Рут Уэйр

Идеальная девушка

Роман

Ruth Ware

The It Girl

* * *

© Ruth Ware, 2022

Школа перевода В. Баканова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

Посвящается Мериел – лучшей из моих лучших подруг

До

В памяти отпечаталась дверь. «Дверь была открыта, – твердила она потом в полиции. – Как я не догадалась, что случилось неладное!..»

Память сохранила каждый шаг на обратном пути: скрип гравия на пересекающей Старый двор дорожке, под Черуэльской аркой, затем пробежку украдкой через темный Парк аспирантов, чтобы срезать угол, – ноги легко касались мокрого от росы неприкосновенного газона. Оксфорд мог бы обойтись без табличек «Ходить по траве запрещено» – лужайка более двух веков оставалась вотчиной членов совета и научного общества университета, обычным студентам лишнего напоминания об этом не требовалось.

Дальше общежитие магистратуры и дорожка, огибающая корпус «Новый двор» – его возвели почти четыре века назад, но все же на сто лет позже «Старого».

Вверх по лестнице подъезда номер 7, четыре пролета стертых ступеней до этажа, где она делила с Эйприл квартиру, расположенную на левой стороне лестничной площадки, напротив квартиры доктора Майерса.

Дверь доктора Майерса по обыкновению была заперта, а вот дверь ее собственной квартиры оказалась открытой. Больше она ничего не запомнила. Ей следовало догадаться: случилось что-то ужасное. Но в тот момент ее ничто не насторожило.

О том, что происходило потом, рассказали другие. Она закричала. Хью взбежал вслед за ней по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Обмякшее тело Эйприл лежало на каминном коврике почти в театральной позе – так все выглядело на фотографиях, которые ей потом показывали.

Сама она не могла вспомнить эту сцену. Как будто разум заблокировал картинку и отключился, словно компьютер после сбоя памяти. Файл поврежден. Терпеливые расспросы полицейских так и не помогли восстановить этот момент.

И только иногда, посреди ночи, она просыпалась, увидев сцену, не похожую на зернистые снимки «Полароида», сделанные полицейским фотографом, с аккуратно расставленными маркерами рядом с уликами и резкой подсветкой. На ее собственной картинке свет приглушен, а щеки Эйприл еще розовеют, сохраняя последние проблески жизни. И тогда ей снится, как она бежит через комнату, спотыкается о коврик, а потом падает рядом с телом подруги и слышит собственный крик.

Трудно сказать, чем считать этот сон – воспоминанием или кошмаром. Возможно, сочетанием и того и другого.

Так или иначе, Эйприл больше нет в живых.

После

– Семнадцать фунтов, девяносто девять пенсов, – говорит Ханна стоящей перед ней женщине.

Та рассеянно кивает и протягивает карту.

– Может, картой?

Женщина медлит с ответом, пытаясь заставить своего ребенка лет четырех не трогать ластики на полке канцтоваров, но когда Ханна повторяет вопрос, отвечает:

– Ах да, конечно.

Ханна подносит карту к аппарату и, услышав писк, передает вместе с чеком детские книги – «Груффало», «Новое дитя» и «Внутри моей мамы есть дом». Кого покупательница ждет: сыночка, дочку? Ханна перехватывает взгляд девочки, играющей с канцелярскими принадлежностями, и заговорщицки улыбается. Девчушка замирает, потом неожиданно улыбается в ответ. Ханну тянет спросить, как ее зовут, но матери девочки может не понравиться излишний интерес.

Потому Ханна лишь спрашивает у женщины:

– Вам дать пакетик? Есть также симпатичные сумки по два фунта штука. – Она указывает на стопку холщовых шопперов за стойкой. На каждом логотип магазина «Басни» – расползающиеся стопки книг, сложенные в виде букв с его названием.

– Спасибо, не надо, – бросает покупательница. Она сует книги в наплечную сумку и тащит дочь к выходу.

Ластик в форме пингвина падает на пол.

– Прекрати! – требует мать девочки, когда они выходят через стеклянные двери в викторианском стиле под звяканье колокольчика. – Ты сегодня несносно себя ведешь.

Ханна провожает их взглядом до угла, девчушка ревет, едва поспевая за матерью. Ханна трогает свой живот – жесткий, круглый, он кажется чужим и напоминает футбольный мяч.

Книги в разделе для будущих родителей сравнивают эмбрион с фруктами – арахисовым зернышком, сливой, лимоном.

– Похоже на «Очень голодную гусеницу» для родителей, – озадаченно заметил Уилл, прочитав главу о первом триместре.

Плод на тот момент вырос до размеров манго, а может быть, граната. На шестнадцатой неделе беременности Ханны Уилл купил ей авокадо, желая с юмором отметить эпохальную веху, принес плод прямо в постель и разрезал пополам ложкой. Ханна только мельком взглянула на него и тут же почувствовала, как крутит внутренности утренняя тошнота, которой положено было бы уже пройти. Оттолкнув тарелку, она бросилась в туалет.

– Извини, – сказал Уилл, когда она вернулась. – Просто мне пришла в голову интересная идея, и я…

Ханна не смогла доесть авокадо. При одной мысли о нем к горлу подступала тошнота. Дело было не в ощущении скользкой маслянистости на языке, а в чем-то еще, сугубо интимном. Почему-то пришла мысль, что она вроде как поедает собственный плод.

– Кофе?

Приглашение Робин отвлекает Ханну от раздумий. Она поворачивается к коллеге, стоящей у другого конца стойки.

– Что ты сказала?

– Я говорю, кофе хочешь? Или ты по-прежнему от него отказываешься?

– Нет-нет, не отказываюсь. Хотя стараюсь не слишком налегать. Может, без кофеина?

Робин, кивнув, уходит в противоположный конец магазина, в закуток, который они называют «комната персонала». Почти в ту же секунду в заднем кармане джинсов Ханны начинает вибрировать телефон.

На работе она выключает звук. Кэти, хозяйка «Басен», добрая душа, отвечать на звонки не запрещает, но они могут помешать проводить детский праздник или обслуживать покупателей.

Однако сейчас в магазине никого нет, и Ханна достает телефон проверить, кто звонит.

Это ее мать.

Ханна хмурится. С чего бы это? Мать обычно не беспокоит по пустякам, она звонит раз в неделю, как правило, субботним утром, когда возвращается домой после заплыва на озере. Джилл редко звонит на неделе и никогда не тревожит дочь в рабочее время.

Ханна нажимает кнопку, отвечая на звонок.

– Ханна, ты сейчас можешь говорить? – начинает мать без всякого вступления.

– Я работаю. Если появится покупатель, придется прерваться, но пока я могу, если недолго. Что-нибудь случилось?

– Да. Нет. То есть…

Джилл замолкает. Ханна чувствует, как по спине пробегает волна тревоги. Ее практичная, уверенная в себе мать никогда не теряется и не мямлит. Что на нее так подействовало?

– Ты нормально себя чувствуешь? Не заболела?

– Нет! – раздается отрывистый смешок, хотя за ним по-прежнему ощущается странное нервное напряжение. – Нет, ничего такого. Просто… Я полагаю, ты еще не смотрела новости?

– Какие новости? Я весь день на работе.

– Новости о Джоне Невилле.

У Ханны замирает сердце.

Тошнота последние недели медленно отступала, но сейчас одним махом вернулась. Ханна сжимает губы и с силой дышит через нос, схватившись свободной рукой за край прилавка, как за надежную опору.

– Извини, – нарушает тишину мать. – Я не хотела застать тебя врасплох на работе, просто только что получила уведомление от «Гугла» и побоялась, что тебе позвонит кто-нибудь из Пелэма или пришлют репортера из «Мейл». Вот я и подумала… – Было слышно, как Джилл сглотнула. – …лучше сама тебе сообщу.

– Что? – Ханна сжимает губы, словно это может остановить тошноту и проглатывает подступившую к губам жидкость. – Что сообщишь?

– Он умер.

– Ох! – Более странного чувства не придумать. Мгновенное облегчение, а за ним – пустота. – От чего?

– Сердечный приступ, прямо в камере, – тихо отвечает Джилл.

– Ох! – повторяет Ханна. Она наощупь находит стул за стойкой, на который продавцы садятся только в спокойные минуты, чтобы налепить на книги наклейки. Ханна кладет руку на живот, как будто еще не поздно отвести уже нанесенный удар. Никакие слова не приходят на ум. У нее лишь вырывается очередное «ох».

– Ты в порядке?

– Да. Естественно. – Голос Ханны звучит в ее собственных ушах как чужой, словно кто-то другой говорит далеко-далеко. – С чего мне быть не в порядке?

– Ну… – Джилл явно старается тщательно подбирать слова. – Событие-то важное. Даже эпохальное.

Эпохальное. Возможно, из-за этого слова, сорвавшегося с губ матери и когда-то произнесенного Уиллом, ей вдруг изменяет выдержка. Ханна пытается подавить всхлип и желание убежать из магазина, не дожидаясь конца смены.

– Извини, – бормочет она в трубку, – извини, мам, но мне нужно… – Ничего не приходит в голову. – Покупатель пришел, – наконец находится она.

Ханна бросает трубку. На нее наваливается тишина пустого магазина.

До

Парковка на Пелэм-стрит была полна под завязку, поэтому мать Ханны остановилась на двойной желтой линии прямо на Хай-стрит. Ханна кое-как вытащила из машины самый большой чемодан. Мать обещала вернуться, когда найдет, где припарковаться.

Ханна проводила взглядом видавший виды «мини» со странным чувством – она словно оставила в машине, как змея, старую кожу, свою прежнюю оболочку, сохранив для окружающего мира более актуальную, свежую, менее потрепанную версию себя, от новизны которой пощипывало тело. Подняв голову, она осмотрела герб на резной каменной арке. Прохладный октябрьский ветерок теребил волосы, отчего они облепили шею. Ханна поежилась, испытывая нервозность, смешанную с радостным возбуждением.

Вот она, вершина всех надежд, мечтаний и тщательно выверенной стратегии извлечения уроков из поражений – перед ней одно из самых старых и престижных учебных заведений во всем мире, знаменитый Пелэмский колледж Оксфордского университета, ее новый дом на три следующих года.

Массивная дубовая дверь распахнута настежь – не то что в день собеседования, когда Ханне пришлось стучать по вставленной в ворота средневековой решетке и ждать, пока консьерж не смерит ее подозрительным взглядом на манер комиков из «Монти Пайтона». Сегодня она протащила чемодан через проход под аркой мимо служебки прямо к столику в беседке, где студенты старших курсов выдавали новичкам конверты с информацией и объясняли, куда идти.

– Привет! – поздоровалась Ханна, подойдя ближе и вспахав колесиками чемодана гравиевую дорожку. – Привет! Меня зовут Ханна Джонс. Не подскажете, куда идти?

– Разумеется! – просияла девушка за столом. Длинные светлые волосы блестят, выговор четкий, как линия от стеклореза. – Добро пожаловать в Пелэм! Прежде всего тебе нужно получить у консьержа ключи и номер комнаты. – Девушка жестом показала, что Ханне надо вернуться к арке, под которой она только что прошла. – Студенческий билет уже на руках? Без него и шагу не ступить – ни в столовой расплатиться, ни книги в библиотеке взять.

Ханна отрицательно покачала головой:

– Нет пока, но я уже подала заявку.

– Забери его в галерее номер два, это можно сделать сегодня в любое время. Тебе, наверное, лучше сначала оставить чемодан в своей комнате. Ах да, не забудь о ярмарке первокурсников и встрече-знакомстве для новичков!

Девушка протянула пачку листовок. Ханна неловко зажала скользкие листки под мышкой.

– Спасибо!

Поняв, что разговор окончен, она развернулась и потащила чемодан в обратном направлении.

В тот день, когда была здесь на собеседовании, Ханна не заходила в служебку консьержа, привратник вышел и открыл перед ней дверь. Но теперь она увидела ее изнутри – обшитую деревянными панелями комнатку, напоминающую почтовое отделение, с двумя окнами, выходящими во двор и в проход под аркой. Здесь имелась стойка со множеством рядов именных ячеек для писем. Мысль о том, что ей тоже, должно быть, выделена одна из ячеек, вызвала у нее новое любопытное ощущение. Причастности?

Ханна втащила чемодан вверх по ступеням и остановилась, ожидая, когда консьерж закончит разговор с юношей или, вернее, с его родителями. Мать молодого человека сыпала вопросами о доступе к вай-фаю, душевых и прочем. Наконец они ушли, и Ханна приблизилась к стойке, досадуя, что ее собственная мать до сих пор не вернулась. Ханне не помешала бы сейчас родительская поддержка.

– Э-э, привет, – поздоровалась она. Живот сводило от нервного напряжения, однако Ханна старалась говорить ровным тоном. Она имела полное право находиться здесь, и нервничать не было никакой причины. – Меня зовут Ханна. Ханна Джонс. Вы не могли бы сказать, куда мне идти?

– Ханна Джонс… – произнес консьерж, кругленький человечек с пушистой седой бородой, похожий на Санта Клауса на пенсии. Он насадил на переносицу очки и принялся изучать длинный список с фамилиями. – Ханна Джонс… Ханна Джонс… Ага, есть такая. Вы будете жить в корпусе «Новый двор», подъезд номер семь, комната номер пять. Это не просто комната, а квартира, к тому же очень хорошая.

Квартира? Ханна хотела уточнить, что это значит, но консьерж еще не закончил, и удобный момент для вопроса был упущен.

– Вам надо пройти вон под той аркой, – он указал через венецианское окно на поросший бархатистой травой двор с арочным проходом в дальнем конце. – Сверните налево через Парк аспирантов, только по траве не ходите, и идите дальше мимо резиденции главы колледжа к седьмому подъезду «Нового двора». Вот карта. С вас, дорогуша, я за совет денег не возьму.

Консьерж шлепнул блестящей сложенной пополам листовкой по стойке.

– Спасибо! – Ханна сунула листок в карман джинсов. – Моя мама может скоро прийти. Она машину паркует. Расскажите ей, пожалуйста, куда я пошла, если она появится, хорошо?

– Предупредить маму Ханны Джонс? – задумчиво протянул консьерж. – Это мне по силам. Джон! – окликнул он человека, раскладывавшего почту. – Если я уйду на обед, а сюда придет мама Ханны Джонс, передай ей, что ее дочь в семерке, пятая комната, «Новый двор».

– Будет сделано, – ответил человек. Он обернулся и посмотрел на Ханну. Рост под метр восемьдесят, моложе коллеги, волосы черные, лицо бледное и потное, хотя, казалось бы, никаких физических усилий он не предпринимал. Голос – высокий и блеющий – совсем не подходил к внешности, из-за чего у Ханны вырвался нервный смешок.

– Благодарю, – сказала она и повернулась к выходу.

Высокий мужчина резко и с некоторой обидой в голосе окликнул ее, когда она была уже на пороге.

– Полегче, барышня!

Ханна обернулась. Сердце екнуло, словно ее только что уличили в чудовищном проступке.

Мужчина, тяжело ступая, вышел из-за стойки и остановился перед Ханной. Он протянул руку с каким-то предметом, помахав им, как трофеем.

Связка ключей.

– Ой! – Ханна почувствовала себя круглой дурой и отрывисто рассмеялась. – Большое спасибо!

Она подставила ладонь, но мужчина не торопился отпускать ключи. Наконец он разжал пальцы. Ханна сунула ключи в карман и повернулась к выходу.

* * *

Над подъездом была нарисована цифра VII. Сверившись с картой и взглянув на каменную лестницу, Ханна решила, что не ошиблась адресом. Она осмотрелась – не потому, что не доверяла карте, а скорее ради удовольствия, чтобы охватить всю картину одним взглядом: квадратный, тщательно подстриженный, девственно зеленый газон, кладку стен медового цвета, стрельчатые окна. При ярком солнечном свете, с пухлыми белыми осенними облачками в небе, вид был противоестественно красив. Ханну охватило странное чувство – будто она очутилась на страницах одной из книг, лежащих в ее чемодане, стала героиней «Возвращения в Брайдсхед», «Возвращения в Оксфорд» или «Темных начал». Короче, попала в фантастический, выдуманный мир.

Ханна с улыбкой подтащила чемодан к подъезду номер 7, однако поднимать его по ступеням оказалось нелегким делом, и улыбка сползла с лица на первой же лестничной площадке. На вторую площадку она поднялась уже разгоряченная и запыхавшаяся. Ощущение сказки таяло буквально на глазах.

«Х. Клейтон» сообщала маленькая табличка на двери номер 4 слева. За дверью номер 3, напротив, проживал П. Бернс-Уоллес. Дверь по центру была приоткрыта. Когда Ханна остановилась перевести дух, она отворилась и стала видна крохотная кухонька, где стояли два парня. Один склонился над электрической конфоркой, а второй держал чашку чая. Он бросил взгляд на Ханну, как ей показалось, с несколько враждебной миной, хотя скорее всего им двигало обычное любопытство.

– П-привет! – выдавила Ханна. Парень лишь кивнул в ответ и протиснулся мимо нее к двери с надписью «П. Бернс-Уоллес». Что говорил консьерж? Квартира номер пять? Значит, предстоит взбираться на еще один этаж.

Стиснув зубы, она втащила чемодан по ступеням на верхнюю площадку, где одна напротив другой располагались еще две двери. Дверь справа под номером шесть с фамилией «Д-р Майерс» была закрыта, а дверь слева – чуть приотворена. Методом исключения Ханна определила, что приоткрытая дверь должна вести в ее комнату, и шагнула через порог.

– Эй! – Развалившаяся на диване девица при появлении Ханны мельком взглянула на нее и снова уткнулась в телефон. На ней было ажурное платье, ничуть не прикрывавшее длинные загорелые ноги, пристроенные на подлокотник дивана. На пальцах ног с педикюром болталась сандалия. Девушка, похоже, листала фотки в телефоне. – Ты, наверное, Ханна?

– Я… да… – растерянно откликнулась Ханна, невольно повысив тон, отчего фраза прозвучала как вопрос.

Она обвела комнату взглядом. Вроде бы гостиная, но у порога громоздилась куча самого затейливого багажа, какой ей когда-либо приходилось видеть. Тут были шляпные коробки, мешки с вешалками для костюмов, громадная сумка из универмага «Селфриджес», набитая бархатными подушками, настоящий чемодан от Луи Виттона со здоровенным латунным замком. По сравнению с этой кучей добра ее собственный багаж выглядел лилипутским, даже с учетом того, что мать должна была принести еще один чемодан.

– А тебя как зовут?

– Эйприл.

Девушка отложила телефон и поднялась. Худенькая, среднего роста; коротко подстриженные медового цвета волосы, красивые, изогнутые дугой брови придавали лицу выражение удивления, смешанного с надменностью. В соседке сквозило нечто загадочное, но что именно, Ханна не могла понять. Почему-то возникло ощущение, что она уже где-то встречала Эйприл. Или видела фильм с ее участием. Соседка обладала красотой такого типа, от которой начинали болеть глаза, если любоваться слишком долго. Эйприл будто освещал какой-то особый свет, лучи которого обходили стороной остальных, оказавшихся с ней в одном помещении.

– Эйприл Кларк-Кливден, – продолжила девушка так, словно это имя имело некий тайный смысл.

– А я думала… – Ханна замолчала и неуверенно посмотрела на дверную табличку. Все правильно: номер 5, под номером – «Х. Джонс» и ниже – «Э. Кларк-Кливден». Она нахмурилась. – У нас… одна комната на двоих?

Это было странно. В брошюре колледжа Пелэм особо подчеркивалось, что каждому студенту как минимум выделяли отдельную комнату. О жилье, рассчитанном на двоих, не было речи. В квартиры первокурсников обычно не заселяли. Многим, правда, приходилось пользоваться совмещенными санузлами, если не повезло получить комнату в новом крыле, зато спать каждый мог в своем помещении.

– Вроде того. – Эйприл зевнула и с наслаждением, как кошка, потянулась. – Ну, не одна комната. Я бы на такое не согласилась. Общая только гостиная.

Она небрежным жестом обвела скромное жилище, как если бы была воспитанной хозяйкой, а Ханна – непрошенной гостьей. Эта мысль неприятно кольнула Ханну, но она, подавив раздражение, осмотрелась. Помимо багажа Эйприл обстановка была минималистской и казенной – изрядно потертый диван, кофейный столик и буфет, однако комната сияла чистотой. А еще здесь был прекрасный каменный камин.

– Хорошо, когда можно оттянуться вдвоем, верно? Твоя спальня вон там. – Эйприл указала на дверь с правой стороны от окна. – Моя напротив. Боюсь, мне досталась та, что больше. Кто первый успел, тот и съел, как говорится.

Эйприл подмигнула, и на ее щеке показалась мягкая глубокая ямочка.

– Логично, – ответила Ханна. Спорить не было смысла. Судя по всему, соседка уже успела разложить часть вещей. Ханна молча потащила чемодан по ковру, цепляясь за него колесиками, к указанной Эйприл двери.

После замечания соседки она ожидала увидеть убогую конуру, но спальня оказалась больше ее комнаты в родительском доме, с еще одним рельефным каменным камином и витражным венецианским окном, отбрасывавшим ромбовидные тени на полированные дубовые доски пола.

– Ух ты! Круто, – вырвалось у нее. Ханне тут же захотелось шлепнуть себя по затылку за наивное восклицание в компании изысканной Эйприл.

И все-таки хотя бы мысленно можно было признаться: это действительно круто. Сколько студентов перебывало в этой квартире за четыреста лет, прошедших после постройки корпуса? Многие ли стали пэрами, политиками, нобелевскими лауреатами и писателями? У нее закружилась голова, словно она взглянула в телескоп с другой стороны и увидела не окружающий мир, а собственную бесконечно крохотную фигурку.

– Неплохо, да? – подтвердила Эйприл. Она остановилась на пороге, положив одну руку на дверной косяк, а вторую уперев в бедро. Лучи низкого вечернего солнца просвечивали тонкую материю ее белого платья насквозь, делая четкими очертания тела и превращая короткую стрижку в белый ореол, как у киноактрисы на афише.

– А твоя? – поинтересовалась Ханна.

Эйприл пожала плечами:

– Практически такая же. Хочешь посмотреть?

– Конечно.

Опустив чемодан, Ханна прошла вслед за Эйприл через гостиную к двери напротив.

Первый же взгляд сообщил Ханне, что комната Эйприл вовсе не такая же. Она действительно была лишь немного больше, таким же, как в комнате Ханны, был металлический каркас кровати и камин. Однако остальная мебель оказалась другая – от килима, безворсового турецкого ковра, до причудливого эргономического офисного кресла и двухместного диванчика с богатой обивкой в углу.

Высокий, грузный мужчина складывал вещи в большой платяной шкаф. Он даже не обернулся.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровалась Ханна тоном, какой используют при встрече с чужими родителями. – Вы, наверное, отец Эйприл? Меня зовут Ханна.

Эйприл прыснула:

– Ой! Ну ты и шутница! Это Гарри, он работает у моих родителей.

– Рад вас видеть, – бросил мужчина через плечо. Он задвинул последний ящик и только тогда обернулся. – Кажется, все, Эйприл. Чем я еще могу помочь?

– Все в порядке, Гарри. Спасибо!

– Коробки я заберу. Чемодан оставить?

– Нет, его тоже заберите. Мне негде его хранить.

– Хорошо. Желаю приятно провести время. На подоконнике лежит небольшой прощальный подарок от вашего отца. Рад был с вами познакомиться, Ханна.

Гарри повернулся, сгреб груду пустых коробок и сумок у входной двери и вышел. Дверь захлопнулась. Эйприл сбросила туфли и шлепнулась на свежезастеленную постель, глубоко провалившись в мягкое пуховое одеяло.

– Вот и началась настоящая жизнь!

– Настоящая жизнь… – с сомнением откликнулась Ханна. Сидя в старинном учебном заведении в окружении роскошных, красивых вещей Эйприл, вдыхая незнакомый тяжелый аромат дорогих духов, она как никогда отчетливо почувствовала нереальность момента. Интересно, что об этом подумала бы ее мама, похоже, до сих пор нарезавшая круги по Оксфорду в поисках стоянки.

– Ну-ка посмотрим, что он там для меня оставил, – сказала Эйприл. – Коробка не от «Тиффани». Так себе начало.

Она сбросила ноги с постели и подошла к окну, где на каменном подоконнике стоял подарок в высокой коробке.

– «Начинай жизнь в Оксфорде прямо с этой минуты. Люблю, папа». Хорошо хоть своей рукой написал. На открытке к моему дню рождения был почерк секретарши.

Быстро разорвав упаковку, Эйприл принялась хохотать:

– О боже, я уж думала, он не помнит мое второе имя, а тут заставил меня устыдиться. – Она достала бутылку шампанского и два бокала. – Пьешь, Ханна Джонс?

– Э-э… да.

По правде говоря, Ханна не любила шампанское. Всякий раз, когда пила его – на свадьбах или на мамино пятидесятилетие, – у нее потом болела голова. Однако в такой идеальный момент грех отказываться. Может, Ханна из Додсуорта не пьет шампанское, но Ханна из колледжа Пелэм еще как пьет.

Эйприл привычным движением отстрелила пробку и наполнила два бокала пенистым напитком.

– Не охлажденное, зато хотя бы «Дом Периньон», – сказала она, вручая Ханне высокий бокал. – За что выпьем? За Оксфорд?

– За Оксфорд, – подхватила Ханна. Она чокнулась с Эйприл и поднесла бокал к губам. Теплое шипучее шампанское пенилось во рту, пузырьки лопались на языке, алкоголь щекотал нос. У нее слегка закружилась голова, но в чем была причина – в шампанском, в том, что они еще не обедали, или просто в сути момента, она не могла сказать. – За Пелэм.

– И за нас, – добавила Эйприл. Она, приподняв подбородок, осушила бокал в четыре длинных глотка. Потом снова наполнила его и улыбнулась своей широкой, озорной улыбкой, от которой на щеках мгновенно появились глубокие очаровательные ямочки. – Да, за нас, Ханна Джонс. Похоже, мы шикарно проведем здесь время. А ты как думаешь?

После

Ханна опускает телефон, тишина в магазине обволакивает ее, словно кокон. Она никогда не признается в этом Кэти, но на самом деле устроилась работать в «Басни» не ради субботней сутолоки, не ради августовского наплыва туристов во время праздников, а ради спокойных часов посреди недели, когда можно побыть одной – конечно, не совсем одной, потому что вокруг тебя тысячи книг, но одной наедине с книгами.

Кристи, Бронте, Сейерс, Митфорд, Диккенс. Они помогли пережить годы после смерти Эйприл. Ханна сбежала от сочувственных взглядов, сопровождавших ее в реальной жизни, от пугающей непредсказуемости Интернета, от ужасов действительности, когда тебя в любую минуту может подстеречь репортер, любопытствующий чужак или смерть лучшей подруги, сбежала в мир полной упорядоченности. В книге на 207-й странице тоже может случиться какая-нибудь неприятность – что правда, то правда. Но это событие навсегда останется на 207-й странице. И перечитывая книгу, ты знаешь, что тебя ожидает, следишь за приметами, готовишься.

Ханна прислушивается к мягкому шелесту эдинбургского дождя, струями стекающему по стеклу эркера, старые половицы издают тикающие звуки – это включили отопление. Книги молча сочувствуют ей. На мгновение Ханна ощущает слепое желание взять какой-нибудь хорошо знакомый том, роман, который она помнит почти наизусть, и провалиться в кресло-мешок в детском отделе, послав весь мир к черту.

Увы, нельзя. Она на работе. Кроме того, она не одна. Не совсем одна. Робин уже пробирается через лабиринт маленьких викторианских зальчиков, из которых состоят «Басни», где полно демонстрационных столов и корзин.

– Бип-бип! Встречайте Робин Грант, непревзойденную кофе-леди! – объявляет она, двигаясь к окнам. Робин весело ставит на прилавок два стаканчика, отчего горячая коричневая жидкость чуть не выплескивается через край на выставленные открытки. – Тот, что с ложечкой, твой. Ты не… – Что-то в облике Ханны заставляет ее замолчать. – Эй, с тобой все в порядке? Ты как-то странно выглядишь.

У Ханны сжимается сердце. Неужели так заметно?

– Я… я сама не пойму. Странную новость узнала.

– Ох ты боже мой! – Робин хватается за шею. Ее взгляд невольно падает на живот Ханны. – Неужто…

– Нет! – перебивает ее Ханна. Она пытается улыбнуться, но улыбка выходит фальшивой и натянутой. – Ничего подобного. Просто… семейные дела.

Сразу не пришло в голову ничего более близкого к истине, однако, не успев закончить фразу, она уже сожалеет, что выбрала не те слова. Джон Невилл никакая ей не семья. Ни он, ни память о нем не должны касаться ее семьи.

– Не хочешь уйти домой? – предлагает Робин. Она бросает взгляд на часы и на пустой магазин. – Почти пять уже. Вряд ли посетители пойдут потоком. Я одна справлюсь.

– Нет, – рассеянно произносит Ханна. Уходить раньше нет причины. Что, в сущности, изменилось? Ничего. Значит, придется просто стоять, улыбаясь покупателям, как будто в голове не роятся раздирающие душу воспоминания?

– Уходи, – принимает решение Робин. – Честно, иди домой. Я объясню Кэти, если она появится.

– Правда?

Робин решительно кивает. Ханна, встав, берет телефон, ощущая прилив благодарности и стыда. Робин иногда раздражает ее тем, что ведет себя как неугомонная девчонка-скаут, периодически перебивает покупателей словами: «Нет, это я вам желаю прекрасного дня!» Однако непоколебимая, несокрушимая доброта Робин иногда бывает невероятно целебна.

– Огромное спасибо! Я верну должок. Обещаю!

– Ладно, не стоит благодарности.

Робин улыбается, похлопывая Ханну по плечу, но та различает озабоченность за приветливой улыбкой коллеги и, медленно направляясь в комнату для персонала, чтобы забрать свои вещи, спиной чувствует ее взгляд.

* * *

На улице дождь уже прекратился, стоит сырой прозрачный осенний вечер, настолько похожий на тот, когда Ханна впервые появилась в Пелэме, что от ощущения повторения прошлого у нее слегка кружится голова. Когда Ханна останавливается на светофоре в ожидании зеленого человечка, ее охватывает престранное чувство – будто она вот-вот увидит Эйприл, беспечно идущую сквозь поток людей с вальяжной, насмешливой улыбкой и то появляющимися, то пропадающими ямочками на щеках. На секунду Ханне приходится ухватиться за фонарный столб – так осязаемо и реально прошлое. Она бы все отдала за то, чтобы это было правдой, чтобы высокая блондинка, спешащая через толпу на фоне пятна света, действительно оказалась Эйприл – великолепной, прекрасной, живой. Какими словами она бы ее встретила? Обняла бы? Шлепнула по щеке? Расплакалась?

Кто его знает. Возможно, все сразу.

Пробираясь через поток туристов, Ханна идет к остановке автобуса номер 24 до Стокбриджа, желая побыстрее попасть домой, поесть, пристроить повыше уставшие ноги и отвлечься на какую-нибудь ерунду по телевизору.

Однако, поймав себя на том, что, поравнявшись с остановкой, она так и не сбавила шаг, Ханна делает вывод: ее ужасает необходимость мучиться двадцать минут в душном автобусе, ползущем по городским пробкам. Душа просит пройтись пешком. Только ощущение твердой мостовой под ногами способно помочь избавиться от дискомфорта и привести мысли в порядок, прежде чем она увидит Уилла. Да и что ее ждет в пустой квартире, помимо лэптопа и болезненного соблазна начать поиск в «Гугле», которому она неизбежно поддастся, едва переступит порог?

Пока можно позволить себе хотя бы эту мелочь – ощутить реальность происходящего, как она ощутила ее в тот момент, когда сначала не поверив, что носит в животе ребенка, вдруг увидела его на снимках и услышала глухое, как из-под земли, биение его сердца.

Остановившись в подворотне, в тени, отбрасываемой замком, Ханна достает телефон. Она открывает вкладку браузера в режиме инкогнито и вводит в строке поиска «Гугл»: «Джон Невилл, новости Би-би-си». Добавлять имя нет необходимости, однако Ханна научена горьким опытом не вводить в поисковике одну лишь фамилию, потому что обнаруженные страницы могут содержать массу мерзких фотографий, дикие инсинуации и клеветнические заявления о ней и Уилле, бороться с которыми у нее нет ни времени, ни желания.

На Би-би-си хотя бы можно положиться по части фактов.

А вот и сообщение, в самом верху:

СРОЧНО: УБИЙЦА ИЗ КОЛЛЕДЖА ПЕЛЭМ ДЖОН НЕВИЛЛ УМЕР В ТЮРЬМЕ

Ханну будто обдает ледяной водой. Взяв себя в руки, она кликает на заголовок.

Власти сегодня подтвердили, что Джон Невилл, известный как душитель из Пелэма, умер в тюрьме в возрасте 63 лет.

Невилл, осужденный в 2012 году за убийство студентки Эйприл Кларк-Кливден, умер рано утром. Пресс-секретарь тюрьмы сообщил, что причиной смерти стал обширный инфаркт миокарда. Смерть заключенного была констатирована после его доставки в больницу.

Адвокат Невилла Клайв Меррит заявил, что его клиент готовил к подаче новую апелляцию. «Он сошел в могилу, так и не признав себя виновным, – сказал Меррит корреспонденту Би-би-си. – Шанс на отмену приговора умер вместе с ним, и это очень несправедливо».

Связаться с семьей Кларк-Кливден не удалось.

У Ханны задрожали руки. С тех пор как она раз за разом искала новости о Невилле, прошло столько времени, что она успела забыть, какое смятение испытывала, стоило ей увидеть эту фамилию, заметки о судьбе Эйприл и, что хуже всего, кошмарные снимки. Фотографий самого Невилла публиковали мало – чаще всего использовалось фото с его пропуска, где он хмурится, как на полицейском фотопортрете, и вызывающе смотрит на тебя колючим прямым взглядом. Вид физиономии Невилла сам по себе будоражит Ханну, но еще неприятнее видеть фотографии Эйприл – беспечные сценки из социальных сетей: вот она растянулась, лежа в лодке, вот обнимает других студентов, чьи лица скрыты мозаикой в целях сохранения анонимности, которой саму Эйприл безжалостно лишили.

Но хуже всего фотографии ее бездыханного тела.

Хотя эти снимки вообще-то не положено публиковать, их все равно публикуют. Еще до того, как Ханна перестала делать запросы в строке поиска, и задолго до того, как научилась пользоваться режимом инкогнито, алгоритм «Гугл» отметил ее повышенный интерес к душителю из Пелэма и с омерзительным постоянством начал подбрасывать скандальные статейки по этой теме.

«Еще?» – спрашивал телефон. Ханна давила на кнопку «Не интересует» с такой силой, что потом еще долго чувствовала дрожь в пальцах. Наконец до «Гугла» дошло, и поисковик перестал присылать ссылки. Но даже сейчас, десять лет спустя, какая-нибудь ссылка нет-нет, да и проскользнет, подчиняясь неисповедимой тайной причуде новостного алгоритма «Гугла», и открыв телефон, Ханна подчас неожиданно видит улыбку Эйприл и встречает ее ясный, прямой взгляд, проникающий в самое сердце. Время от времени кому-нибудь удается вычислить адрес Ханны, и о своем появлении в почтовом ящике «Входящие» писком извещает непрошенное сообщение: «Вы та самая Ханна Джонс, которая была причастна к убийству Эйприл Кларк-Кливден? Я пишу пост в блоге / сочинение для колледжа / психологический портрет / статью об апелляции Джона Невилла».

Поначалу Ханна гневно отвечала на подобные послания, используя выражения вроде «нездоровый интерес» или «стервятники». Поняв, что это лишь провоцирует новые попытки или ведет к цитированию ее гневных отповедей в газетных статьях, она изменила тактику и стала отвечать: «Меня зовут Ханна де Шастэнь. Я ничем не могу вам помочь».

Однако и это было ошибкой. Такой ответ смахивал на предательство памяти об Эйприл, а ищейки, сумевшие раздобыть адрес электронной почты Ханны, знали, к кому обращаются, знали, кто такой Уилл, кто она, и фамилия мужа, взятая при вступлении в брак, не сбивала их со следа.

Когда она рассказала об этом Уиллу, он удивился: «Зачем ты им вообще отвечаешь? Я бы их просто игнорировал».

И он, разумеется, был прав. Ханна перестала отвечать. Но почему-то не могла заставить себя удалить все эти сообщения. Поэтому они тихонько хранились в отдельной папке на самом дне «Входящих», названной «Запросы». Это всего лишь запросы, убеждала она себя. Однажды, надеялась Ханна, однажды, когда все закончится, она удалит папку одним махом.

Но этот день никак не наступал.

И наступит ли?

Ханна хотела было выключить телефон, как вдруг впервые обратила внимание на еще одну фотографию. Не Эйприл – Невилла. Этой она раньше не видела. Не примелькавшаяся угрюмая гримаса с пропуска и не снимок папарацци, на котором Невилл, стоя на ступенях здания суда, показывает репортерам два пальца в виде буквы V – знак победы[1]. Нет, это фото, похоже, было сделано много позже, во время слушания одной из множества апелляций, возможно, даже последней. Невилл выглядит старым, а главное – чахлым. Он похудел и совершенно непохож на великана, каким его запомнила Ханна. Трудно поверить, что это один и тот же человек. Невилл одет в тюремную робу, висящую на изможденной фигуре, как на вешалке, и смотрит в объектив испуганным, затравленным взглядом, словно затягивающим зрителя в его личный кошмар.

– Вы позволите?! – отрывисто воскликнула женщина за спиной Ханны, пытаясь проскочить мимо. До Ханны доходит, что она остановилась прямо посредине оживленного подземного перехода.

– Я… извините! – бормочет она, выключая телефон непослушными пальцами и поспешно опуская его в карман.

Женщина, покачав головой, проходит мимо. Ханна возобновляет путь домой. Но даже выходя из темного перехода на улицу, где пока светло, все еще чувствует на себе безнадежный, затравленный взгляд, будто о чем-то ее умоляющий. Вот только о чем?

* * *

Когда Ханна сворачивает к Стокбридж-Мьюз, ощущая боль в ногах от долгой ходьбы, и принимается рыться в сумочке в поисках ключей, мысленно ругаясь, потому что никто не удосужился заменить перегоревшую лампочку у входной двери, вечер уже почти превратился в ночь.

Наконец она входит в подъезд, поднимается по лестнице и закрывает за собой дверь квартиры.

Ханна долго стоит, прислонившись спиной к косяку, впитывая тишину. Она вернулась раньше Уилла и рада, что может побыть одна в прохладном, спокойном уюте их маленькой квартиры.

Ей следовало бы поставить чайник, сбросить туфли, включить свет. Но она лишь проходит через гостиную, плюхается в кресло и сидит, пытаясь мысленно разобраться с событиями дня.

Через некоторое время слышится хриплый рокот мотоцикла Уилла, эхом отражающийся на узкой улице от стен соседних домов. Двигатель замолкает, минуту спустя в замке подъезда поворачивается ключ.

Когда Уилл открывает дверь, Ханна чувствует, что надо бы встать и что-то сказать, но не находит сил. У нее не осталось ни капли энергии.

Уилл опускает сумку на тумбочку в коридоре, входит в комнату, насвистывая какую-то глупую попсовую мелодию, включает свет и останавливается как вкопанный.

– Ханна?

Он стоит перед ней с озадаченным видом, пытаясь сообразить, почему она сидит здесь одна в темноте.

– Хан, что с тобой? Тебе нехорошо?

Она проглатывает ком в горле, силясь подобрать походящие слова, однако с губ слетает лишь хриплое «нет».

Лицо Уилла принимает иное выражение. Охваченный внезапным страхом, он падает на колени перед женой и берет ее руки в свои.

– Хан, что-нибудь случилось? Что-то с ребенком?

– Нет! – на этот раз очень быстро отвечает она, словно только сейчас поняв озабоченность мужа. – Бог ты мой, ничего подобного! – Она сглатывает, выдавливая новую фразу: – Уилл… это из-за Джона Невилла. Он умер.

Получилось неоправданно жестко, даже грубее, чем у матери. Впрочем, Ханна настолько потрясена и надломлена, что ей не до раздумий о том, как лучше подать новость.

На лице Уилла на мгновение появляется выражение болезненной незащищенности, однако он быстро берет себя в руки. Поднимается, подходит к эркерному окну и, прислонившись к жалюзи, смотрит на улицу. Ханна видит лицо мужа в профиль – бледное пятно скулы на фоне черных волос и темного оконного стекла.

В такие минуты всегда трудно понять, что творится у него в душе. Уилл щедр в моменты радости, но, когда ему больно или страшно, замыкается в себе, словно не может позволить, чтобы другие увидели, как он страдает. Таково, очевидно, следствие воспитания отцом-офицером и в интернате для мальчиков, где проявление эмоций считалось уделом неженок и плакс. Если бы не доля секунды, когда на лице Уилла промелькнуло выражение беспомощности, Ханна решила бы, что он ее не расслышал. А теперь уже невозможно угадать, что творится в его душе под покровом молчания, за вежливой, нейтральной маской.

– Уилл, скажи что-нибудь, – не выдерживает Ханна.

Он оборачивается с таким видом, будто был в мыслях далеко-далеко.

– Хорошо.

Всего одно слово, но голос Уилла полон жестокой прямоты, которой Ханна прежде за ним не замечала, и это ее пугает.

– Что на ужин? – добавляет он.

До

– Бо. Же. Мой, – наигранно растягивает слова Эйприл, подражая Дженис из сериала «Друзья», – так кажется Ханне, идущей за ней по узкому проходу между длинными, во всю ширину столовой, обеденными столами.

Ханна впервые ступила в Парадный зал в качестве настоящей студентки Пелэма. При виде старинных потолочных балок высоко над головой и картин старых мастеров на стенах, обшитых мореным дубом, у нее по коже побежали мурашки восхищения. Ее охватил полный восторг от увиденного, но присутствие идущей рядом Эйприл, ворчащей по поводу небогатого меню и плохой акустики, не позволяло проявлять истинные чувства. Эйприл опустила свой поднос на край длинного трапезного стола с множеством сидящих за ним студентов и уперла руки в бока.

– Уилл де Шастэнь, чтоб мне провалиться!

Один из студентов, сидевших на длинной дубовой скамье, обернулся, и сердце Ханны словно споткнулось. Стакан с водой съехал на пару сантиметров к краю подноса, и она поспешно вернула его на место.

– Эйприл!

Юноша поднялся, с легкостью перекинув длинную ногу через скамью; он и Эйприл обнялись и по-дружески, формально поцеловались. Поцелуй вышел настолько непохожим на все, что Ханна прежде видела в Додсуорте, что она с таким же успехом могла бы наблюдать картины из жизни марсиан.

– Как я рад тебя видеть! Я понятия не имел, что ты тоже поступила в Оксфорд.

– Типичная Лив – никогда никому ни гу-гу. Как она? Я не виделась с ней после экзаменов.

– Ох… – Юношу вдруг бросило в жар, на скулах появились розовые пятна. – Мы… э-э… разбежались. Если честно, я сам виноват. Извини.

– Не извиняйся, – промурлыкала Эйприл. Она погладила парня по плечу и слегка сжала его бицепс – этот жест вполне можно было принять за флирт. – Классный парень освободился – какие могут быть извинения?

Ханна переступила с ноги на ногу. Поднос в ее руках становился все тяжелее, она почувствовала боль в плечах. Эйприл, должно быть, услышала шорох за спиной и несколько театрально обернулась, словно впервые вспомнила о существовании Ханны.

– Господи, где мои манеры? Уилл, это Ханна Джонс, моя соседка по квартире. Будет изучать литературу. Нам выделили люкс, представляешь? Так что все вечеринки в этом семестре будут у нас. Ханна, это Уилл де Шастэнь. Я училась в одном классе с его бывшей подружкой. Наши интернаты были… как бы получше выразиться? – Она повернулась к Уиллу. – Дружественными?

– Что-то вроде того.

Улыбка сморщила кожу в уголке рта Уилла. Ханна поймала себя на мысли, что откровенно пялится на него. У юноши были чистые карие глаза, темные брови, нос с явными следами перелома, возможно, даже не одного. У Ханны вдруг пересохло во рту, она лихорадочно размышляла, что бы такое сказать, но Уилл первым заполнил вакуум.

– Я учился в Карне в школе для мальчиков. На общих мероприятиях нас спаривали со школой Эйприл, чтобы избежать ситуации, когда учащиеся до самого поступления в университет не видят живых девушек.

– Кому-кому, а тебе этого можно было не бояться, дорогой, – подколола Эйприл. Она сделала большой глоток шоколадного молока из стакана на подносе и, не спрашивая разрешения, уселась рядом с Уиллом.

– Вообще-то я стерег это место, – сказал Уилл, но не таким тоном, чтобы действительно заставить Эйприл пересесть. Ханна, так и не присев, размышляла, как поступить. Напротив Уилла оставалось единственное незанятое место. Может, он хотел отдать его другу, которого ждал? Ханна в поисках подсказки взглянула на Эйприл, но та уже стучала пальцами по экрану телефона.

Закусив губу, Ханна хотела отвернуться, однако Уилл ее остановил:

– Эй, не уходи. Мы подвинемся.

Опять скакнуло сердце. Ханна улыбнулась, стараясь скрыть малодушную благодарность. Уилл опустил сумку на пол и подвинул соседа на десяток сантиметров, освобождая место.

– Вот, садись сюда. – Он указал на свободное место напротив. – Хью втиснется между мной и Эйприл.

– Ты сказал Хью? – оторвалась от телефона Эйприл. На ее лице появилось странное выражение приятного удивления, даже радости, смешанной, однако, с озорством, природу которого Ханна не могла понять. – Хью Блэнд?

– Он самый. Ты разве не знала, что он тоже поступил?

– Хью хотел учиться в Оксфорде – это я слышала, но понятия не имела, что он выбрал Пелэм.

Эйприл убрала телефон и, когда к столу подошел высокий бледный парень в толстых, как у Стивена Хокинга, очках, ее губы дрогнули в улыбке.

– Ну и ну! Легок на помине.

– Эйприл! – воскликнул юноша, неожиданно запутался в собственных ногах и выронил поднос. Тарелка пасты с шумом упала на пол.

На мгновение наступила гробовая тишина. Все головы повернулись в сторону их компании. Еще один парень, сидевший за столом, громко произнес:

– Эй, все! Концерт окончен. Расходитесь.

Хью, явно сгорая от стыда, с усмешкой виновато поклонился и присел, чтобы подобрать с пола банку кока-колы и разлетевшиеся тортеллини. Его лицо пылало огнем.

– Простите! Какой я осел, – пробурчал Хью сдавленным голосом, в котором тем не менее прозвучал аристократический выговор. – Прошу прощения. Слава богу, хоть тарелка не перевернулась. Ничего и не выпало. Почти.

Юноша со все еще пылающими щеками втиснулся рядом с Уиллом, поставил на стол тарелку испорченной пасты и взял вилку.

– Не ешь ты это, глупец, – с легким презрением бросила Эйприл. Она встала и помахала в направлении буфета. – Эй, помогите кто-нибудь. И принесите еще одну тарелку пасты.

Все студенты молча проводили взглядом работника кухни, прибывшего с новой тарелкой и тряпкой, чтобы подтереть разлитый соус.

– Прошу прощения, – еще раз сказал Хью, обращаясь на этот раз к работнику кухни. Тот лишь молча кивнул и удалился. Хью явно был готов сквозь землю провалиться.

Ханне вдруг стало невыносимо жалко парня.

– Вы тут все знакомы? – спросила она у Эйприл и Уилла, скорее желая сменить тему разговора, чем интересуясь ответом. Эйприл с улыбкой кивнула, и вместо нее ответил Уилл:

– Я знаю Хью давным-давно, мы вместе учились в начальной школе. Верно, Хью?

– Правильно, – ответил тот. Румянец таял на его щеках, он низко наклонился над тарелкой, избегая чужих взглядов. – Хью Блэнд, – представился он Ханне. – Медфак.

– Мы с Хью о-очень хорошие друзья, – ласково промурлыкала Эйприл. Она ущипнула юношу за щеку, отчего его лицо вновь захлестнула волна краски, на этот раз прихватив и уши. Воцарилось зыбкое молчание.

– А ты кто? – спросила Эйприл у парня, сидящего рядом с Ханной, желая загладить неловкость. Именно он сказал «концерт окончен» – широкоплечий, коренастый, в футболке клуба «Шеффилд уэнсдей».

– Это Райан Коутс, – произнес Уилл. – Мы оба на экономическом.

– Точно, – широко улыбнулся Райан. Он говорил с явным шеффилдским акцентом. После манерного южного диалекта его речь звучала по-северному грубо. Ханна вдруг почувствовала родственную душу, хотя Додсуорт был намного южнее Шеффилда. Райан, как и она сама, не принадлежал к богатеньким выпускникам частных школ, в чьей компании Уилл и Эйприл чувствовали себя как рыбы в воде.

– Мы все живем на одном этаже в «Клоудс», – пояснил Уилл.

Ханна знала, что «Клоудс» – современное крыло с тыльной стороны «Нового двора», куда определили большинство первокурсников. Здание квадратное и бетонное, как бункер, зато все комнаты класса люкс, и даже отопление работало. Ханна в душе радовалась, что ее с Эйприл поселили в живописной квартире в старом стиле. Разве не ради этого она приехала в Оксфорд? Ей хотелось идти тропой, протоптанной другими за четыреста лет, а не по ковровым дорожкам последних десятилетий.

– Я услышал, как он крутит за стеной «Стоун роузес». – Райан ткнул вилкой в направлении Уилла. – Пошел представиться, и оказалось, что мы на одном курсе. Потом он познакомил меня с этим чуваком. – Райан указал на Хью.

– Мы с Уиллом учились в одной школе, – пояснил Хью и снова покраснел. – Ой, я это уже говорил… Извините. Опять ступил.

– Не слушай его. – Уилл дружески ткнул приятеля в ребра. – Хью был самым головастым в нашем классе.

Райан, пережевывая тортеллини, воскликнул насмешливым тоном:

– Какое совпадение! Я тоже был самым головастым в своем классе. Похоже, у нас много общего.

– Мы все были самыми головастыми в своих классах, – сказала девушка, сидящая рядом с Райаном. До сих пор она не проронила ни слова. Соседка Райана говорила низким голосом резко и нетерпеливо. – Разве не поэтому нас сюда приняли?

– Ты кто? – спросил Райан, смерив соседку взглядом. Длинные черные волосы, немного лошадиное лицо, прямоугольные темные очки. Девушка без тени робости посмотрела на Райана в упор. Ханна, если бы к ней обратились с такой бесцеремонностью, наверняка бы смутилась.

– Эмили Липман. – Девушка отправила в рот вилку с пастой и спокойно прожевала. – Я на матфаке. И зовут меня Эмили Липман.

– Ты мне нравишься, Эмили Липман, – с широкой ухмылкой заявил Райан.

– И что на это полагается отвечать?

– Что хочешь. Или вообще ничего. – Райан все еще улыбался.

Эмили закатила глаза.

– Кста-ати, – лениво протянула Эйприл, – это все неправда.

– Что неправда? – спросил Хью.

– Насчет того, что мы были самые мозговитые в своем классе. Я, например, не была.

– Тогда как ты поступила в Оксфорд? – поинтересовалась Эмили. Вопрос по идее был задан некорректно, но у Эмили он отчего-то получился просто чересчур прямым.

– Наверное, благодаря моему природному обаянию. – Эйприл улыбнулась, показав глубокие, мягкие ямочки на золотистых щеках. – Или, может быть, благодаря деньгам папочки.

Повисла долгая пауза – похоже, никто не мог найтись, что на это ответить. Наконец, Райан издал отрывистый, лающий смешок, словно Эйприл рассказала занятный анекдот.

– Хорошо тебе, – сказала Эмили. – В обоих отношениях. – Она сунула в рот последнюю порцию пасты и, встав, отряхнулась. – А теперь признайтесь, какую хрень должна вытворить женщина в этом месте, чтобы ей дали выпить?

– Можно пойти в общий зал, – предложил Райан. Он тоже поднялся. – Как там его называют? СКО?

– СКО, – подтвердила Эйприл. – Студенческая комната отдыха. Так в справочнике написано, но ты его, конечно, не читал. Кроме того, рядом с Парадным залом есть бар. Только ну их к черту. Мы же не чернь какая-нибудь. Кому нужен бар, если есть совершенно волшебный люкс с холодильником, набитым шампанским? – Она отодвинула почти нетронутую тарелку тортеллини, окинула компанию взглядом и помахала свисающими с мизинца ключами от квартиры, выразительно вскинув бровь: – Ну как, согласны?

После

Между Ханной и Уиллом тучей висит прошлое. Уилл беззвучно режет на кухне баклажаны и чоризо. Тишину делает еще более зловещей трескотня диктора «Радио–4». Ханна пытается придумать ответ на реплику Уилла, но, сдавшись, уходит в гостиную и открывает лэптоп, чтобы проверить почту.

Испугавшись после звонка матери, что по дороге домой ее будут преследовать сигналы входящих сообщений, Ханна удалила приложение «Джимейл» со смартфона и теперь с опаской открывает почтовый ящик, в то же время понимая, что дальнейшие проволочки только ухудшат положение. Когда она будет лежать в постели, ее уже ничто не сможет отвлечь от мыслей о том, какие мерзости притаились в папке «Входящие»; она, конечно, не выдержит и опять схватит телефон. Что бы она там ни обнаружила: новые разоблачения, незамеченный ранее след или очередную попытку выманить у нее ответ, – сердце начнет стучать как бешеное, хлынет адреналин, и возможность заснуть улетит так далеко, что она промучается всю ночь от тошнотворных мрачных мыслей, будет снова и снова обновлять почту и, словно в болезненном дурмане, искать в «Гугле» свежие новости о деле Эйприл.

Ханна заранее знает, что и как произойдет, поскольку так всегда было раньше. В первые несколько месяцев после смерти Эйприл сообщения приходили каждый день. Шел постоянный, тупой поток уговоров, умасливания и нахальных требований, и Ханну всякий раз охватывал шок и обида из-за одержимости миллионов людей смертью ее подруги.

После окончания судебного процесса запросов стало меньше. Одно время они приходили раз в неделю, но по мере того, как Ханна и Уилл с головой погружались в бытовые дела, скрываясь за пеленой успокоительно монотонных будней – курсов бухучета, покупки дома, денежных проблем и прочего рутинного хлама каждодневного существования, – подобных сообщений становилось все меньше.

Теперь с ней почти никто не связывался, тем более по телефону, особенно после того, как Ханна и Уилл избавились от стационарного аппарата, а Ханна сменила номер мобильного. Тем не менее новые сообщения приходили всякий раз, когда фамилия Джона Невилла снова появлялась в прессе, юристы осужденного подавали очередную апелляцию или кто-нибудь публиковал книгу или выпускал новый подкаст. Время научило Ханну – уклоняться себе дороже.

Нет уж, лучше не откладывать, разделаться одним махом и успеть прийти в себя до отхода ко сну.

К удивлению и облегчению Ханны, в папке «Входящие» ждали всего три непрочитанных сообщения. Одно отправила после обеда мама с пометкой «Позвони мне». Мама потом сама позвонила, поэтому ее письмо можно удалить.

Второе прислали из библиотеки, напоминая о сроке возврата книги. Его Ханна помечает флажком «Не прочитано».

Третье пришло с неизвестного адреса. В строке темы единственное слово – «Вопрос».

Сердце Ханны затрепетало еще до того, как она открыла это сообщение. Первый же абзац подтвердил худшие опасения.

Уважаемая Ханна! Мы никогда не встречались, поэтому позвольте мне представиться. Меня зовут Джерайнт Уильямс. Я репортер «Дейли»…

Хватит. Дальше можно не читать. Ханна снимает очки, буквы на экране мгновенно расплываются и теряют четкость. Сообщение исчезает в папке «Запросы».

Ханна сидит перед пустым экраном с очками в одной руке и телефоном в другой. Пальцы вдруг похолодели как лед; она натягивает рукава джемпера на кисти рук, чтобы согреться. Сердце стучит с болезненной торопливостью. Мелькает отстраненная мысль: не навредит ли стресс ребенку? «Они живучие, – звучит в уме Ханны успокаивающий грубоватый голос матери. – Какого черта, бабы рожают даже в зонах боевых действий».

– Что-то не так?

Ханна подскакивает от неожиданности, услышав голос за спиной, хотя сознание подсказывает, что это всего лишь Уилл. Он втискивается к ней в кресло, обхватывает ее сзади, она меняет позу и садится ему на колени.

– Извини, – тихо произносит Уилл. – Я не собирался корчить перед тобой крутого парня. Просто… мне требуется немного времени, чтобы все это переварить.

Ханна прислоняется к его груди, чувствуя, как напряглись мышцы сомкнутых вокруг нее рук. Ощущение их силы и надежности отчего-то действует невыразимо ободряюще. Дело не в том, что Уилл выше ростом, шире в плечах и сильнее ее, ведь она уже давным-давно перестала видеть в Джоне Невилле источник физической угрозы, но почему-то это было важно, и само присутствие мужа успокаивало ее лучше любых слов.

Ханна приникает к груди Уилла, чувствуя на своих ледяных пальцах его теплое, согревающее дыхание. Словно прочитав ее мысли, он говорит:

– Господи, у тебя не руки, а ледышки. Иди сюда.

Уилл решительно сует ее ладони под рубашку и слегка вздрагивает, когда холодные пальцы касаются теплой голой кожи.

– Почему ты всегда такой горячий? – нервно усмехается Ханна.

Уилл опускает подбородок ей на макушку, одной рукой гладит ее волосы.

– Не знаю. Наверное, много лет прожил в Карне при говенном отоплении. Ох, милая, мне очень жаль, что все это случилось в такой неподходящий момент. Я понимаю, как тебе тяжело.

Ханна кивает, прижимается виском к его ключице, взгляд упирается в темную ложбину между их телами.

Да, он понимает. Уилл, возможно, единственный человек на свете, кто реально способен понять, какой водоворот эмоций пробудила в ее душе смерть Невилла.

На первый взгляд, новость-то неплохая. Джон Невилл больше не вернется. В отдаленном будущем они, несомненно, почувствуют себя лучше. Однако в ближайшее время смерть Невилла вызовет шквал вопросов, разрушит иллюзию нормальной жизни, да еще в тот момент, когда она и Уилл ждут рождения новой жизни, перестав думать о том, что произошло почти у них на глазах с другим человеком. Ханна помнит дни и месяцы после смерти Эйприл, обжигающий, беспощадный свет прожекторов сорвавшихся с цепи медиа, ощущение ужасной трагедии, желание спрятаться в темном месте и раскачиваться туда-сюда, пытаясь забыть увиденное. Но куда бы она ни убегала и что бы ни делала, свет прожекторов повсюду ее настигал.

– Мисс Джонс, хотя бы пару слов! Ханна, можно вас пригласить на интервью? Пять минут, не больше.

Она пряталась от прожекторов долгие десять лет, прошедшие после суда. Десять лет первым делом вспоминала, проснувшись поутру, мертвую Эйприл и вновь думала о ней вечером перед сном. Уилл страдал не меньше; вся их совместная жизнь прошла в тени, отбрасываемой памятью об Эйприл. Однако последние несколько месяцев из-за беременности и прочих дел Ханна позволила себе… нет, не забыть о подруге, потому что память о ней невозможно полностью стереть, но почувствовать, что смерть Эйприл перестала быть определяющим моментом ее собственной жизни. Хотя Ханна никогда не обсуждала свое новое чувство с Уиллом, она не сомневалась, что он тоже его разделяет.

Теперь опять начнется медийный ажиотаж. Им опять придется менять номера телефонов и отсеивать сообщения. Ханна начнет с подозрением присматриваться к посетителям в магазине. В бухгалтерской фирме «Картер и Прайс», где Уилл младший компаньон, новую секретаршу поставят в известность о проблеме и попросят задавать наводящие вопросы, прежде чем переключать звонок или назначать встречу.

Уиллу тоже тяжело. В некотором смысле даже тяжелее, чем Ханне, но он никогда не признается. Однако он не случайно последовал за ней сюда, в Шотландию, край, имеющий собственную юридическую систему, собственные газеты, максимально далекий от Оксфорда в пределах Великобритании. Ханна помнит серый сентябрьский день восемь лет назад, когда Уилл появился в книжном магазине. Она помогала покупательнице выбрать подарок на день рождения, обсуждая достоинства новой книги Майкла Пэйлина по сравнению с последним опусом Билла Брайсона. Ханна услышала за спиной какой-то шум, обернулась и уткнулась взглядом в Уилла.

На мгновение она лишилась дара речи и просто стояла, позволяя клиентке весело щебетать о маэстро кулинарии Рике Штайне. Сердце Ханны колотилось от горячей радости.

Три месяца спустя они съехались.

Через два года поженились.

Хотя встреча с Уиллом – лучшее, что случилось в ее жизни, связывает их трагедия, хуже которой что-то трудно вообразить. По идее, такой расклад не должен работать. И все же он работает. Ханна точно знает: в одиночку она не пережила бы такой удар.

Приподняв голову, она смотрит мужу в лицо, проводит пальцами по его щеке, пытаясь угадать, какие чувства скрываются по ту сторону тревоги за нее.

– Тебе плохо?

– Я в норме, – рассеянно отвечает Уилл. – Хотя не совсем, конечно, – спохватывается он.

Ханна видит, что он мучается. Эта его черта – тенденция замыкаться в себе, делать вид, будто с ним все в порядке в тот самый момент, когда он стоит на грани срыва, – остается главным камнем преткновения в отношениях между ними. Чем хуже обстоит дело, чем больше стресса на работе, чем серьезнее его озабоченность денежными проблемами, тем он немногословнее. «Не молчи!» – десять лет умоляет Ханна. А Уилл, которого с детства учили никому не показывать слабость, до сих пор чувствует себя уязвимым, когда его просят открыть душу.

– Ничего страшного, – наконец говорит он. – Все пройдет. Надо лишь немного времени, чтобы переварить новость. Мне-то что. Я не видел… – Уилл запинается. – Мне не пришлось пережить то, что пережила ты.

Ханна кивает. Верно. Да, Уилл тоже знал Эйприл, и она значила для него не меньше, чем для Ханны, а может, и больше. Но он не видел то, что видела Ханна в тот вечер. Не воспроизводил случившееся в уме неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Сначала в полиции, затем на встрече с сотрудниками прокуратуры и, наконец, в суде, на скамье свидетелей. С вынесением приговора испытания, однако, не закончились, поскольку приговор Джону Невиллу основывался на показаниях Ханны – об этом ей не позволяли забыть.

Уилл продолжает говорить, голос мягче и ниже обычного. Голова Ханны покоится у него на груди.

– Может быть… Может быть, по-своему все это к лучшему?

Ханна не торопится с ответом. «Почему именно сейчас?» – вот какая мысль не дает ей покоя. Почему сейчас, когда пришло время радоваться счастью, взаимной близости, появлению ребенка? Ей и раньше не следовало копаться в прошлом и следить за специальными выпусками новостей, а уж в эти дни тем более.

