и ждала, пока до ее слуха донесется его голос. Этот извозчик был их старым другом, они с бабушкой часто ходили к нему за виноградом. Он жил один в лачуге, у стены которой устроил теплицу, сплошь увитую виноградной лозой. Фред брал у них коричневую корзинку, укладывал на дно несколько крупных листьев, а потом нащупывал на поясе маленький ножик с изогнутой ручкой, тянулся, срывал большую синюю гроздь и укладывал ее на листья так бережно, что Кези задерживала дыхание, наблюдая за ним. Он был очень крупным мужчиной. В коричневых вельветовых штанах и с длинной каштановой бородой. Но он никогда не носил воротничка, даже по воскресеньям. Его шея полыхала ярко-красным загаром.

– Где мы сейчас? – каждые несколько минут спрашивал кто-нибудь из детей.

– Это Хок-Стрит или Шарлот-Кресент.

– Ну конечно. – Лотти навострила уши, услышав это название; ей всегда казалось, что Шарлот-Кресент[8] принадлежит ей одной. Очень немногим доводилось иметь улицы, носящие их имена.

– Смотри, Кези, вон Шарлот-Кресент. Тебе не кажется, что-то изменилось?

Теперь все знакомое осталось позади. Большая телега неслась в неведомое место, по новым дорогам с высокими глинистыми берегами по обе стороны, вверх по крутым холмам, вниз в заросшие долины, через широкие мелководные реки. Все дальше и дальше. Лотти мотнула головой, поникла, наполовину сползла на колени Кези и лежала там. Но Кези не могла полностью открыть глаза: дул ветер, ее пронизывала дрожь, обжигало щеки и уши.

– Могут ли звезды разлететься в разные стороны? – спросила она.

– Никто этого не заметит, – ответил извозчик.

– Рядом с нами будут жить наши дядя и тетя, – сказала Кези. – У них двое детей: старшего зовут Пип, а младшего – Рэгс. У него есть барашек. Ему приходится кормить его из «намалированного» чайника, с перчаткой на носике. Он обещал нам показать. А в чем разница между бараном и овцой?

– У барана есть рога, и он может погнаться за тобой.

Кези призадумалась.

– Я не то чтобы ужасно хочу посмотреть на него, – сказала она. – Не переношу зверей, которые могут броситься на кого-то, вроде собак и попугаев. Мне часто снится, что животные несутся на меня – однажды это был даже верблюд, – и пока они несутся, их головы становятся огромных размеров.

Извозчик ничего не ответил, хотя Кези сверлила его взглядом. Тогда она потянулась пальцем к его рукаву – он показался шершавым – и спросила:

– Мы скоро?

– Уже рядом, – ответил он. – Утомились?

– Я ни капельки не хочу спать, – сказала Кези. – Но мои глаза так забавно щурятся.

Она протяжно вздохнула и закрыла глаза, чтобы они не щурились… Когда она снова открыла их, телега уже с грохотом катилась по дорожке, которая, словно хлыст, прорезала сад и неожиданно запетляла по зеленому островку, за которым находился дом, незаметный, пока близко не подъедешь. Вытянутый и невысокий, с верандой, украшенной колоннами, и балконом по всему периметру. Его мягкая белая громада, как спящий зверь, растянулась в зеленом саду. То в одном, то в другом окне загорался свет. Кто-то бродил по пустынным комнатам с лампой. В нижнем окне мерцал огонь камина. Казалось, что странное прекрасное волнение струится из дома, расходясь мелкой рябью.

– Где мы? – спросила Лотти, приподнявшись. Ее шапочка сбилась набекрень, а на щеке виднелся отпечаток якорной пуговицы, к которой она прижималась во сне. Извозчик осторожно приподнял ее, поправил шапочку, одернул одежду. Она стояла, моргая, на самой нижней ступеньке веранды и смотрела на Кези, которая, казалось, летела к ней по воздуху.

– Ох! – воскликнула Кези, вскинув руки. Из темного коридора появилась бабушка с небольшой лампой в руках. И с улыбкой.

– Как вам удалось отыскать дорогу в такой кромешной тьме? – спросила она.

– Совершенно спокойно.

Лотти пошатывалась на самой нижней ступеньке веранды, словно птенец, выпавший из гнезда. Стоило ей замереть на одно мгновение – и она тут же засыпала; прислониться к чему-нибудь – тут же опускались веки. Она больше не могла сделать и шагу.

– Кези, – сказала бабушка, – могу ли я доверить тебе лампу?

– Да, бабуля.

Пожилая женщина наклонилась и вложила ей в руки яркий полыхающий предмет, после чего подхватила еле стоявшую на ногах Лотти.

– Сюда.

Они прошли через квадратный зал, где было множество тюков и попугаев (последние, впрочем, присутствовали только на обоях), по узкому коридору, где попугаи особенно настойчиво проносились мимо Кези с ее лампой.

– Не шумите, – предупредила бабушка, спуская с рук Лотти и отворяя дверь в столовую. – У вашей бедной мамочки сильно болит голова.

Линда лежала в вытянутом плетеном кресле перед потрескивающим огнем, подложив под ноги пуф и накинув плед на колени. Бернелл и Берил сидели за столом посреди комнаты, ели жареные отбивные и пили чай из коричневого фарфорового чайника. Над спинкой кресла склонилась Изабелла. Она была полностью поглощена гребешком, которым с нежностью расчесывала волосы матери, убирая локоны со лба. За пределами островка света, исходящего от лампы и камина, пустая и темная комната простиралась до зияющих чернотой окон.

– Это дети? – поинтересовалась Линда, хотя ей и было безразлично: она даже не подняла век, чтобы удостоить их взглядом.

– Кези, немедленно поставь лампу, – приказала тетя Берил, – или ты предпочитаешь спалить дом еще до того, как мы успеем разложить вещи? Стэнли, еще чаю?

– Хорошо, налей мне треть, – сказал Бернелл, протянув чашку через стол. – Берил, возьми еще отбивную. Отличное мясо, не правда ли? Не слишком постное и не слишком жирное. – Он повернулся к жене. – Ты точно не передумала, дорогая Линда?

– Мне достаточно одной только мысли об этом. – Она вскинула одну бровь в привычной для нее манере.

Бабушка принесла детям хлеб и молоко, и они сели за стол, раскрасневшиеся и сонные, и перед ними поднимались струйки пара.

– У меня было мясо на ужин, – произнесла Изабелла, все так же осторожно расчесывая волосы матери. – Я съела на ужин целую отбивную, на косточке, с вустерским соусом. Не правда ли, папа?

– Изабелла, перестань хвастаться! – попросила тетя Берил.

Изабелла с удивлением подняла взгляд.

– Разве я хвасталась, мамочка? Мне бы даже в голову это не пришло. Я думала, им интересно. Я просто хотела поделиться.

– Отлично. Достаточно, – прервал Бернелл. Он отодвинул от себя тарелку, достал зубочистку из кармана и начал ковырять в своих больших белоснежных зубах.

– Проследите, чтобы Фред обязательно перекусил чем-нибудь перед тем, как уйти, хорошо, мама?

– Да, Стэнли, – пожилая женщина направилась к выходу.

– Ох, погодите секунду. Предполагаю, никто не знает, где мои домашние туфли? Мне их теперь не видать месяц или два, так?

– Я знаю, – ответила Линда. – На самом верху, в брезентовой сумке с надписью «Самое необходимое».

– В таком случае, может, принесете их, мама?

– Хорошо, Стэнли.

Бернелл поднялся, потянулся и устроился у камина, развернувшись к нему спиной и расправив фалды сюртука.

– Ей-богу, довольно незавидное положение, что скажешь, Берил?

Берил, поставив локти на стол, улыбнулась ему поверх чашки чая. На ней был новый розовый передник, рукава блузки закатаны до плеч, что позволяло видеть ее прекрасные веснушчатые руки. Волосы, собранные в длинный хвост, струились по спине.

– Как думаешь, сколько времени понадобится, чтобы все устроилось? Несколько недель? – подтрунивал он.

– Боже мой, конечно же нет, – ответила Берил беззаботно. – Самое худшее уже позади. Мы со служанкой трудились не покладая рук весь день, а с тех пор как приехала мама, она тоже вкалывала как лошадь. Мы ни минуты не сидели. Вот это выдался денек!

Стэнли почувствовал упрек в ее словах.

– Ты ведь не ожидала, что я брошу все дела в конторе и примчусь развешивать ковры?

– Естественно, нет, – рассмеялась Берил. Поставив чашку, она выбежала из столовой.

– Чего она хочет? – спросил Стэнли. – Сидеть и обмахиваться веером из пальмовых листьев, а я должен нанять целую команду профессионалов для этих дел? Ей-богу, если она не может пошевелить и пальцем, не крича об этом на каждом углу, хотя бы из благодарности за…

И вдруг он помрачнел: отбивные начали бороться с чаем в его чувствительном желудке. Но Линда вытянула руку и притянула его к своему длинному креслу.

– Сейчас для тебя не самое простое время, милый, – сказала она.

Ее щеки были очень бледными, но она улыбнулась, сжав свои пальцы в его большой красной руке. Бернелл замолчал. Вдруг он начал насвистывать «Чисты, как лилия, свободны, веселы»[9] – и это был добрый знак.

– Думаешь, тебе здесь будет хорошо? – спросил он.

– Мама, я не хотела тебе говорить, но, кажется, у меня нет выбора, – сказала Изабелла. – Кези пьет чай из чашки тети Берил.

IV

Бабушка повела их спать. Она шла впереди, со свечой; ступеньки скрипели под их ногами. Изабелла и Лотти легли в одной комнате, а Кези свернулась калачиком в мягкой бабушкиной кровати.

– А простыней не будет, бабуля?

– Нет, не сегодня.

– Щекотно, зато мы как индейцы, – сказала Кези. Она потянула бабушку к себе и поцеловала куда-то в шею. – Приходи скорее спать и будь моей отважной индианкой.

– Какая же ты глупышка, – сказала бабушка, подтыкая одеяло, как нравилось Кези.

– Ты оставишь мне свечку?

– Нет. Ш-ш-ш! Спи.

– Хорошо, но можешь оставить дверь открытой?

Она свернулась калачиком, но сон не шел. Отовсюду доносились звуки шагов. Сам дом скрипел и трещал. Внизу кто-то с кем-то громко перешептывался. Она услышала раскатистый смех тети Берил, а потом – громкий трубный звук Бернелла, это он высморкался. За окном сотни черных кошек с желтыми глазами наблюдали за ней с неба, но она их не боялась. Лотти обратилась к Изабелле:

– Я буду читать мои молитвы в кровати сегодня ночью.

– Нельзя, Лотти. – Изабелла была полна решимости. – Бог разрешает читать молитвы в кровати, только если у тебя высокая температура.

Тогда Лотти закричала:

Милый Иисус, благостный, смиренный,

Призри на малое дитя,

Сжалься над маленькой Лиззи,

Возьми меня к себе[10].

И они улеглись, прижавшись друг к другу, и тут же заснули.

В лунном свете Берил Фэйрфилд снимала с себя одежду. Она устала, но притворялась еще более уставшей, чем была на самом деле: позволила платью соскользнуть вниз, откинула вялым жестом теплые тяжелые волосы.

– Как же я устала, очень устала.

Она на мгновение прикрыла глаза, но на губах застыла улыбка. Ее дыхание поднималось и опускалось в груди, как два порхающих крыла. Окно нараспашку, на улице тепло, и где-то там, в саду, молодой человек, смуглый и стройный, с насмешливым взглядом, на цыпочках крадется среди кустов, собирая большой букет… Вот он скользнул под ее окно и протянул ей цветы, а она подалась вперед. Среди ярких цветов – его лицо, лукавое и смеющееся. «О нет, нет», – сказала Берил. Она отвернулась от окна и натянула ночную рубашку через голову.

«Как ужасно несправедлив бывает Стэнли», – подумала она, застегивая пуговки на рубашке. А потом, стоило лечь, ее посетила давно знакомая жестокая мысль – ах, если бы только у нее были деньги!

…Из Англии только что прибыл молодой человек, невероятно богатый. Он встречает ее совершенно случайно… Новый губернатор не женат… В его резиденции устраивают бал… Кто это прелестное создание в платье из атласа цвета нильской воды?[11] Берил Фэйрфилд…

– Что меня очень радует, – сказал Стэнли, прислонившись к краю кровати и почесав себе плечи и спину, прежде чем лечь, – это то, что я купил это место по дешевке, Линда. Я говорил сегодня с маленьким Уолли Беллом, и он сказал, что просто не может понять, почему они согласились на предложенную мною сумму. Вот увидишь, земля здесь будет дорожать… лет через десять… конечно, нам придется сбросить обороты и сократить расходы настолько, насколько это только возможно. Ты же не заснула?

– Нет, дорогой, я все слышала, – ответила Линда.

Он запрыгнул в кровать, перегнулся через Линду и задул свечу.

– Спокойной ночи, мистер Бизнесмен, – сказала она и поцеловала его, поймав за ухо. Ее слабый, едва различимый голос, казалось, доносился из глубокого колодца.

– Спокойной ночи, дорогая. – Он обхватил ее рукой за шею и притянул к себе.

– Да, обними меня, – произнес слабый голос из глубокого колодца.

Подручный Пэт лежал в своей маленькой каморке за кухней. Его пальто и штаны свисали с крючка на двери, напоминая висельника. Из-под края одеяла торчали скрюченные пальцы ног, а рядом на полу стояла пустая птичья клетка из тростника. Забавное зрелище.

– Хр-хр, – доносилось из комнаты служанки. Аденоиды.

Последней отправилась спать бабушка.

– Что, не спится?

– Нет, я ждала тебя, – ответила Кези. Пожилая женщина, тяжело вздохнув, легла рядом с ней. Кези протиснула голову под бабушкину руку и тихонько взвизгнула. Бабушка лишь слабо обняла ее и снова вздохнула, потом вынула вставные зубы и опустила их в стакан с водой, стоявший рядом на полу.

В саду несколько крошечных сов, сидевших на ветвях кружевного дерева, повторяли: «Буу-бук, буу-бук». А далеко в кустах раздавалось чье-то хриплое и отрывистое: «Ха-ха-ха… Ха-ха-ха».

V

Рассвет наступил резко. Похолодало. По тускло-зеленому небу поплыли красные облака, на каждом листочке и травинке заблестели капельки росы. По саду пронесся легкий ветерок, срывая лепестки и капельки, он прошелестел над залитыми водой пастбищами и исчез в мрачных зарослях. Небосвод на мгновение заполонили крошечные звезды, а потом исчезли – лопнули, как пузырьки. В ранней тишине было отчетливо слышно, как на лугу по бурым камням бежит ручей, забегает в песчаные впадины, скрывается под купами темных ягодных кустов, вливается в болото с желтыми кувшинками.

С первым лучом солнца появились птицы. Большие дерзкие скворцы пересвистывались на лужайках, а маленькие щеглы, коноплянки и веерохвостки порхали с ветки на ветку. На изгороди пастбища прихорашивался прекрасный зимородок, а туи[12] напевал свои три ноты, смеялся и снова пел.

– Как громко поют птицы, – сказала Линда во сне. Она шла с отцом по зеленому лугу, усыпанному маргаритками. Неожиданно он наклонился, раздвинул травинки и указал на крошечный пушистый комок у самых ног. «Ах, папочка, дорогой!» Она сложила ладони в форме чашечки, поймала пташку и погладила ее по головке пальцем. Пташка была совсем ручная. Но тут произошла забавная вещь. Стоило Линде погладить птенца, как он начал раздуваться, взъерошился и нахохлился, становясь все больше и больше, а его круглые глаза, казалось, многозначительно улыбались ей. Теперь он едва умещался в ее руках, и она опустила его в передник. Птаха превратилась в младенца с большой лысой головой и зияющим клювом, который то открывался, то закрывался. Отец разразился громким хохотом, и Линда проснулась: Бернелл, стоя у окна, поднимал венецианское жалюзи до самого верха.

– Доброе утро! – сказал он. – Надеюсь, я не разбудил тебя? Неплохая погодка выдалась.

У него был чрезмерно довольный вид. Такая погода ставила окончательную точку в его сделке. Ему казалось, что и этот чудесный день он тоже купил – получил по дешевке вместе с домом и участком земли. Он поспешил в ванную, а Линда, повернувшись, приподнялась на локте, чтобы осмотреть комнату при дневном свете. Мебель – старая рухлядь, как она выражалась, – нашла свое место. Даже фотографии стояли на полке над камином, а склянки с лекарствами – над умывальником. Ее одежда висела на стуле – костюм для прогулок, фиолетовая накидка и круглая шляпа с плюмажем. Глядя на нее, Линда захотела уйти куда-нибудь подальше от этого дома. И она тут же представила, как уезжает от них в маленькой коляске, уезжает от всех, даже не помахав рукой.

Вернулся Стэнли, опоясанный полотенцем. Он сиял и шлепал себя по ляжкам. Бросил мокрое полотенце на ее шляпу и накидку и, заняв позицию в самом центре квадрата, наполненного солнечным светом, принялся делать гимнастические упражнения. Глубоко дышал, наклонялся, приседал, как лягушка, и дергал ногами. Он был так доволен своим на зависть крепким телом, что ударил себя в грудь и издал громкое «Ах!». Но эта удивительная бодрость, казалось, только отдаляла его от Линды. Она лежала в белоснежной взъерошенной постели и наблюдала за ним словно с облаков.

– О черт! Проклятье! – сказал Стэнли, который пытался натянуть белую рубашку и обнаружил, что какой-то идиот застегнул стойку воротничка, так что он оказался в ловушке. Он подошел к Линде, размахивая руками.

– Ты похож на большую упитанную индейку, – сказала она.

– Упитанную. Мне это нравится, – ответил Стэнли. – У меня нет ни дюйма жира. Потрогай.

– Просто камень… настоящее железо, – подтрунивала она.

– Ты будешь удивлена, – сказал Стэнли, как будто это было чрезвычайно интересно, – когда узнаешь, как много в клубе парней с большими животами! Молодые, знаешь, мужчины моего возраста. – Он принялся прокладывать пробор в своих густых рыжих волосах, его голубые глаза не отрывались от зеркала, колени были согнуты, потому что туалетный столик, черт бы его побрал, всегда был немного низковат для него. – Например, маленький Уолли Белл. – И он выпрямился, описав расческой широкий круг. – Должен признаться, что я прихожу в совершенный ужас…

– Дорогой, не переживай. Тебе не грозит когда-либо растолстеть. Для этого у тебя слишком много энергии.

– Да, думаю, ты права, – ответил он, успокоенный в сотый раз, и, достав из кармана перламутровый перочинный ножик, принялся за свои ногти.

– Завтрак, Стэнли, – раздался в дверях голос Берил. – Ох, Линда, мама передала, чтобы ты пока не вставала. – В дверном проеме показалась голова Берил, в волосах ее красовалась большущая гроздь сирени. – Все, что мы оставили вчера на веранде, промокло насквозь. Ты бы только видела нашу бедную матушку, как она пытается высушить столы и стулья. В любом случае ничего страшного не случилось… – произнесла она, едва удостоив Стэнли взглядом.

– Ты предупредила Пэта, чтобы подогнал коляску вовремя? До конторы добрых шесть с половиной миль.

«Представляю, что здесь будет твориться по утрам, – подумала Линда. – Он тут всех с ума сведет!»

– Пэт, Пэт! – донесся голос служанки. Пэта, очевидно, было не так просто отыскать, и ее надоедливый голос блеял по всему саду. Линда не успокоилась, пока окончательно не захлопнулась входная дверь и ей не сообщили, что Стэнли действительно ушел.

Позже она услышала голоса детей, играющих в саду. Бесстрастный, негромкий голос Лотти звал: «Ке-зи. Иза-бел-ла». Она всегда терялась или теряла других, чтобы потом, к своему удивлению, найти их за ближайшим деревом или за углом. «Ах, вот вы где!» После завтрака их выдворили на улицу и велели не возвращаться в дом, пока не позовут. Изабелла катила аккуратную коляску с надменными куклами, и, к огромному удовольствию Лотти, ей было позволено идти рядом, держа игрушечный зонтик над головой восковой куклы.

– Кези, куда это ты собралась? – спросила Изабелла, которая пыталась найти какую-нибудь легкую рутинную работу для Кези, чтобы раздавать ей указания.

– Ну я просто ухожу, – ответила Кези…

Больше она их не слышала. Комнату заполнял резкий свет. Линда и прежде ненавидела, когда жалюзи поднимали до самого верха, но по утрам это было особенно невыносимо. Она отвернулась к стене и беззаботно водила пальцем по обоям, обрисовывая контур мака с листом, стеблем и толстеньким набухшим бутоном. В тишине мак словно бы ожил под ее рукой. Она чувствовала липкие шелковистые лепестки, стебель – волосатый, как кожица крыжовника, шершавый лист и налитой лоснящийся бутон. Предметы часто оживали таким образом. Не только большие, как мебель, но и жалюзи, и узоры на вещах, и бахрома на одеялах и подушках. Как часто кисточки бахромы на ее одеяле превращались в веселую процессию танцоров со священниками! А бывало, что кисточки вовсе не танцевали, а величаво шествовали, наклонившись вперед, словно молясь или напевая. И склянки с лекарствами нередко превращались в ряд человечков в коричневых цилиндрах, а кувшин из умывальника имел свойство сидеть в раковине, как упитанная птица в круглом гнезде.

«Прошлой ночью мне снились птицы», – вспомнила Линда. Что именно снилось? Это она забыла. А самым странным в оживающих вещах было то, что они делали. Они прислушивались к каждому звуку, словно бы наполнялись каким-то таинственно важным содержанием, и, наполнившись, казалось, улыбались. Но их лукавые тайные улыбки предназначались не ей одной; предметы состояли в тайном обществе и перебрасывались улыбками между собой. Иногда, заснув днем, Линда просыпалась и не могла пошевелить и пальцем, не могла даже взглянуть влево или вправо, потому что там были ОНИ; иногда, выходя из комнаты и оставляя ее пустой, она знала, что, когда захлопнется дверь, ОНИ тут же заполнят ее. Порой по вечерам, когда она была наверху, а все остальные внизу, ей с трудом удавалось скрыться от НИХ. Тогда она не могла никуда убежать, не могла даже напеть какую-то мелодию. Пыталась бросить небрежное «Куда же делся тот старый наперсток?», но ИХ было не провести. ОНИ знали, как она напугана; ОНИ видели, как она отворачивается, проходя мимо зеркала. Линда всегда чувствовала: ИМ что-то нужно от нее, – и знала, что, если она сдастся и стихнет, точнее не просто стихнет, а замолчит, неподвижно замрет, что-то действительно случится.

«Как же сейчас тихо», – подумала Линда. Она широко открыла глаза, до нее доносились звуки тишины, плетущей свою мягкую бесконечную паутину. Она еле слышно дышала, она едва дышала вообще.

Да, все ожило вплоть до мельчайших, крошечных частиц, и она не чувствовала под собой кровати, парила в воздухе. Казалось, что только она здесь слушает, широко раскрыв внимательные глаза, ожидая кого-то, кто не приходил, ожидая чего-то, что не случалось.

VI

В кухне за длинным сосновым столом старая миссис Фэйрфилд мыла посуду после завтрака. Окно кухни выходило на большой газон, который вел к грядкам с овощами и ревенем. С одной стороны к лужайке примыкали посудомоечная и прачечная, а над белеными стенами пристройки раскинулась виноградная лоза. Вчера миссис Фэйрфилд заметила, что несколько крошечных закрученных усиков пробились сквозь щели в потолке посудомоечной, а все окна в ней затянуло густым зеленым кружевом.

– Мне очень нравится виноградная лоза, – заявила миссис Фэйрфилд, – но я не думаю, что виноград здесь созреет. Для этого нужно австралийское солнце. – И она вспомнила, как Берил, совсем маленькая, собирала белый виноград с лозы на задней веранде дома в Тасмании и ее укусил в ногу огромный красный муравей. Она представила себе маленькую Берил в клетчатом платьице с красными ленточками на плечах, которая так неистово вопила, что половина улицы бросилась на подмогу. Как же сильно распухла нога малышки! Ох! У миссис Фэйрфилд перехватило дыхание от одного только воспоминания. «Бедное дитя, как же это было страшно!» Поджав губы, она подошла к плите за горячей водой. Вода пенилась в большом тазу, наверху сверкали розовые и голубые пузырьки. Руки старой миссис Фэйрфилд были обнажены до локтя и имели ярко-розовый цвет. На ней было серое платье из фуляра[13] с узором из крупных анютиных глазок, белый льняной фартук и высокий муслиновый чепец, напоминавший форму для пудинга. Ворот платья был заколот брошью в виде серебряного полумесяца с пятью сидящими на нем маленькими совами, а на шее висела нитка черных бус.

Казалось, что она провела на этой кухне много лет, успев стать ее неотделимой частью. С уверенностью и точностью расставляла посуду, неторопливо и размеренно двигалась от плиты к буфету, заглядывала в кладовку и буфет, словно там не было ни одного незнакомого уголка. Когда она закончила наводить порядок, все на кухне сложилось в единый орнамент. Миссис Фэйрфилд стояла в центре помещения, вытирая руки о клетчатую салфетку; на губах ее сияла улыбка: она считала, что все выглядит очень мило, и это доставляло ей удовольствие.

– Мама, ты здесь? – позвала Берил.

– Да, дорогая. Ты что-то хотела?

– Нет. Я сейчас! – Берил ворвалась, раскрасневшаяся, таща с собой две большие картины.

– Мама, что делать с этими ужасными китайскими картинами, которые Чан Вей, разорившись, отдал Стэнли? Глупо думать, что они имеют какую-то ценность лишь потому, что висели во фруктовой лавке Чан Вея… Не понимаю, зачем Стэнли их хранит. Уверена, он тоже считает их отвратительными, а не выбрасывает из-за рам, – ядовито сказала она. – Думает, что за эти рамы можно будет что-то выручить.

– Может, повесить их в коридоре? – предложила миссис Фэйрфилд. – Там их навряд ли кто-то заметит.

– Не могу. Там не осталось места. Я развесила там фотографии его конторы до и после строительства, и подписанные фотографии его деловых партнеров, и тот ужасный увеличенный портрет Изабеллы, где она лежит на коврике в одной рубашонке. – Берил обвела тихую кухню сердитым взглядом. – Я знаю, что делать! Повешу их тут. А Стэнли скажу, что они немного отсырели при переезде, поэтому я пока оставила их в кухне.

Подтянув стул, она запрыгнула на него, схватилась за молоток, достала огромный гвоздь из кармана передника и тут же вбила его в стену.

– Вот! То что надо! Мама, подай мне картину.

– Секунду, девочка моя, – миссис Фэйрфилд протирала резную раму из черного дерева.

– Ну что ты, мама, нет никакой необходимости стирать с них пыль. Понадобится много лет, чтобы прочистить все эти загогулинки. – Она хмурилась, глядя на мать сверху, и даже прикусила губу от нетерпения. Мамина неторопливость выводила ее из себя. «Стареет», – снисходительно предположила она.

Наконец обе картины заняли место на стене. Берил спрыгнула со стула, убрала маленький молоток.

– Смотрятся не так уж плохо, не правда ли? – спросила она. – И в любом случае никому не придется на них глядеть, кроме Пэта и служанки… Мам, у меня там что, паутина на лице? Я залезала в шкаф под лестницей, и теперь что-то щекочет мне нос.

Но прежде чем миссис Фэйрфилд успела посмотреть, Берил отвернулась. Кто-то стучал в окно: это Линда кивала, улыбаясь. Без шляпы, с вьющимися крупными кольцами волосами, она куталась в старую кашемировую шаль.

Они услышали, как поднялась щеколда на двери в посудомоечную, и Линда оказалась с ними рядом.

– Я так проголодалась, – сказала она. – Можно что-то поесть, мама? О, какая кухня. Здесь будто бы написано «Мама» – и всё уже на своих местах.

– Я приготовлю тебе чай, – сказала миссис Фэйрфилд, постелив чистую салфетку на углу стола. – И Берил может выпить чашечку с тобой.

– Берил, хочешь половину моего имбирного пряника? – Линда махнула ножом в ее сторону. – Теперь-то тебе нравится дом, когда мы уже переехали?

– О да, очень нравится, и сад красивый, но мне кажется, мы в такой глуши! Сложно представить, что кто-нибудь захочет выбраться из города, трястись в этом ужасном автобусе, только чтобы навестить нас. И поблизости, я уверена, нет никого, кого можно было бы позвать в гости. Конечно, тебе это не важно, потому что…

– Но у нас есть коляска, – ответила Линда. – Пэт отвезет нас в город, когда нам только вздумается.

Это, конечно, утешало, но Берил не давало покоя то, что она даже не могла выразить словами.

– Ну, во всяком случае, это не смертельно, – съязвила она, поставив пустую чашку на стол. – Мне надо повесить занавески.

И она убежала, напевая: «…птиц я вижу, щебечущих громко в ветвях…» Однако стоило Берил дойти до столовой, как ее голос стих, а лицо стало мрачным и сердитым.

– Здесь можно сгнить от тоски так же, как и в любом другом месте, – злобно пробормотала она, втыкая медную булавку в красную занавеску из саржи.

На кухне воцарилась тишина. Линда, подперев рукой щеку, наблюдала за матерью. Та выглядела удивительно красивой на фоне зеленой листвы в окне. Мама действовала на нее умиротворяюще, и Линда чувствовала, что никогда не сможет без этого обойтись. Ей были просто необходимы сладкий аромат ее тела, мягкость щек, рук и плеч. Ей нравилось, как вьются мамины волосы: серебристые у лба, с проседью – у шеи и по-прежнему каштановые – в косе, скрывавшейся под чепцом из муслина. А как изящны были руки матери, и два кольца, которые она носила, казалось, сливались с ее кремовой кожей. И она всегда выглядела такой свежей, такой восхитительной. Будучи уже немолодой, она не носила ничего, кроме льна, и мылась холодной водой зимой и летом.

– Помочь тебе чем-нибудь? – спросила Линда.

– Нет, милая. Я бы хотела, чтобы ты присмотрела за своими детьми в саду, но знаю, что ты этого не сделаешь.

– Конечно сделаю, хотя тебе отлично известно, что Изабелла ведет себя разумнее нас всех.

– Да, но не Кези, – сказала миссис Фэйрфилд.

– Ох, на Кези пару часов назад напал бык, – сказала Линда, снова укутываясь в шаль.

На самом деле бык на нее вовсе не нападал. Кези увидела его сквозь дырку от сучка в деревянном заборе, отделявшем теннисный корт от пастбища. Но бык ей ужасно не понравился, и она поспешно зашагала обратно – через фруктовую рощу, вверх по заросшему травой склону, по тропинке у кружевного дерева – и попала в раскинувшийся заброшенный сад. И теперь не верила, что когда-нибудь выберется отсюда. Дважды ей удавалось найти дорогу к большим железным воротам, через которые они проезжали накануне вечером, но затем она сворачивала к дороге, ведущей к дому, и там было так много маленьких тропинок… Одни вели в заросли высоких темных деревьев и странных кустов с плоскими бархатными листьями и пушистыми кремовыми цветами, в которых, стоило их только потрясти, жужжали мухи. Именно это наводило страх, а вовсе не сам сад. Тропинки здесь были мокрыми и глинистыми, корни деревьев разреза́ли их, словно следы лап огромных птиц.

На другой стороне дороги рос высокий зеленый кустарник, и тропинки уводили отсюда в цветочные заросли всё глубже и глубже. Распустились камелии – белые, малиновые, розовые и в белую полоску, со сверкающими листьями. На кустах сирени из-за белоснежных гроздьев было не отыскать ни одного зеленого листочка. Цвели розы: небольшие белые бутоны для петлиц джентльменов, правда, внутри было слишком много насекомых, чтобы держать их перед чьим-нибудь носом; комнатные розовые, с кольцом опавших лепестков на траве; столистные на толстых стеблях; моховые розы, всегда в бутонах – гладких, красивых, раскрывающих завиток за завитком; красные, настолько темные, что опавшие лепестки их казались черными, и какой-то изысканный кремовый сорт с хрупким красным стеблем и ярко-алыми листьями.

Здесь были и колокольчики, и всевозможные виды герани, и невысокие кустики вербены и голубоватой лаванды, и клумба пеларгоний с бархатными глазками и листьями, напоминающими крылья мотылька. На одной клумбе росла только резеда, а на другой – анютины глазки, окаймленные полоской простых и махровых маргариток, и еще какие-то маленькие кустики, которых Кези никогда прежде не видела. Книфофия[14] была выше ее ростом, а японские подсолнухи росли в крошечных джунглях. Она присела на один из зеленых бордюров, окаймлявших дорогу. Если надавить сильнее, получалось неплохое сиденье. Но как же пыльно там было! Кези нагнулась, чтобы заглянуть внутрь, и, чихнув, принялась тереть нос.

И тут она обнаружила, что находится на самом верху покатого травянистого склона, который спускался к фруктовому саду… Секунду она рассматривала склон, потом легла на спину, взвизгнула и покатилась по густой траве. Потом она лежала и ждала, когда все перестанет вертеться перед глазами, и как раз в это время решила подняться в дом и попросить у служанки пустой спичечный коробок. Она хотела сделать сюрприз для бабушки… Положит внутрь коробка́ листок с большой фиалкой, сборку – по маленькой белой гвоздичке, а сверху, возможно, добавит немного лаванды, но так, чтобы она не спрятала цветочные головки.

Кези часто делала бабушке подобные сюрпризы, и та всегда была от них в восторге.

– Бабуля, тебе, случайно, не нужна спичка?

– Очень нужна, детка. Именно спичку я сейчас и искала.

Бабушка осторожно открыла коробок и увидела, что там скрывалось.

– Боже правый, милая! Как же ты меня удивляешь!

«Здесь можно делать для нее такое каждый день», – размышляла Кези, взбираясь на травяной холм в своих скользких ботинках.

Возвращаясь домой, она наткнулась на «островок» посреди дороги: он разделял ту на два рукава, сходившиеся перед самым домом. Островок зарос высокой травой. Больше там ничего не было, кроме единственного огромного растения с толстыми серо-зелеными колючими листьями, а из середины торчал высокий крепкий стебель. Некоторые из листьев были настолько старыми, что больше не тянулись к небу; они вывернулись, раскололись и сломались, а некоторые засохли и распластались по земле.

Что бы это могло быть? Кези не доводилось видеть ничего подобного. Она продолжала разглядывать странные колючие листья и тут вдруг увидела свою мать, спускающуюся по тропинке.

– Мама, что это такое? – спросила Кези.

Линда подняла взгляд на толстое разбухшее растение с жесткими листьями и мясистым стеблем. Оно реяло высоко над ними, словно зависнув в воздухе, но при этом так крепко держалось за землю, из которой росло, что казалось, вместо корней у него когти. Колючие отростки вполне могли что-то скрывать; слепой стебель рассекал воздух, и ветер не смог бы с ним совладать.

– Это алоэ, Кези, – сказала мать.

– Оно когда-нибудь цветет?

– Да, Кези. – Линда улыбнулась ей с прикрытыми глазами. – Раз в сто лет.

VII

По дороге домой из конторы Стэнли Бернелл остановил коляску у винного погреба и купил большую банку устриц. В китайской лавке по соседству он взял ананас, очень зрелый, а заметив корзину со свежей черешней, велел Джону взвесить ему один фунт. Устрицы и ананас он спрятал в ящик под передним сиденьем, а пакет с черешней держал в руке.

Пэт, подручный, соскочил, чтобы укутать его в коричневый плед.

– Поднимите ноги, мистер Бернелл, я подоткну края, – сказал он.

– Отлично! Высший класс! – сказал Стэнли. – Теперь прямиком домой!

Пэт хлестнул серую кобылу, и коляска рванулась вперед.

«По-моему, отличный парень», – подумал Стэнли. Ему нравилось, как Пэт выглядит в своем аккуратном коричневом пальто и коричневом котелке. И то, как Пэт поправлял ему плед, и его взгляд. Он ничем не выдавал в себе лакея, а если Стэнли и ненавидел что-то, так именно раболепие. Казалось, что Пэт доволен своей работой: у него был счастливый и довольный вид.

Серая кобыла шла очень бодро; Бернеллу не терпелось поскорее выбраться за пределы города. Хотелось оказаться дома. Как же здорово жить за городом, уезжать из этой дыры, как только закрывается контора; и сама поездка по свежему теплому воздуху с осознанием того, что тебя ждет собственный дом с садом и лугами, с тремя прекрасными коровами и достаточным для того, чтобы их разводить, количеством кур и уток, была великолепна.

Когда они наконец-то покинули город и помчались по пустынной дороге, его сердце учащенно забилось от радости. Он открыл пакет и стал есть черешню, по три-четыре ягоды зараз, выбрасывая косточки за борт. Черешня была восхитительна, спелая и освежающая, без единого пятнышка или вмятинки.

Вот, например, эти ягоды – черные с одной стороны и белые с другой – безупречны! Идеальная пара сиамских близнецов. Стэнли всунул их в петлицу. Ей-богу, он бы не отказался угостить и Пэта, но, пожалуй, не станет. Лучше подождать, пока он прослужит у них подольше.

Стэнли начал планировать, как будет проводить субботние вечера и воскресенья. В субботу он не собирается обедать в клубе. Нет уж, он уйдет из конторы как можно раньше и попросит дома подать ему пару ломтиков холодного мяса и немного салата. А после обеда пригласит приятелей из города сыграть в теннис. Максимум троих. Берил тоже неплохо играет. Стэнли вытянул правую руку и медленно согнул ее, ощупывая мышцы. Ванна, хорошее растирание, сигара на веранде после ужина…

В воскресенье утром они будут ходить в церковь – вместе с детьми и со всеми домочадцами. Кстати, нужно занять место – по возможности на солнечной стороне и в передних рядах, чтобы не было сквозняка от двери. Он вообразил, как нараспев произносит: «Ты, одолев жало смерти, отверз верующим Царство небесное»[15] – и будто бы наяву увидел на углу скамьи аккуратную табличку с латунной окантовкой: «Мистер Стэнли Бернелл и его семья»… Остаток дня он будет проводить с Линдой. Вот они гуляют по саду – она держит его под руку, а он подробно объясняет, чем будет заниматься в конторе на следующей неделе. Она произнесет: «Дорогой, я думаю, это очень мудро…» Разговоры с Линдой были прекрасным подспорьем, хотя они часто уходили от темы.

Черт побери! Не очень-то быстро они едут. Пэт снова придерживает лошадь. Ух! Мучение! У него засосало под ложечкой.

Каждый раз, когда Бернелл приближался к дому, его охватывала своего рода паника. Не успев оказаться в воротах, он уже кричал любому, кто попадался ему на глаза: «Все в порядке?» И так до того момента, пока не раздавался голос Линды: «Стэнли! Ты вернулся?» Это был единственный минус жизни за городом – путь домой отнимал чертовски много времени… Но отсюда было уже не так далеко. Они поднялись на последний холм, а дальше – под гору, не более полумили.

Пэт провел хлыстом по спине кобылы, как бы упрашивая: «Гоп, поехали. Ну же»

До заката оставалось несколько минут. Все вокруг казалось неподвижным, залитым ярким металлическим светом, и с пастбищ по обе стороны дороги доносился кроткий аромат спелой травы. Железные ворота были открыты. Коляска проскочила в них, поднялась по дороге и обогнула «островок», остановившись точно напротив веранды.

– Понравилась кобылка, сэр? – спросил Пэт, вскакивая со своего места и улыбаясь.

– Весьма, Пэт, – ответил Стэнли.

Линда показалась из стеклянной двери; голос зазвенел в полумраке:

– Стэнли! Ты вернулся?

При этих словах его сердце заколотилось так бешено, что он с трудом сдержался, чтобы не броситься вверх по ступенькам и не сжать ее в объятиях.

– Да, вернулся. Все в порядке?

Пэт уже направил коляску к воротам, выходящим на задний двор.

– Погоди, – позвал Бернелл. – Подай мои покупки. – И обратился к Линде: – Я привез тебе устриц и ананас, – как будто привез ей урожай всей земли.

Они зашли в холл – Линда в одной руке несла банку с устрицами, а в другой – ананас. Бернелл прикрыл стеклянную дверь, скинул шляпу, обнял ее и прижал к себе, целуя в макушку, в уши, в губы, в глаза.

– О дорогой! Дорогой! – воскликнула она. – Подожди же минутку. Позволь мне убрать это. – Она сложила покупки на маленький резной стул. – Ты носишь в петлице черешню? – Она вынула ягоды и повесила ему на ухо.

– Нет, милая. Это тебе.

Она сняла их с уха.

– Ты не возражаешь, если я попробую их чуточку позже? Боюсь испортить аппетит перед ужином. Пойдем посмотрим на детей, им как раз подали чай.

На столике в детской горела лампа. Миссис Фэйрфилд резала хлеб и намазывала его маслом. Три девочки сидели за столом в просторных нагрудниках, на которых были вышиты их имена. Завидев отца, они принялись вытирать рты, чтобы поцеловать его. Окна были открыты, на каминной полке стоял кувшин с полевыми цветами, а под потолком висело облако мягкого света от лампы.

– Выглядит очень даже уютно, мама, – сказал Бернелл, моргая от света. Изабелла и Лотти сидели по разные стороны стола, Кези – в конце, а место напротив было свободно.

«Вот где будет сидеть мой мальчик», – подумал Стэнли и крепче сжал Линду за плечо. Боже, он чувствовал себя настолько счастливым, что сам себе казался дураком!

– Так и есть, Стэнли. Здесь очень уютно, – сказала миссис Фэйрфилд, нарезая хлеб для Кези на маленькие кусочки.

– Вам здесь больше нравится, чем в городе, а, дети? – спросил Бернелл.

– Конечно, – хором ответили все три маленькие девочки, а Изабелла добавила: «Спасибо, дорогой папочка».

– Пойдем наверх, – сказала Линда. – Я принесу твои домашние туфли.

Лестница оказалась слишком узкой, чтобы подниматься держась за руки. В комнате было довольно темно. Он услышал, как она ищет спички, ее кольцо постукивало о мрамор каминной полки.

– Дорогая, у меня есть спички. Я зажгу свечи.

Но вместо этого он подошел к ней сзади и обвил руками, прижав ее голову к своему плечу.

– Я так чертовски счастлив, – произнес он.

– Да? – Она повернулась и, положив руки ему на грудь, взглянула прямо в глаза.

– Сам не знаю, что на меня нашло, – смутился он.

На улице уже совсем стемнело, выпала обильная роса. Когда Линда закрыла окно, влажный холод коснулся кончиков ее пальцев. Где-то вдалеке залаяла собака.

– Думаю, скоро покажется луна, – сказала она.

При этих словах, с прохладной росой на пальцах, ей показалось, что луна уже взошла и что ее странным образом залил поток холодного света. Дрожа, она отошла от окна и села на тахту рядом со Стэнли.

⁂

В столовой, при мерцающем свете огня, Берил сидела на пуфе и играла на гитаре. Она приняла ванну и переоделась, теперь на ней было муслиновое белое платье в черный горошек, а в волосах красовалась черная шелковая роза.

Затихло все вокруг, любимая,

Теперь мы остались одни.

Подай же мне руку, любимая,

Покрепче меня обними.

Она играла и пела вполголоса, как бы со стороны любуясь тем, как поет и играет. Свет пламени мерцал на ее туфлях, на румяной гитаре, на бледных пальцах…

«Если бы я была снаружи и, заглянув в окно, увидела себя, о, я была бы в восторге», – подумала она и заиграла чуть тише – теперь она не пела, а слушала.

«…Когда я впервые увидел тебя, малышка – о, ты и не догадывалась, что не одна, – ты сидела, положив свои маленькие ножки на пуф, и играла на гитаре. Боже, я никогда не смогу забыть…» Берил вскинула голову и снова запела:

Даже луна утомилась…

Вдруг в дверь громко постучали. В проеме показалось пунцовое лицо служанки.

– Извините, мисс Берил, мне нужно накрывать на стол.

– Конечно, Элис, – ледяным голосом ответила Берил. Она поставила гитару в угол. Элис вошла с тяжелым черным металлическим подносом в руках.

– Ну я и намаялась с этой духовкой, – сказала она. – Никак не запекалось!

– Надо же, – отозвалась Берил.

Она терпеть не могла эту девицу. Вбежав в гостиную, где царил полумрак, Берил принялась расхаживать взад и вперед, по-прежнему взволнованная… Над камином висело зеркало. Она оперлась руками о каминную полку и стала рассматривать свое тусклое отражение. Как же она хорошо выглядит, но никто этого не видит, вообще никто!

– Зачем тебе страдать? – спрашивало лицо в зеркале. – Ты создана не для этого… Улыбнись!

Берил улыбнулась, и улыбка ее была настолько очаровательна, что она улыбнулась снова, и на сей раз искренне.

VIII

– Доброе утро, миссис Джонс.

– Ох, доброе утро, миссис Смит. Я так рада вас видеть. Вы привели с собой детей?

– Да, близнецов. С тех пор как мы не виделись, у меня родился еще один ребенок, и все случилось так быстро, что я не успела подготовить малышке приданое. Поэтому пришлось оставить ее дома… Как ваш муж?

– У него все хорошо, спасибо. Он недавно сильно простудился, но королева Виктория, моя крестная, отправила ему ящик ананасов, и он тут же выздоровел. Это ваша новая прислуга?

– Да, ее зовут Гвен. Она у нас всего два дня. Гвен, это моя подруга – миссис Смит.

– Доброе утро, миссис Смит. Ужин будет готов через десять минут.

– Вообще-то, вам не надо знакомить меня с вашей служанкой! Я просто позову ее, если будет надо.

– Она скорее экономка, чем служанка, а экономок принято представлять, я-то знаю, потому что у миссис Сэмюэл Джозефс была экономка.

– Ну что вы, не спорьте, – небрежно отозвалась служанка, взбивая шоколадный заварной крем половинкой сломанной бельевой прищепки. Обед красиво запекался на бетонной ступеньке. Служанка принялась раскладывать салфетки на розовой садовой скамье. Каждому – по две тарелки из листьев герани, вилка из сосновых иголок и нож-веточка. На лавровом листе лежали три маргаритки – яйца-пашот, несколько лепестков фуксии – ломтики холодной говядины, маленькие тефтели, сделанные из земли, воды и семян одуванчика, и шоколадный крем, который решили подавать в пауа-ракушке[16], где он и был приготовлен.

– Не беспокойтесь о моих детях, – любезно сказала миссис Смит. – Если вы сможете наполнить эту бутылку водой из-под крана… я имею в виду молоко.

– Хорошо, – ответила Гвен и шепотом обратилась к миссис Джонс: – Может, я попрошу у Элис немного настоящего молока?

Но тут кто-то позвал дам из передней части дома, и званый обед расстроился, от него остались лишь очаровательный столик, а яйца-пашот и тефтели пошли на съедение муравьям и старой улитке, которая высунула свои дрожащие рожки с края скамейки и принялась грызть тарелку-листок.

– Дети, сюда! Пришли Пип и Рэгс.

Мальчики семейства Траут были теми самыми двоюродными братьями, о которых Кези рассказывала кучеру. Они жили примерно в миле отсюда, в доме под названием «Обезьянье дерево». Пип был не по возрасту высоким, с черными длинными волосами и бледным лицом, а Рэгс – очень маленьким и таким щуплым, что, когда он раздевался, лопатки торчали как два маленьких крыла. У них была дворняжка по кличке Снукер с бледно-голубыми глазами и длинным, закрученным кверху хвостом. Снукер следовал за мальчиками по пятам, и половину времени они тратили на то, чтобы вычесывать его и пичкать разными ужасными микстурами, которые Пип изготавливал сам и тайно хранил в треснувшем кувшине, накрытом крышкой от старого чайника. Даже надежному маленькому Рэгсу не доверялся точный рецепт этих смесей… Возьмите немного карболового порошка для чистки зубов, щепотку мелко растертой серы и, возможно, немного крахмала, чтобы придать жесткость шерсти Снукера… Но это было не все – Рэгс втайне полагал, что среди ингредиентов был порох… И ему не разрешалось помогать в изготовлении микстур, потому что это было опасно.

– Капелька в глаз попадет – и ослепнешь на всю жизнь, – предупреждал Пип, помешивая смесь железной ложкой. – И всегда есть вероятность, прошу заметить, именно вероятность, что она взорвется, если сильно потрясти… Двух ложек в жестянке с керосином хватит, чтобы убить тысячи блох! – Тем не менее Снукер проводил все свое свободное время кусаясь и фыркая, и от него исходила отвратительная вонь.

– Это потому что он отменная бойцовая собака, – объяснял Пип. – Все бойцовые плохо пахнут.

Юные Трауты часто проводили целый день у Бернеллов в городе, а теперь, когда те перебрались в прекрасный дом с чудесным садом, Трауты вели себя еще дружелюбнее. Кроме того, им обоим нравилось играть с девочками: Пипу – потому что он мог с легкостью обвести их вокруг пальца и Лотти было так легко испугать, а Рэгс… ни за что не признался бы почему. Он обожал кукол. Как он смотрел на куклу, когда она «спала», разговаривал с ней шепотом и робко улыбался, и каким счастьем для него было, когда ему разрешали взять ее в руки…

– Обхвати руками. Да не так! Ты ее уронишь! – строго говорила Изабелла.

Теперь мальчики стояли на веранде и удерживали Снукера, который пытался пробраться в дом. Вход для него был строго запрещен: тетя Линда терпеть не могла даже приличных собак.

– Мы приехали с мамой в омнибусе, – сказали мальчики, – и планируем провести с вами весь день. Мы привезли целую кучу наших имбирных пряников для тети Линды. Их испекла наша Минни. Они все обсыпаны орехами.

– Я помогал чистить миндаль, – заявил Пип. – Достаешь орехи рукой из кипятка, слегка сжимаешь, и ядра вылетают из кожицы, некоторые – до самого потолка. Правда, Рэгс?

Рэгс кивнул.

– Когда у нас пекут торты, – сказал Пип, – Рэгс и я всегда остаемся на кухне, я держу миску, а он – ложку и взбивалку для яиц. Бисквитный торт – самый вкусный. Он получается такой воздушный.

Пип сбежал по ступенькам веранды на лужайку, наклонился вперед, оттолкнулся от травы ладонями и почти что встал на голову.

– Этот газон весь в кочках, – заметил он. – Для стойки на голове необходимо ровное место. У нас я могу обойти араукарию на голове. Правда, Рэгс?

– Почти, – едва слышно ответил Рэгс.

– Встань на голову на нашей веранде. Там довольно ровно, – посоветовала Кези.

– Какая умная нашлась! Для этого нужно что-нибудь мягкое. Потому что, если резко дернуться и упасть, в шее может щелкнуть, и она сломается. Папа меня предупреждал.

– Давайте уже во что-нибудь поиграем, – предложила Кези.

– Отлично, – быстро заговорила Изабелла, – давайте играть в больницу. Я буду медсестрой, Пип – доктором, а ты, Лотти и Рэгс – пациентами.

Лотти не хотелось играть в эту игру, потому что в последний раз Пип засунул ей что-то в горло и это было ужасно больно.

– Пф-ф, – выдохнул Пип. – Это был всего лишь сок мандариновой кожуры.

– Давайте поиграем в семью, – сказала Изабелла. – Пип может быть отцом, а вы все будете нашими дорогими детьми.

– Терпеть не могу эту игру, – сказала Кези. – Ты вечно заставляешь нас ходить в церковь за руку и, сразу как придем домой, ложиться спать.

Внезапно Пип достал из кармана грязный носовой платок.

– Снукер! Сюда, сэр, – позвал он. Пес, предчувствуя неладное, попытался улизнуть с поджатым хвостом, но Пип, прыгнув на него сверху, зажал его голову между коленями.

– Держи покрепче, Рэгс, – приказал он и завязал платок вокруг головы Снукера смешным узлом на макушке.

– Это еще для чего? – спросила Лотти.

– Для того, чтобы уши стояли торчком, понятно? – сказал Пип. – У всех бойцовых собак такие. Но у Снукера они слишком мягкие.

– Я знаю, – сказала Кези. – Они все время выворачиваются наизнанку. Ненавижу это.

Снукер лег, сделал слабую попытку стащить платок лапой, но, поняв, что это невозможно, с жалобным видом поплелся за детьми.

IX

По тропинке размашистой походкой шел Пэт; в руке он держал маленький топор, подмигивавший на солнце.

– Пойдемте со мной, – предложил он детям, – покажу вам, как король Ирландии рубит голову утке.

Дети отпрянули: они не поверили ему, к тому же мальчики Траут еще ни разу не видели Пэта.

– Ну же, – уговаривал он, улыбаясь и протягивая Кези руку.

– Настоящая утка? Которая пасется на лугу?

– Да, – ответил Пэт. Кези вложила свою руку в его сухую жесткую ладонь, и он спрятал топорик за пояс, а потом протянул другую руку Рэгсу. Пэт обожал маленьких детей.

– Мне лучше держать голову Снукера, если будет кровь, – сказал Пип, – потому что он ужасно дичает от вида крови. – Мальчишка побежал вперед, таща Снукера за платок.

– Думаешь, нам можно с ним идти? – прошептала Изабелла. – Мы ведь не спросили разрешения!

В нижней части фруктового сада была сделана калитка в плетеной ограде. Дорожка за ней вела к мостику, перекинутому через ручей, и, пройдя по нему на другой берег, вы оказывались на пастбище, где раньше была небольшая конюшня, а теперь ее место занял птичник. Курицы разбредались далеко по лугу, вплоть до свалки в ложбине, а вот утки держались поближе к ручью под мостом.

Над водой нависали высокие ежевичные кусты с алыми листьями, желтыми цветами и гроздьями ягод. Ручей кое-где был широким и мелким, но в других местах превращался в глубокий водоем с пеной по краям и трепещущими пузырьками. Именно в таком устроились крупные белые утки – прожорливые, они плавали в поисках корма вдоль заросших берегов.

Они сновали туда-сюда, раздувая свои лоснящиеся грудки, а рядом с ними ныряли другие, с такими же грудками и желтыми клювами.

– А вот и наш маленький ирландский флот! – сказал Пэт. – Гляньте на старого адмирала! Тот, что с зеленой шеей и флагштоком на хвосте.

Он вытащил из кармана горсть зерна и не спеша направился к птичнику, надвинув на глаза соломенную шляпу с продавленной тульей.

– Ути-ути-ути! – позвал он.

– Кря. Кря-кря-кря! – отвечали утки, направляясь к суше, хлопая крыльями и карабкаясь вверх по берегу. Они поковыляли за ним длинной вереницей, а Пэт подманивал их, делая вид, что бросает зерно, тряс его в руках, пока утки не окружили его белым кольцом.

Заслышав издалека гомон, куры тоже побежали через все пастбище, вытягивая шеи, расправляя крылья, уморительно подворачивая лапы и переругиваясь на ходу.

Пэт рассыпал зерно, и прожорливые утки начали жадно клевать угощение. Тут он быстро наклонился, схватил двух, зажал под мышками и поспешил к детям. Беспокойные утиные головы и круглые глаза испугали детей – всех, кроме Пипа.

– Да ладно вам, глупыши, – крикнул он, – они не кусаются! У них нет зубов. У них только две маленькие дырочки в клювах, через которые они дышат.

– Подержишь, пока я разберусь с другой? – попросил Пэт. Пип тут же выпустил из рук Снукера.

– Я? Давайте. Я ее не боюсь.

Он чуть не зарыдал от счастья, когда Пэт вручил ему белоснежный комок.

Возле двери в птичник стояла старая колода. Пэт схватил утку за ноги, уложил на колоду и махом опустил маленький топор – голова утки тут же отлетела в сторону. Кровь хлынула на белые перья и на его руки.

Детей кровь не напугала. Они столпились вокруг и стали кричать. Даже Изабелла, вскочив, завопила: «Кровь! Кровь!» Пип позабыл о своей утке, отшвырнул ее в сторону и закричал: «Я видел! Я видел!» – и запрыгал вокруг чурбана.

Рэгс, бледный как бумага, подбежал к маленькой головке и протянул палец, словно желая прикоснуться к ней, потом отпрянул и снова протянул палец. Он дрожал всем телом.

Даже Лотти, маленькая пугливая Лотти, залилась смехом, указывая на утку и завопила:

– Смотри, Кези, смотри!

– Глядите! – крикнул Пэт. Он положил утиную тушку на траву, и она, покачиваясь, заковыляла в сторону. Из того места, где была голова, лилась длинная струйка крови, но тело без единого звука стало удаляться по направлению к крутому берегу ручья… Это было великое чудо.

– Вы это видели? Вы это видели? – кричал Пип. Он бежал рядом с девочками, дергая их за передники.

– Это похоже на двигатель. Смешной крошечный двигатель паровоза! – провизжала Изабелла.

Но Кези вдруг бросилась к Пэту, обхватила его ноги и изо всех сил стала биться головой о его колени.

– Прикрепите голову назад! Прикрепите голову! – кричала она.

Когда он нагнулся, чтобы поднять ее, она не послушалась, но, вцепившись в него изо всех сил, по-прежнему всхлипывала: «Прикрепите голову! Прикрепите голову!», пока это не слилось в нечто напоминающее громкую странную икоту.

– Все. Она свалилась. Умерла, – сказал Пип.

Пэт взял Кези на руки. Ее шляпка съехала назад, но девочка не позволила взглянуть ей в лицо: она уткнулась ему в плечо и обхватила руками его шею.

Дети прекратили кричать так же неожиданно, как начали. Они собрались вокруг мертвой утки. Рэгса больше не пугал вид отрубленной головы. Наклонившись, он погладил ее.

– Не думаю, что голова полностью мертва… – сказал он. – Думаете, она оживет, если я дам ей попить?

Пип вышел из себя:

– Еще чего! Какой же ты сопляк! – Он свистом подозвал Снукера и удалился.

Едва Изабелла приблизилась к Лотти, как та вдруг взбунтовалась:

– Почему ты меня вечно трогаешь, Изабелла?

– Ну вот и хорошо, – сказал Пэт Кези. – Умница.

Она прикоснулась к его ушам и что-то почувствовала. Медленно подняла дрожащее лицо. В ушах Пэта были маленькие круглые золотые колечки. Она не знала, что мужчины могут носить сережки, и очень удивилась.

– А они снимаются? – спросила она осипшим голосом.

X

В уютной кухне служанка Элис готовила послеобеденный чай. Она принарядилась: черное платье, попахивающее под мышками, белый фартук, похожий на большой лист бумаги, и кружевной бант, приколотый к волосам двумя шпильками. Удобные разношенные тапочки сменила пара черных кожаных, которые ужасно давили на мозоль на мизинце…

Было тепло. Жужжала мясная муха, из чайника вырывалось облако белесого пара, крышка отстукивала ритм джиги, скрывая под собой бурлящую воду. В нагретом воздухе раздавалось тиканье часов, медленное и осторожное, напоминающее щелканье спиц старухи, а еще иногда – просто так, без всякой причины, потому что не было ни ветерка – жалюзи прыгали вниз и вверх, стуча об окно.

Элис готовила сэндвичи с кресс-салатом. Масло, барракуда, кресс-салат на белой салфетке. К масленке была приставлена грязная, засаленная книжка с выпадающими страницами и треснувшим переплетом. Элис, намазывая масло, читала: «Видеть во сне тараканов, которые тащат катафалк, – плохая примета. Означает смерть близкого и дорогого вам человека – отца, мужа, брата, сына или жениха. Если тараканы ползут в обратном от вас направлении, это означает смерть от огня или падения с большой высоты, например с лестницы, строительных лесов и т. д.

Пауки. Видеть во сне ползущих по вам пауков – к добру. Означает, что в ближайшем будущем вы получите крупную сумму денег. Если вы ожидаете прибавления в семье, то следует ожидать легкого родоразрешения. Однако на протяжении шести месяцев следует избегать блюд с ракушками или крабами, принесенными вам в подарок…»

– Как много птиц поют вокруг…

Да что ж такое! Это мисс Берил. Элис выронила нож и убрала «Сонник» под масленку. Но полностью спрятать книгу не удалось: как только Берил оказалась в кухне, она тут же подошла к столу и уставилась на потрепанный переплет. Элис заметила многозначительную улыбку мисс Берил и то, как она подняла брови и прищурилась, словно гадая, что это может быть. Если вдруг мисс Берил спросит, наготове был ответ: «Ничего, что принадлежало бы вам, мисс». Но она отлично знала, что мисс Берил не собирается ни о чем ее спрашивать.

Вообще-то, у Элис был довольно мягкий характер, но при этом она всегда имела наготове самые удивительные ответы на вопросы, которых ей никто и не думал задавать. Их сочинение и прокручивание в голове подбадривало служанку не меньше, чем если бы она осмелилась произнести все это вслух. Да и вообще, они поддерживали ее, когда приходилось работать на таких хозяев, от которых не было спасу, – она даже убирала спички от себя подальше перед сном, чтобы не пришло в голову отравиться серой…

– Кстати, Элис, – сказала мисс Берил, – к чаю будет еще один гость, так что разогрей, пожалуйста, вчерашние сконы[17]. И подай бисквит «Виктория», а также кофейный торт. И не забудь положить под тарелки маленькие кружевные салфетки, хорошо? Вчера ты забыла, и стол выглядел так уродливо и невзрачно. И еще, Элис, больше не надевай эту ужасную старую розово-зеленую грелку на чайник после обеда. Она только для утреннего чая. На самом деле, думаю, что ее лучше оставить для кухни: она такая облезлая и от нее попахивает. Возьми японскую. Ты ведь поняла меня, правда? – закончила мисс Берил. – Все о тебе, мой милый друг… – пропела она, выходя из кухни, довольная своим строгим обращением с Элис.

Элис пришла в бешенство. Она спокойно относилась к приказаниям, но в манере мисс Берил было что-то такое, чего она просто не выносила. Даже хуже! У нее, можно сказать, все внутри съеживалось, ее бросало в дрожь. За что Элис особенно ненавидела мисс Берил, так это за то, что та заставляла ее чувствовать себя униженной. Она разговаривала с Элис таким тоном, будто служанка была не совсем в своем уме. И мисс Берил никогда не выходила из себя – никогда. Даже когда Элис что-нибудь роняла или забывала что-то важное, она, казалось, именно этого от нее и ожидала.

«Если позволите, миссис Бернелл, – произнесла Элис про себя, намазывая маслом сконы, – я больше не согласна получать указания от мисс Берил. Может, я всего лишь обычная служанка и не умею играть на гитаре, но…»

Эта колкость так порадовала ее, что она полностью пришла в себя.

– Единственное, что можно сделать, – услышала она, приоткрыв дверь в столовую, – это полностью отрезать рукава и добавить вот сюда черный бархат.

XI

Когда вечером утку подали Стэнли Бернеллу, ничто не напоминало о том, что у этой птицы раньше была голова. Румяная и аппетитная, с перевязанными шпагатом ножками, она лежала на голубом блюде в обрамлении фрикаделек с начинкой.

Трудно было сказать, кто из них двоих, Элис или утка, подрумянился сильнее: обе были насыщенного цвета и одинаково лоснились. Правда, Элис была огненно-пунцовой, а утка – цвета испанского красного дерева.

Бернелл оценивающе глянул на лезвие ножа. Он чрезвычайно гордился своим умением разделывать мясо и не выносил, когда за это брались женщины: они вечно медлили, и, казалось, их совсем не волновал внешний вид жаркого. А вот его он очень даже волновал – видели бы вы, какими тонкими получались у него ломтики холодной говядины, как виртуозно он разделывал баранину, курицу, утку…

– Это наше собственное? – спросил он, и без того зная ответ.

– Да, потому что мясника сегодня не было. К сожалению, оказалось, что он работает только два раза в неделю.

Но причин для сожалений не было. Мясо оказалось отменным – словно и не мясо, а нечто вроде превосходного желе.