Однако представив, что ее ждали бы годы и годы, полные новых газетных статей, апелляций и запросов, Ханна понимает: да, Уилл прав. И все же никакого облегчения не испытывает.

– Би-би-си сообщило, что Невилл готовил очередную апелляцию, – наконец произносит Ханна. Слово «апелляция» оставляет на языке горький привкус. – Я бы не выдержала еще одно слушание. Не хочу снова оказаться в центре внимания. Так что ты прав. Когда все закончится…

Ханна замолкает, не решаясь высказать мысль вслух.

Вместо Ханны ее заканчивает Уилл. Его голос тверд, руки крепче сжимают объятия.

– Когда все закончится, тебя наконец оставят в покое.

Ханна впервые позволяет себе поверить, что именно так и будет.

До

– Снимай, снимай! – пропела Эйприл, бросив многозначительный взгляд на собравшуюся компанию.

Ханна окинула себя взглядом и посмотрела на карты в руках.

Эйприл предложила сыграть в покер на раздевание. Ханна чувствовала себя довольно уверенно, она умела неплохо играть в покер, вдобавок с учетом всех аксессуаров на ней было много одежды. Но из-за невезения или выпитого шампанского она проиграла несколько раундов и теперь стояла перед выбором, что снять на этот раз – джинсы или кофточку. Ханна пыталась и не могла вспомнить, побрила ли ноги утром, принимая душ. Значит, придется снять кофточку. Ее пронзило странное чувство – что-то среднее между болезненно-нервным возбуждением и радостным волнением. Неужели она реально это сделает? Разденется до лифчика в присутствии пяти человек, с которыми только сегодня познакомилась?

– Снимай! – поддержал Эйприл Райан. К ним присоединилась Эмили.

Ханна быстро окинула взглядом улыбающиеся пьяные лица. Один Хью разделял ее чувство дискомфорта. Он даже попробовал выйти из игры, сославшись на нехватку времени и усталость. Эйприл пресекла попытку на корню:

– Молчать, Хью! Кому какое дело. Будешь играть до конца.

Хью, к удивлению Ханны, вновь сел на пол, источая каждой клеточкой своего организма напряженность и злость.

Он сидел, жалко скорчившись, между Уиллом и Райаном, застенчиво обхватив голые тощие ребра. Хью не разделся до трусов по единственной причине – Эйприл снисходительно разрешила ему засчитать каждый носок за отдельный предмет гардероба. Ханна мысленно выругала себя за то, что надела сандалии на босу ногу.

– Эй… – произнес Уилл. Он наклонился вперед, черные волосы упали на глаза, отчего глубоко в душе Ханны шевельнулось вожделение. Уилл сидел с обнаженной грудью, торс точеный, с рельефными мышцами, совершенно не похожий на костлявую фигуру Хью, словно юноши принадлежали к разным биологическим видам. Ханна осознала, что уже достаточно долго рассматривает Уилла, и усилием воли перевела взгляд на его лицо. Он улыбался, но без тени насмешки.

– Эй, не позволяй им давить на себя.

– А-а, какого черта! – воскликнула Ханна. И тоже засмеялась – отчасти над собой, отчасти из-за сомнений, что действительно осмелится на такой шаг. Но в душе она уже решилась. Она могла бы выскочить в свою комнату, находившуюся рядом с гостиной, где они вместе пили, и тогда ей пришлось бы слушать через стену насмешки и музыку, звучащую с айпода Эйприл. Не могла же Ханна начинать трехлетнее обучение в Пелэме, выставив себя жалкой неудачницей, избегающей веселых компаний.

Впрочем, дело было не только в этом. В глубине души она не желала спасовать. Ханне хотелось быть такой же невозмутимой, смелой и сексуальной, как Эйприл, сидящей напротив с бесовским огоньком в глазах. Хотелось быть дерзкой, язвительной, как Эмили, совершенно не смущавшейся тем, что уже сняла свитер, юбку, пояс и туфли, оставшись в одной облегающей маечке.

Ханна хотела стать похожей на новых приятелей – раз она принята в их круг, пора вести себя, как они.

– Снимай! – повторила Эйприл.

Ханна, ощущая легкий приступ головокружения, как перед прыжком в воду с высокой скалы, встала, стащила кофточку через голову и под одобрительные крики и аплодисменты сделала ироничный разворот на месте. Щеки пылали огнем, в животе порхали бабочки. Ханна не могла решить, то ли смеяться, то ли сердиться, в итоге сердито рассмеялась и села на свое место в круге, демонстративно прикрыв грудь рукой и стараясь не смотреть на Уилла.

Райан издал долгий, пронзительный свист в знак восхищения и обнял сидевшую рядом Эмили.

– Держи. – Он подал ей пущенную по кругу самокрутку с травкой. – Заслужила.

– Ей не нужна эта обслюнявленная дрянь, – заявила Эйприл. Ее глаза светились улыбкой, лицо, как у Ханны, покраснело, но не от смущения. Эйприл тоже обнажилась до плиссированной атласной юбки и лифчика, купленного явно не в «Марксе и Спенсере» со скидкой за комплект из пяти штук. Пуш-ап с вышитыми крохотными алыми и розовыми бабочками был сшит из шелка бирюзового цвета, отчего загорелая кожа Эйприл буквально светилась. – Выпей, дорогая.

Хозяйка вечеринки протянула бутылку. Запас шампанского в мини-холодильнике, явно не входившем в стандартную обстановку комнаты, похоже, был неиссякаемым. Этикетка жемчужного цвета в стиле ар-деко. Ханна плохо разбиралась в сортах шампанского, но не сомневалась, что Эйприл угощала гостей дорогим напитком. Бутылку передавали по кругу уже не первый раз, шампанское нагрелось и стало кисловатым. Манера пить прямо из горлышка из-за нехватки бокалов тоже не способствовала улучшению вкуса. Поежившись, Ханна сделала большой глоток, ощущая, как мягкое тепло разливается по телу по мере всасывания алкоголя в кровь, улыбнулась и вернула бутылку соседке по комнате.

– Давай, Хью! – скомандовала та. – Твоя очередь.

Хью, кивнув, начал сдавать карты.

После окончания раунда Эйприл пришлось снять юбку. Девушка высвободилась из нее, вызывающе крутя бедрами, как заядлая стриптизерша, обнажив длинные загорелые ноги, и осталась в крохотных бирюзовых трусиках бикини. После еще одного раунда снял джинсы Уилл. В самом начале очередной партии Ханна с замирающим сердцем поняла, что сейчас опять проиграет.

Хотя кон тянулся мучительно медленно, в итоге предчувствие ее не обмануло – две четверки привели к проигрышу. Выбираясь из джинсов, Ханна незаметно провела ладонью по икрам и с облегчением вздохнула – они были довольно гладкими. При тусклом освещении короткой щетины никто не заметит. Однако, садясь на место, она все же убрала ноги под себя. Ее трясло от нервозности и возбуждения. Больше проигрывать нельзя. Одно дело раздеться до нижнего белья, в конце концов, почти в таком же виде люди ходят по пляжу, но обнажиться полностью… хватит ли ей духу? Нервное напряжение, повисшее в воздухе, подсказывало, что сомнения мучают не только ее. Хью прижал колени к груди, словно пытаясь спрятать тощее тело, и буквально окаменел. Эмили закусила губу. А Уилл…

Ханну снова, как магнитом, потянуло к нему. На этот раз Уилл тоже посмотрел на нее. Их взгляды встретились, и по коже Ханны пробежали электрические искры. Она с трудом отвела глаза. Наверняка кто-нибудь заметил ее покрасневшие щеки.

Эйприл, обходя круг сидящих, сдавала карты дразняще медленно, широко раскрытые глаза горели от возбуждения. Некоторые игроки брали по одной карте, Ханна решила не проверять каждую карту по отдельности. Они играли в простой покер по пять карт без второго раунда торговли. При таком сценарии трудно скрывать разочарование, когда во время раздачи приходит неудобная масть. Хью брал карты по одной, выражая жестами и мимикой недовольство. Понять реакцию Эмили было сложнее. Она тоже брала карты по одной, но, постучав пальцем по тыльной стороне, прятала их в ладони. Райан излучал самодовольство, тут не было никаких сомнений. А что касалось Уилла… Уилл, как и Ханна, оставил карты кверху рубашками на полу.

После того как Эйприл сдала каждому игроку пятую карту, Ханна наконец подняла с пола свою комбинацию и посмотрела, что ей досталось.

В животе сразу похолодело, но она постаралась не подавать виду.

– Я пас! – воскликнул Хью. Он бросил карты и снял джинсы. За сброс карт полагался штраф – один предмет гардероба, однако Хью явно не хотел, чтобы кто-то повысил ставку и ему пришлось бы снимать лишнюю одежду. Он с багровыми щеками вернулся на место. Ханна бросила на него сочувственный взгляд.

Эйприл как раздающая не участвовала в игре.

– Ставлю на кон один предмет, – объявила Эмили. На ней еще оставалась майка на бретельках и лифчик. Она постучала картами по полу с крайне довольной миной.

– Один предмет, – повторил Уилл и лукаво улыбнулся, отчего у Ханны защекотало в животе. На нем оставались одни трусы, так что повышать ставку дальше было некуда.

– Ханна?

– Один… – сказала она. Язык застрял в пересохшем рту. Пришлось глотнуть шампанского, чтобы прочистить горло и отчетливо повторить: – Один предмет.

Если она проиграет, придется снимать лифчик. По правилам раздеться должен игрок с самыми слабыми картами. А что, если Уилл блефует?

– Райан?

– Два? – озорно спросил Райан, бросив взгляд на маечку Эмили и собственные джинсы. – Шучу, шучу. Один предмет.

– Отлично! – сказала Эйприл. – Показываем карты.

– Три одного достоинства, – объявила Эмили и с победоносным видом разложила карты – три пятерки. Хорошая комбинация. Лучше, чем у Ханны. – Сможешь перебить? – спросила Эмили у Райана.

– Не хочу тебя расстроить, но у меня… флэш. – Райан одарил Эмили ослепительной улыбкой, выложив пять бубен.

– Сволочь, – спокойно констатировала Эмили, не проявляя никакой тревоги. В покере на раздевание неважно, кто победил. Важно, кто проиграл. Раздевается только проигравший, три пятерки неплохой вариант, кроме того, на Эмили еще была маечка.

Настала очередь Ханны и Уилла.

Ханна взглянула на него. Уилл сидел, прислонившись к ножкам кресла, вытянув длинные голые ноги внутрь круга и скрестив руки на обнаженной груди. Он улыбался. Ханна понимала, что ему, должно быть, пришла хорошая карта и что он, несомненно, видит смятение в ее глазах. Сердце глухо заколотилось в груди с такой силой, что, опустив взгляд, Ханна заметила, как подрагивает кружевная кайма лифчика. Хватит ли ей смелости? Неужели она действительно разденется догола перед абсолютными незнакомцами?

– Ханна? – промурлыкала Эйприл.

Ханна проглотила комок в горле. Она выложила тройку, потом вторую…

Уилл вдруг бросил свои карты на пол рубашками кверху.

– Я пас, – с кривой улыбкой объявил он. – Похоже, придется снимать. – Он посмотрел на свои семейные трусы с выражением комического смятения. В гостиной воцарилась полная тишина.

– Вы как хотите, – поднимаясь первой, нарушила молчание Эмили, – а с меня, пожалуй, хватит. Никакого желания глазеть на сосиску и два помидора.

Она встала и беззастенчиво потянулась, отчего маечка задралась, на мгновение обнажив трусики с фигурками Барта Симпсона – кто бы мог подумать! – и протянула руку за своей кожаной мини-юбкой.

– Что-о? – не на шутку расстроилась Эйприл. – Ты шутишь? Еще и полночь не наступила.

– Два часа ночи уже, – помахала телефоном Эмили. – Я не хочу завтра вырубиться на приветственной речи главы колледжа.

– Ага, – поддержал Райан, натягивая футболку. – Согласен. Проводишь меня до «Клоудс»? – спросил он Эмили.

Та пожала плечами, однако двинулась за ним к выходу.

– У-у, вы такие обломщики! – пробурчала Эйприл, но, как видно, смирилась с поражением и принялась собирать карты. Хью шарил по полу в поисках носков и телефона.

– Пожалуй, я тоже пойду, – робко сказала Ханна. Она поднялась, прикрываясь кофточкой, как щитом. – Спокойной ночи!

Эйприл молча, надув губы, пожала плечами. Вместо нее ответил Уилл:

– Спокойной ночи, Ханна.

– Да-да, спокойной ночи, Ханна, – неловко подхватил Хью. – А тебе, Эйприл, спасибо за отличную игру.

Эйприл только фыркнула в ответ:

– Какая там к черту отличная! У тебя был такой вид, будто я тебе дергала зубы без наркоза.

Хью покраснел, не зная, что ответить.

– Ты идешь, Уилл? – спросил он после короткой заминки.

– Секундочку. – Его друг застегивал ремень на джинсах. – Ты иди, я тебя потом догоню.

– Спокойной ночи, Эйприл, – повторила Ханна. В ее голосе прозвучала нотка удовлетворения, и она разозлилась на себя за неспособность ее скрыть. Ханна собрала лежавшие рядом с ней карты и протянула их соседке по комнате.

– Пока, – несколько обиженно бросила Эйприл и сунула карты в колоду. Ханна ушла в свою комнату.

Когда дверь спальни закрылась, Ханна позволила себе глубокий вздох облегчения. Она была рада, что не ей пришлось стать мишенью гнева Эйприл, и в то же время была благодарна Эмили за то, что та помешала раздеваться догола.

Голова немного кружилась от выпитого шампанского. Ханну охватило невероятно странное чувство – словно она смотрела на себя издалека, удивляясь тому, каким образом она, Ханна Джонс, оказалась в компании таких ярких, умных, гламурных существ. На мгновение возникло воспоминание о Додсуорте с его подростками, торчащими на главной площади у винного магазина, пытающимися купить сидр с помощью поддельных удостоверений личности и курящими «Мальборо лайт» за автобусной остановкой. Возможно, в ее школу тоже ходили ребята, пившие шампанское и игравшие в покер на раздевание, но, если таковые и существовали в природе, в круг знакомых Ханны они не входили. Она никогда не относилась к тем девочкам, что бегали на вечеринки, подкрашивали ресницы в школьном туалете или ждали бойфрендов после уроков, когда те подвезут их на машине. Впрочем, Ханна иногда тоже нарушала правила – затягивала возвращение учебников в школьную библиотеку, когда они были нужны для подготовки к экзаменам.

А теперь смотри-ка, она учится в одном из самых престижных колледжей Оксфорда, окружена людьми, которым в другое время не осмелилась бы сказать «Привет!», и все это благодаря удачной встрече с Эйприл.

Снимая нижнее белье и продевая руки в рукава кимоно, служившее ей ночной рубашкой, Ханна внезапно ощутила прилив… своего рода изумления по поводу только что случившегося чудесного события. Она в Оксфорде, и ее соседка бесконечно крута и гламурна – такая запросто могла сойти прямо с обложки модного журнала.

Здесь Ханна сможет начать жить по-новому. Пусть она не такая колючая или острая на язык, как Эмили, и не такая нахальная и насмешливая, как Райан, но она способна стать другим человеком. Измениться. И может быть… – при этой мысли по голой коже под кимоно пробежали мурашки, – … может быть, однажды она станет девушкой, на которую обратит внимание Уилл.

Уилл!

Он сидел в кругу напротив нее, наблюдая за ней с ленивой, расслабленной улыбкой.

И потом задержался, хотя мог уйти вместе со своим другом Хью.

Ханна замерла, в сознании всплыл неожиданно четкий образ карт, которые она подняла с пола. Она перевернула их лицевой стороной кверху, прежде чем отдать Эйприл, но только теперь сообразила: карты были не ее – одна десятка и четыре дамы. Четверка одной масти.

Не просто хороший набор – самый выигрышный!

Вот только выиграла не она, а Уилл.

Ханна сделала шаг к двери, однако, взявшись за ручку, остановилась, пытаясь разобраться с мыслями.

Уилл спас ее. Он принял удар на себя, а ведь мог ничего не делать, и тогда ей пришлось бы снять лифчик. Но почему? Просто из вежливости? Или из жалости при виде ее очевидного смятения? А может быть – она вспомнила обмен взглядами и пробежавшую между ними искру, – за этим стоит нечто большее?

Так или иначе, даже сейчас не поздно проверить.

Уилл еще не ушел. И возможно, задержался неспроста.

Ханна облизнула губы и заправила длинные локоны за уши. В зеркале, висящем на двери, отражалась девушка с полными губами, расширенными от страха огромными глазами и румянцем возбуждения на щеках.

– Пожалуйста, не уходи, – едва слышно прошептала она. – Пожалуйста, не уходи.

Живот сводило от нервного напряжения и влечения, однако Ханна выпила достаточное количество шампанского, чтобы не побояться пойти на этот шаг. Взгляд Уилла определенно что-то значил – она была в этом уверена. В ту минуту между ними мимолетно возникло некое чувство, притяжение такой силы, что оно не могло быть не взаимным – или все-таки могло?

Ханна потуже затянула пояс халата, надавила на дверную ручку и сосчитала до трех.

«Пожалуйста, не уходи».

Дверь открылась.

Уилл не ушел.

Он стоял в дальнем конце комнаты все еще без рубашки и даже не обернулся на скрип открываемой двери.

Уилл и Эйприл держали друг друга в объятиях.

Никто из них, похоже, не заметил застывшую на пороге Ханну. Эйприл, пятясь, протащила Уилла через маленькую гостиную, прижимая губы к его губам и запустив одну руку в волосы Уилла, а другой ухватив его за пояс. Перед входом в спальню она остановилась, нащупала за спиной дверную ручку и вслепую ее повернула. Язычок замка отодвинулся, пара ввалилась в открытый дверной проем и исчезла в темноте спальни Эйприл.

Дверь закрылась. Ханна осталась одна.

После

Проснувшись, Ханна почувствовала: что-то изменилось.

Дело не в том, что Уилла нет в кровати. Так бывает каждую среду – у Ханны по средам выходной. В этот день Уилл кладет телефон под подушку, чтобы звонок будильника не мешал ей спать, и на мысочках выходит из спальни.

Дело также не в беременности и странных ощущениях – непривычной одеревенелости по утрам, тяжести в теле, легкой тошноте, которая все не проходит, что бы там ни обещали в книгах.

Нет, тут что-то другое. Разум осознает это несмотря на осоловелость после сна еще до того, как возвращаются воспоминания о вчерашних событиях. Она лежит и смотрит в потолок, пытаясь разобраться в ощущениях. Среды обычно несут с собой удовольствие – возможность заняться домашними делами, съездить в город или, по мере прогрессирования беременности, просто побездельничать, слоняясь по залитой солнцем квартире в некоем подобии ленивого транса.

Но сегодняшнюю мысль о том, что она одна в пустой квартире, Уилл на работе, и ей не на что отвлечься кроме как на чтение новостей и хищную щель строки поиска «Гугла», почему-то невозможно вынести.

Нельзя сказать, что ей совсем нечем заняться. Можно выбрать коляску для ребенка, можно начать собирать детскую кроватку, которая в разобранном виде стоит в углу спальни уже полтора месяца. Но Ханна почему-то не может заставить себя вскрыть картонные коробки. Такое действие смахивает на вызов судьбе, самонадеянную недооценку будущего, на которое, как она научена собственным горьким опытом, никогда нельзя полагаться.

Нет, просто лежать без дела и думать о подобных вещах не годится. Ханна встает, надевает халат и идет на кухню, протирая глаза от сна, чтобы приготовить кофе – с недавних пор она позволяет себе только одну чашку в день.

Уилл оставил радиоприемник включенным, как часто делает, когда торопится на раннюю встречу. Ханна не прислушивается, однако слова диктора выпуска новостей вдруг сами цепляют внимание. Она наклоняется через стол, чтобы увеличить звук.

– «…умер в тюрьме в возрасте шестидесяти трех лет. Невилл был осужден в 2012 году за убийство студентки Оксфордского университета Эйприл Кларк-Кливден…»

Ханна порывисто протягивает руку к выключателю, ругая себя за собственную глупость. Устанавливается тишина, но у Ханны дрожат руки.

Быть одной в доме становится невыносимо. Ее тянет на воздух.

* * *

В парке моросит мелкий дождь, влага обволакивает медленно шагающую, одетую в плащ Ханну уютным коконом. Когда она с Уиллом переехала несколько лет назад в Стокбридж, стильный, богемный район Эдинбурга, он был все еще доступнее Нового города, если только центр Эдинбурга можно называть доступным.

Район развивался вместе с ними, бары и кофейни привлекали молодые пары, и теперь здесь на каждом шагу встречались вздутые женские животы и детские коляски. А может быть, это ее собственный растущий живот заставляет смотреть на мир другими глазами?

В парке, не обращая внимания на непогоду, играют дети, они носятся в резиновых сапожках, карабкаются по веревочным мостикам, с которых капает вода. Тем временем смирившиеся родители и опекуны приглядывают за ними издалека, прячась под деревьями.

Ханна останавливается под большим тисом и наблюдает за ними, когда звонит телефон. Она достает мобильник из кармана, протирает очки и с опаской смотрит на номер звонящего. Все в порядке.

– Привет, мам!

– Здравствуй, любовь моя! У тебя сегодня выходной? Я не ошиблась?

Ханна улыбается. Она ни разу не работала в среду за все девять лет, которые провела в «Баснях», но мать почему-то никак не может этого запомнить.

– Да, я гуляю в парке. Как у тебя дела?

Мать пропускает вопрос мимо ушей.

– Я за рулем, поэтому извини, если будут перебои. Звоню по громкой связи. У тебя все хорошо? Я вчера переволновалась, когда ты дала отбой. Не стоило звонить тебе на работу.

– Ничего страшного. – Ханна видит, как маленькая девочка, нырнув под руками отца, сходу весело влетает в большую лужу у детской горки. – Ты правильно сделала. Хорошо, что об этом сообщила ты, а не кто-то другой.

– У тебя какие-то неприятности?

Мать, конечно, имеет в виду звонки без предупреждения от журналистов и папарацци у порога. Первое время они налетали тучей, как мошкара. Когда семья в первые кошмарные недели после смерти Эйприл вернулась в Додсуорт, мать Ханны установила на нижем этаже деревянные ставни-жалюзи, чтобы посторонние не заглядывали за шторы, и щетку на дверной прорези для писем. Ханна до сих пор помнит, как из-за двери кричали: «Вы ничего не хотите сказать, миссис Джонс? Ханна дома? Что бы вы сказали Джону Невиллу, если бы увидели его?»

– Ничего особенного. Всего одно сообщение. Ничего такого, что было бы мне не по зубам.

– А что с Уиллом?

Этот вопрос позаковыристее. Ханна запинается. Действительно – что с Уиллом?

– По-моему, все в порядке, – наконец отвечает Ханна. – Ты же его знаешь. Всякий раз, когда что-то происходит, он замыкается, а вчера вечером мы немного поговорили. В основном, как мне кажется, он испытывает облегчение, что все закончилось.

– Ему нужно сходить к психологу, – суровым тоном заявляет мать. – Вам обоим не помешало бы.

Ханна закатывает глаза. Они не впервые обсуждают эту тему. Ханна даже побывала у психолога несколько раз после суда, и по-своему это помогло: психолог научил, что делать во время панических атак, как избавиться от нездоровой манеры поведения. Именно психолог посоветовал создать папку «Запросы» в телефоне, чтобы откладывать в нее все сообщения до тех пор, пока Ханна не будет эмоционально готова перестать обращать на них внимание. Она извлекла из советов максимальную пользу для себя самой, однако не могла вообразить, как Уилл сидит у психолога и открыто говорит о своих чувствах.

– Мы это уже обсуждали. Просто сейчас мы немного заняты. Ты же знаешь: работа, ребенок… Уилл вкалывает целыми днями. Редко возвращается домой раньше семи.

– Ему следует больше внимания уделять беременной жене! – заявляет мать.

Ханна ощущает прилив раздражения.

– Не он решил работать по двенадцать часов в день. У них скоро открывается позиция партнера по фирме. Чтобы иметь хоть какой-то шанс получить ее, Уилл должен показать, что буквально горит на работе.

И видит бог, лишние деньги им и ребенку тоже не помешают, но этого Ханна не говорит. Кэти самая добрая начальница на свете, однако «Басни» едва сводят концы с концами. При выходе в декретный отпуск Ханна получит установленный законом минимум, не более того. Кэти не может ничего добавить сверху. Хотя зарплата Уилла не так уж мала, после оплаты ипотеки остаются сущие крохи. Если Уилла сделают партнером еще до выхода Ханны в декрет, оба смогут перевести дух.

– Я навещу вас через пару недель, – говорит мама. В трубке слышно, как тикает указатель поворота машины. – Хочу помочь. Приготовлю пару блюд. Файза на работе дала мне очень хорошую одежду для беременных. Говорит, возьмите себе, что пригодится, а остальное отдайте в благотворительный секонд-хэнд. Я с собой привезу.

– Превосходно. Постараюсь взять отгул. Когда ты собираешься приехать?

Ханна ждет ответа, но тщетно. Она смотрит на экран телефона – отбой. Вот те на! По-видимому, мать въехала в мертвую зону.

Дождь прекратился. Ханна выходит из-под дерева и направляется к воротам игровой площадки. Ее как магнитом тянет к группе детей и родителей. Взрослому человеку нельзя долго глазеть на играющих детей. Через пять минут на нее начинают бросать косые взгляды, через десять минут кто-нибудь подходит и спрашивает, кого она ищет, хотя внушительный живот, конечно, дает ей подобие алиби. Женщины обычно сочувственно улыбаются, мужчины чаще смотрят с подозрением, а некоторые даже вступают в разговоры.

– Вы уже знаете, кто у вас будет? Когда малыш появится на свет?

Уиллу никто не даст такую поблажку. Когда они гуляют вместе и она задерживается, пытаясь вообразить, как будет бродить по парку со своим ребенком – и с Уиллом! – он тащит ее дальше. Какой-то мужчина послушно сажает свою дочь на качели, на его капюшоне все еще сверкают дождевые капли. Ханна почти с болезненным чувством прокручивает кадр вперед, в вероятное будущее, в котором она стоит у ворот детской площадки и наблюдает, как Уилл подсаживает на эти же качели их собственного ребенка.

Ханна стоит, затаив дыхание, пытаясь вообразить идеальную жизнь с идеальным мужем в идеальном будущем, как вдруг опять раздается звонок телефона.

– Мама? – говорит она в трубку. – Нас разъединило.

– Это Ханна Джонс? – звучит мужской голос. – Мы не знакомы. Я репортер…

Мобильник чуть не выпадает из рук Ханны. Она тычет дрожащим пальцем в кнопку «Завершить звонок» и замирает, уставившись в экран телефона.

Таковы реалии, и от этого не скрыться: ее идеальная воображаемая жизнь имеет свою цену. Чаще всего Ханна думает, что ей невероятно повезло жить в этом прекрасном городе, с единственным мужчиной, которого она любит. Но голос репортера, все еще звенящий в ушах, вызывает иное чувство – она живет украденной жизнью. И Ханна не только ее не заслужила – эта жизнь с самого начала для нее не предназначалась.

Что случилось бы, если бы Эйприл не ушла из бара одна, чтобы переодеться? Или если бы Ханна отправилась вслед за подругой всего на пять минут раньше и застала Невилла в их комнате во время нападения?

Он бы и ее убил? Или Эйприл уцелела бы, жила теперь с Уиллом и носила под сердцем его ребенка?

Снова начинается дождь. Ханна сует мобильник в карман, идет мимо игровой площадки на улицу, слыша за спиной крики детей. Может быть, жизнь Эйприл украл не только Джон Невилл? Может быть, она тоже воровка?

До

– Ханна Джонс, как я полагаю. – Преподаватель развернулся в офисном кресле и протянул руку. Он был моложе, чем ожидала Ханна. Черные волосы небрежно спадали на лоб, он явно кого-то напоминал: Байрона или Данте Габриеля Россетти в молодости? Определенно какого-то поэта или художника-романтика. Белый шелковый шарф, твидовый пиджак еще больше усиливали сходство. – Меня зовут доктор Горацио Майерс. Вы будете изучать у меня в этом семестре викторианскую литературу, после чего во время зимнего и летнего триместров мы ознакомимся с произведениями начала двадцатого века. Вы получили список рекомендованных книг, который я разослал?

– Получила. – Список вызвал у Ханны легкое замешательство. Из него четко следовало: к чтению необходимо приступить еще в летние каникулы, иначе она безнадежно отстанет. – Спасибо, – спохватилась Ханна. – Извините за опоздание. Я сначала не туда пошла.

– А-а, – доктор Майерс потрогал бумаги на столе и улыбнулся. – Седьмой подъезд, не так ли? Я тоже там живу. Хорошие, кстати, квартиры, правда, маловаты, поэтому колледж любезно предоставил мне отдельный кабинет для практических занятий. Его не так легко найти – я в курсе.

– Есть такое дело, – с усмешкой признала Ханна. Она все еще неуверенно ориентировалась в лабиринте коридоров и кабинетов Пелэма. – Пришлось спрашивать дорогу у консьержа.

– Надеюсь, он вам помог, – сухо заметил Майерс. – Консьержи иногда нехотя разговаривают с людьми.

– О нет, он был очень любезен. Сам меня сюда провел. До самой двери. Боюсь, одна я бы заблудилась.

– Отлично, отлично, – пробормотал доктор Майерс, и Ханне показалось, что его мысли уже заняты чем-то другим. – Как вам известно, мы будем еженедельно встречаться для практических занятий, которые дадут вам возможность по-настоящему погрузиться в предмет. Обычно занятия проводятся с парой студентов, но самое первое я провожу с глазу на глаз, чтобы мы могли поближе познакомиться. Кем вы себя видите, Ханна Джонс? Что вы надеетесь получить от Оксфорда? Расскажите, какая вы на самом деле.

Доктор Майерс подался вперед, сложил ладони лодочкой и с серьезным видом посмотрел на нее поверх очков в роговой оправе.

Ханна опешила.

Кто она на самом деле? О чем это он? Она и так уже почувствовала себя другим человеком, не той, кем была дома. Девчонка, что без стеснения подпевала песням группы «АББА» во время поездок на машине с матерью, осталась в прошлом вместе с усидчивой школьницей из Додсуорта. Абитуриентка, что впервые прошла под каменной аркой Оксфордского университета, и та уже отличалась от нынешней Ханны.

И только на самом донышке души, в той закрытой, сокровенной части, скрытой от других, она оставалась прежней Ханной, закатывающей глаза в ответ на выходки Эйприл и тайком обожающей такие фильмы, как «Бестолковые» и «Блондинка в законе». Оставалась Ханной, считавшей Д. Г. Лоуренса нечитабельным пижоном, она по-прежнему обкусывала секущиеся кончики волос, ела арахисовое масло прямо из банки и делала миллион других странных, неприглядных вещей, которыми люди занимаются, когда никто не видит.

– Я н-не знаю, что вы хотели бы услышать, – протянула Ханна. Доктор Майерс продолжал молча смотреть на нее поверх очков. – Я… единственный ребенок в семье. Родители развелись. Я редко вижусь с отцом. Он живет в Норфолке с новой женой. Мать преподает физику в старших классах. Я выросла в городке на южном побережье Англии, Додсуорт называется, вы вряд ли о нем слышали. Он как… – Ханна скептически усмехнулась, пытаясь найти подходящее сравнение. – Не адская дыра, просто жутко скучное место. Там ничего ровным счетом не происходит. Никакой культуры, библиотеку и ту в прошлом году закрыли.

Ханна замолчала, пытаясь сообразить, что еще добавить. Что еще интересного можно сообщить преподавателю о смешанной школе средней паршивости с ее потрепанными учебниками, облезлыми стенами и полным отсутствием какой-либо оригинальности, исторических заслуг или выдающихся достижений? Вряд ли что-либо в Додсуорте или школьной биографии Ханны могло впечатлить сидевшего перед ней мужчину, повидавшего множество выпускников лучших частных школ Великобритании.

Снова навалилось гнетущее ощущение синдрома самозванки, впервые появившееся, когда Ханна приехала в Пелэм на собеседование и старалась не думать о тысячах других абитуриентов, подавших заявку на то же самое учебное место, таких же, как она, восемнадцатилетних девушек и парней, но в отличие от нее закончивших престижные заведения, детей из известных семей, входивших под своды Пелэма с таким видом, словно их там ждут не дождутся, в то время как она чувствовала себя чужой, лишней даже в кабинете для собеседований.

Однако по пятам за этим чувством шло другое – проблеск если не злости, то чего-то вроде нее. Ну и что с того, что Ханна училась в государственной школе? Ну и что с того, что Додсуорт – ничем не примечательный городишко, не оставивший следа в истории? Разве это не делает успешное поступление в Оксфорд еще более впечатляющим? Ведь Ханну все-таки приняли, а многих самоуверенных выпускниц частных школ с роскошными прическами отфутболили.

Она выпрямила спину.

– Я единственная в своем классе подала заявку в Оксфорд. И я первой в нашей семье была принята. У моего отца даже нет диплома о высшем образовании, он работает на стройке и бросил учебу в шестнадцать лет. Я провела год после окончания школы не в лагерях для беженцев и не на рытье колодцев для бедных – я работала все лето в супермаркете. Как вы, вероятно, догадываетесь, я не всегда чувствую себя здесь в своей тарелке. Но я полна решимости доказать, что меня приняли не случайно.

Доктор Майерс долго ничего не говорил. Затем откинулся в кресле и медленно, но звонко хлопнул несколько раз в ладоши.

– Браво, Ханна Джонс! Браво. Думаю, мы найдем общий язык.

* * *

По завершении часового практического занятия Ханна испытывала душевный подъем и одновременно ощущала странную опустошенность. Доктор Майерс прогнал ее через программу для старших классов и заставил подготовить список литературы для чтения во внеурочное время, а также расспросил об отношении к разным авторам от Джейн Остен до Бенджамина Зефанайи.

К концу занятия Ханне казалось, что она получила жестокую ментальную тренировку, сродни боксерской схватке на ринге, по сравнению с которой занятия в школьном спортзале выглядели легким развлечением.

– Увидимся через неделю, – с улыбкой сказал доктор Майерс. – На следующей встрече я хочу, чтобы вы в тысяче слов изложили, какую роль в каком-либо из этих романов играет социофобия. На обратной стороне есть список книг и эссе, которые могут подсказать нужное направление. – Он вручил Ханне листок обратной стороной кверху. Ханна взглянула на список и перевернула лист. Она читала все романы, указанные на обратной стороне, но с критическими эссе знакома не была. Где только взять время, чтобы за неделю до следующего занятия все это прочитать?

– До свидания, Ханна Джонс. Не устрашайся терний! Встретимся через неделю.

Ханна, кивнув, направилась к выходу. В коридоре все еще ждал, прислонившись к стене, консьерж, который помог ей найти кабинет доктора Майерса. Тот самый, кого она встретила в первый день, но не тот, что был похож на доброго дедушку, а другой, отдавший ей ключи от комнаты.

– На этот раз не ошиблись дверью?

Ханна, подавив смущение, утвердительно кивнула. Неужели он проторчал здесь целый час?

– Спасибо. Без вашей помощи я бы ее не нашла.

– Обычное дело, – произнес консьерж голосом уже знакомого тембра – слишком писклявым для коренастого, высокого человека. Казалось, этот голос принадлежал кому-то другому, намного более низкому и тщедушному. – Куда вам теперь?

– Э-э… – Об этом Ханна не успела подумать. – Не знаю. В библиотеку? – Она взглянула на список литературы, полученный от доктора Майерса.

Консьерж кивнул:

– Тогда вам сюда.

– О! – Ханна порозовела, поняв, что консьерж решил ее сопровождать. – Нет, где библиотека, я знаю. Честно, меня не надо водить за ручку.

– Я не могу допустить, чтобы студенты плутали во время моей смены.

Ханна опять покраснела, щеки буквально пылали. Она досадовала на себя, на свою дурацкую неловкость, но ее также смущала странная навязчивость консьержа, не понимавшего намеков. Неужели он намерен вести ее до самой библиотеки? Зачем?

– Меня не нужно провожать, – повторила Ханна. Однако фраза получилась вялой и неуверенной, отчасти потому, что ей ничего другого не оставалось, кроме как спускаться вслед за консьержем по лестнице – выход здесь был только один.

В конце концов, как бы неловко она себя ни чувствовала, проще было позволить пятидесятилетнему мужчине в форме пройти вместе с ней через двор и галереи. Когда они достигли библиотеки, Ханна с облегчением поблагодарила и мысленно дала себе обещание покинуть здание через другой выход. Слаба богу, тут их было несколько.

– Спасибо. Нет, правда, меня не требовалось провожать.

– Мне только в радость! – Консьерж протянул руку. – Джон Невилл. Если будет что-либо нужно, обращайтесь.

– Хорошо. – Несмотря на шевельнувшееся беспокойство, Ханна пожала протянутую руку. Она была холодной и немного влажной, пальцы Ханны как будто прикоснулись к сырому тесту. – Спасибо.

Консьерж задержал руку Ханны в своей руке чуть дольше положенного. Когда он наконец отпустил ее, Ханна постаралась скрыться в библиотеке с достоинством, не оставив впечатления панического бегства. Но поднявшись на второй этаж, не смогла удержаться от искушения посмотреть из окна на галерею и проверить, не торчит ли там консьерж.

Отлично, ушел! Невилл прямо по газону шагал в направлении служебки. Ханна со вздохом облегчения юркнула в читальный зал.

Следующие несколько часов она разыскивала нужные книги и изучала непривычную систему библиотечных каталогов. Все-таки произошедшее вывело ее из равновесия, и когда она присела за полированный дубовый стол, сложив книги перед собой, тут же вспомнилось ощущение холодного, вялого рукопожатия и писклявый голос.

Зря она разволновалась. Одинокий мужчина среднего возраста, не понимающий тонких намеков. Тем не менее вывод на будущее Ханна сделала: она никогда ни за что больше не попросит Джона Невилла о какой-либо услуге.

После

– Капучино без кофеина и пирожное с орехами? – спрашивает официант и, не услышав ответа, уточняет: – Полужирный капучино без кофеина и пирожное с орехами и корицей?

– Ой! – Ханна возвращается к реальности. – Да-да, это я и заказывала. Спасибо! Извините, задумалась.

Парень опускает чашку и блюдце с пирожным вместе с чеком на стол. Ханна отпивает глоток. Кофе хорош, в «Кафетерии» всегда варят отличный кофе. Однако, взглянув на чек, она опускает чашку. Семь фунтов и сорок пенсов! Неужели здесь всегда было так дорого? Зря она заказала пирожное. Ей и есть-то не хочется.

Звонит телефон, заставляя Ханну вздрогнуть от неожиданности. Скорее всего еще один чертов репортер – номер скрыт. Утром она допустила ошибку – ответила на звонок не глядя.

Но достав телефон из сумочки, Ханна испытывает немалое удивление.

Эмили Липман?

Ханна принимает вызов:

– Эм?! Не ожидала.

И это правда. Ханна не говорила с Эмили вот уже… сколько, два года? Нельзя сказать, что их связывала тесная дружба. С университетских времен они состояли в друзьях на «Фейсбуке»[2], поэтому Ханна была в курсе блестящей академической карьеры Эмили. Эмили и Хью – единственные, кто оправдал надежды тех первых лет. Эмили публикует заумные математические статьи в научных журналах, иронически замечая, что «написала тут кое-какую фигнюшку», и это не вполне совпадает с образом азартно-честолюбивой Эмили, отпечатавшемся в памяти Ханны со времен Пелэма. Сама Эмили реагирует на редкие посты Ханны с истинной душевной теплотой. «Сообщи, когда будешь на юге в следующий раз», – написала она, когда Ханна запостила фото из Додсуорта.

Публикации на «Фейсбуке» создают ложное чувство близости. В реале Эмили и Ханна не виделись и не общались очень долго – с момента женитьбы Райана. Ханна даже не знала, есть ли у Эмили ее номер, хотя вроде как они обменивались номерами после того, как Ханна поменяла свой.

– Ну что? Новости я видела, – говорит Эмили. Привычка сразу переходить к делу, как видно, не исчезла, отчего Ханну охватывает бодрящее ощущение дружеской близости. – Ты как? Все нормально?

– Да. – Ханна старается говорить уверенным тоном. – Неожиданное событие, конечно, но у меня все хорошо.

– Хью сказал, ты ждешь ребенка. Поздравляю!

– Спасибо! – Для Ханны сюрприз, что Эмили и Хью все еще поддерживают контакт. Эти двое никогда не казались Ханне закадычными друзьями. – Я даже не знала, что ты по-прежнему общаешься с Хью.

– От случая к случаю. Он приезжал в этом году на рождественскую встречу выпускников. Как видно, часто бывает в Оксфорде. Говорит, ты с Уиллом туда ни ногой?

– Нет. Ну-у… Эдинбург все-таки далеко от Оксфорда, – замечает Ханна, понимая, что оправдание не выдерживает критики. Тем более, что Хью тоже живет в Эдинбурге. – Не ближний свет.

– Ну да. – По тону Эмили ясно, что уловка не сработала. Чтобы понять причину нежелания Ханны возвращаться в Пелэм, не требуется быть Шерлоком Холмсом.

– Ты была на большой встрече выпускников в прошлом году? – спрашивает Ханна, желая сменить тему. Ей трудно представить что-либо ужаснее, чем встреча с толпой бывших однокашников и воспоминания о «лучших годах своей жизни». Ей-то что говорить? Правду? Что память об Эйприл преследует ее как неугомонный призрак? Что короткий период учебы в Пелэме обернулся для нее кошмаром, от которого она всю жизнь пытается очнуться?

– Нет, – отвечает Эмили. – Хью приезжал, а мне такие сборища не по нраву. Правда, я пару раз бывала там на обедах. Встречи выпускников кажутся мне жутко пафосными. Но раз уж я вернулась в Оксфорд, негоже отстраняться. Сама понимаешь – надо было чуть-чуть оживить старые связи.

– А-а… – Ханна вспоминает то, что ей рассказал в прошлом году Уилл. – Я и забыла, что ты уехала из Лондона. Ты теперь лектор в Баллиол-колледже, верно? Это круче, чем Пелэм?

– Да, по сути, круг замкнулся, – сухо замечает Эмили. – А круче или нет… не мне судить. В Баллиоле, наверное, так и считают, хотя с моей точки зрения, у них только винный погреб лучше.

– Ну и как тебе там? После возвращения?

– Хм… необычно. По крайней мере, первое время.

Эмили замолкает. Повисает долгая пауза. Ханна пытается придумать, как продолжить разговор, но Эмили первой нарушает молчание. Ее голос тише прежнего:

– Хан, ты реально в порядке?

На мгновение Ханна не находится, что ответить. Она закрывает глаза, сдвигает очки на лоб, сжимает пальцами переносицу.

– Да, – наконец отвечает она. – И нет. То есть на самом деле мне не по себе. Но я не разваливаюсь. Понимаешь?

– Понимаю, – грустно отвечает Эмили. – Потому что я тоже так себя чувствую.

Еще одна пауза. На мгновение у Ханны возникает странное впечатление: ей кажется, что прошло совсем мало времени, что они все еще в Оксфорде, и на одну пронзительную секунду Ханне хочется, чтобы так и было, чтобы она могла пробежать по коридору и сказать Эмили: «Пойдем в СКО пить кофе». Но тут Эмили окрепшим голосом продолжает:

– Кстати, хотела тебя спросить. С тобой не пытался связаться репортер Джерайнт Уильямс?

Опять это имя. Ханна мгновенно вспоминает о сообщении, которое вывело ее из равновесия. Она молча кивает, позабыв, что Эмили ее не видит, потом, спохватившись, отвечает:

– Да. Он прислал мне сообщение по электронной почте. Я не стала отвечать. Даже не читала его. Почему ты спрашиваешь?

– Он искал меня, хотел поговорить. Я, разумеется, отказалась, но… Не знаю. Очевидно, он друг Райана.

– Райана?

– Они вместе работали в «Гералд». По словам Джерайнта, именно Райан пробудил в нем интерес к делу Невилла. Ты с ним не виделась?

– С кем? С Джерайнтом?

– Нет. С Райаном. – В голосе Эмили звучит нетерпение.

– После того, как у него случился инсульт, не виделась. – Ханна закусила губу. – А ты?

– Один раз, когда его выписывали из больницы. Это было настолько ужасно, что мне расхотелось встречаться еще раз. Теперь ему вроде бы лучше.

– Ох, я рада за него, – неуверенно произносит Ханна. Этого она и опасалась, именно по этой причине ей не хватало смелости навестить Райана. Она боялась не только того, что нахлынут воспоминания, но и того, что некоторые прежние воспоминания будут безвозвратно стерты и вид едва ворочающего языком инвалида уничтожит образ красивого, улыбчивого, насмешливого парня.

– Джерайнт говорит, к Райану еще не до конца вернулась память и он передвигается в инвалидной коляске. Райан прошел множество сеансов физиотерапии, и речь вроде бы почти полностью восстановилась. К тому же он теперь сам в состоянии принимать пищу и делать кое-что еще, это наверняка имеет огромное значение для такого независимого ума. Даже мне ясно, как тяжело ему было зависеть от Беллы. Кстати, он опять пишет. Я правда не читала, но Джерайнт говорит, Райан снова пользуется клавиатурой и, должно быть, испытывает несказанное облегчение.

– Я рада за него, – повторяет Ханна и, не в силах уклониться от терзающего ее вопроса, спрашивает: – Так что ему нужно? Я имею в виду Джерайнта. Все, как обычно?

Как обычно… Мягкий фокус, слащавые воспоминания об Эйприл и ее нераскрытом потенциале. Фотографии друзей с постными лицами и горюющих членов семьи. Забавные истории о ставках на бегах, майских балах и планах на светлое будущее. Щепотка пряных подробностей, чтобы добавить в статью клубнички – намек на какой-нибудь скандальчик, промискуитет или неблаговидную выходку, чтобы средний читатель мог самоуверенно заключить: такое в его мирке определенно никогда бы не случилось. Он, читатель, его дети и внуки слишком солидные люди, чтобы позволить хищнику заманить себя и задушить в собственном доме.

Ханна ненавидит журналистов и ведущих подкастов. Невозможно представить, что за все эти долгие годы пришлось вытерпеть родителям Эйприл…

– Не как обычно, – медленно произносит Эмили. – Если ты, конечно, имеешь в виду говенные статейки в духе «Какой знала Эйприл Эмили Липман». Нет, он… – Эмили замолкает. Ханна понимает, что бывшая однокашница пытается подобрать слова, чтобы сообщить некую огорчительную новость, и опускает кофейную чашку на стол, готовясь выслушать ответ.

– Он считает, что Невилл не виноват, – наконец решается Эмили. – Он думает… Он думает, что произошла ошибка.

До

Через месяц после начала первого семестра (или осеннего триместра, как приучилась называть его Ханна), ей уже казалось, будто она всю жизнь провела в Оксфорде, но при этом не потеряла ощущение непреходящего чуда.

Как странно испытывать обе этих эмоции одновременно: восторг от того, что ты просыпаешься в комнате здания XVIII века в одном из старейших университетов мира, слышишь церковные колокола и высокие, неземные голоса мальчиков-хористов, взлетающие к окнам, и в то же время точно знаешь, что по понедельникам в столовой дают мясной рулет, выслушиваешь постоянные жалобы Хью на запах дешевой лапши в стаканчиках, пропитавший весь корпус «Клоудс», и ежедневно терпишь визиты смотрительницы подъезда, повсюду сующей свой нос и всеми командующей Сью. А самое странное заключалось в том, что Ханна и Эйприл фактически стали лучшими подругами вопреки тому, что додсуордская Ханна за три мили обходила бы стороной такую красотку и мажорку, как Эйприл.

Но после того, как их свел вместе банальный факт совместного проживания, все считали, что они не разлей вода – где Эйприл, там Ханна, где Ханна, там Эйприл. Подруги, соседки, заговорщицы.

– Ну и корова! – жаловалась Эйприл. Наступил пятничный вечер, она развалилась одетая в халат из японского шелка с авторской росписью на диване, поедая «Коко попс» из чашки. Эйприл смотрела «Клуб „Завтрак“» на лэптопе и одновременно прокручивала страницы новенького приложения «Инстаграм» на айфоне. – Клянусь, она ждет, чтобы или подловить меня с жуткого похмелья, или прийти пропылесосить в самый неудачный момент.

– Кто? – Ханна поправляла перед зеркалом капюшон мантии. Вечером в Парадном зале давали «официальный» прием, то есть, если ты хотела получить горячий ужин, то полагалось явиться одетой в академическую мантию или приличную одежду, хотя понятие «приличная» на практике означало «хотя бы не в рваных джинсах». Ханна заглянула через плечо подруги на экран лэптопа – 19:25. Эмили обещала забежать по дороге в столовку, однако времени, чтобы всем троим успеть разместиться за столом рядом, оставалось в обрез.

– Я уже говорила – Сью. Ты что, не слушала?

– Делать обход – ее прямая обязанность, – мягко возразила Ханна.

– Сью невзлюбила меня с тех пор, как я устроила розыгрыш с чашкой блесток на шкафу. – Эйприл отправила в рот полную ложку «Коко попс» и принялась шумно жевать. – Сука!

Быстро выяснилось, что Эйприл – неисправимая приколистка. Из-за этой особенности совместное проживание с ней заставляло постоянно быть настороже. Эйприл организовала ложный вызов Райана к руководителю колледжа, которому не очень понравилось, что его потревожили в воскресенье в десять тридцать вечера. Ханна попалась на удочку, когда однажды после ужина, поднимаясь по ступеням, услышала доносящиеся из комнаты Эйприл дикие крики. Влетев в комнату, Ханна увидела две руки, отчаянно вцепившиеся в подоконник с другой стороны окна. И только промчавшись с упавшим сердцем через комнату и схватив подругу за запястья, Ханна сообразила посмотреть вниз и обнаружила, что Эйприл спокойно стоит на выступе эркера нижнего этажа и хохочет, как гиена.

Разумеется, задним числом все это выглядело невероятно глупо. С какой стати Эйприл висеть снаружи, цепляясь за подоконник? Случайно в таком положении невозможно оказаться. Ханне ничего не оставалось, кроме как рассмеяться. Она рассказала о происшествии во время завтрака, признав, что ее успешно развели. Но, если честно, шутка ей совсем не понравилась. Выходка бессмысленная, немного злая и где-то даже опасная – Эйприл могла легко сорваться и реально свернуть себе шею. Вылезти в окно было проще простого, однако возвращение оказалось куда более трудным делом. После двух бесплодных попыток Ханны втащить подругу в комнату через подоконник, та с риском для жизни спустилась по ржавой водосточной трубе, прилично ободрав кожу на ногах. Если бы Эйприл разбилась насмерть, всем было бы не до смеха. Однако жертвам розыгрышей не полагается говорить такие вещи вслух, если они не хотят показаться лишенными чувства юмора занудами.

– Кого здесь назвали сукой? – послышался голос из прихожей.

Ханна и Эйприл резко обернулись.

– Эмили! – воскликнула Эйприл, схватившись за сердце. – Господи, не делай так больше со мной! Меня чуть кондрашка не хватила.

– Ну извини. Ты идешь, Хан? Я тебе звонила на мобильник…

– Ой, черт, прости, я не слышала звонка. Видно, опять деньги кончились. Ты точно не хочешь с нами? – спросила она у Эйприл, скорее, чтобы убедиться самой, чем убедить подругу. Соседка Ханны никогда не посещала официальные ужины. Эйприл утверждала, что на них царит скукотища и манерность, и это, конечно, было правдой. Тем не менее Ханне они нравились, она любила чинную церемониальность, картинную внушительность черного, как в Хогвартсе, студенческого облачения, полированные дубовые скамьи, расставленные повсюду маленькие мерцающие лампы, изящество латыни. И все же у Эйприл, по-видимому, имелась какая-то другая причина, что-то связанное с ее странным отношением к еде. Во время прогулки по Оксфорду в субботний вечер она могла съесть подряд шесть чизбургеров из «Макдоналдса» и потом всю неделю вообще не обедать.

На официальном ужине невозможно уклониться от смены трех блюд, разносимых официантами. Невозможно ограничиться одним салатным гарниром или опрокинуть полную тарелку еды в мусорный бак. Заказывать приходилось полный комплект и потом ждать, когда все закончат и кухонный персонал уберет посуду.

– Я скорее соглашусь пить воду со дна мусорного бака, – заявила Эйприл, впрочем, вполне дружелюбным тоном.

Ханна пожала плечами.

– Ладно, как хочешь, – сказала она и вышла вслед за Эмили из квартиры.

Райан ждал их на нижней площадке лестницы, в сумерках они вместе пересекли двор. Шел ноябрь, ночи становились длиннее. Осенний воздух дышал пряной свежестью. В витражных окнах церкви мерцали огни.

– Так кого вы там называли сукой? – повторила свой вопрос Эмили.

Ханна закатила глаза.

– А-а, Сью. Эйприл решила, что смотрительница на нее дуется. Из-за блесток.

– Господи, ничего удивительного. Если она попробует провернуть такой же фокус со мной, я ее просто прикончу. – Эмили выглядела не на шутку возмущенной. – Смешного в этом ничего нет, один примитив. Я слышала эту историю от нашей смотрительницы, они ведь общаются друг с другом. Сью несколько часов пылесосила блестки и вычесывали их из волос. На ее месте я бы пожаловалась руководству колледжа.

– По-моему, Эйприл все-таки устроили выволочку, – осторожно предположила Ханна. Она поправила сползающую с плеча мантию. Ханну преследовало неприятное чувство, будто она сплетничает о своей соседке у той за спиной. – С ней проводили беседу.

– Ага, а меры хоть какие-то приняли? Могу поспорить на кругленькую сумму, что ответ отрицательный.

– У меня сложилось впечатление, что ей пригрозили: еще раз выкинет что-либо подобное, и…

– Наверняка ее папочка позвонил кому надо, и дело, как по волшебству, закрыли, – саркастически заметил Райан. – Уилл нормальный парень, но я реально не понимаю, что он в ней находит.

Ханна прикусила губу. Она не могла винить Райана, он сам еще не отошел от розыгрыша с телефонным звонком. Однако богатство семьи Эйприл, размеры ее владений, спонсорская помощь, которую отец Эйприл предоставил для строительства спортзала в Пелэме – все это давно раздражало многих, не только Райана. «Эйприл Кларк-Кливден? – однажды услышала Ханна по дороге на практическое занятие. – Эта мажорка? Да она глупая как пробка. Ее бы сюда ни за что не приняли, если бы не папочкины денежки. Говорят, он стоит всего на одну ступеньку ниже Уоррена Баффета».

Странно и то, что сама Эйприл не пыталась развеять слухи. Она как будто нарочно купалась в дурной славе. Ее лента в «Инстаграме» была полна снимков дизайнерских шмоток, красавцев в смокингах, собственных фоток, на которых она пила шампанское из горлышка и выпячивала губки в объектив. Эйприл как будто гордилась тем, что, почти или вообще ничуть не стараясь, получала хорошие отметки. Она не раз упоминала об особых условиях при поступлении в колледж, несмотря на скверные оценки на экзаменах, словно бросая вызов – сами смекните, что к чему.

На деле все обстояло совершенно иначе. Эйприл отнюдь не была пустышкой. Да, она любила красивые платья и вечеринки, вот только в аккуратно причесанной ленте «Инстаграма» невозможно было увидеть, сколько упорного труда она вкладывала в учебу. Ханна потеряла счет вечерам, когда Эйприл приползала домой после полуночи, сбрасывала туфли на шпильках и всю ночь сидела над каким-нибудь заданием, чтобы успеть выполнить его к следующему утру. В качестве дружеской услуги Ханна иногда вычитывала сочинения Эйприл за завтраком. Сначала она переживала, что столкнется с наполовину переваренным и брезгливо отрыгнутым плагиатом, но, к ее удивлению, сочинения Эйприл были хороши, а местами просто блестящи. Ханна историю не изучала, зато умела оценить хороший стиль. Работы ее соседки по комнате нельзя было сравнить с чепухой, написанной после прочтения полудюжины статеек в «Космополитен». Эйприл вполне заслуживала свои оценки, а возможно, и большего.

Причем сочинениями дело не ограничивалось. Несколько недель назад Ханна застала Эйприл за репетицией роли в пьесе, которую ставили под Рождество в драматическом кружке. Ханна застыла на пороге, замерев от восторга, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Эйприл не корчила из себя звезду, она действительно ею была. Или ее все-таки заслуженно считали мажоркой?.. Кем бы ее ни называли, высокий класс был налицо.

– Знаешь… – начала Ханна, обращаясь к Райану, но тут заметила, что они проходят мимо служебки консьержа. – Ой, чуть не забыла. Я жду письма от матери. Постойте пару секунд, пока я сбегаю проверить.

– Только недолго, – попросила Эмили.

Ханна кивнула и взбежала по ступеням.

В швейцарской было тепло, душно и воняло то ли мокрой тряпкой, то ли прокисшим потом. Ханна заглянула в свою ячейку. Она была пуста за исключением корешка из библиотеки с напоминанием о просроченном возврате книги. Странно. Письма от матери приходили каждую пятницу. Может быть, сунули не туда? Такое раньше уже случалось.

Она проверила ячейки сверху и снизу, как вдруг за спиной послышался писклявый голос:

– Вы что-то ищете?

Ханна, вздрогнув, обернулась. Перед ней стоял тот самый консьерж, который провожал ее до кабинета доктора Майерса. Мужчина вышел из-за стола и остановился слишком близко от Ханны, отчего ей стало не по себе. Она сделала шаг назад.

– Нет. То есть я ждала письма. Мама пишет каждую неделю. Но я его здесь не вижу.

– Ваше письмо только что доставили. Я как раз собирался положить его в вашу ячейку. – Консьерж протянул ей конверт, зажатый между двумя пальцами.

Ханна потянулась за ним, однако консьерж неожиданно отдернул руку, приподняв письмо над ее головой с выражением, которое сам, очевидно, считал игривым.

Ханна сдвинула брови. Консьерж опустил руку, но, когда она хотела взять конверт, снова отвел ее в сторону.

На этот раз Ханна, отказавшись от дальнейших попыток забрать письмо, скрестила руки на груди. Сердце учащенно стучало от возмущения. Ей было трудно точно назвать его причину, просто вся сцена настолько вывела ее из равновесия, была настолько дикой и неуместной, что она не знала, как реагировать. Ханна вспомнила, как в первый день после поступления в университет консьерж помахивал ключами у нее перед носом и дольше необходимого не выпускал их из пальцев.

– Вы отдадите мне письмо или нет? – наконец спросила Ханна, с раздражением заметив, что голос немного дрогнул на последнем слове. Она взглянула в окно. Эмили смотрела на нее в упор. Когда они встретились взглядом, Эмили постучала пальцем по часам.

– Знаю, – одними губами произнесла Ханна, пытаясь показать, что попала в затруднительное положение. О том, чтобы пойти и привести сюда Эмили или Райана, не могло быть и речи, – ее подняли бы на смех. И все же ей очень хотелось, чтобы кто-то из друзей сейчас заглянул в служебку.

– Отдайте, пожалуйста, письмо, – повторила просьбу Ханна. На этот раз ее голос прозвучал твердо и недовольно.

– Разумеется, – ответил Невилл. Широко улыбнувшись, он протянул конверт в третий раз. Когда Ханна с бьющимся сердцем потянулась за ним, Невилл позволил забрать конверт, заставив, однако, Ханну медленно вытягивать его из своих пальцев.

– От вас всего лишь требовалось произнести одно волшебное слово. Мне нравятся вежливые девочки.

Около секунды Ханна не могла сообразить, что ответить. Вежливые девочки? Что это? Проявление сексизма? Или он так к ней подкатывает? А может, она напомнила Невиллу его собственную дочь, и он решил поиграть в чрезмерно заботливого папочку?

Невилл улыбался, ожидая ответа, но вместо «спасибо» Ханна быстро развернулась, толкнула дверь с такой силой, что она стукнула об стену, и выскочила на холодный вечерний воздух с горящими щеками, ощущая злости и растерянность одновременно.

Потом, во время ужина рассказав Эмили и Райану о происшествии, она сама поразилась, насколько подробно разговор с консьержем отпечатался в ее памяти.

– Он так и сказал? – не поверила своим ушам Эмили. – Что ему нравятся вежливые девочки?

– Я вполне уверена, – ответила Ханна. – Жуть, правда? Я ведь не слишком эмоционально реагирую?

– Черт, еще какая жуть. Вульгарщина! Тебе надо на него пожаловаться.

– Слушай, ему уже лет пятьдесят, если не шестьдесят, – сказал Райан. – Как моему дедушке. Они все такие в этом возрасте. Старичье. Другое поколение. Надо делать для них скидку. Он, скорее всего, не хотел тебя обидеть.

– Возможно, и не хотел, но держался охренительно высокомерно. Обещай, Хан, что ты на него пожалуешься.

– За что? За то, что он вел себя несколько старомодно? – возразил Райан. – Выходит, мне тоже надо подать жалобу на смотрительницу за то, что она называет меня «голубчик»?

– Это не то же самое! – вспыхнула Эмили.

Они продолжали спорить, Эмили яростно поносила сексизм и патриархальные замашки, Райан дразнил ее, делая вид, будто не понимает аргументов, а Ханна тем временем размышляла над словами Райана. Вообще-то он был прав. Джон Невилл скорее всего действительно не хотел ее обидеть. Подать жалобу – мол, консьерж сделал вид, что не хочет отдавать письмо, и ей стало не по себе?

По сути, Невилл не сказал и не сделал ничего особенного. Хотя ремарка насчет вежливых девочек звучала странно, больше придраться было не к чему. Но в то же время он заставил ее ощутить дискомфорт, выпрашивая письмо, которое ей принадлежало по праву. От всей сцены попахивало демонстрацией силы, вгонявшей Ханну в дрожь. Она поймала себя на том, что незаметно обтирает письмо о колено, полностью сознавая, насколько это глупо.

После ужина Райан и Эмили ушли поболтать с друзьями из другого колледжа. Ханна допила остатки заказанного ими вина с девушками из «Клоудс», которые хорошо знали друг друга. Когда те перекочевали в бар по соседству, Ханна осталась в зале в относительном одиночестве, только с группой преподавателей, пивших кофе за стойкой, и убиравшей посуду обслугой.

Стоя на пороге, она бросила тревожный взгляд на золотистый свет в окнах служебки консьержа, пытаясь вспомнить, когда у них бывает вечерняя пересменка. На месте ли еще Джон Невилл или уже ушел? Увидит ли он, как она идет через Старый двор? Из столовой не было другого выхода, и пересечь Старый двор так, чтобы ее не заметили из швейцарской, не представлялось возможным. Консьержей для того там и разместили – чтобы они не теряли из виду посетителей, разгуливающих по территории колледжа.