– Мой отец сказал бы, – заметил Бернелл, – что это должна быть одна из тех птиц, которым мать играла на немецкой флейте. И звуки этого инструмента услаждали младенческий разум… Добавки, Берил? Только мы с тобой в этом доме знаем толк в еде. Если понадобится, я готов заявить перед судом, что люблю хорошо поесть.

Чай подали в гостиную, и Берил, которая почему-то была очень любезна к Стэнли с тех пор, как тот вернулся домой, предложила сыграть в криббедж[18]. Они сели за маленький столик у одного из раскрытых нараспашку окон. Миссис Фэйрфилд куда-то исчезла, а Линда легла в кресло-качалку, подняв руки над головой, и раскачивалась взад-вперед.

– Тебе не нужен свет, Линда? – спросила Берил. Она подвинула торшер ближе к столику.

Отсюда эти двое казались Линде такими далекими… Зеленый стол, глянцевые карты, большие руки Стэнли и крошечные руки Берил – все это выглядело частью чего-то таинственного. Стэнли, крупный и солидный в своем темном костюме, наслаждался спокойствием, а Берил вскидывала светловолосую головку, то и дело надувая губки. На шее у нее была новая бархотка, которая меняла ее, придавала другую форму лицу, – очаровательно, решила Линда. По комнате разносился аромат лилий, на камине стояли два больших горшка с аронником[19].

– Пятнадцать – два очка, еще пятнадцать – четыре плюс пара – шесть, последовательность из трех карт – девять. – Стэнли говорил так уверенно, будто пересчитывал овец.

– У меня ничего, кроме двух пар, – ответила Берил, преувеличив свою неудачу. Она знала, как он любит выигрывать.

Фишки в криббедже напоминали двух маленьких человечков, которые вместе идут по дороге, сворачивают за крутой угол и спускаются вниз. Они бежали наперегонки, однако им хотелось не столько вырваться вперед, сколько находиться достаточно близко друг к другу, чтобы можно было вести беседу – просто держаться рядом, и все.

Но нет, одному из них вечно не терпелось, он устремлялся вперед, стоило другому приблизиться, и не желал ничего слушать. Может, белая фишка опасалась красной, а может, была жестока и не хотела разговаривать с красной…

К платью Берил был приколот букетик анютиных глазок; когда фишки поравнялись, она нагнулась, и цветы упали прямо на них.

– Какая жалость! – сказала она, наводя порядок. – Именно в тот момент, когда у них был шанс упасть другу другу в объятия.

– Прощай, моя девочка, – засмеялся Стэнли, и красная фишка умчалась вперед.

Гостиная была длинной и узкой, со стеклянными дверьми, выходившими на веранду. Кремовые обои с узором из золотистых роз, простая темная мебель, когда-то принадлежавшая старой миссис Фэйрфилд. У стены – небольшое пианино с резной крышкой, покрытой плиссированным желтым шелком. Над ним – картина Берил, написанный маслом букет клематисов, как будто бы чем-то удивленных. Каждый цветок был размером с небольшое блюдце, а его серединка напоминала изумленный глаз в черном окаймлении. Комната была еще не полностью готова. Стэнли в глубине души мечтал о честерфилдском диване и двух приличных креслах. Линде же гостиная нравилась такой, как есть.

Два больших мотылька влетели в окно и закружились вокруг лампы.

Улетайте, пока не поздно. Летите же скорей.

Но они продолжали кружиться, и казалось, что на своих беззвучных крыльях они принесли с собой тишину и лунный свет…

– У меня два короля, – сказал Стэнли. – А у тебя?

– У меня тоже кое-что есть, – ответила Берил.

Линда перестала качаться в кресле и встала. Стэнли посмотрел на нее:

– Что-нибудь стряслось, дорогая?

– Ничего. Хочу найти маму.

Она вышла из комнаты и, стоя внизу лестницы, позвала мать, но та ответила с веранды.

Луна, которую Лотти и Кези видели из телеги, была полной, и дом, сад, Линда, миссис Фэйрфилд – все было залито ослепительным светом.

– Я разглядывала алоэ, – сказала миссис Фэйрфилд. – Думаю, оно зацветет в этом году. Посмотри на верхушку. Это бутоны или просто так падает свет?

Они стояли на ступеньках, высокий травянистый островок вздымался как волна, и казалось, что алоэ плывет, точно корабль с поднятыми веслами. Яркий лунный свет стекал с весел словно вода, и зеленые волны блестели росой.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила Линда у матери тем особенным голосом, которым женщины разговаривают друг с другом по ночам, словно во сне или из глубины пещеры. – Что оно приближается?

Она вдруг представила, как ее вытаскивают из ледяной воды на лодку с поднятыми веслами и мачтой, покрытой готовыми проклюнуться почками. Теперь они гребут быстро, лодка проносится над верхушками садовых деревьев, над пастбищами и темными кустами. И она услышала, как кричит гребцам: «Быстрее! Быстрее!»

Это видение казалось гораздо более реальным, чем возвращение в дом, где спят дети и Стэнли играет в криббедж с Берил.

– По-моему, это бутоны, – сказала она. – Давай спустимся в сад, мама. Мне нравится это алоэ. Нравится больше всего из того, что здесь есть. И я уверена, что буду помнить его еще долго после того, как забуду все остальное.

Она взяла мать под руку, и они спустились по лестнице, обошли островок и оказались на главной дороге, что вела к парадным воротам. Глянув вниз, она заметила длинные острые шипы, окаймлявшие листья алоэ, и при их виде у нее замерло сердце… Ей так нравились длинные острые шипы… Никто не осмелился бы приблизиться к такой лодке или последовать за ней.

«Даже мой ньюфаундленд, – думала она, – которого я так люблю в дневное время».

Она действительно любила его – и восхищалась им, и уважала. Больше всех в мире! Она так хорошо знала его, он был воплощенная искренность и преданность, и при всей своей практичности он был ужасно прост, его было легко порадовать и легко обидеть…

Если бы только он не бросался на нее, не производил столько шума и не смотрел на нее таким жадным, любящим взглядом. Он был слишком сильным для нее; она всегда, с самого детства, ненавидела тех, кто бросается на нее. Бывали моменты, когда он пугал – по-настоящему пугал ее, и она только что не кричала во весь голос: «Ты меня убиваешь!» В такие моменты ей хотелось говорить ему самые грубые, жестокие вещи…

– Ты же знаешь, я очень хрупкая. Тебе известно, что у меня больное сердце и доктор сказал, что я могу умереть в любой момент. И я уже родила тебе троих…

Да, да, это была правда. Линда вырвала свою руку из материнской. При всей своей любви, уважении и восхищении она ненавидела его. Каким нежным он становился после таких моментов, каким покорным, каким заботливым. Он готов был сделать для нее все, что угодно; он жаждал служить ей… Линда произносила слабым голосом:

– Стэнли, не мог бы ты зажечь свечу?

И в ответ раздавалось радостное:

– Конечно, моя дорогая. – Он вскакивал с постели так, словно собирался запрыгнуть на луну ради нее.

Вдруг все стало ясно как никогда. Перед ней предстали все ее чувства к нему – отчетливо и точно, одно реальнее другого. И среди них была та ненависть, такая же реальная, как и все остальные. Она могла бы разложить свои чувства по маленьким пакетикам и подарить их Стэнли. Ей очень хотелось вручить ему тот, последний, чтобы удивить. Хотелось взглянуть ему в лицо, когда он откроет его…

Она обхватила себя за плечи и залилась беззвучным смехом. Все было так абсурдно, что над этим оставалось только смеяться. И откуда у нее эта маниакальная привязанность к жизни? Ведь это действительно мания, подумала она, издеваясь и смеясь над собой.

«Чего ради я так берегу себя? Я должна рожать детей, а Стэнли – зарабатывать деньги. И дети, и сады будут расти всё больше и больше, и в них будут целые флотилии кораблей алоэ мне на выбор».

Она шла, склонив голову, не обращая ни на что внимания, но вдруг огляделась вокруг. Они стояли у красных и белых камелий. Красивые темные листья, украшенные светлыми круглыми цветами – они сидели среди них словно красные и белые птахи. Линда сорвала листочек вербены, помяла его пальцами и протянула руку матери.

– Восхитительно, – произнесла миссис Фэйрфилд. – Ты замерзла, милая? Ты дрожишь, и руки такие холодные. Нам лучше вернуться домой.

– О чем ты сейчас думала? – спросила Линда. – Расскажи.

– Я не думала ни о чем особенном. Когда мы шли мимо сада, я думала о фруктовых деревьях и о том, получится ли у нас сварить много варенья этой осенью. В огороде – роскошные кусты смородины. Я только сегодня их заметила. Хотелось бы до отказа забить полки в кладовой нашим собственным вареньем…

XII

«Дорогая Нэн,

Свинство, что я до сих пор тебе не написала, но у меня не было ни единой свободной минутки, милая, и даже сейчас я так устала, что с трудом вывожу буквы.

Что ж, самое трудное позади. Мы вырвались из головокружительного водоворота города, и я не представляю, что мы когда-либо вернемся, потому что мой зять купил этот дом, по его собственному выражению, “со всеми потрохами”.

В каком-то смысле, конечно, это ужасное облегчение, потому что он грозился перебраться в деревню с тех пор, как я переехала к ним, и должна сказать, что дом и сад невероятно хороши – в миллион раз лучше, чем та отвратительная каморка в городе.

Но для меня это конец, дорогая. Если бы ты только знала! Да, у нас есть соседи, но это фермеры – здоровенные неотесанные мужланы, которые, кажется, доят своих коров днями напролет, и две ужасные дамы с кроличьими зубами, которые принесли нам сконы, когда мы переезжали, и заявили, что будут рады помочь. Моя сестра живет в миле от нас, но не знает здесь ни души, и я уверена, что нас ждет то же самое. И уж точно никто никогда не приедет навестить нас из города, потому что хоть сюда и ходит омнибус, но это жуткая старая дребезжащая штука, обтянутая черной кожей, так что любой приличный человек скорее умрет, чем проедет в ней шесть миль.

Такова жизнь. Печальный конец для бедной малышки Б. Через год или два я стану ужасным пугалом и приеду к тебе в макинтоше и соломенной шляпе, повязанной белой шелковой вуалью из крепдешина. Красота!

Стэнли говорит, что теперь, когда мы устроились – а после самой ужасной недели в моей жизни мы действительно устроились, – он собирается приглашать по субботам после обеда несколько мужчин из клуба, чтобы играть с ними в теннис. На самом деле это развлечение обещано нам уже сегодня. Но, дорогая моя, если бы ты только видела этих мужчин… Довольно обрюзгшие, из тех, что выглядят ужасно неприлично без жилетов, всегда косолапые, что очень бросается в глаза, когда они расхаживают по корту в белоснежных туфлях. И еще они постоянно подтягивают брюки – вообрази себе! – и бьют ракетками по воображаемым предметам.

Прошлым летом я играла с ними в клубе и уверена, что ты сейчас все поймешь: они чуть ли не после первой игры стали обращаться ко мне «мисс Берил». Такая тоска! Конечно, мама просто без ума от этого места, и, полагаю, когда я буду в ее возрасте, мне будет достаточно сидеть на солнышке и лущить горох в тазик. Но пока – нет, нет и еще раз нет!

Что касается Линды – я, как обычно, не имею не малейшего представления, что она обо всем этом думает. Как всегда, полная загадка…

Дорогая, помнишь мое белое атласное платье? Я полностью убрала рукава, отделала по плечам лентами из черного бархата и приколола два больших красных мака со шляпки моей дорогой сестрицы. Отлично получилось, хотя я не знаю, когда смогу его надеть».

Берил писала Нэн, сидя за маленьким столиком в своей комнате. С одной стороны, все это было чистейшей правдой, с другой – величайшим вздором, и она сама не верила ни единому слову. Нет, это не было правдой. Да, она чувствовала все эти вещи, но чувствовала иначе, чем писала.

Это ее второе «я» написало письмо. А настоящее «я» считало его отвратительным.

«Легкомысленно и глупо!» – сказало настоящее «я». И все же Берил знала, что отправит письмо и продолжит писать подобные глупости Нэн Пим. На самом деле это был далеко не худший пример ее писем.

Берил оперлась локтями о стол и еще раз перечитала написанное. Казалось, со страниц доносится голос. Он звучал едва слышно, как голос в телефонной трубке – высокий, порывистый, с некой горечью. Сегодня он ей ужасно не нравился.

«В тебе столько жизни, – сказала однажды Нэн Пим. – Вот почему ты так нравишься мужчинам». И добавила безо всякого восторга, потому что сама вовсе не привлекала мужчин, будучи крепкой румяной девушкой с широкими бедрами: «Не понимаю, как тебе это удается. Но, полагаю, такова твоя природа».

Какой вздор. Какая чушь! Она не была такой по своей природе. Боже правый, да если бы она хоть раз была самой собой с Нэн Пим, та выпрыгнула бы из окна от удивления… Дорогая, помнишь мое белое атлас… Берил хлопнула крышкой письменного прибора, вскочила с места и сама не поняла, как оказалась у зеркала.

Лицо в форме сердечка, широкие брови, острый – но не слишком! – подбородок. Лучше всего были, пожалуй, глаза. Такого странного, необычного цвета – голубовато-зеленые, с маленькими золотистыми точками.

У нее были длинные черные ресницы – такие длинные, что, когда она опускала их, было видно, как на них играет свет, сказал кто-то.

Рот довольно большой. Слишком? Нет, не то чтобы. Нижняя губа немного выступает вперед; она слегка прикусывала ее, и ей говорили, что это выглядит ужасно очаровательно.

А вот носом она не гордилась. Нельзя сказать, что он был совсем уж уродливым, но не был и таким изящным, как у Линды. У Линды действительно идеальный маленький носик. Ее же нос был крупноват, хотя, скорее всего, она преувеличивала его размер только потому, что это был ее нос, а она была критична по отношению к себе. Берил ущипнула себя за нос и скорчила гримасу.

Волосы просто чудесные! И такие густые… Их цвет напоминал только что опавшую листву – коричневато-рыжие, с желтыми бликами. Когда она заплетала их в длинную косу, то чувствовала, как они змеей спускаются вдоль позвоночника. Ей нравилось ощущать тяжесть, оттягивающую голову назад, и чувствовать, как распущенные волосы прячут под собой ее обнаженные руки. Да, моя дорогая, нет никаких сомнений, ты и вправду прелестное создание.

При этих словах ее грудь приподнялась; она испустила долгий восторженный вздох, слегка прикрыв глаза.

Но пока она смотрела в зеркало, ее глаза и губы перестали улыбаться. О боже, вот опять, снова за старое. Фальшивая, как всегда фальшивая! Фальшивая в письме к Нэн. Неискренняя даже сейчас, наедине с собой.

Какое отношение имеет к ней это существо в зеркале и почему она его рассматривает? Она упала на колени перед кроватью и закрыла руками лицо.

– О, – плакала она, – как же я несчастна, так ужасно несчастна… Я знаю, что я глупая, злобная и тщеславная; я вечно строю из себя кого-то. Я ни на минуту не показываю настоящую себя. – И она отчетливо увидела, как ее фальшивое «я» взбегает по лестнице и смеется особым звонким смехом, когда у них гости, и как оно стоит вблизи лампы, если на ужин пришел мужчина, чтобы он видел свет на ее волосах, как оно дуется и строит из себя маленькую девочку, когда ее просят сыграть на гитаре. Почему? Даже со Стэнли она продолжала себя так вести, ради его же блага. Только вчера вечером, когда он читал газету, ее фальшивая копия стояла рядом и нарочно опиралась на его плечо. Она положила свою руку поверх его, указывая на что-то, чтобы он заметил, какая белая у нее кожа по сравнению с его смуглой.

Как это мерзко! Как мерзко! Ее сердце похолодело от ярости. «Удивительно, как это тебе удается?» – обратилась она к своей фальшивой копии. Но это только потому, что она была так несчастна, так несчастна… Если бы она была счастлива и у нее была бы настоящая жизнь, фальшивая тут же исчезла бы… Она видела настоящую Берил – тень… тень, которая издавала тусклый, едва различимый свет. Что в ней было, кроме этого света? В какие краткие мгновения она показывала свое истинное «я»? Берил могла пересчитать их по пальцам. В такие моменты она чувствовала, что жизнь богата, загадочна и прекрасна и она тоже – богата, загадочна и прекрасна.

«Смогу ли я когда-нибудь стать такой Берил, остаться ею навсегда? Как это сделать? Нужно ли мне это? И было ли когда-нибудь время, когда во мне не было фальшивого “я”?»

Именно в этот момент раздались негромкие шаги по коридору; загремела дверная ручка. Вошла Кези.

– Тетя Берил, мама просит вас спуститься. Отец вместе с каким-то чужим человеком уже приехали, и обед подан.

Какая досада! Она измяла юбку, валяясь здесь так по-дурацки.

– Хорошо, Кези. – Она подошла к туалетному столику, чтобы напудрить нос.

Кези тоже подошла, открыла маленькую баночку с кремом и понюхала. Под мышкой она держала грязную трехцветную кошку.

Когда тетя Берил выбежала из комнаты, девочка усадила кошку на туалетный столик и надела ей на ухо крышку от банки с кремом.

– Только посмотри на себя, – строго сказала она.

Кошка была так поражена открывшимся ей зрелищем, что перекувырнулась в воздухе и, ударившись, упала на пол. А крышка пролетела по воздуху, повертелась на линолеуме как монетка и не разбилась.

Но для Кези она разбилась, еще когда летела по воздуху, и девочка с пылающими щеками подняла ее и вернула на туалетный столик. А потом вышла из комнаты на цыпочках – как ни в чем не бывало, но уж слишком поспешно.

Солнце и Луна

После обеда привезли стулья – большая телега была доверху набита небольшими позолоченными стульчиками, ножки которых тянулись к небу. А потом доставили цветы. С балкона цветочные горшки в руках грузчиков, суетящихся внизу, казались смешными, ужасно милыми шляпками на одобрительно кивающих головках.

Луна приняла их за шляпки. Она сказала:

– Надо же, кое-кто надел пальму на голову.

Но она вечно не могла отличить реальность от вымысла.

Присматривать за Солнцем и Луной было некому. Няня помогала Энни перешивать мамино платье, которое оказалось слишком длинным, да еще и тесным в боках. Мама металась по дому и звонила отцу, чтобы тот ничего не забыл. Она только и успела бросить им:

– Дети, не вертитесь под ногами!

Они старались не попадаться ей, по крайней мере Солнце. Он совершенно не переносил, когда его отправляли в детскую, и выполнял это громко топая. Луны это не касалось. Если она путалась под ногами, то ее просто поднимали высоко вверх и подбрасывали до тех пор, пока она не начинала визжать. Солнце для подобных вещей был слишком тяжелым. Настолько тяжелым, что толстяк, приходивший к ним обедать по воскресеньям, как-то сказал: «А теперь, молодой человек, давайте попробуем вас поднять». Он просунул большие пальцы рук под мышки Солнца, приложил все усилия и, застонав, наконец сдался со словами: «Да он весит как тонна кирпичей!»

Из столовой вынесли почти всю мебель. Большой рояль поставили в угол, цветочные горшки выстроили в ряд, позже принесли позолоченные стулья. И все это – ради концерта. Когда Солнце заглянул в комнату, за роялем сидел человек с бледным лицом – он не играл, но постукивал по нему, а потом заглядывал внутрь. На рояле лежала сумка с инструментами, а голову статуи у стены украшала шляпа этого человека. Иногда он принимался играть, но тут же вскакивал и снова заглядывал внутрь рояля. Солнце надеялся, что все это еще не концерт.

Конечно же, сильнее всего их тянуло в кухню. Там помогал мужчина в колпаке, похожем на бланманже, а их кухарка, Минни, все время краснела и смеялась. Сегодня она вовсе не казалась сердитой. Она дала каждому из детей по миндальному пальчику и усадила их на мешок с мукой, чтобы они могли наблюдать за чудесами, которые Минни вместе с мужчиной в колпаке творила к ужину. Кухарка раскладывала по блюдам готовую еду и украшала ее. Целые рыбины, с головами, глазами и хвостами, были усыпаны красными, зелеными и желтыми крошками; на желе – завитки; ветчина свернута в рулет, а сверху из нее торчит что-то наподобие тонкой вилки; сливки украшены миндалем и небольшими круглыми печеньями. Но блюда всё никак не заканчивались.

– Погодите, вы же еще не видели пудинг из мороженого! – воскликнула кухарка. – Пойдемте скорее!

Она протянула детям руки, после чего Солнце задумался: «Почему она так любезничает?» И тут они заглянули в холодильник.

Ох! Ох! Ох! Это был маленький домик. Маленький розовый домик с белым снегом на крыше, с зелеными ставнями и коричневой дверью, ручкой которой служил орех.

Стоило Солнцу увидеть этот орех, как его неожиданно одолела усталость, и он прислонился к кухарке.

– А можно потрогать? Хотя бы крышу, одним пальцем? – попросила Луна, пританцовывая. Ей вечно хотелось потрогать еду. Солнце этого не понимал.

– Девочка моя, как там все выглядит? – спросила Минни, когда в кухню вошла служанка.

– Просто картинка, Мин, – сказала Нелли. – Пойдем посмотрим. – И они все вместе отправились в столовую. Солнце и Луна были даже немного напуганы. Сначала они не осмеливались подойти к столу и, не отрывая от него взгляда, стояли в проходе. Еще не стемнело, но в столовой опустили шторы и включили свет – все лампы напоминали алые розы. Красные ленты и букетики роз были привязаны по углам стола. В центре было «озеро», в котором плавали розовые лепестки.

– Сюда поставят пудинг из мороженого, – сказала кухарка.

Два серебряных льва с крыльями держали на спинах фрукты, а солонки были крошечными пташками, пьющими из чаш.

И все эти подмигивающие фужеры, и блестящие тарелки, и переливающиеся ножи и вилки, и вся еда… И розы из маленьких красных салфеток.

– И гости будут это есть? – поинтересовался Солнце.

– Думаю, что будут, – рассмеялась кухарка, а следом за ней и Нелли. Луна тоже залилась смехом: она вечно повторяла за окружающими. Но Солнцу было не смешно. Он расхаживал по комнате, заложив руки за спину. Возможно, он бы так и ходил, если бы вдруг не раздался голос няни:

– Дети, вам следует поторопиться. Вы давно уже должны быть умытыми и наряженными.

И их отправили в детскую.

Пока с них снимали одежду, в комнату заглянула мать с белой накидкой на плечах, она втирала что-то себе в лицо.

– Я сообщу, когда они мне понадобятся, няня, и тогда они могут спуститься, на них посмотрят, после чего они могут вернуться обратно, – сказала мать.

Солнце раздели первым, почти догола, и нарядили в белую рубашку с алыми и белыми маргаритками, бриджи на подтяжках с завязками по бокам, белые чулки и красные ботинки.

– Теперь ты в русском костюме, – сказала няня, приглаживая его челку.

– Разве? – переспросил Солнце.

– Да. Теперь посиди тихонечко вон на том стуле. Можешь понаблюдать за сестрой.

Чтобы нарядить Луну, потребовалась целая вечность. Когда ей надевали чулки, она сделала вид, что падает на кровать, и, как всегда, замахала ногами. Каждый раз, когда няня пыталась накрутить ей локоны с помощью пальца и мокрой щетки, Луна оборачивалась и просила показать ей фотографию броши или еще что-нибудь в этом роде. Но наконец управились. На Луне было пышное платье, отороченное мехом, – все белоснежное, и даже на ее нижних штанишках было что-то пушистое. И белоснежные туфельки с большими помпонами.

– Настоящий ягненок, – сказала няня. – Ты похожа на маленького херувимчика с картинки на пудренице! – Она поспешила к двери. – Мэм, можно вас на минуточку?

В комнату опять заглянула мать с наполовину распущенными волосами.

– Ох, какая прелесть! – воскликнула она.

– Не правда ли? – сказала няня.

Луна приподняла подол юбки и вытянула правую ножку, а Солнце ничуть не тревожило, что его не замечают… Они играли за столом в игры, которые не могли запачкать и помять их одежду, пока няня стояла у двери, а когда стали подъезжать экипажи и снизу начали доноситься смех, голоса и разные шорохи, няня шепнула:

– Так, дети, сидите тихо.

Луна все время тянула на себя скатерть, и та висела теперь только с ее стороны, а у Солнца скатерти совсем не осталось, но Луна притворилась, что она не нарочно.

Наконец раздался звон колокольчика. Няня тут же набросилась на них со щеткой для волос, разгладила Солнцу челку, поправила Луне бант, а потом соединила их руки.

– Спускайтесь! – прошептала она.

Это они и сделали. Солнцу казалось совершенно нелепым держать Луну за руку, но ей, похоже, это нравилось. Она взмахнула свободной рукой, и колокольчик на ее коралловом браслете зазвенел.

В дверях гостиной стояла мать и обмахивала себя черным веером. Зал был наполнен дамами в шелках, издававших сладкий аромат и шуршание, и мужчинами в черных фраках со смешными фалдами – они напоминали жуков. Среди них был и отец, он говорил громким голосом и гремел чем-то в кармане.

– Какая прелесть! – вскрикивали дамы. – Ах, цыплята! Ах, ягнята! Ах, сладкие! Ах, как мило!

Все, кто не мог подобраться к Луне, целовали Солнце, а худенькая старушка, у которой немного стучали зубы, сказала:

– Какой серьезный кроха, – и похлопала ему по голове чем-то твердым.

Солнце пытался отыскать взглядом того самого «концерта», но его нигде не было. Вместо него тучный мужчина с розовой головой склонился над роялем, беседуя с девушкой, которая держала у самого уха скрипку.

Лишь один человек действительно приглянулся Солнцу. Это был маленький седой мужчина с длинными седыми усами, который расхаживал сам по себе. Он подошел к Солнцу, забавно закатил глаза и сказал:

– Приветствую, мой мальчик.

И ушел. Но вскоре вернулся с вопросом:

– Тебе нравятся собаки?

Солнце сказал: «Да». Мужчина снова исчез, и хотя Солнце искал его повсюду, все равно не смог найти. Мальчик подумал, что старик, наверное, вышел на улицу, чтобы принести щенка.

– Спокойной ночи, мои драгоценные малыши, – сказала мама, обняв их своими обнаженными руками. – Отправляйтесь в свое маленькое гнездышко.

Затем Луна в очередной раз выставила себя на посмешище. На глазах у всех она подняла руки и сказала:

– Пусть меня отнесет папочка.

Но всем это, похоже, понравилось, и папа, как всегда, подхватил ее на руки.

Няня так торопилась уложить их, что даже прервала молитву Солнца:

– Заканчивай, дитя.

И в один миг они оказались в постелях, в полной темноте, если не считать света ночника на подоконнике.

– Ты спишь? – спросила Луна.

– Нет, – ответил Солнце. – А ты?

– И я нет, – ответила Луна.

Спустя какое-то время Солнце снова проснулся. Внизу звучал громкий-прегромкий шум аплодисментов, словно ливень. Он услышал, как Луна заворочалась в кровати.

– Луна, ты не спишь?

– Не сплю, а ты?

– И я. Давай спустимся и посмотрим, что там происходит, с лестницы.

Только они успели устроиться на самой верхней ступеньке, как дверь в гостиную распахнулась: гости шли по коридору в обеденный зал. Дверь снова захлопнулась, послышались хлопки и смех. В одно мгновение все утихло, и Солнце увидел, как гости ходят вокруг изысканного стола, заложив руки за спину, как это обычно делал он сам. Они ходили вокруг стола, присматриваясь и не сводя с него взгляда. Человеку с седыми усами больше всего понравился домик. Заметив орех вместо дверной ручки, он закатил глаза точь-в-точь как в разговоре с Солнцем и спросил: «Орех-то видели?»

– Не кивай ты так головой, Луна.

– Я не киваю. Это ты.

– Это не я. Я никогда так не делаю.

– Ох, конечно делаешь. Ты киваешь прямо сейчас.

– Нет. Я всего лишь показываю, как не стоит делать.

Когда они снова проснулись, снизу доносился лишь громкий голос отца и приглушенный смех матери. Отец вышел из обеденного зала, взбежал по лестнице и чуть не споткнулся о детей.

– Здравствуйте! – воскликнул он. – Боже милостивый, дорогая, ты только посмотри на это.

Из залы вышла мать.

– Ах вы, шалунишки!

– Пусть спускаются, угостим их чем-нибудь, – предложил отец. Солнце еще ни разу не видел отца таким радостным.

– Ни в коем случае, – ответила мать.

– Ох, папочка, пожалуйста! Позволь нам спуститься, – попросила Луна.

– Мне конец, если сделаю это! – прокричал отец. – Но меня не запугать. Котята, вперед! – И он схватил малышей за руки.

Солнце подумал, что мама сильно рассердится на это. Но она не рассердилась. Она продолжала смеяться над отцом.

– Ах ты, скверный мальчишка! – сказала она. И эти слова предназначались не Солнцу.

– Пойдемте, малыши. Выберем что-нибудь вкусненькое, – сказал развеселившийся отец. Но Луна на мгновение замешкалась.

– Мама, у тебя платье не на ту сторону.

– Правда? – переспросила мама. А отец сказал: «Правда» – и сделал вид, что хочет укусить ее за белое плечо, но она его оттолкнула.

И они снова вернулись в прекрасный обеденный зал. Но что здесь творилось! Все ленты были развязаны, маленькие красные салфетки валялись на полу, сверкающие тарелки и подмигивающие фужеры стали теперь грязными. Прекрасная еда, которую так старательно украшали на кухне, исчезла, повсюду были косточки, объедки, кожура от фруктов. Из опрокинутой бутылки на скатерть что-то вытекало, и никто ее не поднимал.

А маленький розовый домик с запорошенной снегом крышей и зелеными ставнями стоял в центре стола – разломанный и наполовину растаявший.

– Ну же, Солнце, – сказал отец, делая вид, что ничего не замечает.

Луна подтянула пижамные штанишки, подошла к столу и залезла на скрипящий стул.

– Попробуй мороженое, – сказал отец, отламывая еще немного от крыши.

Мать одной рукой протянула ему маленькую тарелку, а другой обняла его за шею.

– Папочка, папочка! – вскрикнула Луна. – Дверная ручка еще на месте. Крошечный орешек. Можно я его съем? – И она потянулась к дверке, вытащила орех и разгрызла с хрустом, сильно моргая при этом.

– Иди сюда, мой мальчик, – сказал отец.

Но Солнце не отходил от двери. Вдруг он вскинул голову и пронзительно закричал.

– Это ужасно, ужасно, ужасно! – всхлипывал он.

– Вот видишь! – сказала мама. – Я же говорила!

– Ну-ка прочь отсюда! – сказал отец, от прежнего веселья которого ни осталось и следа. – Сию же минуту. Прочь!

И, громко рыдая, Солнце поплелся в детскую.

Дочери покойного полковника

I

Следующая неделя обещала стать одной из самых напряженных в их жизни. Даже когда они ложились в кровать, отдыхало только тело, а голова продолжала что-то придумывать, обсуждать, задавать вопросы, решать, пытаться припомнить, где…

Констанция вытянулась как статуя: руки по бокам, нога на ногу, покрывало до подбородка. Неподвижный взгляд в потолок.

– Думаешь, отец не возражал бы, если бы мы отдали его цилиндр швейцару?

– Швейцару? – резко переспросила Джозефин. – Почему именно ему? Что еще за причуды?

– Потому что, – медленно произнесла Констанция, – ему, должно быть, часто приходится бывать на похоронах. На кладбище я заметила на нем котелок. – Она выдержала паузу. – Именно тогда мне закралась в голову мысль, что он бы очень обрадовался цилиндру. Мы должны ему что-нибудь подарить! Ведь он был так мил с отцом.

– Но ведь это цилиндр отца, он его носил! – вскричала Джозефин, повернувшись на подушке и пытаясь различить в темноте Констанцию. Вдруг, в одно ужасное мгновение, она едва не хихикнула. Конечно, ей меньше всего хотелось хихикать именно сейчас. Скорее всего, сработала привычка. Много лет назад, когда они не спали по ночам, болтая, их кровати просто ходили ходуном. А теперь голова швейцара, сначала исчезнув, высунулась вдруг, как свеча, из-под отцовской шляпы… Смех раздирал Джозефин изнутри; она крепко сжала кулаки, пытаясь перебороть его, а потом сердито уставилась в темноту и крайне строго произнесла: «Не забывай».

– Решим завтра, – сказала она.

Констанция ничего не ответила и лишь вздохнула.

– Думаешь, нам стоит перекрасить пеньюары?

– В черный? – почти прокричала Джозефин.

– А в какой же еще? – удивилась Констанция. – Я тут вот что подумала: как-то не совсем честно получается – за порогом носить только черное, а дома…

– Но ведь нас здесь никто не видит, – сказала Джозефин и так резко дернула за покрывало, что ноги ее внезапно оказались неприкрытыми и пришлось подняться на подушке, чтобы снова их спрятать.

– Кейт видит, – возразила Констанция. – И почтальон вполне может.

Джозефин вспомнила о своих бордовых домашних туфлях, которые отлично подходили к пеньюару, и о любимой паре домашней обуви Констанции, насыщенно зеленого цвета, тон в тон к ее ночному платью. Черные! Два пеньюара и две пары шерстяных туфель, крадущихся в ванную, словно черные кошки.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – сказала она.

Тишина. Потом Констанция сказала:

– Завтра нужно будет отправить письма и получить цейлонскую почту… Сколько ответов уже пришло?

– Двадцать три.

Джозефин ответила на все двадцать три, и каждый раз, когда доходило до слов «Нам так не хватает нашего дорогого отца», она срывалась и вынуждена была пользоваться носовым платком, а в некоторых случаях – даже утирать светло-голубую слезу краешком промокательной бумаги. Как странно! Она не могла притворяться, тем более двадцать три раза подряд. Даже сейчас, когда она с грустью произносила про себя: «Нам так не хватает нашего дорогого отца», она могла бы заплакать без всяких усилий.

– Марок хватает? – спросила Констанция.

– Откуда мне знать? – рассердилась Джозефин. – Какой смысл спрашивать меня об этом сейчас?

– Мне просто интересно, – спокойно ответила Констанция.

И снова тишина. Донесся едва уловимый шорох, резкое движение, прыжок.

– Мышь, – произнесла Констанция.

– Этого не может быть, потому что в доме нет ни единой крошки, – сказала Джозефин.

– Но откуда ей знать, что их нет? – сказала Констанция.

Ее сердце сжалось от жалости. Бедняжка! Она пожалела, что не оставила на туалетном столике крошечного кусочка печенья. Сама мысль о том, что мышка ничего не найдет, ужаснула ее. Что же делать?

– Ума не приложу, как им вообще удается выживать, – медленно произнесла она.

– О ком ты? – спросила Джозефин.

– О мышах. – Констанция ответила громче, чем планировала.

Это разозлило Джозефин.

– Что за глупости, Кон! – воскликнула она. – При чем тут мыши? Ты бредишь во сне.

– Я не сплю, – сказала Констанция. Чтобы убедиться в этом, она закрыла глаза. И, конечно, уснула.

Джозефин свернулась клубочком, подтянула колени, прикрыла уши кулаками и изо всех сил прижалась щекой к подушке.

II

Дело осложнялось еще и тем, что всю эту неделю с ними проведет сестра Эндрюс. Они сами виноваты: нечего было ее приглашать. Это была идея Джозефин. В то утро – последнее утро, когда доктор ушел, Джозефин предложила Констанции:

– Может, будет мило попросить сестру Эндрюс погостить у нас неделю?

– Очень даже мило, – ответила Констанция.

– Я подумала, – быстро продолжила Джозефин, – что сегодня днем, после того, как мы рассчитаемся, я скажу ей: «Нам с Констанцией было бы очень приятно, после всего, что вы для нас сделали, сестра Эндрюс, если бы вы остались погостить у нас неделю». Мне придется подчеркнуть слово «погостить» на случай, если…

– Что ты, она вряд ли будет рассчитывать на оплату! – воскликнула Констанция.

– Кто знает, – рассудительно ответила Джозефин.

Сестра Эндрюс, конечно, тут же согласилась. И это доставит им хлопот. Придется регулярно собираться за столом для обеда и ужина в положенное для этого время, тогда как если бы они были одни, то Кейт просто приносила бы им поднос в любое место, где бы они ни находились. Прием пищи, даже когда самое тяжелое осталось позади, оставался довольно серьезным испытанием.

Сестра Эндрюс просто обожала масло. Они не разделяли ее чувств к маслу, а сестра Эндрюс пользовалась их добротой. Одна ее привычка была особенно раздражающей: она просила ломтик хлеба, чтобы доесть то, что оставалось у нее в тарелке, и, едва прожевав, как бы невзначай – конечно, это было намеренно – тянулась за очередной порцией. В такие моменты Джозефин сильно краснела и не отводила своих глаз-бусинок от скатерти, как будто это была паутина, в которой запуталось редкое насекомое. Продолговатое бледное лицо Констанции вытягивалось и замирало, и она устремляла взгляд куда-то вдаль – сквозь пустыню, туда, где вереница верблюдов разматывалась, как шерстяная нить…

– Когда я проживала у леди Тукс, – сказала сестра Эндрюс, – у нее было такое изящное маленькое устройство для масла. На краю стеклянного блюда балансировал серебряный Купидон с крошечной вилкой в руках. И если вам хотелось немного масла, стоило просто нажать на его ступню, как он тут же наклонялся и подцеплял кусочек для вас. Так миленько.

Джозефин с трудом вынесла это и только бросила:

– Я нахожу это очень расточительным.

– Почему же? – удивилась сестра Эндрюс, глядя на нее поверх очков. – Не думаю, что кто-нибудь станет брать масла больше, чем нужно, не правда ли?

– Позови служанку, Кон! – воскликнула Джозефин. Она боялась сказать что-то лишнее.

Гордая юная Кейт, заколдованная принцесса, вошла, чтобы узнать, чего на сей раз хотят эти облезлые кошки. Она собрала со стола тарелки и водрузила на него блюдо с дрожащим белым бланманже.

– Подай джем, пожалуйста, Кейт, – вежливо попросила Джозефин.

Кейт опустилась на колени, распахнула дверцу буфета, заглянула под крышку кастрюли с джемом – она оказалась пуста – поставила ее на стол и удалилась.

– Боюсь, – сказала сестра Эндрюс через минуту, – что джем кончился.

– Какая жалость! – воскликнула Джозефин. Она прикусила губу. – Что же делать?

Констанция засомневалась.

– Мы не можем снова беспокоить Кейт, – спокойно сказала она.

Сестра Эндрюс выжидательно улыбалась им обеим. Ее взгляд блуждал, следя за происходящим сквозь очки. Констанция, отчаявшись, вернулась к своим верблюдам. Джозефин заметно нахмурилась. Если бы не эта дурацкая гостья, они с Кон, конечно, ели бы свое бланманже без всякого джема. Внезапно ее осенила мысль.

– Я знаю! – произнесла она. – Варенье! В буфете есть варенье. Достань его, Кон.

– Надеюсь… – рассмеялась сестра Эндрюс, и смех ее был похож на звон ложечки о стекло, – надеюсь, оно не очень горькое.

III

Но ведь пройдет совсем немного времени, прежде чем она исчезнет из их жизни навсегда. И нельзя забывать о том, что она была очень добра к отцу. В самом конце она ухаживала за ним день и ночь напролет. И Констанция, и Джозефин втайне даже считали, что она перестаралась, оставшись с ним даже в последние минуты его жизни. Когда они зашли попрощаться, сестра Эндрюс сидела рядом с кроватью, держа отца за запястье и делая вид, что следит за временем. В этом не было никакой необходимости. К тому же это было так бестактно. А что, если бы отец захотел сказать им что-то, скажем, личное? Не то чтобы он хотел. Совсем наоборот! Он лежал багровый – с темным, сердитым румянцем на лице – и даже не удостоил их взглядом, когда они вошли. И пока они стояли, размышляя, что делать, он неожиданно приоткрыл один глаз. О, как изменились бы их воспоминания о нем, насколько легче было бы рассказывать об этом, если бы он открыл оба! Но нет – только один. На мгновение свирепо посмотрел на них и тут же… угас.

IV

Они оказались в весьма неловком положении, когда тем же днем к ним заглянул мистер Фароллес из прихода Сент-Джонс.

– Надеюсь, он скончался мирно? – первое, что он спросил, скользя в их направлении сквозь темноту гостиной.

– Вполне, – еле слышно ответила Джозефин. Они обе повесили головы. Обе сомневались, что тот взгляд был мирным.

– Не хотите ли присесть? – сказала Джозефин.

– Спасибо, мисс Пиннер, – с благодарностью ответил мистер Фароллес. Он откинул фалду фрака и начал было опускаться в отцовское кресло, но, едва коснувшись его, чуть не подпрыгнул и пересел в соседнее.

Он прочистил горло. Джозефин сжала руки; Констанция выглядела смущенной.

– Я хочу, чтобы вы чувствовали, мисс Пиннер, – сказал мистер Фароллес, – и вы тоже, мисс Констанция, что я хотел бы помочь. Помочь вам обеим, если вы мне позволите. Наступил этот момент, – сказал мистер Фароллес просто и искренне, – когда Бог хочет, чтобы мы помогали друг другу.

– Большое спасибо, мистер Фароллес, – ответили Джозефин и Констанция.

– Не стоит благодарности, – спокойно ответил мистер Фароллес. Он натянул лайковые перчатки и поклонился. – И если кто-то из вас хочет причаститься, в одиночку или вместе, здесь и сейчас, вам нужно лишь сказать мне об этом. Небольшое причастие зачастую очень даже помогает. Приносит явное утешение, – добавил он с неким трепетом.

Но одна только мысль о небольшом причастии наводила на них ужас. Еще чего! В гостиной, без людей, алтаря и всего прочего! «Пианино слишком высокое, – подумала Констанция, – чтобы мистер Фароллес склонился над ним с потиром». А Джозефин подумала, что Кейт непременно ворвется и помешает им. А что, если в этот момент кто-нибудь явится с визитом? Ведь это может оказаться кто-то важный – по поводу их траура. Встанут ли они с благоговением и выйдут или им придется ждать… в муках?

– Если вам будет угодно позже, просто отправьте записку с вашей Кейт, – сказал мистер Фароллес.

– Конечно, большое спасибо! – произнесли обе.

Поднявшись, мистер Фароллес взял с круглого стола свою черную соломенную шляпу.

– Что касается похорон, – тихо добавил он, – то я могу все устроить – как старый друг вашего дорогого отца и, конечно, ваш друг, мисс Пиннер и мисс Констанция.

Джозефин и Констанция тоже встали.

– Я бы хотела, чтобы все было просто, – решительно сказала Джозефин, – и не слишком дорого. В то же время я бы хотела…

«Качественно и добросовестно», – подумала про себя мечтательная Констанция, как будто Джозефин покупала пеньюар. Но, конечно, вслух она этого не сказала.

– Чтобы это соответствовало положению нашего отца. – Она очень нервничала.

– Я загляну к нашему близкому другу мистеру Найту, – пообещал мистер Фароллес. – И попрошу его зайти к вам. Уверен, он сможет вам помочь.

V

Во всяком случае, с этим было покончено, хотя никто из них не мог поверить, что отец больше не вернется. На кладбище, когда опускали гроб, Джозефин испытала настоящий ужас при мысли о том, что они с Констанцией сделали это без его ведома. Что скажет отец, когда узнает об этом? Ведь рано или поздно это случится. Он всегда обо всем узнавал. «Похоронили. Меня похоронили две девчонки!» Она услышала стук его трости. Что они ему ответят? Какое оправдание смогут придумать? Это казалось таким ужасающе бессердечным поступком. Так подло воспользоваться человеком, когда он оказался беспомощным. Другие люди, казалось, относились ко всему этому как к само собой разумеющемуся. Но люди были чужими, и нельзя было ожидать, будто они поймут, что отец – самый последний человек, с которым могло случиться нечто подобное. Нет, вся вина за это ляжет на них с Констанцией. И расходы, подумала она, садясь в тесный кэб. Если бы он увидел счета, что бы он на это сказал?

До нее донесся его рев: «И вы рассчитываете, что я заплачу за эту вашу дурацкую затею?»

– Ох, – вырвалось у бедной Джозефин, – не стоило нам этого делать, Кон!

И Констанция, бледная, как лимон, на фоне всей этой черноты, произнесла испуганным шепотом:

– Делать что, Джаг?

– Позволить им по-похоронить отца вот так, – ответила Джозефин и разрыдалась в свой новый, странно пахнущий траурный платок.

– Но что нам еще оставалось? – с удивлением спросила Констанция. – Мы же не могли оставить его у себя, Джаг, мы не могли оставить его непогребенным. Во всяком случае, не в такого размера квартире.

Джозефин высморкалась: в кэбе было ужасно душно.

– Не знаю, – уныло ответила она. – Это все так ужасно. Мне кажется, мы должны были попытаться, хотя бы на какое-то время. Чтобы окончательно убедиться. Одно могу сказать точно, – и слезы снова полились ручьем, – отец никогда нам этого не простит, никогда!

VI

Отец никогда бы их не простил. Именно это чувство охватило их два дня спустя с новой силой, едва они вошли в его кабинет, чтобы разобрать вещи. Они обсуждали это вполне спокойно. Это даже значилось в списке дел Джозефин: «Перебрать вещи отца и решить, что с ними делать». Но одно дело – записать, другое – сказать вот так сразу после завтрака:

– Ну что, ты готова, Кон?

– Да, Джаг, как только ты будешь готова.

– Тогда, я думаю, нам лучше побыстрей разделаться с этим.

В коридоре было темно. На протяжении многих лет царило правило – ни в коем случае не беспокоить отца по утрам, что бы ни случилось. А теперь они собирались открыть дверь, даже не постучав… От одной только мысли об этом у Констанции округлились глаза, а у Джозефин задрожали колени.

– Иди ты первая, – задыхаясь, выдавила она из себя, подталкивая вперед Констанцию.

Но, как всегда в таких случаях, Констанция сказала:

– Нет уж, Джаг, это нечестно. Ты ведь старше.

Джозефин собиралась было возразить словами, которые раньше не произнесла бы ни за что на свете, потому что это был убийственный довод: «Зато ты выше», как вдруг они заметили, что дверь в кухню открыта и там стоит Кейт…

– Заклинило, – сказала Джозефин, взявшись за ручку двери и изо всех сил пытаясь ее открыть. Как будто Кейт можно было обмануть!

Ничего не поделаешь. Такой уж была эта девушка… Дверь за ними захлопнулась, но… они находились вовсе не в комнате отца. Возможно, они по ошибке прошли сквозь стену в чужую квартиру? Была ли вообще эта дверь? Они были слишком напуганы, чтобы осмотреться. Джозефин знала, что если дверь и существует, то она плотно закрыта; Констанции казалось, что у двери нет ручки, как у тех, что во сне. Возможно, что холод нагонял такой ужас. И эта белизна, откуда она тут взялась? Все здесь было чем-то прикрыто. Жалюзи опущены, на зеркале висела тряпка, кровать укрывала простыня, а в каминной топке лежал огромный веер белоснежной бумаги. Констанция робко протянула руку; она была готова поймать снежинку. Джозефин почувствовала странное покалывание в носу, как будто от мороза. Затем по булыжникам внизу прогрохотала повозка, и тишина рассыпалась на мелкие кусочки.

– Лучше поднять жалюзи, – набравшись смелости, произнесла наконец Джозефин.

– Да, неплохая идея, – прошептала Констанция.

Лишь только они прикоснулись к жалюзи, как оно взлетело вверх вместе с цепочкой, которая намоталась на прут управления, а маленькая кисточка затрепетала, словно пытаясь высвободиться. Констанция не могла этого вынести.

– Как думаешь… как думаешь, может, отложить это на другой день? – негромко предложила она.

– С чего бы это? – огрызнулась Джозефин. Она, как обычно, почувствовала себя гораздо лучше, убедившись, что Констанция пребывает в ужасе. – Нам необходимо это сделать. И хорошо бы ты не шептала, Кон.

– Я не заметила, что шепчу, – снова прошептала Констанция.

– И почему ты все время пялишься на кровать? – спросила Джозефин, почти демонстративно повысив голос. – Там ничего нет.

– О Джаг, не говори так! – сказала бедная Конни. – По крайней мере, не так громко.

Джозефин почувствовала, что переборщила. Она резко развернулась к комоду, протянула было руку, но тут же отдернула ее.

– Конни! – задыхаясь, произнесла она, развернулась и прислонилась спиной к комоду.

– О Джаг, что там?

Не говоря ни слова, Джозефин смотрела перед собой застывшим взглядом. Ее охватило странное чувство, будто бы она только что избежала чего-то ужасного. Но как она могла объяснить Констанции, что отец находится в комоде? Он лежал в верхнем ящичке с носовыми платками и галстуками, или в следующем – с рубашками и пижамами, или в самом нижнем – с костюмами. Он наблюдал оттуда, спрятавшись, был прямо за ручкой, готовый вот-вот выпрыгнуть.

Как в старые добрые времена, она состроила смешную укоризненную гримасу, прежде чем расплакаться.

– Не могу открыть, – едва не разрыдавшись, произнесла она.

– Ну и не надо, Джаг, – в шепоте Констанции звучала уверенность. – Лучше этого не делать. Давай не будем ничего открывать. Во всяком случае, не в ближайшее время.

– Но… но это кажется такой слабостью. – Джозефин наконец расплакалась.

– Почему бы нам хоть раз не проявить слабость, Джаг? – возразила Констанция, переходя на решительный тон, но не прекращая шептать. – Если это вообще слабость. – Ее робкий взгляд переметнулся с запертого письменного стола – такого безопасного – на огромный сверкающий шкаф, и она странно задышала, часто и тяжело. – Почему бы нам не проявить слабость хоть один раз в жизни, Джаг? У нас есть на это вполне веские причины. Давай будем слабыми – слабыми, Джаг. Быть слабой гораздо приятнее, чем сильной.

И тут она совершила один из тех удивительно смелых поступков, которые совершала до этого, может быть, дважды в жизни: направилась к шкафу, повернула ключ и вытащила его из замка. Она протянула ключ Джозефин, улыбаясь так, что было ясно – она понимает, что делает, сознательно идет на риск, зная, что отец находится там, среди своих шинелей.

Если бы огромный шкаф накренился вперед и обрушился на Констанцию, это нисколько не удивило бы Джозефин. Напротив, она сочла бы это единственным возможным ходом событий. Но ничего подобного не произошло. В комнате стало еще тише, и на плечи и колени Джозефин посыпались крупные хлопья холодного воздуха. Ее охватила дрожь.

– Пойдем, Джаг, – сказала Констанция, по-прежнему улыбаясь той ужасающе бездушной улыбкой, и Джозефин последовала за ней, как и в тот раз, когда Констанция столкнула Бенни в пруд.

VII

Оказавшись в столовой, они ощутили весь груз напряжения. Сели, охваченные дрожью, и уставились друг на друга.

– Мне нужно что-нибудь выпить, – сказала Джозефин. – Думаешь, мы сможем попросить у Кейт две чашки горячей воды?

– Не вижу причин, почему бы и нет, – осторожно ответила Констанция. Она уже пришла в себя. – Я не буду звонить. Лучше зайду в кухню и попрошу.

– Да, ты права, – сказала Джозефин, опускаясь на стул. – Попроси только две чашки, Кон, и больше ничего, но на подносе.

– Даже без кувшина, правильно? – спросила Констанция, как будто бы Кейт стала возражать, если бы ей пришлось нести кувшин.

– Конечно без! В нем нет совершенно никакой надобности. Она может налить прямо из чайника, – воскликнула Джозефин, веря, что это действительно сэкономит усилия.

Замерзшие губы дрожали на зеленоватых каемках чашек. Джозефина обхватила свою чашку маленькими покрасневшими ручками, Констанция дула на струйки пара, заставляя их колыхаться из стороны в сторону.

– Кстати о Бенни, – начала Джозефин.

И хотя прежде его имя не упоминалось, Констанция сделала вид, будто это было не так.

– Он, конечно, будет ждать, что мы пошлем ему что-нибудь из отцовских вещей. Но откуда нам знать, что можно отправить на Цейлон?

– Ты имеешь в виду, что вещи могут потеряться при доставке? – пробормотала Констанция.

– Обязательно потеряются, – резко ответила Джозефин. – Ты же отлично знаешь: там нет почты. Только разносчики.

Обе замолчали, чтобы представить себе смуглого мужчину в белых льняных штанах, который бежит сломя голову по невзрачным полям с большой посылкой в оберточной бумаге в руках. Чернокожий человек Джозефин был небольшого роста; на бегу он сверкал, как муравей. Но в высоком худощавом юноше Констанции было что-то незаметное глазу и неутомимое, и это делало его, по ее мнению, очень неприятным человеком… На веранде, во всем белом и в пробковом шлеме, стоял Бенни. Он тряс правой рукой, как и их отец, когда был в нетерпении. А позади него, ничуть не заинтересованная, сидела Хильда, невестка, с которой они не были знакомы. Она покачивалась в тростниковом кресле-качалке, листая Tatler[20].

– Думаю, часы были бы самым подходящим подарком, – сказала Джозефин.

Констанция подняла глаза: в ее взгляде читалось удивление.

– О, ты бы доверила туземцу доставить золотые часы?

– Но, конечно, я бы хорошо запаковала их, – объяснила Джозефин. – Чтобы никто не понял, что внутри находятся часы. – Ей понравилась идея придать посылке такую причудливую форму, чтобы никто не смог догадаться о ее содержимом. На мгновение ей даже пришла мысль спрятать часы в узкую картонную коробку из-под корсета, которую она долгое время хранила у себя в надежде, что та для чего-нибудь пригодится. Она была из такого красивого, прочного картона. Но для этого случая коробка не подходила, ведь на ней было написано: «Средний женский 28. Особо крепкие косточки». Бенни был бы поражен, обнаружив внутри отцовские часы.

– К тому же не факт, что они работают, – сказала Констанция, которая все еще думала о пристрастии местных жителей к украшениям. – По крайней мере, – добавила она, – было бы очень странно, если бы спустя столько времени они всё еще ходили.

VIII

Джозефин не ответила. Она снова унеслась куда-то далеко в своих мыслях. Внезапно ей на ум пришел Сирил. Разве не принято передавать часы единственному внуку? И потом, милый Сирил умеет ценить вещи, и золотые часы так много значат для юноши. Бенни, весьма вероятно, полностью отвык от часов: в жарких краях мужчины так редко носят жилеты. Тогда как Сирил в Лондоне ходил в них круглый год. И ей, и Констанции доставило бы удовольствие видеть эти часы, когда он будет заглядывать к ним на чай. «Смотрю, ты носишь часы деда, Сирил». В этом было что-то очень приятное.

Ах, милый мальчик! Как их тронуло его милое, полное сочувствия письмо! Конечно, они всё понимали, но… это было крайне неудачно.

– Ему следовало быть рядом, – сказала Джозефин.

– Ему бы очень понравилось, – не подумав, брякнула Констанция.

Приехав, Сирил первым же делом спешил на чай к своим тетушкам. Чаепития с Сирилом служили для них редким удовольствием.

– Сирил, тебе не стоит переживать из-за пирожных. Тетя Кон и я купили их в «Баззардс» этим утром. Мы же знаем, какой у мужчин аппетит. Так что не стесняйся, ешь сколько влезет.

Джозефин беспечно нареза́ла на куски жирный шоколадный торт, который стоил как пара ее зимних перчаток или ремонт единственных приличных туфель Констанции. Но Сирил вовсе не отличался мужским аппетитом.

– Тетушка Джозефин, в меня больше не лезет. Ну право, я только что пообедал.

– О, Сирил, этого просто не может быть! Уже пятый час, – воскликнула Джозефин. Констанция застыла с ножом над шоколадным рулетом.

– Ну так что ж, – сказал Сирил. – Мне нужно было встретиться с одним человеком на площади Виктории, и он заставил меня так долго ждать… времени было впритык, только пообедать и прийти сюда. И он устроил мне – ф-фух, – Сирил приложил руку ко лбу, – настоящий праздник живота.

Это вызвало огромное разочарование – тем более сегодня. Но все же нельзя было ожидать, что он сам догадается.

– Но хотя бы меренгу ты съешь, не правда ли, Сирил? – спросила тетя Джозефин. – Мы купили их специально для тебя. Твой дорогой отец их так любил. Мы были уверены, что и ты их тоже любишь.

– Все верно, тетя Джозефин, – горячо воскликнул Сирил. – Вы не возражаете, если для начала я возьму половинку?

– Нисколько, дорогой мальчик, но этим ты не отделаешься.

– Твой дорогой отец все еще любит меренги? – любезно спросила тетя Кон. Она слегка поморщилась, разламывая свою.

– Должен признаться, понятия не имею, – без особого интереса ответил Сирил.

Женщины подняли на него взгляды.

– Не знаешь? – почти сорвалась Джозефина. – Не знать подобных вещей о собственном отце, Сирил?

– Конечно, он знает, – спокойно сказала тетушка Кон.

Сирил попытался перевести все в шутку.

– Если честно, – начал он, – прошло столько времени… – Он запнулся. Остановился. Выражения их лиц были невыносимы.

– Даже если это так, – произнесла Джозефин.

Тетушка Кон не сводила с него взгляда.

Сирил поставил чашку на блюдце.

– Погодите! – крикнул он. – Тетя Джозефин, да что это со мной?! – Он смотрел на них, и их лица прояснялись. Сирил ударил себя по коленям.

– Конечно же, – произнес он, – меренги. Как я мог забыть? Тетя Джозефин, вы совершенно правы. Отец в самом деле обожает меренги!

Они не просто засияли: тетя Джозефин налилась краской от удовольствия, а тетя Кон глубоко выдохнула.

– А теперь, Сирил, ты должен заглянуть к дедушке, – сказала Джозефина. – Он знает о твоем визите.

– Точно, – решительно и искренне произнес юноша и поднялся со своего стула, но тут его взгляд неожиданно упал на часы.

– Кажется, тетушка Кон, ваши часы немного отстают. У меня назначена встреча в Пэннингтоне, в районе пяти. Боюсь, я не смогу задержаться у дедушки.

– Он и не ждет, что ты останешься надолго, – сказала тетя Джозефин.

Констанция все еще смотрела на часы. Она не могла решить – спешат они или опаздывают, но была уверена: либо одно, либо другое. В любом случае с ними было что-то не так.

Сирил замешкался.

– Вы разве не пойдете со мной, тетушка Кон?

– Конечно, мы пойдем все вместе. Давай же, Кон.

IX

Они постучались, и Сирил проследовал за своими тетушками в душную, наполненную сладковатым ароматом комнату дедушки.

– Проходите, – сказал дедушка Пиннер. – Не стойте тут. В чем дело? Чем вы там занимались?

Он сидел перед пылающим огнем, опираясь на трость. Колени его покрывал толстый плед, поверх которого лежал красивый шелковый платок бледно-желтого цвета.

– Отец, вот Сирил, – застенчиво произнесла Джозефин. И, взяв Сирила за руку, подвела его ближе.

– Добрый день, дедушка, – сказал Сирил, пытаясь высвободить свою руку из тетиной. Дедушка Пиннер устремил на юношу свой знаменитый взгляд. А куда подевалась тетушка Кон? Она стояла по другую сторону от тети Джозефин, вытянув перед собой свои длинные руки и прижав ладони одна к другой. Тетя Кон не сводила глаз с дедушки.

– Ну. – Дедушка Пиннер начал постукивать тростью. – Что скажешь?

Что он мог сказать? Сирилу казалось, что он улыбается как настоящий дурак. В комнате было так душно.

Но тетя Джозефин пришла ему на помощь. Она весело воскликнула:

– Сирил говорит, что его отец все еще очень любит меренги, дорогой папа.

– Что? – переспросил дедушка Пиннер, поднеся руку, похожую сразу и на фиолетовую ракушку, и на меренгу, к уху.

Джозефин повторила:

– Сирил говорит, что его отец все еще очень любит меренги.

– Не слышу, – сказал старый полковник Пиннер. И отмахнулся от Джозефин тростью, а затем указал ею на Сирила.

– Объясни мне, что она пытается сказать.

(Боже мой!)

– Это обязательно? – спросил Сирил, заливаясь краской и не отрывая взгляда от тети Джозефин.

– Пожалуйста, дорогой, – улыбнулась она. – Это его так порадует.

– Ну же, говори! – нетерпеливо воскликнул полковник Пиннер, принявшись снова стучать тростью.

И Сирил, наклонившись вперед, прокричал:

– Отец все еще очень любит меренги!

Дедушка Пиннер подскочил как ошпаренный.

– Не вопи! – воскликнул он. – Что с мальчишкой? Меренги! А что с ними?

– О, тетя Джозефин, может, уже достаточно? – отчаянно простонал Сирил.

– Все в порядке, мальчик мой, – сказала тетя Джозефин, как будто они были у зубного. – Он сейчас все поймет. – И прошептала: «Видишь ли, он немного глуховат». Затем она наклонилась вперед и действительно завопила: – Сирил просто хотел сообщить тебе, дорогой папа, что его отец все еще очень любит меренги!

На этот раз полковник услышал. Услышал и задумался, оглядывая Сирила с головы до ног.

– Как эсстраординарно! – именно так произнес это слово дедушка Пиннер. – Подумать только, как эсстраординарно – проделать такой путь, чтобы сообщить мне об этом!

И Сирил почувствовал, что это действительно так.

– Да, я отправлю Сирилу часы, – сказала Джозефин.

– Это будет очень мило, – сказала Констанция. – Кажется, я помню, в прошлый раз, когда он приходил, были некоторые проблемы со временем.

X

Их прервала Кейт – она, по своему обыкновению, ворвалась в дверь так, словно обнаружила тайный ход в стене.

– Жарить или варить? – спросила она звонким голосом.

Жарить или варить? Джозефин и Констанция на мгновение были совершенно озадачены. Они не понимали, о чем идет речь.

– Жарить или варить что, Кейт? – переспросила Джозефин, пытаясь сосредоточиться.

Кейт громко фыркнула.

– Рыбу.

– Почему бы так сразу и не сказать? – мягко упрекнула ее Джозефина. – Как же можно было надеяться, что мы поймем, Кейт? Существует так много вещей, которые можно жарить или варить. – Проявив такую смелость, она живо обратилась к Констанции: – Что ты предпочитаешь, Кон?

– Думаю, было бы неплохо ее пожарить, – сказала Констанция. – Хотя, конечно, вареная рыба тоже очень хороша. Думаю, мне одинаково нравятся оба варианта… Если только ты не… В таком случае…

– Я пожарю, – сказала Кейт и выскочила, не прикрыв дверь, зато хлопнув другой дверью, на кухне.

Джозефин посмотрела на Констанцию – ее бледные брови взлетели настолько высоко, что практически слились с бледными волосами. Она поднялась и произнесла величественным, внушительным тоном:

– Ты не возражаешь против того, чтобы пройти со мной в гостиную, Констанция? Мне нужно обсудить с тобой нечто очень важное.

Именно туда они отправлялись всякий раз, когда нужно было обсудить Кейт.

Джозефин многозначительно закрыла дверь.

– Садись, Констанция, – сказала она все так же величественно. Казалось, будто она впервые принимает в гостях Констанцию. А Конни смутно оглядывалась по сторонам в поисках стула, словно и в самом деле чувствовала себя здесь чужой.

– Вот в чем вопрос, – сказала Джозефин, подаваясь вперед, – оставлять нам ее или нет.

– Это действительно вопрос, – согласилась Констанция.

– И на этот раз, – твердо сказала Джозефин, – нам нужно принять окончательное решение.

На мгновение показалось, что Констанция припоминает все предыдущие случаи, но потом она собралась с силами и сказала:

– Да, Джаг.

– Видишь ли, Кон, – принялась объяснять Джозефин, – теперь все совсем иначе. – Констанция быстро подняла голову. – Я имею в виду, – продолжила Джозефин, – мы больше не зависим от Кейт, как раньше. – И она слегка покраснела. – Больше нет отца, для которого нужно готовить.