Ханна понимала, что выглядит смешно, и все же не могла отвязаться от мыслей о Невилле, сидящем в засаде, готовом выскочить и перехватить ее, отчего по коже бежали мурашки, вызванные страхом и отвращением. Действительно ли он собирался положить ее письмо в ячейку? Разве почту доставляют не утром? Или же нарочно ждал, когда она придет за письмом, чтобы поиграть с ней в свою странную диковатую игру?

Ханна никак не могла решиться шагнуть за порог столовой, медлила, как вдруг сзади ее окликнули:

– Все в порядке?

Обернувшись, Ханна увидела Хью, друга Уилла. На юноше был галстук-бабочка и академическая мантия. Очки немного съехали набок, что придавало ему слегка комичный вид. К тому же Хью был, похоже, немного навеселе.

– Ой, Хью! – вырвался у Ханны полный благодарности возглас. – Да, все хорошо. Просто я… собиралась идти спать. Ты обратно в «Клоудс»?

– Вообще-то я собирался пойти в библиотеку. – Хью поправил очки, сдул волосы со лба и покаянно улыбнулся. – Надо добить задание, которое я должен был сдать еще сегодня. Мне продлили срок до завтра. Сказал старику Бейтсу, что работа готова, но принтер вышел из строя, хотя, если честно, я еще не приступал. Тебя проводить?

Ханна замялась. Новый двор был довольно далеко от библиотеки, Хью пришлось бы сделать немалый крюк. Однако мысль о надежном, добром провожатом в роговых очках была слишком уж соблазнительна.

– А ты не против? – спросила она наконец и рассмеялась. – Извини! Глупо это спрашивать. Разве ты сможешь сказать «нет»? Честно говоря, меня любой ответ устроит, клянусь.

Возможно, Хью был не настолько пьян, как казалось, или отличался большей проницательностью, но, как бы то ни было, он покачал головой.

– Ничего, ничего. Мне полезен свежий воздух. Вообще-то мне не мешало бы протрезветь. – Он взял Ханну за руку. – Пошли, голубушка. «Долина в две мили – редут недалече…»[3] Ту-ту, ту-ту!

Хью изобразил сигнал охотничьего рожка, отчего вороны, сидевшие на деревьях вокруг двора, с недовольным карканьем взвились в воздух.

Ханна рассмеялась, и они шагнули в ночь, держась за руки.

После

«Произошла ошибка».

Слова Эмили все еще звучат в ушах Ханны. Она бросает на стол банкноту в десять фунтов и, ничего не видя перед собой, почти вслепую пробирается к выходу из кафе. На улице прислоняется спиной к стене, ощущая капли дождя на лице. Дыхание частое и тяжелое.

«Произошла ошибка».

Эмили тщательно подобрала слова, смягчила смысл, использовав безличную форму. Потому что ошибку совершила не полиция, не судмедэксперты, не судья, не жюри присяжных и не кто-то еще, причастный к приговору Джона Невилла за убийство Эйприл. Ошибку совершил всего один человек – Ханна.

Именно ее показания отправили Джона Невилла в тюремный ад.

Это она рассказала сначала полиции, а потом суду о его поведении. Это ее подпись стояла под направленной администрации колледжа Пелэм жалобой на домогательства, которую попросту замяли, позднее лицемерно извинившись за халатное отношение перед Ханной и семьей Эйприл.

Одна Ханна видела в тот вечер, как Джон Невилл, наклонив голову, выходил в темноте из подъезда номер 7.

Ошибка не просто «произошла» – ее совершила Ханна. Это она отправила в тюрьму невиновного человека.

Ей внезапно изменяют силы. Она больше не в состоянии выдерживать давящие воспоминания, выносить взгляды любопытствующих людей в толпе. Ханна закрывает лицо руками и подавляет рвущийся из самого нутра крик.

До нее доходит, что она издает странные звуки – что-то вроде стонущих всхлипов. К ее плечу с озабоченным видом прикасается какая-то женщина:

– Что с вами, дорогуша? Это из-за ребенка?

– Нет, – выдавливает Ханна. Ответ получается протяжным, как стон. – Нет, со мной все в порядке. Оставьте меня в покое.

– Может, вам нужна помощь? – участливо предлагает женщина.

Ханне мучительно трудно переносить ее внимание, ведь она не может поделиться своими мыслями ни с кем.

– Нет, прошу, оставьте меня, – давясь словами, произносит она. – У меня все хорошо!

Ханна отталкивает женщину и, спотыкаясь, бежит под дождем.

Где там хорошо! Ей очень и очень плохо.

Но не потому, что ее шокировали слова Эмили.

Эмили лишь высказала вслух то, что внутренний голос нашептывал Ханне десять лет без перерыва каждый день и каждую ночь.

Неужели это правда? Неужели она ошиблась?

До

К концу осеннего триместра, длившегося всего полтора месяца, Ханна с большим трудом вспоминала, какой была до поступления в Пелэм. Лабиринты коридоров и галереи из золотистого песчаника стали для нее таким же привычными, как школьные классы в Додсуорте, а здания Оксфорда, покрытые действующей на нервы зеленоватой патиной, воспринимались почти как родные. Она привыкла называть экзамены податями, Темзу – Исидой, а студентов, изучающих классическую литературу, – корифеями. Ханна научилась различать ректоров, проректоров и менторов, а также осознала, какую роль в этой хитрой иерархии играл глава колледжа. У нее появились любимые пабы и рестораны, где готовили карри, она разобралась с короткими маршрутами и замысловатыми окольными путями, по которым студенты шныряли из колледжа в колледж или ходили в Бодлианскую библиотеку, когда не могли найти нужную книгу на месте.

Эмили как-то в субботу утром притащила Ханну на блошиный рынок, она также ходила с Хью в Музей истории науки. Посещала заседания студенческого профсоюза с Райаном и после их окончания участвовала в яростных политических баталиях в пабе. У нее выработалось вымученно-терпеливое отношение бывалой студентки к вездесущим туристам с их айфонами и бесконечными селфи.

Ханна даже привыкла к Эйприл, к ее вечным снимкам в «Инстаграме», ее фотографиям на странице сплетен в «Татлере», полупустым бутылкам «Вдовы Клико» в мини-холодильнике, к странному, тяжелому аромату ее духов. Спустя несколько недель Ханну уже не удивлял вид пальто от Вивьен Вествуд под диваном или скомканной кофточки от Веры Вонг в корзине с грязным бельем. Кроссовки Ханны стояли под кофейным столиком рядом с туфлями от Джимми Чу.

Непривычными оставались только два момента.

Во-первых, постоянное, раздражающее присутствие Джона Невилла где-то в ее мыслях. Ханна ловила себя на том, что по пути в библиотеку далеко обходит служебку консьержа, забирает почту, когда, по ее расчетам, Невилла нет на работе, и заходит в колледж не через главные ворота, а исключительно с черного входа.

Во-вторых, Уилл.

Ко всеобщему удивлению, Эйприл и Уилл действительно были вместе. Вслух никто не называл Эйприл формально «девушка Уилла», но с того первого вечера, когда они вместе играли в покер на раздевание, Уилл частенько оставался на ночь на половине Эйприл. Ханна не раз просыпалась, услышав низкий мужской голос за стеной, или, выходя из своей комнаты рано утром, еще до того, как проснулась Эйприл, видела Уилла с чашкой кофе на диване перед покрытым каплями росы окном.

Когда Ханна впервые застала Уилла там одного, он вскочил с виноватым видом, точно его застукали за каким-то постыдным занятием.

– Извини, – поспешно воскликнул он и поднялся, скрестив руки на обнаженной груди. На нем были одни джинсы, и Ханне стоило большого усилия отвести взгляд от мускулистого тела и полоски черных волос, спускавшейся к пряжке поясного ремня. – Я не знал, что ты так рано встаешь. Не хотел будить Эйприл. Я сейчас уйду.

– Эй, все норм, – успокоила его Ханна, сосредоточив взгляд на точке возле правого уха Уилла. – Тебе необязательно так спешить. Допей кофе.

– Точно? – Уилл посмотрел на нее с сомнением. – Я не хочу наглеть. Это ведь и твоя квартира. Не знаю, как отреагировал бы, если бы в моей комнате без приглашения появился кто-то посторонний.

Ханна невольно рассмеялась и впервые осмелилась посмотреть Уиллу в глаза, так ее обезоружила его неловкость.

– Во-первых, тебя трудно назвать посторонним. Во-вторых, ты не заявился сюда без приглашения. Тебя пригласила Эйприл.

– Но не ты.

Ханна улыбнулась:

– Хорошо, я приглашаю тебя, Уилл де Шастэнь. Так лучше?

– Класс. – На его лице расцвела улыбка. – Правило вампиров гласит: если пустили за порог, обратно уже не выгонят.

– А ты не пей мою кровь, – подхватила шутливый тон Ханна.

Возникла напряженная пауза. Уилл кашлянул.

– Надену-ка я рубашку. Вряд ли кодекс вампиров позволяет разгуливать полуголым.

– Не волнуйся. Я собиралась на пробежку, пока на дорожках не так много народу.

– Неплохая идея.

Уилл улыбнулся. Ханна больше не пялилась на его грудь, ее внимание было теперь приковано к его лицу, морщинкам в уголках раздвинутых губ, их форме, искривленному носу.

– Когда ты вернешься, меня скорее всего здесь уже не будет, – добавил он.

Ханна кивнула, заставив себя отвернуться.

– Хорошо. Потом увидимся. На завтрак придешь?

– Возможно, приду.

Она завязала тесемки тренировочных брюк и выбежала, без остановки преодолев четыре лестничных пролета.

Однако, когда она вернулась, Уилл все еще был у них. Его не было в гостиной, и о его присутствии напоминала только пустая кофейная чашка. А когда Ханна открыла входную дверь, то первым делом услышала характерные звуки, что издают двое, занимающиеся сексом.

Ханна, морщась, на цыпочках прошла через гостиную к своей комнате. Добравшись до нее, закрыла за собой дверь и включила радио чуть громче чем обычно.

Она собиралась за десять секунд ополоснуться под душем и сесть за сочинение. Вместо этого Ханна приняла полноценный душ, оставила полотенце на крючке в общем санузле и раскрасневшаяся, с мокрыми волосами пошла на завтрак.

Увидев, что Уилл в столовой уже уплетает английский завтрак, она остолбенела.

Он, заметив ее, помахал вилкой.

– Ханна! Сюда!

Уилл, как она убедилась, почти закончил завтрак. Ханна, хмурясь, подошла. У нее не укладывалось в голове, каким образом этот парень успел так быстро спуститься в столовую и прикончить бо́льшую часть яичницы, бекона, сосисок, грибов и фасоли.

– Не будет нахальством попросить тебя прихватить для меня еще один кофе? – Уилл протянул пустую чашку.

Ханна, оторопев, взяла ее.

– Э-э… хорошо. – Спохватившись, она спросила: – Извини, ты какой любишь? Мне пора бы запомнить, но я…

– Черный. Без сахара. Спасибо.

Кивнув, Ханна пошла занимать место в очереди к раздаточному окну, однако, держа еще теплую пустую чашку Уилла, не могла избавиться от недоумения.

Может быть, она пробыла под душем дольше, чем ей показалось? Или…

Нет. Это просто смешно. Уилл был если и не бойфрендом Эйприл, то заметной фигурой в ее жизни. К тому же Ханна сама слышала, что он сегодня утром находился в спальне соседки. Она просто-напросто в чем-то глупо ошиблась.

После

В ресторане, покусывая гриссини, Ханна еще раз взглянула на экран телефона. Вечером каждой среды они устраивали «свидание». Обычай появился практически сразу после того, как они с Уиллом стали жить вместе и поняли, что между распродажами книг и сдачей экзаменов на бухгалтера у них почти не оставалось времени побыть наедине. Первые несколько лет они не шиковали – рыба с жареной картошкой летними вечерами в садах Принцесс-стрит с видом на красно-золотой в лучах заката замок и сверкающие в отдалении холмы, попкорн на сеансе в Эдинбургском доме кино и «Макдоналдс» по дороге домой. Когда Уилл поднялся по карьерной лестнице в «Картер и Прайс», они стали заглядывать в рестораны получше и сегодня решили встретиться в одном из своих любимых – в уютной итальянской таверне, примостившейся в извилистом средневековом переулке, неподалеку от «Басен».

Уилл опаздывал. Читая меню, которое знала практически наизусть, и чувствуя, как от голода урчит в желудке, Ханна, возможно, впервые обращает внимание на цены. Цены… кусаются. Сегодняшний вечер обойдется им примерно в такую же сумму, какую они тратят за неделю в супермаркете. Когда родится ребенок, придется затянуть пояса потуже.

– Вам принести чего-нибудь выпить, или вы все еще ждете своего спутника? – спрашивает официант, проходя мимо с блокнотом для заказов наготове.

Ханна собирается ответить, как вдруг за спиной официанта появляется высокая фигура.

– Уилл! – Ханну окатывает волна облегчения.

– Извини! – говорит Уилл, обращаясь одновременно и к ней, и к официанту. – Я быстро закажу – даю слово. Подойдите через пять минут, хорошо?

Официант, кивнув, уходит. Уилл наклоняется поцеловать Ханну. Когда его все еще холодные от уличного воздуха губы прикасаются к ее губам, она закрывает глаза, и все в ней тает, ее снова охватывает никогда не угасающий огонь желания и чувство невероятного удивления от того, что Уилл действительно ее муж.

– Люблю тебя. – Слова вырываются помимо ее воли. Уилл с улыбкой садится, не отпуская ее руку, его сильные пальцы переплетаются с ее пальцами, он берет меню свободной рукой и быстро просматривает раздел со скидками.

«Он мой криптонит», – думает Ханна, наблюдая, как Уилл читает меню, рассеянно поглаживая большим пальцем ее ладонь. Она видела в кино, как тает сила Супермена, как отказываются служить его руки и ноги, стоит помахать у него перед носом зелеными палочками криптонита. Когда Уилл прикасается к ней, она ощущает такую же слабость, податливость, размягченность. И так постоянно, с того самого дня в столовой Пелэма. Уилл всегда производил на нее такое воздействие. Иногда это ее даже пугает.

Сделав заказ, Уилл запускает пятерню в черные волосы, отчего они топорщатся, как иголки ежа, и вздыхает:

– Извини, что я так поздно. У нас случился жуткий прокол с одним клиентом, пришлось разбираться, я не мог просто взять и уйти.

– Ничего страшного, – говорит Ханна. Главное, он теперь с ней. – Я понимаю. Не обязательно объяснять.

– Да, конечно. Но, как назло, сегодня…

– Не бойся за меня. Я не торчала весь день дома и не куксилась. Сходила погулять в парк, потом в кафе посидела. С мамой поговорила. Она собирается приехать в гости, привезти одежду для беременных. И кроме того… – Ханна замолкает. Почему-то становится трудно сохранять беспечный тон. – Я… э-э… говорила с Эмили.

– С Эмили? – вскидывает бровь Уилл. Трудно понять, то ли он удивлен, то ли просто машинально поддерживает разговор.

– Да. Она сама позвонила, услышала новости. Ты знаешь, что она вернулась в Оксфорд?

– Да. Это же я тебе рассказал. Забыла? Мне Хью сообщил.

Хью – единственный, с кем после учебы в колледже они еще встречаются. Уилл и Хью закадычные друзья с тех пор, когда вместе ходили в коротких штанишках в начальную школу. Их дружба пережила потрясение, вызванное смертью Эйприл. Хью тоже живет в Эдинбурге, в прекрасной холостяцкой квартире, расположенной в престижном георгианском районе рядом с площадью Шарлотты. В летние месяцы они с Уиллом играют в крикет за местную команду. Хью заглядывает в книжный магазин почти каждую субботу и покупает все издания в твердом переплете, рекомендованные в разделе литературы «Санди таймс». Каждые три недели они втроем ужинают или обедают.

Однако до сегодняшнего дня Ханна не подозревала, что Хью поддерживал связь и с Эмили. Они не были так уж близки в Оксфорде и проводили время в одной компании лишь потому, что Уилл встречался с Эйприл, а Ханна делила с ней квартиру. Кроме этого, у Хью с Эмили не было общих интересов. Хью был застенчив и любил книги, после тринадцати лет, проведенных в школе для мальчиков, он неловко чувствовал себя в женской компании. Эмили была остра на язык, язвительна и ни в грош не ставила старомодную куртуазность Хью, которую он считал единственно правильной линией поведения в общении с лицами женского пола.

– Эмили сказала, Хью приезжал на большой бал выпускников, – добавляет Ханна. – Очень странно. Никогда не подумала бы, что между ними могут быть какие-то контакты.

– Угу, – Уилл задумчиво с хрустом жует гриссини. – В Пелэме они не были близки. У меня даже сложилось впечатление, что Эмили считала его шутом гороховым.

– Он и есть немного шут, – беззлобно соглашается Ханна. Она говорит это без всякого осуждения. Просто Хью… это Хью. Пафосность, растрепанные волосы, мутные очки. Будто герой «Общества мертвых поэтов» с чертами персонажа фильма «Четыре свадьбы и одни похороны», универсальная карикатура на великовозрастного мальчика-выпускника закрытой частной школы.

– Это лишь видимость, – замечает Уилл.

Ханна кивает, зная, что Уилл не выгораживает друга – это действительно так. Хотя Хью смахивает на декадента, в реальности он совсем на него не похож. Под маской самоиронии скрывается упорство, драйв и масса амбиций. Именно поэтому он достиг того, что сейчас имеет. Род Уилла принадлежит старой аристократии, правда, от былого богатства остались жалкие крохи – немного земли и картин. Семья Эйприл из нуворишей – отец без роду и племени, шустрый парень из Эссекса сколотил состояние и вовремя обратил его в кеш. Семейство Хью, несмотря на учебу сына в частной школе, не относилось ни к той, ни к другой категории богатства. Отец Хью был участковым врачом, мать – домохозяйкой. Местечковые аристократы, они едва наскребали денег на обучение единственного сына, возлагая на него все свои надежды.

Хью после окончания Пелэма старался компенсировать родителям их жертвы, и у него это неплохо получалось. До окончания колледжа он шел по стопам отца, потом открыл доходную частную практику в Эдинбурге – очень популярную клинику пластической хирургии. Одной из первых клиенток Хью стала мать Эйприл. Ханна не представляет размера доходов их приятеля, но, судя по квартире, Хью многого добился – такое место в центре Эдинбурга дешево не купишь.

– И что она сказала? – уточняет Уилл.

Ханне приходится усилием воли возвращаться к беседе с Эмили. У нее вновь сосет под ложечкой.

– Она сказала…

Ханна умолкает. Официант принес закуски, на минуту наступает передышка, надо разобраться, где чья тарелка.

– Так что она сказала?

– Спрашивала, как я себя чувствую, и…

– Да? – На лице Уилла появляются озабоченность и недоумение с толикой раздражения. Впрочем, возможно, Ханне это лишь мерещится.

– Этот журналист… он пытался связаться с ней. И со мной тоже. Он друг Райана и считает…

О, господи, как тяжело все это выговорить.

Ханна опускает нож и вилку, набирает полные легкие воздуха и заставляет себя произнести нужные слова:

– Он считает, что произошла ошибка. Что Невилла несправедливо осудили.

– Глупости! – Уилл не раздумывает над ответом ни секунды, реагирует быстро и решительно, хлопает ладонью по столу, заставив подскочить столовый прибор и тарелку. Посетители за соседними столиками настороженно оглядываются. – Полная чушь. Надеюсь, ты попросила Эмили больше не вступать с ним ни в какие контакты?

– Она и так не вступала. – Ханна понижает голос до шепота, словно в противовес повышенному тону мужа, и, увидев выражение его лица, включает задний ход. – Они говорили не о Невилле, а в основном о Райане. А ты не думаешь, что…

Повисает пауза.

«А ты не думаешь, что такая возможность все-таки существует?» – хотела спросить Ханна. Но она не осмеливается произнести этот вопрос вслух. Тяжело допустить такое даже в мыслях, а уж озвучивать…

– Милая моя, – Уилл опускает нож с вилкой и протягивает руку через стол, чтобы привлечь ее внимание, – не делай этого. Не додумывай задним числом. Да и чего ради? Только потому, что Невилл теперь мертв? Его смерть ничего не меняет. Не влияет на улики, не отменяет того, что ты видела.

Что правда, то правда. Ханна понимает, что он прав.

Конечно, прав.

Невилл сошел в могилу, не признав своей вины. Что это доказывает? Ничего. Он не первый убийца, отрицавший вину до последнего дня жизни.

Но правда и то, что, признав справедливость обвинения, Невилл после отбытия срока стоял бы теперь на пороге досрочного освобождения. Вместо этого он несколько лет после смерти Эйприл настаивал на своей невиновности и подавал одну бесплодную апелляцию за другой, добившись лишь того, что его имя постоянно, раздувая гнев общественности, мусолила пресса.

Стал бы настоящий убийца так подставляться?

– Ханна? – Уилл сжимает ее руку, заставляя посмотреть ему в глаза. – Ханна, милая, ты ведь это понимаешь, правда? Ты не ошиблась.

– Я знаю.

Ханна высвобождает руку, закрывает глаза, потирает переносицу под пластмассовой дужкой очков, пытаясь унять нарастающую головную боль. Но с закрытыми глазами она видит перед собой не лицо Уилла, полное любви и заботы, а лицо Невилла. Не того Невилла, кто действовал ей на нервы с самых первых университетских дней, глядевшего исподлобья, готового воинственно все отрицать, а другого – затравленного, измученного старика, взиравшего с экрана телевизора с мольбой и страхом в глазах.

Прав ли Уилл? Нет, не прав.

Это ее вина, и больше ничья.

До

– Ханна, – произнес доктор Майерс, когда она закрыла папку и поднялась после окончания практического занятия, – задержитесь еще на минутку. Майлз, вы свободны.

Напарник Ханны по практическим занятиям, кивнув, вышел за дверь. Ханне стало немного не по себе – что хотел сказать ей доктор Майерс? Неужели она где-то дала маху? Сочинение Ханны на этот раз ему вроде бы понравилось, чего нельзя было сказать о предыдущих работах. До нее не сразу дошло, что доктор Майерс уже начал говорить и она пропустила первые слова мимо ушей.

– …небольшая вечеринка. Я всегда ее устраиваю в конце каждого семестра. И приглашаю нескольких особо отличившихся студентов. Так мы налаживаем отношения, будет очень весело.

Ханна боялась радоваться. Как он сказал? Особо отличившихся студентов? Неужели он имел в виду ее тоже? Но с какой стати заводить речь о вечеринке, если бы он не хотел пригласить на нее Ханну?

– Она назначена на пятницу, – продолжал доктор Майерс. – Без лишних формальностей, просто бокал хереса у меня дома. По крайней мере, мою квартиру вам не придется долго искать.

Ханна усмехнулась и, не зная, что сказать, выпалила:

– Спасибо, большое спасибо. То есть… да, я согласна.

– Чудесно! Начало в восемь вечера.

– Мне что-нибудь взять с собой?

– Нет, просто приходите.

Выйдя в коридор, Ханна прислонилась к стене, чувствуя, как на лице расцветает широкая улыбка. Она особо выдающаяся! Неужели доктор Майерс действительно так считает?

Другой вопрос – что надеть? Он сказал «без лишних формальностей». Хуже приглашения не придумаешь. По крайней мере, когда говорят «фрак и вечернее платье» или «академическая мантия», не приходится ломать голову. «Без лишних формальностей» может означать что угодно – от маскарадного костюма до джинсов.

– Джинсы, – отрезала Эйприл, когда Ханна спросила у нее совета. – И топ-камисоль из поплина со складками, с закрытым горлом, без рукавов, с единственной перламутровой пуговицей на спине. Деловой прикид спереди, отрываемся на славу сзади.

– Но у меня нет… – начала было Ханна и запнулась. Как бишь назвала Эйприл эту вещь? Что-то там со складками? – У меня нет такого топа.

Пятница через два дня. Времени ходить по магазинам не осталось. «Да и денег тоже нет», – добавила она мысленно. Но такой аргумент Эйприл не понять.

– У тебя, может, и нет. Зато у меня есть. За мной!

Ханна не заглядывала в спальню Эйприл уже несколько недель. При наличии общей гостиной ходить друг к другу в спальню не было необходимости. К тому же у Эйприл часто бывал Уилл, и Ханна побаивалась, что, постучав, может увидеть лишнее.

Теперь Ханну накрыла новая волна изумления – не из-за разницы между комнатой Эйприл и ее собственной, так как роскошные предметы, отвечающие вкусам ее соседки, уже проникли даже в их общую гостиную, – но из-за царившего в спальне Эйприл беспорядка. Одежда валялась повсюду. По углам громоздились целые кучи дизайнерских шмоток. Лампы накрывали абажуры из топов с бисером. С рабочего кресла небрежно свисала ночная рубашка от Джимми Чу. Поражала не только одежда. На подоконнике сиротливо стояли недопитые стаканчики кофе, покрывшиеся ажурным слоем плесени. По полу были разбросаны книги, раскинувшие страницы, как птицы крылья. На ночную тумбочку просыпались из лежащего пузырька какие-то таблетки. Недоеденный пончик истекал жиром прямо на сложенные стопкой сочинения. На полу валялась открытая косметическая палитра, разноцветная пудра была намертво втоптана в ворс коврового покрытия…

В углу горела низкая золотистая лампа. Эйприл схватилась за голову.

– О черт! Всякий раз, когда сюда возвращаюсь, мне становится дурно от бардака! Эх, если бы я могла заплатить Сью, чтобы она навела у меня порядок, но она такая сука.

– Сью не сука, – рассеянно возразила Ханна, – просто у нее очень много дел. – Однако при виде такого хаоса она мысленно согласилась, что сил одной Эйприл для наведения порядка здесь не хватило бы. Здесь не убирали неделями, а университетские правила требовали привести жилье в порядок еще до начала рождественских каникул. – Как ты здесь находишь нужное?

– Ну, по крайней мере, где лежит камисоль, я помню. Я ее уже примерила, она мне велика. Так что можешь взять себе.

Эйприл пробралась через хлам в угол, где висело длинное зеркало с позолоченными краями, похожее на антикварное, и принялась рыться в куче одежды.

– Ага! – Она торжественно предъявила накрахмаленный топ цвета потемневшей слоновой кости. – Вот. Тебе идеально подойдет. Ну-ка примерь!

Эйприл даже не подумала отвернуться, чтобы не смущать Ханну. После неловкой паузы та повернулась к ней спиной и, стащив футболку через голову, надела камисоль. После чего обернулась.

– Ну как?

Даже не глядя в зеркало, она поняла, что Эйприл была права: топ сидел на ней как влитой. Эйприл всплеснула ладонями и повернула подругу вокруг оси, чтобы застегнуть единственную перламутровую пуговицу на спине.

– Идеально! – прошептала Эйприл почтительно-серьезным тоном. Она снова крутнула Ханну, поворачивая ее лицом к зеркалу. – Наклонись.

Ханна послушно исполнила команду. Эйприл присвистнула.

– Эй, лифчик с ней не носят. Весь смысл камисоли в обнаженной спине. Смотри: пока ты стоишь прямо, ты скромница. – Эйприл поднесла ручное зеркало, чтобы Ханна могла увидеть свою спину. – Но стоит тебе наклониться вперед или в сторону… – Ханна наклонилась и увидела полоску кожи сливочного цвета на спине, тут же проступившую между складками. Дешевый лифчик из супермаркета действительно портил всю картину. – Нет, лифчик здесь совершенно не нужен. Ох, ты обалденно будешь выглядеть.

– Спасибо, – поблагодарила Ханна, испытывая дискомфорт. – Я… мне надо отдать ее в химчистку, прежде чем вернуть тебе? Постирать?

– Я уже сказала, – в голосе Эйприл засквозило нетерпение. – Эта вещь теперь твоя.

– Как же… – Ханна поднесла к глазам ценник, все еще прикрепленный к боковому шву. – Я не могу принять такой подарок. Вещь совершенно новая. С биркой ее еще можно вернуть и… – У нее глаза полезли на лоб, когда она увидела цену. – Господи! Восемьсот фунтов!

– Я не собираюсь ее возвращать, – беспечным тоном ответила Эйприл. – Если не захочешь взять, будет гнить в углу.

Она отступила на шаг назад и без тени иронии окинула Ханну оценивающим взглядом.

– Ее можно носить с джинсами, но тебе нужны нормальные туфли. У тебя есть что-нибудь с каблуками?

Ханна кивнула. Она вернулась в свою комнату и принесла пару «Долцис» на каблуке, которые мать купила для официальных событий и собеседований перед началом семестра. Когда Ханна обула их, Эйприл не смогла скрыть неодобрения.

– Слушай, не обижайся… твои туфли совершенно не подходят к этому топу. Какой у тебя размер?

– Шестой.

Ханна кипела внутри от негодования. Туфли, конечно, не бог весть что, но, на ее взгляд, выглядели вполне прилично. Что поделать, она не могла позволить себе дизайнерские сандалии, как у Эйприл. Не у всех папочка самый богатый человек в городе.

Эйприл уже рылась в ворохе обуви на дне платяного шкафа. Мимо колен Ханны пролетели лабутены, вслед за ними – одиночная сандалия от Джимми Чу. Наконец Эйприл выпрямилась, держа в руках пару темно-зеленых туфель от Маноло Бланика из тисненой крокодиловой кожи, с открытыми мысками и каблуками на семь-восемь сантиметров выше тех, к которым привыкла Ханна.

– Вот. Эти потом верни, они одни из моих любимых. Не бойся поцарапать, я их уже носила на улице.

Каблуки были невероятно высоки, на секунду Ханна пошатнулась, однако удержала равновесие и взглянула на себя в зеркало. Эйприл, стоя у нее за спиной, отстегнула заколку и распустила волосы Ханны по плечам. Из зеркала на Ханну смотрела совершенно другая девушка – выше ростом, увереннее в себе, в дизайнерском топе и туфлях, словно в них родилась. Цвет туфель подчеркивал зеленые глаза Ханны, кремовый оттенок кожи и черный цвет волос. Она выглядела красавицей, достойной круга друзей Эйприл.

– Видишь? – прошептала Эйприл прямо на ухо Ханне. – Вылитая принцесса.

* * *

Прошло всего несколько дней, и Ханна снова надела поплиновый топ, на этот раз без лифчика, наложила дымчатые тени и подвела глаза карандашом. В довершение она слегка подкрасила губы бордовой помадой, но не успев закончить, сразу поняла: не то. Рот до смешного увеличился в размерах, эффект в сочетании с темными тенями на веках получился скорее клоунским. Ханна стерла помаду салфеткой, отчего губы приобрели розоватый оттенок, словно ее только что крепко поцеловали. Из зеркала над столом на нее смотрело непривычно чужое лицо.

– Эйприл, – позвала Ханна, осторожно выходя в гостиную, – как на твой взгляд?

Скрипнула дверная ручка, и на пороге комнаты появилась Эйприл. Она и сама была с макияжем – бледное лицо, алые губы, убийственно простое платье-чулок из черного шелка, обнажающее впадины ключиц и белую шею. Золотистые волосы горели почти электрическим светом.

– Прелестно, – констатировала Эйприл с широкой улыбкой. – Выглядишь на миллион долларов.

– Давно пора было, – грустно ответила Ханна. Она опустила взгляд на туфли. – Лучше даже не спрашивать, сколько они стоят, иначе буду бояться сломать каблук. Ты тоже куда-то собираешься?

– Ага. – Улыбка Эйприл стала заговорщицкой. – Тут недалеко. Я иду вместе с тобой.

У Ханны внутри все похолодело.

– Ой! Эйприл, извини, это вечеринка для студентов из моей группы, причем не для всех. Майлза, например, он не пригласил. Мне очень неудобно. Надо было сразу объяснить.

– Ты уже объяснила. – Эйприл присела на корточки рядом с мини-холодильником в углу гостиной, где Ханна держала молоко для утреннего кофе, и достала бутылку «Дом Периньон». – Плевать. Я все равно пойду. Можешь не волноваться, – добавила она, подавляя возражения Ханны в зачатке. – Я скажу, что ты меня не приглашала. Жуть как люблю напрашиваться без приглашения. – Эйприл выпрямилась, зажав бутылку под мышкой. – Кроме того, доктор Майерс довольно смазлив. Я не позволю, чтобы ты в одиночку наложила на него лапы.

С минуту Ханна стояла, молча уставившись на Эйприл в безнадежном отчаянии, не зная, то ли злиться, то ли уступить, и в конце концов махнула рукой:

– Ладно. Тебя, вижу, не остановить. Только не иди за мной, а то все подумают, что это я тебя привела.

– Хорошо. Знаешь что? Пойду-ка я первой.

И, прежде чем Ханна успела возразить, Эйприл открыла дверь квартиры, пересекла лестничную площадку и громко постучала к доктору Майерсу.

Дверь открыли, из помещения пролились звуки камерной музыки и журчание студенческого смеха, затем раздался голос хозяина.

– Здравствуйте!.. Извините, вы не ошиблись квартирой?

– Привет! – заявила Эйприл без тени смущения. Заглянув в дверную щелку, она порозовела от предвкушения удовольствия и уверенно подалась вперед. – Я ваша соседка Эйприл. До меня дошли слухи, что ваши вечеринки в конце семестра самые крутые в Пелэме, но моя подруга… – Эйприл сделала паузу, заставив Ханну понервничать, – …Джоанна сказала, что меня никогда сюда не пригласят, поскольку мне не хватает мозгов. Она поспорила со мной на бутылку шампанского, что меня даже на порог не пустят. Вот я и подумала: а если я предложу распить выигрыш?

Эйприл показала преподавателю бутылку «Дом Периньон» и замолчала, вложив в улыбку обворожительную смесь мольбы, обожания и малой толики флирта.

– Ну что ж… – Доктор Майерс быстро окинул Эйприл взглядом с головы до ног – стройные ноги, красивые руки и тонкая, хрупкая шея, дорогое платье-чулок, под которым, как подозревала Ханна, не было нижнего белья. В глазах преподавателя при виде марки шампанского зажегся огонек. – «Дом Периньон Энотека». Ну и дела. Нельзя позволить Джоанне в одиночку поддерживать репутацию нашего колледжа как элитного учебного заведения, не так ли?

Дверь приоткрылась чуточку шире. Доктор Майерс отступил в сторону.

Эйприл звонко рассмеялась и шагнула в квартиру, успев, впрочем, поверх обнаженного плеча едва заметно подмигнуть Ханне.

После

Ужин получился на славу, за тремя блюдами и чашкой кофе Ханна не заметила, как забыла о Невилле, Эйприл и собственных тревогах или, по крайней мере, сумела задвинуть их в дальний уголок сознания, наслаждаясь компанией Уилла. Возможно, впереди у них станет куда меньше таких вечеров. Когда ребенок появится на свет, уютным вечерним посиделкам в бистро придет конец – если не навсегда, то на долгие месяцы. Надо извлечь из них максимум пользы, проведя хоть небольшой остаток времени вместе.

Они беседуют о шефе мужа, о шансах занять должность партнера по фирме и о том, что это принесло бы Уиллу. Больше денег? Да. Но и более длинный рабочий день, большую ответственность, ему также придется активнее искать и привлекать новых клиентов. Все это само по себе палка о двух концах, а тут еще ребенок. Они обсуждают предстоящие роды – тут и бурные эмоции, и сухие расчеты, когда речь заходит о ведении хозяйства. Уже пора выбирать больницу, а они еще не приступили к поискам курсов подготовки к родам. Ханна рассказывает о делах в магазине и смешном покупателе, который приходит каждую неделю купить книги, о которых прочитал в газетах, но не может вспомнить их названия. На этой неделе речь зашла о книге, написанной шотландским автором, на обложке изображен какой-то мальчуган и название смешное. Уилл быстро угадывает, несмотря на минимум подсказок: «Шагги Бейн». Иногда Ханну берут сомнения насчет плохой памяти покупателя, она подозревает, что тот ведет с ней хитрую игру. Есть еще пожилая дама, которая приходит каждый вторник, покупает книгу и через неделю сообщает, сколько баллов по десятизначной шкале она ей выставила. Десять баллов пока не получила ни одна книга. «Хамнет» заслужил 8,75 баллов, «Слезы бритвы» – 9,2, первый роман из серии «Бриджертоны» – 7,7, а «Повелитель мух», как ни странно, всего 4,1. Ханна не в состоянии угадать, которая из книг наберет более высокий балл. Некоторые из ее рекомендаций, в которых она была абсолютно уверена, часто оказываются провальными, но она не теряет надежды однажды сорвать джекпот.

Уилл просит рассчитаться и уходит в туалет. Счет приносят еще до его возвращения. Обычно Ханна бросает на корешок лишь беглый взгляд и кладет рядом карту, привязанную к их общему банковскому счету, но на этот раз долго изучает стоимость блюд. Одни закуски стоили больше десяти фунтов каждая. Двадцать семь фунтов за бутылку пино гри. Уилл выпил только половину. Зачем они вообще заказывали вино, если она сейчас не пьет? А гриссини! По три фунта за каждый кусочек хлеба! Она-то думала, что гриссини подают бесплатно, в довесок.

Ханна расплачивается и, уткнув подбородок в кулаки, ждет Уилла, как вдруг сзади до нее доносится звонкий, отчетливый голос:

– Дорогуша, вы называете этот коктейль «Вечерний звон»? На вкус он больше похож на джин с тоником, причем не лучшего качества.

У Ханны шевелятся волосы на затылке. Голос доносится из бара. Выговор томно медлительный, уверенный, до боли знакомый.

Не успев подумать, что она делает, Ханна вскакивает и оборачивается, опрокидывая стул. Пока она с упавшим сердцем скользит взглядом по спинам посетителей, сидящих у барной стойки, становится совершенно очевидно: это не Эйприл. Здесь не может быть Эйприл. Просто какая-то богатенькая дама, говорящая с характерным лондонским акцентом. Остальное, как и сотни раз прежде, дорисовала щемящая тоска Ханны.

– Вы позволите, – произносит еще кто-то сбоку.

Ханна оборачивается. Мужчина в очках протягивает ей упавшую сумочку.

– Хью! – Ханна выдавливает. – Вот это сюрприз! Спасибо.

Сюрприз, хотя и не совсем. Эдинбург во многих отношениях маленький город, да и клиника Хью находится недалеко от ресторана. Впрочем, город достаточно велик для того, чтобы друзья случайно не сталкивались друг с другом.

– Всегда пожалуйста, – произносит Хью с неизменной робко-напыщенной вежливостью, знакомой Ханне с их первой встречи и не изменившейся за десять лет дружбы и множества знаковых событий. Господи, он даже был свидетелем на ее с Уиллом свадьбе!

Обмениваясь с Хью символическими поцелуями в обе щеки, Ханна вдыхает аромат дорогого лосьона после бритья и вдруг с ироничной улыбкой вспоминает, какой странной и лицемерной казалась ей эта манера целоваться «по-европейски», не касаясь губами, в первые дни учебы в Оксфорде. А теперь вот оно как – сама раздает воздушные поцелуи без задней мысли.

– Как дела? – спрашивает она.

– У меня все нормально, – весело отвечает Хью, окидывая ее вызывающим некоторое смущение оценивающим видом, словно она одна из его пациенток. – Тут важнее спросить, как дела у тебя. Я вспомнил о тебе, когда вчера услышал новости.

– Я… тоже в порядке.

Ханна не лжет или не совсем лжет. Хью лучший приятель и доверенное лицо Уилла. Не ее друг, а мужа. У самой Ханны, по правде говоря, после Эйприл не было настоящих друзей. Нельзя сказать, что знакомых совсем нет, она время от времени ходит выпить с Робин, знает десяток человек по работе или краткосрочным хобби. Дольше всего протянуло увлечение керамикой. Однако, чтобы сделать правильный вывод, не требуется быть психоаналитиком, да Ханна и сама не глупа, она понимает истину – после смерти Эйприл она не позволяет себе ни с кем сближаться. Что, если судьба отнимет у нее и новых друзей? Уилл – единственное исключение, он один сумел пробить защитную броню. Да и то сделал это только потому, что Ханна положила на него глаз еще до гибели Эйприл.

– Хью! – слышится голос с другой стороны зала. К ним, лавируя между столиками, приближается Уилл. – Дружище! Как ты?

Мужчины обнимаются, хлопают друг друга по спине.

– Нормально. Как раз говорил Ханне, что, услышав новости, вспоминал вас обоих.

– Да-а. Я, конечно… Все это непросто, – произносит Уилл, неловко пожимая плечами. Он встречается взглядом с Ханной. Ему прекрасно известно, что она не любит разговаривать на эту тему, да еще в общественных местах. Оба живут в постоянном страхе, что кто-нибудь наклонится и, тронув за плечо, скажет: «Прошу прощения. Я тут невольно подслушал, что вы…»

Хью, очевидно заметив их смущение, выпрямляется и хлопает Уилла по плечу со словами:

– Ладно, не буду вас задерживать. Но давайте хотя бы выпьем вместе. Мы давно не виделись.

– Давно, – соглашается Уилл. – Я не видел тебя с окончания сезона крикета, и, кажется, мы не сидели втроем с самого… Боже, с самого июня?

Именно тогда они узнали о ребенке. Ханна перестала принимать приглашения на посиделки в пабах, не желая всем подряд объявлять новость, и ей становилось все труднее придумывать отговорки, объясняющие ее постоянную усталость и отказ от выпивки. Но сейчас другое дело. Теперь все видят ее живот. К тому же Хью был первым, кому Уилл позвонил после УЗИ в конце первого триместра.

– Надо устроить поздний завтрак, – предлагает Хью, застегивая пальто. – Не будем надолго откладывать. Пользуйтесь свободой, пока она у вас есть.

Хью смеется, Уилл и Ханна вторят, словно эхо.

– Береги себя, Хью, – искренне говорит Ханна. Хью действительно ей нравится, ведь ему тоже трудно. Он также побывал на месте преступления в тот вечер. Ему не пришлось пережить то, что пережила Ханна, Эйприл не была его близкой подругой, но и он был вынужден таскаться по судам, давать показания о том, как и когда они обнаружили тело Эйприл и долго ли он делал ей искусственное дыхание. К тому же у Ханны есть Уилл и наоборот. У Хью же никого нет, он живет холостяком и, насколько известно Ханне, даже не имеет постоянной подружки, хотя сегодня вечером, вероятно, с кем-то встречался. Он не похож на Уилла, тот общителен и находит общий язык с кем угодно. Хью обаятелен, кроток и учтив, однако у него есть внутренний барьер, за который нелегко проникнуть. В этом отношении он больше похож на Ханну. Возможно, именно поэтому он последовал за Уиллом в Эдинбург и все эти годы поддерживал контакты с Эмили. Как и Ханна, Хью с трудом заводит друзей и поэтому старается их не терять.

Хью сует зонтик под мышку и пропадает в темноте дождливого Эдинбурга, повсюду мигают разноцветные огоньки. Свет ламп отражается от крутых ступеней, мощеные аллеи медового оттенка намокли и стали темно-бурыми.

Силуэт Хью, мелькнув в свете уличного фонаря, исчезает.

До

Когда за Эйприл закрылась дверь квартиры напротив, Ханну охватила беспричинная злость. Мало того, что подруга красивая, у нее модные шмотки, деньги, что она делит с Ханной квартиру, что она…

…спит с Уиллом – вот что реально хотела добавить Ханна, но не позволила себе додумать мысль до конца.

Всего этого мало – Эйприл еще обязательно надо влезать в любое дело, начатое Ханной?

На минуту Ханне захотелось вернуться в свою комнату, стереть макияж и бросить туфли на свалку вещей в спальне Эйприл. Однако такой поступок – глупость в чистом виде. Доктор Майерс ждал ее, а не Эйприл. И она обещала прийти. Было бы бестактно не явиться, – все равно, что купить билет и выскочить из вагона назло кондуктору.

Ханна сосчитала в уме до десяти, после чего робко пересекла лестничную площадку и постучала в дверь доктора Майерса.

– Привет! – Ей открыла высокая гибкая брюнетка с длинными волосами. Она окинула Ханну взглядом с видом легкого превосходства. До Ханны донесся смех и шум веселой болтовни. – Чем могу помочь?

– Привет, – немного нервничая, ответила Ханна. – Меня зовут Ханна. Доктор Майерс пригласил меня на вечеринку.

– Ханна Джонс! – послышался знакомый голос из-за спины девушки. Доктор Майерс приобнял брюнетку за плечи – это движение можно было принять как за попытку осторожно отодвинуть девушку от двери и впустить Ханну, так и за демонстрацию того, кто в доме хозяин. Доктор Майерс был одет в бархатный пиджак винного цвета и белый шелковый галстук-шарф – тот самый, что был на нем на первом практическом занятии.

– Добро пожаловать! Заходите, чувствуйте себя в моей скромной обители как дома. Возьмите бокал шампанского.

Высокая девушка отступила в сторону, и доктор Майерс проводил Ханну в битком набитую студентами гостиную, обшитую деревянными панелями. Осмотревшись, Ханна мысленно отметила, что здесь преобладают студентки: соотношение гостей женского и мужского пола было не меньше пяти к одному. Удивляться не приходилось – доктор Майерс преподавал английскую литературу, предмет, который всегда больше привлекал девушек.

В камине потрескивали горящие дрова, рядом стоял маленький столик с пустыми бокалами на подносе. Доктор Майерс взял высокий бокал и наполнил его из принесенной Эйприл бутылки.

– Ханна, позвольте мне представить вас моим любимым студентам, – церемонно произнес доктор Майерс, обводя группу широким жестом. – Это Клара Хэзклифф-Вайн, корифей студенческого профсоюза.

Он указал на невысокую девушку с лицом, как у эльфа, примостившуюся на стуле у окна. Услышав свое имя, та обернулась, коротко кивнула и продолжила беседу.

– Орион Уильямс, блестящий ум, третий курс.

Преподаватель указал на высокого черноволосого парня у камина. Тот с робкой улыбкой неловко поклонился Ханне.

– Рубие Райе, яркая звезда в группе практических занятий второго курса. – Доктор Майерс с наигранной торжественностью поклонился брюнетке, открывшей дверь Ханне. – И… одна из моих последних протеже… э-э… блестящая Эйприл Кларк-Кливден.

Доктор Майерс отступил в сторону, и Ханна увидела Эйприл, сидящую на подлокотнике вольтеровского кресла рядом с широкоплечим парнем в темно-синем блейзере.

– Внимание! – Хозяин вечеринки скользнул взглядом по гостиной и положил горячую и немного влажную ладонь на голое плечо Ханны. – Позвольте представить вам удивительно одаренную Ханну Джонс. Она в очередной раз напоминает нам, что многие лучшие умы Оксфорда начинали с государственной школы, воспитывались одним родителем и происходили из рабочей среды.

По комнате прокатилась волна одобрительных реплик. Вот, мол, какие мы прогрессивные. Для нас главное меритократия.

Ханна открыла было рот, но не нашлась, что сказать.

Она все еще пыталась подобрать нужные слова, как вдруг одна из студенток тронула доктора Майерса за плечо и что-то шепнула ему на ухо, заставив поморщиться.

– Ой, спасибо, Мадлен. Хорошо, что напомнила. Извините, Ханна, мне надо заняться канапе.

Слегка сжав напоследок ее плечо, доктор Майерс поспешил прочь.

– Я не знала, что ты такая смелая, – послышался насмешливый голос. Ханна обернулась и увидела, что Эйприл улизнула от парня и теперь стоит у нее за спиной. – Выбиться с неблагополучных улиц Додсуорта на самый верх – какое невиданное упорство!

– Ой, иди в задницу! – раздраженно огрызнулась Ханна. – Даже не знаю, откуда он это взял. Насчет происхождения из рабочего класса я ему ничего не говорила.

– Прими комплимент и попытай свое счастье, дорогуша. Я бы так и сделала.

Ханна чуть не ляпнула «а я и не сомневаюсь», но вовремя прикусила язык.

* * *

Пробыв на вечеринке около часа, Ханна пожалела, что вообще пришла. Ноги в туфлях Эйприл невыносимо болели, и ей еще пришлось выслушивать длинную скучную историю из жизни гребцов от парня в синем блейзере, от которого сбежала Эйприл.

Вечеринка оказалась непохожей на званный вечер, нарисованный воображением Ханны. Доктор Майерс курил вонючие сигары и углубился в разговор с тремя самыми красивыми девушками, среди которых была, конечно же, Эйприл. Он занял место в кресле у камина, Эйприл примостилась на одном подлокотнике, Рубие – на другом, а красивая рыжеволосая студентка, не представленная Ханне, сидела на пуфике у ног доктора Майерса. Эйприл что-то произнесла одними губами поверх головы преподавателя. Ханна не совсем поняла, заметив лишь, что на лице подруги появилось озорное выражение. Возможно, та хотела сказать: «Как все предсказуемо».

– …совершенная красавица. Может быть, вместе сходим куда-нибудь выпить или что-нибудь в этом духе? – произнес гребец в синем блейзере, по-видимому, ожидая от Ханны какого-то ответа.

Встрепенувшись, она отвела взгляд от доктора Майерса, обнимавшего Эйприл за талию, якобы оберегая ее от падения с узкого насеста.

– Прошу прощения. Что ты сказал?

– Я сказал, что ты совершенная красавица, – повторил парень. Он от воротника до макушки покрылся густой краской. – Я хотел бы пригласить тебя куда-нибудь выпить. Может, в «Винсент»? Я состою у них членом клуба. Или еще куда-нибудь. На твой выбор.

Ханна почувствовала, что тоже краснеет.

– Ой! Это очень любезно с твоей стороны, но…

Что она могла сказать? Что у нее есть бойфренд? Неправда. В СКО можно за две минуты получить исчерпывающую справку. Такова проблема узкого мирка колледжа. В первый день Пелэм кажется очень большим, но ты быстро осознаешь, насколько он, в сущности, мал. Внутренний голос подзуживал ответить «да» – неужели она все три года будет сохнуть по парню, который едва ли удостоил ее взгляда и, кроме того, затеял интрижку с ее лучшей подругой?

Сходить в ресторан, напиться, переспать с кем-нибудь, чтобы раз и навсегда выбросить Уилла из головы. Именно такой совет она сама дала бы подруге, попавшей в аналогичную ситуацию. Однако сердце подсказывало: если кто-то и заставит ее забыть об Уилле, то определенно не этот парень в синем блейзере.

– Извини, я… у меня есть другой, – наконец нашлась Ханна, надеясь, что этого хватит и ее оставят в покое.

Юноша покраснел еще гуще, лицо приобрело гранатовый оттенок.

– А-а… Да. Конечно. Разумеется. Никаких проблем. То есть… если передумаешь, меня зовут Джонти Уэствелл. – Парень протянул руку. – Я живу в «Галереях».

– Спасибо. С твоей стороны было очень мило пригласить меня.

Ханна замолчала, пытаясь придумать повод для окончания разговора.

– Э-э… я, пожалуй… мне нужно сбегать в туалет.

– Да, конечно. Никаких проблем. Рад был познакомиться.

– Я тоже.

Ханна допила вино, опустила бокал и, морщась от боли, доковыляла до коридора, где на минуту остановилась, чтобы передохнуть и не застонать от досады из-за неловкой попытки отшить Джонти поэлегантнее.

– Ну-у? – с оттяжкой произнесла невесть как оказавшаяся позади Ханны Эйприл. Она прикрыла за собой дверь квартиры доктора Майерса. – Другой, значит, нарисовался? И кто же этот счастливчик?

У Ханны опять вспыхнули щеки.

– О, господи, я это сказала, лишь бы отделаться от него.

– Надо было соглашаться. Я знаю Джонти. Он непроходим, как дремучий лес, зато сладенький, а главное – его папашка хозяин «Уэствелл фармасьютикалс».

– Не такой уж он непроходимый, – раздраженно возразила Ханна, снимая одну за другой туфли на высоких каблуках. Она будто спустилась по воображаемой лестнице и вдруг оказалась на пятнадцать сантиметров ниже Эйприл. – Сумел же он поступить в колледж на курс английской литературы.

– Какая ты наивная, Ханна, – ласково проговорила Эйприл. – Во-первых, он чемпион по гребле. Во-вторых, я только что сказала, что его отец – владелец «Уэствелл фармасьютикалс».

– Ну и что? Ему все равно пришлось сдавать вступительные экзамены.

Эйприл презрительно фыркнула:

– А-а, экзамены! У меня был парень в Карни, неплохо зарабатывавший тем, что писал за других вступительные тесты по биологии и медицине.

– По медицине еще куда ни шло, – вяло возразила Ханна.

– Какая разница: медицина, английский…

– Эйприл, зря ты так говоришь.

– Почему? Потому что люди могут подумать, будто я тоже купила свое место? – рассмеялась Эйприл. – Ну и что с того? Они все равно так считают. Почему я должна их разубеждать и портить им настроение?

– Они так не думают! – прорвало Ханну. – Я точно знаю, что никто так не думает. Я читала твои сочинения. Тебе незачем оправдываться.

– То-то и оно. – Эйприл вдруг перестала улыбаться и взяла совершенно серьезный тон. – Мне незачем оправдываться. Так что путь говорят, что им взбредет в голову.

Повисла пауза. Потом Ханна сказала:

– Я иду спать. А ты?

– Не знаю. – Эйприл посмотрела в окно лестничной площадки на блестящие крыши колледжа и затопленные луга на другом берегу Исиды, покрытые темными и светлыми полосами холодного лунного света. – Пока не решила. Горацио пригласил меня и еще пару девиц пойти в город и добавить.

– Горацио? – Ханна сразу почувствовала, что вырвавшееся у нее имя буквально сочится осуждением, но уже ничего не могла с этим поделать.

– Я не его студентка, – огрызнулась Эйприл.

– И все-таки он преподаватель. Ты не думаешь, что это несколько неэтично?

– Здесь не средняя школа, – теряя терпение, отрезала Эйприл. Она открыла дверь квартиры доктора Майерса, выпустив на площадку облако табачного дыма, смех и обрывки разговора. – Не знаю. Я пока не определилась. Не жди меня.

– Не буду, – с опозданием ответила Ханна, когда дверь уже захлопнулась за Эйприл, и, со вздохом подхватив туфли, пошла спать.

После

После возвращения домой из ресторана Уилл падает на кровать и сразу же крепко засыпает, а Ханна не находит себе места, хотя еще в такси чувствовала усталость. Она пробует выпить молока, включает белый шум, чтобы заглушить храп Уилла, – ничего не помогает. У нее болят суставы. Болит грудь. Все болит, и ей никак не удается найти удобное положение.

Наконец, она достает наушники и делает то, что в последний раз делала много месяцев, если не лет, назад. Открывает «Инстаграм» и находит аккаунт Эйприл @THEAprilCC.

Эйприл была первой, чей «Инстаграм» увидела Ханна. В те времена фильтры ассоциировались исключительно с кофейными машинами, а у большинства людей даже не было камер на телефонах. Эйприл стала одной из первых, скачавшей приложение, и шестым чувством угадавшей, что новую игрушку ждет великое будущее.

Ханна прокручивает старые селфи подруги с фильтрами солнечной подсветки и рамками, как на фотках, сделанных «Полароидом». На снимках видна Эйприл, лежащая на лодке, бар колледжа, какой-то парень в смокинге, которого тащат за галстук по улице Святого Олдейта. Памятные моменты хмельной, веселой и беспечной студенческой жизни десятилетней давности.

Ханна наизусть знает эти фотографии не только потому, что их раскопала пресса. В первые дни после смерти Эйприл она как одержимая пересматривала их снова и снова, погружаясь в воспоминания о совместно проведенном времени в Пелэме. Она подмечала каждый лайк, перечитывала каждый комментарий, свидетельствующий о присутствии Эйприл в этом мире и о зияющей дыре, оставшейся после ее ухода.

«Покойся с миром, Эйприл <3».

«О боже, до сих пор не верю, что тебя больше нет».

«Ах, она была что надо. Какое горе».

Ханна понимает: ее привычка вредна, она была вредна с самого начала. В конце концов, боль от просмотра фотографий стала сильнее желания убедить себя в реальности Эйприл, в том, что она была человеком из плоти и крови, прекрасной, жизнерадостной и веселой. Когда комментарии перестали приходить и поток лайков иссяк, Ханна заставила себя больше не возвращаться к прошлому.

Сейчас, вновь просматривая снимки, Ханна в который раз поражается броской красоте Эйприл – не только на фото, где та разодета в пух и прах, стоит, искусно накрашенная, немного выставив вперед бедро, а и на фотографиях, сделанных без постановки, на которых Эйприл лежит на кровати в лучах утреннего солнца, без макияжа, и сонно улыбается в объектив. «Приветик!» – подписала Эйприл одно из таких фото, снабдив его вереницей хештегов: #безфильтра, #селфибезмакияжа, #воскресноеутро, #божекакойужас.

«Я тоскую по тебе», – пишет Ханна в комментариях, палец на секунду зависает над кнопкой-стрелкой «Отправить». Передумав, она удаляет текст, возвращается в ленту Эйприл и снова прокручивает ее назад, к снимкам десятилетней давности.

Молодой Уилл с выступающими скулами улыбается ей с берега Исиды. Ханна на мгновение замирает, не в силах отвести взгляд, замечая выражения беззащитности на его лице. Дальше, на второй половине страницы находится фото, от которого всегда подступает ком к горлу, хотя Ханна прекрасно знает, что на нем она и Эйприл стоят рядом, держа в руках бокалы. Эйприл сложила губы бутончиком, у Ханны такой вид, будто ее застали врасплох. Она неуверенно улыбается и смотрит не в объектив, а на подругу. Подпись гласит: «Это „Ширли Темпл“[4], папочка, честное слово», плюс эмодзи-поцелуй. Внутри у Ханны что-то сжимается – ее терзает скорбь, смешанная с гневом, а еще… нет, она даже не может придумать название этому чувству. Ханна долго-долго смотрит на снимок, где они обе невероятно молоды, беззащитны и счастливы. Такой счастливой Ханна не ощущала себя уже много лет.

Желание протянуть руку сквозь годы и предупредить девушек на фото об опасности доставляет почти физическую боль. Ханна больше не может ее переносить. Она выключает телефон, ложится и смотрит в темноту, пытаясь вообразить, как могла бы сложиться ее жизнь, останься Эйприл жива.

* * *

Возможно, все дело в фотографиях, однако на следующее утро Ханна просыпается еще до рассвета. Ей приснилась Эйприл. Ханна увидела не привычный кошмар – тень притаившегося в темноте Невилла – и не бездыханную Эйприл с еще розовеющими щеками под желтым светом лампы. Нет, в новом сне Ханна шагала по узким средневековым улочкам, змеящимся от парков до Лонмаркет перед Эдинбургским замком. Она шла медленно, положив руку на округлившийся живот. Вдруг за углом мелькнул золотой зайчик, блеск шелка. Ханна тут же нутром почувствовала – это Эйприл. Она побежала за подругой так быстро, как только могла, по извилистому проезду, взбираясь по ступеням, слыша впереди шаги Эйприл, видя на стенах ее невесомую тень, но все не могла догнать ее.

И тут Ханна вдруг отчетливо увидела Эйприл – к ней на мгновение повернулось насмешливое лицо, чтобы тут же скрыться в толпе в дальней части улицы. Самое странное заключалось в том, что это была действительно Эйприл, но не та Эйприл, какой ее знала Ханна, не Эйприл с фотографий в «Инстаграме» – с росисто-свежей кожей и по-детски округлым подбородком. Эта Эйприл выглядела так, какой была бы сейчас, женщиной за тридцать.

Во сне Ханна бросилась за Эйприл, расталкивая толпу, пытаясь хотя бы еще разок ее увидеть.

И проснулась.

Теперь она лежит, пытаясь успокоить дыхание и вернуться к реальности. Свет серого утра просачивается в щели между гардинами, рядом тихо, мерно дышит Уилл. Дает о себе знать мочевой пузырь – последнее время Ханна часто испытывает позывы сбегать в туалет, но пока ей совершенно не хочется выбираться из постели. Ей требуется время, чтобы сориентироваться и разграничить реальность и сон.

Эйприл давно ей не снилась. И еще дольше не мерещилась среди других людей на переполненных улицах. Одно время Ханна ловила себя на мысли, что выискивает лицо Эйприл в толпе, сердце начинало колотиться, когда до нее из толпы доносилось подобие характерного смеха, где-нибудь у барной стойки маячила копна коротких светлых волос. Однако в последние годы такое повторялось все реже – до вчерашнего вечера.

Похоже, новость о смерти Джона Невилла разворошила ил на дне реки воспоминаний, и на поверхность начали всплывать картины прошлого – не те, что увековечены в «Инстаграме», а другие, сокровеннее, реальнее. Ханна лежит и смотрит на крохотные трещины в потолке, а перед глазами проплывают лица друзей. Не те, какими они стали сегодня, а из прежних лет. Хью, на спор пересекающий туманным утром Новый двор в одних очках, распугивая черных дроздов, в негодовании орущих и хлопающих крыльями. Эмили, склонившаяся над книгами в Бодлианской библиотеке, с застывшей между бровями маленькой хмурой складкой. Райан, прыгающий с Пелэмского моста в Чаруэлл в вечернем костюме с белым галстуком. Райан, бегущий с голой грудью по Брод-стрит, размахивающий над головой футболкой, как флагом, после выигрыша «Шеффилд уэнсдей». Райан, сидящий в «Орле и ребенке», опрокидывающий пинту за пинтой пива, разглагольствуя о пороках капитализма, а затем вскакивающий на стол с криком «Восстаньте, братья-рабочие, захватите средства производства!» и потом, уже оказавшись на стойке, пьющий пиво прямо из-под раздаточного крана, пока не успела опомниться оторопевшая барменша.

Ханна помнит, что за эту выходку Райана выгнали из паба.

– В следующий раз вообще запрещу тебе здесь появляться, чертов дармоед! – проревел хозяин заведения, выпихивая Райана вон. Остальные гурьбой, хихикая, валят за ним. – Тоже мне братья-рабочие выискались! Говенная мелюзга!

Она не знает, в каком сейчас состоянии Райан, и испытывает чувство вины за то, что обрубила все контакты после колледжа.

Рядом шевелится Уилл. Ханна смотрит на мужа – все у нее внутри сжимается от любви к нему с такой силой, что становится больно. Чувства становятся острее, когда она смотрит на него спящего. Когда Уилл бодрствует, он собран, безупречен и напоминает того недавнего выпускника частной школы с хорошими манерами, который предложил ей в первый вечер место за столом в столовой Пелэма. Иногда ей кажется, что она так и не смогла до конца изучить Уилла, и знает о нем не больше, чем в самый первый вечер.

Зато когда Уилл спит, он целиком принадлежит ей, и она любит в такие минуты каждую частичку его тела.

Похоже, ему что-то снится, по лицу пробегают тени эмоций. «Интересно, о чем он думает?» – в очередной раз гадает Ханна. Научится ли она когда-нибудь видеть его насквозь, ощущать всю глубину чувств, скрывающихся за мягким, веселым нравом? Возможно, за это она его и любит – за непостижимую глубину и редкие проявления беззащитности, которая заметна только ей.