– Cовершенно верно, – согласилась Констанция. – Отец точно не хочет сейчас никакой возни на кухне, что бы там ни…

Джзефин резко вмешалась:

– Ты ведь еще не хочешь спать, Кон?

– Спать, Джаг? – Констанция сильно удивилась.

– Тогда сосредоточься, – резко сказала Джозефин и вернулась к обсуждению вопроса. – А что, если мы, – она едва дышала, поглядывая на дверь, – поставим Кейт в известность, – она повысила голос, – что теперь возьмем на себя организацию нашего питания?

– Почему бы и нет? – воскликнула Констанция. Она не могла сдержать улыбки. Идея взбудоражила ее, она сжала руки. – Но на чем мы будем держаться, Джаг?

– На разных блюдах из яиц! – вновь надменно ответила Джаг. – И, кроме того, существует много уже готовых блюд.

– Но мне всегда казалось, – сказала Констанция, – что это дорогое удовольствие.

– Недорогое, если соблюдать меру, – сказала Джозефин. Вдруг она оторвалась от этой увлекательной мысли и повлекла Констанцию за собой. – Однако сейчас нам нужно решить, доверяем мы Кейт или нет.

Констанция откинулась назад. С ее губ сорвался тоненький, едва различимый смешок.

– Тебе не кажется странным, Джаг, – спросила она, – что именно в этом вопросе мне не удается прийти к определенности?

XI

Ей это никогда не удавалось. Вся сложность была в том, чтобы найти какие-либо доказательства. Как вообще можно что-либо доказать? Предположим, Кейт намеренно скривила лицо прямо перед ней. А что, если это от боли? И совершенно невозможно, как бы то ни было, спросить Кейт, гримаса ли это, ведь если бы Кейт ответила: «Нет» – а она, конечно, именно так и поступит, – какая бы сложилась ситуация! Как непристойно! Кроме того, Констанция подозревала, была почти уверена, что Кейт шарила в ее комоде, пока их не было дома, – и не чтобы что-то украсть, а чтобы шпионить. Много раз, вернувшись, Констанция обнаруживала свой аметистовый крестик в самых невероятных местах – под кружевными галстуками или на вечернем платье «Берта». Не раз она устраивала ловушку для Кейт. Раскладывала вещи в особом порядке и звала Джозефин в свидетели.

– Видишь, Джаг?

– Да, Кон.

– Теперь-то все станет ясно.

Но, боже, когда она возвращалась с проверкой, то была так же далека от доказательств, как и прежде! Если даже что-то было сдвинуто с места, это легко могло произойти, когда она закрывала ящик – при малейшем толчке.

– Джаг, иди сюда, тебе решать. Я действительно не в состоянии. Это слишком сложно.

После паузы и долгого изучения Джозефин вздыхала:

– Ты заставила меня сомневаться, Кон, я тоже не могу сказать ничего определенного.

– Но мы больше не можем это откладывать, – сказала Джозефин. – Если мы отложим это еще раз…

XII

В тот самый момент внизу на улице заиграла шарманка. Джозефин и Констанция одновременно вскочили со своих мест.

– Скорее, Кон, – сказала Джозефин. – Поторапливайся. Вот шестипенсовик на…

И тут они опомнились. Теперь это было совершенно не важно. Им больше никогда не придется останавливать шарманщика. Больше никто никогда не потребует, чтобы они с Констанцией прогоняли эту шумную обезьяну куда подальше. Никогда больше не раздастся тот жуткий громкий рев отца, когда ему казалось, что они медлят. Шарманщик может играть весь день напролет, и не будет никакого стука трости.

Она никогда больше не застучит,

Она никогда больше не застучит, —

играла шарманка.

О чем думала Констанция? На лице ее сияла такая странная улыбка; она была не похожа на саму себя. Она же не собиралась расплакаться.

– Джаг, Джаг, – ласково позвала Констанция. – Знаешь, какой сегодня день? Суббота. Прошла неделя, целая неделя.

Неделя, как не стало отца,

Неделя, как не стало отца, —

подхватила шарманка. И Джозефин тоже напрочь позабыла о том, что нужно быть практичной и разумной, о делах и планах; она слабо, но как-то по-новому улыбнулась. На индийский ковер падал квадрат солнечного света, бледно-красный, он то появлялся, то исчезал, то снова появлялся – и оставался, сгущался, – пока не начал переливаться почти что золотом.

– Солнце выглянуло, – сказала Джозефин, как будто это имело какое-то значение.

Настоящий фонтан бурлящих звуков вырывался из шарманки, небрежно разбрасывая по сторонам круглые громкие ноты.

Констанция подняла большие холодные руки, словно собираясь поймать эти ноты, но тут же опустила их. Подошла к каминной полке, где стоял ее любимый Будда, позолоченная статуэтка из камня. Его улыбка всегда вызывала у нее странное чувство, близкое к боли, но приятной. Сегодня Будда, казалось, не просто улыбался, он знал что-то; у него был секрет. «Я знаю что-то, чего ты не знаешь», – как будто говорил ее Будда. Что же это, что это может быть? И ведь она и раньше чувствовала что-то такое…

Солнечный свет пробивался сквозь окна, прокрадывался внутрь, озаряя мебель и фотографии. Джозефин наблюдала за ним. Когда свет дошел до материнской фотографии, висевшей над пианино, то задержался, как будто недоумевая, почему от матери не осталось ничего, кроме сережек в форме маленьких пагод и черного боа. «Отчего фотографии умерших людей всегда так сильно выцветают?» – недоумевала Джозефин. Как только человек умирает, следом за ним умирает его фотография. Хотя, конечно, этот снимок матери был очень старым. Тридцать пять лет. Джозефин вспомнила, как стояла на стуле и показывала Констанции на это боа из перьев. Объясняла, что это змея, убившая их мать на Цейлоне… Все было бы иначе, если бы мать не умерла? Навряд ли. Тетя Флоренс жила с ними до тех пор, пока они не окончили школу, и они трижды меняли жилье, и ездили в ежегодный отпуск, и… конечно, меняли прислугу.

Крошечные воробьи – судя по звукам, молодые – чирикали на подоконнике. «Чир-чир-чир». Джозефин казалось, что это не воробьи и не на подоконнике. Он был внутри нее, этот странный маленький плачущий звук. «Чир-чир-чир». Ах, что же это плакало, так негромко и жалобно?

Если бы мать была жива, вышли бы они замуж? Но ведь никого подходящего для них не находилось. Были друзья отца – англо-индийцы, пока он с ними не поссорился. После этого ей и Констанции не встречались мужчины, кроме церковнослужителей. Как заводят знакомства с мужчинами? И даже если бы они их встретили, как можно было бы узнать их достаточно хорошо, чтобы сблизиться? В книгах пишут о приключениях, о том, что кого-то преследовали, и так далее. Но Констанцию и Джозефин никто никогда не преследовал. Разве что однажды в Истборне таинственный незнакомец из их пансионата оставил записку на кувшине с горячей водой под дверью их спальни! Но к тому времени, когда Конни нашла записку, надпись расплылась от пара и ее стало невозможно прочесть; они даже не могли разобрать, кому из них она адресована. И на следующий день он уехал. Вот и все. Основное время уходило на заботу об отце и вместе с тем на то, чтобы не попадаться ему под руку. И что теперь? Что теперь? Вороватое солнце нежно коснулось Джозефин. Она подняла лицо. Нежные лучи поманили ее к окну…

Констанция стояла перед Буддой, пока не смолкла шарманка, дивясь ей, но не так, как раньше, неопределенно. Сейчас ее благоговение напоминало тоску. Она вспомнила, как приходила сюда, в полнолуние вылезала из постели в одной ночной сорочке и ложилась на пол, раскинув руки словно распятая. Зачем? По велению большой бледной луны. Жуткие танцующие фигуры на резной ширме таращились на нее, но ее это не смущало. Она вспомнила, как, когда они были на побережье, она подходила к воде настолько близко, насколько ей это удавалось, и, поглядывая на неспокойное море, пела то, что сама придумала. Но существовала и другая жизнь: суетиться, приносить домой сумки с покупками, получать вещи для примерки, обсуждать их с Джаг, возвращать, чтобы получить другие вещи для примерки, собирать подносы для отца и пытаться не раздражать его. Но все эти воспоминания, казалось, окутал туман. Как будто этого и не было. Только когда она выбиралась из тумана на лунный свет, или к морю, или в грозу, она по-настоящему ощущала себя. Что это значит? Чего она всегда искала? К чему все это ведет? Что теперь? Что теперь?

Она отвернулась от Будды, сделав один из своих характерных расплывчатых жестов. Подошла к Джозефин. Она хотела сказать ей что-то очень важное, о… о будущем и о том…

– Как ты думаешь, может… – начала было она.

Но Джозефин перебила ее.

– Я надеялась, что теперь… – пробормотала она.

И обе замолкли: каждая ждала, что скажет другая.

– Продолжай, Кон, – сказала Джозефин.

– Нет, нет, Джаг, после тебя, – ответила Констанция.

– Нет уж, скажи, что ты собиралась сказать. Ты ведь первая начала, – попросила Джозефина.

– Я… я бы предпочла сначала услышать, что ты собиралась сказать, – ответила Констанция.

– Не смеши, Кон.

– Правда, Джаг.

– Конни!

– О Джаг!

Повисла тишина. Затем Констанция едва слышно произнесла:

– Я не могу сказать, что собиралась, Джаг, потому что я забыла, что… что я собиралась сказать.

Джозефин выдержала небольшую паузу. Она глянула на просторное облако, заслонившее солнце, а затем бросила:

– И я забыла.

Передовая дама

– Как думаете, может, позвать ее с нами? – спросила фройляйн Эльза, поправляя перед моим зеркалом розовую ленту-пояс. – Знаете, несмотря на то, что она вся такая умная, я не могу избавиться от мысли, что ее терзают какие-то тайные муки. И Лиза рассказала мне сегодня утром, пока наводила порядок в моей комнате, что та часами сидит в одиночестве и пишет; на самом деле Лиза даже говорит, что она пишет книгу! Наверное, поэтому ей вечно не до нас и у нее почти нет времени на мужа и ребенка.

– Ну вот вы тогда ее и приглашайте, – сказала я. – Я ни разу не разговаривала с этой дамой.

Эльза слегка покраснела.

– А я всего лишь раз, – призналась она. – Однажды я принесла букет полевых цветов в ее комнату, и она появилась на пороге в белом пеньюаре и с распущенными волосами. Я этого никогда не забуду. Она просто взяла цветы, но дверь была приоткрыта, и я услышала, как она говорит, проходя по коридору: «Чистота, благоухание, благоухание чистоты и чистота благоухания!» Это было чудесно!

В этот момент в дверь постучала фрау Келлерманн.

– Готовы? – спросила она, войдя в комнату и приветливо кивнув нам. – Джентльмены ждут на лестнице, и я позвала Передовую даму с нами.

– Великолепно! – воскликнула Эльза. – Именно сейчас мы с глубокоуважаемой фрау обсуждали, надо ли…

– Да, я встретила ее, когда она выходила из своей комнаты, и она ответила, что ее прельщает эта идея. Как и мы, она еще не бывала в Шлингене. Она ждет внизу и беседует с герром Эрхардтом. Думаю, мы великолепно проведем время.

– И Фритци ждет? – спросила Эльза.

– Конечно, милое дитя, – с таким же нетерпением, как голодный ждет звонка к обеду. Поторапливайтесь!

Эльза убежала, и фрау Келлерманн многозначительно улыбнулась мне. Раньше мы с ней редко разговаривали друг с другом в силу того, что ее «единственной отраде» – очаровательному маленькому Карлу – не удавалось разжечь искры материнства, которые, как положено считать, должны в большом количестве пылать на алтаре каждого порядочного женского сердца; приближающееся совместное путешествие нас сильно сблизило.

– Для нас, – сказала она, – это будет двойное счастье. Нам доведется наблюдать за счастьем двух дорогих нашим сердцам детей, Эльзы и Фрица. Лишь вчера утром они получили письма с благословением от своих родителей. Это может показаться странным, но я чувствую, как расцветаю в обществе жениха и невесты. Обрученные, матери с первенцами и люди на смертном одре влияют на меня совершенно одинаково. Может, присоединимся к остальным?

Мне очень хотелось спросить ее, как смертный одр может способствовать чьему-то расцвету, но я лишь сказала:

– Да, пожалуй.

На ступеньках пансионата небольшая компания «лечащихся гостей» приветствовала нас теми радостными и возбужденными возгласами, которые в Германии так приятно предшествуют даже самой небольшой поездке. Мы с герром Эрхардтом раньше не встречались, поэтому, следуя строгому пансионатскому обычаю, поинтересовались друг у друга, как долго мы сегодня спали, приятные ли видели сны, в каком часу встали, был ли подан свежий кофе на завтрак и как вообще прошло утро. Преодолев все эти ступеньки и оказавшись почти на вершине национальной вежливости, ликуя и улыбаясь, мы сделали паузу, чтобы перевести дух.

– А теперь, – сказал герр Эрхардт, – у меня для вас приятный сюрприз. Фрау профессор присоединится к нам сегодня. Да. – Он любезно кивнул Передовой Даме. – Позвольте представить вас друг другу.

Мы нарочито церемонно поклонились и окинули друг друга взглядом, который принято называть «орлиным», правда, его чаще используют женщины, нежели эта птица, одна из самых безобидных.

– Вы, должно быть, англичанка? – спросила она.

Я признала этот факт.

– Я сейчас читаю много английских книг – вернее, изучаю их.

– Ничего себе! – воскликнул герр Эрхардт. – Подумать только! Сколько общего! Я обещал себе познакомиться с творчеством Шекспира на его родном языке, прежде чем я умру, но только подумайте, фрау профессор, вы уже погрузились в эти кладези английской мысли!

– Если судить по тому, что я уже прочитала, эти кладези вовсе не так глубоки.

Он деликатно кивнул.

– Да, я тоже об этом слышал, – начал было герр Эрхардт. – Но не будем портить поездку нашей милой английской подруге. Оставим эту тему для другого случая.

– Вы готовы? – крикнул Фриц. Он стоял внизу лестницы, поддерживая Эльзу под локоть. И тут же стало ясно, что не хватает Карла.

– Ка-а-рл, Карлхен! – закричали мы в один голос. В ответ – тишина.

– Но он только что был здесь, – сказал герр Ланген, истощенный бледный юноша, восстанавливающийся после нервного срыва из-за слишком обильного философствования и необильного питания. – Он только что сидел здесь, ковырял в часах шпилькой для волос.

Фрау Келлерманн набросилась на него:

– То есть вы хотите сказать, любезный герр Ланген, что не стали вмешиваться!

– Нет, – ответил герр Ланген. – Потому что я уже как-то пытался это сделать.

– У этого ребенка столько энергии, его голова не знает покоя. Он всегда найдет, чем себя занять!

– Может, он перешел к часам в обеденном зале? – предположил герр Ланген с некоторой надеждой в голосе.

Передовая Дама предложила отправляться без него.

– Я никогда не беру свою маленькую дочь с собой на прогулки, – добавила она. – Я приучила ее сидеть тихо в спальне до тех пор, пока я не вернусь!

– А вот и он, вот и он! – выпалила Эльза. Карл слезал с каштана, переломав попутно много веток.

– Я все слышал, что вы говорили обо мне, мама, – признался он, пока фрау Келлерманн приводила его в порядок. – Это все неправда про часы. Я просто смотрел на них, и девочка тоже никогда не сидит в спальне. Она сама рассказывала, как каждый раз спускается в кухню и…

– Все, хватит! – прервала его фрау Келлерманн.

Все вместе мы отправились пешком по привокзальной дороге. День выдался теплый, и непрерывные вереницы «лечащихся гостей», которые не спеша прогуливались для улучшения пищеварения в садах пансионата, окликали нас, интересовались, не собираемся ли мы на прогулку, и с превеликим, плохо скрываемым удовольствием восклицали «Herr Gott!»[21], стоило нам лишь упомянуть Шлинген.

– Но ведь это целых восемь километров! – прокричал один седобородый старик, прислонившийся к забору и обмахивающий себя желтым платком.

– Семь с половиной, – не вдаваясь в подробности, ответил герр Эрхардт.

– Восемь! – рявкнул старик.

– Семь с половиной!

– Восемь!

– Старик ополоумел, – бросил герр Эрхардт.

– Тогда оставим безумца в покое, – предложила я, прикрывая уши руками.

– Подобное невежество трудно игнорировать, – ответил он и, повернувшись к нам спиной, не имея сил, чтобы продолжить кричать, просто поднял в воздух семь с половиной пальцев.

– Восемь! – все с той же страстью прогремел в ответ старик.

Мы так расстроились, что пришли в чувство только после того, как достигли белого указателя, который призывал сойти с дороги на тропу, стараясь не вытаптывать траву. В переводе это означало «В шеренгу по одному», то есть друг за другом, что очень опечалило Эльзу и Фрица. Карл, как счастливое дитя, рванул вперед, сбивая маминым зонтиком столько цветов, сколько было возможно, за ним следовали я и влюбленная пара. И сквозь разговоры до меня доносились восхитительные перешептывания:

Фриц: «Ты меня любишь?» Эльза: «Ну конечно». Фриц, увлеченно: «Но как сильно?», на что Эльза так и не ответила, лишь повторила вопрос: «А насколько сильно ты любишь меня?» Фриц выпутался из этой истинно христианской ловушки, ответив: «Я спросил первым».

Все это настолько смущало меня, что я скользнула вперед, обогнала цветущую фрау Келлерманн и зашагала со спокойным осознанием того, что нет никакой надобности описывать моим самым близким людям точный размер своих чувств к ним. «Какое право они имеют задавать друг другу подобные вопросы, едва получив родительское благословение? – размышляла я. – Какое право они вообще имеют задавать друг другу подобные вопросы? Любовь, которая становится помолвкой и браком, – дело исключительно положительное, одобренное, а они посягают на привилегии старших и мудрейших».

Поле обрамлял густой сосновый бор, приятный и прохладный. Очередной указатель попросил нас держаться широкой дороги в направлении Шлингена и бросать бумажки и кожуру от фруктов в проволочные корзины, прикрепленные к скамейкам для этой цели. Карл с большим любопытством исследовал содержимое первой же такой корзины.

– Я люблю лес, – произнесла Передовая Дама с жалкой улыбкой, направленной в никуда. – В лесу мои волосы путаются, словно вспоминая о своем диком происхождении.

– Но в буквальном смысле, – сказала фрау Келлерманн, выдержав паузу, – для кожи головы нет ничего лучше, чем сосновый воздух.

– Ох, фрау Келлерманн, не стоит разрушать природных чар, – попросила Эльза.

Передовая Дама понимающе посмотрела на нее.

– И вы тоже познали волшебное сердце природы? – спросила она.

Герр Ланген вышел из себя.

– У природы нет сердца, – выпалил он с некой горечью в голосе, как это делают люди с излишней склонностью к философствованиям и недостаточным питанием. – Она создает то, что может разрушить. Она ест то, что может извергнуть, и извергает то, что может съесть. Поэтому мы – те, кому приходится влачить существование у ее попирающих ног, считаем мир безумным и осознаём неумолимую вульгарность производства.

– Юноша, – перебил герр Эрхардт, – вы еще не знаете, что такое жизнь и страдания!

– Да что вы, простите, откуда вам это известно?

– Известно по вашим же рассказам, и дело с концом. Возвращайтесь на эту скамейку через десять лет и повторите ваши слова, – сказала фрау Келлерманн, не спуская глаз с Фрица, который увлеченно пересчитывал пальцы Эльзы, – и не забудьте привести с собой вашу молодую жену, герр Ланген, чтобы понаблюдать, как ваш ребенок играет с… – Она повернулась к Карлу, который вырыл из контейнера старый журнал и читал по складам рекламу увеличения груди Beautiful Breasts.

Предложение так и осталось неоконченным. Мы решили продолжить наш путь. По мере того как мы продвигались в глубь леса, настроение поднималось и дошло до того, что трое мужчин затянули O Welt, wie bist du wunderbar![22] – самым низким голосом пронзительно пел герр Ланген, безуспешно пытавшийся привнести в песню хоть какую-нибудь сатиру в соответствии с собственным «мировоззрением». Разгоряченные и счастливые, они бодро шагали по тропинке, оставив нас позади.

– Это наш шанс, – сказала фрау Келлерманн. – Милая фрау профессор, расскажите нам что-нибудь о вашей книге.

– Ах, откуда вы знаете, что я пишу книгу? – радостно воскликнула она.

– Эльза узнала об этом от Лизы. Мне еще не доводилось быть знакомой с женщиной, которая пишет. Как вам удается находить для этого время?

– Это вовсе не составляет труда, – сказала Передовая Дама, взяв Эльзу под руку и осторожно опираясь на нее. – Сложно понять, когда остановиться. Уже много лет моя голова словно улей для мыслей, и примерно три месяца назад запертые воды разлились из моей души. С тех пор я пишу каждый день до поздней ночи, находя снова и снова вдохновение и идеи, которые трепещут нетерпеливыми крыльями над моим сердцем.

– Это будет роман? – смущенно спросила Эльза.

– Конечно роман, – ответила я.

– Откуда такая уверенность? – сказала фрау Келлерманн, бросив на меня строгий взгляд.

– Потому что только роман может так воздействовать на человека.

– Ну что вы, не стоит ссориться, – ласково попросила Передовая Дама. – Это и в самом деле роман. Роман о современной женщине. Потому что мне кажется, что настало время женщин. Таинственный и почти пророческий, он станет символом настоящей передовой женщины, а не тех жестокий созданий, отрицающих принадлежность к своему полу и прячущих свои хрупкие крылышки под… под…

– Мужским костюмом ручного покроя? – вмешалась фрау Келлерманн.

– Я не так хотела это выразить. Скорее под фальшивым нарядом псевдомаскулинности!

– Какая тонкая грань! – прошептала я.

– Кого же вы тогда считаете настоящей женщиной? – спросила фройляйн Эльза, не сводя восхищенного взгляда с Передовой Дамы.

– Она должна быть воплощением всеобъемлющей любви!

– Но, милая фрау профессор, – возразила фрау Келлерманн, – нельзя забывать, что сегодня существует так мало способов проявления любви в семейном кругу! Муж проводит на работе весь день, и это естественно, что, вернувшись домой, он хочет спать, да и дети – едва они слезли с ваших колен, глядишь, они уже в университете, а ты еще не успел их вдоволь набаловать!

– Но любовь никак не связана с баловством, – сказала Передовая Дама. – Это светило в груди, касающееся своими чистейшими лучами любых высот и глубин…

– Африканских дебрей, – не подумав, прошептала я.

Она этого не расслышала.

– Ошибка, которую наш пол совершал в прошлом, – сказала она, – это непонимание того, что наш дар самоотдачи предназначен целому миру, и мы с радостью приносили себя в жертву.

– Ох! – восторженно издала Эльза, почти готовая пожертвовать собою с первым же вздохом. – Как же мне это знакомо! С тех пор как мы с Фрицем помолвлены, я испытываю постоянное желание отдавать себя другим, делиться всем!

– Но это так опасно, – сказала я.

– Вот в этом и заключается вся прелесть опасности или опасность прелести, – сказала Передовая Дама, – и в моей книге есть этот идеал – женщина, которая постоянно жертвует собой.

Я весьма любезно улыбнулась ей.

– Знаете, – сказала я, – я бы тоже хотела написать книгу о необходимости заботиться о дочерях, водить их на прогулки и не пускать на кухню!

Должно быть, мужская часть компании почувствовала вибрации гнева: они перестали петь, и мы вместе вышли из леса – у наших ног расстилался Шлинген, обрамленный по кругу холмами, с белоснежными домиками, сияющими в лучах солнца, «словно яйца в птичьем гнезде», как подметил герр Эрхардт. Мы спустились в Шлинген и заказали кислого молока со свежими сливками и хлебом в постоялом дворе «Золотой олень». Это было приятное местечко со столиками в розовом саду, где куры вольно разгуливали со своими цыплятами – взбирались на свободные столики и клевали красные клеточки на скатертях. Мы крошили хлеб и раскладывали его по мискам, добавляли сливки и размешивали их плоскими деревянными ложками, пока хозяин заведения и его жена стояли рядом с нами.

– Великолепная погода! – сказал герр Эрхардт, указав ложкой на хозяина, который лишь пожал плечами.

– Неужели вы так не считаете?

– Как вам будет угодно, – произнес хозяин трактира с откровенным презрением.

– Такая чудесная прогулка, – сказала фройляйн Эльза, одаривая хозяйку своей самой очаровательной улыбкой.

– Я не хожу пешком, – ответила та. – Когда мне нужно в Миндельбау, то муж отвозит меня: для моих ног есть вещи поважнее, чем топтать пыльную дорогу!

– Мне нравятся эти люди, – признался мне герр Ланген. – Очень нравятся. Думаю, я сниму здесь комнату на все лето.

– Почему?

– Они так близки к земле, что брезгуют ею.

Он отодвинул миску с кислым молоком, прикурил сигарету. Мы ели с почтенным и серьезным видом, а семь с половиной километров до Миндельбау растянулись перед нами бесконечностью. Даже Карл насытил свою жажду действий настолько, что лег на землю и расстегнул свой кожаный пояс. Эльза вдруг наклонилась к Фрицу и что-то зашептала, а тот, выслушав ее до конца, спросил, любит ли она его, после чего встал и обратился к нам с небольшой речью:

– Мы… мы бы хотели отпраздновать нашу помолвку вместе с вами… отправившись на повозке хозяина обратно домой, если… конечно… она выдержит нас!

– Какая благородная идея! – сказала фрау Келлерманн, с облегчением выдохнув, отчего на ее платье с треском лопнули два крючка.

– Это мой маленький подарок, – сказала Эльза Передовой Даме, которая успела съесть три порции хлеба с молоком и чуть не залилась слезами от благодарности.

Втиснувшись в крестьянскую телегу, управляемую хозяином, который продолжал демонстрировать свое презрение к матери-земле, то и дело злобно сплевывая, мы затряслись в направлении дома, и чем ближе подъезжали к Миндельбау, тем больше проникались любовью друг к другу.

– Нужно почаще устраивать подобные прогулки, – сказал мне герр Эрхардт, – потому что в непринужденной обстановке под открытым небом можно лучше узнать друг друга и, разделяя одни и те же радости, почувствовать дружбу. Как там у вашего Шекспира? Минуточку, я помню. «Проверенных и лучших из друзей приковывай стальными обручами!»[23]

– Но, – возразила я, испытывая к нему сильное дружеское чувство, – вся беда моей души в том, что она вообще отказывается приковывать себя к кому-либо, и я уверена, что мертвый вес друга, пусть и проверенного, тут же прикончит ее. Ну и она еще ни разу не проявляла ни малейшей симпатии к оковам!

Он стукнулся о мои колени и извинился за себя и телегу.

– Дорогая юная леди, не стоит воспринимать цитату буквально. Естественно, физически человек не ощущает этих оков, но они есть в душе того, кто любит своих ближних… Возьмем, к примеру, сегодняшний день. Как мы начали? Можно сказать, незнакомцами, а сейчас – как мы возвращаемся домой?

– В телеге, – сказала «единственная отрада», сидя на коленях матери и страдая из-за укачивания.

Мы обогнули поле, которое до этого пересекли пешком, и направились в сторону кладбища. Герр Ланген, откинувшись на край сиденья, приветствовал могилы. Он сидел рядом с Передовой Дамой и был наполовину скрыт ее плечом. До меня доносились ее негромкие слова:

– Вы похожи на мальчишку с развевающимися на ветру волосами.

Герр Ланген, уже чуть менее огорченный, смотрел, как из виду исчезают последние могилы. И я услышала, как она снова пробормотала:

– Почему вы такой грустный? Мне тоже иногда бывает очень грустно, но вы выглядите достаточно молодым, чтобы я осмелилась сказать вам это: я знаю толк в радости!

– И что же вы знаете?

Я наклонилась и прикоснулась к руке Передовой Дамы.

– Не правда ли, чудесный день? – спросила я. – А ваша теория о женщинах и любви – она стара как горы или даже еще старше!

С дороги внезапно донеслось громкое ликование. Да, это снова был он – седобородый, с шелковым платком и неиссякаемым энтузиазмом.

– Что я вам говорил? Восемь километров – так и есть!

– Семь с половиной! – завопил герр Экрхардт.

– Почему же вы тогда возвращаетесь на телеге? Точно восемь.

Герр Эрхардт сложил свои ладони в форме чаши и встал в трясущейся телеге, а фрау Келлерманн схватила его за колени.

– Семь с половиной!

– Подобное невежество трудно игнорировать, – сказала я Передовой Даме.

Кукольный дом

Погостив у семьи Бернелл, милая старая миссис Хэй отправила детям кукольный домик, лишь только вернулась в город. Он был настолько большим, что извозчику и Пэту вдвоем пришлось вносить его во двор, где они и оставили домик за дверью сарая, водрузив на деревянные ящики. Ничего с ним здесь не случится: стояло лето. Да и запах краски выветрится к тому времени, когда его соберутся заносить в дом. Потому что, честно говоря, от домика изрядно разило краской («Как это мило со стороны милой старой миссис Хэй, конечно; очень мило и щедро!»), а тетушка Берил была убеждена, что от этого запаха можно серьезно заболеть. Еще даже до того, как с него снимут мешковину. И уж тем более после…

Вот он, кукольный домик, – темный, покрытый масляной краской шпинатного цвета, с ярко-желтой отделкой. Две маленькие, но крепкие трубы, приклеенные к крыше, были красно-белыми, а дверь, отливавшая желтым лаком, напоминала ириску. Стекла четырех окон – точь-в-точь как настоящие! – были разделены на панели широкими зелеными рейками. Там даже было совсем крошечное крыльцо желтого цвета, по краям которого свисали капли застывшей краски.

Идеальный маленький домик! Кому мешал его запах? Он был частью радости, доказательством новизны.

– Откройте же его поскорее!

Крючок сбоку не поддавался. Пэт поковырял его перочинным ножом, фасад домика откинулся назад, и – вот оно, перед вами гостиная и столовая, кухня и две спальни. Так вот как открывается домик! Почему не все дома так открываются? Это гораздо увлекательнее, чем заглядывать через дверной проем в мрачную переднюю с вешалкой и двумя зонтиками! Ведь именно это, не так ли? – это не терпится узнать о доме, когда кладешь руку на дверное кольцо. Возможно, именно так Бог открывает дома глубокой ночью, когда не спеша обходит их с ангелом…

– О-ох! – маленькие Бернеллы издали звук, выражающий скорее отчаяние. Это было слишком чудесно, это было чересчур. Им еще ни разу не доводилось видеть ничего подобного. Все комнаты были оклеены обоями. Стены украшены картинами, нарисованными на обоях, в настоящих позолоченных рамах. Красный ковер покрывал полы всюду, кроме кухни; алые плюшевые кресла в гостиной, зеленые – в столовой; столы, кровати с настоящим постельным бельем, колыбелька, плита, буфет с крошечными тарелочками и одним большим кувшином. Но больше всего Кези понравилась – страшно понравилась! – лампа. Эта изысканная маленькая янтарная лампа с белым круглым плафоном стояла посреди стола в столовой. Она была даже заправлена и готова к тому, чтобы ее зажгли, но, конечно, делать этого было нельзя. Хотя внутри было что-то похожее на масло и переливалось, если ее потрясти.

Кукольные отец и мать лежали в креслах гостиной совершенно неподвижно, как будто упали в обморок, их двое маленьких детей спали наверху – все они были на самом деле слишком велики для домика. Казалось, они здесь случайно. Но лампа подходила идеально. Казалось, она улыбалась Кези, будто заявляя: «Я живу здесь». Лампа была как настоящая.

На следующее утро маленьким Бернеллам не терпелось побежать в школу. Они сгорали от желания рассказать всем о своем кукольном домике, похвастаться им до того, как прозвенит звонок на урок.

– Рассказывать буду я, – сказала Изабелла, – потому что я старшая. А вы можете добавить после меня. Но начну я.

Возразить было нечего. И хотя Изабелла любила распоряжаться, она всегда оказывалась права, к тому же Лотти и Кези было слишком хорошо известно, какой властью наделяет старшинство. Поэтому они ничего не ответили, шагая по обочине дороги, густо заросшей лютиками.

– И я выберу, кто первым придет посмотреть на него. Мама мне разрешила.

Договорились, что, пока кукольный домик стоит во дворе, они могут звать девочек из школы посмотреть на него, но не больше чем по две зараз. И ни в коем случае не приглашать остаться на чай или водить по дому. Можно просто тихо посмотреть на домик во дворе, пока Изабелла показывает им все его прелести, а Лотти и Кези стоят рядом с довольным видом…

Но как бы они ни спешили, к тому времени, как они добрались до просмоленного забора площадки для мальчиков, звонок уже прозвенел. Они лишь успели снять шляпки и встать в ряд до того, как началась перекличка. Ничего страшного. Изабелла пыталась исправить ситуацию и, приняв важный и таинственный вид, шептала девочкам рядом, прикрыв рот ладонью:

– У меня кое-что есть, расскажу на перемене.

Наступила перемена, и Изабеллу обступили со всех сторон. Девочки из ее класса почти сражались за то, чтобы, обвив ее руками, отойти с ней, расплыться в льстивой улыбке и почувствовать себя ее особенной подругой. Она собрала почти целый класс под огромными соснами рядом с игровой площадкой. Толкаясь, хихикая, девочки жались к ней поближе. И только две держались в стороне – те, кто всегда оставался в стороне, – маленькие Келви. Они понимали, что им нельзя иметь дел с Бернеллами.

Дело в том, что школа, в которую ходили дети Бернеллов, вовсе не была тем местом, которое их родители выбрали бы, будь у них выбор. Но его не было. Это была единственная школа на многие мили вокруг. И в итоге пришлось смешать всех детей из окрестностей – девочки судьи, дочери доктора, дети владельца магазина и молочника. Не говоря уже о том, что среди учеников хватало грубых, невоспитанных мальчишек. Где-то нужно было провести черту, и она пришлась на Келви. Многим детям, включая Бернеллов, не разрешалось даже разговаривать с ними. Они проходили мимо Келви с высоко поднятыми головами, и так как они задавали тон в любых вопросах поведения, то все начали избегать Келви. Даже учительница меняла тон, когда Лил Келви подходила к ее столу с букетом ужасно непримечательных цветов.

Они были дочерьми бойкой трудолюбивой прачки маленького роста, которая каждый день ходила по чужим домам. Это и само по себе было достаточно ужасно, а ведь еще был вопрос: куда же делся мистер Келви? Никто точно не знал, но поговаривали, что он в тюрьме. Так что они были дочерьми прачки и преступника. Чрезвычайно подходящая компания для детей других семейств! И выглядели эти девочки соответствующе. Почему миссис Келви так странно их одевала, было нетрудно понять. Дело в том, что они ходили в «обносках», которые ей отдавали в домах, где она работала. Так, Лил, полная неприметная девочка с крупными веснушками, ходила в школу в платье, сшитом из зеленой саржевой скатерти со стола Бернеллов, с красными бархатными рукавами из штор Логанов. Шляпка, постоянно съезжавшая на ее высокий лоб, была шляпой взрослой женщины и когда-то принадлежала мисс Лекки, почтмейстерше. Сзади края шляпы загибались, а спереди она была украшена огромным алым пером. До чего же нелепо она выглядела! Невозможно было сдержать смех. А ее младшая сестра, Наша Элс, ходила в длинном белом платье, больше похожем на ночную рубашку, и в мальчиковых ботинках. Но что бы ни носила Наша Элс, она в любом случае выглядела странно. Она была щуплой, с коротко остриженными волосами и огромными печальными глазами – словно маленькая белая сова. Еще никому не доводилось видеть ее улыбки, она почти всегда молчала. Она шла по жизни, крепко уцепившись за подол юбки Лил. Куда бы ни шла Лил, Наша Элс следовала за ней. На площадке, по дороге в школу и из школы Лил шла впереди, а Наша Элс плелась за ней. Только когда она чего-то хотела или выбивалась из сил, Наша Элс дергала Лил за подол, и та останавливалась и оборачивалась. Келви всегда прекрасно понимали друг друга.

И хотя сейчас они стояли в стороне, им нельзя было запретить прислушиваться. Когда девочки оборачивались и хихикали, Лил, как обычно, одаривала их своей глупой, стыдливой улыбкой, а Наша Элс просто смотрела на них.

Изабелла, преисполненная гордости, продолжала рассказывать о домике. Ковер произвел большое впечатление, как и кровати с настоящим постельным бельем и плита с дверцей духовки.

Когда она закончила, вмешалась Кези.

– Ты забыла про лампу, Изабелла.

– Ах да, – спохватилась Изабелла, – на столе в столовой стоит крошечная лампа, полностью из желтого стекла, с белым плафоном. Не отличить от настоящей.

– Лампа – лучше всего! – воскликнула Кези. Ей казалось, что Изабелла придает лампе недостаточно значения. Но на нее никто не обратил внимания. Изабелла выбирала тех двух, кто отправится с ними после обеда посмотреть на домик. Это будут Эмми Коул и Лена Логан. Но когда остальные узнали, что шанс предоставится всем, они начали лезть из кожи вон, лишь бы угодить Изабелле. Одна за другой, по очереди, они обнимали Изабеллу за талию и уводили ее в сторону. У каждой было что-то такое, чем нужно было поделиться шепотом, – какой-то секрет: «Изабелла – моя подруга».

Только маленькие Келви стояли в стороне, всеми забытые; до их слуха больше ничего не доносилось.

Шли дни, все больше детей видели кукольный домик, и слава о нем распространялась. Он стал главной темой для разговоров, предметом общего увлечения. Всех интересовал один и тот же вопрос: «Ты видела кукольный домик Бернеллов? О, какой он прекрасный!», «Как, ты не видела? Ох, ну надо же»

Даже обеденный перерыв был посвящен разговорам о нем. Маленькие девочки, усевшись под соснами, ели свои большие сэндвичи с бараниной и лепешки с маслом. И как всегда, поблизости сидели Келви: Наша Элс держалась за Лил, и они тоже слушали, жуя свои бутерброды с джемом, завернутые в старую газету, промокшую от огромных красных пятен…

– Мама, – сказала однажды Кези, – можно как-нибудь пригласить девочек Келви?

– Ни в коем случае.

– Но почему?

– Хватит, Кези! Ты сама отлично знаешь причину.

В конце концов всем довелось увидеть домик, кроме девочек Келви. В тот день разговоры о нем несколько стихли. В обеденный перерыв дети собрались под соснами, и вдруг их взгляд пал на сестер Келви, которые ели из своей газеты, как всегда, в полном одиночестве и, как всегда, прислушиваясь к разговорам, и вдруг Бернеллам захотелось сказать им какую-нибудь гадость. Эмми Коул зашептала:

– Лил Келви будет служанкой, когда вырастет.

– Ох, какой ужас! – взвыла Изабелла Бернелл, подмигнув Эмми.

Эмми с таинственным видом сглотнула и кивнула Изабелле, как это делала ее мать в подобных случаях.

– Это правда… Правда-правда, – ответила она.

Лена Логан прищурилась.

– Хотите, я спрошу ее? – прошептала она.

– Спорим, не спросишь! – сказала Джесси Мэй.

– Вздор! Я не боюсь, – ответила Лена. Вдруг, негромко взвизгнув, она заплясала перед подругами. – Смотрите! Смотрите на меня! Смотрите же!

И Лена, все так же танцуя и зачем-то подволакивая одну ногу, подошла к Келви, хихикая и прикрываясь ладонью.

Лил оторвалась от своего сэндвича. Быстро убрала его остатки. Наша Элс перестала жевать. Что сейчас будет?

– Лил Келви, ты правда станешь служанкой, когда вырастешь? – резко выкрикнула Лена.

Мертвая тишина. Вместо ответа Лил расплылась в своей глупой, стыдливой улыбке. Ее, кажется, совсем не огорчил такой вопрос. Какой промах для Лены! Девочки прыснули со смеху.

Лена не могла стерпеть подобного. Уперев руки в бока, она резко подалась вперед.

– А ваш отец в тюрьме! – злобно прошипела она.

Это было настолько непозволительное замечание, что девочки сразу же рассыпались в разные стороны, сильно возбужденные и охваченные радостным безумием. Кто-то нашел длинную веревку, и они начали прыгать через нее. Ни разу еще они не прыгали так высоко, не бегали так быстро, не делали таких смелых трюков, как тем утром.

После полудня за детьми Бернелл приехал Пэт в коляске и они отправились домой. У них были гости. Изабелла и Лотти, которые любили гостей, поднялись, чтобы снять школьные передники. Но Кези выскользнула на задний двор. Здесь никого не было, и она принялась раскачиваться на больших белых воротах. Вскоре на горизонте появились две маленькие точки. Они увеличивались, явно двигаясь в ее направлении. Теперь она могла различить: одна шагает впереди, другая плетется сзади. Теперь она увидела, что это Келви. Кези перестала качаться. Она соскользнула с ворот, как будто собиралась бежать, но вдруг заколебалась. Келви приближались, за ними тянулись их тени, такие длинные, что пересекали всю дорогу от их голов к лютикам. Кези забралась обратно на ворота и продолжила качаться: у нее появилась идея.

– Привет! – обратилась она к проходящим мимо Келви.

Их это настолько ошеломило, что они остановились. Лил глупо улыбнулась ей. Наша Элс вытаращила на нее глаза.

– Можете зайти посмотреть наш кукольный домик, если хотите, – сказала Кези и коснулась одной ногой земли. Но в ответ на это Лил залилась краской и энергично затрясла головой.

– Почему же нет? – спросила Кези.

Лил с трудом выдавила из себя:

– Ваша мама наказала нашей матери, чтобы мы не разговаривали с вами.

– Что ж, – сказала Кези, не найдя, что ответить. – Не важно. Вы все равно можете взглянуть на наш домик. Давайте же. Никто не узнает.

Но Лил затрясла головой еще сильнее.

– Не хотите? – переспросила Кези.

Вдруг кто-то резким рывком дернул за юбку Лил. Она обернулась. Наша Элс уставилась на нее большими умоляющими глазами, нахмурив брови: она хотела пойти посмотреть. На мгновение во взгляде Лил скользнуло сомнение, и в ответ Наша Элс снова дернула сестру за юбку. И она поддалась. Кези показывала им дорогу. Как две маленькие бродячие кошки, они последовали через двор к месту, где стоял кукольный домик.

– Вот он, – сказала Кези.

Повисло молчание. Лил тяжело дышала, почти пыхтела, Наша Элс, казалось, не дышала вовсе.

– Я открою его для вас, – вежливо сказала Кези. Она сняла крючок, и домик отворился изнутри.

– Здесь есть гостиная, столовая и…

– Кези!

Ох, как же они испугались!

– Кези!

Это была тетушка Берил. Они обернулись на голос. Она стояла в дверях и, казалось, не могла поверить своим глазам.

– Как ты осмелилась пригласить Келви на наш двор? – произнесла она холодным, раздраженным голосом. – Тебе, как и мне, хорошо известно, что с ними не разрешено разговаривать. Убирайтесь отсюда, дети, скорее убирайтесь. И больше не возвращайтесь. – Тетушка спустилась во двор и шикнула на них, словно на цыплят. – Прочь отсюда! – закричала она бездушно и надменно.

Им не нужно было повторять дважды. Сгорая от стыда, они прижались друг к другу, Лил съежилась, точно как их мама, Наша Элс едва поспевала за ней, но каким-то образом им удалось пересечь большой двор и выйти через белые ворота.

– Дрянная, непослушная девчонка! – резко бросила тетушка Берил в сторону Кези и захлопнула кукольный домик.

Выдался ужасный день. Пришло письмо от Уилли Брента, отвратительное письмо, в котором он угрожал, что если она не встретится с ним вечером в парке Пулманс Буш, то он сам явится к дверям ее дома, чтобы узнать причину! Но теперь, после того как она спугнула этих маленьких крысенышей Келви и отчитала Кези, на сердце полегчало. Исчез этот тяжкий груз. Берил вернулась в дом, напевая что-то себе под нос.

Когда Келви оказались уже достаточно далеко от дома Бернеллов, они сели отдышаться на большую красную канализационную трубу у дороги. Щеки Лил все еще горели; она сняла шляпку с пером и положила ее на колени. Сестры мечтательно вглядывались вдаль – смотрели мимо лужайки с сеном, мимо ручья, где у загороди из прутьев стояли коровы Логанов, ожидая, пока их подоят. О чем они думали? Вскоре Наша Элс прижалась ближе к сестре. Она уже позабыла про сердитую даму. И, поглаживая пальцем перо на шляпке Лил, улыбнулась ей, что случалось так редко.

– Я видела маленькую лампу, – едва слышно произнесла она.

И вновь повисла тишина.

Юная гувернантка

Ох, как жаль, что сейчас была ночь. Она предпочитала путешествовать днем, намного больше предпочитала. Но женщина в бюро по найму гувернанток посоветовала:

– Вам лучше отправиться вечером, и обязательно в отделении «Только для дам». Тогда в пути вы будете в большей безопасности, чем в незнакомой гостинице. Не покидайте отделения, не бродите по коридорам и обязательно запирайте изнутри дверь уборной. Вы прибудете в Мюнхен в восемь часов, а фрау Арнольдт утверждает, что отель «Грюневальд» в минуте ходьбы. Вас туда может проводить носильщик. Фрау Арнольдт прибудет в шесть вечера того же дня, так что у вас будет целый день спокойствия, чтобы отдохнуть после путешествия и освежить свой немецкий. Если захотите перекусить, я бы посоветовала заглянуть в ближайшую пекарню и купить булочку и кофе. Вы ведь не бывали прежде за границей?

– Нет.

– Признаюсь, я всегда советую своим девочкам сначала не доверять никому и подозревать людей в злых намерениях, а не в добрых – так безопаснее… Звучит довольно жестоко, но нам приходится самим о себе заботиться, не так ли?

Дамское отделение оказалось очень милым. Горничная была так любезна, что разменяла ей деньги и даже подоткнула одеяло. Расположившись на жесткой розовой кушетке, она дружелюбно и непринужденно наблюдала за тем, как другие пассажирки вешают свои шляпы, снимают ботинки и юбки, открывают дорожные несессеры, шуршат таинственными пакетиками и, прежде чем лечь, повязывают головы вуалью. Тук, тук, тук – размеренно шумел винт парохода. Горничная бросила поверх лампы зеленую ткань и, поддернув юбку, устроилась у печки с вязанием, начатым явно не вчера. На полке прямо у нее над головой стояла бутылка с водой, в которую были втиснуты цветы. «Мне очень нравится путешествовать», – подумала юная гувернантка. Она улыбнулась и поддалась легкому покачиванию.

Но когда судно остановилось и она вышла на палубу, держа в одной руке корзину с одеждой, а в другой – плед и зонтик, холодный, незнакомый ветер едва не сдул шляпку с ее головы. Она посмотрела на мачты корабля, черные на фоне зеленоватого сверкающего неба, а потом перевела взгляд на темную пристань, где стояли чужие, тепло одетые люди. Она двинулась вперед вместе с сонной толпой людей, каждый из которых, казалось, знал, куда идти и что делать, – каждый, кроме нее, и ей стало страшно. Совсем чуть-чуть – ровно настолько, чтобы пожелать… ох, пожелать, чтобы сейчас был день и чтобы одна из тех женщин, что улыбались ей в зеркале, когда они причесывались в «Дамском отделении», оказалась рядом.

– Билеты, пожалуйста. Предъявите ваши билеты. Приготовьте их заранее.

Она спустилась по трапу, осторожно балансируя на каблучках. Неожиданно вперед вышел мужчина в черной кожаной фуражке и тронул ее за руку.

– Вам куда, мисс?

Он говорил по-английски, его фуражка выдавала в нем сторожа или станционного смотрителя. Она не успела ответить, как он схватил ее корзину с одеждой.

– Сюда, – крикнул он грубым, решительным голосом и, толкаясь локтями, зашагал сквозь толпу.

– Но мне не нужен носильщик. – Какой ужасный человек! – Мне не нужен носильщик! Я хочу нести свои вещи сама.

Ей пришлось перейти на бег, чтобы не отставать от него, и злость одержала над ней верх, она понеслась впереди и выхватила корзину из рук этого наглеца. Он не обратил на это никакого внимания и продолжил шагать по длинной темной платформе, которая пересекала железнодорожные пути. «Грабитель», – с полной уверенностью решила она, ступив между серебристыми рельсами и почувствовав, как под ботинками захрустел уголь. На другой стороне – о, слава богу! – стоял поезд с надписью «Мюнхен». Мужчина остановился у огромного освещенного вагона.

– Второй класс? – нахально спросил он.

– Да, дамское купе.

Как же она запыхалась! Она принялась копаться в своей маленькой сумочке, чтобы найти какую-нибудь мелочь для этого ужасного человека, пока он забрасывал ее корзину с одеждой на полку пустого купе, к окну которого была приклеена бумажка «Только для дам». Поднявшись в вагон, она протянула ему двадцать сантимов.

– Это еще что такое? – закричал мужчина, переводя взгляд с монет на нее. Он даже поднес их к носу и обнюхал, как будто никогда в жизни не видел и тем более не держал в руках такую сумму. – Мне нужен франк. Вы знаете, не так ли? Франк. Моя оплата!

Франк! Неужели он вообразил себе, что она даст ему целый франк за подобный трюк только потому, что она молодая девушка и путешествует ночью одна? Ни за что на свете! Она сжимала в руке сумочку и делала вид, что не замечает его, – рассматривала изображение Сен-Мало на противоположной стене и просто не обращала на него внимания.

– О, нет-нет. Четыре су! Вы ошиблись. Вот, возьмите. Мне нужен франк.

Вскочив на подножку поезда, он бросил монеты ей на колени. Дрожа от ужаса, она все же взяла деньги ледяной рукой и спрятала их в кулачке.

– Это все, что вы можете получить, – сказала она. Минуту-другую она чувствовала, как его проницательный взгляд колет ее со всех сторон, пока он медленно кивал с разинутым ртом:

– Очень хорошо. Tr-r-rès bien.

Пожав плечами, он исчез в темноте. О, какое облегчение! Это было так ужасно! Когда она встала, чтобы проверить, хорошо ли держится корзина с одеждой, то увидела свое отражение в зеркале – совершенно бледное, с большими испуганными глазами. Она развязала свою «дорожную вуаль» и расстегнула зеленую накидку.

– Теперь это уже позади, – сказала она своему отражению, чувствуя, что оно испугалось больше ее самой.

На платформе начали собираться люди. Они держались небольшими группами, переговариваясь; в странном свете вокзальных фонарей их лица казались почти зелеными. Маленький мальчик в красном с грохотом подкатил огромную тележку с чаем и прислонился к ней, насвистывая и начищая сапоги салфеткой. Женщина в черном альпаковом переднике везла тележку с подушками напрокат. Вид у нее был такой мечтательный и беззаботный, что, казалось, она качает коляску со спящим ребенком – вверх-вниз, вверх-вниз. Откуда-то поднимались завитки белого дыма и повисали под крышей, как туманная лоза. «Как все это странно, – подумала юная гувернантка, – да еще и посреди ночи. – Она выглянула из своего безопасного уголка, уже не испуганная, а гордая тем, что не отдала носильщику франк. – Я могу о себе позаботиться, конечно могу. Главное – не…»

Внезапно из коридора донеслись топот и мужские голоса, резкие и прерывистые, с раскатами громкого смеха. Они приближались, и юная гувернантка снова сжалась в своем углу: мимо, заглядывая в двери и окна, шли четверо молодых людей в котелках. Один из них весело указал на объявление «Только для дам», и все четверо наклонились, чтобы получше разглядеть маленькую девушку в углу. О боже, они поедут в соседнем купе. Она слышала их топот, затем все внезапно стихло, и дверь распахнул высокий и худой молодой человек с маленькими черными усиками.

– Может, мадемуазель пожелает присоединиться к нам? – сказал он на французском. За его спиной толпились остальные, выглядывая у него сбоку или поверх плеча. Она выпрямилась и продолжала сидеть неподвижно. – Если мадемуазель, конечно, окажет нам такую честь, – подтрунивал высокий мужчина. Один из них не сдержался и залился резким смехом. – Какой у мадемуазель серьезный вид, – паясничал молодой человек, кланяясь и гримасничая. Потом он резко снял котелок, и она снова осталась одна.

– En voiture. En voi-ture![24]

Кто-то бежал рядом с поездом. «Как бы мне хотелось, чтобы сейчас был день. И чтобы в вагоне ехала еще одна женщина, кроме меня. Мужская компания по соседству наводит на меня страх». Юная гувернантка выглянула в окно и увидела, что носильщик возвращается – тот же самый мужчина направляется к ее вагону, весь увешанный сумками. Но… но что он делает? Он поддел ногтем большого пальца бумажку «Только для дам» и сорвал ее, после чего встал неподалеку и, прищурившись, разглядывал девушку в окне, пока пожилой мужчина, закутанный в клетчатую накидку, поднимался по высоким ступенькам.

– Но это же дамское купе.

– О нет, мадемуазель, вы ошибаетесь. Нет, нет, уверяю вас. Мерси, месье.

– En voi-turre!

Пронзительный свист. Носильщик спустился с видом победителя, и поезд тронулся. На мгновение крупные слезы навернулись ей на глаза, и сквозь них она увидела, как старик разматывает шарф и расстегивает уши своей егерской шапочки. На вид он был очень старым. Не меньше девяноста. Седые усы, румяные морщинистые щеки, за большой золотой оправой очков прячутся маленькие голубые глазки. С приятным выражением лица, в очаровательной манере он наклонился вперед и спросил на плохом французском:

– Я вас побеспокоил, мадемуазель? Если хотите, я возьму вещи и найду другое купе.

Что! Чтобы такой старик передвигал все эти тяжелые вещи только потому, что она…

– Нет, все в порядке. Вы нисколько меня не беспокоите.

– Ах, премного благодарен.

Он уселся напротив, расстегнул пелерину своего просторного пальто и сбросил его с плеч.

Поезд, казалось, был рад покинуть станцию. Длинным скачком он ворвался в темноту. Она протерла окно перчаткой, но не увидела ничего, кроме дерева, раскинувшегося черным веером, россыпи огней и очертаний какой-то возвышающейся громады. В соседнем купе молодые люди затянули Un, deux, trois[25]. Они пели одну и ту же песню надрывными голосами.

«Я бы ни за что на свете не заснула, если бы была здесь одна, – решила она. – Я бы даже не осмелилась поднять ноги или снять шляпу».

От этого пения у нее началась мелкая дрожь в животе, и, обняв саму себя и скрестив руки под накидкой, чтобы унять трепет, она почувствовала, как сильно рада тому, что с ней в купе едет этот старик. Когда он не смотрел на нее, она осторожно подглядывала за ним сквозь свои длинные ресницы. Он держался чрезвычайно прямо: грудь выпячена вперед, подбородок прижат к груди, колени крепко сжаты – и читал немецкую газету. Вот почему он так забавно говорил по-французски. Он был немцем. Наверное, занимал какой-нибудь военный пост – был полковником или генералом – когда-то, конечно, не сейчас. Сейчас он был уж слишком стар. Но каким же ухоженным он выглядел для своего возраста! В черный галстук воткнута жемчужная булавка, на мизинце – кольцо с темно-красным камнем, из кармана двубортного пиджака виднелся кончик белого шелкового платка. На него было приятно смотреть. Большинство стариков обычно такие отвратительные. Она терпеть не могла их шаткую походку и мерзкий кашель или что-нибудь в этом роде. У ее попутчика не было бороды – и это все меняло, а еще у него были такие розовые щеки и такие седые усы. Сложив немецкую газету, старик подался вперед и с прежней очаровательной учтивостью спросил:

– Вы говорите по-немецки, мадемуазель?

– Ja, ein wenig, mehr als Franzӧsisch[26], – ответила юная гувернантка, покрывшись пунцовым румянцем, отчего ее глаза стали казаться почти черными.

– Ach, so![27] – Старик любезно поклонился. – Тогда, возможно, вы захотите взглянуть на иллюстрированные журналы.

Он стянул резинку с небольшого свертка и протянул ей.

– Благодарю.

Она очень любила рассматривать картинки, но для этого нужно было снять шляпку и перчатки. Поэтому она встала, сняла соломенную шляпку и аккуратно положила ее на полку рядом с корзиной для одежды. Затем пришла пора коричневых лайковых перчаток – она сняла их, аккуратно свернула и на всякий случай засунула поглубже в шляпку, а потом снова села, на этот раз более удобно, скрестив ноги и положив журналы на колени. Старик из своего угла с умилением наблюдал за тем, как ее обнаженная маленькая ручка перелистывает огромные белые страницы, как шевелятся ее губы, когда она произносит про себя длинные слова, как блестят на свету ее волосы. Увы, юным гувернанткам опасно обладать волосами, глядя на которые думаешь о мандаринах и бархатцах, абрикосах, черепаховых кошках, шампанском! Возможно, именно об этом размышлял старик, наблюдая за ней, ведь даже темная невзрачная одежда была не в силах скрыть ее нежную красоту. Возможно, румянец на его щеках и губах был вызван приливом ярости оттого, что столь юное и хрупкое создание вынуждено путешествовать ночью и без сопровождения. Кто знает, не бормотал ли он в своей сентиментальной немецкой манере: «Ja, es ist eine Tragoedie![28] Господи, если бы я только приходился дедушкой этому ребенку!»

– Большое спасибо. Невероятно интересно. – Она с милой улыбкой вернула журналы.

– Вы прекрасно владеете немецким, – сказал пожилой мужчина. – Конечно, уже бывали в Германии?

– Ну что вы, это мой первый раз. – Выдержав небольшую паузу, она продолжила: – Первый раз, когда я вообще выезжаю за границу.

– Неужели! Как удивительно! У меня сложилось впечатление, если можно так выразиться, что путешествия для вас – привычное дело.

– Ну я много ездила по Англии и однажды была в Шотландии.

– Ах вот как. Мне тоже однажды довелось побывать в Англии, но вот английский выучить не удалось. – Он поднял вверх руку и со смехом покачал головой. – Нет, это было слишком трудно для меня… Ow-do-you-do. Please vich is ze vay to Leicestaire Squaare[29].

Она тоже рассмеялась.

– Иностранцы всегда говорят…

Они еще немного побеседовали об этом.

– Мюнхен должен вам понравиться, – сказал пожилой мужчина. – Замечательный город. Музеи, картины, галереи, прекрасные здания и магазины, концерты, театры, рестораны – все это есть в Мюнхене. За свою жизнь я объездил всю Европу, но всегда возвращаюсь именно в Мюнхен. Вам там понравится.

– Я не останусь в Мюнхене, – сказала юная гувернантка и застенчиво добавила: – Я собираюсь поступить гувернанткой в семью одного доктора в Аугсбурге.

– Ах, вот оно что.

Ему приходилось бывать в Аугсбурге. Город не отличался особой красотой. Исключительно промышленное место. Но если Германия ей в новинку, он надеется, что и там найдется что-то интересное.

– Уверена, так и будет.

– Но как досадно не увидеть Мюнхен перед отъездом. Вам стоит устроить себе небольшой отпуск по дороге, – он улыбнулся, – и запастись приятными воспоминаниями.

– Боюсь, я не смогу этого сделать, – с неожиданно важным и серьезным видом ответила юная гувернантка, покачав головой. – К тому же когда ты одна…

Он все понял и тут же поклонился, тоже с серьезным видом. Повисло молчание. Поезд по-прежнему громыхал и несся вперед, выпячивая темную пылающую грудь в холмы и долины. В купе было тепло. Казалось, она прислонилась к проносившейся темноте и ее уносит все дальше и дальше. Доносились негромкие звуки: шаги в коридоре, открывающиеся и закрывающиеся двери, рокот голосов, свист… Потом в окно застучали резкие капли дождя… Но это не важно… это снаружи… и у нее есть зонтик… Она вытянула губы, вздохнула, сжала и разжала кулаки и быстро заснула.

– Пардон! Пардон!

Ее разбудил шум скользящей двери купе. Что случилось? Кто-то вошел и тут же вышел. Пожилой мужчина сидел в своем углу, нахмуренный, еще сильнее выпрямив спину и спрятав руки в карманы пальто.

– Ха-ха-ха! – донеслось из соседнего купе. Не проснувшись до конца, она прикоснулась рукой к волосам, чтобы убедиться, что это не сон.

– Позор! – пробормотал старик скорее себе, чем ей. – Грубые, вульгарные людишки! Боюсь, они потревожили вас, милостивая фройляйн, ворвавшись сюда.

Нет, вовсе нет. Она как раз собиралась просыпаться и достала свои серебряные часики, чтобы узнать время. Половина пятого. Холодный синий свет льется в окно. Теперь, когда она протерла стекло, то увидела яркие лоскуты полей, кучки белых домиков, похожих на грибы, дорогу «как с картинки», с тянущимися вдоль тополями, и ниточку реки. Как же красиво! Как красиво и совсем по-другому! Даже розовые облака казались незнакомыми. Было холодно, но она притворилась, будто было гораздо холоднее, чем на самом деле, дрожа, потерла ладони и подняла воротник пальто: она была так счастлива.

Поезд стал замедлять ход. Раздался длинный пронзительный свисток. Подъезжали к городу. Мимо проплывали высокие дома, розовые и желтые, почти заснувшие под зелеными веками. Их охраняли тополя, которые колыхались в синеве воздуха словно на цыпочках и прислушивались. В одном из домов женщина открыла ставни, набросила на оконную раму красно-белый матрас и не сводила глаз с поезда. Бледная женщина со смоляными волосами и белоснежной шерстяной шалью на плечах. В дверях и окнах дремлющих домов начали появляться другие женщины. Завиднелась отара овец. Пастух был в синем кафтане и остроносых деревянных башмаках. Смотрите! Смотрите, какие цветы – даже у вокзала! Обыкновенные розы, как из букетов подружек невесты, герань – белая и нежно-розовая, – такую не вырастить кроме как в теплице. Поезд замедлял ход. Человек поливал платформу из лейки.

– А-а-а-а!

Кто-то бежал, размахивая руками. Через стеклянные двери станции протиснулась тучная женщина с подносом клубники. Ох, как же хочется пить! Она очень хотела пить!

– А-а-а-а!

Тот же самый человек побежал обратно. Поезд остановился.

Пожилой мужчина натянул на себя пальто и встал, улыбаясь ей. Он пробормотал что-то, и она, не разобрав, улыбнулась в ответ, когда он выходил из вагона. Рядом никого не было, и юная гувернантка еще раз глянула в зеркало, встрепенулась и похлопала себя по плечу, как бы проявив практичную заботу о девочке, уже достаточно взрослой, чтобы самостоятельно путешествовать, о девочке, которой некого было заверить, что она «вполне в порядке». Ее мучила жажда! В воздухе чувствовался привкус воды. Она открыла окно, и тучная женщина с клубникой, как нарочно, протянула ей поднос.

– Nein, danke[30], – сказала юная гувернантка, глядя на крупные ягоды на сверкающих листьях. – Wei viel?[31] – не удержавшись, спросила она, когда толстуха отошла в сторону.

– Две пятьдесят, фройляйн.

– Боже правый!

Она отпрянула от окна и села, пытаясь прийти в чувства. Полкроны! «Ту-у-у-у-у-у!» – взвизгнул поезд, собираясь с силами, чтобы двинуться с места. Она надеялась, что пожилой мужчина не останется на перроне. Уже рассвело, все было бы прекрасно, если бы только она не умирала от жажды. Где же пожилой мужчина? – ах, вот он! – и она улыбнулась ему как старому знакомому, когда тот закрыл за собой дверь и, повернувшись, достал из-под накидки корзинку с клубникой.

– Надеюсь, фройляйн окажет мне честь, приняв эти…

– Ну что вы, это для меня? – Она отстранилась и подняла руки, словно он собирался посадить ей на колени уличного котенка.