Ханна всего раз была свидетельницей его слез – после смерти Эйприл, когда они сидели, обнявшись, и бесконечно горевали о том, что оба потеряли, в то же время ощущая – отныне они навсегда связаны друг с другом.

До

После рождественских каникул Ханна возвращалась в Оксфорд с ощущением, что едет домой, а не из дома.

– Почему зимний триместр называют триместром Илария? – спросила мать Ханну по дороге на станцию.

Ханна, не задумываясь, ответила: «Потому что святой Иларий из Пуатье помер аккурат в середине триместра», – и сама рассмеялась. Ее развеселила не только шутка, но и мысль о том, как сильно она изменилась. Откуда она знала такие вещи, проучившись всего один триместр? Какая разница. Знала, и все. Как знала, за что выдают синие пиджаки и что положено надевать на податях.

Подати! Само это слово вызывало спазмы в желудке. Всего три слога, никаких причин, чтобы нервничать, но она все равно нервничала.

– После этих экзаменов не исключают, – пояснила Ханна озадаченной матери. – Отсев делается в конце первого курса. Подати устраивают в начале каждого нового триместра для проверки, чему ты научилась за предыдущий триместр.

– Обычная проверка, говоришь? Выходит, она ничего не значит?

По сути, мать была права, но не совсем. Насколько удалось выяснить, подати не влияли на характер диплома, с отличием или без, и вообще ни на что не влияли, однако все накануне податей бегали, как ужаленные, в том числе второкурсники, пережившие эту напасть не один раз.

«Какой смысл в триместре длиной два месяца, – спросил в своем сообщении Уилл на второй день Рождества, – если нас заставляют выполнять всю работу на каникулах? Чтобы дать преподам время писать свои статейки? Не могу поверить. Все мои приятели пьют и гуляют, а я сижу и зубрю».

Ханна была вынуждена признать, что он прав.

Впрочем, ее тревожили не только подати. Сообщение Уилла вызвало прилив жгучего удовольствия, за которым сразу последовали острые угрызения совести. Как глупо! Стоило его имени появиться на экране телефона, а она уже улыбается как последняя дура. Уилл – парень Эйприл. Ей не следует о нем думать. Беда лишь в том, что сердце не слушалось.

Перед праздниками Ханна лелеяла надежду, что одержимость Уиллом как-нибудь рассосется. Шести недель должно было хватить, чтобы забыть его усмешку, длинные, тонкие кисти рук, взгляд, брошенный на нее через переполненную СКО, улыбку, зажигающую свет в сердце. Но одно-единственное сообщение показало, что Ханна обманывала себя. Уилл по-прежнему ей нравился. И это совершенно точно делало ее худшей лучшей подругой.

Вместо ответа Уиллу она, пытаясь заглушить чувство вины, написала Эйприл:

«Как ты там? Поздравляю с Рождеством! Надеюсь, у тебя все отлично».

«Спасибо, – ответила Эйприл. – Жуткое дерьмо, а не праздник. Правда, подарили сумку от Баленсиаги, так что нет худа…»

Через несколько секунд:

«А ты как отметила?»

«Нормально. Правда, мне сумок от Баленсиаги не дарили. И добро, и худо в одном флаконе».

«Ха-ха», – и Эйприл прислала картинку хохочущего лягушонка.

Поезд приближался к Оксфорду, и Ханна испытывала не тоску по дому, а нечто прямо противоположное, сродни радости от возвращения домой. Мысль о Пелэме, Эйприл и квартирке в старом корпусе заставляла ее улыбаться от счастья, которое не могли омрачить никакие подати.

Выходя из поезда, она увидела впереди Райана и побежала за ним, беззастенчиво расталкивая других студентов на перроне. Бежать было трудно – на спине рюкзак, в руках чемодан – однако она догнала приятеля у барьера билетного контролера. Райан в этот момент начал рыться в карманах в поисках бумажника.

– Райан! Как встретил праздник?

– Эйяп, Ханна Джонс! – по-йоркширски приветствовал ее Райан с улыбкой до ушей и заключил в медвежьи объятия. – Как дела, котенок?

– Хорошо. А у тебя?

– Малина! Хорошо отпраздновал, но обратно тянет.

– Могу поспорить, ты соскучился по Эмили.

– По сексу точно соскучился.

Ханна невольно закатила глаза.

– Тебе прекрасно известно: даже если бы ты был самым смазливым поросенком, Эмили не подошла бы к тебе и на пушечный выстрел.

– Она похожа на всех умных женщин, – ответил Райан, просовывая свою сумку через турникет, – тайком мечтает, чтобы троглодит забросил ее себе на плечо и уволок в пещеру.

Ханна покачала головой, не соглашаясь.

Они взяли такси на двоих и обменивались сплетнями, пока машина тащилась по переполненным улицам.

– Чертовы подати, – простонал Райан, когда Ханна спросила его о подготовке к экзамену. – Да, я подготовился. Хотел бы сделать вид, что мне все побоку, но у меня нет богатенького папочки, способного оплатить новое крыло для библиотеки, если я провалюсь.

– Ой, не надо! – сказала Ханна, несколько уязвленная намеком на Эйприл. – Весь этот треп – «я тусовщица, мне все по барабану» – полная фигня. Она вкалывает как лошадь и чертовски умна.

– Дело не в ней, а во всех таких же, как она, детках из частных школ, до которых вдруг дошло: не каждому суждено стать лучшим на курсе. Взять хотя бы нас с Уиллом. Мы, конечно, приятели. Но только один из нас попадет в самый верх списка. И мы оба этого хотим. Все в Пелэме этого хотят. Однако многие тут скоро поймут, что они теперь не лучшие из лучших.

Ханна рассудительно кивнула. Райан был прав. Пелэм не входил в число откровенно снобистских колледжей Оксфорда, но определенно тяготел к ним. Однако спорт и попойки, популярные в других учебных заведениях, тут не слишком одобрялись. На шкале «делу время, потехе час» Пелэм оставлял для потехи всего несколько минут. Впрочем, успехи в учебе здесь тоже не слишком высоко ставились. Как справедливо заметил Райан, в Пелэм набирали много выпускников частных школ, их здесь было больше, чем в других колледжах Оксфорда. Эти две особенности порождали особую атмосферу, в которой все понимали: академические успехи – еще не все, здесь никого не тянут за уши, здесь нет добреньких преподавателей, поощряющих зубрил или подсказывающих, какие материалы помогут лучше подготовиться к экзаменам. В Пелэме не устраивали дополнительных занятий, мамы и папы не нанимали репетиторов, колледж не проводил летних курсов. Ты был предоставлен сам себе, умеешь – плыви, не умеешь – иди на дно. Ханна все еще не понимала, в какой группе пловцов состоит.

* * *

– Ханна-а-а!

Крик резанул по ушам, когда Ханна открыла дверь квартиры. Через гостиную, чуть не сбив ее с ног, с распростертыми объятиями вихрем налетела Эйприл.

– Ты как? – Ханна со смехом опустила на пол чемодан и обняла подругу. – Очень жаль, что тебе пришлось скучать на Рождество.

– Скучать не то слово – я вляпалась в большую вонючую кучу дерьма, – заявила Эйприл, плюхнувшись на диван. – Если бы не сестра, ни за что больше не стала бы туда ездить.

– У тебя есть сестра? – удивилась Ханна. Эйприл никогда не упоминала, что она единственный ребенок в семье, но Ханна почему-то думала, что так и было.

– Да, ей одиннадцать лет, оторва, но я не оставила бы наедине с родителями в Рождество даже собаку. Ой, кстати!.. – Рука Эйприл метнулась за маленьким подарочным пакетом, лежащим на столе перед диваном. – Я тебе кое-что привезла.

– Мне? Эйприл, ну зачем ты…

– Поздно возражать, переживешь.

Ханна освободилась от лямок рюкзака и села в кресло перед камином. Пакет был маленький, белый, из твердого картона с ручками из толстой черной корсажной ленты. Внутри лежал какой-то миниатюрный предмет, завернутый в зеленую рождественскую бумагу. Ханна осторожно вынула сверток, отцепила клейкую ленту и увидела маленькую, блестящую, как жемчуг, шкатулку.

– «Шантекалье», – прочитала вслух Ханна. Она не слышала о таком бренде, но по виду упаковки и по тому, какой приятной она была на ощупь, сообразила, что ее невежество было скорее всего связано с непомерной ценой – такие вещицы не продавались в отделе косметики магазинов «Супердраг».

– Что это? Лак для ногтей?

– Губная помада. Надоело смотреть, как ты пользуешься колесной мазью, которую называешь косметикой. – Эйприл забрала шкатулку из рук Ханны, открыла крышку и скомандовала: – Открой рот.

Ханна подчинилась, раздвинув губы в натянутой улыбке, какую маленькие девочки перенимают у мам, наблюдая за ними в зеркале, и закрыла глаза. Эйприл провела по губам Ханны помадой таким сексуальным жестом, что у нее по спине побежали мурашки. Открыв глаза, она увидела самодовольную ухмылку подруги.

– Я знала! Взгляни в зеркало.

На Ханну из зеркала смотрела она и в то же время не совсем она. Губы новой Ханны стали мягкими и приобрели темно-розовый оттенок, будто приглашающий к поцелую. Цвет помады был ярким и броским, однако рот ни капли не напоминал клоунскую маску, а ведь именно такой эффект создавала ее прежняя помада. Просто идеальный тон.

– Спасибо! – сказала Ханна и, сама того не ожидая, обняла Эйприл, прикоснувшись к тонким, почти птичьим косточкам и лицу, окутанному тяжелым экзотическим ароматом духов. – Ты самая лучшая. Я реально скучала без тебя на Рождество.

Ханна скорее почувствовала, чем увидела, как Эйприл проглотила ком в горле – сделала глубокий вдох, чтобы не закашляться. Пальцы Эйприл крепче стиснули спину Ханны, как будто ей не хотелось выпускать подругу из объятий.

Но уже в следующую секунду Эйприл оттолкнула Ханну, с прежней беззаботностью закатила глаза и рассмеялась:

– Да ладно тебе, корова сентиментальная. Пошли в бар. Мне выпить охота.

После

Ханна всегда любила работать в магазине в дождливые дни. Дела идут вяло, завсегдатаи сидят дома, туристы вместо прогулок по Виктория-стрит и переулкам рядом с замком едут на такси осматривать музеи. Если быть честной, то Ханна, хотя ей и нравится общаться с покупателями, работает в «Баснях» не из-за них.

Она всегда ощущала себя в наибольшей безопасности в окружении книг. Любила наблюдать за читателями в библиотеке Додсуорта по утрам, пока мать проверяла работы учеников в справочном отделе. Любила магазин «Блэкуэлл» в Оксфорде, где можно найти все, что угодно, от Эсхила до комиксов «Люди Икс». Любила Бодлианскую библиотеку, настоящий храм литературы и просвещения. Ей нравилась тишина в библиотеке Пелэма и низкие лампы с абажурами на потемневших деревянных столах. Ханна никогда не понимала людей, устраивавших свадьбы в церкви колледжа, религия была ей чужда, и она не ощущала никакой связи с этим далеким, сумрачным местом с его псалмами, церковными гимнами и уроками латыни. Она и Уилл поженились в эдинбургской ратуше. Гражданская церемония длилась всего несколько минут. Но библиотека… о, да. Если бы только можно было выйти замуж за Уилла в библиотеке, среди глубокой, почтительной тишины, в окружении всего, что было написано людьми о любви, всех этих романов, поэм, афоризмов!

Поэтому, когда несколько лет назад она приехала в Эдинбург, скрываясь от многочисленных писем из Пелэма, измученная вопросами о будущем, на которые у нее не было ответа, поиск работы в книжном магазине выглядел естественным шагом. Без диплома о месте библиотекарши нечего было и мечтать. Как и о работе в издательстве. Когда-то Ханна воображала себя редактором – на рабочем столе громоздятся стопки рукописей, на полках в гостиной стоят ряды книг, которые прошли через ее руки. Однако все объявления о вакансиях требовали по меньшей мере диплома бакалавра, а некоторые даже магистра и конкретной специализации. Зато книжные магазины не ставили жестких условий. Кэти не смутило даже отсутствие у Ханны навыков продавца.

– Главное, чтобы ты любила книги, – сказала хозяйка магазина, – остальное приложится.

Так и вышло. Поначалу они с Кэти работали бок о бок, хозяйка учила Ханну обращению с кассовым аппаратом, учету запасов и говорила, кому из покупателей надо помогать, а кого лучше оставить в покое. Теперь, девять лет спустя, Кэти одной ногой уже на пенсии, и магазином в основном заправляет Ханна – при помощи Робин, конечно. Ханна встречается с представителями книгоиздателей, проверяет товарные запасы, решает, сколько экземпляров нового романа Полы Хокинс заказать, выделить ли место на витрине для Харуки Мураками и когда лучше пригласить Иэна Рэнкина на встречу с читателями. Робин – специалист по детской литературе, еще она ведет страничку магазина в «Фейсбуке» и ленту в «Твиттере».

Сегодня с полудня льет дождь, за все время в «Басни» заглянул один-единственный покупатель – молодой человек, долгое время изучающий полки в глубине магазина. Кэти советует не приставать к посетителям с предложениями помощи, если только они не выглядят совершенно растерянными. «Нет ничего хуже, когда на тебя выскакивают из засады», – любит повторять она. Однако если кто-то подолгу торчит в глубине магазина – это тревожный звонок, говорящий о потенциальном похитителе книг, особенно если это студент с рюкзаком на плечах, интересующийся отделом научно-популярной литературы, где собраны самые дорогие тома – академические справочники и художественные альбомы издательства «Ташен» по пятьдесят фунтов за штуку. Если ты решил что-то стащить, то более подходящего места не придумать.

– Пусть или какает, или убирается с горшка, – шепчет Робин, вернувшись из подсобки и обнаружив, что посетитель все еще в магазине.

Ханна улыбается:

– Пойду спрошу, что ему нужно.

Она появляется в отделе научно-популярной литературы, слегка кашлянув, чтобы не подумали, будто она тайком следит за клиентами. Мужчина выпрямляется и оборачивается. Ханна замечает, что он не так молод, как ей сначала показалось. Если смотреть издали, песочного цвета волосы и румянец на щеках делают его похожим на подростка со школьным ранцем, но, подойдя ближе, Ханна видит, что посетитель заметно старше. На макушке под венчиком волос мелькает розовая кожа. Ему лет двадцать с хвостиком – чуть меньше, чем ей. Точно не студент. Но и на вора не похож.

– Вам помочь? – спрашивает Ханна.

– Ой, п-привет! – отвечает посетитель. – Вообще-то да. – Голос звучит нерешительно, с небольшим акцентом. Но не шотландским. Уэльским? – Я ищу биографию Теда Банди.

Теда Банди!

Ханна невольно поджимает губы. Она старается относиться к чужим предпочтениям без предубеждений. Девиз Кэти: «Такого понятия, как грешное удовольствие, нет в природе», и Ханна в принципе с этим согласна. Джефри Арчер или Джефри Чосер, «Чужестранка» или «Чужак» – все они заставляют вращаться маховик книгоиздательской индустрии, приносят деньги в кассу, а если дарят кому-то пару часов удовольствия, то Ханна только рада. Однако ей невдомек, зачем люди покупают книги с описанием реальных преступлений. Зачем добровольно погружаются в горе и мучения таких, как она?

– Я не уверена, что у нас есть эта книга, – говорит Ханна как можно более непринужденно. – Вы ищете там, где следует. Если она у нас есть, то должна быть на этой полке. А если нет, я могу ее заказать.

Они некоторое время стоят у стеллажа с историями о преступлениях и смотрят на полку. Наконец Ханна качает головой:

– Извините. Похоже, этой книги у нас все-таки нет. Вам нужен обязательно Банди, или что-то еще подойдет? «Я исчезну во тьме» – очень интересная вещь. – Ханна стучит пальцем по корешку. – Правда, я сама ее не читала, но отзывы замечательные. В ней говорится о розыске убийцы из Золотого штата. Но это, скорее, не биография, а описание расследования.

– Хорошо, – неожиданно соглашается покупатель и снимает с полки книгу – увесистый том в твердом переплете ценой больше двадцати фунтов. – Спасибо. Беру.

– Отлично. Что-нибудь еще?

Ханна, ожидая отрицательного ответа, собирается вернуться к кассе, однако что-то в лице покупателя заставляет ее остановиться. Он вроде как нервничает, как будто чего-то ждет.

– Вообще-то да. – Голос посетителя становится выше на половину октавы и теперь напоминает мальчишеский. – В-вы Ханна Джонс, не так ли?

Ханна останавливается как вкопанная.

Все тело немедленно деревенеет, щеки пылают жаром. Она долго смотрит на незнакомца, застыв на месте и пытаясь сообразить, что ответить. Соврать? Молча уйти? Одернуть?

Что бы она ни сказала, все будет бесполезно. Ее растерянное молчание – само по себе ответ. И по лицу незнакомца видно, что он тоже это понимает. А ведь после судебного процесса она искусно поменяла внешность – стала носить очки постоянно, а не только сидя перед телевизором, отрезала длинные волосы. Случайный собеседник ее бы не узнал. Но этот парень здесь явно не случайно. Он старается скрыть удовлетворение – знает, что попал в яблочко.

– Кто вы? – наконец выдавливает Ханна. Собственный голос ее озадачивает. Он шипит, сочится злостью. – Кто?

Бело-розовое лицо молодого человека немного вытягивается от легкой обиды.

– Я писатель. Меня зовут Джерайнт.

Вот оно что.

– Прошу прощения, – продолжает он. – Я отправил вам сообщение, спрашивал, не против ли вы, если я загляну и п-представлюсь, но не получил ответа. Вот я и подумал…

Черт!

Черт!!!

Джерайнт что-то еще говорит о статье, подкасте, интервью… Но она не слышит его слов – их заглушает гул в голове.

– Я не могу, – перебивает она. Собственный голос по-прежнему звучит резко и чуждо. – Только не здесь. Больше сюда не приходите. Вам ясно?

– Я крайне сожалею. – Визитер падает духом. – Этого следовало ожидать. Я не подумал, что…

– Уходите, – в отчаянии произносит Ханна.

Джерайнт кивает и осторожно ставит книгу обратно на полку.

– Мне искренне жаль, – повторяет он – на этот раз подчеркнуто вежливо, но Ханна уже идет прочь, не в силах посмотреть ему в лицо или помыслить о чем-либо кроме бегства.

– Райан говорил…

Райан!

Ханна останавливается и оборачивается:

– Вы встречались с Райаном?

– Да, мы близкие друзья. Приехать к вам мне посоветовал Райан.

– Как… как у него дела?

– Он… более или менее. Лучше, чем раньше.

Ханна проглатывает ком в горле, не в силах признаться в своей черствости – она не видела Райана больше пяти лет. Как после этого можно считать, что они дружат?

– Я очень-очень сожалею, – опять произносит Джерайнт упавшим тоном. – Мне не следовало подстерегать вас таким образом, я не сообразил, что делаю это в неподходящем месте и в неподходящее время.

– Ничего, – отвечает Ханна, хотя вовсе так не думает. Ей хочется надавать себе пощечин за такой ответ. – Слушайте, отправьте мне сообщение по почте, хорошо? Я отвечу – даю слово. Только сюда больше не приходите. Я здесь работаю, коллеги ничего не знают о моем прошлом.

– Понимаю. – Джерайнт снижает голос до заговорщицкого шепота. – Я свяжусь с вами. Спасибо, Ханна.

И выходит.

У Ханны дрожат колени, она едва ли не на ощупь пробирается к креслу-мешку в углу магазина, садится и закрывает лицо ладонями, пытаясь унять нервную дрожь.

Зачем она предложила отправить ей сообщение? Теперь придется его прочитать. И ответить. Зачем?

Затем, что иначе от этого человека невозможно было отделаться, вот зачем. Или так ей показалось. В глубине души Ханна по-прежнему остается вежливой девушкой из Додсуорта, желающей, чтобы все ее любили. Она боится кого-нибудь разочаровать, обидеть или подвести.

На мгновение Ханна пытается вообразить, как на ее месте повела бы себя Эйприл.

«Вали отсюда на хрен», – процедила бы подруга скучающим, небрежным тоном. А после ухода подняла бы на смех его рано появившуюся лысину.

Ханна гонит от себя мысли об Эйприл. О ней нельзя думать. Тем более сейчас.

Начинает вибрировать телефон. Первое побуждение – выключить звук, перевести звонок на автоответчик. Ей сейчас не до матери.

Однако звонок не от Джилл и даже не от Уилла.

Звонят из больницы.

Она нажимает кнопку ответа.

– Алло?

– Алло-алло! – Женский голос звучит бодро и немного раздраженно. – Это Ханна де Шасть… – Женщина спотыкается на незнакомой фамилии. – Де Шастейн?

– Да, – Ханне недосуг поправлять. – Что-нибудь случилось?

– Меня зовут Элли, я из акушерской группы. Вы у нас записаны на прием в два часа дня. Не забыли?

У Ханны второй раз за день кровь отливает от лица и приливает обратно.

– Извините! – Она мучительно подыскивает слова по дороге в подсобку, лавируя между стендами со всей скоростью, на которую способна, чтобы не оступиться. – Совершенно из головы вылетело. Меня отвлекли… семейные дела. – Ой, опять та же отговорка, но теперь поздно ее менять. – Прошу прощения, я сильно опаздываю?

– Вам повезло. Две женщины, записанные перед вами, пришли раньше времени, так что я могу принять вас в два двадцать, если успеете. Вы где сейчас?

– Буквально за углом. Еще раз извините. – Ханна наконец добирается до подсобки. Она хватает висящее на двери пальто и, не переставая говорить, кое-как просовывает руки в рукава. – Буду у вас через пять минут. Обещаю!

Дав отбой, Ханна встречается взглядом с Робин, ставящей чайник.

– У тебя все в порядке?

– Да. Нет. Я забыла о приеме в женской консультации. Извини, справишься без меня?

– Не вопрос! – весело отвечает Робин. – Главное, успокойся. А то натворишь дел.

– Молодчина, – запыхавшись, произносит Ханна, хватает сумочку и выбегает из магазина.

До

– Ну что, пошли пить? – спросила Ханна, возвратившись в гостиную, где Эйприл прокручивала сообщения на экране телефона. Ханна закончила раскладывать вещи, и квартира окончательно приняла домашний вид.

– Ага. – Эйприл потянулась, как кошка, растопырив пальцы на руках и ногах. – В бар Пелэма? Западло в город тащиться.

– Сойдет. Пройдем мимо «Клоудс»? Я по дороге встретила Райана, он попросил постучать, если мы решим выпить. – Ханна порозовела, понимая, что придумала для себя алиби, чтобы заглянуть в «Клоудс» под предлогом, не имеющим отношения к Уиллу, но в то же время зная, что, раз уж они пойдут туда, Эйприл пригласит Уилла, и в итоге получится так, как она задумала. Приглашая Райана, Ханна не сомневалась, что Уилл тоже будет с ними.

– Запросто, – ответила Эйприл. Она сгребла телефон, ключи и сумочку, быстро окинула себя взглядом в зеркале и вышла вслед за Ханной из квартиры.

Пока они пересекали двор перед большим современным зданием, Ханна поймала себя на мысли, что по привычке смотрит на окно Уилла – второе справа между окнами Хью и Райана. В комнате Уилла свет не горел, зато окно Райана было ярко освещено и, несмотря на холод, открыто.

– Могу побиться об заклад, что они курят траву, – произнесла Эйприл с озорной улыбкой, от которой Ханне стало не по себе. Она уже видела прежде это выражение на лице подруги. Обычно оно предвещало очередную выходку. Оставалось только гадать, как далеко Эйприл зайдет на этот раз.

Когда они остановились перед дверью комнаты Райана и Ханна подняла руку, чтобы постучать, Эйприл приложила палец к губам. В ее глазах плясали бесенята.

– Чуешь запах? – прошептала она. Ханна кивнула. Из-под двери вместе со звуками «Нью-Йоркских девочек» группы «Беллоухэд» просачивался запах травки.

– Тихо, – прошептала Эйприл. Подняв руку, она постучала резко и категорично «тук-тук-тук» вместо одиночного стука, как делала обычно.

– А? Кто там? – послышался голос Райана.

Эйприл подмигнула Ханне и совершенно неожиданно произнесла аффектированным и чопорным тоном:

– Мистер Коутс, это профессор Армитаж. Мы получили жалобу на то, что из вашей комнаты пахнет марихуаной, в просторечии именуемой дурью. Прошу вас открыть дверь.

– Черт! – услышала Ханна приглушенный возглас внутри и шум засуетившейся компании. Музыка внезапно смолкла. Затем Райан чуть громче ответил: – Э-э, минутку, профессор. Я… Я сейчас на толчке. Одну секунду.

За дверью опять началась возня, хлопнула дверь санузла, в унитазе смыли воду.

– Открой окно, – громким шепотом произнесли в квартире. И в ответ на реплику, которую Ханна не расслышала, добавили: – Так открой шире, дубина!

Эйприл тем временем корчилась от беззвучного смеха. Она взяла себя в руки ровно настолько, чтобы сказать:

– Мистер Коутс, я вас по-хорошему прошу. Немедленно открывайте.

Ее едва не выдал дрогнувший голос.

В ответ снова послышался шум спускаемой в унитаз воды.

– Секундочку! – донесся панический возглас.

Наконец дверь открылась, и на пороге предстал сам Райан – красный как рак, волосы всклокочены, от одежды воняет травкой. Секунду он тупо смотрел на Эйприл и Ханну, пытаясь понять, в чем дело, но, когда Эйприл разразилась неудержимым хохотом, до него наконец дошло. Лицо Райана сделалось багровым от гнева.

– Сучка долбанутая! – Схватив Эйприл за руку, он втащил ее в комнату. Та, пытаясь освободиться от хватки, все еще тряслась от смеха.

– Отпусти меня, урод! Мне больно!

– Так тебе, сволочь, и надо! – Райан оттолкнул ее, и она, потирая руку, плюхнулась в кресло. – Я только что спустил из-за тебя в унитаз добрую осьмушку травы, тупая ты телка!

– Эй, эй, Райан, успокойся! – Уилл встал между Райаном и Эйприл, по-видимому, испытывая противоречивые чувства – облегчение и в то же время злость. – Чего ты взвился? Она пошутила. Эйприл ведь не знала, что мы спустим траву в унитаз.

– Точно! Кто мог знать, что вы настолько тупые, – согласилась Эйприл. – Почему просто не выбросили в окно, как делают все нормальные люди?

– Потому что я решил, что меня заставят пойти и подобрать, – прорычал сквозь зубы Райан. Он стоял перед Эйприл, явно горя желанием как следует ей врезать, и Ханне показалось, что он так и сделал бы, не окажись рядом Уилл.

– Рискну предположить, все это очень весело для такой люксовой чиксы, как ты. Но те из нас, у кого нет богатенького папочки, обречены расхлебывать последствия своих поступков. Если меня исключат, мне кранты. Конец. Полная задница. И знаешь, что? Я прекрасно понимаю, почему это не укладывается в твоей башке. Но ты-то! – Райан повернулся к Ханне. – Никак не думал, что ты такая же мелкая подлая сучка. Видать, живя вместе, набралась от нее.

– Эй, оставь Ханну в покое! – Эйприл вскочила и впилась взглядом в Райана. – Она тут ни при чем. Найди себе мишень по размеру.

– Тебя, что ли? – огрызнулся Райан, то ли рыча, то ли смеясь. Он жестом измерил рост Эйприл. Она была чуть выше метра шестидесяти и не больше шестидесяти килограммов весом вместе с одеждой. Райан был метр восемьдесят с лишним и широк в плечах, как регбист. – По крайней мере, ты баба с яйцами. Этого у тебя не отнять.

– Их у меня на два больше, чем у тебя, – огрызнулась Эйприл. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядом, от напряжения в воздухе буквально потрескивало, а у Ханны шевелились волосы на затылке. – Задрот!

– Сука!

– Эй, эй! – послышался голос из коридора. Райан и Эйприл резко обернулись – на пороге стояла, сложив руки на груди, Эмили. – Откуда столько свирепого мужского шовинизма, мистер Коутс?

– Какой там на хрен мужской шовинизм! – рявкнул Райан. – Она только что заставила меня смыть в унитаз осьмушку травы.

– Ага, заставила, – съязвила Эйприл. – Силой мысли! – Она помахала пальцами перед носом Райана, тот раздраженно шлепнул ее по руке. – Я постучала в дверь, когда этот дурак курил самокрутку, а он возьми да и смой в толчок всю заначку.

– Отличный ход, мистер Коутс, – вскинула бровь Эмили. – С такими слабыми нервами карьера торговца наркотой тебе не светит.

– Идите вы обе и засуньте себе хрен туда, куда не светит солнце! – прорычал Райан. – А ты, – он ткнул пальцем в Уилла, – не стой здесь и не делай вид, будто она не достала тебя до печенок. Я потерял почти пятьдесят фунтов. Некоторым из нас приходится вкалывать, а не снимать сливки с фондового рынка за счет пролетариата.

– Ой, опять ты о своем: капитализм – это грабеж, бла-бла-бла, – сказала Эйприл. – Пятьдесят фунтов? Всего-то? Все вы, социалисты, одним миром мазаны, деньги – иллюзия, долг – инструмент порабощения рабочего класса, пока кто-то не задолжает вам десятку. Тут вы будете ныть до посинения. На, получи! – Она открыла сумочку и начала перебирать банкноты. – Двадцать, сорок, шестьдесят. Пятьдесят фунтов за дурацкую траву и десять сверху за моральный ущерб. Купи себе какую-нибудь прелестную вещицу, мой дорогой!

Эйприл протянула деньги. Райан уставился на них; на виске пульсировала вена, под кожей ходили желваки. В глазах сверкала ярость и что-то еще – Ханна не могла распознать.

– Во как! Спасибо, миледи. Ваш покорный слуга готов явиться по вашему зову в любой день недели.

Ханна выдохнула и посмотрела на Эмили. Похоже, кризис миновал, но как и почему, она до конца не поняла. Неужели Райан действительно ударил бы Эйприл при всех, даже при Уилле?

– Что здесь происходит? Неужели пожар? – послышался еще один спокойный голос.

Ханна, обернувшись, увидела в дверях Хью, с недоумением наблюдавшего за ними через толстые очки. Хью сдул челку с бровей и глуповато улыбнулся.

– О, господи, – пробормотал Райан сквозь зубы. – Где я, черт побери, оказался? В романе Вудхауса?

– Привет, Хью! – поздоровалась Эйприл. Она подбежала и расцеловала юношу в обе щеки. – Спасибо за подарок на Рождество.

Какой еще подарок? Ханна пришла в замешательство. Она не ожидала, что Эйприл и Хью связывали настолько близкие отношения. Ханна быстро взглянула на Уилла, чтобы проверить, какую реакцию вызвала у него реплика Эйприл, но тот собирал со стола рассыпанный курительный табак и как будто ничего не слышал. Хью что-то тихо и неразборчиво ответил.

– Ты вообще зачем пришла? – спросил Райан. – Не для того же, чтобы заставить меня смыть траву в унитаз?

– Нет, – спокойно ответила Эйприл. – Мы с Ханной идем в бар. Хочешь с нами?

Ханна ожидала, что Райан пошлет Эйприл куда подальше, но, к ее удивлению, он одобрительно кивнул.

– Ладно, мне не помешает пинта пива. А ты, – ткнул он пальцем в Эйприл, – хоть и отдала пятьдесят фунтов, за нее заплатишь. Поняла?

– Поняла. – Эйприл взяла Райана под руку, слегка его ущипнула и надменным профессорским тоном произнесла: – Вот мы уже и поладили, мистер Коутс. Вы ведь любите меня.

– Ни хрена подобного, – отрезал Райан. Однако резкость тона пропала, и, когда Эйприл ткнула его в бок, Райан пощекотал ее, заставив взвизгнуть и вырваться.

Он погнался за Эйприл вниз по лестнице, потом через двор. Остальные двинулись следом.

– Караул, нападают! – пищала Эйприл, когда они свернули за угол библиотеки. – Спасите!

– О господи, – простонал Уилл, когда Райан и Эйприл исчезли в полумраке розария. – Клянусь, она меня доконает, Ханна. Лишит меня жизни. Правда!

– Но ты ее любишь?

Потом Ханна пыталась понять, не померещилось ли ей, будто Уилл запнулся и отвел глаза, прежде чем ответить.

– Люблю, – наконец сказал он. – Конечно, люблю. Знаешь, как говорят? С ней плохо, а без нее никуда.

– Ну да, конечно, любишь, – уныло повторила Ханна.

Хью и Эмили их обогнали; теперь она осталась с Уиллом наедине в тронутом морозцем розарии. Кампус выглядел молчаливым и безлюдным, несмотря на десятки зданий и массу студентов и преподавателей, находившихся под их крышами.

После

Ханна только через пятнадцать минут, обливаясь потом, взбирается по лестнице, ведущей к приемной отделения гинекологии, сжимая в одной пятерне дневник будущей матери, а в другой – сумочку. Лицо алеет, сердце тяжело стучит. Как она могла забыть о приеме?

В дальнем конце коридора из-за двери выглядывает женщина.

– Вы Ханна де Частинг?

– Да! Извините. – Ханна старается дышать спокойнее.

– Ничего-ничего, проходите.

Ханна заходит в маленький кабинет, садится на пластмассовый стул и стаскивает пальто. Она заранее знает, что ее ожидает. По ложбинке вдоль спины сбегает капля пота, Ханна трется спиной о спинку, чтобы избавиться от щекотки.

– Дневник наблюдений принесли? – спрашивает гинеколог.

Ханна, кивнув, передает папку.

– А пробу на анализ?

– Ой! – Ханна хлопает себя по лбу. – Прошу прощения. В суматохе совершенно забыла.

– Ничего, ее можно сдать после приема. Итак, что тут у нас… – Врач смотрит на календарь. – Двадцать две плюс четыре, правильно? Хорошо. Ложитесь на кушетку, посмотрим ваш живот.

Еще раз кивнув, Ханна ложится, стараясь не сильно сдвинуть тонкую бумагу, покрывающую скользкую поверхность кушетки. На Ханне эластичное трикотажное платье. Даже лежа, она отчетливо видит под тканью все еще удивляющий ее круглый, выпуклый живот. Врач измеряет полуокружность живота от ребер до лобковой кости, затем ловко просовывает под платье стетоскоп, некоторое время слушает и, наконец, заносит в журнал Ханны несколько цифр.

– Все хорошо. Размеры для двадцати двух недель в норме, сердцебиение ребенка четкое и уверенное. Сядьте. – Она помогает Ханне приподняться, подставив крепкую руку с бледной кожей, ждет, пока Ханна опустит ноги на пол. – Теперь давайте измерим давление.

Врач оборачивает вокруг руки Ханны пластмассовую манжету – пластик холодит разгоряченную кожу – и накачивает воздух. Прижав стетоскоп к внутренней стороне руки Ханны, ведет отсчет. Между ее бровями пролегает небольшая складка.

– Гм, подождем немного и попробуем еще раз. Тем временем, может, приготовите пробу? Туалет в коридоре.

Врач подает Ханне прозрачную склянку и кивает на дверь. Ханна послушно сползает с кушетки и, испытывая легкую тревогу, идет по коридору. В туалете она закрывает глаза, стараясь отогнать все мысли об Эйприл, Райане и Джерайнте, но они не исчезают, осаждая ее со всех сторон, мешая думать, вторгаясь в настоящее, где должна находиться только она и ее ребенок.

Ханна возвращается в кабинет и отдает еще теплый сосуд с легким чувством стыда, который всякий раз охватывает ее при сдаче анализов. Врач окунает в склянку какую-то палочку, считывает показания и кивает:

– Прекрасно. Здесь не о чем беспокоиться. Еще раз измерим давление, и сможете идти.

Ханна подставляет руку, врач опять надевает и накачивает манжету – на этот раз она жмет гораздо сильнее. Повисает молчание. Ханна чувствует, как в руке, пытаясь преодолеть препятствие, пульсирует кровь. Врач тяжело дышит через рот; как видно, у нее насморк и она не может дышать носом.

Наконец она выпрямляется и расстегивает манжету.

– Что ж, пока ничего страшного, но давление у вас довольно высокое.

– Я сюда бегом бежала, – объясняет Ханна, опуская закатанный рукав.

– Приходите на следующей неделе. Надеюсь, все будет в норме.

– На следующей неделе? – пугается Ханна. Обычно она приходит раз в месяц. Мысль о том, что обнаружили что-то серьезное, требующее проверки через неделю, ее расстраивает. – Вы уверены?

– Это будет двадцать первое… – Женщина водит пальцем по журналу приема посетителей. – Время после обеда уже занято… есть окошко в девять сорок утра. Сможете?

Ханна со вздохом кивает и достает телефон, чтобы ввести дату приема.

– Разумеется. Но давление поднялось из-за спешки.

– Скорее всего, вы правы. Однако, как говорится, береженого бог бережет. А теперь ступайте домой и отдохните.

Ханна кивает и уходит, но еще на пороге в голову как незваный гость проникает мысль о сообщении Джерайнта, и она печально думает: «Если бы все было так просто».

До

– Нет, не могу, – произнесла Ханна, стоя в центре гостиной и ощущая прилив тошноты вкупе с отвратительной щекоткой в животе. – Не могу. Как я пойду туда и буду стоять у всех на виду?

– Хорошо, тогда я схожу. – Эйприл встала и с наслаждением потянулась. – И тебе напишу. Кастаньеты – главный приз, большой палец вверх – второе место, череп и кости – третье.

– Ну ты и дура! – воскликнула Ханна, не удержавшись от смеха. Ей как раз не хватало такого отношения: типа никогда не принимай все всерьез. Это не конец света!.. Впрочем, больше всего Ханну уязвляла несправедливость. Эйприл вообще не сдавала податей, ее преподаватель посчитал, что на первом курсе рановато устраивать экзамены. Уилл и Райан подготовили расширенное сочинение, оценки им сообщили на той же неделе. В то же время Хью, бледному и дрожащему, облаченному в академическую мантию, пришлось сидеть и писать настоящую экзаменационную работу. Теперь в ожидании результатов он каждое утро бегал проверять свою ячейку.

Ханна даже не знала, каким образом ей сообщат ее собственные оценки, – опустят листок бумаги в ячейку или доктор Майерс пришлет сообщение по электронной почте. Вместо этого ей неожиданно пришла рассылка от Рубие, одной из девушек, приглашенных на вечеринку у доктора Майерса: «Оценки вывешены на дверях кабинета доктора Майерса». И все. Ни фотографий, ни намека на то, кто что заслужил. Рассылку получил каждый студент группы английского языка и литературы, так что теперь все они наверняка толпились перед дверью преподавателя, в то время как Ханна боялась пойти и посмотреть.

– Ладно, – наконец заявила она. – Я сама пойду. Лучше уж самой сразу все узнать.

– Ты ведь понимаешь, что все это фигня? – спросила Эйприл, положив руку ей на плечо. – Понимаешь, да? Все это не имеет никакого значения.

Ханна кивнула. Хотя в эту секунду список с отметками был для нее важнее всего на свете.

* * *

Через десять минут Ханна уже шагала по коридору к кабинету доктора Майерса, вытирая о джинсы вспотевшие ладони. Еще издали она увидела, что к двери приколоты три разных листка. К тому, что висел справа, наклонилась знакомая девица-третьекурсница. Когда Ханна остановилась рядом с ней, та обернулась с довольной улыбкой.

– Удачи! – пожелала она. – Надеюсь, ты получила то, что хотела.

– Спасибо! Тебе тоже. И я надеюсь, что ты тоже получила. То, что хотела.

Девушка на этот раз улыбнулась снисходительно, словно желая сказать «да не волнуйся ты так», и удалилась, оставив Ханну наедине с коротким списком имен.

Фамилии первокурсников находились в левом списке. Ханна машинально перевела взгляд туда, где должны были стоять фамилии, начинающиеся на букву «Д», но быстро сообразила, что список составлен не в алфавитном порядке, а по какой-то неведомой системе. В том месте, где полагалось быть ей, почему-то находился ее партнер по практическим занятиям Майлз Уолш. Напротив каждой фамилии был проставлен ряд символов. Рядом с Майлзом Ханна увидела символы βα, β+. Напротив еще одной фамилии – γ++, β-. У нее перехватило дыхание. Что это? Какой-нибудь жестокий оксфордский трюк, заставляющий студентов разгадывать собственные оценки, взламывая неизвестный код?

– А-а, привет! – произнес кто-то за спиной Ханны.

Она крутнулась на месте и увидела Джонти Уэствелла, парня, которого встретила на вечеринке доктора Майерса.

– Пришла проверить оценки? Я тоже. Вот только не надо было их вывешивать на всеобщее обозрение. Большинство преподавателей так делают исключительно на вступительных экзаменах. Ну, что там у меня?

– Понятия не имею, – ответила Ханна севшим от едва сдерживаемой злости голосом. – Какие-то долбанные иностранные буквы. Что они вообще значат? Что такое этот чертов игрек плюс?

– А-а! – Джонти рассмеялся. – Извини… В моей школе оценки выставляли греческими буквами. Я забыл, насколько это дико выглядит для людей, привыкших к процентам. Это не игрек, а гамма. Ну, знаешь… альфа, альфа минус, бета, гамма плюс и так далее. Видишь, вот я где. Могло быть и хуже. Я знаю, что накосячил со вторым сочинением. А ты где? – Джонти с любопытством пробежал взглядом по списку первокурсников и рассмеялся. – Ну, тут даже переводчик не нужен.

Ханна посмотрела туда, куда указывал его палец. Ее фамилия стояла во главе списка, а напротив нее – α, α.

– Ты о чем? – неуверенно спросила она.

Джонти ухмыльнулся:

– Майерс составляет список от лучшего к худшему. Раз ты идешь первой, значит, можешь не волноваться. Но если ты еще не поняла, у тебя две альфы. – Ханна молча уставилась на него в ожидании дальнейших объяснений. Джонти продолжил: – Альфы плюс не бывает. Альфа сама по себе наивысшая оценка. Ты получила ее за оба сочинения. Можно сказать, тебе не о чем беспокоиться.

* * *

– Шам-твою-мать-панского! – воскликнула Эйприл, когда Ханна вернулась с порозовевшими от удовольствия щеками и улыбкой до ушей.

– Не могу, – взмолилась Ханна. – Реально не могу. – Она бросила взгляд на телефон. – Почти шесть уже. Мне завтра сдавать контрольную. Вдобавок в кармане пусто.

– Ханна, – решительно осадила ее Эйприл. – Не каждый день удается сдать первый экзамен лучше всех в группе. Мы идем выпить, как бы ты там ни возражала.

– Ну ладно, – неохотно уступила Ханна. – Только один бокальчик! Серьезно. Мне нужно вернуться на ужин и обязательно добить контрольную. Срок сдачи – утром.

– Только один, – серьезно кивнула Эйприл. – Даю мизинец на отсечение. Я знаю идеальное место.

* * *

Через сорок пять минут Ханна с помадой «Шантекалье» на губах, во взятых у подруги туфлях балансировала на высоком табурете в баре «для своих», куда раньше никогда не заглядывала. Итальянский коктейль, который был у нее в руках, заказала не она. Эйприл трещала о платье и воздушных шариках, которые выписала на День святого Валентина из Лондона. Ханна отхлебнула напиток, чувствуя, как алкоголь растворяется в крови, придавая всему вокруг ощущение чего-то далекого и нереального, как если бы она смотрела на себя с огромной высоты. Но дело было не только в выпивке. С каждым днем, проведенным в компании Эйприл, Ханна все больше отдалялась от себя прежней; расстояние, разделявшее нынешние золотые деньки и скукотищу Додсуорта, становилось все больше, и теперь, похоже, его не смог бы преодолеть никакой поезд.

– Улыбайся! – потребовала Эйприл. Вытянув руку с айфоном над головой, она наклонила голову поближе и соблазнительно выпятила губки, ставшие похожими на две спелые красные вишенки. Ханна улыбнулась, камера щелкнула, и Эйприл загрузила фото в приложение, сделав подпись: «Это „Ширли Темпл“, папочка, честное слово».

– На «Ширли Темпл» совсем не похоже. – Ханна указала на бокал в левой руке Эйприл. – У него и вид-то другой.

– Верно, но мой отец никогда не заглядывает в «Инстаграм», так что счет ничейный, – с несколько кислым видом ответила Эйприл. Ханна с любопытством посмотрела на подругу. Та сидела, закинув ногу на ногу, и прокручивала ленту сообщений в телефоне, хмуря тонко выщипанные бровки. Ханна все еще не могла толком понять, то ли Эйприл играла в маленькую несчастную богатую девочку, то ли действительно ей была. С одной стороны, родители Эйприл вообще не показывались в колледже, лишь в первый день отправили с ней дворецкого и по совместительству охранника Гарри. С другой стороны, точно так же вели себя родители многих других абитуриентов – сбагрив с рук чадо, быстренько ретировались. Многие студенты, особенно из-за границы, вообще прибывали своим ходом. Так что Эйприл не была в этом отношении исключением.

– А как насчет твоей матери? – спросила Ханна, чувствуя, что ступает на тонкий лед. Она знала, что у Эйприл есть мать, подруга пару раз о ней вскользь упоминала, однако в тоне Эйприл мелькали подозрительные нотки, намекавшие на то, что в их отношениях все не так просто. Это ничуть не напоминало смесь любви и раздражения, которую Ханна испытывала к собственной матери.

– А-а, профессиональная доходяга, – бросила Эйприл. Взяв со стойки барменскую палочку для коктейлей, она помешала жидкость в бокале. – Ну, как тебе сказать… прозак до обеда, «Столи» после, немного викодина на сон грядущий.

– «Столи»? – не поняла Ханна.

Эйприл закатила глаза.

– Водка, милая. «Столичная». Какая ты все-таки провинциалка!

Ханна замолчала. Эйприл, очевидно, хотела ее поддеть, хотя и беззлобно, но что правда, то правда, она действительно была провинциалкой и не стыдилась этого. Замолчала она по другой причине. Ханна растерялась и не знала, что ответить на столь откровенное признание. Высказать симпатию? Или сочувственно покивать?

– Вам сделать еще по коктейлю? – нарушил молчание бармен, ставя перед ними маленькую тарелку оливок. Он был одет в накрахмаленную белую рубашку, черный жилет и говорил то ли с испанским, то ли с португальским акцентом. Бармен был отменно красив, поэтому Ханна не удивилась, когда Эйприл, отложив телефон, поставила оба локтя на стойку и позволила ему хорошенько рассмотреть свой бюст под полупрозрачным топом из белого шелка.

– А что вы можете предложить? – промурлыкала Эйприл.

– А что вам нравится? – парировал бармен, улыбаясь краешками рта. – Для вас, леди, я могу приготовить что-нибудь особенное.

– Как ты думаешь, Ханна? – обратилась к ней подруга.

Ханна подавила чувство вины и мысль о недописанном задании и о том, какой эффект на голодный желудок произведет еще один коктейль.

– Ну-у… я говорила, что выпью только один. Но, пожалуй, останусь на второй. Однако потом – точно домой.

– Значит, еще один, – с театральным вздохом объявила Эйприл. – Но такой, чтоб… Сделайте нам… – Она проткнула палочкой для коктейля оливку, поднесла ее ко рту и начала обворожительно медленно водить ей по губам. – Сделайте нам… Ой, придумала! Сделайте нам «Веспер» – как в «Казино „Рояль“».

– Превосходный выбор, – похвалил бармен. Отвернувшись, он театральным жестом взял с полки три бутылки, одну подбросил и поймал, затем отправил в шейкер длинную прозрачную струю спиртного.

Закончив смешивать коктейль, бармен перелил содержимое шейкера через ситечко в высокие бокалы и добавил узкий кусочек лимонной цедры. Он с великой тщательностью выжал маслянистый сок на поверхность напитка, создав маленькое радужное облачко. Затем опустил кожицу, повторил процедуру со вторым бокалом и пододвинул коктейли Ханне и Эйприл. Мутно-белая жидкость дрожала вокруг образовавшегося мениска.

– Готово, – произнес он по-испански, отвесив Эйприл легкий поклон. – Напиток, носящий имя прекрасной дамы, для двух прекрасных дам.

– Кокетничаем? – спросила Эйприл. Она с наслаждением сделала большой глоток, осушив бокал почти наполовину. – Боже мой, как вкусно! Как тебе, Ханна?

Ханна взяла свой бокал, поднесла к губам и сделала такой же глоток. У нее чуть не перехватило горло.

– Господи, – кое-как выговорила она, опустив бокал на стойку. В глазах щипало. Губная помада оставила на краю бокала сочный розовый отпечаток. – Что в нем?

– Шесть частей джина, две части водки и одна часть «Лилле блан», – лаконично пояснил бармен.

Эйприл рассмеялась и подняла свой бокал:

– За это и выпьем.

– Сколько в нем доз чистого спирта? – спросила Ханна. Она понимала, что вопрос может показаться нелепым, но не могла с собой совладать.

– Какая разница, – откликнулась Эйприл, пытаясь скрыть раздражение. – Ты же не за рулем. Господи, рассуждаешь, как мой папочка. – Она отпила еще один глоток.

– Но здесь… – Ханна оценила взглядом содержимое своего бокала. Примерно четверть пинты. – …четыре или пять бокалов джина с тоником, так ведь? – Она перевела взгляд на бармена. Тот лишь пожал плечами и улыбнулся Эйприл, как если бы они устроили розыгрыш вместе. – И сколько стоит такой коктейль?

– Кому какое дело? – ответила Эйприл, больше не скрывая раздражения. – Прекрати мелочиться, Ханна. Все оплачивается с папиного счета. Он даже не заметит. – Эйприл схватила бокал и с вызовом опрокинула в себя остатки «Веспера». – Повторить! – скомандовала она бармену, пододвигая пустую посуду. – Оба. Как вас, кстати, зовут?

– Рауль. – Бармен улыбнулся Эйприл, показав очень белые, очень ровные зубы. – Еще два «Веспера»? С большим удовольствием.

– Нет, Рауль, только один, – решительно заявила Ханна. Она проглотила остатки коктейля и поднялась, чувствуя, как алкоголь ударил в голову. – Извини, Эйприл, дело не только в деньгах. Я должна вернуться домой. Мне контрольную завтра утром сдавать. Я тебя предупреждала.

– На хер контрольные! Я их оставляю на последнюю минуту.

– Я и так дотянула до последней минуты. Говорю же – сдача завтра утром.

– Завтра! – фыркнула Эйприл. – До завтра еще много часов. У меня лучше всего получается в три утра.

– Ну и прекрасно. – У Ханны заканчивались аргументы и иссякало терпение. – Поздравляю. А у меня нет. Я ничего не соображаю после полуночи, а практическое занятие у доктора Майерса начинается утром в девять, так что…

– Ах, у доктора Ма-айерса! – насмешливо воскликнула Эйприл. Она скорчила бармену гримасу, смысла которой Ханна не уловила. Шутливое выражение словно говорило: загадка легко разгадывается – стоит только захотеть.

– Да, у доктора Майерса, – ответила Ханна. У нее вспыхнули щеки. Почему Эйприл вечно так себя ведет? Идеальная подруга – пока не начнет капризничать. Веселая, щедрая, временами очень остроумная. Для Ханны не было на свете лучшей подруги, когда Эйприл бывала в ударе. Но по мановению руки та могла внезапно превратиться во вредину. – А что?

– Уж из-за него я бы не стала переживать.

– То есть? Мне приходится из-за него переживать, Эйприл. Он мой преподаватель.

– Ну хорошо. – Она ущипнула Ханну за нос. – Поз… драв… – ущипнула опять, – ляю!

– Прекрати! – бросила Ханна, оттолкнув руку подруги несколько резче, чем хотела. Поведение Эйприл, ее снисходительный тон, вторжение в личное пространство реально бесили Ханну. – Какого черта! Я иду домой, все.

– Ладно. – Эйприл закинула ногу на ногу и обхватила себя руками. Теперь она напоминала сиамскую кошку, принявшую удобную позу, чтобы дочиста вылизать свою шерстку. Свет свечей в канделябрах, сверкая, отражался от камней в огромных кольцах на ее пальцах. Эйприл в доверительной манере перегнулась через барную стойку. – Мы с Раулем сами разберемся. Правда, Рауль?

– Я позабочусь о вашей подруге, – с улыбкой пообещал бармен. – Не волнуйтесь. Я прослежу, чтобы мисс Кларк-Кливден добралась домой без приключений.

– Ты, – Эйприл наклонилась еще ниже, верх топа опустился, обнажив край розового лифчика, – можешь называть меня Эйприл. Я не всем это разрешаю.

– Хорошо, – сказала Ханна. Последние слова Эйприл напомнили ей, что они из разных миров. – Хорошо. С меня хватит. Я пошла. Спасибо за приятный вечер, Эйприл. Я иду домой, что-нибудь поем и тебе желаю того же.

Эйприл не ответила. Она демонстративно отвернулась от Ханны и стала наблюдать, как Рауль отрезает от лимона длинную полоску цедры.

Немного помедлив и прикинув, правильно ли поступает, Ханна решила, что у нее нет иного выбора, схватила сумочку и направилась к выходу.

Швейцар заранее открыл перед ней дверь.

– Вам вызвать такси, мисс?

– Нет, спасибо. Я отлично доберусь сама.

Она задержалась на пороге, не зная, что еще сказать.

– Да, мисс? – вежливо спросил швейцар, пожилой мужчина лет семидесяти, годящийся ей в дедушки.

– Моя подруга… она осталась в баре. Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы она благополучно добралась до дома. Она немного выпила…

– Можете больше ничего не говорить, мисс. – Швейцар постучал себя по кончику носа и подмигнул, но сделал это в отличие от бармена добродушно, без двусмысленных намеков. – Я лично прослежу. Где вы живете?

– В колледже Пелэм. Она тоже там учится.

– Ни о чем не беспокойтесь. О ней позаботятся. – Швейцар кивнул в сторону улицы, где только что начался дождь, превративший каменные плиты тротуара в черные зеркала, а свет фонарей в золотые кляксы. – Вы точно не хотите вызвать такси? Я могу отнести оплату на счет мистера Кларка.

Ханна улыбнулась, поняв, что швейцар оценил ее наряд и наряд Эйприл и точно рассчитал, сколько денег в кармане у Ханны.

– Нет, вы очень добры. Спасибо. Я сама доберусь. У меня есть плащ.

– Ладно. Спокойной ночи, мисс. Будьте осторожны.

– Спокойной ночи.

Подняв капюшон, Ханна шагнула на улицу в дождливую зимнюю ночь.

После

Ханна возвращается домой одновременно с мужем. Роясь в сумочке в поисках ключа, слышит низкий рык мотоцикла, оборачивается и видит слепящий свет приближающейся фары. Уилл останавливается, откидывает подножку мотоцикла, расстегивает шлем.

– Как ты сегодня? – спрашивает он.

Ханна пытается найти подходящий ответ, раздумывая, с чего начать, но Уилл уже отвернулся, достает из багажника портфель и направляется к двери дома.

Наверху Ханна со вздохом опускается в кресло, наблюдая, как Уилл снимает кожаные доспехи и, развернув рабочий костюм, разглаживает на нем складки.

– Давай закажем поесть, – предлагает она, подавив легкое угрызение совести по поводу лишних расходов. – Совсем нет сил готовить.

– День не задался? – поднимает голову Уилл.

Ханна ничего не хотела рассказывать, но теперь придется. Она вечно пеняет Уиллу за то, что он замыкается в себе. Ей не стоит вести себя так же. Кроме того, мужу следует знать о приеме в женской консультации. Они оба родители ребенка, было бы нечестно что-то от него скрывать.

– На приеме у меня обнаружили повышенное давление. Сама виновата. Я в клинику бегом бежала.

– Ясно… – произносит Уилл и с озабоченным видом присаживается на подлокотник ее кресла. – Что-нибудь серьезное?

– Возможно, это признак преэклампсии. В таком случае да, серьезно. Правда, врач так не думает. И все же меня попросили прийти через неделю на очередное обследование.

– Через неделю? – Лицо Уилла не выдает эмоций, однако Ханна достаточно хорошо изучила мужа, чтобы уловить под маской невозмутимости проблеск тревоги. – Только лишние волнения для тебя. Могли бы просто подождать и измерить еще раз.

– Врач так и сделала, – неохотно призналась Ханна. – Давление не снизилось. Полагаю, это просто стресс. Не знаю, что и думать… Доктор предложила мне поехать домой и отдохнуть, что я и делаю.

– Стресс? – переспрашивает Уилл. Он сразу ухватился за это слово, и Ханна злится на себя. – Из-за чего? Опять из-за Невилла?

Ханна молчит.

– Хан, милая, мы это уже обсуждали. Все кончено. Невилла больше нет. Пора оставить мысли о нем позади.

«Если я действительно ошиблась, то ничего не кончено, – так и хочется произнести Ханне. – Ничего не кончено, если Джерайнт Уильямс прав и мои показания отправили в тюрьму невиновного. Если это правда, то все отнюдь не кончено».

Однако она ничего не говорит. Не может. Просто не в состоянии заставить себя произнести эти слова, сделав тем самым вероятное реальностью.

– Очень чаю хочется, – наконец бормочет Ханна.

Уилл кивает и вскакивает, радуясь, что появилось конкретное дело, возможность показать себя заботливым мужем.

С кухни в коридор проникают шум закипающего чайника, позвякивание чашек и жестяных коробок. К Ханне приходит запоздалая мысль, что она просто обязана рассказать Уиллу всю правду о встрече в книжном магазине. Любой другой вариант означал бы обман. Спрашивается только, как это лучше сделать.

– Уилл, – наконец начинает она, когда он усаживается на диван с меню блюд службы доставки на дом, а она рядом с ним кутается в пушистое одеяло, держа в ладонях чашку мятного чая.

Уилл поднимает голову:

– Да? Я хотел заказать пиццу. Ты как думаешь?

– Пицца сойдет. Послушай, сегодня еще кое-что случилось.

– В клинике?

– Нет, на работе. Этот… этот человек пришел в магазин. Журналист, о ком я тебе говорила, который прислал сообщение по почте.

– Он пришел в магазин? – Уилл откладывает меню и внимательно смотрит в глаза Ханне. Выражение его лица пугает ее, именно поэтому ей и не хотелось ничего рассказывать – из опасения, что Уилл отреагирует слишком бурно. Ханна видит на лице мужа какую-то запредельную ярость. Уилл знает, сколько ей пришлось перетерпеть от прессы за все эти годы. Она поменяла номера телефонов, внешность и даже свою фамилию. Уилл нередко налетал, защищая ее, на репортеров, торчавших возле дома и даже угрожавших им, но его прежняя реакция ни в какое сравнение не идет с нынешней.

Лицо Уилла сохраняет почти противоестественное спокойствие, однако сдерживаемая ярость ошарашивает Ханну. На виске бьется жилка – верный признак, что он вот-вот выйдет из себя. С Уиллом это редко случалось – всего раз или два за все время их отношений. Она знает: когда он срывается, то окончательно теряет берега. Ханна помнит, как однажды вечером по дороге домой из паба Уилл ударил человека. Этот тип с явно расистским подтекстом заулюлюкал вслед женщине в хиджабе, а когда Уилл потребовал, чтобы тот извинился, наотрез отказался и первым поднял на него руку. Уклонившись, Уилл нанес точный удар. И не один. Уилл молотил наглеца, а Ханна смотрела на эту сцену, застыв в немом ужасе, потеряв способность криком остановить их. В тот вечер Уилла могли запросто арестовать за нападение. Ему повезло – двое свидетелей подтвердили, что пострадавший произносил оскорбления на расовой почве и замахнулся первым. К тому же за ним обнаружился длинный след наказаний за оскорбления из расистских побуждений, что, вероятно, позволило полиции закрыть глаза на поведение Уилла.

Ханна навсегда запомнила момент, когда ее мягкий, любящий бойфренд слетел с катушек. Она поразилась, с какой быстротой изменился его характер, и он превратился в человека, способного нанести другому тяжкие повреждения. Сейчас, глядя на лицо мужа, Ханна отчетливо вспоминает тот вечер, и по ее спине бежит холодок.

– Ханна? – произносит Уилл ровным голосом, в котором звучит оттенок предостережения.

Она проглатывает комок в горле и заставляет себя ответить.

– Да. Он якобы сообщал в своем письме, что, возможно, заглянет в магазин. – Звучит так, будто она пытается оправдать визит непрошеного гостя, затушевать свое собственное негодование, лишь бы Уилл не взорвался. – А когда я не ответила, решил, что получил карт-бланш. Как бы то ни было, я сказала ему… Я сказала, что магазин не место для таких разговоров. Он отправит новое сообщение…

– Он что сделает? – перебивает Уилл, повышая голос.

– Уилл, прошу тебя, успокойся, – пытается утихомирить мужа Ханна, сама себя за это презирая. – Он друг Райана. Я не могу просто сказать ему «убирайся».

– Можешь и скажешь.

Ее коробит от этого «скажешь». Если бы Уилл выбрал «должна сказать», она, возможно, просто кивнула. Но «скажешь» звучит как приказ, точно она не жена ему, а подчиненная, прислуга. Это приводит Ханну в бешенство.

Родители Уилла были против их свадьбы – «слишком рано», «слишком молоды» и тому подобное с прозрачным намеком на то, что Уилл чересчур травмирован смертью Эйприл. Ханне, однако, казалось, что не высказанным вслух аргументом против их брака было ее «незнатное происхождение». Она с Уиллом почти никогда не обсуждает эту тему, как и то, что ни его родители, ни его сестра не приехали на свадьбу и не приняли Ханну в свой круг, оба обходят молчанием регулярные визиты матери Ханны и ее помощь, а также то, что отец Ханны предоставил почти всю мебель, когда они стали жить вместе, и выступил гарантом аренды первой квартиры, которую они сняли, в то время как члены семьи Уилла фактически делали вид, будто Ханны не существует в природе.

Ханна готова со всем этим примириться, потому что важнее всего для нее Уилл, а не его семья.

Однако распоряжение «скажешь» не лезет ни в какие ворота.

– Что-что? – Ханна опускает чашку и скрещивает руки на груди. – «Скажешь»? Это приказ?

– Я неправильно выразился, – отвечает Уилл, едва справляясь с кипящим в душе гневом. Он делает глубокий вдох и продолжает более спокойным тоном: – Я хотел сказать, что ты не умеешь ставить себя на первое место, Ханна. Я не понимаю, с какой стати ты думаешь, что чем-то обязана другу Райана, которого видишь первый раз в жизни, лишь потому что чувствуешь себя виноватой в произошедшем с нашим другом.

– Нет, не поэтому, – огрызается Ханна, хотя это неправда, и Уилл это прекрасно понимает. Они оба ужасно себя чувствовали, узнав о Райане, они были вместе, когда позвонил Хью. Ханна хорошо помнит, как Уилл произнес: «Райан? Инсульт? Но ведь он такой молодой!»

Или это вызвано событиями в Пелэме? Стрессом, бессонными ночами, шестью годами ПТСР? Если бы не Невилл, может, Райан был бы сейчас здоров?