– Конечно для вас, – сказал старик. – Я уже лет двадцать как не могу есть клубнику.

– Спасибо вам большое. Danke bestens, – с запинкой проговорила она, – sie sind so sehr schön![32]

– Надо попробовать, чтобы в этом убедиться, – сказал пожилой мужчина с довольным и дружелюбным видом.

– Вы не хотите взять хотя бы одну?

– Нет, нет.

Ее очаровательная ручка робко поднялась в воздух. Ягоды были такими крупными и сочными, что ей приходилось кусать каждую дважды – сок стекал по пальцам, и именно пока она лакомилась ягодами, она представила себе, что пожилой сосед мог быть ее дедушкой. Он был бы идеальным дедушкой! Прямо как со страниц книжки!

Выглянуло солнце, и голубые облака проглотили клубнично-розовые.

– Вкусно? – спросил старик. – Так же вкусно, как выглядит?

Когда клубника кончилась, ей стало казаться, что она знает старика уже много лет. Она поведала ему о фрау Арнольдт и о том, как она получила это место. Знает ли он отель «Грюневальд»? Фрау Арнольдт приедет только вечером. Он слушал не прерывая, пока не узнал о ее делах столько же, сколько знала она сама, и неожиданно произнес, не глядя на нее и разглаживая внутреннюю сторону своих замшевых перчаток:

– Может быть, вы позволите показать вам сегодня Мюнхен? Ничего особенного, но хотя бы картинную галерею и Английский сад. Будет очень досадно, если вам придется провести весь день в отеле, там не слишком уютно… в незнакомом месте. Nicht wahr?[33] Конечно, вы вернетесь туда сразу после полудня или когда захотите, но доставите старику большое удовольствие.

Стоило ей согласиться, а ему поблагодарить ее и приняться рассказывать о своих путешествиях в Турцию и эфирном масле из роз, как она засомневалась в правильности своего решения. Ведь она совсем не знала его. Но он был так стар и так добродушен, не говоря уже о клубнике… И она не могла найти причин, почему бы следовало отказаться, ведь это был ее последний, самый последний день, когда она могла по-настоящему наслаждаться жизнью. Неужели я ошиблась? Неужели? Капля солнечного света упала ей на руку и покоилась там, теплая и трепещущая.

– Позвольте сопроводить вас до отеля, – предложил он, – и зайти за вами около десяти часов. – Он достал из кармана записную книжку и протянул ей визитную карточку: «Герр регирунгсрат[34]…»

Он носил титул! Что ж, все должно быть в порядке! Теперь юная гувернантка предалась волнению оттого, что она действительно за границей, она разглядывала и читала рекламные вывески на чужом языке, слушала о местах, мимо которых они проезжали, и очаровательный дедушка с заботой занимал ее внимание и всячески развлекал, пока они не добрались до главного вокзала Мюнхена.

– Носильщик! Носильщик! – позвал он. Ему потребовалось всего несколько слов, чтобы избавиться от собственного багажа, после чего он провел ее сквозь дикую толпу на вокзале до чистых белых ступенек, ведущих ко входу в отель. Он объяснил управляющему, кто она такая, как будто так и должно было произойти, и на мгновение ее маленькая рука утонула в его большой замшевой перчатке.

– Я приду за вами в десять. – И он ушел.

– Сюда, фройляйн, – сказал гарсон, который все это время прятался за спиной управляющего, не сводя глаз со странной пары. Она последовала за ним наверх и по двум лестничным пролетам поднялась в темную спальню. Он поставил на пол корзину с ее одеждой и поднял пыльное жалюзи. Ух! Какая безобразная, холодная комната и какая громоздкая мебель! Как же здесь можно провести целый день?

– Это точно та комната, которую заказывала фрау Арнольдт? – спросила гувернантка.

Гарсон с любопытством уставился на нее, будто в ней было что-то забавное. Он поджал губы, собираясь присвистнуть, но потом передумал.

– Gewiss[35], – сказал он.

Почему же он не уходит? Почему так уставился на нее?

– Gehen Sie[36], – сказала юная гувернантка с равнодушной английской простотой.

Его маленькие глазки, напоминавшие смородинки, чуть не выскочили наружу из орбит.

– Gehen Sie sofort[37], – ледяным тоном повторила она.

В дверях он обернулся.

– А джентльмена, – спросил он, – я должен провести к вам наверх, когда он вернется?

Над белыми улицами висели большие белые облака, окаймленные серебром, и повсюду светило солнце. Толстые-претолстые извозчики разъезжали в толстых экипажах; забавные женщины в маленьких круглых шляпках чистили трамвайные пути; люди весело проталкивались сквозь толпу; деревья тянулись по обеим сторонам улиц и, куда ни глянь, почти на каждом углу шумели огромные фонтаны; смех доносился с тротуаров, с проезжей части, из открытых окон. А рядом, причесанный еще красивее, чем раньше, со сложенным зонтом в одной руке и в желтых перчатках вместо коричневых, шел дедушка, который пригласил ее провести этот день вместе. Ей хотелось бежать, хотелось повиснуть на его руке и беспрерывно кричать: «Как же я счастлива!» Он бережно переводил ее через дорогу, терпеливо ждал, пока она «осматривала достопримечательности», его добрые глаза светились, когда он на нее смотрел и говорил: «Все, что пожелаете». В одиннадцать утра она съела две белые сосиски и две маленькие сдобные булочки, выпила чуть-чуть пива из бокала, напоминающего скорее цветочную вазу, – пиво, как он объяснил, не опьяняло и в целом не имело ничего общего с английским. Потом они взяли кэб, и за четверть часа она увидела, должно быть, тысячи и тысячи прекрасных классических картин! Когда я останусь одна, мне потребуется время, чтобы подумать о них… Но когда они вышли из картинной галереи, пошел дождь. Дедушка раскрыл свой зонтик, спрятав под ним юную гувернантку. Они направились в ресторан на обед. Она шла совсем рядом с ним, чтобы ему тоже хватало зонта.

– Будет проще, – заметил он как бы невзначай, – если вы возьмете меня под руку, фройляйн. К тому же в Германии так принято.

Она послушалась и шла рядом, пока он показывал знаменитые статуи и так увлекся, что совсем забыл убрать зонт, хотя дождь давно закончился.

После обеда они отправились в кафе послушать цыганский ансамбль, который ей вовсе не понравился. Фу, мужчины, чьи головы напоминали по форме яйцо, а лица были покрыты шрамами, показались настолько отвратительными, что она развернула свой стул и прикрыла ладонями горящие щеки, уставив взгляд на своего друга… После этого они отправились в Английский сад.

– Интересно, который час? – спросила юная гувернантка. – Мои часы остановились. Я забыла завести их вчера вечером в поезде. Мы так много всего увидели, наверное, уже довольно поздно.

– Поздно! – Он остановился перед ней, смеясь и покачивая головой в манере, которая уже казалась ей такой знакомой. – Значит, вы плохо проводите время. Поздно! Мы еще не ели мороженое!

– Ну что вы, я отлично провожу время, – расстроенно воскликнула она, – больше, чем могла бы описать словами. Это было чудесно! Но фрау Арнольдт должна быть в отеле в шесть, а значит, мне нужно вернуться к пяти.

– Так и будет. После мороженого я посажу вас в кэб, чтобы вы добрались со всеми удобствами.

И она в очередной раз ощутила себя счастливой. Шоколадное мороженое долго таяло маленькими кусочками, пока она его ела. На скатерти плясали тени деревьев, а она сидела, спокойно развернувшись спиной к декоративным часам, которые показывали без двадцати пяти семь.

– Уверяю вас, – искренне сказала юная гувернантка, – это был самый счастливый день в моей жизни! Я даже мечтать о таком не могла.

Несмотря на холодное мороженое, ее преисполненное благодарности детское сердце горело от любви к сказочному дедушке.

Они шли из сада по длинной аллее. День был почти на исходе.

– Видите те большие здания напротив? – сказал старик. – Я живу на третьем этаже. Я и старая экономка, которая мне прислуживает. – Гувернантке было очень интересно. – Не желаете ли вы, прежде чем я найду для вас кэб, заглянуть в мой скромный дом и позволить мне подарить вам флакончик розового масла, о котором я рассказывал вам в поезде? На память?

Она с удовольствием согласилась.

– Мне еще не доводилось бывать в холостяцкой квартире, – рассмеялась юная гувернантка.

В коридоре было довольно темно.

– А, наверное, моя старушка пошла за курицей. Одну секунду. – Он открыл дверь и посторонился, чтобы она, немного стесняясь – хотя любопытство одерживало верх над стеснением, – прошла в незнакомую комнату. Она не знала, что сказать. Комнату нельзя было назвать красивой. В каком-то смысле она была даже отвратительной, но аккуратной и, как она полагала, подходящей для такого старого человека.

– Ну, что скажете? – Он опустился на колени и достал из шкафа круглый поднос с двумя розовыми бокалами и высокой розовой бутылкой. – Там две небольшие спальни, – продолжил он весело, – и кухня. Разве этого не достаточно?

– Ну что вы, вполне достаточно.

– И если вы когда-нибудь снова окажетесь в Мюнхене и захотите провести здесь денек-другой, для вас всегда найдется маленькое гнездышко, крылышко цыпленка, салат и старик, который будет рад принять вас еще много-много раз, дорогая фройляйн! – Он вынул пробку из бутылки и налил немного вина в розовые бокалы. Его рука дрогнула, и вино пролилось на поднос. В комнате стало очень тихо.

– Думаю, мне пора, – сказала юная гувернантка.

– Вы не выпьете со мной небольшой бокал вина перед уходом – всего один? – спросил старик.

– Нет, правда нет. Я обычно не пью вино. Я… я обещала никогда не прикасаться к вину или чему-то подобному. – И хотя он умолял и она чувствовала себя ужасно грубой, особенно потому что он, казалось, принимает это так близко к сердцу, она была полна решимости. – Нет, правда, прошу вас.

– Хотя бы присядьте на диванчик на пять минут и позвольте мне выпить за ваше здоровье!

Юная гувернантка села на край красного бархатного дивана, а он расположился рядом и одним глотком осушил бокал.

– Вы действительно были счастливы сегодня? – спросил он, придвинувшись к ней так близко, что она почувствовала, как его колено прикоснулось к ее колену. Прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он уже схватил ее за руки. – А вы поцелуете меня на прощанье? – спросил он, притягивая ее еще ближе к себе.

Это все сон! Это было неправдой! Это был совсем не тот старик. Ах, какой ужас! Юная гувернантка в ужасе уставилась на него.

– Нет, нет, нет! – заикаясь, вырвалась она из его рук.

– Один маленький поцелуй. Всего лишь поцелуй! Ну что вы? Просто поцелуй, дорогая фройляйн. Один поцелуй! – Он подался вперед, его губы расплылись в широкой улыбке, а маленькие голубые глаза заблестели за стеклами очков.

– Никогда! Ни за что! Как вы смеете! – Она вскочила, но он был слишком проворен и прижал ее к стене, прижал к ней свое жесткое старое тело и подергивающееся колено, и, хотя она вертела головой из стороны в сторону, ему удалось поцеловать ее в губы. В губы! Туда, куда до этого ее не целовал никто, кроме самых близких родственников…

Она неслась по улице, пока не оказалась на широкой дороге с трамвайными путями и полицейским, стоящим посередине словно заводная кукла.

– Мне нужен трамвай до Главного вокзала, – всхлипывала юная гувернантка.

– Фройляйн?

Она отмахнулась от него.

– Главный вокзал. Вот… вот это… – И пока полицейский с удивлением наблюдал за происходящим, девушка в съехавшей набок шляпке бросилась в трамвай, не замечая бровей кондуктора и не слыша, как одна высокообразованная дама обсуждает ее со своей возмущенной подругой. Она раскачивалась, громко плакала и повторяла, прижимая ладони ко рту: – Ой, ой, ой!

– Наверное, была у зубного, – громко сказала толстая старуха, слишком глупая, чтобы осуждать ее. – Na, sagen Sie mal[38], какая сильная зубная боль! У ребенка во рту не осталось ни одного зуба.

А трамвай продолжал с грохотом пробираться через мир, населенный стариками с подергивающимися коленями. Когда юная гувернантка вошла в вестибюль отеля «Грюневальд», тот самый гарсон, что поднимался к ней в номер утром, стоял у столика и полировал бокалы. Завидев юную гувернантку, он, казалось, почувствовал себя важной персоной. Он был готов к ее вопросу, и ответ его прозвучал спокойно и учтиво.

– Да, фройляйн, госпожа была здесь. Я сказал ей, что вы приехали и сразу же ушли с каким-то господином. Она спросила, когда вы вернетесь, но я, конечно, не смог ответить. А потом она пошла к управляющему. – Он взял со стола бокал, поднес его к свету, внимательно осмотрел и, прищурив один глаз, принялся натирать его уголком фартука.

– …?

– Простите, фройляйн? Нет, фройляйн. Управляющий тоже ничего не мог ей сказать… ничего.

Он покачал головой и улыбнулся в начищенное до блеска стекло.

– А где сейчас госпожа? – спросила юная гувернантка, дрожа так сильно, что ей пришлось прижать ко рту платок.

– Откуда мне знать? – воскликнул гарсон.

И когда он проносился мимо нее, чтобы встретить только что прибывшего гостя, его сердце так сильно колотилось о ребра, что он едва не захихикал вслух. «Поделом! – подумал он. – Это будет тебе хорошим уроком». Взвалив на плечи чемодан новоприбывшего – хоп! – словно он был великаном, а багаж – перышком, гарсон снова повторил про себя давешние слова юной гувернантки: «Gehen Sie. Gehen Sie sofort». «Да я! Да чтобы уйти!» – кричал он про себя.

Человек без темперамента

Он стоял на пороге и крутил на мизинце кольцо, тяжелое кольцо с печаткой, пока его взгляд неспешно и целенаправленно скользил по круглым столикам и плетеным стульям, небрежно расставленным по застекленной веранде. Он сложил губы так, будто собирался свистнуть, но не сделал этого, а просто продолжил крутить кольцо, и руки его были такие розовые, чистые.

В углу сидели две Женщины с Прическами и пили лечебную настойку, которую они всегда пили в это время дня, – что-то белесо-серое, в стаканах, с осадком сверху, – и копались в жестянке, наполненной бумажными стружками, в поисках рассыпчатого печенья, которое они ломали, бросали в стаканы и вылавливали ложками. Два клубка пряжи для вязания, словно две змеи, дремали рядом с подносом.

Американка занимала свое привычное место у стеклянной стены, в тени огромного ползучего существа с широко раскрытыми багровыми глазами, которое, прижавшись к стеклу, сплющилось и жадно наблюдало за ней. И она знала, что существо рядом, знала, как оно смотрит на нее. Она подыгрывала ему, слегка напуская на себя важность. Иногда она даже указывала на него со словами: «Разве это не самая ужасная вещь, которую вам когда-либо доводилось видеть! Разве это не мерзко?» Но, в конце концов, существо находилось по другую сторону веранды… и, кроме того, не могло дотронуться до нее, не так ли, Клемансо? Она же американка, не так ли, Клемансо, и если что, она тут же отправится к своему консулу. Клемансо, свернувшийся клубочком у нее на коленях, рядом с порванной старинной парчовой сумкой, грязным носовым платком и стопкой писем из дома, лишь чихнул в ответ.

Прочие столы пустовали. Американка и Женщины с Прическами переглянулись. Она слегка пожала плечами, они понимающе помахали печеньем. Но он ничего не заметил. Он не шевелился, хотя по взгляду было видно, что он прислушивается. «Вшу-у-ух!» – раздался звук лифта. Железная решетка с шумом открылась. Из коридора донеслись нетвердые шаги, они приближались. Рука, словно лист с дерева, опустилась ему на плечо. Негромкий голос произнес: «Давай сядем там, где видно дорогу. Такие красивые деревья!» И он подался вперед, с рукой на плече и нетвердыми шагами за спиной. Он выдвинул стул, и она медленно села, прислонившись головой к спинке и свесив руки по бокам.

– Не подвинешь другой поближе? Он так далеко, – сказала она, но он не шелохнулся и лишь спросил:

– Где твоя шаль?

– Ох, – негромко простонала она. – Как глупо с моей стороны, я оставила ее наверху, на кровати. Ничего страшного. Пожалуйста, не поднимайся за ней. Она мне не понадобится, я знаю, точно не понадобится.

– Тебе лучше иметь ее при себе. – Он повернулся и стремительно вышел с веранды в слабоосвещенный вестибюль с его алым бархатом и позолоченной мебелью – просто волшебной! – а еще с расписанием служб в англиканской церкви, с доской, обтянутой зеленым сукном, с невостребованными буквами, взбирающимися по черной решетке, с огромными часами «Презентация», которые отбивали каждые полчаса, со связками тростей, зонтиков от дождя и солнца в лапах бурого деревянного медведя. Он прошел мимо двух сломанных пальм и двух нищих стариков у подножия мраморной лестницы, перешагивая три ступеньки зараз, мимо скульптурной группы на лестничной площадке – двух крепких крестьянских детей, изваянных в полный рост, в мраморных передниках, с гроздьями мраморного винограда в подолах, и по коридору, захламленному старыми жестяными коробками, кожаными чемоданами и холщовыми сумками, проследовал в их комнату.

Там громко пела служанка, наливая мыльную воду в ведро. Окна были нараспашку, ставни открыты, и внутрь лился свет. Ковры и большие белые подушки свисали с перил балкона, тюль спускался с кроватей, на письменном столе красовался совок с пылью и жжеными спичками. При виде его маленькие дерзкие глазки служанки заблестели, а пение сменилось гулом. Но он ничего не заметил. Его глаза метались по комнате. Где же, черт возьми, шаль?

– Vous desirez, Monsieur?[39] – съязвила служанка.

Ответа не последовало. Он отыскал шаль. Быстро прошел через всю комнату, схватил серую тонкую ткань-паутинку и вышел, хлопнув дверью. Пронзительный голос служанки, певшей изо всех сил, последовал за ним.

– А, вот и ты. Что-то случилось? Почему так долго? Чай уже подали, как видишь. Я только что послала Антонио за горячей водой. Разве это не удивительно? Я, наверное, говорила ему об этом раз шестьдесят, не меньше, но он все равно не приносит. Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Стоит слегка наклониться, и сразу чувствуется ветер.

– Спасибо. – Он взял свою чашку и опустился в кресло. – Нет, есть я не буду.

– Ну что ты! Хоть что-нибудь, ты почти не обедал, и до ужина еще далеко.

Подавшись вперед, чтобы передать ему печенье, она обронила шаль. Он взял одно печенье и положил на свое блюдце.

– Ах, эти деревья вдоль дороги! – воскликнула она. – Кажется, я могла бы смотреть на них вечно. Они напоминают самые изящные огромные папоротники, которые мне только доводилось встречать. А вон то, с серебристо-серой корой и гроздьями кремовых цветов! Я вчера потянула за головку один из них, чтобы понюхать, и пахло, – она зажмурилась при воспоминании и продолжила приглушенным, тихим, воздушным голосом, – свежемолотым мускатным орехом. – Небольшая пауза. Она повернулась к нему с улыбкой. – Ты ведь знаешь, как пахнет мускатный орех, Роберт?

Он улыбнулся в ответ:

– И как же ты собираешься это проверить?

В этот момент показался Антонио: он нес не только горячую воду; на подносе лежали письма и три газеты, свернутые трубочкой.

– Ах да, почта! Как чудесно! Ох, Роберт, не все же они для тебя! Их только что принесли, Антонио? – Ее тонкие руки взлетели вверх и зависли над письмами, которые Антонио протянул ей, наклонившись вперед.

– Только что, синьора, – широко улыбнулся Антонио. – Я сам взял их у почтальона. Попросил их у него.

– Славно, Антонио! – засмеялась она. – Вот эти мне, Роберт. Остальные – тебе.

Антонио резко развернулся, его тело сковало напряжение, улыбка исчезла с лица. В полосатом льняном пиджаке и с прилизанной сальной челкой он напоминал деревянную куклу.

Мистер Сэйлсби спрятал письма в карман, а газеты оставил на столе. Он крутил на мизинце кольцо, кольцо с печаткой, и смотрел прямо перед собой застывшим, отсутствующим взглядом.

Она – с чашкой чая в одной руке и тонкими листами бумаги в другой, голова откинута назад, рот приоткрыт, легкие мазки яркого цвета на скулах – глоток за глотком, она пила… пила.

– От Лотти, – раздалось ее тихое бормотание. – Бедняжка… такое несчастье… левая нога. Она думала… воспаление нервов… Доктор Блит… плоскостопие… массаж. Сколько снегирей в этом году… служанка, удовлетворяющая требованиям… Индийский полковник… каждая крупинка риса по отдельности… очень сильный снегопад. – Она оторвала свои светлые глаза от письма. – Снег, Роберт! Ты только представь себе! – И она прикоснулась к темным фиалкам, приколотым к ее маленькой груди, и снова вернулась к письму: – …Снег. Снег в Лондоне. Милли входит с чашкой утреннего чая: «Ночью был ужасный снегопад, сэр. – Правда, Милли?..» Шторы раздвигаются, в комнату неохотно струится бледный свет. Он приподнимается на кровати; беглым взглядом скользит по солидным домам напротив, обрамленным белым, их приоконные ящики до краев полны огромными белоснежными цветами… Из ванной комнаты – вид на сад на заднем дворе. Снег тяжелым слоем покрывает все вокруг. Лужайка – в волнистых узорах от кошачьих лап; на садовом столике толстый-претолстый слой льда; засохшие стручки бобовника превратились в белые кисточки; лишь кое-где в плюще проглядывает темный лист… Он греет спину у камина в столовой, на стуле сушится газета. Милли входит с беконом. «Сэр, если вы позволите, пришли двое мальчишек, которые за шиллинг почистят ступеньки и перед входом, стоит ли им разрешить?»… И тут по лестнице легкой поступью спускается Джинни: «О Роберт, разве это не чудесно! Как жаль, что это все растает. Где же кошка-крошка?» «Я возьму его у Милли…» «Милли, можешь просто передать мне котенка, если он у тебя там». «Очень хорошо, сэр». Он ощущает под ладонью биение маленького сердца. «Пойдем, дружище, тебя ищет твоя хозяйка». «О Роберт, покажи ему снег – его первый снег. Может, стоит открыть окно и положить ему на лапу маленький снежок?..»

– В целом все не так уж и плохо. Бедняжка Лотти! Милая Энн! Как бы мне хотелось отправить хотя бы частичку этого, – воскликнула она, махнув стопкой писем в сторону ослепительно сияющего сада. – Еще чая, Роберт? Роберт, дорогой, еще чая?

– Нет, спасибо. Но было вкусно, – протянул он.

– Отлично, потому что мой был невкусным. Словно измельченное сено. А вот и Молодожены.

Полушагом-полубегом, неся корзину, удочки и лески, они поднимались по пологим ступенькам.

– Боже! Вы ходили на рыбалку? – воскликнула Американка.

Они, запыхавшись, произнесли:

– Да, да, мы весь день провели в маленькой лодке. И поймали семь рыбин. Четыре можно съесть, а остальные отдадим. Детям.

Миссис Сэйлсби повернула свой стул, чтобы получше их разглядеть. Женщины с Прическами отложили шерстяных змей в сторону. Это была очень смуглая молодая пара – смоляные волосы, оливковая кожа, сверкающие глаза и зубы. Он был одет по английской моде – фланелевая куртка, белые брюки и туфли. Вокруг шеи повязан шелковый шарф, а голова с зачесанными назад волосами не покрыта. Он постоянно вытирал лоб, теребя в руках великолепный носовой платок. На ее белой юбке красовалось мокрое пятно, шея была ярко-розового цвета. Когда она подняла руки, под мышками показались разводы от пота; волосы мокрыми завитками прилипли к щекам. Она выглядела так, словно молодой муж окунал ее в море и снова вылавливал, чтобы высушить на солнце, а потом снова в воду – и так весь день.

– Может, Клемансо хочет рыбы? – воскликнули они. Их смеющиеся голоса, наполненные возбуждением, бились о застекленную веранду как птицы, из корзины доносился странный солоноватый запах.

– Вы сегодня будете крепко спать, – произнесла одна из Женщин с Прическами, ковыряясь в ухе спицей, вторая в это время одобрительно качала головой и улыбалась.

Молодожены переглянулись. Кажется, их накрыло высокой волной. Они задыхались, жадно глотали воздух, чуть-чуть пошатывались, а потом сказали с громким смехом:

– У нас даже нет сил подняться наверх. Поэтому придется пить чай в чем есть. Пожалуйста, кофе. Нет, чай. Нет, кофе. Чай-кофе, Антонио! – Миссис Сэйлсби повернулась.

– Роберт, Роберт! – Где же он? Его здесь нет. Ах, вот же он, курит в другом конце веранды, повернувшись ко всем спиной. – Роберт, может, немного прогуляемся?

– Конечно. – Он затушил сигарету в пепельнице и медленно направился к ней, не поднимая взгляда. – Ты не замерзнешь?

– Ну что ты!

– Уверена?

– Ну, – она прикоснулась к его руке, – возможно, – и слегка сжала ее. – Моя накидка в вестибюле, а не наверху. Может, ты ее принесешь? Она на вешалке.

Он вернулся с накидкой, она опустила свою маленькую головку, чтобы он набросил накидку ей на плечи. После чего – во всем его теле прочитывалось напряжение – протянул ей руку. Она мило поклонилась гостям на веранде, он спрятал зевоту, и они вместе спустились по ступенькам.

– Vous avez voo ca?[40] – сказала Американка.

– Это не мужчина, – заявила одна из Женщин с Прическами, – а просто вол. Я твержу своей сестре днем и ночью: не мужчина, а вол.

Перекатываясь, спотыкаясь, взлетая, смех Молодоженов разбился о стекло веранды.

Солнце стояло высоко. Каждый лист, каждый цветок в саду раскрылся и казался неподвижным, словно измученным, и сладкий, насыщенный, резкий запах наполнял дрожащий воздух. За толстыми мясистыми кактусами торчал стебель алоэ, усыпанный бледными, словно вырезанными из масла цветами; свет мерцал на поднятых копьях пальм; над клумбой алых восковников жужжали какие-то черные насекомые; по стене расползлось огромное и яркое вьющееся растение, оранжевое, с брызгами.

– Все-таки накидка мне не понадобится, – заметила она. – Слишком тепло. – Он снял с нее накидку и перекинул через свою руку. – Пойдем по этой тропинке. Я сегодня так хорошо себя чувствую, намного лучше. Боже правый, взгляни на этих детей! И это в ноябре!

В углу сада стояли две кадки с водой. Три маленькие девочки, предусмотрительно повесив штанишки на куст и задрав юбки до пояса, топали ногами в кадках. Они визжали, брызгались, и волосы падали им на лицо. Но неожиданно самая маленькая из них, которой выделили собственную кадку, подняла голову и увидела, что за ними наблюдают. На мгновение ее словно охватил ужас, затем она неуклюже вылезла из воды и, все еще держа юбку выше пояса, закричала: «Англичанин! Англичанин!» – и бросилась прочь, чтобы спрятаться. С криком и визгом за ней последовали две другие девочки. В мгновение они пропали из виду, в мгновение не осталось ничего, кроме двух кадок и маленьких штанишек на кусте.

– Как удивительно! – сказала она. – Что могло их так напугать? Они ведь совсем маленькие для того, чтобы… – Она подняла взгляд на него. Он показался ей бледным, но очень привлекательным на фоне могучего тропического растения с его длинными острыми шипами.

Он ответил не сразу. Но встретившись с ней взглядом, медленно растянул губы в улыбке и произнес:

– Très странно!

«Très странно»![41] Вдруг она почувствовала слабость. Ох, почему она должна любить его, когда он говорит подобные вещи. Très странно! В этом и есть весь Роберт. Разве кто-то кроме него смог бы произнести что-то подобное? Как он, такой восхитительный, блестящий, образованный, может говорить такие нелепости, словно мальчишка… Она была готова разрыдаться.

– Знаешь, иногда ты так нелеп, – сказала она.

– Да, – ответил он. И они продолжили прогулку.

Но она почувствовала усталость. С нее было достаточно. Гулять больше не хотелось.

– Оставь меня здесь, а сам сделай свой моцион, что скажешь? Я подожду в одном из этих шезлонгов. Как хорошо, что ты несешь мою накидку: тебе не придется подниматься за пледом. Спасибо, Роберт, я, пожалуй, полюбуюсь этой восхитительной валерианой… Ты же недолго?

– Нет, нет. Ты не против, что я тебя оставлю?

– Что за глупости! Я хочу, чтобы ты ушел. Я же не могу требовать от тебя, чтобы ты не отходил ни на минуту от своей больной жены… Ты надолго?

Он достал часы.

– Сейчас всего лишь полпятого. Я буду к четверти шестого.

– К четверти шестого, – повторила она, растянувшись в шезлонге и сложив руки.

Он собрался уходить, но неожиданно вернулся.

– Послушай, может, ты хочешь мои часы? – Он протянул их ей.

– Ох! – У нее перехватило дыхание. – Очень, очень хочу. – И она сжала их в руке – теплые, милые часы. – А теперь иди же поскорей.

Ворота пансионата «Вилла “Эксельсиор”» были распахнуты и окружены цветущей геранью. Слегка подавшись вперед, он смотрел перед собой и шагал весьма решительно. Пройдя сквозь ворота, он начал подниматься на холм, который тянулся за городом, как канат, переброшенный между виллами. Все вокруг было покрыто толстым слоем пыли. Мимо пронеслась повозка – она ехала в сторону «Эксельсиора». В ней сидели Генерал и Графиня: это было частью их ежедневной прогулки. Мистер Сэйлсби отошел в сторону, но пыль поднималась столбом, густая и белая, как валяная шерсть. Графиня только и успела, что подтолкнуть Генерала локтем.

– А вот и он, – злорадно бросила она.

Но Генерал громко гаркнул и не захотел смотреть.

– Это Англичанин, – произнес кучер, обернувшись к ним с улыбкой. Графиня вскинула руки и так любезно закивала, что он удовлетворенно сплюнул и хлестнул спотыкающуюся лошадь.

Мимо лучших вилл города и роскошных дворцов, ради которых можно проделать любое расстояние, мимо садов с вырезанными гротами, статуями и каменными животными, пьющими из фонтана, он шел в бедный квартал. Дорога здесь сужалась и петляла между высокими стройными домами, первые этажи которых были выделены под конюшни и плотницкие мастерские. У фонтана перед ним две старухи проветривали простыни. Когда он проходил мимо, они сели на корточки и уставились на него, но потом раздалось: «А-гак-как!», и за ним последовали шлепки камнями по белью.

Он поднялся на вершину холма; стоило свернуть за угол, и город скрылся из виду. Внизу расстелилась глубокая долина с высохшим руслом реки. По обеим берегам – небольшие ветхие домики с разбитыми каменными верандами, на которых сушили фрукты, в саду можно было увидеть помидорные грядки и виноградную лозу, тянувшуюся от ворот до дверей. Свет предзакатного солнца, глубокий, золотистый, расстилался по чаше долины; в воздухе стоял запах древесного угля. В садах собирали виноград. Он наблюдал, как кто-то в зеленоватой тени поднялся, взял в руку черную гроздь, снял с пояса нож, срезал ее и положил в плоскую корзину в форме лодки. Человек работал неторопливо, молча. На изгороди, по другую сторону дороги, среди камней рос особо мелкий виноград. Он прислонился к стене, набил трубку, чиркнул спичкой…

Прислонившись к воротам, он поднял воротник своего макинтоша. Собирался дождь. Не важно, что он к нему не готов. В ноябре нельзя ждать чего-то другого. Он окинул взглядом голое поле. Из угла доносился запах брюквы – там возвышалась целая гора, мокрая, разноцветная. Мимо прошли двое мужчин, направляясь к широко раскинувшейся деревне. «Добрый день!» – «Добрый день!» Черт! Нужно спешить, если он хочет успеть на поезд до дома. Через ворота, через поле, по ступенькам, в переулок, размашистым шагом под дождем и в сумерках… Надо успеть принять ванну и переодеться перед ужином… В гостиной Джинни сидит рядом с камином: «О Роберт, я не слышала, как ты вошел. Ты хорошо провел время? Как от тебя приятно пахнет! Подарок?» «Несколько ягод ежевики, которые я для тебя собрал. Такой красивый цвет». «Как мило, Роберт! Деннис и Бити придут на ужин». Сегодня холодная говядина, картофель в мундире, кларет, домашний хлеб. Они веселы – все смеются. «О, мы хорошо знаем Роберта», – говорит Деннис, дыша на свои очки и полируя их. «Кстати, Деннис, я принес одно очень забавное маленькое издание…»

Раздался бой часов. Он резко повернулся. Который час, пять? Четверть шестого? Назад, назад тем же путем, что и пришел. Проходя через ворота, он отыскал ее взглядом. Она поднялась, помахала рукой и медленно пошла ему навстречу, волоча за собой тяжелую накидку. В руке она держала охапку валерианы.