Этого теперь никто не узнает. Зато они оба понимают, что, не навещая друга, поступали по-свински. После инсульта Райана миновало четыре года. Четыре! О, они, конечно, посылали открытки, рождественские подарки, отправляли поздравления, когда у Райана родились дочки… но не более того. Так что отпирательства Ханны звучат неубедительно, и они оба это осознают.

– Хорошо, – наконец признает Ханна, – отчасти поэтому. Но я лишь разрешила ему прислать мне сообщение по почте. Какой от этого может быть вред?

– Пойми, – делает размашистый жест Уилл, – я не хочу, чтобы ты испытывала стресс из-за какого-то любителя распутывать выдуманные загадки. Допустим, Невилл не признал свою вину. Ну и что с того? Очень многие не признаются в содеянном. Для этого необязательно должны существовать какие-то тайные причины. И ты, Ханна…

Уилл замолкает – ясно, почему. Он готов сказать: «И ты, Ханна, носишь моего ребенка. Я хочу, чтобы ты была поосторожнее». Тем не менее Уилл сдерживается, не желая припутывать еще и ребенка.

То, что он сумел промолчать, заставляет ее капитулировать.

Она поднимается, подходит к мужу, сидящему на диване, и, отложив в сторону меню, целует Уилла.

– Я знаю. И обещаю проявлять осторожность. Он всего лишь пришлет сообщение. Я отвечу на его вопросы и дам понять, что на этом конец. Хорошо?

– Хорошо. – Уилл с улыбкой убирает волосы с ее лба. – Я тебя люблю, Ханна Джонс.

– Я тоже тебя люблю, Уилл де Шастэнь. Нам сильно повезло, что мы нашли друг друга, верно?

– Оказались в нужном месте в нужное время? – говорит Уилл.

Но его слова – правда лишь наполовину, и Ханна это прекрасно понимает.

* * *

Позже, когда они после ужина, обнявшись, смотрят фильм на канале «Нетфликс», телефон Ханны издает сигнал поступившего сообщения. Покосившись на экран, она чувствует, как внутри все холодеет.

– Схожу в туалет, – небрежно роняет она, сунув телефон в карман.

Уилл поднимает голову:

– Остановить?

– Нет, не надо. Я помню эту сцену.

Они смотрят «Амели», Ханна видела этот фильм раз шесть. Уилл кивает и поворачивается к экрану. Ханна выскальзывает из комнаты в туалет, где, опустившись на крышку унитаза, читает письмо.

Здравствуйте, Ханна! Это Джерайнт. Извините еще раз за то, что подстерег вас в магазине. Я хотел бы встретиться за чашкой кофе или поговорить по телефону – как вам будет удобнее. В течение последних пяти лет я расследовал то, что случилось в тот вечер, когда была убита Эйприл Кларк-Кливден, говорил с Джоном Невиллом. Как вы наверняка знаете, он еще со времени первого судебного процесса настаивал на том, что не имеет отношения к ее смерти, что пришел к ней в комнату, желая доставить посылку, и что Эйприл, когда он ушел, была жива и здорова.

Я прекрасно понимаю, что выпускаю джинна из бутылки, с которым вы вряд ли хотели бы иметь дело, но считаю, что это мой долг перед Невиллом, и теперь, когда он умер, я обязан его отдать. Нет, не доказать невиновность Невилла – в этом отношении я допускаю разные возможности. Но я хочу найти истину и внести ясность в некоторые моменты, поскольку кое-что не сходится. Почему ДНК Невилла не обнаружили на теле Эйприл? Почему никто не слышал звуков борьбы? Двое парней, жившие этажом ниже, показали, что наверху раздавались ее шаги, однако шума борьбы никто не услышал.

Буду благодарен, если вы сможете уделить мне несколько минут и ответите на вопросы о том вечере и о последовательности событий. Я также готов принять отказ. Вы мне ничего не должны. Но я считаю, что я в долгу не только перед Джоном Невиллом, но и перед Эйприл. Ведь если Джон Невилл не убивал ее, значит, настоящий убийца до сих пор разгуливает на свободе. Я хочу, чтобы этот человек ответил перед законом. Надеюсь, вы разделяете мое желание.

Я приеду в Эдинбург на следующей неделе и в любое время готов встретиться в кафе или поговорить по телефону, если вам так будет удобнее. Мой номер указан ниже.

Примите мои наилучшие пожелания. Спасибо, что уделили мне время.

Джерайнт Уильямс

P. S. Передайте от меня привет Райану, если будете с ним говорить.

Ханна медленно опускает телефон и, положив локти на колени, смотрит на душевую кабинку. Что скажет Уилл, и так ясно. Он посоветует на связываться. Предложит не выпускать джинна из бутылки. Но в том-то все и дело. Метафора достаточно точно отражает истину и проливает свет на то, в чем Ханна сама давно отказывалась себе признаться. Под покровом событий того вечера все еще скрываются самые неприглядные, грязные подробности, детали, о которых она долгое время отказывалась думать, просто не желая копаться в памяти. Как если бы они не существовали.

Нет, нельзя все пускать на самотек. Она должна сделать все, что в ее силах. Потому что, если она не выяснит истину, призрак Невилла будет преследовать ее до последних дней жизни.

Уилл считает, что смерть Невилла освободила их от тяжелого бремени. Однако Ханна только сейчас начала понимать, до какой степени это не соответствует действительности. По сути, если Эмили права и Ханна действительно совершила ошибку, то все обстоит ровно наоборот. Будь Невилл еще жив, он мог бы побороться, чтобы доказать свою невиновность. Но он мертв, а значит, сделать это должны другие. Должна она, Ханна.

Впрочем, не стоит опережать события. Возможно, Джерайнт ведет речь вовсе не о каких-то новых уликах. Возможно, он просто высосал из пальца свою новую теорию. Если так, то проще всего покончить с этим, избавив его от заблуждений, а себя – от собственных страха.

Ханна нажимает на кнопку «Ответить» на странице его и-мейла.

Уважаемый Джерайнт, у меня выходной в следующую среду. Если вам удобно, я буду рада встретиться в «Кафетерии» у…

Она останавливается и удаляет последние семь слов. Нет, ничуть она не рада. К тому же не стоит приглашать Джерайнта в кафе, куда она каждые выходные ходит с Уиллом. Лучше выбрать другое место, которое потом, если встреча пойдет не так, как надо, можно будет обходить стороной.

…я готова встретиться с вами в «Рогаликах Бонни» в Нью-Тауне за чашкой кофе и ответить на ваши вопросы. Я не могу обещать, что вы получите от меня желаемые ответы – все, что я говорила в суде, чистая правда. Еще до того вечера Джон Невилл несколько месяцев вел себя чересчур навязчиво, демонстрируя странную одержимость, и я своими глазами видела, как он спускался по лестнице в нашем подъезде вскоре после того, как Эйприл была убита. Он не отрицал, что заходил в нашу квартиру, и так и не сумел толком объяснить, что там забыл. Доставка посылок не входит в обязанности консьержа, так что эта часть истории с самого начала была шита белыми нитками. Я действительно считаю Джона Невилла виновным. Надеюсь, при встрече смогу рассеять ваши сомнения на этот счет.

Ханна.

Закрыв приложение электронной почты, она выключает телефон, спускает воду и возвращается в гостиную.

До

Ханна добралась до Пелэма, совершенно промокнув и озябнув. Часы пробили девять вечера – она услышала бой курантов, свернув на Хай-стрит. Ровно в девять консерьжи начинали запирать ворота черного входа. Ханна рассчитывала проскочить через ворота возле корпуса «Клоудс» на Пелэм-стрит, чтобы не проходить мимо служебки у парадного входа. Но она, похоже, опоздала. Однако консьержи не всегда сразу добирались до задних ворот. Можно рискнуть.

Свернув на Пелэм-стрит, Ханна услышала, как на колокольне университетской церкви отбивают четверть часа, и прибавила шагу. Всего в нескольких метрах впереди в длинной стене обозначилась темная арка ворот. «Хоть бы не заперли, – мысленно взмолилась Ханна. – Хоть бы не заперли».

К ее удивлению, деревянные ворота были открыты. За ними находилась лишь металлическая решетчатая дверь со сканером студенческих билетов – защитой от посторонних.

Ханна принялась шарить холодными, онемевшими пальцами в кармане в поисках студбилета, опасаясь с минуты на минуту увидеть шагающего через двор Джона Невилла. Наконец она нашла карточку, затаив дыхание, чиркнула ей по сканеру и, когда замок щелкнул, толкнула тяжелую железную дверцу.

Омытый дождем двор пересекали черно-золотые полосы, свет из теплых, ярких окон корпуса «Клоудс» отражался от мокрых каменных плит. Проходя мимо, Ханна не удержалась и взглянула на третий этаж, где находилось окно Уилла.

Шторы были отодвинуты, квадрат окна светился янтарным светом, и Ханна даже сквозь пелену дождя увидела Уилла. Склонившись над столом, он что-то писал. Уилл устало протер глаза. Ханна отвела взгляд, словно застигнутый врасплох соглядатай, и нырнула под свод галереи.

«Почему? – размышляла она, устремляясь прочь и стараясь не оборачиваться. – Почему я так себя извожу? Подглядываю за Уиллом, когда он не смотрит, обвожу взглядом линию его подбородка за завтраком, рассматриваю его сломанный нос, когда он поднимает голову на официальном ужине. Ведь он бойфренд Эйприл и останется недоступным, даже если поссорится с ней. Нельзя же встречаться с бывшим парнем лучшей подруги!»

Несмотря на все, они с Эйприл действительно стали лучшими подругами. Вопреки разнице в социальном положении, вопреки тому, что Эйприл в настоящую минуту пила «Веспер» в закрытом для посторонних баре, а сама Ханна семенила под дождем. Их свел простой факт проживания в одной квартире, он и положил начало настоящей близкой дружбе.

Ханна не могла предать подругу. Ни сейчас, ни во веки веков.

Над Новым двором висела полная тишина, слышался только шорох дождя. Под ногами хрустел гравий. Заскочив под арку подъезда номер 7, Ханна сложила зонтик, стряхнула с себя, насколько смогла, капли воды, и стала медленно подниматься по лестнице. За каждой дверью свой звуковой фон – тишина зубрежки, смех собравшихся друзей, слишком тихая, чтобы распознать мелодию, музыка.

Поднявшись на последнюю площадку, Ханна остановилась. Дверь квартиры доктора Майерса была закрыта. Зато дверь напротив, ведущая в их собственную квартиру, чуть-чуть приотворена. Неужели Эйприл уже вернулась? Как? На такси?

Нахмурившись, Ханна толкнула деревянную дверь.

Зонтик с громким стуком и влажным шлепком упал на половицы. Ханна охнула.

– Что вы здесь делаете? – произнесла она неожиданно низким, гортанным голосом, совершенно непохожим на ее собственный.

– И вам добрый вечер. – Джон Невилл, стоявший в центре комнаты у кофейного столика, выпрямился. Ханна уловила слабый запах его пота, от которого ее нервы натянулись, как струны.

– Что вы делаете в моей квартире? – невольно возвысив голос, повторила она.

– Как невежливо, – ответил Невилл. Выпрямившийся во весь рост, он был на целую голову выше Ханны и едва не задевал макушкой изящную керамическую люстру, которой Эйприл заменила плафон казенного образца. На его лице застыло выражение оскорбленной невинности. В руках он держал какой-то предмет, завернутый в крафтовую бумагу. – Вам пришла посылка, в ячейку не влезает, вот я и решил сделать одолжение – принести ее прямо на дом. Если вы так меня благодарите, в следующий раз я и пальцем о палец не ударю.

– Спасибо, – сдавленным голосом ответила Ханна и протянула руку за посылкой. Ладонь дрожала, оставалось лишь надеяться, что Невилл не заметит. В голове билась единственная мысль: «Надо поскорее его выгнать». – А теперь попрошу вас уйти. Я очень устала.

– Где вы, кстати, пропадали? – приветливо поинтересовался Невилл. – Вы мокрая как мышь. С таким плащиком недолго и ноги протянуть. – Невилл пошевелился – то ли чтобы уйти, то ли чтобы отдать посылку.

Ханну охватила паника. Что, если он не уйдет? Просто останется и все? У нее не хватит силы вытолкать его за дверь.

Ей вдруг изменила выдержка. Она протиснулась мимо консьержа, открыла дверь своей спальни и заперлась изнутри на ключ, затем прислонилась спиной к двери, ощущая тошнотворное головокружение.

Ее трясло от испуга и холода. Она вдруг увидела себя глазами Невилла – промокшие джинсы, тонкий топ, прилипший к коже в тех местах, где дождевая вода просочилась под плащ, капли, падающие с кончиков волос, намокшая хлопковая ткань, облепившая каждый шов лифчика…

Левая рука все еще сжимала сумочку. Ханна достала телефон и уставилась на него, стуча зубами и соображая, кому бы позвонить. Обязанности секьюрити в колледже как раз выполняли консьержи. Даже если сегодня дежурил еще один, в чем она сильно сомневалась, поскольку по вечерам редко что-то происходило, она не могла вызвать другого консьержа, чтобы тот выгнал своего коллегу.

Позвонить Эйприл? Они расстались не очень хорошо. Кроме того, Эйприл сейчас в баре на другом конце города и скорее всего пьяна.

Доктору Майерсу? Учитель находился ближе всех и имел непосредственное отношение к руководству колледжа. Вообще-то, если кому-то жаловаться на поведение Невилла, то лучше всего доктору Майерсу, ведь он преподаватель Ханны и первое лицо, к кому положено обращаться за помощью. Но что она скажет? Что Невилл принес посылку? Ну и что? Кроме того, у нее не было личного номера доктора Майерса.

Ханна стояла, оцепенев, растерянно соображая, как поступить, как вдруг за дверью послышался стук. Ханна вздрогнула, сердце неприятно подпрыгнуло в груди. Ей почудилось, что это Невилл пытается проникнуть в спальню, но стук был слишком тихим, стучали не в ее дверь, а где-то дальше.

Ханна задержала дыхание и прижала ухо к двери, пытаясь понять, стоит ли Невилл в гостиной или уже ушел.

Она не смогла уловить ни звука, даже половицы не скрипели… А потом стук повторился – пугающе громкий в наступившей тишине. Кто-то стоял у входа в квартиру. Выходит, Невилла больше нет?

Медленно, стараясь не шуметь, Ханна повернула дверную ручку и вышла в гостиную. Верхний свет был выключен, только в нише у камина горела лампа. Она давала достаточно света, чтобы увидеть – в помещении никого. Дверь, выходящая на лестничную площадку, была закрыта.

Стук опять повторился – одиночный глухой удар.

– Эйприл? Ханна? Вы дома? – послышался голос.

Уилл!

Ханна как на крыльях подлетела к двери, онемевшие пальцы никак не могли справиться с замком. Наконец она сумела его открыть.

– У вас свет горел… – начал Уилл, но, заметив тревогу на лице Ханны, мгновенно нахмурился. – У тебя все в порядке? Где Эйприл? Что-нибудь случилось?

Ханна не смогла выговорить ни слова и лишь покачала головой: мол, нет, у нее не все в порядке, и в то же время нет, ничего не случилось. И то и другое соответствовало истине.

Уилл закрыл за собой дверь и ласково усадил Ханну на диван.

– Ты вся дрожишь. Что с тобой? Кого-нибудь позвать?

– Ничего страшного, – выдавила она. – Извини. Я…

И разревелась.

Она не успела опомниться, как Уилл заключили ее объятия. Ханна, всхлипывая, уткнулась в его плечо, ощущая тепло тела, мягкость кожи на изгибе шеи, приятный запах стирального порошка и аромат лосьона для душа.

– Все хорошо, – услышала она голос Уилла, непривычно ласковый и близкий, его теплое дыхание согревало ее, а он тем временем повторял снова и снова: – Все хорошо. Я с тобой. Все хорошо. Ну же, ну же… Я с тобой.

Она чувствовала, как дрожь постепенно проходит, дыхание успокаивается, и боялась пошевелиться. Ей хотелось навсегда остаться в кольце рук Уилла, ощущать исходящие от него тепло и уверенную силу. Ее губы вжались в ложбинку под его ключицей, прикрытую тканью футболки. Не совсем поцелуй, но очень похоже. Ханна вдруг поняла, что если сейчас не оторвется от Уилла, то совершит что-то очень и очень глупое.

– Извини, – собравшись с силами, сказала она и выпрямилась. Уилл отпустил ее – может, ей это только показалось? – с некоторой неохотой. Он оставил руку на спинке дивана, как будто продолжая обнимать Ханну, хотя на самом деле не прикасался к ней.

Ханна закинула волосы назад и вытерла слезы, радуясь, что комната плохо освещена. При слабом свете ее опухшее лицо и покрасневшие веки не так бросались в глаза.

– Ты не хочешь рассказать, что произошло? – тихо спросил Уилл.

Ханна сглотнула. «Не очень», – такой ответ был бы наиболее правдивым. Невилл ушел, и ей теперь больше всего хотелось сделать вид, будто ничего особенного не случилось, но Уилла не обманешь. Повисла длинная пауза, Ханна попыталась подобрать слова, отчасти надеясь, что Уилл сам восполнит пробелы. Или лучше просто встать и сказать: «Мне пора»? Она не сделала ни того ни другого. Просто продолжала напряженно молчать. Ханна отчетливо помнила о руке, лежащей на спинке дивана, и понимала, что, если откинется назад, предплечье Уилла коснется ее шеи.

– Ничего особенного, – наконец произнесла она. Это была ложь, к тому же очевидная. Ханна ощущала себя так, будто стоит на краю пропасти. Рассказать Уиллу правду означало прыгнуть вниз и привести в движение цепочку событий, остановить которые она уже не смогла бы. – Испугалась как дура. Приходил этот консьерж, Невилл. Он странно ведет себя со мной с момента моего появления в колледже. Я не могу объяснить, в чем дело, просто… И тут вдруг вижу его в нашей квартире. Он ничего не сделал, – торопливо добавила Ханна. – Просто я испугалась, вот и все.

– Невилл был тут? – переспросил Уилл, пропустив мимо ушей последние слова. Он не столько рассердился, сколько не на шутку растерялся. – Что за бред? С каких пор консьержам дозволено без разрешения заходить в комнаты к студенткам? Или вообще к студентам?

– Он принес посылку. – Ханне показалось, что она выгораживает Невилла, но, по сути, она говорила правду. Посылка все еще лежала на кофейном столике. – Сказал, в ячейку не влезает.

– Хорошо… – Уилл не сразу нашелся с ответом. – Зачем? Разве это входит в обязанности консьержа? Посылки положено держать за стойкой. Консьержи не обязаны доставлять их студентам, а если бы даже это было так, нельзя же, черт побери, без спроса проникать в чужую комнату… – Он взглянул на часы. – Почти в десять часов вечера. Ты могла быть уже в кровати. И как он вообще сюда попал? Ты что, не заперла дверь?

– Я… я не помню.

Вопрос смутил Ханну. Она даже не задумалась над тем, как Невилл проник в их квартиру. Теперь при этой мысли ее бросило в холод. Неужели у консьержа имелся запасной ключ? Или они забыли запереть дверь? Эйприл вернулась за перчатками…

– Не исключено, – ответила она.

– Так не пойдет, Ханна. – Уилл покачал головой и потер лицо, словно хотел очистить его от налипшей грязи.

– Ничего же не случилось, – почти просительным голосом возразила Ханна. События выходили из-под контроля, и ее охватило растущее чувство паники. Она надеялась, что Уилл поможет ей почувствовать себя лучше, а вышло наоборот. – Ничего же не случилось, – повторила она.

– Какое там ничего! Это тот самый тип, говоривший, что ему нравятся маленькие девочки?

– Что? – опешила Ханна. – О господи, нет. Он говорил, что ему нравятся вежливые маленькие девочки. Но откуда ты… тебя же там не было в тот вечер.

– Райан рассказал. Какая разница? Маленькие, вежливые и маленькие… Мерзко в любом случае.

– Он вкладывал в эти слова другой смысл, – начала горячиться Ханна. – Говорил, ему нравятся вежливые… О боже, как глупо!

– Да, глупо. Почему ты его защищаешь? – Уилл смотрел на нее с выражением недоумения и гнева на лице. Краем глаза Ханна заметила, как напряглись и потом расслабились мышцы его рук – Уилл сжал кулак, но тут же заставил себя разжать его.

– Нет. Я… – Горло Ханны сдавило от смеси фрустрации и бессильной злости. Как Невилл посмел заходить в ее квартиру, трогать ее вещи своими грязными лапами? И почему Уилл ведет себя так, будто виновата она?

Кровь прилила к щекам Ханны. Она резко поднялась.

– Все нормально, – объявила она и отошла к окну, не глядя на Уилла, не находя в себе сил выдержать его взгляд. Она потерла стекло, отчего вниз потекли струйки воды, и выглянула в темный двор. Напротив, над галереями ярко горели витражные окна университетской церкви, шпиль упирался в ночное небо. Дождь закончился, небо прояснилось, высыпали звезды. Ханна поежилась – сквозь щелястое окно и еще мокрую одежду проникал холод.

– Я его не защищаю, – наконец выговорила Ханна. – Просто я… возможно, запаниковала. Я не ожидала увидеть его в нашей квартире, вот и все.

– Хорошо, – спокойно ответил Уилл. Зашуршала одежда, он кашлянул. – Мы… ты хочешь, чтобы я остался с тобой? Я могу лечь в комнате Эйприл. Или на диване.

Ханна закрыла глаза. Больше всего ей хотелось ответить «да». Если она запрет входную дверь на засов, Эйприл не сумеет открыть ее своим ключом и войти. Да и мысль о Невилле, каким бы маловероятным не было его новое появление, не позволила бы Ханне заснуть. Однако другая мысль – о том, что Уилл лежит рядом и между ними нет Эйприл, – была совершенно невыносима, пусть и по другой причине.

– Все нормально, – сказала она так тихо, словно говорила сама с собой.

Под ногами Уилла заскрипели старые половицы, он пересек комнату и встал у нее за спиной.

– Извини, я не расслышал.

С этими словами он осторожно положил руку ей на плечо. Жар с неожиданной силой проник сквозь тонкую, мокрую ткань блузки. Ханна непроизвольно, проклиная себя, вздрогнула. Уилл отдернул руку, словно ужаленный.

– Извини, извини, – пробормотал он.

– Нет! – воскликнула Ханна, оборачиваясь. – Просто…

Потом она не могла вспомнить, что в точности произошло, то ли она сама приникла к Уиллу, то ли он прижался к ней, или их тела просто столкнулись, как бывает, когда люди движутся навстречу друг другу и неловко пытаются разминуться.

Так или иначе, в итоге она каким-то образом уперлась в Уилла грудью и бедрами и больше не могла, не желала пошевелиться. Их губы, а потом и языки сами нашли друг друга, внутри Ханны что-то растаяло, превратившись в озерцо вожделения. У нее вырвался тихий стон. Губы Уилла ласкали ее шею, а руки – грудь под ее блузкой, Ханна прижалась к нему всем телом, чувствуя, зная, что он хочет этого не меньше ее.

В коридоре послышался шум, и они в ужасе отпрянули друг от друга, все еще ощущая на губах жар поцелуев.

– Черт! – воскликнул Уилл. Лунный свет, падающий из окна, выбелил его лицо, он вдруг показался Ханне намного старше своих девятнадцати лет. Уилл отвернулся, судорожно заправил рубашку в джинсы, тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от воспоминания об их внезапном порыве.

– Черт! Боже, какого… Извини. Очень неудобно вышло.

– Уилл, – с трудом выговорила Ханна. – Это не твоя вина. Мы оба…

– Черт! – простонал он еще раз.

Ханна вдруг поняла: дело не только в том, что он сделал или они оба сделали, но и в том, что за этим стояло. Им больше нельзя находиться рядом – их обоюдное предательство могло сломать Эйприл.

Уилл с беспомощным видом подошел к дивану, взял лежавшую на спинке куртку и, задержавшись на пороге, оглянулся.

– Ханна, пожалуйста… – начал он. И замолчал. Она не знала, что он собирался сказать. «Пожалуйста, не говори Эйприл? Пожалуйста, не презирай меня? Пожалуйста, держись от меня подальше?»

Она ждала продолжения, сердце было готово выскочить из груди.

Но Уилл лишь покачал головой.

– Будь осторожна, – наконец произнес он. И вышел за дверь, аккуратно прикрыв ее за собой, словно боялся кого-то потревожить.

После

Ханна открывает дверь «Рогаликов Бонни», и старомодный колокольчик издает серебристый звон. Она стоит некоторое время на месте, переводя дыхание и ожидая, когда прояснятся запотевшие линзы очков. Окинув взглядом маленькое кафе, Ханна видит, что тут, несмотря на то что она опоздала на десять минут, никого нет.

На секунду она испытывает облегчение. Может, Джерайнт отказался от своей затеи и уехал домой? Она не станет ждать его, просто отправит сообщение: «Я приходила, но не застала вас на месте». Ханна уже готова была с чувством выполненного долга перед молодым человеком повернуть назад, как вдруг из кухни выбегает, вытирая руки о фартук, женщина:

– Здравствуйте, милочка, я не слышала, как вы вошли. Какое место вам нравится?

– Я… – Ханна колеблется. – У меня вообще-то здесь назначена встреча с одним знакомым. Он, кажется, не пришел. Я, пожалуй…

Ханна поворачивается к выходу. Женщина бодро, услужливо перебивает:

– Молодой человек? С соломенными волосами? Нет-нет, он пришел, сидит в заднем зале. Он сказал, у вас с ним будет важный разговор, и попросил выделить столик в спокойном месте. Вообще-то сегодня у нас везде спокойно. Не знаю, что отпугивает туристов, вряд ли дождь – дождя, считай, не было совсем.

Женщина безмятежно смеется. Ханна чувствует, как у нее вытягивается лицо, и пытается принять выражение, более приличествующее человеку, который рад, что проделал долгий путь не зря.

– А-а, хорошо, благодарю вас, – вяло произносит она.

– Вам что-нибудь принести? Чай? Кофе? Или, может быть, скон?

– Я… э-э… бутылку минералки, пожалуйста. Без газа.

Женщина кивает:

– Сию минуту. Поднимайтесь наверх, по лестнице.

Ханна кивает, вешает сумку на плечо, проходит под аркой и поднимается по короткому лестничному пролету.

Джерайнт, сидевший за столиком у окна, при появлении Ханны встает:

– Ханна? З-здравствуйте.

В окно светит солнце, окрашивая кончики ушей Джерайнта в розовый цвет, отчего кажется, что он краснеет, хотя, так ли это, сказать трудно.

– Здравствуйте, – неуверенно отвечает Ханна.

Джерайнт церемониально отодвигает стул, Хана садится, чувствуя себя абсолютной дурой. Ее разбирают сомнения – стоило ли соглашаться на встречу? Хорошо хоть, что тут нет посторонних. Вот только из дальнего угла кафе будет очень неудобно уходить, если беседа примет нежелательный оборот.

– Хотите заглянуть в меню? – после короткой паузу спрашивает Джерайнт.

Ханна отрицательно качает головой:

– Нет, я не голодна, спасибо. Я уже кое-что заказала внизу. Как дела?

Вопрос дурацкий и бессмысленный, но она не может придумать ничего лучше. Как видно, Джерайнт тоже, поскольку он с радостью ухватывается за него.

– Хорошо, то есть я очень рад, что вы согласились прийти. Я хотел сказать, что не был уверен…

«Вы не оставили мне другого выбора», – с досадой думает Ханна. Впрочем, теперь, когда они встретились лицом к лицу, глупо высказывать неудовольствие. Джерайнт волнуется и кажется совершенно безобидным.

– Так вы говорите, что дружите с Райаном? – спрашивает она, заметив, что у собеседника иссяк запас банальностей.

Тот кивает в ответ.

– Да, он работал в «Гералд», когда я поступил туда после окончания университета. Почти мой наставник. – Джерайнт смотрит на свои руки, его лицо буквально на глазах становится старше на несколько лет. – Такой классный парень. Жуть берет, как подумаю, что с ним произошло.

– Меня тоже, – тихо соглашается Ханна. – Как… – Ей трудно быстро подобрать слова. – Как он сейчас?

– Неплохо, я полагаю. Сначала ему было тяжело. Я навещал его в том ужасном месте для выздоравливающих. Ну, знаете, где воняет капустой?

Ханна кивает. Ее кивок своего рода ложь. Она понятия не имеет о месте, упомянутом журналистом. Ей мучительно вспоминать, что она и Уилл бросили Райана, хотя ее мужа отчасти можно извинить. Имей такую возможность, Уилл не потерял бы контакта с Райаном, как не потерял его с Хью. Это Ханна сбежала из Англии, оборвав все связи с выпускниками Пелэма, отказывалась возвращаться к старому и ворошить память. Уилл хотел пригласить Райана и Эмили на свадьбу с Ханной, устроить настоящую встречу воспоминаний и заказать для друзей отель в округе Бордерс, однако Ханна настояла на простой церемонии, согласившись только на присутствие игравшего роль свидетеля Хью и своего отца. Уилл по обыкновению, не желая доставлять ей лишних страданий, пошел на попятную.

Теперь, слушая рассказ Джерайнта о злоключениях Райана после инсульта, Ханна понимает, как подло они поступили, и ее окатывает волна сожаления, смешанного с раскаянием.

– Он очень рад, что вернулся домой к Белле, – заканчивает Джерайнт. – Возвращение домой очень хорошо на него повлияло. А еще то, что он снова может разговаривать и работать на компьютере. Райан на стенку лез, когда не мог говорить и писа́ть. Такому человеку, как он, трудно постоянно держать язык за зубами, верно?

Слова Джерайнта вызывают у Ханны робкую, но искреннюю улыбку. Потому что журналист попал в точку. Несмотря на черный юмор, она способна оценить иронию судьбы, так разительно изменившей положение Райана, человека, всегда дольше всех и громче всех разглагольствовавшего на любом сборище, прижимавшего собеседника к стене на кухне, чтобы обрушить на него тираду о поздней стадии капитализма или о Марксе и Энгельсе. Злой рок вдруг заставил его замолчать и выслушивать треп медсестер, когда он был не в состоянии вставить: «Боюсь, вы ошибаетесь…» или «Послушайте, милочка, если бы вы читали Дэвида Гребера[5]…»

– Точно, – соглашается Ханна.

Они на долгое время замолкают. Джерайнт помешивает кофе, устремив взгляд на черную гущу, словно надеясь, что из непрозрачной жидкости на поверхность всплывет подходящее начало разговора. На мгновение Ханне кажется, что он сейчас откроет рот, но на лестнице слышатся шаги, они оба одновременно оборачиваются и видят хозяйку кафе с подносом, на котором балансирует бутылка минералки и стакан со льдом. Улыбаясь обоим сразу, женщина опускает поднос на маленький столик:

– Ваш заказ, милые мои. Если еще что-то понадобится, кликните. Я буду внизу и услышу. А сейчас не буду мешать.

Хозяйка уходит.

Ханна открывает воду, наполняет стакан – не столько, чтобы утолить жажду, сколько для того, чтобы чем-то себя занять. Затем, чувствуя, что, если не начнет разговор первой, они так и будут сидеть и молчать, она задает вопрос:

– Так вы о чем-то хотели меня спросить?

Джерайнт краснеет. На мгновение на его лице появляется выражение нелепого облегчения, словно Ханна простила ему тяжкий грех. Он энергично отхлебывает кофе и начинает:

– Да. Но прежде хочу поблагодарить вас за то, что согласились на разговор. Могу представить, насколько вам трудно много лет спустя возвращаться к этой теме.

«Аминь», – мысленно произносит Ханна.

– Немного расскажу о себе. Впервые я услышал об этом деле в подростковом возрасте, и оно… оно меня реально захватило. В этом деле, в личности Эйприл было нечто такое… – Джерайнт внезапно замолкает.

«Кто бы сомневался», – думает Ханна. Она прекрасно понимает, что имеет в виду Джерайнт, вспоминая милое скуластое лицо Эйприл на снимках, фотографии Эйприл со сползшей с плеча бретелькой на берегу Исиды. Эйприл была воображаемой подружкой любого прыщавого тинейджера, и тот факт, что ее убили, сделал фантазии о ней несбыточными и безопасными.

– Как бы то ни было, – продолжает Джерайнт, – я продолжал читать все статьи по этому делу и в начале текущего года сам написал одну. Она была озаглавлена «Смерть мажорки – десять лет спустя. Десять вопросов, оставшихся без ответа». Не читали?

Ханна отрицательно качает головой.

– Моя статья нашла широкий отклик и… Короче, мне поручили подготовить серию из десяти подкастов.

– Ясно, – произносит Ханна. Непонятно почему, слово «подкаст» раздражает ее еще больше, чем «статья». Тут ей вдруг приходит в голову неожиданная мысль. – Вы, случаем, не записываете наш разговор?

– Э-э… нет. Пока нет. То есть для себя я обычно делаю запись, однако сегодняшний разговор не пойдет в эфир. Я еще не закончил расследование. Вы не хотите, чтобы я записывал? Я могу делать пометки от руки, если так будет вам спокойнее.

– Да, я предпочла бы последнее, – напряженно сообщает Ханна. Она понимает, что поступает нелогично. Какая разница между ссылкой на бумажную запись и ссылкой на запись в телефоне? И все-таки ей невыносима мысль, что ее дрожащий голос будет вновь и вновь звучать в кабинете журналиста, когда тот начнет работать над текстом о трагедии.

– Да, конечно. – Джерайнт убирает телефон и достает авторучку и блокнот. – Хочу сразу честно заявить: я не намерен обелять Невилла или доказывать его невиновность, если убийца действительно он. Именно поэтому я и хотел с вами поговорить, убедиться, что ничего не напутал. Я лишь хочу понять, что произошло. В этом деле есть пробелы, которые я так и не сумел заполнить.

Ханна оставляет это заявление без комментариев. Она с такой силой сжимает стакан, что белеют пальцы.

– Вы не против… я могу вас попросить по порядку вспомнить, что случилось в ту ночь?

Лицо Джерайнта приобретает новое выражение, он сплетает и расплетает пальцы, играя авторучкой.

Ханна делает глубокий вдох. Для нее во всем этом нет ничего нового, она проходила через такое тысячу раз. Боль, по идее, должна была притупиться, но она по-прежнему сильна. Однако лучше будет выложить все. Может, тогда он успокоится и распрощается со своей фантазией.

– Это произошло поздно вечером. Я сидела в баре колледжа. Хью тоже там был. И Райан. Эмили работала в библиотеке. Уилл уехал на выходные домой. В тот вечер шел последний показ «Медеи», пьесы, в которой играла Эйприл, мы все собрались отметить успех и все такое. Прошло примерно три четверти вечера, когда Эйприл ушла к нам в квартиру переодеться. Вскоре я отправилась на ее поиски.

Вспоминая, Ханна закрывает глаза. Она вновь ощущает мягкую траву под ногами, когда шла вместе с Хью через Парк аспирантов. Снова видит свет в окне Эйприл.

Видит и Невилла. Консьерж выскользнул из подъезда номер 7, двигаясь подозрительно бесшумно для такого высокого мужчины. Ханна застыла на месте, испугавшись, что он ее заметит, но если он и заметил, то не подал вида. Невилл, свернув в сторону, торопливо скрылся в темноте, а Ханна подошла ко входу в подъезд.

И потом… потом…

– Я поднялась по ступеням на нашу лестничную площадку. Дверь была открыта. – Собственный голос Ханны звучит в ее ушах как чужой. – Как в тот раз, когда я вернулась и застала в квартире Невилла. Мне следовало догадаться: случилось что-то неладное. А я не сообразила. Ничего не заподозрила, хотя видела, как Невилл выходил из подъезда.

Картины прошлого, выжженные в памяти, начинают оживать, словно освещенные вспышкой молнии. Вот она берется за дверную ручку. На ковре валяется пучок черных волос – парик Эйприл для «Медеи». А потом…

В этом месте пленка обрывается. «Разум предохраняет себя от чрезмерной боли», – говорил психолог, отчего в душе Ханны полыхнула ярость, так возмутил ее таившийся в словах психолога намек: мол, вы пытаетесь все забыть, думаете только о себе.

– Что было после, я плохо помню. – Ханна подносит стакан к губам и делает большой глоток, чувствуя, как от ледяной воды немеет горло и ломит зубы.

– Память так к вам и не вернулась? – спрашивает Джерайнт, чиркая в блокноте.

Ханна качает головой.

– Иногда бывают проблески во сне. Но я не могу сказать, в какой степени эти воспоминания реальны, а в какой мой разум пытается воссоздать увиденное на свой манер. Мне не на что опереться. Однако я определенно видела, как Невилл выходил из подъезда после того, как покинул нашу квартиру. В этом я ни капли не сомневаюсь.

– Вы, вероятно, не знаете, что Джон Невилл родом из моего города, – произносит Джерайнт.

Ханна поднимает взгляд:

– Вот как?

– Да. Его мать жила за углом, не так далеко от моей тетки. Этот факт, конечно, не снимает с него вины, но позволяет взглянуть на всю историю с другой стороны. Я наслышан о доводах защиты и пробелах в доказательствах стороны обвинении. Дело не только в уликах на месте преступления, хотя они сами по себе непонятны. Никто так и не смог толком объяснить, почему на теле Эйприл не обнаружили следов ДНК Невилла. Ладно, преступник мог быть в перчатках, но он вряд ли сумел бы задушить Эйприл, не получив царапин, без борьбы. К тому же никто не слышал никакого шума, хотя в комнате под вашей квартирой находились люди. Кстати, вам известно, что, по некоторым сведениям, Эйприл на момент смерти была беременна?

Ханна неловко опрокидывает бутылку с водой. К счастью, воды в ней почти не осталось. Ханна торопится подхватить бутылку, прежде чем та скатится со стола, ее щеки пылают, она пытается сообразить, что ответить на столь сомнительное утверждение.

– Извините, – произносит Джерайнт, словно это он уронил бутылку, отодвигает блокнот в сторону и промокает маленькую лужицу салфеткой. – Прошу прощения. Вы, как я вижу, не знали?

– Нет, – упавшим голосом отвечает Ханна. Она невольно подносит руку к своему животу. Ее беременность еще не так уж сильно заметна. Знакомые видят изменения в ее фигуре, но Джерайнт, возможно, полагает, что она просто немного полновата. Ханне почему-то не хочется говорить ему о ребенке.

Она ощущает странную внутреннюю дрожь, это чувство заставляет ее насторожиться. Что это? Ребенок пошевелился? До сих пор она не ощущала его движений, которые, если верить книгам, появляются между двадцать второй и двадцать четвертой неделей беременности. Миновала как раз двадцать третья, и Ханна, затаив дыхание, пытается понять, что это было, – зашевелившийся ребенок или непроизвольное сокращение мышц. Она совершенно перестала слушать, и журналисту приходится ее окликнуть:

– Ханна? Вам нехорошо?

– Все нормально. – Она с трудом возвращается к теме разговора. – Просто я… Нет, я не знала. Честно говоря…

Она замолкает. Ей не хочется бросать в лицо Джерайнту обвинение во лжи, иначе ее могут счесть предвзятой, заранее составившей свое мнение. Но в то же время слова журналиста ее рассердили. Эйприл и беременность? Смешно.

– Не хочу быть невежливой… – Ханна обрывает предложение и, как делала много раз в прошлом, перестраивается на ходу. – Я была ее соседкой по квартире и лучшей подругой. Я очень сомневаюсь, что она утаила бы от меня такую новость. И почему тогда адвокаты Невилла не упомянули этот факт в суде? Мне кажется, это вымысел. Извините.

– О, я с вами согласен, – торопливо подхватывает Джерайнт. – Когда я первый раз об этом услышал, тоже не поверил. Но когда спросил Райана, он подтвердил.

Ханна не находит слов и смотрит на собеседника, приоткрыв рот. Подходящих слов она по-прежнему не находит, и повисает тягостное молчание. В голове Ханны, как пчелы в стеклянной банке, теснятся и рвутся наружу мириады слов. Райан. Эйприл. Беременна.

С какой стати Эйприл было признаваться именно Райану? Если только…

До ее сознания доходит смысл слов Джерайнта:

– Райан считает, что защита не упоминала об этом, поскольку это выглядело бы как перекладывание вины с больной головы на здоровую. Понимаете? Как упрек в беспорядочных половых связях с целью обелить обвиняемого за счет очернения жертвы. Адвокаты решили, что присяжным это не понравилось бы и что Невилла будет проще спасти, если указать на другие пробелы. Вот только… у них ничего не вышло.

– Райан сам вам подтвердил?

Джерайнт молча кивает.

– А он не упомянул, почему Эйприл рассказала об этом именно ему?

Журналист отрицательно качает головой.

Ханна откидывается на спинку, пытаясь разобраться. Концы не сходятся. Неужели это правда? Или Эйприл устроила очередной розыгрыш?

– Дело в том, – произносит она наконец, – что Эйприл, как известно, была большой выдумщицей.

– Что вы имеете в виду? – озадаченно спрашивает Джерайнт.

– Она обожала розыгрыши, хотя, если честно, они не всегда получались удачными. Эйприл любила выводить людей из себя. Иногда придумывала изощренные комбинации. Например, убедила Хью, что его телефон подлежит отзыву из-за проблем с обеспечением безопасности, и уговорила его позвонить в «Нокиа» и пройти диагностический тест. Однако номер, который она ему дала, принадлежал не «Нокиа», а ей самой. Эйприл прикинулась оператором телефонной компании, говорящей с иностранным акцентом, и шаг за шагом провела вместе с Хью воображаемый тест. Я сейчас уже не помню всех подробностей. В итоге Хью должен был ввести диагностический цифровой код – в то время на старых телефонах еще имелась цифровая клавиатура. Однако, когда он ввел все цифры, то получилось текстовое сообщение «Я балда».

– Ха! – вырывается у Джерайнта. Ему становится немного стыдно за неуместную веселость и за то, что он забыл, по какому серьезному поводу они встретились. – То есть, – робко произносит он, – вы считаете, что Эйприл разыграла Райана?

– Возможно. – Увы, ответ звучит неубедительно даже для нее самой. Сердце все еще неистово стучит, она никак не может разобраться, что к чему.

С какой стати Эйприл было говорить об этом именно Райану? И с какой стати Райан поверил бы ей?

Ханна вспоминает закрытую дверь комнаты Эйприл поутру, за которой явно занимались сексом, и то, как, спустившись к завтраку, она увидела веселого и ничего не подозревавшего Уилла в столовой. «Не будет нахальством попросить тебя прихватить для меня еще один кофе?»

– Извините, – приходит в себя Ханна, отодвигает стакан и встает. – Мне пора. У меня назначен прием. Надеюсь, я вам помогла.

Вранье. По-прежнему так и не вполне понятно, что именно нужно журналисту, однако какие бы планы он ни строил на ее счет, она не сообщила ему ничего нового. Зато на нее обрушился целый поток нежелательной информации, которую теперь предстояло обдумать, рассортировать и как-то с ней жить. «Зачем я сюда пришла? Почему я на это согласилась?»

– Да, спасибо, – благодарит Джерайнт. Он тоже поднимается и провожает Ханну до выхода, хотя ей отчаянно хочется попросить не делать этого. – Покорно благодарю. Вы позволите вам позвонить, если я что-нибудь еще раскопаю?

Вопрос заставляет Ханну остановиться, она старается придать лицу нейтральное выражение, чтобы не выдать охвативший ее ужас. Раскопает? Зачем ему что-то раскапывать?

– Что вы имеете в виду? – ровным тоном спрашивает Ханна.

– Ну, знаете, я говорю с разными людьми, с адвокатами Невилла, некоторыми членами семьи Эйприл. Если я что-то узнаю, это, возможно, вас тоже заинтересует.

«Нет, – хочет сказать Ханна. Не сказать – выкрикнуть во весь голос. – Нет, я хочу забыть об этом деле, оставить его позади, притвориться, что ничего не было. Оставьте меня в покое!»

Увы, не выйдет. Притвориться, что ничего не было, не получится. Особенно, если она действительно допустила ошибку. Джерайнт прав – Ханна целых десять лет пыталась заглушить эти мысли, оттолкнуть их прочь, спрятать подальше. А они не уходили насовсем, продолжали ее терзать. Почему Невилл год за годом подавал апелляции, саботируя собственное досрочное освобождение? Почему никто тогда не слышал шума борьбы? Почему на месте убийства не обнаружили ДНК Невилла? Эти вопросы плавали на поверхности сознания Ханны долгими часами от полуночи до рассвета, несмотря на попытки утопить их с помощью снотворного, терапии и повседневных рутинных дел.

А тут такая новость – Эйприл, возможно, была беременна. Последняя капля. Невозможно просто отмахнуться, проигнорировать.

Ханна прикрывает глаза. Перед внутренним взором появляется образ Невилла, изможденного, обессилевшего старика из новостного выпуска Би-би-си, вид у него затравленный, взгляд – умоляющий.

Ханна открывает глаза.

– Ладно. – Короткий, сдавленный ответ срывается с губ сам собой.

Она поворачивается, спускается, стуча каблуками, по лестнице, кладет на стойку бумажку в пять фунтов и, не дожидаясь сдачи, выходит. Добрая хозяйка озадаченно смотрит ей вслед.

– Вам нездоровится, милочка? – доносится из-за закрывающейся двери ее озабоченный голос.

Ханне хочется ответить «нет», сказать: «Со мной все в порядке, все будет хорошо».

Но она сама в это не верит.

До

– Ты придешь? Точно придешь?

Наступил вечер премьеры спектакля, в котором играла Эйприл. Впервые после их знакомства восемь месяцев назад Ханна видела, что ее подруга по-настоящему нервничала. Эйприл расхаживала по комнате, дрожа от переполнявшей ее энергии, бормотала сквозь зубы строчки роли и ругалась, когда что-то пропускала.

– Ханна! – рявкнула она, когда Ханна замешкалась с ответом. – Я спросила, обещаешь ли ты, что придешь?

– Да! – недовольно ответила Ханна и уже мягче добавила: – Да, Эйприл, обещаю. Я уже говорила.

– Народ зациклился на чертовой подготовке к экзаменам. Боюсь, будут сидеть и зубрить. Из Хью согласие пришлось выдирать клещами. Нет ничего хуже, чем смотреть на премьере в пустой зал.

– Зал не будет пустым. Я приду, Эмили тоже твердо обещала.

А Уилл? Ханна не знала, придет ли он, и не стала интересоваться. В отношениях Эйприл и Уилла давно что-то было не так, но у Ханны не поворачивался язык спросить, что именно. Она страшилась ответа Эйприл и боялась чем-нибудь выдать себя.

– Другие члены труппы наверняка тоже позовут друзей. Кто-то даже повесил объявление в баре. Наверняка соберется куча народу. В котором часу тебе нужно быть на месте?

– В шесть. – Эйприл взглянула на телефон. – Черт! Уже пора. Грим жутко долго накладывать. Клянешься, что придешь?

– Да, приду. В первый ряд сяду. Клянусь. Давай, иди уже!

Когда Эйприл ушла, Ханна позвонила Эмили:

– Эм? Надеюсь, ты не забыла о сегодняшнем вечере? Эйприл вся как на иголках.

– Как? Уже сегодня? – Эмили явно силилась вспомнить.

– Да, сегодня. Премьера Эйприл, не забыла? В «Бертон Тейлор».

– Черт!

Повисла пауза. Ханна слышала, как щелкают клавиши компьютера – Эмили проверяла свой ежедневник.

– У меня завтра экзамен.

Заканчивались последние две недели триместра, все студенты погрузились в подготовку к годовым экзаменам – первым из тех, которые реально могли обернуться провалом.

– Эм, ты должная прийти! Она с ума сойдет. Жутко переживает, что придется выступать перед пустым залом. Если и мы не придем…

– Как у нее это получается? Я знаю, Эйприл не посещает лекции, и в столовой я ее не видела уже давно. Она репетировала без остановки, и пьеса будет идти каждый вечер всю неделю, так ведь? Она когда вообще занимается?

– Честное слово, понятия не имею. – Ханна задавалась тем же вопросом всякий раз, когда Эйприл приходила после одиннадцати вечера, взвинченная, переполненная эмоциями и переживаниями. – Она почти не спит. Я прошлой ночью проснулась в четыре утра – захотела в туалет, а она сидит и что-то пишет.

– Ни хрена себе! Я бы тоже не отказалась принять то, что она принимает. Скоро имя свое забуду.

– И я. Осталось одно задание, но самое паршивое. – Ханна имела в виду ждавший на столе перевод с древнеанглийского, весь испещренный ее пометками в попытке запомнить сложные склонения. Приемлемый перевод едва удавалось сделать, держа на коленях экземпляр «Наставления по древнеанглийскому языку».

– Ну, лады, – сказала Эмили тоном, которым заканчивают разговор. – Пожалуй, вернусь в забой. Ты когда выходишь?

– Спектакль начнется в восемь, идти около пятнадцати минут. Скажем, в полвосьмого? – Она запнулась, пытаясь сообразить, как лучше построить вопрос. – Ты не знаешь, другие придут?

– Уилл должен прийти. Вряд ли Эйприл позволит ему соскочить. Хью, наверное, тоже, он всегда выполняет распоряжения Эйприл. Райан хотел отговориться, мол, у него игра в регби, но я сказала, что не намерена страдать на премьере в одиночку. Надо будет послать ему сообщение, напомнить. Тогда он точно придет.

– Значит, явимся все вместе?

– Ага. Встречаемся в полвосьмого у главных ворот.

– Вообще-то… – Ханна не договорила. Она не хотела, чтобы Эмили знала истинную причину ее нежелания ходить через главные ворота. Невилл, похоже, сидел в служебке целыми днями. Всякий раз, когда Ханна проходила под аркой, он выглядывал из маленького офиса и неотрывно смотрел на нее, пока она не исчезала в парке. Ханна никогда не оборачивалась, никогда не давала понять, что видит его, но, когда Невилл буравил взглядом ее спину, по коже ползли мурашки, и она усилием воли подавляла желание перейти с шага на бег.

В то же время ей нечего было предъявить ему. После того вечера, когда Ханна застала Невилла в своей квартире, он не вступал с ней в разговор. Тем не менее молчаливое наблюдение издалека еще сильнее действовало на нервы. Причем караулил он не только возле служебки. Однажды вечером, готовясь лечь спать, Ханна услышала шум на улице и, подойдя к окну, увидела во дворе мужчину, смотревшего прямо на нее. Высокий, кряжистый силуэт. Ханна не сомневалась, что это был Невилл, наблюдавший за ее приготовлениями ко сну.

Сожалея, что Эйприл нет дома, она дрожащими руками задернула штору с такой силой, что зазвенели кольца на штанге. С тех пор Ханна держала шторы закрытыми даже днем. «Здесь темно, как в могиле», – пожаловалась заботливая смотрительница Сью на следующий день, когда пришла делать уборку. Ханна в ответ только покачала головой и включила верхний свет.

– Так да или нет? – нарушила поток мыслей Ханны Эмили.

– Вообще-то… давай лучше встретимся у ворот возле корпуса «Клоудс». Оттуда ближе будет. – На самом деле это было не так, но если Эмили и раскусила Ханну, то не подала виду. – Я за тобой зайду, хорошо?

– Ладно. В семь тридцать. До скорого.

* * *

В театре быстро выяснилось, что Эйприл напрасно опасалась увидеть зал пустым. Еще за четверть часа до начала спектакля небольшая аудитория заполнилась почти полностью, и обещание занять место в первом ряду оказалось для Ханны невыполнимым.

Она скользила взглядом по рядам кресел, выискивая два свободных по соседству одно с другим, когда Эмили толкнула ее и указала пальцем в дальнюю часть аудитории.

Обернувшись, Ханна увидела Райана. Он махал одной рукой, а другой показывал на несколько свободных мест. Рядом с ним стоял уткнувшийся в учебник Хью. Как видно, пытался урвать для подготовки еще хоть несколько минут. А возле Хью… У Ханны засосало под ложечкой.

После поцелуев в прошлом триместре она тщательно обходила Уилла стороной. Было нелегко избегать его в столовой и огибать незанятый стол в библиотеке, если он сидел, погрузившись в чтение, за соседним. Однако в новом семестре эта задача несколько упростилась. Все активно готовились к годовым экзаменам, Эйприл постоянно пропадала на репетициях и редко показывалась дома, а потому у них не показывался и Уилл.

Даже когда вдруг оказывались в одном помещении – на официальных ужинах или каких-нибудь торжествах, на которые Ханна не могла не пойти, – она старалась держаться от Уилла как можно дальше, и ей казалось, он поступал точно так же. И вот теперь Эмили проталкивалась к свободным местам, которые придерживал для них Райан, пути отступления были отрезаны.

– Эй! – воскликнул Райан, когда они пробрались через толпу. – Наконец-то! Меня чуть не прикончили, пока я сторожил для вас места.

– Извини, – сказала Эмили тоном, в котором не было и намека на сожаление. – Ты же знаешь, как бывает, Коутс. Туда сходить, с этим встретиться…

Она протиснулась мимо Уилла и Хью к свободному креслу, и Ханна с тоской заметила, что единственное незанятое место осталось рядом с Уиллом.

Они переглянулись. Ханна почувствовала, что Уилла охватило такое же дурное предчувствие, как и ее, и он сделал аналогичный вывод: они ни за что не смогут пересесть, по крайней мере, не смогут, не вызвав удивленных взглядов. Свободным оставалось место между Уиллом и Хью со стороны прохода. Даже если сделать вид, что она что-то забыла или ей нужно сбегать в туалет, Уилл всего лишь мог пересесть ближе к Хью, оставив для нее место с краю. Любые другие варианты выглядели нелогично. Ей ни за что не придумать предлога, который позволил бы занять место подальше от прохода.

Уилл с обреченным видом улыбнулся. Похоже было, он тоже прикинул в уме расклад и пытался дать ей понять, что все будет в порядке. Театр не сгорит, если они пару часов посидят в нескольких сантиметрах друг от друга.

И все-таки, опускаясь в пространство между Уиллом и Хью, Ханна не могла избавиться от ощущения, что совершает ужасно глупый поступок. Она молча слушала добродушную перепалку между Райаном и Эмили. Хью зубрил материал, едва слышно бубня себе под нос. Все это время Ханна остро сознавала, что ее рукав находится в каких-то миллиметрах от плеча Уилла. Он засунул ладони между коленями, как будто желая уменьшиться в размерах и держать руки подальше от нее, однако сиденья были узкими, а Хью по другую сторону от Ханны небрежно развалился в своем кресле. Она не могла еще дальше убрать свою руку, чтобы не прикасаться к Уиллу, ей некуда было сдвинуть колени, а когда свет погас и в аудитории воцарилась тишина, ощущение интимной близости только усилилось.

Ханна никогда прежде столь остро не воспринимала границы своего тела, тепло, исходящее от кожи сидящего рядом, шелест их дыхания и каждое сделанное ими крохотное движение. Когда установилась тишина и обоих окутала темнота, Ханна поймала себя на том, что, не дыша и напрягшись всем телом, старается не касаться соседа. Она заставила себя встряхнуться, чтобы хоть немного расслабиться.

– Тебе удобно? – прошептал рядом Хью.

Ханна кивнула:

– Да, извини. Просто тянуло чихнуть, едва удержалась.

Хью, похоже, устроил такой ответ. Ханне же хотелось надавать себе пощечин.

На сцену упал луч направленного света. В тот же момент Ханна почувствовала легчайшее прикосновение к колену со стороны Уилла. Оно длилось всего долю секунды и было таким мягким, что в иных обстоятельствах Ханна решила бы, что это ей померещилось, но так как у нее в присутствии Уилла напрягался каждый мускул, она мгновенно поняла, что прикосновение было реальным, и не смогла удержаться, чтобы не вздрогнуть.

Смысл послания Уилла был ясен – все в порядке.

Ханна закрыла глаза и прикрыла их руками. «Все в порядке, все в порядке, все будет в порядке».

Когда она снова открыла глаза, на сцене в узком кругу света стояла девушка. Не Эйприл, кто-то еще. Ханна ее не знала, тем не менее подалась вперед, радуясь возможности отвлечься от собственных мыслей.

– О, лучше бы отважным аргонавтам в далекую Колхиду кораблей не направлять… – пропела девушка со сцены.

Начался спектакль.

* * *

– Ни фига себе! – Голос обычно скупого на похвалы Райана заглушил шум и гам в баре во время антракта. – Удивительно хорошо играет. Ты хотя бы подозревал, что она так талантлива? – спросил он Уилла.

Тот покачал головой:

– Нет, но я знал, что у нее хорошо получается. Она участвовала в школьных постановках. Моя девушка в то время тоже состояла в драмкружке. Она говорила, Эйприл была хороша как актриса, но что настолько, я не предполагал.

«Хороша – не то слово», – подумала Ханна. Эйприл была не просто хороша – она реально зажигала. Трудно даже сказать, как это у нее получалось. Дело было не во внешних данных. Режиссер принял странное решение – нарядил всех актеров наподобие персонажей, изображенных на древнегреческих амфорах, в черные парики, облегающие костюмы цвета терракоты и заставил подвести глаза карандашом для век до угольной черноты. Из-за этого различить, кто есть кто на сцене, удавалось с трудом. Техника исполнения у всех была на высоте, а некоторые члены труппы лучше и точнее проговаривали текст, играли с большей экспрессией и живостью, чем Эйприл.

Дело было в чем-то еще. Когда Эйприл выходила на сцену, от нее невозможно было отвести взгляд, даже если в этот момент говорил кто-то другой. А когда уходила, оставляла после себя пустоту, не позволявшую не заметить ее отсутствие. Ханна поймала себя на том, что в ожидании нового выхода подруги ищет взглядом ее фигуру за кулисами.

А главное заключалось в том, что Эйприл была настоящей Медеей. Она излучала душевную боль, обиду на предательство и ярость. Каждая реплика сочилась чувствами. Эйприл превратила заскорузлый классический образ в реального человека с подлинными страстями.

Они допивали бокалы в конце антракта, как вдруг голос за спиной заставил Ханну резко обернуться.

– Ну что, засранцы?

– Эйприл! – Эмили с нехарактерной для нее порывистостью заключила новоявленную актрису в объятия. – Что ты здесь делаешь? Разве тебе не положено находиться за кулисами?

– А-а, в гробу я видала их правила, – небрежно взмахнула рукой Эйприл. – Не беспокойтесь! Решила узнать, что вы думаете о моей игре.

– Эйприл, мне незачем тебе льстить, – широко улыбнулась Эмили. – Но, если хочешь, я скажу: ты чертова сенсация!

– Спасибочки, – самодовольно ответила Эйприл. Она не добавила «я знаю», но подтекст был именно таков. – Как делишки, чуваки? – Эйприл пихнула Райана в ребра.

– Нормально. У тебе классно получается, Кливден.

– Спасибо. А что вы думаете насчет парика? – Она пошлепала ладонью по макушке. – Мне нравится. Давно у меня не было длинных волос, а тут вдруг захотелось прикарманить его после окончания сезона. Хью, ты что думаешь?

– Это… это было чудесно, – покраснев, пробормотал Хью. Даже после восьми месяцев совместных обедов, ужинов и выпивки в присутствии Эйприл он все еще смущался. – Настоящая классика.

– И все? – не отступала Эйприл, выжимая из Хью комплимент.

– Ты играла просто великолепно, Эйприл, – послушно констатировал Хью. Старомодные любезности позволяли ему почувствовать себя в своей тарелке. – Надо было букет принести.

– К черту цветы. Лучше принес бы кое-что позабористее. То, что доктор прописал. Разве я не права? – Эйприл подмигнула Хью и решительно взяла его под руку. Хью зарделся пуще прежнего, и Ханне показалось, что он делает огромное усилие над собой, чтобы не высвободиться.

– Что тогда? – отозвался он. – Шампанского?

– Вряд ли у них здесь есть марочное… Для начала сойдет двойной джин с тоником, – ответила Эйприл.

Хью кивнул, с видимым облегчением отделился от Эйприл и направился через толпу зрителей к стойке.

Эйприл повернулась к Уиллу:

– А где твои поздравления, Уилл де Шастэнь?

– Ты очень хороша, Эйприл, – сказал Уилл, но в его голосе прозвучала резкость, заставившая Ханну насторожиться.

Эйприл, как видно, тоже это заметила, потому что сдвинула брови:

– Очень хороша? И все? Больше ничего не скажешь?

– Ладно, ты отлично играла. Так лучше?

– Я хочу услышать, – процедила сквозь зубы Эйприл, – что-нибудь повыразительнее, чем «отлично». Если даже Хью ухитрился сказать «просто великолепно», то мой чертов бойфренд мог бы выжать из себя кое-что побольше стандартной фразы. Как насчет поздравительного поцелуя?

Повисло неловкое молчание. Уилл наклонился и послушно поцеловал Эйприл в губы.

Ханне следовало бы отвернуться. Она так и хотела сделать, однако застыла словно под гипнозом, наблюдая, как Эйприл ерошит волосы Уилла, притягивает его голову к себе, заставляет его открыть рот и сливается с ним в бесконечно долгом влажном поцелуе взасос, пока Уилл, сделав отчаянное движение, не вырвался из ее хватки.

Грудь Уилла вздымалась и опадала; не говоря ни слова, он стоял и смотрел на Эйприл сверху вниз. По лицу и груди размазался медного цвета грим, черная метка от помады Эйприл красовалась на губах Уилла, как засохшая ссадина. Эйприл осмотрела его с торжеством в глазах.

Потом, не говоря ни слова, резко повернулась.

– Пора, – бросила она через плечо. – Мой выход сразу после второго акта.

И ушла, исчезла в толпе – только черный парик мелькнул в море студенческих голов.

– Это что еще за чертовщина? – спросила пораженная Эмили.

Уилл покачал головой. Он коснулся лица кончиками пальцев и посмотрел на прилипший к ним грим.

– Кто-нибудь взял с собой салфетки?

– В баре есть бумажные полотенца, – подсказала Эмили и уже громче крикнула Хью, стоявшему у стойки: – Хью, захвати пару полотенец, будь добр!

– У вас все нормально, дружище? – неуверенно спросил Райан, раскачиваясь с каблука на носок и держа руки в карманах, словно опасаясь, что жесты могут выдать его настроение.

– Все нормально, – бросил Уилл.

Хью вернулся с пластмассовым стаканчиком, наполненным джином с тоником, и пригоршней коктейльных салфеток. Уилл вытер ими лицо и подбородок.

– Как я теперь?

– Погоди. – Эмили взяла салфетку почище и вытерла оранжевые полосы на скуле и подбородке Уилла. – Вот. С футболкой сам разберешься.

– Все нормально, – еще раз повторил Уилл глухо.

«Какое там нормально», – хотелось сказать Ханне. Она силилась понять, что творится в голове Уилла. Может, Эйприл что-то пронюхала? Или Уилл сам ей рассказал?

Ханна открыла было рот, пытаясь найти нужные слова, но тут прозвенел звонок, означающий конец антракта, и все потянулись в зал.