– Ты опоздал, – весело прокричала она. – Опоздал на три минуты. Держи свои часы, они мне очень пригодились, пока тебя не было. Ты хорошо провел время? Тебе понравилось? Рассказывай же. Куда ты ходил?

– Я же сказал, надень ее, – произнес он и взял накидку у нее из рук.

– Да, я так и сделаю. На самом деле холодает. Поднимемся к себе?

Когда они подошли к лифту, она зашлась кашлем. Он нахмурился.

– Ничего страшного. Я не так уж долго пробыла на воздухе. Не сердись. – Она опустилась в одно из бархатных кресел, пока он звонил в дверь, но никто не открывал, и он так и держал палец на звонке.

– Ох, Роберт, думаешь, тебе следует?

– Следует что?

Дверь салона отворилась.

– В чем дело? Что за шум? – раздалось изнутри. Клемансо принялся визжать. «Кар! Кар! Кар!» – донеслось со стороны Генерала. Одна из Женщин с Прическами вскочила и, прикрыв ухо рукой, распахнула дверь в помещение прислуги:

– Мистер Квит! Мистер Квит! – закричала она. Управляющий так и подскочил на месте.

– Это вы звоните в колокольчик, мистер Сэйлсби? Вам нужен лифт? Отлично, сэр. Я сам вас подниму. Антонио будет сию минуту, он просто снимал фартук… – И, проводив их, тучный управляющий направился к двери салона. – Прощу прощения за доставленное беспокойство, леди и джентльмены.

Сэйлсби стоял в клетке лифта, втянув щеки, не сводил взгляда с потолка и крутил кольцо, крутил на мизинце кольцо с печаткой…

Оказавшись в комнате, он быстро подошел к умывальнику, встряхнул склянку, накапал нужное количество и подал ей.

– Сядь и выпей. Не разговаривай. – Он стоял над ней, пока она подчинялась его словам. Потом он сполоснул пустой стакан и убрал его на место. – Подать подушку?

– Нет, мне и так нормально, подойди сюда. Посидишь со мной немного, Роберт? Очень мило. – Она повернулась и засунула небольшую веточку валерианы в лацкан его пиджака. – Вот, – сказала она, – тебе очень к лицу. – Затем она опустила голову ему на плечо, и он обнял ее.

– Роберт. – Голос прозвучал как вздох, как дыхание.

– Да…

Они долго так сидели. Небо то пылало, то бледнело; две белые кровати напоминали корабли… Наконец он услышал, как по коридору несется служанка с горячей водой, и, осторожно выпустив ее из своих объятий, включил свет.

– Ох, который час? Какой дивный вечер! Роберт, я думала, пока тебя не было сегодня днем…

В обеденный зал они вошли последними. Графиня сидела с лорнетом и веером, Генерал – в специальном кресле, с надувной подушкой и пледом на коленях. Американка показывала Клемансо выпуск Saturday Evening Post… «Мы наслаждаемся интеллектуальной беседой». Женщины с Прическами перебирали персики и груши в своем блюде с фруктами и убирали в сторону все, что считали недозрелым или перезрелым, чтобы потом предъявить управляющему, а Молодожены, склонившись над столом, перешептывались, стараясь не разразиться смехом.

Мистер Квит, в повседневной одежде и белых парусиновых туфлях, разливал суп по тарелкам, а Антонио, в вечернем костюме, разносил их.

– Не надо, – произнесла Американка, – забери это, Антонио. Мы не едим суп. Мы не едим ничего, что напоминает кашу, не так ли, Клемансо?

– Заберите и налейте до краев! – сказали Женщины с Прическами и развернулись, чтобы проследить, как Антонио передает указание.

– Что это? Рис? Его вообще варили? – Графиня разглядывала блюда через лорнет. – Мистер Квит, Генералу можно немного супа, если он не сырой.

– Будет сделано, Графиня.

Молодожены ели свою рыбу.

– Подай мне вот эту. Ту, что я поймал. Не эту. Да, вот эту. Она таращится на меня своими глазами – должно быть, это она. Хе-хе! – Их ноги переплетались под столом.

– Роберт, ты снова не ешь. Что-то не так?

– Нет. Просто нет аппетита, вот и всего.

– Какая жалость. Скоро подадут яйца со шпинатом. Но тебе не нравится шпинат, не так ли? В следующий раз тебе стоит их предупреждать…

– Яйцо и картофельное пюре для Генерала.

– Мистер Квит! Мистер Квит!

– Слушаю, Графиня.

– Яйца Генерала снова переварены.

– Кар! Кар! Кар!

– Приношу свои извинения. Могу ли я дать вам другое яйцо, Генерал?

…Они первыми покидают обеденный зал. Она поднимается, берет свою шаль, а он стоит в стороне, дожидаясь, пока она выйдет из-за стола, и крутит кольцо, крутит кольцо с печаткой на мизинце. В вестибюле появляется мистер Квит.

– Я подумал, что вам не захочется долго ждать лифт. Антонио как раз подает чаши для омовения рук. Прошу прощения, что звонок не работает, он вышел из строя. Не знаю, что с ним случилось.

– Ох, я надеюсь… – начала было она.

– Входи, – произнес он.

Мистер Квит зашел в лифт после них и захлопнул дверь…

– …Роберт, ты не возражаешь, если я скоро лягу спать? Может, ты хочешь спуститься в салон или посидеть в саду? Или покурить сигару на балконе? Снаружи очень хорошо. И мне нравится запах сигары. Он мне всегда нравился. Но если ты предпочитаешь…

– Я останусь здесь.

Взяв стул, он расположился на балконе. Ему было слышно, как она передвигалась по комнате словно воздух, оставляя лишь легкий шорох. Она подошла к нему.

– Спокойной ночи, Роберт.

– Спокойной ночи. – Он взял ее за руку, поцеловал ладонь. – Не простудись.

Небо изумрудного цвета усыпано звездами; над садом повисла огромная бледная луна. Где-то вдалеке трепещет молния – трепещет, как крыло, – трепещет, как раненая птица, которая пытается взлететь, и снова опускается, и снова борется.

Свет из салона падает на тропинку в саду, доносятся звуки фортепиано. Американка, открыв балконную дверь, чтобы выпустить Клемансо в сад, восклицает: «Вы видели эту луну?» Но ответа не следует.

Сидеть снаружи, уперевшись взглядом в перила балкона, становится холодно. Наконец он заходит внутрь. Луна наполняет комнату бледным светом. Свет дрожит в зеркалах, две кровати словно парят в воздухе. Она уже спит. Он смотрит на нее сквозь тюль, она полулежит среди подушек, белые руки скрещены на простыне, бледные щеки и светлые волосы серебрятся на подушке. Он раздевается, поспешно и незаметно, и забирается в постель. Лежит, сцепив руки за головой…

…В его кабинете. Конец лета. Дикий виноград обвивает…

– Ну что ж, дружище, вот и вся история. Самое главное. Если в ближайшие два года она не сможет уехать подальше и дать шанс приличному климату, ей ничего не светит. В таких вопросах нужно быть откровенным.

– Да, конечно…

– Ну и, черт побери, старина, что тебе мешает уехать вместе с ней? Тебе же не нужно ходить на работу, как нам, наемным работникам. Ты можешь заниматься тем, чем занимаешься, где бы ты ни был…

– Два года.

– Да, я бы дал ей два года. Ты же знаешь, что у вас не будет проблем с арендой этого дома. На самом деле…

…Он с ней.

– Роберт, самое ужасное, наверное, это из-за моей болезни, мне кажется, я не смогу поехать одна. Знаешь, ты для меня так много значишь. Мое вино и хлеб, Роберт, вино и хлеб. Ох, дорогой, что я такое несу? Конечно, я могу, конечно, я не стану тебя отрывать…

Он слышит ее волнение. Может, она что-нибудь хочет?

– Копуша?

Боже правый! Она разговаривает во сне. Они не использовали это прозвище уже несколько лет.

– Копуша, ты не спишь?

– Не сплю. Тебе что-то нужно?

– О, от меня одни лишь проблемы. Прости. Ты не против? Здесь несчастный комар – я слышу его писк. Можешь поймать? Не хочу двигаться, из-за сердца.

– Не двигайся. Оставайся на месте. – Он включил свет и приподнял тюль. – Где этот маленький бродяга? Ты его видишь?

– Да, вон там, в углу. Я чувствую себя чудовищем из-за того, что вытащила тебя из кровати. Ты ужасно злишься?

– Нет, конечно нет. – Мгновение он кружит по комнате в своей сине-белой пижаме. А потом раздается: «Поймал».

– Ох, хорошо. Он был сытый?

– До краев.

Роберт подошел к раковине и окунул пальцы в воду.

– Теперь все в порядке? Я выключу свет?

– Да, пожалуйста. Нет. Копуша! Вернись на минутку. Посиди со мной рядом. Дай руку. – Она повернула его кольцо с печаткой. – Почему ты не спал? Копуша, послушай. Наклонись поближе. Я иногда спрашиваю себя, нравится ли тебе быть со мной здесь?

Он наклоняется. Целует ее. Заботливо укрывает, поправляет подушку.

– Какой вздор! – шепчет он.

Современная душа

– Добрый вечер, – сказал герр профессор, сжав мою руку, – какая чудесная погода! Я только что вернулся с вечеринки в лесу. Играл для них на тромбоне. Знаете, сосны – самый подходящий аккомпанемент для тромбона! Их вздыхающая нежность противостоит напористой силе, как я однажды выразился на лекции о духовых инструментах во Франкфурте. Позволите присесть рядом с вами, уважаемая фрау?

И он сел на скамейку, вытащив белый бумажный пакет из кармана своего фрака.

– Вишня, – кивая головой и улыбаясь, произнес он. – Ей нет равных для выработки слюны после игры на тромбоне, особенно после «Люблю тебя» Грига. От форсированных звуков «любви» мое горло пересыхает, как железнодорожный туннель. Угощайтесь. – И он потряс передо мной пакетом.

– Предпочитаю наблюдать за тем, как вы едите.

– Ха-ха! – Он сложил ногу на ногу, разместив пакет с ягодами между коленями, чтобы освободить обе руки. – Вашему отказу есть объяснение с психологической точки зрения. Ввиду врожденной женской деликатности вы предпочитаете неземные радости… Или, может быть, опасаетесь съесть червя. Но вишни без червей не бывает. Однажды я провел очень любопытный эксперимент с моим коллегой по университету. Мы надкусили четыре фунта самой отменной вишни и не нашли ни одной ягоды без червя. Что поделать? Как я заметил ему позже – дорогой друг, это означает, что, если хочешь угождать природе, нужно найти достаточно сил, чтобы игнорировать ее проявления… Может, эта беседа вам не по нутру? Я часто забываю об этом, ведь мне так редко выдается время и возможность открыться женщине.

Я живо подняла на него глаза.

– Вы только посмотрите, какая крупная! – вскричал герр профессор. – Едва поместится в рот. И такая красивая, что ее можно носить на цепочке для часов. – Он прожевал и выплюнул косточку на невероятное расстояние – через дорожку в саду на клумбу с цветами. Это вызвало в нем чувство гордости, которого он даже не попытался скрыть. – Сколько фруктов я съел на этой скамейке – вздохнул он. – Абрикосы, персики, вишня. Когда-нибудь эта клумба превратится во фруктовый сад и я позволю вам собирать сколько угодно плодов совершенно бесплатно.

Я преисполнилась благодарности, пытаясь скрыть чрезмерное проявление радости.

– Это напомнило мне о том, – он провел пальцем по крылу своего носа, – что сегодня вечером после ужина управляющий пансионата вручил мне счет за неделю. Немыслимо. Вы не поверите, но он взял с меня доплату за жалкий стаканчик молока, который я пью на ночь от бессонницы. Естественно, я не стал за это платить. Но трагедия истории заключается в другом: отныне я не могу рассчитывать на то, что молоко будет наводить на меня сон; мое отношение к нему как к чему-то спокойному и умиротворяющему полностью разрушено. Я знаю, что впаду в лихорадку, пытаясь объяснить недостаток великодушия у такого состоятельного человека, как управляющий пансионатом. Подумайте обо мне сегодня ночью. – Он наступил на пустой пакет каблуком. – Подумайте, что со мной происходит самое худшее, пока ваша голова лежит на подушке и вы засыпаете.

На парадное крыльцо пансионата вышли две женщины и стояли там, держа друг друга под руку, их взгляды зависли над садом. Одна – старая и сухощавая, почти полностью в черном и слегка поблескивающем, с ридикюлем из атласа. Другая – молодая и стройная, в белом платье, золотистые волосы со вкусом украшены сиреневыми цветами душистого горошка.

Профессор подтянул к себе ноги и, выпрямившись, одернул свой жилет.

– Семья Годовски, – пробормотал он. – Вы их знаете? Мать и дочь из Вены. Мать страдает от внутренних недугов, а дочь – актриса. Фройляйн Соня – очень современная душа. Думаю, она вам очень понравится. Сейчас она вынуждена ухаживать за матерью. Но какой характер! Я даже как-то оставил рисунок в ее альбоме для автографов, она там в образе тигрицы с цветком в волосах. Вы меня извините? Возможно, мне удастся убедить их познакомиться с вами.

Я сказала, что собираюсь в свою комнату. Но профессор поднялся и шутливо погрозил мне пальцем.

– Так не годится, – сказал он, – мы друзья, и поэтому я буду с вами совершенно откровенен. Я думаю, они сочтут это слишком «очевидным знаком», если вы удалитесь при их появлении, после того как сидели здесь со мной наедине в сумерках. Вы знаете это общество. Да, знаете, и не хуже меня.

Я пожала плечами, отметив краем глаза, что, пока профессор произносил это, мать и дочь Годовски пересекали лужайку в нашем направлении. Они уже стояли перед герром профессором, когда тот поднялся.

– Добрый вечер, – произнесла дребезжащим голосом фрау Годовски. – Чудесная погода! У меня от нее настоящая сенная лихорадка!

– Фройляйн Годовски ничего не сказала. Она кинулась к розе, растущей в будущем фруктовом саду, а затем величественным жестом протянула руку герру профессору. Он представил меня.

– Это моя английская подруга, о которой я вам рассказывал. Незнакомка среди нас. Мы вместе ели вишню.

– Как чудесно! – вздохнула фрау Годовски. – Вместе с дочерью я часто наблюдала за вами из окна нашей спальни. Не правда ли, Соня?

Соня впилась в мою внешнюю и видимую форму внутренним и одухотворенным взором, а затем повторила свой величественный жест, на сей раз – в мою сторону. Мы вчетвером уселись на скамейку с тем легким волнением, которое испытывают пассажиры, расположившиеся на своих местах в ожидании свистка поезда. Фрау Годовски чихнула.

– Интересно, это сенная лихорадка, – заметила она, нащупывая в атласном ридикюле носовой платок, – или все-таки роса? Соня, дорогая, роса уже выпала?

Фройляйн Соня подняла лицо к небу, прикрыв глаза.

– Нет, мама, моему лицу достаточно тепло. Ох, смотрите, герр профессор, ласточки проносятся, словно маленькая стайка японских мыслей, nicht wahr?

– Где? – воскликнул герр профессор. – И впрямь, над дымоходом из кухни. Но почему «японские»? Разве их нельзя точно так же сравнить с маленьким косяком немецких мыслей в полете? – И он обратился ко мне: – А в Англии есть ласточки?

– Насколько я знаю, в определенное время года. Но, несомненно, англичане не придают им настолько символическое значение. В Германии…

– Я не бывала в Англии, – перебила фройляйн Соня, – но у меня много английских знакомых. Они такие холодные! – Она вздрогнула.

– Холоднокровные, как рыбы, – вырвалось у фрау Годовски. – Ни души, ни сердца, ни такта. Но с ними не сравниться в том, что касается тканей на платья. Я провела неделю в Брайтоне двадцать лет назад, и дорожная накидка, которую я там купила, до сих пор не износилась – та, в которую ты заворачиваешь грелку, Соня. Мой покойный муж, твой отец, Соня, хорошо знал Англию. Но чем больше он о ней узнавал, тем чаще повторял мне: «Англия – не более чем остров из говядины, плавающий в теплом море подливки». Такое блестящее сравнение. Помнишь, Соня?

– Я ничего не забываю, мама, – ответила Соня.

– Это только подтверждает ваше призвание, уважаемая фройляйн, – заметил герр профессор. – Я задаюсь вопросом – и это очень занимательно, – является ли память благословением или – простите за выражение – проклятием?

Взгляд фрау Годовски был устремлен вдаль, уголки рта опустились, лицо сморщилось. Она залилась слезами.

– Ach Gott! Милостивая леди, что я такого сказал? – воскликнул герр профессор.

Соня взяла маму за руку.

– Знаешь, – обратилась она к матери, – сегодня на ужин тушеная морковь и ореховый торт. Предлагаю занять места. – В ее трагическом взгляде прочитывалось недовольство нами с профессором.

Я последовала за ними через лужайку и поднялась по ступенькам. Фрау Годовски бормотала себе под нос: «Такой замечательный, любимый муж»; фройляйн Соня свободной рукой поправляла «украшения» из душистого горошка.

⁂

«Концерт в пользу больных католических детей состоится в салоне в половине девятого вечера. Участвуют фройляйн Сони Годовски из Вены, герр профессор Виндберг на тромбоне, фрау старший преподаватель Вайдель и другие».

Это объявление висело на шее печальной оленьей головы в обеденном зале. Повесили его за несколько дней до события, и оно украшало чучело как красно-белый нагрудник, заставляя герра профессора склоняться перед ним со словами «приятного аппетита». Пресытившись его любезностями, мы решили, что было бы лучше переложить обязанность улыбаться на официанта, которому платили как раз за то, чтобы он угождал гостям.

В назначенный день замужние дамы расхаживали по пансионату и выглядели как мягкие кресла с обивкой, а незамужние – как завешенное муслином трюмо. Фрау Годовски приколола розу в центр своего ридикюля; другой цветок был вправлен в небрежные складки белой накидки на ее груди. Джентльмены были в черных фраках и белых шелковых галстуках, и пушистые цветки в петлицах щекотали им подбородки.

Пол в салоне блестел, стулья и скамьи были красиво расставлены, а под потолком висела гирлянда маленьких флажков – они развевались и покачивались на сквозняке с энтузиазмом белья после воскресной стирки. Было решено, что я сяду рядом с фрау Годовски, а герр профессор и Соня присоединятся к нам, когда закончится их выступление.

– Почувствуете себя одной из исполнительниц, – радостно сказал мне герр профессор. – Очень жаль, что англичане так немузыкальны. Не важно! Сегодня вечером вам доведется услышать нечто особенное: во время репетиций мы обнаружили целое гнездо талантов.

– Что вы собираетесь декламировать, фройляйн Соня?

Она откинула волосы назад.

– Я всегда решаю в последний момент. Выхожу на сцену, выжидаю немного, и меня словно что-то поражает вот здесь. – Она положила руку на брошь, приколотую у воротника. – И… слова сами приходят!

– Наклонись-ка, – прошептала мама. – Соня, милая, у тебя на юбке сзади видна булавка. Хочешь, выйдем и я застегну ее как следует или ты сделаешь это сама?

– Ох, мама, пожалуйста, не говори таких вещей. – Соня залилась краской и сильно рассердилась. – Ты же знаешь, как я чувствительна к малейшему неприятному замечанию в такой момент… Я бы предпочла, чтобы юбка свалилась с меня…

– Соня, душенька моя!

Раздался звонок.

Вошел слуга, чтобы поднять крышку рояля. В порыве волнения он совсем забыл о том, как это делается, да еще и прошелся по клавишам грязной столовой салфеткой, которую принес, перекинув ее через руку. Фрау старший преподаватель споткнулась на помосте, а очень юный джентльмен, который следовал за нею, дважды высморкался, прежде чем швырнуть свой носовой платок в глубь рояля.

– Я знаю, нет в тебе любви ко мне,

Нет для меня и незабудок.

Ни любви, ни сердца, ни незабудок, —

фрау старший преподаватель вещала голосом, который, казалось, исходит из забытого где-то наперстка и не имеет к ней никакого отношения.

– Ах, как мило, как изысканно, – кричали мы, льстиво хлопая ей. Она поклонилась, как бы говоря своим видом: «Да, не правда ли, и удалилась, а очень юный джентльмен уворачивался от шлейфа ее платья и хмурился.

Рояль закрыли, посреди сцены поставили кресло. Фройляйн Соня направилась к нему. В воздухе повисло молчание. Затем, предположительно, крылатая стрела задела ее брошь на воротнике. Она умоляла нас не идти в лес в платьях со шлейфами, а как можно легче одеться и прилечь с нею на сосновые иглы. Ее громкий, немного резкий голос заполнял весь салон. Она закинула руки на спинку кресла и суетливо вращала тонкими запястьями. Нас охватило волнение, и мы молчали. Герр профессор, сидевший рядом со мной, с чрезмерно серьезным видом и выпученными глазами подергивал кончики своих усов. Фрау Годовски приняла отстраненный вид, свойственный гордому родителю. Единственной душой, которую не тронул призыв со сцены, был слуга, беззаботно прислонившийся к стене и чистивший ногти краем программки. Он был «не на службе» и демонстрировал это всем своим видом.

– Ну что я вам говорил? – закричал герр профессор сквозь шквал аплодисментов. – Темпер-рамент! Все дело в нем. Она – пламя в сердце лилии. Я уверен, что хорошо выступлю. Пришла моя очередь. Я вдохновлен. Фройляйн Соня, – обратился он к девушке, которая вернулась к нам бледной и куталась в большую шаль, – вы мое вдохновение. Сегодня вечером вы станете душой моего тромбона. Только подождите.

Со всех сторон люди кланялись и шептали восхищенные слова в шею фройляйн Соне. Она отвечала величественным поклоном.

– Мне всегда сопутствует успех, – сказала она мне. – Видите ли, я существую, только когда выступаю на сцене. В Вене после пьес Ибсена нам дарили столько цветов, что три букета даже приходилась ставить на кухне у повара. Но здесь трудно. Здесь так мало волшебства. Разве вы сами не чувствуете это? Нет того таинственного благоухания, которое почти ощутимо исходит из душ венских зрителей. Моя душа голодает от нехватки этого. – Она наклонилась вперед, положив подбородок на ладонь. – Голодает, – повторила она.

Появился профессор с тромбоном, дунул в него, поднес к одному глазу, закатал манжеты рубашки и погрузился в душу Сони Годовски. Он произвел такой фурор, что его попросили сыграть «Баварский танец», который, по его признанию, скорее является дыхательным упражнением, чем произведением искусства. Фрау Годовски отбивала ритм веером.

Следующим выступал молодой джентльмен, который пропел тенором, что любит кого-то «с кровью в сердце и тысячей болей». Фройляйн Соня разыграла сцену отравления с помощью маминой склянки с пилюлями и «кушеткой» вместо кресла, молодая девушка проскрипела колыбельную на детской скрипке, а герр профессор совершил последний обряд жертвоприношения у алтаря больных детей, исполнив национальный гимн.

– Мне нужно уложить маму в постель, – прошептала фройляйн Соня. – Но после этого я должна прогуляться. Мне просто необходимо хотя бы на мгновение дать свободу своей душе. Не желаете ли вы прогуляться со мной до станции и обратно?

– Отлично, постучите, когда будете готовы.

Так современная душа и я оказались вместе под звездным небосклоном.

– Какая ночь! – произнесла она. – Вы знаете стихотворение Сапфо о ее руках, прикасающихся к звездам? Я чувствую с ней связь. И что удивительно – я не только чувствую с ней связь, но и нахожу частицу себя – некое сходство, часть собственного «я», словно тысячи отражений моих рук в темном зеркале, – во всех работах великих писателей, особенно в их неотредактированных письмах.

– Как досадно! – ответила я.

– Не знаю, что вы имеете в виду под этим «досадно», это скорее проклятие моей гениальности… – Она неожиданно замолчала, уставившись на меня. – Вы знаете о моем несчастье? – спросила она.

Я отрицательно покачала головой.

– Мое несчастье – это моя мать. Жить с ней – значит похоронить свои нерожденные устремления. Вы же слышали про булавку сегодня? Это может показаться мелочью, но мне испортило три первых жеста. Они были…

– Проколоты булавкой, – догадалась я.

– Да, именно так. И когда мы приезжаем в Вену, я становлюсь жертвой перепадов настроений. Меня охватывает желание совершать дикие и необузданные поступки. И мама говорит: «Пожалуйста, сначала налей мое лекарство». Помню, как однажды я впала в ярость и выбросила из окна кувшин для умывания. Знаете, что она сказала? «Соня, нет ничего плохого в том, что ты выбрасываешь вещи из окон, если бы ты только…»

– Выбирала что-нибудь поменьше, – предположила я.

– Нет… «Предупреждала меня об этом». Унизительно! И я не вижу света в конце этого тоннеля.

– Почему бы вам не присоединиться к гастрольной труппе и не оставить мать в Вене?

– Да что вы говорите! Оставить мою бедную, хрупкую, больную, овдовевшую мать в Вене! Я скорее утоплюсь. Я люблю свою маму, как никого другого на свете – никого и ничего! Вы считаете невозможным любить свое несчастье? «Из моей великой скорби Песни малые родятся»[42], – так говорил Гейне или я сама.

– Это нормально. – Я хотела подбодрить фройляйн Соню.

– Но это вовсе не нормально!

Я предложила вернуться. И мы пошли обратно.

– Иногда мне кажется, что решение кроется в замужестве, – сказала фройляйн Соня. – Если я найду простого, кроткого мужчину, который будет обожать меня и присматривать за моей мамой, – мужчину, который станет моей подушкой, ведь гении не могут рассчитывать найти равного, то я выйду за него замуж… Вы, наверное, заметили, что герр профессор уделяет мне особое внимание.

– Ох, фройляйн Соня, – сказала я, довольная собой, – почему бы не женить его на вашей матери?

В этот момент мы проходили мимо лавки парикмахера, и фройляйн Соня сжала мою руку.

– Вы, вы, – запинаясь, произнесла она. – Какая жестокость! Я сейчас упаду в обморок. Снова выдать маму замуж, выдать прежде, чем меня, – это унижение. Я сейчас же, прямо здесь упаду в обморок.

Я испугалась.

– Вы не можете, – произнесла я, встряхивая ее. – В пансионате вы можете падать в обморок сколько угодно. Но не здесь. Все лавки закрыты. И ни души вокруг. Не глупите.

– Здесь, и только здесь! – Она указала определенное место и, красиво обрушившись, упала и не двигалась.

– Вот и отлично, – произнесла я, – вы лишились чувств. Но, пожалуйста, не задерживайтесь там.

Она не шевелилась. Я отправилась в сторону дома и каждый раз, когда оглядывалась, видела темную фигуру современной души под витриной парикмахерской. В конце концов я бросилась бежать и вызвала герра профессора из его комнаты.

– Фройляйн Соня упала в обморок, – сообщила я с неким раздражением.

– Du lieber Gott![43] Где? Как?

– Рядом с лавкой парикмахера на улице, что ведет к станции.

– Боже мой! Неужели она забыла взять с собой воду? – Он схватился за графин. – И никого рядом с ней?

– Нет.

– Где мое пальто? Не важно, уж лучше простужусь. Намеренно простужусь… Вы готовы отправиться со мной?

– Нет, – ответила я. – Вы можете позвать с собой слугу.

– Но нужна женщина. Я не могу проявить бестактность и самостоятельно пытаться ослабить ее корсет.

– Современные души их не носят, – ответила я. Он оттолкнул меня и пронесся вниз по лестнице.

⁂

Когда на следующее утро я спустилась к завтраку, за столом пустовали два места. Фройляйн Соня и герр профессор отправились на дневную экскурсию в лес.

Любопытно.

Спасибо за выбор нашего издательства! Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Notes

1

Новозеландский лавр – вечнозеленое дерево семейства Corynocarpaceae, эндемичное для Новой Зеландии. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

2

«Жизнь несносна» (прим. пер.).

3

Услышала (фр.).

4

Мордочка цитирует Евангелие от Матфея 25:5, намекая на то, что хозяин опаздывает: «И как жених замедлил, то задремали все и уснули». (Прим. пер.)

5

В те годы женщины, расчесываясь, собирали волосы и хранили их, чтобы потом сделать из них шиньон. (Прим. пер.)

6

Самый большой остров в порту Отаго, вблизи от Данидина. (Прим. пер.)

7

Рыболовное судно, предназначенное для ловли сардин. (Прим. пер.)

8

Лотти – уменьшительное от имени Шарлотта.

9

В оригинале: Pure as a lily, joyous and free. Возможно, отсылка к известной в англоязычных странах песне Fair as a Lily, написанной Уильямом Лесли Мэсоном. В оригинале – Fair as a lily, joyous and free, True as the wild flowers we should be! (Прим. пер.)

10

В оригинале молитвы – не simple Lizzie, а simplicity. (Прим. пер.)

11

Серовато-зеленый.

12

Новозеландский туи – певчая птица из семейства воробьиных, единственная в одноименном роде.

13

Легкая шелковая или хлопчатобумажная ткань.

14

Книпфофия (книпхофия) – род многолетних травянистых растений, некоторые виды широко распространены как садовые. Для книпфофии характерна двуцветная раскраска соцветий – красные бутоны и желтые цветки.

15

Из старинного христианского гимна Te Deum. (Прим. пер.)

16

Новозеландские съедобные морские ракушки, относящиеся к семейству Haliotidae и выделяющиеся среди других ракушек необычайно яркими переливами перламутра.

17

Традиционные английские сдобные булочки.

18

Настольная игра с использованием карт, фишек и специальной доски, популярная в англоязычных странах.

19

Декоративное растение.

20

Британский модный журнал, издается с 1901 года. (Прим. пер.).

21

Здесь – «Черт возьми!» (нем.).

22

«О мир, как ты прекрасен!»

23

«Гамлет», акт 1, сцена 3. Перевод Бориса Пастернака. (Прим. пер.)

24

Здесь – «По местам» (фр.). (Прим. пер.)

25

Раз, два, три (фр.).

26

Да, немного, как и на французском (нем.).

27

Ах вот как! (нем.)

28

Да это же трагедия! (нем.)

29

Как ви поживаешь? Пожалста пройти к Лисесетр сквиер (искаж. англ.).

30

Нет, спасибо (нем.)

31

Сколько? (нем.)

32

Они такие чудесные (нем.).

33

Не правда ли? (нем.)

34

От нем. Regierungsrat – правительственный советник, старший государственный чиновник.

35

Конечно (нем.).

36

Идите же (нем.).

37

Уходите немедленно (нем.).

38

Только подумайте (нем.).

39

Чего изволите, месье? (фр.)

40

Вы это видели? (искаж. фр.)

41

Très в переводе с французского – «очень».

42

Перевод А. Н. Майкова. (Прим. пер.)

43

Здесь: Боже милостивый! (нем.)

Content

Кэтрин Мэнсфилд
Вечеринка в саду
Сборник рассказов

Вечеринка в саду

Блаженство

Прелюдия

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Солнце и Луна

Дочери покойного полковника

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Передовая дама

Кукольный дом

Юная гувернантка

Человек без темперамента

Современная душа

Notes