Заняв свое место, Ханна кое-что или вернее кое-кого заметила. Она была уверена, что этот кто-то не находился в зале во время первого акта. Человек сидел в третьем ряду. Высокий, широкоплечий.

Джон Невилл.

После

Покинув «Рогалики Бонни» Ханна бесцельно бродит по мокрым улицам Нью-Тауна. В голове крутятся мысли об Эйприл и Невилле. Она расхаживает по тесным рядам «Теско экспресс» – скорее, чтобы укрыться от дождя, чем желая что-то купить. В этот момент звонит телефон.

– Эй! – говорит Уилл. – Ты уже где-нибудь заказала место, или мне заказать?

Черт. Сегодня у них «свидание». Она совершенно забыла, а теперь придется два часа сидеть в ресторане напротив Уилла, и никакие телефонные звонки, голоса дикторов телевидения или сигналы о приходе электронных сообщений не помогут заполнить паузы в разговоре. Нет, она этого не выдержит.

– Может быть, в «Моно»? – предлагает Уилл. У него, очевидно, перерыв на обед. Ханна слышит на заднем фоне шум голосов в сэндвич-баре. – Думаешь, получится заказать столик, когда осталось так мало времени? Я думал о «Контини», но мы там и так часто бываем. Не знаю. Как считаешь?

У Ханны нет никаких предложений. После бомбы, взорванной Джерайнтом, вопрос, в какой ресторан лучше пойти, выглядит ничтожным.

– Послушай, ты не будешь против, если мы сегодня не пойдем в ресторан? Я… По-моему, нам следует быть экономнее.

– Хорошо, – отвечает Уилл после короткой паузы. Связь не очень хорошая, мешает какое-то потрескиванье, но Ханна все равно улавливает легкое удивление в голосе мужа. – Вообще-то шиковать необязательно. Можно просто взять рыбу и чипсы.

– Да, конечно. – Ханна снимает с полки пачку органического риса, смотрит на цену, потом берет вместо него обычный рис. – Но дело не только в этом. Завтра прием у гинеколога, мне надо как следует отдохнуть.

– Разумеется, – отвечает Уилл. Удивление сменяется озабоченностью. – Ты неважно себя чувствуешь?

– Я нормально себя чувствую. Правда. Просто хочу провести спокойный вечер перед телевизором. Ты не возражаешь?

– Нет, конечно. Спокойный так спокойный. Целую.

– Я тебя тоже.

Уилл дает отбой, Ханна смотрит на пачку макарон в своих руках. В ее голове по-прежнему звучат слова Джерайнта.

«Эйприл была беременна». Эйприл? Беременна? Если это правда, все в корне меняется. Открывается целый ряд новых мотивов и вариантов, не связанных с Невиллом. Взять хотя бы Райана, он предположительный источник этой информации. Если Эйприл действительно сказала ему, что беременна, а он ей поверил, то напрашивается единственный вывод, каким бы невероятным он ни казался на первый взгляд: Райан, очевидно, спал с Эйприл. Иначе с чего бы она стала рассказывать о таком ему одному? Вероятность того, что она выбрала бы его на роль доверенного лица, выглядела нелепой. Но ведь выбрала же? Хорошенько подумав, Ханна приходит к выводу, что Эйприл и правда спала с Райаном. Или, по крайней мере, с кем-то еще помимо Уилла.

Ханна видела Уилла в столовой, когда он, по идее, должен был находиться в постели с Эйприл, не только в то памятное утро. Подобное повторялось. По ночам Ханна иногда слышала тихие шаги в гостиной, приглушенный шепот и хихиканье в коридоре. После обеда из спальни Эйприл тянуло табачным дымом, хотя Уилл не курил. Утром, когда Ханна шла на лекции, у порога стояли туфли, точно не принадлежавшие Уиллу.

Вдобавок между Эйприл и Райаном всегда что-то происходило. На дружбу это определенно не было похоже. За их порой колкими шутками легко могло скрываться притяжение другого рода. Ханна помнила наэлектризованную атмосферу после розыгрыша Эйприл, ту странную энергию, с которой она играла свою роль на сцене во время премьеры. Так что поверить в то, что Райан спал с Эйприл, нетрудно, совсем нетрудно.

Но если все так и обстояло, то замешан не только Райан. Именно поэтому Ханна столь рассеянно реагировала на звонок мужа, отвечала коротко и натянуто. Если это правда, то мотив мог иметь и кое-кто еще.

Уилл.

Какая нелепая мысль! Ханна знала Уилла почти так же хорошо, как себя. Но если история выйдет наружу, если Джерайнт что-то еще откопает, новый поворот дела уничтожит Уилла. Ей доводилось видеть едкие заголовки в газетах типа: «Де Шастэнь теперь женат на соседке Эйприл по квартире», как будто она купила свое счастье за счет смерти лучшей подруги. «Всегда виноват бойфренд» – хотя это клише, дыма без огня не бывает. Получив такую лакомую информацию, завсегдатаи форумов сплетен в Интернете сорвутся с цепи. Они с Уиллом вновь окажутся в кольце обивающих порог папарацци и облаке газетных домыслов.

Как защитить мужа? Это невозможно. Как невозможно спросить его о том, знал ли он и не скрывал ли столь важные сведения. С таким же успехом можно поинтересоваться, не лгал ли он все время, пока они были вместе. Подобная постановка вопроса сама по себе намек, что она его в чем-то подозревает. А вдруг он скажет…

Телефон издает писк. Ханна смотрит на экран. До нее с опозданием доходит, что она по-прежнему стоит посреди супермаркета и держит телефон перед собой, как компас. Уилл прислал эсэмэску.

Ханна, извини, я совсем забыл о приеме у гинеколога. Я ужасный муж. Не волнуйся, пожалуйста, я уверен, все будет в порядке. Наш ребенок здоров. Целую.

Ханну накрывает волна стыда. Она воспользовалась приемом у врача и их ребенком в качестве отговорки, чтобы скрыть стресс после разговора с журналистом.

Телефон посылает новый сигнал.

«Почему бы тебе не взять отгул, чтобы как следует отдохнуть? Продрыхнуть весь день».

«Ты прекрасный муж, – пишет ответ Ханна. – И подал хорошую мысль. Целую».

Она прячет телефон, берет рис и направляется к очереди в кассу, однако тревога, от которой сводит все внутри, не проходит. Это наверняка еще не конец. Необходимо выяснить, правду ли говорил Джерайнт, действительно ли Эйприл ждала ребенка, иначе стресс будет мучить ее еще лет десять. Истину знает только один человек.

Она возьмет завтра отгул, как посоветовал Уилл. Но не для того, чтобы дрыхнуть.

На прием она явится. А потом встретится с Райаном. И спросит его о слухах. Значит… нужно все рассказать Уиллу.

* * *

Час поздний – или считается поздним для Ханны в ее нынешнем положении. Они лежат в кровати. Уилл что-то смотрит в телефоне, Ханна читает потрепанный экземпляр романа «Шпион, выйди вон!». Читает, чтобы успокоиться, но в то же время понимает: часы тикают и откладывать разговор больше нельзя. Она обязана быть честной с мужем.

Ханна кладет книгу на тумбочку.

– Уилл…

– М-м? – Уилл сидит в «Твиттере». Он не отправляет твиты от своего имени, они оба уже обжигались на этом. Уилл завел анонимный аккаунт «Два колеса лучше», где изливает негодование по поводу плохо спроектированных перекрестков и выкладывает статьи о винтажных байках.

– Уилл, ты когда-нибудь… – Ханна замолкает и начинает сначала. – Ты когда-нибудь слышал что-нибудь о беременности Эйприл?

– Что? – Уилл садится на кровати. От безмятежной расслабленности после ужина с вином больше нет и следа, его лицо принимает пытливое, настороженное выражение. – Извини, что ты сейчас сказала?

– Я… до меня дошли слухи… – О господи, вот она, настоящая ложь, которой Ханна хотела избежать. Но теперь отступление невозможно. – В Интернете кто-то заявил, что Эйприл была беременна, когда ее убили.

– Уй, чушь собачья! – Уилл настолько поражен и рассержен, что Ханна жалеет о начатом разговоре, хотя искреннее удивление мужа действует на нее успокаивающе. – Разумеется, она не была беременна. Откуда люди только берут такой ядовитый бред? И зачем ты его читаешь?

– Я не знаю… Я не лазила по форумам, просто неожиданно наткнулась. – Так же неожиданно, буквально из ниоткуда, в их жизнь вторгся Джерайнт. – Так ты думаешь, это ерунда?

– Конечно, ерунда. Они что, пишут, будто беременность была обнаружена при вскрытии, но коронер почему-то никому ничего не сказал?

– Нет, – отвечает Ханна, в мыслях появляется ясность, которая разгоняет туман, вызванный стрессом и тревогами. Уилл, разумеется, совершенно прав. Если это правда, то все выяснилось бы при вскрытии. – Нет, это не было связано со вскрытием. Просто слухи. Эйприл якобы сделала перед смертью тест на беременность. Но ты прав, этого не может быть.

Следовало давно поговорить с Уиллом. Ей сразу становится лучше. Ханна переворачивается на бок и обнимает мужа.

– Она бы точно сказала или тебе, или мне, верно?

– Конечно, сказала бы. Да и не сходится вообще. Эйприл на пушечный выстрел не подошла бы к Невиллу, не говоря уж о том, чтобы лечь с ним в постель. Боже, какие кругом кретины. Готовы поверить во что угодно.

Ханна молча прижимается к мужу, Уилл обнимает ее. Она чувствует, как в нем бушует гнев, как натянулись на руках и плечах вены, он явно старается остыть, чтобы не расстраивать ее. Однако негодование Уилла не передается ей – наоборот, действует как успокоительное. Уилл попал пальцем в небо, не понял главного, о чем говорил Джерайнт, не уловил, к чему может привести распространение информации о беременности Эйприл, и это обнадеживает Ханну больше всего.

* * *

– Ну-у… давление все равно немного повышенное. – Гинеколог расстегивает манжету. Ханна ощущает острый укол сомнения. Она была уверена, что на этот раз все будет в порядке. Она не опоздала на автобус, прибыла за десять минут до назначенного времени, сидела в приемной, делая глубокие вдохи и выдохи в попытке успокоиться. А что в итоге? Такое чувство, что организм ее предал.

– И насколько оно повышено? – спрашивает Ханна сдавленным голосом.

– Колеблется около отметки сто сорок на девяносто. А это… не идеально. Щиколотки у вас не отекают? Головные боли не беспокоят?

– Нет и нет. – У Ханны от досады начинают гореть щеки. – Минуточку, сто сорок на девяносто не такое уж высокое давление. Все, что ниже, считается нормой.

– С клинической точки зрения – да, но с беременными дело обстоит несколько иначе. – Врач говорит тихо, слегка покровительственным тоном, вызывающим у Ханны протест. «Я не идиотка, – хочется сказать ей. – Незачем напоминать, что я беременна». Впрочем, она не первая, кому хочется вступить в перепалку с гинекологом; Ханна понимает, что в ее раздражении виновата не сидящая перед ней женщина, а она сама.

– С мочой проблем нет, – продолжает врач, – поэтому я не очень беспокоюсь. Надо контролировать показатели почаще, вот и все. Каким было давление во время первого визита? – Она листает журнал наблюдения. Точные цифры вылетели у Ханны из головы, однако они были либо в норме, либо чуть ниже нормы. – Сто пятнадцать на восемьдесят. Да, заметный скачок. Пока нет причин волноваться, но мы хотели бы пригласить вас на короткий осмотр на следующей неделе. Если вдруг появятся отеки, головные боли или вспышки в глазах, немедленно звоните в родильное отделение. – Врач водит пальцем по строчкам в журнале. – У меня есть окно в десять утра на следующей неделе в четверг. Вас устроит? И постарайтесь меньше волноваться; для тревоги нет серьезных причин.

Ханна обдумывает то, что гинеколог сказала минуту назад. Ей предложено прийти через неделю.

– Я не смогу. У меня не получится уйти с работы еще раз.

Она кривит душой. Проходить осмотр в родильном отделении имеет право каждая женщина. Кроме того, Кэти слишком добра, чтобы устроить сцену по такому поводу. Она первая, узнав об этом, предложит взять отгул на весь день без оформления отпуска.

– Если вам нужно предъявить на работе справку, я охотно ее выдам, – предлагает врач. – По закону вас обязаны отпустить.

Ханна качает головой. Справка ей не нужна.

Причина протеста становится ей понятной в полной мере только после того, как она выходит с дневником наблюдений под мышкой на улицу и ветер охлаждает ее разгоряченные щеки. Дело не только в повышенном кровяном давлении. Она вообще не хочет сюда приходить, пока не избавится от мыслей о трагедии, взорвавшей, словно бомба, ее жизнь десять лет назад. «Ну почему я?» – хочется взвыть Ханне. Но даже подумать такое, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух, было бы чистым эгоизмом. Если разобраться, то почему трагедия затронула всех их? Почему Уилл был вынужден часами давать показания в полиции, терпеть травлю в социальных сетях и постоянно пытаться стряхнуть с себя ярлык бойфренда убитой девушки? Почему Райана в столь молодом возрасте сразил инсульт – настолько несправедливый удар судьбы, что просто невозможно вообразить? Как такое могло случиться сверх всего того, что им пришлось пережить в колледже? Почему страдали Эмили, Хью? Почему все это вообще случилось в Пелэме? И самое главное – почему Эйприл? Прекрасная, великолепная Эйприл, у которой впереди была вся жизнь? Чем она провинилась, чтобы эту жизнь у нее отняли?

Разумеется, ничем. Она ни в чем не виновата. Такое просто происходит, и все.

* * *

Поезд идет в Йорк два с половиной часа. Ханна забыла свою книгу дома, поэтому на вокзале покупает другую – роман Луизы Кэндлиш, рекомендованный Робин как невероятно захватывающий. Ханна надеется, что чтение отвлечет ее от навязчивых мыслей о предстоящем разговоре с Райаном. На некоторое время она действительно полностью погружается в сюжет, но, когда поезд приближается к Йорку, снова начинает нервничать. Ханна осознает, что переворачивает страницы, не вникая в суть. Неужели она действительно это сделает? Ханна не виделась с Райаном больше пяти лет, а после его инсульта даже не разговаривала с ним. Во-первых, потому что он не мог ответить на телефонный звонок, во-вторых… Другие оправдания, кроме собственного эгоизма, не приходят в голову.

Не сошла ли она с ума, решив заявиться без предупреждения? Что, если Райан откажется ее принять? Вряд ли он часто покидает дом. И все же следовало позвонить, назначить встречу, договориться с Беллой, проверить, встречается ли Райан вообще с кем-то. Теперь уже поздно. Она сидит в поезде и не может повернуть обратно. Нет, нужно довести задуманное до конца, даже если Райан лично, а не в эсэмэске скажет ей, что она опоздала на четыре года.

Доехав до Йорка, Ханна берет такси и, открыв список контактов на телефоне, диктует водителю адрес Райана. И вот она стоит перед аккуратным пригородным домиком с пристроенным сбоку гаражом и газоном перед входом.

Сердце выскакивает из груди. Ханна невольно вспоминает о высоком давлении, о его влиянии на ребенка, но все же, сделав над собой усилие, пересекает дорожку и нажимает кнопку звонка рядом с дверью из светлого дерева.

Кто ее встретит? Скорее всего Белла или, может быть, сиделка в униформе… Неожиданно дверь открывает человек в инвалидной коляске; он неловко откатывается в сторону, чтобы впустить ее в дом.

– Райан! – удивленное восклицание вырывается у Ханны помимо ее воли.

На минуту лицо Райана принимает выражение крайнего удивления, между бровями пролегает глубокая морщина. Он значительно старше своих лет. Лицо осунулось и вытянулось больше, чем у мужа Ханны, ровесника Райана. Мышцы лица ослаблены, несмотря на густую черную бороду – в студенческие дни ее не было, – заметна некая асимметричность лица. Наконец Райан улыбается, один краешек рта приподнимается выше другого.

– Охренеть, кого я вижу! Чертова Ханна Джонс! Что ты здесь забыла, женщина?

Нет, Райан все тот же. Говорит слегка заплетающимся языком, улыбается несколько криво, но в остальном ничуть не изменился.

Ханна нервно улыбается в ответ, не находя сразу нужных слов. Райан ухмыляется, испытывая удовольствие, замечая ее стеснение, ему по-прежнему нравится ставить людей в неудобное положение. Но по крайней мере, он рад ее видеть.

– Где ты пропадала так долго?

До

– Где она? – Эмили нетерпеливо постучала ногой. – Мне пора домой. До завтра еще целую кучу материала надо проштудировать.

Ханна посмотрела на экран телефона. Одиннадцатый час вечера. Ворота давным-давно закрыли. Они ждали в фойе, пока Эйприл снимала грим, но прошло полчаса, а она все не появлялась.

– Сходим за кулисы? – предложил Хью и встревоженно посмотрел на Уилла.

Уилл пожал плечами. После стычки с Эйприл он говорил мало и стоял в фойе с непроницаемым видом. Его футболка все еще была запачкана гримом.

– Ну, я пошла, – объявила Эмили. – Ты со мной, Хан?

Ханну раздирали противоречия. В глубине души она отчаянно хотела вернуться и как следует подготовиться к последнему экзамену, но в то же время считала преждевременный уход после премьеры предательством подруги. Однако если Эмили уйдет, то Райан и Хью, скорее всего, последуют за ней.

– Не знаю, – Ханна бросила взгляд на Хью, потом на Райана. – А вы как думаете? Останемся?

– Я ухожу, – решительно заявил Райан. – Помираю от голода. Пришел сюда прямо с тренировки по регби, только пива выпил. Какой смысл здесь торчать, если на улице можно взять зачетный кебаб?

– Мне тоже пора, – неохотно произнес Хью и посмотрел на Уилла. – У меня завтра экзамен. Уилл, ты решил остаться?

Уилл угрюмо кивнул.

– Отлично, – сказала Эмили не допускающим возражений тоном. – В таком случае мы отчаливаем. Увидимся на фазенде, Уилл.

* * *

Выйдя из театра, Ханна осмотрелась по сторонам, опасаясь увидеть притаившегося в тени Невилла. К ее облегчению, консьержа там не было.

– С тобой все в порядке? – с некоторым любопытством спросил Хью.

Ханна нервно усмехнулась:

– Да. Извини. Просто мне показалось, что я увидела…

– Что увидела?

Ханна прикусила губу. Ей не в чем было обвинить Невилла, и она испытывала нечто вроде стыда за то, что Невилл вызывает у нее антипатию. Не в чем было обвинить до последнего случая, когда он пришел с посылкой в их квартиру… Тем не менее миновало уже несколько недель. Да и вообще воспоминание об этом инциденте настолько слилось со злополучным поцелуем Уилла, что Ханна опасалась заводить о нем речь. События того вечера перемешались с ее чувствами к Уиллу и стыдом за собственные действия, и теперь она боялась, потянув за ниточку, размотать целый клубок противоречивых событий.

– Вроде бы я увидела одного из консьержей, – наконец произнесла Ханна.

Хью был озадачен. Эмили, опередившая их на несколько шагов, обернулась.

– О боже! Опять этот фрик Невилл? Любитель маленьких девочек?

– Да, – подтвердила Ханна, досадуя на свою несдержанность. – Мне показалось, что у сцены после антракта сидел Невилл. Впрочем, я не уверена.

– Он, он, – неожиданно подтвердил Райан. – Я видел его в очереди к мужскому туалету. Невилл все еще к тебе пристает?

– Н-н… не знаю, – ответила Ханна с таким чувством, словно кто-то отдирал с ее кожи повязку, обнажая незажившую рану. – Вечно он где-то поблизости, торчит где-то рядом. Однажды зашел в нашу комнату. Я не хочу об этом говорить, – поспешно закончила она, заметив, что Эмили уже приоткрыла рот, чтобы высказать возмущение и гнев. – Я потребовала, чтобы он убирался, и он ушел. Он… реально действует мне на нервы, и я не знаю, что делать.

– Ты должна пожаловаться в администрацию колледжа! – решительно заявила Эмили. – Это ненормально!

– И что я скажу? Что он пришел посмотреть, как играет моя подруга? Что мне не по себе в его присутствии?

– Она права, – бросил Райан. – Явных улик-то нет.

Эмили хотела было что-то возразить, но Райан остановился и указал пальцем в сторону переулка, в конце которого, на перекрестке, стоял фургон продавца кебабов. К фургону по тротуару змеилась очередь.

– Чую ужин! Погодите. Я быстро.

– Ты очередь видишь? – мгновенно отреагировала Эмили. – Забыл, что я говорила насчет подготовки к экзамену?

– Ну, тогда не жди меня. – Райан успел пройти половину пути до фургона. – Нагрей постель.

– Раскатал губу! – крикнула в ответ Эмили и сердито вздохнула. – Вот дурень. Ладно, я пошла. Он проторчит в очереди полчаса и то, если повезет, потом еще захочет съесть свой кебаб. Ты как?

– Я с тобой. – Ханна взглянула на часы, пытаясь прикинуть, успел ли Невилл вернуться в Пелэм. Может, он живет на территории колледжа? Она поняла, что понятия не имеет, чем занимаются консьержи в свободное от работы время. – А ты, Хью?

– Я тоже есть хочу. Я, пожалуй… присоединюсь к Райану, – сказал Хью просительным тоном.

У Ханны сложилось впечатление, что Хью и Райан никогда не были близкими друзьями и оказались волей-неволей связаны через Уилла. Возможно, Хью теперь решил что-то изменить.

– Флаг в руки! – крикнула Эмили и, развернувшись, пошла прочь.

* * *

В Пелэм они вернулись почти в одиннадцать вечера. Ханна невольно замедлила шаг перед воротами, гадая, не подстерегает ли ее Невилл.

– Не тормози, – раздраженно бросила Эмили, когда они пересекали Пелэм-стрит.

– Ты иди, – попросила Ханна. – Я хочу проверить, открыты ли ворота возле корпуса «Клоудс».

– Закрыты, – отрезала Эмили. Она остановилась и внимательно посмотрела на подругу. – Это из-за Невилла? Хочешь, я проверю, сидит ли он в служебке?

– Не стоит, – вяло ответила Ханна. – Тебе придется стучать. И как ты объяснишь, что пошла назад за мной? Ничего, переживу. Даже если он там, что с того? Он же меня не съест.

– Ладно. Только позволь еще раз повторить: незачем менять свою жизнь из-за какого-то типа, когда можно просто пожаловаться администрации. А ты знаешь, что за корпусом «Клоудс» можно перелезть через забор?

– Что? – Ханна обхватила себя руками, стараясь унять дрожь на сильном ветру. Она мерзла на вечернем июльском воздухе даже в шерстяной кофте. – Первый раз слышу. Где? Все стены по два с половиной метра высотой и с шипами.

– Есть место, где можно упереться ногой. Мне Райан показал. Он однажды там перелез, когда забыл свой студбилет и ему было в лом тащиться до главного входа. Хочешь, покажу?

– Да! – воскликнула Ханна с воодушевлением и сразу же почувствовала себя глупо. – Не то чтобы у меня были серьезные проблемы. Я не боюсь ходить мимо служебки. Просто… знаешь… вдруг пригодится.

Эмили бросила на нее взгляд, из которого было ясно, какого она мнения обо всей этой истории с Невиллом, но промолчала. Они без остановки прошли мимо ворот около корпуса «Клоудс», свернули за угол и нырнули в переулок, ведущий к Мидоу – большому полю, примыкавшему к Пелэму, где студенты летом играли в крикет, а в солнечные дни валялись на траве. В этом месте высокая стена, огораживавшая колледж с четырех сторон, была увита плющом и другими ползучими растениями. Эмили осторожно прошла между хилыми деревцами, освещая путь мобильником, и, наконец, остановилась перед участком стены, где плющ рос особенно густо.

– Вот, – указала она. – Видишь? Растения накрывают шипы, как матрас. На этот камень посредине можно поставить ногу и подтянуться.

– На этот? – недоверчиво уточнила Ханна, показывая на камень, торчащий на расстоянии больше метра от земли. – Райан, вероятно, способен здесь перелезть, но я вряд ли. Слишком высоко.

– Да, Райан меня подсаживал. Может, мы найдем здесь какое-нибудь полено. – Эмили принялась искать в кустах, используя телефон как фонарь, и быстро поняла, что затея обречена на провал. – Ладно, отбой. Новый план. Я подсажу тебя, и ты протянешь мне руку, если сумеешь. А если нет, вернусь пешком к главным воротам.

Ханна кивнула. Эмили сложила ладони лодочкой и присела. Ханна перенесла свой вес на сплетенные пальцы, и Эмили изо всех сил толкнула ее вверх.

Ханна ухватилась за верхний край стены и в первый момент решила, что ничего не получится. Старая каменная кладка крошилась, ползучие растения обрывались под пальцами. Но тут левая нога нашла опору – торчащий выступ, о котором говорила Эмили. Ханна подтянулась и, пыхтя, перекинула правую ногу через стену.

– Ой! – крикнула она от боли громче, чем хотела.

– Поранилась? – прошептала снизу Эмили.

– Ничего страшного, – соврала Ханна. Она оцарапала бедро о неприкрытый зеленью шип на стене и почувствовала, как по ноге что-то потекло. На порванных джинсах расплывалось зловещее мокрое пятно. – Кажется, на шип напоролась. Не смертельно, однако новым джинсам конец. – Ханна нервно усмехнулась. – Теперь твоя очередь. Я тяну, ты отталкиваешься. – Она села понадежнее и спустила руку вниз, в сторону темного силуэта и пятна света от телефона.

– Знаешь, что? – В голосе Эмили появились нотки сомнения. – Я, пожалуй, пас. Ты сможешь одна спуститься?

Ханна посмотрела вниз. Здесь высота стены была меньше, и к ней примыкала опора, на которую можно было удобно встать.

– По-моему, смогу.

– Да, этот вариант хорош, если ты регбист ростом метр восемьдесят, но не годится для пигалицы в синих чулках чуть выше метра пятидесяти вроде меня, не говоря уж о том, что это мои любимые сандалии. Если ты спустишься сама, я вернусь через главные ворота.

– Без проблем. Желаю удачи на экзамене.

– Пока! Увидимся за завтраком.

Шаги Эмили затихли в темноте. Ханна перекинула через верх стены вторую ногу и прикинула, как лучше спрыгнуть. Надо лечь на живот, держаться за стену руками и опустить ноги на выступающую опору. Она начала мучительно переворачиваться, чувствуя, как толстые канаты плюща впиваются в бедро и как трется о рану на внутренней поверхности ляжки разорванная ткань джинсов.

Наконец Ханна легла плашмя, свесив ноги над опорой, и принялась осторожно спускаться, держась за стену руками. Она вытянулась почти в полный рост, руки дрожали от непривычного напряжения, и вдруг почувствовала, как что-то – нет, кто-то схватил ее за лодыжку.

Она инстинктивно дрыгнула ногой. Хватка разжалась, и Ханна услышала, как вскрикнул от боли и отпрянул назад мужчина. Руки не выдержали, и она упала на землю, оцарапав ребра и голени.

Ханна почти сразу вскочила на ноги и, несмотря на боль в коленях и бедре, бросилась бежать вдоль корпуса «Клоудс». Она так и не увидела, кто ее схватил, но не собиралась останавливаться и выяснять это. Ее поступок представлял собой грубое нарушение правил, и, если об этом узнают, ей несдобровать.

– Эй! – крикнули прямо за спиной. Очевидно, тот, кого она лягнула, успел прийти в себя. Голос мужской, но очень высокий, почти фальцет. – Эй, стой!

Ханна, прибавив скорости, свернула за угол в проход к Старому двору.

И тут ее настигли.

Преследователь схватил ее сзади за воротник и потянул на себя. Ханна потеряла опору под ногами, рухнула на землю, гравий впился в колени и локти. У нее перехватило дыхание. Мужчина навалился сверху, его бедра прижались к ее заду, а грудь пригвоздила ее к дорожке. Шею сдавила сильная рука. Хотя дышать было практически невозможно, она уловила кошмарно знакомый запах – отвратительную смесь телесных испарений и сырости.

Ее охватила паника.

– Отпустите! – едва слышно прохрипела Ханна. Она лежала, уткнувшись лицом в дорожку. Ладони взмокли от пота, ее трясло от страха, легкие вопили о пощаде, требуя кислорода. Преследователь упирался в нее бедрами, прижимая к земле, и еще что-то, твердое и толстое, азартно прижималось к ней сзади.

– От… – Новая попытка закончилась отчаянным всхлипом. В голове начал взрываться фейерверк, в глазах потемнело. – Отпус…

Вдруг послышался голос другого мужчины – низкий, незнакомый.

– Что здесь, черт возьми, происходит, мистер Невилл?

– Я увидел, как эта особа перелезает через стену, – пыхтя, ответил консьерж и встал на колени, больно прищемив руку Ханны. Она лежала, дрожа и хватая ртом воздух. Невилл медленно и неуклюже поднялся, и жуткая сдавленность в груди Ханны постепенно исчезла.

– Я все же не уверен, что…

Ханна не стала ждать окончания фразы.

Когда Невилл окончательно престал давить на нее, она задергалась, как попавший в капкан зверек, вывернулась и, вскочив, бросилась за угол, к подъезду номер 7. Перескакивая через три ступеньки, пролетела вверх по лестнице, а закрыв за собой надежную дубовую дверь квартиры, рухнула на пол и разрыдалась.

После

– Итак… – криво улыбаясь, произносит Райан.

Они сидят в гостиной с чашками чая, который Ханна заварила под руководством хозяина дома.

– Что тебя сюда привело? – продолжает Райан с аристократическим выговором, не похожим на его обычную манеру речи. – Слухи о моей смерти сильно преувеличены.

Ханна не может удержаться от смеха. Райан все тот же – дурашливый, глумливый насмешник. Тяжелые испытания ничуть его не изменили.

– Не могу поверить, как хорошо ты выглядишь, – признается Ханна.

Райан ухмыляется:

– О, да! Ты бы видела меня пару лет назад. Подгузники для взрослых, подъемники, полный набор. Очень сексуально.

– А как Белла?

– Цветет и пахнет. Она и девочки вернули меня к жизни.

Девочки! Ну, конечно. Ханна почти забыла, что у Райана две маленькие дочки.

– Сколько им сейчас?

– Мейбл почти четыре, Лулу – два. Мейбл родилась сразу после того, как у меня случился инсульт. Белла шутит, что я всегда не любил делить с другими… – Райан замолкает, хмурится, пытаясь вспомнить нужное слово. – …свет рампы. Хотел быть в центре внимания.

– Мы с Уиллом ждем ребенка. – Ханна похлопывает по животу, чувствуя себя глупой хвастуньей, хотя сама до сих пор не до конца осознала, что в ней растет их общий с Уиллом ребенок. – Ты не знал?

– Знал. Хью сообщил. Поздравляю! Дети разрывают твою жизнь в клочья и склеивают ее вновь с помощью дерьма и рвоты.

Ханна улыбается, Райан отвечает своей немного грустной улыбкой. Наверное, подумал о том, что смерть Эйприл тоже разорвала их жизнь в клочья.

– Я не знала, что ты поддерживаешь контакты с Хью, – говорит Ханна, желая сменить тему.

– Да, странно вышло. И я не мог вообразить, что мы станем друзьями по переписке, после колледжа мы редко общались. А после инсульта он со мной связался. Настоящий друг.

«Лучше, чем ты и Уилл», – повисли между ними не высказанные вслух слова.

Ханна проглатывает ком в горле. Пора затронуть тему, ради которой она приехала. Хватит ходить вокруг да около.

– Прости меня, Райан. Я так сожалею, что мы ни разу тебя не навестили. Знаю, что Уилла тоже это мучает. Просто мы… Я много лет пыталась отгородиться от событий в Пелэме. Именно поэтому уехала в Эдинбург. Не хочу, чтобы ты решил, будто Уилл, Хью и я создали там уютный междусобойчик – ничего подобного. Уилл приехал, чтобы найти меня. Вряд ли я по своей воле стала бы искать его компанию – мне было слишком больно. А Хью… – Ханна запинается. Она никогда не задумывалась о том, почему Хью тоже переехал в Шотландию. – Полагаю, Хью отправился вслед за Уиллом. Он провел там некоторое время в хирургической ординатуре, если не ошибаюсь. Может, ему просто понравился город. Но я не собиралась полностью оборвать связи с тобой или Эм. Скорее… – Она делает новую паузу, подыскивая подходящие слова. – Скорее просто пыталась выжить.

– Ничего, ничего, – ласково утешает ее Райан, осторожно притрагиваясь к ней здоровой рукой. – Мы все вели себя по-свински. Часто ли я звонил тебе до инсульта? Один-два раза? И то лишь чтобы рассказать о свадьбе, всегда болтал только о себе любимом. Я и с Эм с университетских времен почти не общался. Мы все друг друга подвели. Все.

Ханна кивает. Глаза щиплет от слез. Ей хочется сказать, как она соскучилась по нему, как часто вспоминала о нем и Эмили, но не находит нужных слов.

– Думаешь, это все из-за Эйприл? – наконец произносит она. – Я имею в виду инсульт.

– Ты о… стрессе? – Райан вспоминает забытое слово.

Ханна кивает. Райан криво пожимает плечами – одно плечо поднимается выше другого.

– Возможно, он тоже повлиял, хотя главная причина – мое собственное поведение. Я слишком много пил, слишком много курил, жрал всякое дерьмо, у меня было высокое давление. Все дело в моих собственных грехах. Ну, кроме давления… Тут генетика виновата. Мне следовало лечиться, а не прятать голову в песок.

Ханна, не желая развивать тему, прикусывает губу.

– Так что тебя сюда привело? – повторяет свой вопрос Райан, явно стремясь направить разговор в другое русло.

Ханна делает глоток чая, тут же сознает, что не любит этот сорт, и набирает в легкие побольше воздуха.

– Ты знаком с журналистом по имени Джерайнт Уильямс?

– С Джером? – Лицо Райана принимает удивленное выражение. – Конечно, знаком. Хороший парень. Мы вместе работали в «Гералд». А что?

– Он пришел ко мне прямо в книжный магазин. Ты, вероятно, уже слышал о смерти Джона Невилла?

– Слышал. Сложно не услышать – об этом сообщали во всех новостях.

Ханна кивает.

– Джерайнт вскоре после этого приехал ко мне. Он работал – или, по крайней мере, говорит, что работал – над подкастом с участием Невилла. И хотел выслушать мою версию событий.

– Ага, – произносит Райан, стараясь понять, куда она клонит.

– Мы встретились в кафе. Он считает, что… – Ханна глотает обжигающий чай в попытке произнести главное. – Он считает, что Невилл невиновен.

Ханна удивлена, что ее заявление не озадачило Райана. Он спокойно кивает:

– О да. И не он один. С такой защитой не избежать вопросов.

– Что ты имеешь в виду?

Райан со вздохом немного изменяет свое положение в коляске, словно ему слишком жестко сидеть. Он способен пользоваться только одной рукой. В этой руке Райан держит чашку, ею же управляет коляской. Теперь он приподнимается, опираясь на нее, и снова опускается, отчего тормоза коляски издают жалобный скрип.

– Ты не вхожа в эти круги и поэтому ничего не знаешь. Но журналисты… мы часто общаемся с адвокатами. Существует широкий… широкий… – Райан замолкает, явно испытывая раздражение.

– Что?

– О черт! Как же называется эта штука. – На лице Райана отражается досада. – Когда все согласны. Консенсус! Вот что я хотел вспомнить. Извини, после инсульта в памяти провалы. Пропадают слова, имена, лица. Сейчас стало лучше, но, когда я устаю, все начинается опять. О чем я говорил?

– О широком консенсусе.

– Вот именно. Существует широкий консенсус в отношении того, что защита выполнила свою задачу из рук вон плохо. Ведь к чему, собственно, сводилось обвинение? Ты увидела, как Невилл спускался по лестнице. И все. Этого маловато, чтобы дать человеку пожизненный срок.

– А его навязчивый интерес? – спрашивает Ханна. Она вдруг ощущает укол, как если бы Райан ее в чем-то упрекнул. – В суде всплыли другие попытки, он шпионил не только за мной. Все это были звенья цепи довольно странных поступков, признаки неадекватного поведения. Так ведь судья говорил?

– Говорил. Однако половину таких доводов нельзя считать допустимой у… – Райан в раздражении хлопает себя по колену. – Черт, и это слово тоже забыл!

– Уликой? – подсказывает Ханна, взвешивая, не поступает ли неэтично, однако Райан лишь с облегчением кивает.

– Да. Спасибо! Уликой. Это создает предвзятое впечатление у присяжных и не может служить прямым доказательством убийства.

– Райан, он напал на меня!

– Или выполнял свои обязанности, пытаясь задержать постороннего, проникшего в кампус. – Заметив, что Ханна готова возразить, Райан останавливает ее движением руки. – Я не пытаюсь сказать, что ты была неправа. Ты рассказала о том, как все было, остальное – дело присяжных. От тебя не требовалось защищать Невилла. Я лишь объясняю, почему некоторые разочарованы приговором. Но теперь поезд ушел.

Ханна кивает. Да, Невилла уже не вернешь. С другой стороны, она не может все оставить, как есть, пока существует малейшая возможность того, что Джерайнт прав.

– И еще один момент, – очень медленно произносит она и замолкает, не зная, с какой стороны лучше подойти. Спрашивать Уилла, любимого человека, мужа, бывшего бойфренда Эйприл было бы еще труднее. Но и Райана можно обидеть подозрением.

– Не тяни, котенок, – весело говорит Райан, замечая, что ее одолевают сомнения.

И Ханна решается.

– Джерайнт утверждает, что Эйприл тебе говорила… – Ханна опять замолкает, делая глоток чая. Кровь стучит в висках. Ребенку такие волнения не пойдут на пользу. – Он сказал, что Эйприл была беременна.

Очевидно, Райан ожидал чего угодно, только не этого. Его лицо бледнеет. Тем не менее он вроде бы не удивлен или не настолько удивлен, как если бы услышал новость впервые.

Надолго устанавливается молчание. Райан подносит чашку к губам, делает мучительно медленный глоток, опускает ее на стол и нервно кивает.

– Это правда? – спрашивает Ханна.

Райан опять криво пожимает плечами.

– Одному богу известно. Ты же знала Эйприл.

– Думаешь, это был розыгрыш?

– Я до сих пор не уверен. Мы… – Он отворачивается, морщится, не смотрит Ханне в глаза. – Мы с ней спали вместе. Ты, наверное, уже об этом слышала.

Ханна судорожно выдыхает. Как реагировать? Ее подозрения подтвердились.

– Я не знала наверняка, – наконец произносит она. – Тогда не знала. Теперь, вспоминая… я не удивлена. И долго?

– Почти год. – Губы Райана кривятся, он явно смущен. – Первый раз это произошло еще до того, как я узнал, что у нее отношения с Уиллом. Если бы я думал, что это у них серьезно, то ни за что бы не повелся. Так, по крайней мере, я пытался себя оправдать. А когда все понял, почувствовал себя настоящей крысой. Но так как мы уже один раз переспали, то… – Он опять пожимает плечами.

– А как же Эмили? – От мысли о многочисленных изменах Райана у Ханны перехватывает горло. Эйприл не дружила с Эмили так близко, как с Ханной. В отношениях Эйприл и Эмили всегда сквозили антагонизм, некоторое недоверие. Тем не менее они были подругами в истинном смысле этого слова и часто проводили время вместе.

– Да, в отношении Эм я тоже чувствовал себя крысой. В том-то все и дело: я попался на крючок Эйприл.

– Как? Она что, заставляла тебя спать с ней? – Ханна даже не пытается скрыть сомнение. Слишком уж удобная отговорка. Эйприл вряд ли требовалось кого-либо шантажировать, чтобы вынудить с ней переспать. Кандидаты выстраивались в очередь.

Райан погрустнел.

– Я понимаю, о чем ты думаешь. И ты права – я мог остановиться в любую минуту, если бы захотел. У меня был выбор. Всякий раз, когда она звонила, присылала эсэмэску или делала явные намеки после закрытия паба, шепча «Уилл сейчас занят», я мог отказаться. Просто видишь ли… чертовски трудно отказать приятельнице, у которой на телефоне в быстрый набор вбит номер твоей девушки. Я знаю, что вел себя дерьмово, но… нет, не буду сочинять. Я хотел трахаться с Эйприл. И трахался. Понимая, что она будет хранить тайну так же, как и я сам.

В глазах Райана читается ненависть к себе, ненависть и отвращение. Ханна наконец понимает, или ей кажется, что понимает: антипатия Райана к Эйприл была неподдельна, но не потому, что та была богата, красива и жила на всем готовом. Или, по крайней мере, не только потому. Райан ненавидел ее из-за того, что их связывало.

– Так что насчет беременности? – спрашивает Ханна. В горле пересохло, она отхлебывает новый глоток чая. Чай немного остыл. – Когда это случилось?

– Точно не знаю. Я не видел ее несколько недель, она часто репетировала и все такое. Однако на следующее утро после премьеры прислала сообщение: «Проверь свою ячейку». Я проверил. Там лежал упаковочный конверт, а в нем – тест на беременность, две полоски. Я отправил эсэмэску: «Ты шутишь?» И получил ответ: «Определенно нет».

– Черт! – Ханна не знает, что и думать. Эйприл славилась подобными розыгрышами. С другой стороны… – Тест был настоящий?

– Мне-то откуда знать? – вопросом отвечает Райан. – В жизни не видел ни одного теста на беременность. Она могла запросто нарисовать эти линии ф… ф… – Райан морщится в поисках ускользнувшего слова. Ханна удерживается, чтобы не лезть с подсказкой. – Фломастером. Мне линии показались настоящими. Во всяком случае этого хватило, чтобы отправить меня в штопор. Остаток недели я не находил себе места – то обсирался от страха, то убеждал себя, что ребенок не мой, а потом… потом…

Райан не договаривает. Ханна видит слезы в его глазах. А потом Эйприл убили.

– Почему ты это утаил? – тихо спрашивает она.

Райан отрывисто усмехается и приглаживает здоровой рукой волосы, торчащие во все стороны, как иглы дикобраза.

– А ты как думаешь? Потому что ее задушили. Я знал, что, если расскажу, мы с Уиллом попадем под раздачу. К тому же я сомневался. Может, это был еще один из ее дурацких долбанутых розыгрышей. Я подумал: если это правда, то все откроется на… как это?.. вскрытии. Я все ждал и ждал, сначала днями, потом неделями… Все было тихо. А потом арестовали Невилла, и я решил…

Райан опять умолкает, на щеке дергается мускул. Ханна видит, что он устал, реально измучен, и испытывает угрызения совести.

– Я офигенно обрадовался, – заканчивает Райан севшим голосом. – Решил, Эйприл все-таки меня разыграла. Но позже… позже я начал соображать.

– Извини. – Ханна поднимается. – Мне очень жаль, Райан, не стоило все это ворошить. Слушай, я заставила тебя долго говорить, а мне уже надо возвращаться в Эдинбург… – Она запинается, чуть не сказав «до того, как Уилл вернется с работы». Ей не хочется признаваться, что она приехала без ведома мужа. – …пока не начался час пик.

Райан кивает:

– Логично. Будь осторожна, хорошо? Если понадобится детская одежда или… – Райан обводит жестом гостиную, по которой рассыпаны пластмассовые игрушки двух девочек. – Как видишь, давно пора избавиться от лишнего. Вряд ли Белла захочет еще детей.

– Спасибо, – улыбается Ханна. Улыбка благотворно действует на нее после серьезного получасового разговора. – Ты занимайся здоровьем.

– Угу.

Райан подкатывает к двери. На пороге жестом просит Ханну наклониться и неожиданно целует ее в щеку. У него мягкие губы, борода мягче, чем трехдневная щетина Уилла, когда тот забывает побриться.

– Ты не заслужила такого, Ханна Джонс. Не забывай об этом.

– Не забуду. – Ханна сдерживает горячие слезы, внезапно навернувшиеся на глаза. – Спасибо, Райан. Ты…

Она не знает, что еще добавить.

Ты хороший человек?

Ты лучше, чем я или Уилл думали?

Ты тоже не заслужил такого удара судьбы?

Все это остается невысказанным. Ханна просто целует его в ответ, тронув губами мягкую бороду, берет сумочку и отправляется на вокзал.

До

Очнувшись на следующее утро от сна, Ханна медленно, мучительно выкарабкалась из темного кошмара, где ее преследовали и били. Боль в мышцах и ссадины оказались частью реальности. Она лежала под одеялом полностью одетая, на внутренней стороне бедра засохла кровь, джинсовая ткань прилипла к ране. На скулах и подбородке остались царапины от гравия, в который Ханну вдавили лицом. Суставы за ночь опухли и потеряли гибкость.

Ханна долго лежала, пытаясь мысленно разобраться с тем, что случилось накануне вечером, как вдруг уловила доносившиеся из спальни Эйприл характерные звуки – там опять занимались сексом.

Ее как молнией ударило: нельзя находиться здесь, прислушиваться и гадать, кто вот-вот выскользнет от Эйприл – Уилл с застенчивой улыбкой на припухших губах или кто-то совершенно другой, не желающий, чтобы его увидели. Она не хотела этого знать. И тот и другой вариант были совершенно невыносимы.

Взяв полотенце и смену одежды, Ханна вышла на лестничную площадку, где находился общий санузел. Под струями горячей воды порезы и ссадины болели еще сильнее, синяки проступали отчетливее. Надо было что-то делать, подавать заявление. Перелезала через стену? Плевать! Она не посторонняя, она студентка этого колледжа и не заслужила столь грубого обращения.

Вот только кому жаловаться? Ясно, что не другим консьержам, хотя они обязаны первыми реагировать на угрозы. И не главе колледжа. Ханна с ним ни разу не встречалась, однако видела его за столом на официальных ужинах и слушала его выступления в начале триместров. Ей в голову не пришло бы искать помощи у такого аскетичного, неприступного человека.

Остается… кто? Доктор Майерс? Другие кандидаты не приходили на ум.

Стоя под горячей водой, Ханна рассматривала проблему с разных сторон, соображая, каким образом представить ее доктору Майерсу. «Невилл на меня набросился»? Не совсем точно. Это скорее смахивает на обвинение в сексуальном домогательстве. Впрочем, ощущение прижатых к ее заду гениталий Невилла отпечаталось в памяти с отвратительной четкостью.

«Он сбил меня с ног»? Уже лучше. Но отражает ли такое заявление всю серьезность происшествия? Передает ли реальный страх, который она испытала, когда Невилл всей своей массой навалился на нее, сдавил шею, прижал к дорожке, заставив уткнуться лицом в гравий?

«Он сделал мне больно»?

Нет, слишком жалко звучит. Примерно так мог бы сказать ребенок, обиженный сверстниками на детской площадке. Хотя, если разобраться, боль ей действительно причинили.

Наконец Ханна сдалась, закрыла воду и осторожно обтерлась полотенцем, стараясь не потревожить ранки и ссадины. Одевшись, она в нерешительности остановилась, держа полотенце и пижаму в одной руке и пакет с туалетными принадлежностями – в другой.

Прежде чем спускаться к завтраку, следовало вернуться в комнату и оставить там вещи. Но этот вариант ей не нравился. Гость Эйприл, возможно, еще не ушел. Интересно, что хуже – застигнуть Эйприл врасплох в процессе измены бойфренду или помешать примирению и сексу с ним лицом к лицу?

Ханну не устраивал ни один из вариантов, и она решила для начала подкрепиться кофе.

Поэтому она закатала пижаму в мокрое полотенце, сунула сверток под мышку и спустилась в столовую.

– Ханна! Иди сюда!

Ханна услышала голос Эмили раньше, чем увидела ее. Подруга махала рукой с другого конца обеденного зала и указывала на незанятое место рядом с ней. Тяжко вздохнув, Ханна помахала в ответ и, держа поднос с чашкой кофе, тостом и сыром, стала пробираться сквозь толпу студентов.

Она подошла к столу, немного опасаясь реакции Эмили, однако та была увлечена разговором с Хью и как будто не заметила ссадин на лице подруги. Ханна с облегчением проскользнула на свободное место и, склонившись над тарелкой, молча принялась за еду.

– Что ж, – сказал Хью, отодвигая нетронутый тост и поднимаясь, – я, пожалуй, пойду. Первый экзамен в два часа, а я все еще не готов. – Его буквально трясло от нервного напряжения. Ханна немного удивилась, почему он все же пошел на премьеру, если так переживал за исход экзамена. – Пожелайте мне удачи.

– Желаю удачи, – сказала Ханна и ободряюще улыбнулась. В этот момент на ее лицо упал луч света из витражного окна, и Хью замер. Он опустил поднос на стол и, наморщив лоб, поправил очки.

– Что у тебя со щекой?

– Что… а-а… – Она с виноватой улыбкой прикоснулась к царапине на скуле. – Сильно заметно?

– Ханна! – Эмили подалась вперед, одним пальцем отвела в стороны волосы с ее лица и с изменившимся выражением сказала: – Ух ты! Упала со стены?

– Нет. – Ханна вдруг ощутила прилив смущения и чего-то еще, похожего на чувство безотчетной вины. Она высвободила волосы и прикрыла ими щеку. – Не совсем. Я… меня сбили с ног.

– Сбили с ног? – нахмурился Хью. – А что ты делала?

– Я перелезала через стену, ну и… – Ханна оглянулась, желая убедиться, что ее не слышат другие. Почему ей так стыдно рассказывать об этом происшествии? – Один из консьержей… сбил меня с ног… борцовским приемом. – Она судорожно усмехнулась, пытаясь разрядить обстановку. – Сегодня все болит. Похоже, регбисты не зря жалуются на синяки.

– Один из консьержей? – жестко переспросила Эмили, не обращая внимания на попытки Ханны умалить серьезность происшествия. – Ханна, о каком консьерже идет речь? Не о том ли самом?

Ханна молча кивнула. Эмили переменилась в лице.

– Господи! Что он сказал? Ты подала жалобу?

– Нет еще, – ответила Ханна, стараясь не повышать голос, отчетливо слыша негодование в словах Эмили. – Он ничего не сказал. Я не задержалась для разговора. Кто-то подошел, и я убежала.

– Боже мой! – Эмили поднялась, словно была не в силах сдерживать гнев сидя. – Ханна, это предел. Я уж не знаю, что и говорить. Почему ты мне не позвонила?

– Мне показалось… что не стоит…

Эмили лишь покачала головой. Ханне было необязательно договаривать до конца – ее подруга, как все женщины, кому приходилось ночью с опаской возвращаться домой в одиночку, понимала чувства Ханны – вину, отвращение и самоуничижение.

Лицо Хью выражало тревогу и озадаченность, он переводил взгляд с Эмили на Ханну и обратно, словно искал у них совета.

– Черт! Ты… мы можем что-нибудь сделать? – наконец выговорил он. Щеки юноши горели огнем, но трудно было сказать – от гнева или стыда.

– Не волнуйся, Хью, – мрачно произнесла Эмили. – Я сама разберусь. Иди сдавай свой экзамен. Ханна, ты должна подать жалобу.

– Я подам, – решительно пообещала она, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией.

Эмили только покачала головой.

– Не «подам». Сделай это прямо сейчас, пока не зажили ссадины и не появилась возможность спустить историю на тормозах. Пойдем к главе колледжа.

– Нет! – резко ответила Ханна. Окружающие начали оглядываться. Она понизила голос, стараясь говорить спокойнее. – Нет, честно, это уже слишком. Я много думала сегодня утром, стоя под душем. Лучше я пожалуюсь доктору Майерсу. Он мой преподаватель и наставник, в инструкциях сказано, что он первая инстанция для подачи любых жалоб.

– Доктору Майерсу? – В голосе Эмили послышалось сомнение. – Фрику, приглашающему к себе в гости студенток?

– Да, он проводит у себя вечеринки, – устало подтвердила Ханна. – Мы с Эйприл на одной из них побывали. На Содом и Гоморру было непохоже.

– Хорошо. Тогда идем к доктору Майерсу. Ты готова?

Ханна приоткрыла и снова закрыла рот.

Она не была готова. Однако Эмили не собиралась позволять ей отвертеться.

* * *

Через пятнадцать минут они стояли перед кабинетом доктора Майерса и прислушивались к шуму за дверью.

– У него кто-то есть. Давай придем позже, – прошептала Ханна.

Прежде чем Эмили успела ответить, дверь открылась и из кабинета вышла одна из девушек, которую Ханна видела на вечеринке у преподавателя. Проходя мимо них, она одним движением закинула за спину длинные волосы.

– Желаю приятно провести каникулы, доктор Эм, – бросила она, не оборачиваясь.

– Увидимся, Рубие, – сказал ей вслед доктор Майерс по-французски. – Встретимся в следующем учебном году. А-а, Ханна, – немного удивился он. – На этой неделе в связи с экзаменами практическое занятие не проводится. Вы забыли?

– Нет, – ответила Ханна. – Не забыла. Если сейчас неподходящее время…

– У Ханны есть к вам разговор, – вмешалась Эмили. – Очень важный. У вас найдутся для нас десять минут, доктор Майерс?

– Десять? – Он посмотрел на часы и кивнул. – Десять минут найдутся. Заходите.

Ханна и Эмили протиснулись мимо него в маленький кабинет. Жалюзи были прикрыты от летнего солнца, оставляя на полу кабинета полосы света и тени. Ханна в смущении присела на краешек стула, который обычно занимала на практических занятиях, стараясь спрятать под волосами ссадину на скуле. Эмили обосновалась на стуле в углу и угрюмо скрестила руки на груди.

– Чем я могу вам помочь? – любезно произнес доктор Майерс.

У Ханны засосало под ложечкой при мысли о том, какую цепочку событий она, возможно, сейчас приведет в действие, но она взяла себя в руки. На этот раз Джон Невилл перегнул палку. Она обязана о нем рассказать.

– Я пришла по поводу одного из консьержей. – В горле пересохло. Ханна сглотнула, жалея, что не выпила за завтраком ничего кроме крепкого кофе. – Его зовут Джон Невилл. Высокий такой.

– Да, я знаю мистера Невилла, – подтвердил доктор Майерс, явно не понимая, куда клонит Ханна.

– Он увидел, как вчера вечером я перелезала через стену за корпусом «Клоудс». – Сердце Ханны застучало быстрее. – И он… сбил меня с ног регбийным приемом. Повалил на землю. И… – Ханна еще раз сглотнула. В горле будто что-то застряло и мешало дышать. – И навалился на меня сверху. Я не могла пошевелиться. Это было… – Она замолчала, не зная, как продолжить. – Это было… – повторила она и закрыла глаза.

– Ханне причинили телесные повреждения, доктор Майерс, – вставила Эмили. – Вы посмотрите на ее лицо. Это ни в какие ворота не лезет. И это лишь часть устрашающего поведения в отношении Ханны.

– Дамы, погодите, – поднял руку доктор Майерс. – Что не так с вашим лицом, Ханна?

Она неохотно отодвинула волосы, прикрывавшие оцарапанную щеку, и наклонилась ближе к свету. Доктор Майерс молча осмотрел отметины и скрестил руки на груди.

– Ясно. Расскажите все по порядку. Вы перелезли через стену? Почему?

– Я не… – Ханна замолчала. Она хотела сказать: «Я не хотела, чтобы Невилл увидел меня из служебки», но тогда стало бы понятно, что она еще до этого затаила обиду на Невилла. – Я решила сократить дорогу. Ворота у корпуса «Клоудс» были заперты.

– Так, вы перелезали через стену. Что было потом?

– Я спускалась с нее, когда кто-то схватил меня за лодыжку.

– Кто-то? Вы не сразу поняли, что это был Невилл?

– Да, я сначала не узнала его. Там было темно. Я испугалась, дернула ногой и убежала.

– И он стал вас догонять?

– Да, он крикнул «стой» или «остановитесь». Я точно не помню.

– А потом?

– Он догнал меня возле галерей. – Язык был как деревянный. В ушах стоял топот настигающего преследователя, Ханна вновь ощутила резкий рывок сзади. – Он схватил меня за пальто, дал подсечку, и я упала. Навалился на меня всем телом. Надавил сзади рукой на шею. Мне… – Она часто-часто задышала, сердце едва не вырывалось из груди. – Мне не хватало воздуха, перед глазами поплыли звезды.

– А потом?

– А потом кто-то подошел и спросил: «Что тут происходит?» Невилл встал, а я… я убежала. Я очень испугалась.

– Но вы его узнали?

– Да, узнала, когда он сделал мне подсечку. – У Ханны задрожал голос. Уголки глаз защипало от подступающих слез. – Я совершенно уверена, что это был он. Я узнала его голос и… – Она запнулась, не в силах сказать «его запах». – Там кто-то еще появился. Другой мужчина. Кто-то из персонала колледжа. Этот человек подтвердит мои показания, он тоже видел, что меня сбил с ног Невилл. Пострадало не только лицо. Вот, смотрите. – Ханна встала со стула, подняла край футболки, показывая алые ссадины на туловище, быстро превращавшиеся в фиолетовые синяки. – Я не придумываю.

Эмили охнула, увидев синяки на ребрах. Ханна опустила футболку и села на стул, чувствуя, как пылают щеки.

– В первую очередь позвольте сказать, что я совершенно не пытаюсь бросить тень сомнения на ваши показания, – медленно произнес доктор Майерс. Он встал и прошелся до окна и обратно, словно хотел получше обдумать ответ. – История… крайне неприятная, и я не удивлен, что вы испытали шок. Однако мне нужно также понять причину таких действий со стороны Невилла. Вы сами сказали, что не узнали его, пока он не сбил вас с ног.

– И что? – удивленно откликнулась Ханна. Она судорожно вздохнула, заметив, что ее голос стал резче и в нем прозвучал упрек. – Именно так, – продолжила она более спокойным тоном. – Это правда. Не узнала.

– А значит, вполне вероятно, что Невилл тоже вас не узнал. Он просто увидел, что кто-то проник на территорию колледжа, и, как положено, крикнул «стой», а когда нарушитель не остановился, побежал за ним.

– Доктор Майерс, вы видели ее раны? – вскочила с места Эмили, едва сдерживая негодование. – А лицо Ханны видели? Он не просто за ней погнался, он навалился всем телом на беззащитную студентку и вдавил ее лицом в землю так, что она и слова не могла сказать. И что еще важнее, он преследует Ханну не впервые, он…

– С этим я и пытаюсь разобраться, – прервал ее доктор Майерс. – Потому что, если вы утверждаете, мисс…

– Эмили Липман.

– …мисс Липман, что это лишь один из эпизодов недостойного поведения, то вы делаете очень серьезное заявление. Однако я не вижу здесь связи. Со слов самой Ханны, там было очень темно, и она не узнала Невилла, пока тот не повалил ее на землю. Тогда возникает вопрос, каким образом Невилл мог выслеживать конкретно Ханну. Очевидно, он пытался остановить предполагаемого нарушителя. Да, возможно, применив лишнюю силу, тем не менее…

– Он без спроса зашел в мою комнату, – выпалила Ханна, – когда меня там не было…

– И сделал что-либо предосудительное?

– На хер предосудительность, ему вообще не положено находиться в женском общежитии! – взорвалась Эмили.

Доктор Майерс, изменившись в лице, предупреждающе вскинул руку.

– Мисс Липман, извините, вынужден просить вас умерить тон, а если вы еще раз выругаетесь, я попрошу вас покинуть мой кабинет. Показания дает Ханна, именно их я и хочу выслушать. Ханна, что-нибудь случилось, когда он вошел в вашу квартиру?

– Он сказал, что принес посылку. – У Ханны пересохло в горле. Она больше не смотрела на доктора Майерса и отвернулась к окну. В глазах опять защипало, она несколько раз моргнула, отгоняя готовые пролиться слезы. Нельзя позволить себе разреветься. – А когда я попросила отдать ее мне, он не отдал.

– Посылка была у него с собой?

Ханна молча кивнула, закрыв глаза.

– Ну что ж, – несколько приободрившись, произнес доктор Майерс тоном, дающим понять, что беседа закончена. – Я очень сожалею, что вы пережили неприятный инцидент, но могу разве что посоветовать не лазить через стены колледжа и ходить, как все остальные, через ворота. Я побеседую с мистером Невиллом о…

– Что? – в ужасе воскликнула Ханна. – Нет! Прошу, не говорите ему, что я была у вас.

– Ну, я не могу разобраться с этими… утверждениями, не выслушав версию событий от мистера Невилла. – Лицо доктора Майерса приняло раздраженное выражение, симпатия таяла на глазах. Повернувшись к девушкам спиной, он отошел к окну, затем вернулся, присел на край стола и понимающе улыбнулся. – Послушайте, Ханна, если хотите, я передам вашу жалобу по инстанции. Но я обязан сначала выслушать версию событий мистера Невилла. Как мы поступим?

Ханна оглянулась на Эмили. Та сложила руки на груди, с явным трудом сдерживая ярость, однако молчала и только приподняла плечи – мол, тебе решать.

Черт!

Доктор Майерс демонстративно посмотрел на часы.

– Можно я подумаю? – спросила Ханна упавшим голосом.

– Разумеется. – Доктор Майерс соскочил со стола – вновь сплошное радушие и дружелюбие. – Не торопитесь. – Он направился к двери, подавая знак, что разговор окончен. – А теперь извините, у меня в десять встреча. Ханна, увидимся через неделю на практическом занятии. Рад был познакомиться, мисс Липман.

Выходя в коридор, Ханна с угнетающей определенностью поняла одно: она не вернется на практическое занятие к доктору Майерсу на следующей неделе. Она не желала его видеть до конца своей жизни.

После

Сидя в поезде, идущем в Эдинбург, и глядя в окно, Ханна прокручивает в уме слова Райана. Неужели все-таки розыгрыш?

Положительный тест на беременность.

Она не узнала ничего нового в дополнение к разговору с Джерайнтом, но услышать подтверждение из уст самого Райана…

Неужели все это правда?

Результаты теста, насколько ей было известно, невозможно подделать с помощью фломастера.

Черт. Черт! Ханна трет лицо. Ей очень хочется стереть из памяти разговор с Райаном и все ядовитые подозрения, которые он всколыхнул. Вот только не получится. Даже если бы можно было, словно по волшебству, забыть слова друга, это ничего бы не изменило. Просто махнуть рукой не выйдет. Неважно, была Эйприл действительно беременна или, как неисправимая юмористка, устроила Райану невероятно пошлый розыгрыш, у Ханны неожиданно появилась в руках частица пазла, разрушившая всю прежнюю конструкцию.

Положительный тест на беременность – неважно, настоящий или ложный, – тот самый элемент, который мог стать решающим в деле Невилла. За ним скрывался мотив, который ставил под подозрение Райана, Уилла и всех других, кто спал с Эйприл.

Ханна в который раз вспоминает шум, доносившийся из-за двери комнаты Эйприл утром после премьеры. Жаль, что она не открыла дверь, не увидела лицо тайного гостя.

Теперь она уверена – это был не Райан. Не потому, что вечером после премьеры тот отстранился от Эйприл, словно не желал к ней прикасаться, а из-за одного упоминания в разговоре. На следующее утро после премьеры Эйприл прислала Райану эсэмэску. Если она была в постели с Райаном, с какой стати ей выжидать целый час, прежде чем сообщить ему такую важную новость? Переход от беспечного шумного секса к заявлению о беременности? Райан не повелся бы, удивившись, что Эйприл ничего не сказала часом раньше.

Но если у нее был не Райан, то кто тогда?

Уилл – второй очевидный кандидат. Однако насчет него тоже нет уверенности. В тот вечер на премьере между ними произошла размолвка, возникло напряжение, если не враждебность, которая плохо соотносится со звуками за стеной на следующее утро. И хотя эта мысль заставляет Ханну покраснеть, она прекрасно знает, как Уилл ведет себя во время секса, и знала это уже тогда. Невидяще глядя на проплывающие за окном сельские пейзажи, Ханна мысленно представляет мужа, нависшего над ней на руках, глядящего в глаза, двигающегося беззвучно, сосредоточенно, внимательно. Уилл не охает, не стонет и не устраивает шумных спектаклей на манер героев порнофильмов.

Ну почему, почему она выскочила из квартиры в то утро? Почему не устроилась поудобнее в кресле и не дождалась, кто выйдет из спальни Эйприл?

Почему не рассказала о происшествии своей соседке по квартире?

Все потому, что она пережила душевную травму и была поглощена собственными проблемами. Ханна на тот момент приходила в себя после настоящего – десять лет спустя она может без стеснения найти для инцидента точное слово – нападения. А тогда она не представляла, насколько важным станет ответ на вопрос о госте в спальне Эйприл. Как много будет с ним связано. Ее будущее. Ее счастье. Ее брак.

Поезд входит в туннель, и в вагонах гаснет свет. Всего на секунду. Именно в этот момент Ханна чувствует что-то внизу живота. Какое-то мимолетное движение, словно внутри шевельнулось маленькое, скользкое, легкое, как перышко, существо.

Она замирает, опасаясь даже вздохнуть.

Поезд выходит из туннеля, свет снова затопляет вагон. Ханна сидит тихо-тихо, положив руку на живот и сияя от счастья. Впервые после смерти Невилла она думает не об Эйприл, не о прошлом и не о том, что, возможно, отправила в тюрьму невинного человека.

Она думает о своем ребенке, о новой жизни. Ее заполняет удивительное, до боли сильное ощущение счастья.

До

– Иди на хер!

– Сама иди на хер!

Голоса отчетливо проникали сквозь дверь спальни Эйприл, заставляя Ханну морщиться и гадать, знают ли ее соседи, что по другую сторону стены она работает над последним сочинением триместра. Ей захотелось крикнуть: «Эй, кое-кому из нас приходится заниматься», – чтобы напомнить о своем присутствии, но прежде чем она успела это сделать, дверь комнаты Эйприл распахнулась, и из нее выскочил Уилл.

– Ой… – Он покраснел, увидев Ханну. – Извини, я не знал, что ты…

– Ничего, все в порядке, – сказала Ханна, откладывая в сторону «Королеву фей» и неловко поднимаясь. – Ты не помешал. – Ложь окрасила ее щеки в розовый цвет. – То есть… мне следовало… я должна была уйти. У тебя…

«Все в порядке?» – хотела спросить она, но побоялась, что вопрос получится двусмысленным. Ведь она, по идее, подруга Эйприл, а та сейчас, возможно, подслушивала за дверью. Вдруг она решит, что Ханна на его стороне.

Уилл нахмурился и, подойдя к ней вплотную, устремил на нее прямой решительный взгляд:

– Что у тебя с лицом?

У Ханны засосало под ложечкой. Неужели ей придется снова и снова пересказывать свою историю?

– Заметно? – уклонилась она от ответа.

Уилл кивнул:

– Такое чувство, что ты поссорилась с дверью и проиграла столкновение.

– Так примерно и было, – с нервной усмешкой ответила Ханна. Еще одна ложь или что-то похожее на ложь, однако она не смогла себя заставить сказать правду. Уилл отреагирует похлеще Эмили. Чего доброго, заставит ее парадным шагом отправиться прямо в кабинет главы колледжа, где ей опять придется выслушивать иезуитски вежливые увертки.

– Ты придешь на заключительный спектакль Эйприл в субботу? – спросила она наконец, лишь бы сменить тему разговора.

Уилл скривился.

– Нет, в эти выходные день рожденья моей матери. К тому же она… А-а, проехали, не имеет значения. Главное, что я еду домой, в Сомерсет. Вернусь в воскресенье. Так мы решили… Ну ты поняла.

Они постояли с минуту молча, глядя друг на друга. Глаза Уилла имели светло-карий оттенок, как вода в торфянике, а когда он сглатывал, на скуле дергался мускул.

Уилл сделал шаг навстречу Ханне, протянув руку. У нее по спине пробежали мурашки. Секунду казалось, что Уилл к ней прикоснется. Но тут Ханна невольно взглянула на закрытую дверь спальни Эйприл, и этого хватило, чтобы разрушить волшебство момента. Словно внезапно вспомнив, где находится, Уилл опустил глаза и отступил назад.

– Ну, еще увидимся, – сказал он и вышел.

После долгой паузы открылась дверь в спальню Эйприл. Подруга смотрела волком. Ханна сделала вывод, что она подслушивала и ждала, когда уйдет Уилл.

– Ты как? – спросила Ханна. – Что случилось?

– Чертова мамаша моего так называемого бойфренда случилась, вот что! – Эйприл постучала мыском ноги по полу, буквально излучая негодование и недовольство. – Как он посмел! В субботу последний спектакль, он прекрасно знает, насколько это для меня важно, так нет, мамочка плохо себя чувствует, мамочке исполняется пятьдесят, мамочка важнее всего! – проскулила Эйприл детским голоском. Последняя фраза была настолько не в духе Уилла, что Ханне захотелось возразить. Однако ей хватило одного взгляда на грозное лицо Эйприл, чтобы не комментировать ее слова.

– Он приходил на премьеру, – все же напомнила Ханна мгновение спустя, за что Эйприл немедленно накинулась на нее.

– И что? Он мой чертов бойфренд! Или был им. Я в серьезных сомнениях, поскольку, как видно, мои чувства ему до одного места. Премьера – абсолютный минимум. Все пришли на премьеру, даже Хью. Даже Эмили пришла. Хан, я за всю свою жизнь не сделала ничего важнее. Неужели так трудно прийти и поддержать меня, а не вообразившую себя больной мамочку?

«Его мать больна?» – промелькнула мысль у Ханны. Впрочем, Эйприл спрашивать бесполезно. Вопрос только еще больше разжег бы ее возмущение.

– Забудь о нем, – нашлась что ответить Ханна. – Я приду в субботу. И знаешь, мы кое-что устроим после спектакля. Прощальный загул. По-настоящему. Пригласим всю труппу в наш бар, организуем тематические коктейли «Медея». Что в них должно быть? Что-нибудь кровавое – водка со смородиновым соком и гранатовым сиропом?

– По-моему, такой коктейль уже есть. «Секс на пляже» называется, – возразила Эйприл. Идея вечеринки определенно пришлась ей по вкусу. Ярость Эйприл немного улеглась, она обошла вокруг кресла и плюхнулась в него со скрипом пружин. – Вечеринка после спектакля – это круто. Ты реально устроишь ее для меня?

– Конечно! – Ханна дружески ткнула Эйприл в плечо. – Ведь ты моя лучшая подруга.

После секундной паузы Эйприл широко улыбнулась, и ее лицо будто осветилось, словно на нее направили прожектор мощностью в один мегаватт.

– Ты самая потрясная чертовка в мире, вот ты кто! – Эйприл поднялась и расправила юбку. – Ладно. Идешь на ужин?

– Не могу, – с сожалением ответила Ханна. – Надо дописать сочинение. Всю неделю готовилась к годовым экзаменам, вымоталась настолько, что мозги больше не работают.

Эйприл немного помолчала и с лукавой улыбкой, от которой появились и пропали ямочки на щеках, сказала:

– Я могла бы помочь, если хочешь.

– Написать сочинение? – нахмурившись, спросила Ханна. – Ты хоть читала Спенсера?

– Нет, я имела в виду помочь сосредоточиться.

Эйприл вернулась в свою комнату; было слышно, как она роется в прикроватной тумбочке. Вернувшись в гостиную, она протянула на ладони две пилюли.

Ханна уставилась на них. Маленькие капсулы, наполовину цветные, наполовину прозрачные, наполненные десятками крохотных шариков.

– Это что? Таблетки от сонливости?

– Таблетки от сонливости для взрослых, – опять улыбнулась своей коронной улыбкой Эйприл. – Валяй, прими. У меня еще есть.

– Я… слушай, спасибо, конечно, но я уже почти закончила. Добью последний абзац, и можно сдавать.

– Как хочешь, – беззаботно ответила Эйприл, небрежно опустила пилюли в карман и взяла пальто. – Ага, водка, клюква, шампанское и ликер из черной смородины.

– Что?

– Состав коктейля «Медея». Водка, клюква, шампанское и черносмородиновый ликер. В широком бокале для шампанского. И еще мараскиновая вишенка сверху.

– Заказ принят, – сказала Ханна.

Эйприл улыбнулась.

После

По дороге с вокзала Ханна звонит Уиллу.

– Ребенок зашевелился!

Уилл на улице, слышен какой-то шум, воет сирена пожарной машины.

– Что ты сказала? – пытается перекричать сирену Уилл. – Кто зашевелился? Извини, здесь очень шумно.

– Кто-кто – ребенок! Я почувствовала, как шевелится наш ребенок.

На секунду повисает молчание, затем звучит восторженный, счастливый смех.

– Ты уверена?

– Да! Два раза. Я как раз домой ехала. Уилл, я такого еще никогда не ощущала – как будто какие-то пузырьки лопаются. Так необычно. То есть я и раньше что-то чувствовала, только у меня не было уверенности, но это… это нечто сверхъестественное. Я сразу поняла – это он.

– Он?

Пол ребенка не установлен. Ханна не стала узнавать из суеверия, хотя не могла бы объяснить, чем оно вызвано.

– Или она. – Ханна краснеет. – Пора перестать говорить просто «ребенок» – он становится настоящим человеком.

– Я бы тоже хотел почувствовать, – говорит Уилл. Ханна воображает, что видит довольную ухмылку мужа. – Думаешь, удастся?

– Не знаю. – Ханна кладет руку на живот, словно проверяя: ребенок, конечно, не движется. – Я не уверена. Ты домой едешь?

– Да, сегодня пораньше закончил. – Голос Уилла вдруг становится усталым и недовольным. – На работе полный атас. Как ты считаешь, нормально ли ненавидеть своего начальника?

Ханна закусывает губу. Бедный Уилл. Он не хотел становиться бухгалтером, мечтал изменить мир, однако, переехав в Эдинбург, застрял в колее, которую теперь поздно менять.

– По отношению к Кэти у меня нет ненависти, – смущенно признается Ханна.

– Увы, таких, как Кэти, мало. По крайней мере в бухгалтерских кругах. И как говаривал мой отец, будь работа удовольствием, за нее не платили бы деньги.

Ханна смеется шутке, но, обсудив ужин и попрощавшись, уныло дает отбой и кладет телефон в карман. Зарплата Уилла всегда была выше, чем у нее, бухгалтерам платят больше, чем продавцам книжных магазинов, от этого никуда не деться. И все же предстоящий отпуск Ханны по беременности навис над их семьей, как грозовая туча. И она понятия не имеет, чем помочь мужу.

* * *

– Ребенок сейчас шевелится? Я могу это почувствовать?

Уилл прибежал домой, перескакивая через две ступеньки, и теперь держит Ханну в медвежьих объятиях. Кожаные мотоциклетные доспехи холодят ее щеку.

Она отрицательно качает головой:

– Я этого сейчас не чувствую, но даже если бы и так, снаружи вряд ли что-то можно заметить. Рано еще. В книгах пишут, отцы начинают отмечать какое-то движение, приложив руку к животу, только на седьмом месяце жены.

– Он пошевелился! – как заклинание повторяет Уилл. На его лице расцветает широкая глуповатая улыбка человека, не находящего себе места от радости. Не в силах сдержаться он целует Ханну, взяв ее лицо в ладони, прижимает свои прохладные губы к ее теплым губам. – Наш ребенок пошевелился! О боже, Ханна, это не сон. Это происходит на самом деле.

«Я знаю», – хочется сказать ей, но она лишь молча улыбается. Между ними парит воздушный шар счастья – огромный и в то же время хрупкий.

– Чем это пахнет? – вдруг отвлекается Уилл.

– О черт! Лук! – Услышав шаги Уилла на лестнице, Ханна совсем забыла, что собиралась приготовить спагетти болоньезе.

Они бегут на кухню. Ханна отскребает подгоревший лук со дна сковородки.

– Ничего, сойдет. Немножко пережарился.

– Так даже вкуснее, – успокаивает ее Уилл. – Кстати, как прошел прием у гинеколога?

Господи, прием! Такое ощущение, что он был миллион лет назад. Ханна пытается вспомнить подробности.

– А-а… все хорошо. Ну, не совсем. Хотя давление пока еще выше обычного, симптомов преэклампсии или чего-то серьезного не нашли. Просто надо немного снять стресс. Врач пригласила прийти на проверку через неделю – на всякий случай. – Ханна замолкает. Настало время что-то сказать по существу. Упомянуть визит к Райану. Такое нельзя скрывать от Уилла. Это его тоже касается.

– После приема у меня весь день остался свободным, – осторожно начинает она, выкладывая фарш на сковороду, чтобы не смотреть в глаза мужу. – И я… съездила к Райану, чтобы встретиться с ним.

– Что-что? – прикладывает ладонь к уху Уилл. Скворчание фарша на сковородке заглушает слова Ханны. – С кем ты встретилась? Я не расслышал.

– Я ездила к Райану, – громче повторяет Ханна, откладывает ложку и поворачивается к мужу. – К нашему Райану. Райану Коутсу.

– Минуточку. – Уилл хмурится. Выражение на его лице трудно прочитать – борьба удивления со сдерживаемой досадой, которую он не хочет показывать. От воротника вверх по загорелым щекам расползается румянец. – Ты ездила аж в Йорк, чтобы встретиться с Райаном Коутсом? И ничего мне не сказала?

– Я не планировала заранее, – быстро отвечает Ханна. – Даже не стала ему предварительно звонить. Уже в пути вдруг подумала, что его, возможно, нет дома. – По крайней мере, в этом она не солгала. – Я не могла выбросить из головы сказанное Джерайнтом и хотела услышать подтверждение от Райана. А заодно проверить, что из себя представляет Джерайнт – полусумасшедшего конспиратора или настоящего друга Райана. Если все это высосано из пальца, я должна была докопаться до истины, а потом, возможно, обратиться в полицию.

Уилл, поняв мотив Ханны, выглядит менее ошеломленным, но все еще удивленно качает головой.

– А просто позвонить ты не могла? Я имею в виду в Йорк. Все-таки не ближний свет.

– Не так уж и далеко. Мне было даже приятно проехаться на поезде. Я почувствовала… не знаю, Уилл… я почувствовала, что я перед Райаном в долгу. Что обязана поговорить с глазу на глаз, а не звонить, выуживая информацию заочно. Мне стыдно за наше отношение к нему после инсульта. А тебе разве нет?

Уилл дипломатично принимает слегка пристыженный вид. Он поводит головой – то ли кивая, то ли покачивая ею. Да, он понимает ход ее мыслей. Ему тоже стыдно за свое отношение. Райан был одним из самых близких его друзей.

– Как он? – наконец спрашивает Уилл, начиная снимать куртку – как кажется Ханне, чтобы хоть чем-то себя занять. Сзади шея Уилла до сих пор красная.

– На удивление хорошо, – отвечает Ханна. Она смотрит на спину мужа, на его широкие плечи, пытаясь вообразить, что было бы, если бы его в одночасье, как Райана, свалил инсульт. Сердце пронзает острая боль.

– Райан все еще передвигается в инвалидной коляске, но говорит на удивление бегло, лишь немного шепелявит да порой забывает какие-то слова. Девочек я не видела; они, должно быть, настоящие милашки. К тому же Белла хорошая хозяйка.

– Да-а… – медленно тянет Уилл. – С Беллой он сорвал джекпот. И что он сказал? Насчет репортера? Я полагаю, об Эйприл вы тоже поговорили?

– Да. – Ханна садится на табурет возле стойки и растирает уставшие ноги. – Да, поговорили. Он хорошо знает Джерайнта. Райан считает его порядочным человеком. В некоторых вопросах Райан разделяет сомнения Джерайнта. И еще он сказал… – О боже, как это произнести вслух? Увы, обходной дороги нет. Нельзя скрывать содержание разговора от Уилла, тем более что все это напрямую его касается. – Райан сказал, что спал с Эйприл. Ты об этом знал?

– Догадывался, – без долгих раздумий отвечает Уилл. Он встает вместо Ханны у плиты. Мышцы на плечах под рубашкой напряглись.

– И он… подтвердил слухи, о которых я тебе говорила вчера вечером. Насчет…

Ханна замолкает. Рассказ дается труднее, чем она предполагала. Почему так тяжело говорить правду любимому человеку?

– …насчет теста на беременность. Она сообщила Райану, что беременна. И сказала или, по крайней мере, намекнула, что это его ребенок.

Краска на шее Уилла медленно уступает место бледности. Он некоторое время стоит без движения с опущенными плечами.

– О господи.

– Я понимаю. – Желудок Ханны скручивает узлом. – Он не знает точно, выдумка это или нет, но то, что она ему об этом говорила, – факт.

– Зачем? – Голос Уилла похож на стон.

– А с какой стати ей было врать Райану?

– Нет, зачем это тебе, Ханна? – Уилл откладывает поварешку в сторону и оборачивается. Лицо бледное, неподвижное. – Зачем ты это делаешь? И почему сейчас?

– Зачем я что делаю?! – восклицает она. – Зачем пытаюсь узнать правду? Невилл умер, Уилл. Умер! И я должна убедиться, что не отправила в тюрьму невинного человека! Неужели ты не понимаешь?

– Я-то понимаю. – Уилл берет себя в руки. Боли в голосе больше нет. Он говорит почти равнодушным тоном, словно объясняя прописные истины ребенку. – Мне кажется, это ты не понимаешь. Разве не видишь, что ты делаешь? Если Невилл не виноват, значит, виноват кто-то другой. Да, Невилл мертв, и ты уже ничего не сможешь изменить. Так почему не оставить это дело в покое?

Ханна смотрит на Уилла так, словно увидела на кухне незнакомца.

– Ты правда хочешь сказать, тебе нет дела до того, что убийца Эйприл, возможно, до сих пор разгуливает на свободе?

– Я говорю, что убийца Эйприл, получивший приговор суда, умер в тюрьме, и что лучше для всех поставить в деле точку. Чего хорошего ты добьешься, находя мотивы там, где их не было, и копаясь в грязи десятилетней давности? Допустим, Эйприл отправила Райану положительный тест на беременность. Ты действительно готова пойти с этим в полицию? Ради чего? Чтобы парень в инвалидной коляске с двумя детьми и женой, которая в нем души не чает, гнил в тюрьме вместо Джона Невилла?

– Я не утверждаю, что это сделал Райан… – запальчиво произносит Ханна, но Уилл ее перебивает:

– Тогда кто? Хью? Эмили? Я?

– Не говори ерунду. Тебя даже в колледже не было в тот день, – огрызается Ханна. – Зато на месте были сотни сотрудников и студентов, которых из-за моих показаний против Невилла следствие не затронуло. Я не могу просто махнуть на это рукой, даже если тебе наплевать на то, что случилось с Эйприл!

Ханна замолкает, стоит, тяжело дыша, придя в ужас от собственных слов. Она понимает, что зашла слишком далеко. Уилл отнюдь не глупец. И Эйприл ему не безразлична. Как и Ханна.

Она ждет, что он бросит ей вызов, обвинит в безответственности. Назовет эгоисткой или упрекнет в том, что позволила Невиллу провести в тюрьме целых десять лет. Так зачем возвращаться к прошлому сейчас? Что изменилось с его смертью?

И у нее не найдется ответа ни на один из этих вопросов.

Однако Уилл молчит. Вообще не открывает рта. Он отворачивается к плите, снова ставит сковороду на огонь и продолжает помешивать заправку.

До

– Она сейчас придет, – сказала Ханна Райану, оторвав взгляд от телефона. Хью сдержал обещание – занял пост в комнате прямо над баром и отправил эсэмэску, когда группа актеров появилась у главного входа. – Будет на месте через пять минут. Кто-нибудь выключите музыку.

«Ты где?» – послала Ханна сообщение Эмили, когда притушили свет.

За барной стойкой засуетились, и секундой позже зазвучала приглушенная мелодия из альбома «Оделэй» Бека. Все замолчали или почти замолчали, если может молчать толпа подвыпивших студентов, собравшихся в небольшом помещении.

– Включите чертов свет! – проворчал кто-то в дальнем углу.

Бармен с добродушной миной покачал головой:

– Не дергайся. Осталось всего пять минут.

Студенты притаились в зеленоватой полутьме, освещаемой только огоньками холодильников за барной стойкой и светом указателей аварийных выходов. Когда скрипнула дверь главного входа, раздался восторженный писк, но на пороге появился всего лишь Хью, торопливо прошептавший: «Это я. Они идут за мной по пятам». Он быстренько присел рядом с Ханной, спрятавшись за столом.

Воцарилась напряженная тишина. Когда телефон Ханны запищал, грянул нервный смех. Сидя на корточках, она неловко достала мобильник, рассчитывая увидеть сообщение от опаздывавшей Эмили.

Ханна не ошиблась. Это была Эмили. Но она не опаздывала.

«Извините. Работа».

Ханна уставилась на экран, испытывая потрясение с примесью ярости. «Извините. Работа» – и это все, что у Эмили нашлось сказать? Экзамены позади, а Эйприл вроде как ее подруга… Впрочем, времени на ответ не осталось. Дверь бара вновь распахнулась, на этот раз настежь, впустив внутрь теплый воздух летнего вечера, и Ханна услышала характерный говорок Эйприл.

– …а я ему говорю, шутка чертовски глупая, меня этим не проймешь… Эй, что с освещением?

– Сюрприз! – прокатился по бару дружный крик. Зажегся свет. Небольшая группа актеров, все еще в сценических костюмах, застыла от удивления. Эйприл восторженно визжала, прижимая ладони к щекам, очень хорошо играя роль застигнутой врасплох, хотя, как было известно Ханне, сама помогала все срежиссировать – от списка приглашенных до точного состава фирменного коктейля «Медея».

– О боже! – повторяла Эйприл, обнимая одного человека за другим и вытирая несуществующие слезы. – Ну вы даете! Такое устроить!

– Поздравляем, Эйприл! – сказала Ханна. – Вы все большие молодцы. – Она крепко обнялась с лучшей подругой, ощущая щекой непривычную жесткость парика и надеясь, что оранжевый грим не запачкает ее топ. – Особенно ты, – шепотом добавила она.

– У тебя чертовски хорошо получилось все организовать, – тоже шепотом ответила Эйприл. Отстранившись, она крутнулась, раскинув веером концы тоги. – Как тебе наряд?

– Обалдеть! Я не ожидала, что ты придешь прямо в костюме. Что случилось?

– Ну, занавес опустился только в полдевятого. Я решила не медлить перед такой пьянкой. Луис и Клем взяли сменную одежду с собой. Насчет Ролли и Джо не знаю.

– Хочешь пойти наверх и переодеться? Речи можно отложить до твоего возвращения.

– Будут речи? – в притворном ужасе спросила Эйприл.

Ханна ухмыльнулась:

– Я пошутила.

– Нет, а чего? Давай! Пусть мне достанется вся слава. Не волнуйся, я задержусь только на секунду. Надо первым делом выпить. Где мой коктейль?

– Иди сюда. Я проставляю первый раунд для тебя и других актеров.

– Нет, – отрезала Эйприл. – Угощаю я. Эй, банда! – перекричала она нарастающий гомон и музыку и помахала рукой группе актеров. – Идите сюда, к бару! Я всем покупаю выпивку.

* * *

Прошел почти час, прежде чем Эйприл, слегка покачиваясь, поднялась со стула во главе большого стола, стоявшего в центре бара. Она держала в одной руке телефон, а в другой бокал для шампанского. Ханна решила, что Эйприл сейчас заберется на стол, но та лишь возвысила голос, чтобы перекрыть гвалт.

– Внимание, сукины дети! – крикнула она. К ней, как по команде, повернулись веселые, слегка пьяные лица. – Предлагаю тост. Учебный год почти закончился, суровое начало новой жизни – я права?

– Да, да! – заорал кто-то, остальные отсалютовали бокалами.

– Старый дурак, глава колледжа, стал бы вас убеждать, что в Пелэме главное труд, учеба или еще какой-нибудь академический бред. Так вот я желаю сказать, что все это вранье – труд не главное. Главное… дружба!

Эйприл подняла бокал, глядя на Ханну, и Ханна почувствовала, как у нее покраснели щеки.

– Потому что друзей, хороших друзей офигительно трудно найти. – Эйприл явно была пьяна, даже пошатывалась, но не раскисала. – Друзей, которые прикроют со спины, друзей, которые никогда не предадут. И если вы нашли такого друга, держитесь за него обеими руками. Я права?

– Да! – крикнул кто-то с противоположного конца стола.

– Это и есть мой тост. За друзей! За настоящих друзей! – Эйприл подняла бокал, красный напиток пролился ей на руку.

– За настоящих друзей! – взревели студенты за столом.

– За тебя, Эйприл! – сказала Ханна, поднимая свой бокал.

Подруга театрально поклонилась, парик съехал на ухо.

– А теперь прошу прощения, я удаляюсь в свой будуар сменить наряд, – объявила она.

– Не поздновато ли? – засомневалась Ханна. – Почти одиннадцать уже. Нас и так скоро выгонят.

– Ничего подобного, – высокопарно ответила Эйприл. – А что касается тебя, – ткнула она пальцем в Ханну, – смотри, чтоб народ не разбежался, пока меня нет. Я еще вернусь, и мы будем гулять, пока нас не выставят за дверь. Не расходитесь! Это и к вам относится. – Эйприл направила осуждающий взгляд на небольшую группку за столом. – Сегодня суббота, триместр почти закончился. Вы, зубрилы несчастные, можете хотя бы разок расслабиться.

Картинно взмахнув краем тоги, она вышла за дверь. Хью, приподняв бровь, посмотрел на смеющуюся Ханну, которой было немного неудобно перед друзьями.

– Сегодня у нее большой праздник. И она ужасно расстроилась, что Уилл не пришел.

– Он имел право дать деру, – пробурчал Райан. – Эйприл всю неделю обращалась с ним как с дерьмом.

– Да, успеха она, конечно, добилась, но чертовски всех достала, – подхватил один из актеров. Кажется, Эйприл называла его Луисом. – Больше недели ее вытерпеть невозможно. Респект парню, который мирился с этой истеричкой бо́льшую часть года.

– Может, они просто поссорились? – вставила Клем, похоже, пытаясь переключить разговор на другую тему. – Ее речь смахивала на заявление, что бойфренды не чета подругам. Такое говорят, когда тебя только что бросили.

– Выходит, Эйприл снова на витрине? – спросил Ролли. – Я могу занять очередь? Она, конечно, не подарок, зато выглядит – пальчики оближешь.

– Что значит «снова на витрине»? Насколько я слышал, она ее и не покидала, – похотливым тоном произнес его приятель. Оба загоготали, но Ханне было не до смеха. И Райану, как она заметила, тоже. Он насупился и был мрачнее тучи.

В баре прозвучал первый предупредительный звонок колокольчика. Ханна поднялась.

– Пойду к стойке, сделаю последний заказ. Что кому нужно?

– Мне пинту, – бросил Райан.

– Кому что еще?

– Мне «Гиннесс», спасибочки, – сказал Луис.

Клем отрицательно покачала головой.

– Мне бутылочного, – попросил Ролли тоном, каким обращаются к официантке. – Что у них есть? «Сол»? «Эстрелла»?

– Я выясню, – коротко ответила Ханна.

– Мне лагер, – подал голос Хью. – Позволь пойти с тобой, ты одна не донесешь.

Ханна кивнула, подождала, пока Хью выберется с узкой скамьи, и стала протискиваться сквозь толпу у стойки. Часы показывали без трех минут одиннадцать. Эйприл отсутствовала почти двадцать минут, бар вот-вот закроется. До Нового двора и обратно всего пара минут пешком. Еще десяти с лихвой хватило бы для того, чтобы снять парик и стереть грим. Или она передумала? Пригласила кого-нибудь к себе в квартиру?

– Что заказываете? – крикнул бармен.

Ханна вскинула руку.

– Эй, сейчас моя очередь! – заявил высокий парень в форменной футболке регбиста, втиснувшийся прямо перед Ханной. Колокольчик прозвенел второй раз.

Ханна передумала.

– Кажется, поезд ушел, – сказала она Хью.

– Согласен. Что будешь делать? Спать пойдешь?

Они вернулись к столу, за которым все еще сидел Райан и остальные.

– Прошу извинить. Я не смогла пробиться к стойке.

– Надо было мужика послать, – посетовал приятель Луиса. – Чтобы сделать последний заказ, нужны крепкие локти.

Ханна криво улыбнулась:

– Пойду-ка я лучше спать. Совсем вымоталась. Извините, что ломаю кайф. Рада была с вами увидеться.

– Что? – Райан углубился в спор с парнем, которого Ханна однажды видела в «Клоудс». – Извини, что ты сказал?

– Значит, ты чертов марксист! – не обращая внимания на реплику Райана, продолжал его собеседник.

– Я иду домой, – громче повторила Ханна. – Извини, что не принесла тебе пинту. Не успела.

– Ничего страшного, – ответил Райан. – Послушай, Рич, если ты называешь элементарную перераспределительную бюджетно-налоговую политику марксизмом…

– Я… э-э… иду с тобой, – застенчиво предложил Хью Ханне. – Провожу тебя и все такое.

Она благодарно улыбнулась. После столкновения с Невиллом возле галерей она вечерами частенько озиралась по сторонам. При звуке торопливых шагов сзади на лестнице у нее начинало бешено колотиться сердце, а после заявления доктора Майерса о намерении обсудить с Невиллом ее «утверждения» она жила в страхе, что преподаватель так и сделает, не поставив ее в известность. Тогда Невилл припрет ее к стенке и поинтересуется, что за игру она затеяла. Поэтому Ханна была очень благодарна Хью за предложение ее проводить.

– Если ты не против, то спасибо.

Юноша взял пиджак со скамьи, и они вместе направились к выходу.

Хью и Ханна подошли к двери одновременно со стайкой девушек. Хью отступил на шаг в сторону и с легким поклоном открыл перед ними дверь.

– Ну ты даешь, чувак, – бросила одна из них, проходя мимо. – У меня что, рук нет? Господи, на дворе не девятнадцатый век!

Они со смехом оттеснили Хью в сторону и вышли.

– Спасибо! – извиняющимся тоном сказала Ханна, когда он придержал для нее дверь. После духоты бара воздух на улице был свеж и прохладен.

– Пожалуйста, – с легкой грустью ответил Хью, и Ханна ощутила внезапный прилив охренительного гнева. Хью вел себя очень мило. Он один заметил, что ей неуютно возвращаться в одиночку, и только он помог с организацией вечера, хотя Эйприл не числилась среди его лучших друзей. На самом деле она всегда относилась к нескладному юноше с насмешливым высокомерием, понукала им, заставляла прислуживать, всячески третировала. А Хью… Хью терпел и добродушно улыбался. Пусть его манеры были старомодны – так он пытался наладить контакт с женским полом. Не всем присущ шарм, как, например, Уиллу, не все умеют подначивать и шутить, как Райан. Открыть дверь перед девушкой не бог весть какое преступление.

Ханна взяла Хью под руку и с признательностью ее пожала. Они шли привычным маршрутом по гравиевой дорожке Старого двора. Ханна отметила, что Хью выглядит уставшим и осунувшимся; впрочем, в тусклом свете луны и фонарей трудно было как следует рассмотреть.

– Как твои дела? Все в порядке?

– А-а… нормально, – ответил Хью, небрежно пожав плечами. – Должен признаться, что я сильно переживаю за годовые экзамены. Боюсь, запорол задание, которое делал после премьеры.

– Вот как? – удивилась Ханна. Она вспомнила, как Уилл называл Хью самым головастым парнем в классе. – Наверняка ты зря беспокоишься. Все всегда думают, что они запороли экзамен, пока не узнают результат. Все будет нормально.

– Ой ли? – скривился Хью. Ханна была потрясена – приятель едва сдерживал слезы. – На медфаке не позволяют проваливаться на экзаменах, ты в курсе? Если не тянешь, тебя вежливо попросят уйти. Этот год… если честно, потряс меня до основания. В Карни не любили лодырей, но учителя всегда были на твоей стороне, помогали не отстать. В Пелэме… такое ощущение, что ты барахтаешься в одиночку. Понимаешь, о чем я?

Ханна промолчала. Она не могла решить, какой ответ лучше выбрать. По правде говоря, она не разделяла ощущения Хью – переход к университетской жизни дался ей легче, чем она ожидала. В Додсуорте ее никто особенно не поддерживал. Нет, ей, конечно, желали успеха, однако таких учениц, как она, были сотни.

Из своих новых друзей Ханна знала Хью меньше всех. Райан – дерзость, остроумие. Эмили – сухой юмор, сарказм. Ханна встретила их меньше года назад, а чувствовала себя с ними легко и свободно. Выучила наизусть их любимые истории, запомнила особые словечки, знала, с кем они раньше дружили, с кем первый раз переспали и какими никчемными оказались их бывшие девушки или бойфренды. С Эйприл Ханна к тому же была близка как с соседкой по квартире. Ханна первой появлялась в поле зрения Эйприл по утрам, не стесняясь ее, негодовала из-за сложной темы сочинения, жаловалась на боли во время менструации, беззастенчиво пила в ее присутствии молоко прямо из пакета.

Уилл вел себя более сдержанно, чем другие, и все равно Ханна была наслышана о его учебе в интернате, отце с ухватками военного, мягкосердечной матери, болезненном разрыве отношений с подругой Эйприл Оливией. Знала, каких преподавателей он не любит и что выбрал профильным предметом на следующий год.

В то же время о том, что творилось в голове у Хью, Ханна представления не имела. Теперь, услышав, как Хью в одиночку сражается со своими страхами потерпеть неудачу на экзаменах, она прониклась к нему симпатией. Хью, конечно, дружил с Уиллом, но тот приятельствовал с десятками студентов и вдобавок встречался с Эйприл. У Хью же имелся только один друг. Ханна впервые представила себе, насколько он, должно быть, чувствовал себя одиноким, когда Уилл куда-то уезжал или пропадал в спальне Эйприл.

– А чего молчал? – нашлась наконец Ханна. – Я понятия не имела, что ты так переживаешь. И зачем тогда ходил на премьеру? Надо было послать Эйприл подальше.

– Ну… – Лицо Хью скривилось. – Просто я… она так распалилась. К тому же ей трудно отказать.

Ханна промолчала. С чем-чем, а с этим она была согласна.

– Я не имею права облажаться, – сказал Хью, когда они проходили под аркой, отделяющей Старый двор от Парка аспирантов. – Знаешь, мои родители небогаты. Не то что предки Уилла. Мой отец – обычный участковый врач, а мать – домохозяйка. Они с трудом наскребли денег на частную школу, а Пелэм и вовсе предел их мечтаний. Мой отец здесь учился, и он очень горд, что я пошел по его стопам. У моих родителей нет других детей, так что все надежды они возлагают на меня одного. Я не могу их подвести. Не имею права.

– Ты их не подведешь, – заверила Ханна, озадаченная отчаянием, прозвучавшем в голосе Хью. Она сжала его руку, почувствовав под перекинутым через нее пиджаком хилые мышцы. – Даже если ты провалишь экзамен, во что я не верю, родители тебя все равно не разлюбят. Разве не так?

Хью лишь молча пожал плечами, потом, словно желая сменить тему разговора, произнес:

– У тебя кожа покрылась пупырышками. Хочешь накинуть мой пиджак?

Ханна, остановившись, дотронулась до лица спутника.

– Хью, почему ты такой добрый?

Он снова слегка пожал плечами.

– Не знаю. Таким ослом, должно быть, уродился.

– Ты милый ослик. Большое спасибо.

Она взяла пиджак Хью, набросила его на плечи и кинула взгляд в сторону Парка аспирантов, где на траве сверкали серебристые капли росы. Ей пришла в голову озорная мысль.

– Не боишься нарушить правила? Последняя неделя триместра. На второй год все равно не оставят.

С минуту Хью не мог сообразить, на что она намекала. А когда понял, расплылся в улыбке.

– Давай!

Они разомкнули руки и побежали по девственному, нетронутому газону, ощущая под ногами мокрую от росы траву. Оба запыхались, добравшись до конца лужайки. Ханна, обернувшись, увидела на жемчужном полотне нетронутой травы четкие следы, уличавшие их в совершении преступления, и подавила желание рассмеяться во весь голос.

Ханна все еще улыбалась, когда они прошли через кованые ворота на Новый двор, и приоткрыла было рот, чтобы что-то сказать – позже она не смогла вспомнить, что именно, – как вдруг остановилась. Из подъезда вышел мужчина. Фигура похожа на… Нет, не может быть.

Она застыла на месте.

Хью, пройдя по инерции еще несколько шагов, заметил, что Ханна остановилась, и обернулся к ней:

– Ты что?

– Тс-с-с! – прошипела она, указывая на другой конец двора. Они стояли в тени тиса, и Ханна была уверена, что человек, медленно бредущий к галереям, не мог их увидеть. – Хью, – испуганно прошептала она, стараясь не шуметь, но достаточно громко, чтобы он услышал, – ты узнал его? Это Невилл, верно?

Ее спутник посмотрел вслед удалявшейся фигуре, снял очки, протер их рукавом рубашки и снова нацепил на нос, прежде чем, прищурившись, проводить взглядом человека, скрывшегося под сводами галереи.

– Э-э… возможно. Рост примерно тот же. А что?

– Я совершенно уверена, что он вышел из седьмого подъезда. Из моего подъезда, – добавила Ханна, перехватив недоуменный взгляд спутника.

– Думаешь, он тебя искал? – после длинной паузы спросил Хью.

Ханна обхватила плечи руками, вдруг задрожав от холода.

– Не знаю.

– Наверное, он просто делал обход.

– Какой еще обход? Зачем ему шнырять по подъездам в такой час?

– Его мог кто-нибудь вызвать, – предположил Хью без особой уверенности.

Руки у Ханны тряслись, и она сунула ладони под мышки, стараясь унять растущее беспокойство. Ей вдруг остро захотелось вернуться домой, в свою комнату, где Эйприл, вероятно, лежала, вырубившись, на диване, даже не смыв грим.

Джон Невилл скрылся из виду в дальнем конце двора под сводами галереи. Ханна, ничего не говоря, быстрым шагом направилась к подъезду. Хью, немного замешкавшись, побежал следом.

Они молча пересекли двор и подошли к подъезду номер 7.

– Ты уверена, что он вышел именно отсюда? – спросил Хью, когда Ханна остановилась, глядя на темноту наверху.

Она пожала плечами:

– Трудно сказать. По-моему, да. Ты действительно не видел, как он выходил?

Хью покачал головой:

– У меня довольно сильная близорукость. Я никого не заметил, пока ты не показала. Ты поднимайся, а я подожду здесь.

– Это ни к чему, он уже ушел, – начала было Ханна, но Хью решительно возразил:

– Не спорь. Пришли мне эсэмэску, когда будешь дома. Я должен убедиться, что с тобой все в порядке.

Лампа отбрасывала на лицо девятнадцатилетнего парня угловатые тени, из-за чего оно казалось не по возрасту тревожным и хмурым.

– Хорошо, – наконец уступила Ханна.

Первый шаг в темноту всегда дается труднее всего. Войти во мрак подъезда – настоящий подвиг, но вскоре датчик на первой лестничной площадке засечет движение и включит свет.

По мере подъема Ханна начала успокаиваться. Ее встречали знакомые запахи и звуки. Из-за двери квартиры номер 4 доносился гулкий голос Генри Клейтона. Он, очевидно, вел один из затяжных политических споров с соседом Филиппом. Ханна по опыту знала, что дебаты продлятся до трех часов утра. На площадке ниже кто-то принимал душ, на лестничную клетку просачивался аромат геля для душа «Дав» и плеск воды.

В квартире доктора Майерса было тихо, хотя под дверью виднелась полоска света. Очевидно, преподаватель проверял экзаменационные работы. Отчего-то эта мысль подействовала на Ханну благотворно. Ну и что, если Джон Невилл опять приходил сюда под липовым предлогом? Эйприл наверняка послала его куда подальше, и он убежал, поджав хвост.

Однако дверь их квартиры была слегка приоткрыта. Наверное, Эйприл прибежала второпях и неплотно ее закрыла. Она не первый раз оставляла дверь открытой – студенты часто так поступали, когда сосед по квартире забывал ключи или чтобы просто дать понять: здесь рады гостям. Но поздно вечером такое случалось редко.

Ханна толкнула дверь рукой и вошла.

И тут…

После

Ханна не может уснуть.

Она лежит, положив руку на округлившийся живот, прислушиваясь к ровному дыханию Уилла, гадая, спит муж или нет, но не решаясь потревожить его вопросом.

Раз за разом она прокручивает в уме сегодняшний разговор с Райаном и новый смысл, который он придал событиям, предшествовавшим смерти Эйприл. А также вспоминает свою ссору с Уиллом перед ужином.

Она прекрасно понимает точку зрения мужа, желание оставить прошлое позади. Ханна и сама этого хотела – до настоящего момента. Но если ее показания отправили в тюрьму невиновного, а убийца разгуливает на свободе… На это она не может махнуть рукой. Нельзя провести остаток жизни, терзаясь сомнениями, не совершила ли ты роковую ошибку. Ей нужна полная ясность.

Поэтому она лежит, мысленно возвращаясь к дням в Пелэме. Ах, если бы она запомнила конец вечера так же хорошо, как его начало! Шок, похоже, сыграл с ее сознанием злую шутку, заставив мозг отключиться, стереть из памяти увиденное.

И тут ее осеняет. Хью!

Хью тоже там был и видел, пожалуй, не меньше, чем она. Он мог запомнить события вечера лучше.

Она первой вошла в квартиру, упала на колени рядом с телом Эйприл и закричала так, что стало больно горлу. Хью вошел вторым. Он попытался сделать искусственное дыхание и еще долго в отчаянии массировал бездыханную грудь Эйприл.

Может, Хью запомнил то, что не смогла запомнить Ханна?

С этой мыслью она поворачивается на бок и наконец закрывает глаза.

Что бы ни говорил Уилл, завтра она позвонит Хью и назначит встречу.

* * *

– Я собираюсь увидеться с Хью, – с непринужденным видом объявляет Ханна, нарезая багет.

Уилл, разумеется, понимает серьезность сказанного. Это не просто дружеская встреча.

– Хочешь поехать со мной?

– Нет.

– Уилл…

– Ты спросила. – Он опускает чашку на стол. – Я ответил. Не хочу, чтобы ты в этом копалась. Нет никакого смысла, только всех расстроишь. Я не буду тебе мешать, однако и на мою помощь не рассчитывай.

– Что мне сказать Хью, если он спросит, почему я приехала одна?

– Что хочешь. – Уилл берет портфель. – Твоя затея.

– Хорошо, – Ханна тщетно пытается подавить упрямство в голосе. – И все-таки я с ним встречусь.

– Валяй.

Уилл поворачивается и уходит. Входная дверь хлопает с таким грохотом, что ребенок в животе Ханны вздрагивает.

Она терпеть не может ссориться с мужем. Потом она обязательно отправит ему эсэмэску с извинениями, постарается все загладить. Тем не менее, достав телефон, она первым делом нажимает на профиль Хью в «Вотсапе».

«Привет, Хью, – пишет она. – Не хочешь вместе выпить кофе?»

Ханна останавливается, перечитывает сообщение. Не заподозрит ли он неладное? Ничего необычного во встрече с Хью нет, но предлагает увидеться, как правило, Уилл. Когда первой о встрече просит Ханна, это необычно. Надо добавить какое-нибудь объяснение, только не слишком многословное.

«Райан вчера спрашивал, как у тебя дела, – добавляет Ханна. – Я вдруг вспомнила, что мы не виделись целую вечность».

Палец зависает над кнопкой «Отправить», и в этот момент телефон пищит, напоминая, что пора ехать на работу. В порыве решимости Ханна отправляет сообщение, прячет телефон в карман и выключает кофемашину.

Спускаясь по лестнице и перебирая в уме, что нужно сделать за день, она слышит жужжание телефона. Хью прислал ответ.

«Конечно. Как насчет по-быстрому после работы? Освобожусь к шести».

На лице Ханны появляется улыбка облегчения.

«В шесть подойдет, – пишет она. – Приеду в твою контору?»

Телефон сообщает, что абонент вводит ответ.

«Лады. Увидимся в шесть».

* * *

День выдался на удивление бойким – не пятница, а настоящая суббота. К трем часам Ханна вдруг спохватывается: она еще не обедала, у нее слегка кружится голова. Она быстро поглощает сэндвич из гастронома на углу и бежит обратно помогать Робин. В полпятого Ханна уже сомневается, получится ли вообще выбраться. Робин нельзя оставлять одну с такой оравой покупателей, это было бы несправедливо. Она просто не справится и с кассой, и с ответами на вопросы, не говоря уже о том, что иногда требуется отлучиться в туалет.

Однако в полшестого магазин вдруг, как по волшебству, пустеет. Робин бросает на нее взгляд, заворачивая купленную книгу для последней покупательницы. Ханна незаметно проверяет время на телефоне.

– Домой?

– Ну… Пять тридцать уже. Ты отпускаешь? – интересуется Ханна. – Сегодня выдался сумасшедший денек.

– Я справлюсь. Смотри, все уже разошлись, – говорит Робин. – Пятнадцать фунтов, девяносто пять пенсов, благодарю вас, – обращается она к женщине у стойки. Та кивает и достает дебетовую карту.

– Ну, если ты не против… Пока я соберусь, пройдет еще какое-то время, если вдруг надо будет помочь в последнюю минуту, я успею.

Ханна надевает пальто в подсобке. Из зеркала смотрит бледное, озабоченное лицо. Она жалеет, что не сообразила взять с собой косметику. Ей хочется сделать что-нибудь, чтобы почувствовать готовность к встрече с Хью.

В сумочке лежит только старая помада, но это лучше, чем ничего. Накрашивая губы перед треснувшим зеркалом над раковиной, Ханна вспоминает, как Эйприл прихорашивалась перед заваленным всякой всячиной шкафом в своей спальне.

«Нет, правда, я не стала бы пользоваться никакой другой помадой кроме „Шантекалье“. Или на худой конец „Нарс“. „Номер семь“ не вывозит. Из чего ее вообще делают? Из машинного масла? И пигмента кот наплакал».

Ханна смотрит на помаду в своих руках, розовый огрызок «Шантекалье», ее когда-то подарила на Рождество Эйприл. Ноющая боль из прошлого чувствительна и реальна. Ханна делает глубокий вдох, затем накрывает помаду колпачком, вешает сумочку на плечо и выходит из подсобки.

– Гуляем сегодня? – удивляется Робин.

Ханна улыбается и пожимает плечами:

– Ничего особенного. Договорилась по-быстрому пропустить стаканчик со старым другом. Вечно мне кажется, что я не в форме, когда с ним встречаюсь. Он хирург-косметолог.

– Деньги, поди, гребет лопатой? – вскидывает бровь Робин, и Ханна с ухмылкой кивает. – Есть, на кого тратить?

– Нет. – Ханне трудно вообразить Хью и Робин вместе. Хью вообще невозможно с кем-то вообразить. Он единственный в своем роде.

– Тогда желаю приятно провести время, – говорит Робин вслед направляющейся к выходу Ханне. – Не делай ничего такого, чего я бы себе не позволила.

– И много остается за чертой?

– Немного, – ухмыляется Робин.

Ханна со смехом открывает дверь магазина, заставляя колокольчик звякнуть, и окунается в холодный вечерний воздух.

На улице дождь. Тротуар потемнел и стал гладким, он отражает жемчужные огни магазина, блеск уличных фонарей и свет фар проезжающих машин.

В конце улицы Ханна переходит на другую сторону, сворачивает направо, потом налево, чувствуя, как изо рта вырывается пар. На перекрестке она останавливается в ожидании зеленого сигнала светофора. На противоположной стороне улицы третьим в очереди перед перекрестком стоит лимузин с работающим мотором, задние окна тонированы до черноты. Интересно, кто внутри? Какая-нибудь знаменитость или стайка подружек, устроивших девичник? Неожиданно стекло заднего окна немного опускается, и в щель кто-то выглядывает, вытирая осевшие на стекле капли влаги. У Ханны чуть не останавливается сердце.

Женщина внутри машины… Эйприл.

На мгновение Ханна застывает на месте, завороженная, потрясенная, не замечая, что на светофоре сменился свет и на табло уже мигает зеленый человечек, а значит, у нее остается меньше минуты, чтобы перейти улицу.

Эйприл. Эйприл! Как такое может быть? Это же она! Или нет?

– Эйприл! – кричит Ханна, но женщина уже подняла стекло. С бешено бьющимся сердцем Ханна бегом пересекает улицу по пешеходному переходу. Вместо поворота направо в сторону клиники Хью, она сворачивает налево, спеша к веренице автомобилей, в которой ждет лимузин. Она не успевает подбежать и постучать в стекло, чтобы заставить пассажирку на заднем сиденье выглянуть. Ревут моторы, и машины трогаются с места.

Черт! Черт!

– Эйприл! – беспомощно кричит Ханна вслед лимузину, водитель которого включает вторую передачу. Она опоздала. Машина уехала. Но когда авто скрывается за углом, приходит прозрение: Эйприл никак не могла там сидеть. Такое случается не впервые. Ханна не раз замечала короткую светлую стрижку в толпе и спешила за ней с колотящимся сердцем, только чтобы потом увидеть мальчишку-подростка или обернувшуюся удивленную женщину сорока с лишним лет.

Ей больше никогда не суждено увидеть Эйприл, понимает Ханна. Она разворачивается и возвращается к перекрестку, направляясь к клинике Хью. Да, она никогда не встретит свою подругу. Но будет искать ее в толпе вновь и вновь.

* * *

Часы показывают ровно шесть, когда Ханна сворачивает за угол и видит клинику Хью с неприметной стеклянной дверью – вполне можно было бы подумать, что это вход в подъезд жилого дома, если бы не маленькая латунная табличка с надписью «Клиника» и выгравированными строгим шрифтом «Гарамон» фамилиями владельца и двух его партнеров.

Она нажимает кнопку звонка и, услышав ответ секретарши, говорит в решетку переговорного устройства:

– Ханна де Шастэнь. Пришла на встречу с Хью Блэндом.

– Боюсь, его рабочий день закончился, – трещит в динамике женский голос. – Вам было назначено?

– Я пришла не на консультацию. Встреча личного характера. Он меня ждет.

– Минуточку.

Треск в динамике умолкает. Ждать приходится на удивление долго. Когда Ханна решается позвонить второй раз, на лестнице внутри здания слышатся шаги, и блестящая черная дверь распахивается.

Ее встречает сам Хью, одетый в безупречное длинное пальто из верблюжьей шерсти, безукоризненно сшитый деловой костюм из ткани в елочку и твидовый жилет. Он с улыбкой раскрывает объятия:

– Ханна!

Они обнимаются. Ханна ощущает аромат дорогого парфюма и чувствует, как ей на спину давит зонтик. Она неловко прижимается к Хью выступающим животом. Ханна до сих пор забывает о ребенке в таких ситуациях. Что, интересно, будет на восьмом месяце? Хью разжимает объятия и отступает на шаг, рассматривая ее под золотистым светом, падающим из полукруглого окна над дверью.

– Как твои дела, можно не спрашивать, – говорит он. – Я вижу, ты вся цветешь.

Ханна, сама не зная почему, краснеет.

– Спасибо. Ты тоже недурно выглядишь.

– Грех жаловаться. – Он вешает зонтик на руку и отбрасывает волосы с бровей. – Куда пойдем? За углом есть маленький уютный бар «Жоли Божоле». Сейчас там, пожалуй, будет шумновато, но хозяин знает меня и найдет для нас свободный столик, так что присядем.

– Я еще способна часик постоять, – с иронией говорит Ханна, но забота Хью ей приятна. – Беременность не болезнь.

– Меня не обманешь, Ханна Джонс, – грозит пальцем Хью. – Ты весь день простояла в магазине. Хотя бы стул ты заслужила.

– Спасибо, – улыбается она. – «Жоли» или как там его подойдет. Мне все равно, куда пойти.

Хью берет ее под руку, и они, как старые друзья, шествуют по улице. Хью старается идти шаг в шаг с Ханной. Она искоса поглядывает на него, не в силах сдержать улыбку. В пальто из верблюжьей шерсти и костюме, с перекинутым через руку зонтом, в очках с роговой оправой Хью выглядит в точности, как немного карикатурная версия английского чиновника из фильма по роману Джона ле Карре. Даже старый школьный галстук с гербом Карни надел! Для полноты картины не хватает только шляпы-котелка. Хью всегда умел играть роль. Разумеется, не так хорошо, как Эйприл, но он даже в Оксфорде вел себя как типичный студент, образ которого подсмотрел в «Возвращении в Брайдсхед» или «Огненных колесницах».

– Как работа? – спрашивает Ханна, когда они сворачивают за угол. Начинает моросить мелкий дождь, Хью раскрывает зонтик и держит его над собой и Ханной.

– Хорошо, – с улыбкой отвечает он. – Есть прибыль. В этом году со мной никто не судился.

Ханна смеется. В прошлом году недовольная клиентка подала в суд на клинику Хью, поскольку ее новый нос не сильно отличался от прежнего, но проиграла тяжбу после того, как Хью представил запись их разговора, в котором она просила внести лишь очень и очень незначительные изменения, чтобы форма носа практически не слишком изменилась. Как говорится, за что боролась, на то и напоролась.

– А как дела у Райана? – в свою очередь спрашивает Хью.

Ханна прикусывает губу. Она знала, что этот вопрос будет рано или поздно задан. Более того, она рассчитывала его услышать. Вопрос Хью позволяет плавно перейти к теме, которую она как раз и хотела обсудить, однако теперь ей кажется, что он был задан слишком рано. Ханна собиралась заговорить об Эйприл, когда им принесут напитки.

– Он… в порядке, – выдержав паузу, отвечает она. – Если честно, я была удивлена, ведь я его давно не видела. Мне стало не по себе, когда я поняла, как много времени утекло. Райан говорил, ты поддерживаешь с ним контакт. Это так?

– Время от времени, – мягко отвечает Хью – видимо, стараясь говорить так, чтобы она не почувствовала себя виноватой. – Вероятно, ему легче было общаться со мной, ведь я какой-никакой медик.

Ханна кивает, испытывая благодарность за то, что Хью не стал сыпать соль на раны. Ее спутник резко сворачивает в переулок между двумя высокими каменными зданиями, где над входом мерцает неоновая вывеска «Жоли Божоле». Они спускаются по короткой лестнице в бар, оформленный в привычном французском стиле, – на стенах рисунки Тулуз-Лотрека, подставки под бокалы с рекламой сигарет «Голуаз», нагромождение рядов сверкающих винных бокалов и бутылок. Щит над стойкой возвещает: «Le beaujolais nouveau est arrivé!»[6]

В баре жарко и многолюдно, но после разговора в полный голос с барменом за стойкой для них, как и предсказывал Хью, находят маленький столик в углу заведения. Ханну усаживают на обитую бархатом банкетку, Хью подтягивает наглаженные брюки и опускается на табурет напротив. Бармен театральным жестом протирает столик, вставляет в заляпанную воском бутылку новую свечу и вручает им два меню.

– Большое спасибо! – благодарит Ханна, перекрывая шум голосов.

Бармен отвешивает короткий галльский поклон.

– Пожалуйста, мадемуазель, – кивает бармен. – Для месье Хью ничего не жалко. Что вам принести?

– Что-нибудь прохладительное, пожалуйста.

– «Перье»? «Эвиан»? «Оранжину»? «Кока-колу»? Апельсиновый сок?

– Э-э… «Оранжина» будет в самый раз, спасибо.

– А вам, месье?

– Ну, мне следует заказать «Жоли Божоле», не так ли?

– Бокал «Нуво»? Этот год был удачным.

– Превосходно. И пожевать что-нибудь. Может, сырную тарелку? И немного хлеба?

Бармен широко улыбается, еще раз отвешивает поклон и, лавируя между столиками, возвращается к стойке.

– Меня заставило посетить Райана не «Доброе старое время»[7], – продолжает Ханна, как будто их разговор никто не прерывал. Она набралась решимости и теперь не намерена отступать.

Хью приподнимает бровь.

– А что тогда?

– Ко мне явился его старый друг.

Ничего не скрывая, она рассказывает о Джерайнте, о встрече в книжном магазине, тесте на беременность и реакции Уилла. К окончанию рассказа Ханны лицо Хью все еще сохраняет мягкое выражение, однако брови доползли чуть ли не до края лба.

– Вот я и подумала… неплохо бы встретиться и с тобой тоже, – заканчивает Ханна. – Ты единственный человек, кто кроме меня знает, что произошло в тот вечер. И кто помнит его по-настоящему.

– Ясно. – Хью снимает очки и протирает их носовым платком, словно желая выиграть время. Без очков его лицо выглядит по-другому, кажется каким-то незаконченным, что ли, глаза как будто меньше, взгляд не так четок. Прежде чем он возвращает очки на место, бармен приносит на подносе вино, «Оранжину», сырную тарелку и мясную нарезку. Ханна тут же вспоминает, что сегодня почти ничего не ела; девяносто процентов лакомств она не может себе позволить в принципе.

Расставив посуду, бармен удаляется. Ханна ждет, когда заговорит Хью. Или что-то сказать самой? Она не знает, какой вопрос следует задать в первую очередь.

– Уилл со мной не до конца согласен, – наконец продолжает она, чтобы хоть как-то нарушить затянувшуюся паузу. – Поэтому сейчас не пришел. Он не понимает, зачем я это делаю. На его взгляд, смерть Невилла поставила в деле точку. К сожалению, я так не думаю. Ведь это я давала показания. И если я ошиблась и Невилл умер в тюрьме по моей вине…

– Ясно. – Хью с глубоким вздохом водворяет очки на нос. Он выглядит бесконечно уставшим, словно история, рассказанная Ханной, лежала на его плечах тяжким грузом, веса которого он до сегодняшнего вечера не чувствовал.

– Послушай, – порывисто произносит Ханна, – если ты хочешь все это забыть, просто скажи. Я отстану, и мы больше не будем возвращаться к этой теме. Если ты такого же мнения, как и Уилл, я не могу тебя винить.

– Нет, я понимаю, – морщится Хью и трет поросшую щетиной щеку. – Этот Джерайнт зря начал ворошить старое. Не буду скрывать свое отношение. Но и твои чувства я понимаю. Что тебя интересует?

– Ты что-нибудь запомнил о том вечере, какую-нибудь деталь, которую я могла не заметить или забыть? Мне все равно, успокоит это меня или, наоборот, заставит еще больше усомниться в справедливости приговора. Просто мне надо знать, как реально обстоит дело.

– Вряд ли я смогу рассказать больше того, что тебе уже известно. – Хью отпивает большой глоток вина, словно готовясь к выполнению неприятной миссии. – Ладно, попробую. О первой части вечера ты и так знаешь – я сидел в комнате над баром, в своего рода наблюдательном пункте. Эйприл пришла после спектакля вместе с друзьями-актерами. Они все были в костюмах, помнишь? В париках и гриме.

– Да, хотя две девушки успели частично переодеться, верно? – напоминает Ханна. – Клем и еще одна – не помню, как ее звали. Кажется, Шинед. Костюмы были только на Эйприл и парнях.

– Мы все целый вечер находились в баре, никто не уходил. Я могу поклясться.

Ханна кивает.

– Время шло к закрытию бара, и тут Эйприл решила пойти переодеться, – продолжает Хью.

– Было уже поздно, – подхватывает Ханна. – Совершенно глупое решение. Ее бы ни за что не впустили обратно. Наверное, подумала, что мы продолжим пьянку у кого-нибудь на квартире.

– Однако Эйприл так и не вернулась. Ты сказала, что пойдешь за ней, и я вызвался тебя проводить. Мы прошли через двор, и перед тем, как подошли к подъезду, ты увидела, как из него вышел Невилл.

– Ты сам-то его видел?

– Я видел человека, очень похожего на Невилла, но выходил ли он из твоего подъезда или откуда-то еще, я не заметил. Зато его увидела ты, причем еще до того, как что-то заподозрила. Кроме того, он сам признался, что приходил к вам, не так ли? Ты зря сомневаешься в себе.

– Я не сомневаюсь. Просто хочу сказать, что я… Нет, не то. Не хочу, чтобы ты подумал, будто я не уверена в своих показаниях, это не совсем так. Просто я хочу убедиться – понимаешь? Взглянуть на происшедшее под другим углом зрения – может, я что-то упустила. Я понятно объясняю?

Хью молча кивает.

– Так что было потом?

– Ну… – медлит он, делая новый глоток вина. У Ханны возникает впечатление, что он нащупывает твердую почву, готовясь к непростому ответу. – Потом ты поднялась по лестнице. Я ждал внизу. Собирался уже уходить, как вдруг услышал твой крик. Тебя не мог напугать Невилл, мы оба видели, как он уходил, или, по меньшей мере, ты видела. Но ты кричала… просто ужасно. Я сразу понял: что-то случилось. Когда я взбежал по ступеням наверх, дверь была открыта, а ты стояла на коленях, склонившись… – Хью проглатывает комок в горле. В тусклом свете свечи его лицо почему-то выглядит намного старше. – …над телом Эйприл.

– Ты сразу понял, что она мертва? – шепчет Ханна. В горле пересохло, но она не трогает «Оранжину». Ей кажется, она не сможет сделать и глотка.

Хью качает головой.

– Поначалу нет. То есть я не мог разобраться. Лицо у нее было странного оттенка, но, возможно, она просто не смыла грим. На ней все еще был парик. – Он прикрывает глаза рукой, словно не в состоянии снова видеть ту сцену. – Я всегда думал… – Он замолкает.

– О чем? – озадаченно спрашивает Ханна. Она слышала прошлые показания Хью, и в них он об этом не упоминал. – О чем ты думал?

– Я всегда думал, не принял ли он ее за тебя.

Ханну бросает в дрожь.

– Что ты имеешь в виду?

– У Эйприл была короткая стрижка и светлые волосы. У тебя – черные и длинные. Света в комнате было мало. Всего лишь лампа в углу.

Ханна кивает. Она помнит лампу с розовым абажуром, о которой говорит Хью. Они всегда оставляли ее включенной, когда уходили, чтобы не возвращаться в темную квартиру.

– Я думал: может, Невилл вошел, увидел девушку с черными волосами и…

– Ты хочешь сказать, он собирался убить меня? – У Ханны пересыхают губы, холодеют руки, словно от них отхлынула вся кровь.

– Незадолго до того ты пожаловалась на него в администрацию колледжа, – уныло напоминает Хью. – Так ведь? Поэтому я всегда…

– О боже! – Ханна хватает бокал и поспешно делает глоток, стараясь унять дрожь в руках. – Выходит, она погибла из-за меня?

– Нет, – с нажимом отвечает Хью. Он наклоняется над столом, берет в ладони свободную руку Ханны. У него большие и очень сильные руки. Руки хирурга. – Я не это хочу сказать. Виноват в смерти Эйприл убийца. Не ты. Не позволяй себе увязнуть в этом болоте. Но я всегда думал, что, если бы ты вернулась домой первой…

– О боже! – повторяет Ханна. Ей становится дурно.

– Вот что я имел в виду. Не забивай себе голову всякими «а что, если». Так и спятить недолго.

– Мне лишь нужно знать точно… – Ханна судорожно сглатывает, чтобы преодолеть сухость в горле. – …точно знать, что произошло. Я не помню, что было потом. Помню только, как ты делал искусственное дыхание рот в рот.

Ханна обхватывает голову руками, словно пытается заставить себя мысленно вернуться на место преступления. Она помнит, как Хью взбегал по лестнице, как он упал на колени рядом с Эйприл…

Хью отпускает ее руку, смахивает волосы со лба. На лице застыла печаль.

– Я подошел к ней. Ты стояла на коленях рядом с… телом. Твердила без перерыва: «Ох, Эйприл! Боже мой, Эйприл!» Я проверил ее пульс и понял, что она мертва, но не мог этого принять. Начал делать ей массаж сердца, вопреки всему не теряя надежды, а ты стояла рядом, лицо белое как мел, и вроде бы раскачивалась. Я испугался, что ты упадешь в обморок, и попросил: «Ханна, ради бога, сбегай в бар, позови на помощь». Отчасти я сказал это, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но еще и потому, что ты была близка к обмороку. Я хотел, чтобы о тебе кто-нибудь позаботился. Ты всхлипнула навзрыд и, шатаясь, вышла в коридор. Было слышно, как ты спускаешься по лестнице, приговаривая: «О господи, помогите кто-нибудь». Я продолжал делать Эйприл искусственное дыхание и массаж сердца… не помню, как долго. – Хью замолкает, делает судорожный глоток из бокала с вином. – Не переставал до самого прибытия полиции. Мне показалось, прошла целая вечность. Полицейские в конце концов приехали, сказали, что я сделал все, что мог. Но этого все равно оказалось недостаточно. Никогда себе не прощу. Я сделал слишком мало.

– Спасибо, Хью, – сказала Ханна севшим голосом, ощущая жжение в глазах. Они никогда раньше не поднимали эту тему, и Ханна впервые увидела произошедшее глазами Хью. Перед судом им строго-настрого запретили обсуждать подробности дела между собой, чтобы не могли повлиять на показания друг друга. А потом… потом Ханна не желала снова и снова погружаться в боль и ужас того вечера. Теперь она со стыдом понимает, что на долю Хью выпало не меньше горя. Все эти годы он жил, ощущая холод губ Эйприл на своих губах, с мыслью о том, что не смог ее спасти.

– Хью, ты не виноват, ты же понимаешь? Эйприл уже была мертва, ее задушили. Ты не мог вернуть ее к жизни.

Хью лишь качает головой. Он крепко зажмуривается, словно пытаясь удержать слезы, потом вновь начинает говорить сдавленным голосом:

– Извини. Я не ожидал такого разговора. Если бы знал, с чем ты пожалуешь, заказал бы бокал вина побольше.

– Ты меня тоже извини, – искренне просит Ханна. – Мне следовало тебя предупредить. А я устроила тебе засаду.

– Ничего. – Хью пытается изобразить учтивую улыбку, которую, вероятно, держит наготове для пациенток, однако она получается не очень убедительной, особенно для хорошо знающей его Ханны. – Видит бог, я должен был давно все это преодолеть. В наше время нам бы предложили бесплатное лечение. Но тогда мы лишь услышали: «Выше нос, мы не будем слишком придираться к вам на экзаменах».

Ханна кивает, хотя, по правде говоря, ей этого не говорили, ведь она больше не вернулась в Пелэм. Хью, Уилл, Эмили и Райан продолжили учебу – потрясенные, травмированные, но продолжили. В итоге все получили дипломы, кроме нее.

Приехав в дом матери, Ханна мысленно обещала себе, что когда-нибудь вернется в Пелэм. Может, после годового академического отпуска. Но год превратился в два. Вместо возвращения в Пелэм она стала думать о переходе в Манчестерский университет. Или в Дарем. Или в любое другое место. Постепенно и эта цель скрылась за горизонтом вместе с воспоминаниями о бывших друзьях, сочинениях и той девушке, которой она когда-то была. Остался один Уилл. От него регулярно продолжали приходить письма, написанные почерком с острыми росчерками. В них говорилось о майских балах, вечеринках в конце семестров, соревнованиях по гребле на реке и проваленных экзаменах, о преподавателях, скандалах и, наконец, о церемонии вручения дипломов, магистратуре и последующей специализации.

Ханне в то время казалось, после смерти Эйприл ничто не уцелеет от ее прошлой жизни, поскольку смерть подруги выжгла все у нее внутри, превратив ее в пустой кокон. Девушки, что одним погожим октябрьским днем с большими надеждами приехала в Пелэм, больше не было. И все же кое-что уцелело – ее любовь к Уиллу. Остальное рассыпалось в прах.

– Значит… ты думаешь, что это был Невилл? – заставляет себя задать вопрос Ханна, отпивая из бокала.

Хью пожимает плечами:

– Не знаю. В то время я не сомневался, но ты навела меня на другие мысли. Я хочу сказать, что непохоже… – Он замолкает.

– Непохоже на что? – подбадривает Ханна.

Хью неожиданно краснеет, на скулах выступают алые пятна. Он откидывает волосы со лба нервным жестом, который Ханна хорошо запомнила по их первой встрече.

– Что ты хотел сказать? – хмурится Ханна.

– Чувствую себя последним дерьмом. – Лицо Хью принимает болезненное выражение.

– Давай, говори. Мне ты можешь сказать что угодно.

Хью нервно усмехается.

– Ну… если настаиваешь. Я собирался сказать, что… у нее хватало врагов.

– Врагов? – Вот уж чего Ханна не ожидала. Она удивленно смотрит на собеседника. – Каких врагов?

– Ну, ты помнишь. Она постоянно разыгрывала окружающих. Это действовало им на нервы, не так ли?

– Она просто шутила… – возражает Ханна, однако Хью, вскинув бровь, ее останавливает.

– Эйприл, может, и шутила, но жертвам ее розыгрышей было не до смеха. Помнишь, как разозлился Райан, когда она побудила его смыть траву в унитаз? А звонок главе колледжа? Вряд ли Райана рассмешила такая шутка. По сравнению с ним я еще легко отделался. Эта дурацкая история с мобильным телефоном и надувная секс-кукла у меня в постели… Господи, пришлось попотеть, чтобы убрать ее, пока меня не застукали. Поразительно, как ей все сходило с рук.

Резкость в голосе Хью озадачивает Ханну. В университете он был тихоней и с добродушной улыбкой все неизменно переводил в шутку. Ханна никогда не замечала, чтобы Хью на что-то или на кого-то обижался. Теперь память подбрасывает тысячи крошечных моментов, малюсеньких порезов, наносимых другим шутками Эйприл, ее издевками. Ханна вспоминает первый вечер, когда они играли в покер на раздевание и Хью попытался улизнуть под вежливым предлогом. Эйприл прикрикнула на него: «Молчать, Хью! Кому какое дело. Будешь играть до конца», – и он снова сел на пол.

– Хью… – тихо произносит Ханна. – Тебе нравилась Эйприл?

Повисает долгое молчание. Хью вздыхает, словно выпуская наружу что-то, давно копившееся в душе.

– Если честно, то нет. Я никому бы не признался кроме тебя. Я не считал ее приятным человеком и определенно не считал подходящей парой для Уилла. В тот триместр она довела его до ручки. Мне ясно, почему ею восхищались другие. Она была веселая и умела, когда хотела, проявлять невероятное обаяние. Однако некоторые ее выходки граничили с жестокостью. Вспомни хотя бы, что она устроила с Эмили.

– А что она устроила? – озадаченно переспрашивает Ханна. – Кажется, Эмили она не трогала.

– Ты что, не в курсе? – хмурится Хью. – А-а, ну да, это же было накануне того вечера. Незадолго до того, как…

Ему не обязательно договаривать. Ханна и так понимает, какой вечер он имеет в виду.

– Что сделала Эйприл?

– Отправила еще одно письмо, – неохотно продолжает Хью. – Похожее на то, какое я получил якобы от «Нокиа». Только на этот раз она представила дело так, будто насчет отличных оценок Эмили возникли сомнения. Эйприл написала письмо очень убедительно. Эмили мне его потом показывала. На фирменном бланке и все такое. Я понятия не имею, как ей это удалось провернуть. В наше время при наличии сканирующих приложений на любом телефоне выкинуть такой фокус, конечно, пара пустяков, но тогда ей пришлось постараться, чтобы придать письму официальный вид. Якобы экзаменационная комиссия нашла, что ответы Эмили подозрительно похожи на ответы другой студентки. Практически ее обвинили в том, что она либо схитрила сама, либо помогла схитрить кому-то еще.

– Ну и ну. – Такого Ханна не ожидала. Это действительно жестоко. – И как отреагировала Эмили?

– Я только потом узнал, так что трудно сказать. Но ты же знаешь Эмили.

Ханна медленно качает головой. Она действительно ее знает. И вдруг ясно и четко возвращается воспоминание – шипящий голос Эмили в трубке, холодный, как ночной воздух: «Если она попробует провернуть такой же фокус со мной, я ее просто прикончу».

– Как Эмили узнала, что это розыгрыш?

– В письме предлагалось позвонить по указанному номеру в экзаменационную комиссию и поговорить с одним из ее членов. Эмили позвонила и, судя по ее словам, сначала ничего не заподозрила, пока что-то не подсказало ей: абонент находится непосредственно на территории колледжа. Может, звонок перед началом занятий выдал или еще что-то. И она все поняла. Эйприл якобы даже не извинилась, просто заржала, как идиотка, и заявила, что Эмили сама виновата – слишком много воображает о себе и своих умственных способностях. И повесила трубку.

– О господи. – Ханна прикрыла рот рукой. Многое вдруг встало на свои места. «Извини. Работа». Теперь ясно, почему Эмили не пришла на вечеринку после спектакля. Должно быть, сидела в своей комнате – пар из ушей – и пыталась решить, что делать. Интересно, как бы на ее месте поступила сама Ханна?

«Я ее просто прикончу».

Пошла бы жаловаться администрации колледжа?

Как бы то ни было, Эмили ничего не успела предпринять. Если только…

Мысль появилась неожиданно, как холодная морская волна, незаметно подкравшаяся к голым ногам на пляже.

Если только она ее не прикончила.

Ханна отбрасывает догадку. Чушь! Эмили, возможно, затаила на Эйприл обиду, но убивать ее?

– Почему Эйприл так с ней обошлась? – спрашивает Ханна, глядя на Хью почти с мольбой в глазах. – Почему она так обидела Эмили?

– Ну-у… Я могу ошибаться… Возможно, Эйприл выдвинула Райану ультиматум, но результат обманул ее ожидания.

– Ты хочешь сказать…

– Я не знаю, – почти ласково отвечает Хью. Он накрывает ладонью руку Ханны. – Но то, как вы с Уиллом в конце смотрели друг на друга… В таком деле не требуется быть Фрейдом. А Эйприл умела хорошо разбираться в людях.

Ханну бросает сначала в жар, потом в холод.

– То есть ты знал? И Эйприл тоже знала?

– Вряд ли она знала. В ту последнюю неделю ситуация была очень напряженной. Возможно, Эйприл уже решила расстаться с Уиллом и выбросить его из головы. Но Райан…

– Райан не стал плясать под ее дудку, – задумчиво продолжает его мысль Ханна. – Потому что, хоть и крутил шашни с Эйприл, любил все-таки Эмили.

– Другой причины мне не приходит в голову, – пожимает плечами Хью. – Иначе зачем ей так отвратительно вести себя с Эмили? Они, конечно, недолюбливали друг друга, но серьезной вражды между ними не было. А последний розыгрыш Эйприл пахнет реальной ненавистью.

Ханна сидит, покусывая губу, пытаясь перенестись в прошлое. Насколько ей запомнилось, Эмили до последней вечеринки относилась к Эйприл вполне дружелюбно. А значит, она получила письмо не раньше, чем в субботу утром. Чтобы Эмили могла найти письмо утром, Эйприл должна была положить его в ячейку накануне, потратив пару дней на его написание и фальсификацию фирменного бланка. То есть вечером после премьеры, пока все пили в честь Эйприл, улыбались и возносили ей хвалу, она уже имела готовый план розыгрыша.

Ханна вспоминает о напряженности между Райаном и Эйприл, вежливые улыбки, зловещую перепалку с Уиллом… Неужели Эйприл обдумывала, как уязвить Эмили, улыбаясь, чокаясь с ней и приглашая на кофе? По-видимому, да. Другого объяснения не находится.

На мгновение к горлу Ханны подступает тошнота.

Потом ей приходит в голову кое-что еще. Если Эйприл так разозлилась на Эмили, которая провинилась лишь тем, что была девушкой Райана, то как ее должен был взбесить отказ Райана? Хватило бы у нее злости, чтобы подделать тест на беременность?

В таком случае Эйприл, вероятно, вовсе не была беременна на момент смерти?

С другой стороны, если она была беременна и отец еще не родившегося ребенка отверг ее, это могло объяснить ее злобную выходку в отношении Эмили.

О боже. Хватит шарахаться туда-сюда, гадать и домысливать. Надо найти того, кто реально знает, что больше всего занимало Эйприл в ту неделю. Вот только кто это может знать?

Еще час они по негласному уговору беседуют на другие темы. О ребенке. О делах на работе Уилла. Хью рассказывает смешные истории о пациентках, а Ханна – об эксцентричных покупателях. И только много позже, перед уходом, когда они оплачивают счет и Хью помогает Ханне надеть пальто, признание собеседника вдруг предстает перед ней в совершенно ином свете. От новой мысли из-за приступа тревоги и стыда узлом скручивает желудок, она замирает, не до конца продев руки в рукава пальто. Хью вежливо покашливает, чтобы вернуть ее к действительности.

Если Эйприл так разозлилась на Эмили, бедняжку Эмили, которая ничего ей не сделала, то насколько, должно быть, Эйприл возненавидела ту, что приглянулась Уиллу? Насколько враждебно она была настроена против Ханны?

После

Следующие несколько дней превратились в нескончаемый кошмар. Ханна запомнила только какие-то беспорядочные фрагменты.

Сначала топот бегущих ног, консьерж и персонал колледжа, поднимающиеся по лестнице. Хью, стоящий в коридоре и надтреснутым голосом уговаривающий: «Ее никто не должен трогать до прибытия полиции. Пожалуйста, ничего не трогайте в комнате».

Потом вой сирен, полицейские на лестничной площадке, синие мигалки патрульных машин, освещающих фарами здания на другой стороне Пелэм-стрит и высекающих блестки на спокойной, черной глади реки.

Полиция допрашивала Ханну до раннего утра, в конце концов ей вручили узел с ее вещами и разрешили переночевать в другой комнате в «Старом дворе». На следующий день опять допросы. Ей предоставили новую квартиру над галереями с качественной звукоизоляцией – ее рыдания предыдущей ночью не дали уснуть соседке. Приехали родители Ханны, она поплакала в объятиях матери, еще раз сменила пристанище – на раскладной диван в снятом матерью номере отеля. Колледж закрылся на летние каникулы, но Ханне и Хью не разрешили покидать Оксфорд.

Эмили, Райана и Уилла тоже допросили и отпустили по домам. Никто из них не попал под подозрение. Райан весь вечер провел в баре, его видело множество свидетелей, включая Ханну и Хью. Уилла вообще не было в колледже, он приехал из Сомерсета только в воскресенье утром. Эмили целый вечер провела в библиотеке, проверка ее студенческой карты показала, что она занималась там до одиннадцати вечера, только потом она вместе с другими студентками вышли посмотреть, что происходит и почему полицейские бегают по священному газону Нового двора.

Ханна и Хью – другое дело. Их не подозревали, но они были свидетелями. Это они обнаружили тело Эйприл, а Ханна не так давно жаловалась администрации колледжа на главного подозреваемого всего за несколько дней до смерти подруги.

Лежа без сна рядом со спавшей матерью, пытаясь восстановить в памяти события, размышляя о том, что она могла сделать иначе и что упустила, именно тогда Ханна начала делить свою жизнь на до и после.

До – все было прекрасно. После – все разбито.

* * *

Ханна видела родителей Эйприл всего один раз. Она выходила из полицейского участка, снова дав показания, когда мимо нее прошла высокая блондинка в гигантских солнечных очках и мужчина в обтягивающем внушительный живот сером костюме – лица каменные, суровые. Ханна не могла потом сказать, что подтолкнуло ее к этому, возможно, форма губ и подбородка женщины, но она достала телефон, погуглила родителей Эйприл Кларк-Кливден и быстро нашла их – мать Эйприл, Джейд Райдер-Кливден, и отца, Арнольда Кларка, бывшего банкира из Сити, ставшего частным инвестором.

На давних снимках мистер Кларк вылезал из такси, самодовольно улыбался или пожимал руки после выгодной сделки, миссис Кларк-Кливден входила в спа-салон или выходила из «Харродс», бросая в объектив колючие взгляды. Однако внимание Ханны привлекла недавняя фотография, явно сделанная после известия о смерти Эйприл. Пронырливый папарацци успел запечатлеть лица родителей, когда те торопились сесть в поданную машину. Они были похожи на людей, очутившихся в кошмарном сне, и Ханна прониклась к ним сочувствием, ведь и сама она в нем застряла.

Ей тут же захотелось побежать за родителями Эйприл, сказать им, как ей жаль их дочь, спросить о самочувствии, хотя порыв был откровенно глупым – каким, к черту, могло быть их самочувствие? Для родителей нет ничего страшнее смерти дочери.

Ханна не смогла заставить себя подойти к ним. Она застыла на месте, словно парализованная, и провожала пару взглядом, пока за ней не закрылась дверь полицейского участка.

И вот, десять лет спустя, Ханну вдруг разобрало любопытство. Что сейчас делают мистер и миссис Кларк-Кливден? Как мать Эйприл, о которой дочь отзывалась как о жалкой алкашке, пережила смерть своего ребенка? Настолько ли авторитарен и эгоистичен отец Эйприл? Оправился ли он от горя и продолжает ли делать деньги и управлять своими компаниями? Или мир перестал для него существовать?

Хью провожает Ханну до автобусной остановки, машет на прощанье, она смотрит на стоящую под дождем среди уличных огней фигуру друга, и ее терзают сомнения.

После

Сомнения не иссякают и на следующее утро. Ханна лежит под теплым одеялом рядом с Уиллом, думая об Эйприл, ее родителях и о разговоре с Хью накануне вечером.

Сегодня суббота, у мужа выходной. Ханна тихо, стараясь не разбудить его, поднимается с кровати, но Уилл тут же поворачивается к ней:

– Доброе утро.

Ханна замирает, оборачивается, ежится в ночной рубашке. В комнате прохладно, в воздухе пахнет зимой.

– Доброе утро, – неуверенно отвечает Ханна, все еще ощущая некоторое напряжение между ними после недавней ссоры. – Извини, я не хотела шуметь.

– Ничего страшного. – Уилл садится, протирает глаза. – В котором часу ты вернулась вчера вечером?

– Не поздно. Около десяти. Ты уже спал. Я решила не будить тебя.

После минутного молчания Уилл произносит:

– Извини, я вел себя по-хамски.

Ханна почти одновременно с ним говорит:

– Хочешь знать, о чем мы говорили с Хью?

Оба немного нервно смеются совпадению. Уилл покаянно улыбается:

– Честно? Не очень.

Ханна кивает. Муж не желает ворошить болезненные воспоминания. Она и сама не хотела к ним возвращаться последние десять лет. Однако смерть Невилла встряхнула ее и заставила думать иначе – почему, она до сих пор не в состоянии объяснить.

– Мне пора на работу, – напоминает Ханна. – Давай завтра весело проведем время. Погуляем у Трона Артура[8]?

– Давай, – улыбается Уилл. Он явно стремится оставить позади размолвку, преодолеть боль, которую они причинили друг другу. – Я тебя не разлюбил.

– Я тебя тоже.

* * *

В автобусе по пути на работу Ханна проверяет почту. Подтверждение доставки заказанных в Интернете бюстгальтера и легинсов для беременных. Письмо из любимого ресторана с предложением купона, действующего до конца ноября.

Письмо от матери с темой «Выходные 12/13?»:

Вопрос по-быстрому: как насчет летучего визита 12–13-го? Я получила одежду, о которой тебе говорила, и хотела бы передать ее, пока ты не купила новую. Сокращаем расходы, ничего не выбрасываем, используем заново! Мама.

Ханна подавляет улыбку и собирается написать короткий ответ, как вдруг телефон посылает уведомление о получении нового электронного письма. При виде имени отправителя у Ханны все внутри переворачивается. Письмо от Джерайнта Уильямса. В теме всего одно слово – «Новости».

Забыв о сообщении для матери, Ханна, чувствуя, как дернулся в животе плод, открывает сообщение журналиста. Нервозность, как видно, действует и на нее, и на ребенка.

Уважаемая Ханна, надеюсь, у вас все хорошо, и наша беседа не слишком всколыхнула тяжелые воспоминания.

Я прошу прощения за то, что отправляю новое письмо, но вы просили сообщать вам, если я узнаю что-то новое, а я кое-что обнаружил. Или, вернее, кое-кого по имени Новембер Рейн. Мне кажется, вы должны с ней встретиться, поскольку она осведомлена о результатах вскрытия. Я нервничаю и боюсь сболтнуть лишнего в письме. Лучше вам все услышать из первых уст, ведь у вас, возможно, появятся вопросы.

Понимаю, что много прошу, но не могли бы вы сделать это сегодня? Дело в том, что Новембер живет в Лондоне. В данный момент она по работе находится в Эдинбурге, однако уже вечером возвращается домой. Возможно, сегодня – последний шанс увидеться с ней лицом к лицу, если вы не хотите ждать еще несколько месяцев.

Сообщите мне, пожалуйста, о вашем решении. Я тоже сегодня проведу весь день в Эдинбурге и мог бы выделить время для встречи. Новембер будет работать, но готова встретиться с вами в любое время до пяти вечера – потом ей надо будет ехать в аэропорт.

Прошу вас срочно ответить на мое письмо.

Джерайнт.

Черт! Ханна закрывает телефон и невидяще смотрит прямо перед собой, отчаянно грызя ногти. Черт! Джерайнт, пожалуй, не подозревает, как много он просит, и думает, что у нее, как почти у всех остальных, по субботам выходной. И все-таки появился шанс узнать, чем закончилось судебное следствие, была ли Эйприл действительно беременна, и, возможно, установить личность отца ребенка. Кстати, кто такая эта Новембер? Патологоанатом? Погуглить не получится. Слишком причудливое имя[9], смахивает на прозвище трансвестита, хотя, конечно, патологоанатом могла родиться и в семье поклонников Эксла Роуза[10]. И все же профессионалке больше подошло бы обращение «доктор Рейн». Имя Новембер намекает на дружеские или приятельские отношения. Может, она тоже журналист? Ханну бросает в дрожь. Не пытаются ли ее заманить на интервью, которое она не хочет давать?

«Привет, Джерайнт, – пишет в ответ Ханна, – вообще-то я сегодня работаю. Не могли бы вы объяснить немного подробнее? По какой причине разговор не может состояться по телефону? Ханна».

Выдержав паузу, она собирается вернуться к письму матери, когда приходит ответ:

Извините, Ханна. Я прекрасно вас понимаю, но у меня нет полной информации, так как она конфиденциальна. По-моему, Новембер хотела бы увидеться с вами и все объяснить лично. Ее тоже можно понять.

Ханна в раздражении закрывает глаза, однако у нее не остается выбора. Единственная альтернатива – отказ от встречи. А узнать результат вскрытия надо. Если Эйприл действительно была беременна, этот факт может все перевернуть с ног на голову. Какой смысл отталкивать Джерайнта, даже не встретившись с загадочной личностью?

Хорошо. Постараюсь встретиться с вами и Новембер перед обедом. Времени у меня будет в обрез – я смогу оставить напарницу в магазине лишь ненадолго. Назовите место. Желательно недалеко от книжного магазина. Ханна.

Сойдет. Если дело примет неприятный оборот, у нее будет железобетонный повод прекратить разговор и ретироваться. Надо еще договориться с Робин, однако по субботам покупателей до полудня бывает мало, а в одиннадцать каждую субботу приходит третья продавщица – Эйлис, она тоже умеет обращаться с кассой.

Ответ приходит, едва сообщение Ханны успело покинуть папку «Исходящие».

Отлично! В 11:30 вас устроит? Новембер остановилась в отеле «Гранд Каледония» неподалеку от Королевской Мили, можно там и встретиться. В фойе есть приличное кафе. Вам знакомо это место?

Ханна вскидывает бровь. Еще бы ей не знать «Гранд Каледонию»! В Эдинбурге вряд ли найдется отель дороже. Командированные журналисты в таких отелях не останавливаются. Джерайнт, например, смахивает на писаку, который скорее остановился бы в «Холидэй инн». Как бы то ни было, от магазина до отеля всего десять минут пешком, да и кафе у них, должно быть, классное.

«Устроит, – пишет она. – До встречи».

* * *

Робин уже в магазине, напарница первой открывает его по субботам, потому что в этот день работать допоздна очередь Ханны. Когда она говорит, что уйдет на обед пораньше, чтобы встретиться с одним знакомым за чашкой кофе, Робин лишь беспечно кивает.

– Конечно, никаких проблем. К тому времени придет Эйлис, мы вдвоем удержим форт. Можешь не торопиться.

День выдался скверный, льет дождь, посетителей мало, и в 11:30 Ханна берет пальто, зонтик и говорит Робин и Эйлис, что скоро вернется. Пока она шагает к улице Лонмаркет, дождь усиливается, в «Гранд Каледонию» она прибывает мокрой как мышь.

Стоя под позолоченной маркизой, Ханна дрожит от холода и отряхивает зонтик. Швейцар открывает перед Ханной огромную сверкающую дверь, и на мгновение она вдруг переносится в частный клуб в Оксфорде, где добряк швейцар предложил вызвать для нее такси на деньги папы Эйприл. Ханна зажмуривается. Лучше сейчас об этом не думать. Она уже жалеет, что согласилась прийти, не расспросив Джерайнта как следует.

– Позвольте взять ваш зонт, мадам? – спрашивает швейцар.

Ханна знает, что если отдаст его, то потом обязательно забудет, и отрицательно качает головой:

– Нет, спасибо. Я лучше оставлю его при себе. Хорошо?

– Разумеется.

Швейцар протягивает целлофановый рукав, и Ханна вкладывает в него зонт, мысленно отметив, что капать будет не столько с зонта, сколько с нее самой.

Фойе огромно, сплошь мрамор и позолота, и напоминает операционный зал банка. В центре с потолка свисает мощная люстра. По правую руку наверх ведет широкая изогнутая лестница. На ней происходит какая-то фотосессия – гигантский золоченый зонт отражает свет в сторону верхней площадки, где на фоне изящных перил стоит женщина, которую снимают.

– Отлично! – доносится до Ханны. – А теперь отклонитесь назад, держась за перила. Подбородок немного вперед.

Кафе примостилось под изгибом лестницы. Ханна идет по мраморному полу, с отвращением сознавая, что с плаща и крысиных хвостиков волос срываются капли воды. Свернув за выступ лестничной опоры, она видит за маленьким столиком Джерайнта, тыкающего пальцем в экран смартфона. Увидев ее, журналист вскакивает с радостным возгласом:

– Ханна! Спасибо, что пришли. Позвольте заказать вам кофе?

Ханна не торопится с ответом. Интуиция советует не принимать от Джерайнта никаких знаков внимания, с другой стороны, это он пригласил ее сюда, а главное, если заплатит не она, то ей не придется ждать, пока принесут счет, если вдруг захочется уйти побыстрее.

– Да, – наконец соглашается она. – Э-э… капучино без кофеина и, пожалуй, бискотто, если тут есть.

У нее слегка кружится голова. Мало сахара в крови? Гинеколог во время последнего приема предупреждала о такой вероятности и рекомендовала делать небольшие перекусы.

– Новембер только что прислала эсэмэску, – говорит Джерайнт. – Освободится через пять минут. Они уже сворачиваются. Ладно, пойду сделаю заказ. Через секунду вернусь.

Журналист уходит к стойке. Ханна же все еще задается вопросом, не зря ли ввязалась в эту историю.

Джерайнт возвращается с большущим стаканом зеленого сока и бискотто. Он останавливается и смотрит на кого-то за спиной Ханны.

– А-а! Превосходно. Теперь все на месте, – говорит он довольным тоном. – Ханна, это Новембер Рейн. Новембер, это Ханна де Шастэнь, в прошлом известная вам как Ханна Джонс.

Ханна встает, оборачивается и чувствует, как земля уходит из-под ног.

Перед ней стоит гибкая, невыразимо красивая и невероятно живая… Эйприл.

После

Ханна вот-вот упадет в обморок. Голова кружится, в ушах шумит. Она обеими руками хватается за край столика, пытаясь удержаться на ногах, внушить себе, что такого не может быть.

– Ханна? – доносится озабоченный голос Джерайнта. – Ханна, вам нехорошо?

– Привет! – произносит девушка, делая шаг навстречу и пряча мобильник в карман шелковых дамских шаровар. Лабутены стучат по мраморному полу. Она протягивает Ханне руку. – Привет, меня зовут Новембер. Рада вас видеть.

Будто по щелчку пальцев все изменяется. Ханна не может сказать, что именно разрушило наваждение – голос девушки, очень похожий на голос Эйприл, но все же не такой, или что-то в ее взгляде. Выражение лица Новембер невозможно истолковать двояко – она определенно никогда прежде не видела Ханну, и даже Эйприл, заправская актриса, не смогла бы столь успешно притвориться.

– К-кто вы? – произносит Ханна резче, чем хотела. Вопрос звучит как хриплое обвинение.

– О боже, – восклицает Джерайнт, только сейчас поняв, что происходит. – Прошу прощения, мне следовало вас предупредить. Я думал, что вы в курсе. Новембер – сестра Эйприл.

Ханна моргает. Потом медленно-медленно опускается на стул. Девушка садится напротив, ее мягкая, грустная улыбка так похожа на улыбку Эйприл… Впрочем, у нее нет ямочек на щеках, и Ханна успокаивается, ведь этот факт служит доказательством, что Новембер и Эйприл разные люди. Присмотревшись, Ханна вдобавок понимает, что девушка напротив слишком молода. Она ближе к той Эйприл, какой ее запомнила Ханна, чем к той, какой подруга была бы сейчас, если бы осталась в живых. Новембер вряд ли больше двадцати двух или двадцати трех лет.

– Очень жаль, что мы ни разу не встретились, – говорит Новембер. – Я, разумеется, слышала о вас от Эйприл. Умоляла ее взять меня с собой в Оксфорд, но в то время я была всего лишь ее сопливой младшей сестренкой. Потом родители старались оградить меня от недобрых новостей. Мне не разрешали появляться в суде и на публике. Честно говоря, я их прекрасно понимаю. Мне тогда было всего одиннадцать или двенадцать лет.

– Мне тоже очень жаль, – отвечает Ханна. Она все еще пытается прийти в себя от потрясения. Прошло столько лет, и вот тебе на – сестра Эйприл! Как там Джерайнт ее представил? Новембер Рейн? – Извините, Джерайнт сказал, что ваша фамилия Рейн. Вы ее сменили?

– А-а… – смущенно усмехается Новембер, откидывая с глаз коротко подстриженные светлые волосы. В ушах висят клипсы с длинными, почти до ее обнаженных загорелых плеч, перьями. – Рейн, можно сказать, мой профессиональный псевдоним. Я инфлюенсер «Инстаграма», а фамилия Кларк-Кливден… помимо того, что гламурна, так еще и связана с известной историей. Фамилию Рейн я взяла в шутку. Вы наверняка знаете эту песню. К тому же она оттеняет мое имя – Новембер.

Ханна вдруг понимает, кто был объектом фотосессии, почему выбран такой дорогой отель, что стоит за неброской элегантностью Новембер. Даже она, Ханна, редко заглядывающая в «Инстаграм», разве только чтобы помучить себя воспоминаниями об Эйприл, слышала об инфлюенсере в области косметики по имени Новембер Рейн.

– Я всю неделю находилась в Эдинбурге на съемках «Ди энд Джи». Как видно, нас свел счастливый случай. Когда Джерайнт сообщил, что вы живете здесь, и спросил, не хочу ли я встретиться, то…

Девушка пожимает плечами. Официант приносит черный кофе для Джерайнта и капучино для Ханны, возникает небольшая пауза. Они передают друг другу чашки, Ханна отказывается от сахара.

Когда официант уходит, Ханна набирает в легкие воздуха. У нее накопилось много вопросов к Новембер, есть масса тем для обсуждения, однако главный вопрос приходится задавать в лоб – времени слишком мало.

– Новембер, прошу извинить, что спрашиваю прямо, но мне скоро возвращаться на работу. Джерайнт говорил, вы что-то знаете… насчет вскрытия?

Новембер кивает:

– Знаю, но не все. Ясно, что никто не стал бы делиться с двенадцатилетней девчонкой тошнотворными подробностями, тем не менее мне не могли заткнуть уши, поэтому я слышала, что говорили врачи и все такое. В суде многое осталось под спудом – наркотики, беременность…

У Ханны перехватывает дыхание. Значит, это правда?

– Как… ох, боже мой. – Ханна делает судорожный вздох. – Прошу прощения, это слишком для меня. То есть она определенно была беременна?

– Или была совсем недавно. Я так и не поняла, что именно показали анализы. В любом случае в ее организме присутствовало достаточно гормонов, чтобы вызвать положительную реакцию на беременность. Они пытались установить ДНК отца, вот только не знаю, удалось ли это сделать. Трудно сказать, что было тому причиной – слишком узкий круг проверяемых кандидатов или некачественный образец ДНК, взятый у Эйприл.

Ханна закрывает глаза. Внезапно все встает на свои места. Она вдруг вспоминает, как полиция брала пробы у нее, Уилла, Райана и всех остальных. Процедуру называли «элиминация ДНК», брали также отпечатки пальцев. В то время Ханна считала, что это делалось для того, чтобы исключить всех, кто бывал в комнате Эйприл по не вызывающим подозрения причинам. На самом деле цель, как видно, была намного шире, по крайней мере, в отношении студентов мужского пола.

– То есть отцом ребенка… – Голос Ханны вдруг становится хриплым от усилия выговорить мысль вслух. – …был не Уилл?

Новембер сочувственно качает головой, в глазах сквозит грусть.

– Извините, я не знаю. Вряд ли, иначе нам бы сообщили. У меня нет точных сведений. Вы, конечно, можете направить запрос в полицию, но я не уверена, что вам дадут ответ по существу.

Теперь наступает очередь Ханны качать головой. Чего-чего, а этого она не станет делать. Не только потому, что полиция не поделится конфиденциальной информацией по уже закрытому делу. И не только из опасения о том, какие подробности могут выйти наружу, если она признается в своих страхах, признается, что все эти годы ее одолевали сомнения, указала ли она на истинного виновника. Но потому, что сама боится узнать ответ.

– А к-как насчет ваших родителей? – спрашивает Ханна. – Они могут знать?

– Сомневаюсь. Мой отец умер. Вы не слышали?

– Нет. – Ханна прикусывает губу. – Прошу прощения.

– Два года назад, обширный инфаркт. Честно говоря, он так и не пришел в себя после смерти Эйприл. Она была его первенцем, золотой девочкой. Он не смог пережить случившееся. А мать… Эйприл, должно быть, говорила. У нее… есть проблемы. Ее память ненадежна, даже когда она находится в нормальном состоянии. Мать постаралась как можно больше от всего отгородиться. Вряд ли она согласится обсуждать смерть Эйприл, а если и согласится, ее словам нельзя верить.

– Извините, Новембер. Как все сложно.

Девушка слегка пожимает плечами, словно говоря: «Ничего не поделаешь».

– А что… с наркотиками? – спрашивает Ханна. – Вы сказали, при вскрытии в организме Эйприл были обнаружены наркотики. Это как-то связано с ее смертью?

– Судя по тому, что мне известно, она в основном принимала таблетки, которые дают детям с СДВГ. Декс… забыла название.

– Декстроамфетамин, – тихо подсказывает Джерайнт.

Новембер кивает:

– Точно. Запас таблеток обнаружили у нее в колледже и дома в спальне. Никаких улик, указывающих, что препарат подсунули ей тайком, или на передозировку, не было обнаружено. Она сама его принимала – регулярно и довольно долгое время. И наверняка была в курсе насчет его вредности.

– Лекарство от СДВГ? – удивляется Ханна. – Ничего не понимаю. Зачем Эйприл было его принимать? Ведь она не страдала от этого синдрома.

– Иногда студенты используют его как подспорье в учебе, – объясняет Джерайнт. – Его давали летчикам во время войны, чтобы они сохраняли концентрацию внимания и не засыпали за штурвалом. Студенты принимают его, чтобы всю ночь напролет заниматься перед экзаменами. Препарат нелегко достать, требуется рецепт врача, лекарство легко вызывает привыкание, когда его используют не по назначению. Оно находится на строгом учете.

– О боже. – Многое становится понятным – сидение до утра над сочинениями, сверхчеловеческая способность Эйприл развлекаться всю неделю и заниматься всю ночь. Ханна вспоминает, как в ответ на жалобу Ханны о трудностях с написанием сочинения Эйприл протянула на ладони две капсулы. «Это что? Таблетки от сонливости?» – спросила Ханна. Эйприл рассмеялась и сухо заметила: «Таблетки от сонливости для взрослых».

– Вот такие. – Джерайнт некоторое время ищет в «Гугле», а потом протягивает телефон.

Сердце Ханны болезненно сжимается. Те самые. Капсулы, наполненные крохотными шариками, которые Эйприл предлагала ей много лет назад.

– Я знаю, что она их принимала, – подтверждает Ханна. – Не знала только, что это такое. Но они не имеют отношения к ее смерти, не так ли?

Новембер качает головой:

– Скорее всего, не имеют. Поэтому о них никто не стал упоминать в суде. А вот беременность… Странно, что адвокаты Невилла не воспользовались такой информацией.

– Полагаю, они решили, что риск неоправданно велик, – пожимает плечами Джерайнт. – У них на руках был хороший козырь в виде наличия обоснованных сомнений. Невилла ничто не связывало с убийством Эйприл кроме того, что его видели выходящим из подъезда примерно в то время, когда ее задушили. Но он провально выступил в качестве свидетеля.

Ханна кивает. Об этом она уже слышала. Сначала Невилл отрицал, что заходил в их квартиру, и уверял, будто просто делал обход в здании. Однако во время перекрестного опроса смешался и поменял показания. Когда ему предъявили отпечатки его пальцев на дверной ручке, он признал, что заходил в комнату. Однако сказал, что всего лишь принес очередную посылку от матери Ханны и Эйприл сама его впустила. Они якобы мило побеседовали, что показалось Ханне маловероятным, и через несколько минут он ушел, оставив Эйприл в добром здравии.

Перемена показаний решила его судьбу. По свидетельству Джона Невилла, он видел Эйприл живой в 11:00 вечера. Ханна и Хью обнаружили ее труп всего несколькими минутами позже, все это время подъезд находился в их поле зрения. Никто другой не мог войти в подъезд номер 7 незамеченным. А значит, именно Невилл убил Эйприл.

Или все-таки не он?

Ханна хмурится, пытаясь что-то сложить в уме, и не сразу слышит слова Джерайнта.

– Если сыграть от противного, то даже беременность Эйприл не так просто связать с ее убийством. Мы живем не в Англии времен королевы Виктории. Никто никого не может заставить жениться из-под палки. Конечно, не исключена ревность по сексуальным мотивам… – Репортер бросает извиняющийся взгляд на Ханну, понимая, что невольно затрагивает репутацию Уилла. – Удушение обычно свидетельствует о внутрисемейных распрях, преступлении на почве страсти. Бойфренда Эйприл, однако, не было на месте, он в ту ночь находился далеко от колледжа. Беременность не тянет на достаточный мотив преступления.

– Ну, это только на ваш взгляд, – возражает Новембер. – Беременности разные бывают. Что, если кто-то испугался разоблачения интимных связей со студенткой? Вдруг чья-нибудь работа или брак повисли на волоске?

– То есть это мог быть кто-то из преподавательского состава? – уточняет Джерайнт. Новембер пожимает плечами. Журналист явно заинтригован. – Такой вариант нельзя сбрасывать со счетов!

– О боже! – восклицает Ханна. У нее внезапно холодеют руки. – О боже!

– Что такое? – хмурится Джерайнт. – С вами все в порядке, Ханна?

Она отрицательно качает головой, но не уверена, что именно хочет сказать – «нет, не в порядке» или «на данный момент это не имеет значения». Она чувствует, как белеет лицо; судя по физиономии Джерайнта, вид у нее, должно быть, под стать мыслям.

– Доктор Майерс, – шепчет она растерянно.

– Кто-кто? – переспрашивает Новембер.

Джерайнт хмурится.

– Преподаватель, живший с вами на одной лестничной площадке?

– Да. – Сердце Ханны начинает бешено колотиться. Она чувствует себя необыкновенно глупой. Почему ей это раньше не приходило в голову? О боже, ведь доктор Майерс единственный, кто мог проникнуть в комнату Эйприл между уходом Невилла и появлением Ханны и Хью. Ему не требовалось входить в подъезд, он жил с ними рядом.

– Но он… – Джерайнт, хмурясь, замолкает, потом начинает сначала: – …не мог сделать Эйприл ребенка. Она даже не состояла в его группе.

– Да, у доктора Майерса училась я, но Эйприл была с ним знакома, как-то приходила к нему на вечеринку. У него была неоднозначная репутация. – К горлу Ханны подкатывает тошнота. В ушах гудит. – Он приглашал к себе студентов, вернее студенток, и угощал выпивкой – таких, как Эйприл, очень красивых, очень…

Ханне вдруг изменяет выдержка. Звон в ушах становится громче. Помещение кафе начинает куда-то удаляться.

– Вы хотите сказать, что она спала с ним? – спрашивает Джерайнт. Журналист смотрит скептически и в то же время с надеждой.

Ханне не до него.

– Не знаю, – едва выговаривает она. Язык словно распух и еле ворочается во рту. Пальцы мерзнут. Ее охватывает оцепенение. – Неужели я все это время ошибалась? Я не могу… не могу…

Слова не желают выходить. Внезапно тело перестает повиноваться, руки и ноги превращаются в пластилин.

– Я не могу… – повторяет она. Собственный голос звучит откуда-то издалека.

– Ханна? – слышит она. – Ханна? Что с вами?

– Я…

Все вокруг гаснет, и она проваливается во мрак.

После

Ханна приходит в себя, видя рядом множество людей и слыша возгласы Джерайнта: «Отойдите, дайте ей больше воздуха!». Рядом на коленях стоит Новембер, на лице девушки написана крайняя озабоченность. Под голову Ханне подложили пальто, очки сняли. От этого чувство незащищенности становится еще сильнее.

– Кто-нибудь вызовите скорую, – слышит она, с трудом приподнимаясь на локтях.

– Нет, прошу вас, не надо. Не нужно вызывать скорую. – Голос Ханны дрожит, но она старается придать ему твердость. – Я беременна, только и всего.

– Беременна? – Ее слова мало успокаивают Джерайнта. Он выглядит очень встревоженным, словно ему вручили бомбу с тикающим часовым механизмом, которая может рвануть в любую секунду.

– Нужно вас обследовать. Здесь есть доктор? – обращается Новембер к одному из работников отеля. – Эй, в отеле есть свой врач?

– Я врач, – доносится мужской голос из глубины фойе. Выговор английский, не шотландский. Голос становится громче по мере приближения шагов. – Чем могу помочь?

Ханна пытается сесть. Без очков лица окружающих выглядят как размытые пятна.

– У нее случился обморок, – озабоченно говорит Джерайнт. – Она беременна. Может, скорую вызвать?

– Нет, правда, я не думаю, что мне нужна скорая, – возражает Ханна. Она готова расплакаться. Как все некстати. Ханна умоляюще смотрит на врача, мысленно призывая его сказать, что с ней все в порядке. – Беременные иногда падают в обморок. Я не завтракала.

Врач открывает свою сумку и с мягкой улыбкой достает стетоскоп и манжету для измерения кровяного давления.

– На ранней стадии беременности пониженное давление нередко вызывает головокружение, но чтобы сразу в обморок, это не в порядке вещей. Вы не против?

Он протягивает манжету, Ханна нервно кивает в знак согласия. Врач застегивает манжету, накачивает воздух, прикладывает стетоскоп к локтевой ложбинке и слушает. Закончив, ободряюще улыбается:

– Пожалуй, ничего страшного, и все же я считаю, что вас следует доставить в родильное отделение для обследования на месте. Какой у вас срок?

– Двадцать три, нет, почти двадцать четыре недели. Завтра будет двадцать четыре. Кто-нибудь может позвонить моему мужу?

– Ваш телефон у меня, – говорит Новембер и обращается к врачу: – Спасибо. Ее требуется доставить в больницу?

Врач с явным сожалением кивает:

– Боюсь, что да. Правда, я давно не занимался акушерством, однако обморок требует тщательной проверки. Давление слегка повышенное, пусть возьмут кровь на анализ, чтобы установить причину.

– За углом ждет моя машина с водителем, – сообщает Новембер, снимая со спинки стула кожаную куртку. – Дайте мне пять минут, и он подрулит ко входу в отель.

– Я сама могу дойти, – возражает Ханна. Она чуть не плачет от мысли, что ее сейчас понесут через фойе к машине, словно беспомощного инвалида. – Не нужно меня подвозить. Я могу позвонить Уиллу, доехать на автобусе.

– Мужу, конечно, позвоните, но я ни за что не отправлю вас на автобусе. Или на моей машине, или на скорой – выбирайте, – решительно заявляет Новембер, сложив руки на груди, – вылитая Эйприл, не допускающая возражений.

Ханна закрывает глаза. Ей остается лишь признать себя побежденной.

* * *

Сорок пять минут спустя Ханна сидит в мягком кресле родильного отделения Королевской больницы, к животу прикреплен контрольный прибор, на руке – манжета для измерения кровяного давления. Попавшая в непривычную ситуацию Новембер примостилась на краешке пластмассового стула. У Ханны взяли мочу на анализ, она отдала склянку с таким чувством, будто отдает литр крови. Теперь она больше всего хочет, чтобы ее оставили в покое, но в то же время опасается этого.

Хорошо бы вызвать Уилла, но тот не берет трубку. Куда он запропастился?

– Давайте я позвоню еще раз? – предлагает Новембер, словно прочитав мысли Ханны. Ей позволили остаться с Ханной, приняв за близкую подругу, что довольно странно – ведь они встретились меньше полутора часов назад. Однако в Новембер есть много такого, что напоминает об Эйприл, и Ханну не покидает ощущение, будто они знакомы намного дольше.

– Не надо, я сама, – отвечает Ханна, понимая, что Уиллу лучше услышать новость от нее. Она потирает расползающийся синяк на руке в том месте, где кожу проткнула игла шприца, и отправляет девятый по счету вызов на номер мужа. Гудок за гудком – никакого ответа. Она дает отбой и пишет сообщение: «Позвони мне. Срочно».

Потом, чуть не плача, опускает телефон на колени. Слезы наворачиваются не только потому, что Уилл не отвечает. Есть и другие причины. Так, например, она подвергла опасности ребенка, начав собственное расследование смерти Эйприл. В то же время Ханна понимает, что просто не смогла бы провести следующие шестнадцать недель в состоянии мучительной неопределенности, преследуемая мыслями о том, что когда-то видела и о чем узнала в последнее время. Нужно доказать, что Джерайнт с его опасениями неправ, и оставить этот этап жизни позади. Ребенок трепыхается в животе, прибор тихо шипит, сердцебиение учащается.

– А еще кто-нибудь есть? – спрашивает Новембер. – Я имею в виду, кто-нибудь, кому можно позвонить?

Ханна качает головой:

– Нет. Мама живет слишком далеко. Если вам пора уходить…

– Я не уйду, – решительно отвечает Новембер. – По крайней мере, пока вас не выпишут. Если вы не хотите, чтобы я здесь сидела, могу подождать в машине. Я понимаю, что вам неловко – мы почти незнакомы.

– Нет, я рада, что вы со мной. Мне приятно… поговорить.

– Отлично. – Новембер складывает руки на груди. – Тогда я останусь.

На несколько минут устанавливается тишина, нарушаемая только пощелкиванием работающих приборов и отголосками тихой беседы двух женщин в соседнем отсеке.

– Ее мог убить доктор Майерс, – внезапно говорит Ханна. Именно эта мысль терзала ее с того самого момента в отеле. Способность высказать предположение приносит облегчение и в то же время придает догадке реальную силу. – Мой преподаватель жил на той же лестничной площадке и мог войти в нашу комнату после ухода Невилла, но еще до моего с Хью появления. Джерайнт прав. Если Майерс спал с Эйприл и она, студентка, от него забеременела, это могло послужить мотивом, а тут вдруг и возможность подвернулась. Невилла приговорили, потому что кроме него, как решил суд, убить Эйприл было некому. Однако реального повода для убийства у него не было. Майерс же – единственный, кто мог незаметно проникнуть в квартиру.

– Интересно, его хотя бы вызывали на допрос? – мрачно интересуется Новембер. – Полиция наверняка расспрашивала его, не слышал ли он какого-нибудь подозрительного шума. Однако под подозрение он вряд ли попал.

– Не знаю. Я ни разу не видела его в суде. Правда, мне не позволялось встречаться с другими…

Она замолкает. Жужжит лежащий на коленях телефон. Ханна уменьшила громкость звонка из уважения к больничным порядкам. Звонит Уилл. Слава богу!

– Уилл!

– Ханна! – произносит он, тяжело дыша. – Я получил твое сообщение. Плавать ходил. Что случилось? У тебя все в порядке?

Ханна сжимает зубы. Уиллу не понравится то, что она сейчас скажет.

– Я… я упала в обморок. И сейчас в родильном отделении на обследовании.

Повисает длинная пауза. Ханна чувствует, что муж пытается сдержать себя, не запаниковать, чтобы не расстроить ее еще больше, особенно учитывая их недавнюю ссору.

– Хорошо. Слушай… я могу приехать через… – Звук голоса слабеет – Уилл, видимо, смотрит на экран телефона, пытается рассчитать, сколько времени займет поездка, – затем снова становится громче, – …через двадцать или двадцать пять минут.

– Надеюсь, меня выпишут раньше. – Ханна смотрит на настенные часы. – Сказали, что будут наблюдать за мной около получаса, а прошло уже почти тридцать минут. Давай я позвоню тебе, когда буду знать точно?

– Хорошо, – озабоченным тоном говорит Уилл, он явно старается не показывать тревогу. – Я люблю тебя и…

– Да?

– И хочу сказать, что я действительно сожалею из-за… ну, ты сама знаешь, из-за чего.

– Все хорошо. – Посторонним невдомек, о чем идет речь, но Ханне понятно, что муж имеет в виду их ссору. Ей очень хотелось бы, чтобы Уилл сейчас оказался рядом. – Ты не виноват.

– Ладно, – отвечает он не очень уверенно. – Целую.

– Я тебя тоже.

Ханна дает отбой. Новембер отодвинулась в сторону, стараясь по возможности не прислушиваться к разговору, но теперь оборачивается:

– Все в порядке?

– Кажется, да.

Дверная ручка опускается, в отсек входит улыбающаяся акушерка с папкой-планшетом.

– Ханна де Шастэнь?

– Да, – отвечает Ханна. Она напряженно выпрямляется в кресле, скрипит пластик. – Это я.

– Отлично. Можно вас на минутку?

– Я подожду в коридоре, – тактично предлагает Новембер, берет сумку и покидает отсек.

Врач занимает освободившийся стул, листает записи и смотрит на показания монитора.

– Я слышала, что вам стало дурно? – спрашивает она наконец.

Ханна кивает.

– Не знаю… какой-то легкий приступ. Вероятно, из-за низкого давления. Сейчас я чувствую себя нормально.

– Хорошая новость то, что вы в порядке и ребенок тоже. Все показатели очень даже неплохи, моча чистая, но… надо следить за вашим давлением.

– Что вы имеете в виду?

– На последних приемах оно повышалось, и нам не нравится его теперешний уровень.

– Что-что? Ничего не понимаю. Врач в отеле говорил, что люди падают в обморок из-за низкого давления.

– Ваше давление, боюсь, нельзя назвать низким. Оно оставалось повышенным последние несколько раз, когда вы проверялись, верно?

– Да, но… на то были свои причины. – К горлу Ханны подступают слезы, она стремится их удержать. Ах, почему с ней нет сейчас Уилла? – Я торопилась.

– Головные боли не мучают? Свет глаза не режет? Голова не кружится?

– Нет! Кроме сегодняшнего дня, разумеется. Я чувствую себя совершенно нормально.

– И все-таки давление лучше снизить. Я пропишу вам метилдопу, это очень надежное лекарство, мы даем его беременным женщинам много лет.

– Вы шутите? – Ханну охватывает отчаяние, ноющее чувство вины и злости на собственный предающий ее организм. – Лекарство? Я не хочу принимать таблетки. Нельзя ли… не знаю… отнестись к этому без паники?

– Средство очень хорошее, – настаивает врач, стараясь успокоить Ханну.

Ханна это понимает, но не успокаивается. Сердце стучит как ненормальное, пики на мониторе подскакивают все выше и выше. Она вновь ощущает отвратительное сползание в неизвестность, как после смерти Эйприл, будто события затягивают ее в стремительный водоворот и жизнь выходит из-под контроля. Только сейчас ей говорят, куда идти, что делать и как себя чувствовать, не полицейские, а врачи в белых халатах. Проблема в том, что эту понятливую, жалостливую улыбку Ханна видела уже много раз.

– Нет! – решительно произносит она. – Я не согласна.

– Ваш ребенок в порядке, – ласково увещевает врач. – Я понимаю ваше огорчение…

– Я ничуть не огорчена! – взрывается Ханна, хотя отчасти понимает: это неправда. Хоть плачь, хоть смейся. Однако плакать нельзя. Ханна делает глубокий вдох. – Извините. Я действительно немного расстроена. Всего неделю назад все шло нормально, а сейчас как будто…

Как будто кто-то пришел, все решил за нее и толкает туда, куда она идти не хочет, но не в силах воспротивиться.

Вот что она хотела бы сказать. Но не скажет. Потому что, несмотря на бурные эмоции, она все-таки понимает, что такая реакция вызвана не только информацией о ребенке и высоком давлении. В значительно большей мере на нее повлияли новые сведения об Эйприл, Невилле, событиях прошлого и то, какой оборот эти события принимают сегодня.

Осознав это, Ханна вдруг четко определяет, что нужно сделать. Сердце сбавляет частоту ударов, в душе устанавливается подобие покоя. Неподвластные ей обстоятельства однажды уже разорвали ее жизнь в клочья. Второго раза она не допустит.

Она не собьется с пути.

После

– Куда едем? – спрашивает Новембер, когда Ханна садится в пахнущий кожей салон лимузина. – Судя по всему, не на работу?

Черт! Магазин! Ханне хочется хлопнуть себя по лбу пакетом с таблетками.

– Я совершенно забыла о работе. Мне нужно позвонить напарнице. Не могли бы вы высадить меня в Стокбридж-Мьюз? Это рядом с Дин-Парк-стрит.

– Понятия не имею, где это, – добродушно отвечает Новембер. – Надеюсь, Артур знает.

Она наклоняется вперед перекинуться парой слов с водителем. Ханна тем временем звонит в магазин. Когда Робин отвечает на звонок, Ханна объясняет ситуацию, выслушивает от встревоженной Робин советы поехать домой, отдохнуть и не выходить на работу на следующей неделе.

– Я не собираюсь оформлять больничный, – отвечает Ханна. – Я не больна, однако у меня накопилось много отгулов. Попрошу у Кэти неделю отпуска.

– Правильно! – поддерживает Робин. – Я не желаю видеть твою физиономию по крайней мере еще неделю. Поезжай домой. Отдохни, расслабься. Поешь шоколада и прекрати волноваться.

Коллега вешает трубку. Ханна вздыхает.

«Меня отправили домой, – пишет она сообщение Уиллу. – Ребенок в норме. Меня подвезут. Скоро увидимся».

– Все в порядке? – спрашивает Новембер.

Ханна кивает:

– На работе ко мне очень хорошо относятся. Из-за этого кошки скребут на душе.

– Почему? Вы ни в чем не виноваты.

Ханна лишь качает головой. Вины за сегодняшнее происшествие она не чувствует. Вину вызывает сознание, что она не намерена следовать советам Робин. Вообще-то она была бы не прочь передохнуть, но сейчас не время. Это десять лет назад ее подхватил поток событий, и долгие годы потом она боролась с ощущением бессилия и паникой. А теперь она не будет сидеть и наблюдать, как Джерайнт копается в ее жизни, а юристы обделывают за кулисами свои делишки. Больше она не станет ничего пускать на самотек.

– Я хочу съездить в Оксфорд, – заявляет Ханна. – Другого пути, как мне кажется, нет. Узнав о смерти Невилла, я схожу с ума, постоянно прокручиваю в голове воспоминания о том вечере, пытаюсь понять, права ли была, действительно ли видела все то, о чем рассказала в суде. Чем больше я узнаю сейчас, тем отчетливее понимаю, что заблуждалась тогда. У меня такое чувство, что я упустила какую-то деталь, что от меня все эти годы ускользало нечто важное.

– О чем это вы? – с сомнением спрашивает Новембер. – Какую деталь?

– Не знаю – в том-то и дело. Может, если вернуться, поговорить с другими людьми, находившимися там в тот вечер, с доктором Майерсом… У меня есть в Оксфорде подруга, ее зовут Эмили. Я разговаривала с ней по телефону несколько недель назад, после смерти Невилла, она приглашала меня в гости. Я в тот момент отказалась, для меня хуже всего была мысль о возвращении назад. Но сейчас… сейчас я бы согласилась.

Ханна смотрит на сестру Эйприл. Лицо Новембер принимает озабоченное выражение.

– Что? Вы думаете, я ненормальная? Уилл так считает.

– Я не считаю вас ненормальной. Просто… по-моему, ехать в Оксфорд в одиночку не очень хорошая мысль. Все сразу поймут, что вы намерены ворошить прошлое, задавать неудобные вопросы.

– На что вы намекаете? Что мне потребуется какое-то прикрытие?

– Я хочу сказать… – Новембер делает глубокий вдох. – Я хочу сказать – возьмите меня с собой.

– Вас? – Ханна с трудом пытается скрыть изумление. «Мы же почти незнакомы», – думает она, хотя это правда только наполовину. Ханна встретила Новембер всего пару часов назад, и все же она сестра Эйприл. Ханне кажется, они знакомы намного дольше.

– Видите ли, я ни разу там не была, – Новембер старается побыстрее выложить свои доводы. – В Оксфорде, я имею в виду. Ни разу не видела, где жила Эйприл и где она погибла. Если честно, эта мысль не давала мне покоя тогда и не дает покоя сейчас. Вы можете приехать со мной в Оксфорд и сказать Майерсу правду – что смерть Невилла разбудила в моем сознании кое-каких призраков и я хочу успокоить их, посетив бывшую квартиру Эйприл. Вряд ли администрация колледжа откажет в такой просьбе.

– Пожалуй, – соглашается Ханна.

Чем дольше она об этом думает, тем более разумным кажется ей план. Вдвоем безопаснее, к тому же Новембер сможет задать вопросы, какие было бы неудобно задавать Ханне.

– Сначала надо убедиться, что он никуда не уехал, – предлагает Новембер. – Как его зовут?

– Горацио. – Это имя пробуждает новые воспоминания. На ум приходят слова Эйприл на вечеринке доктора Майерса: «Горацио пригласил меня и еще пару девиц пойти в город и добавить». С расстояния сегодняшнего дня такое предложение выглядит непостижимо, это явное нарушение этических норм.

Новембер тычет пальцами в экран и подносит телефон к Ханне:

– Он?

– Он.

На экране открыта страница факультета английского языка и литературы колледжа Пелэм, и первым на ней значится старший декан факультета искусств, профессор Горацио Майерс. Немного постаревший, немного поседевший, но на удивление хорошо узнаваемый. В отличие от Невилла, изможденного призрака, взирающего с веб-сайта Би-би-си, Майерс – благополучный ухоженный мужчина, у которого за плечами много лет комфортной жизни.

– Подъезжаем к Стокбридж-Мьюз, мисс Рейн, – звучит голос водителя в переговорном устройстве.

Ханна вздрагивает от неожиданности. Новембер нажимает кнопку.

– Спасибо, Артур. – Затем она оборачивается к Ханне. – Мне было очень приятно встретиться с вами. Возможно, это прозвучит глупо, но я… я чувствую себя намного ближе к Эйприл, чем прежде.

Ханна кивает. Она чувствует то же самое.

– Вы уверены? Я имею в виду поездку в Оксфорд. Вы ничем мне не обязаны. Если считаете, что за мной нужен присмотр, то не беспокойтесь. Я буду там с Эмили. Или Уилла могу попросить.

– Я поеду, потому что хочу этого, – говорит Новембер.

Автомобиль останавливается, Ханна берет сумочку.

– Ну тогда благодарю. Спасибо, что подвезли.

– Пустяки. Будьте осторожны, Ханна.

– Обязательно.

Лимузин уезжает, силуэт Новембер в заднем окне быстро уменьшается в размерах. На мгновение она становится настолько похожей на свою сестру, что у Ханны разрывается от боли сердце.

После

– Ты, наверное, шутишь. – Когда Ханна рассказывает Уиллу за ужином о своем плане, на лице мужа отражается растерянность и непонимание. – Зачем туда возвращаться? И почему сейчас, когда тебе нужен отдых?

Уилл выразительно кивает в сторону пакета с медикаментами, оставленным Ханной на подлокотнике дивана.

– Врач сказала, нет необходимости сокращать рабочее время, – терпеливо объясняет Ханна. Они уже обсудили ее план. Ханна заявила об этом с порога, как только увидела Уилла, меряющего шагами гостиную и читающего на телефоне статьи о высоком кровяном давлении у беременных. – Доза совсем маленькая, этот препарат часто прописывают беременным женщинам. Я спрашивала, следует ли сократить часы работы, и врач сказала, что со мной не происходит ничего страшного, просто надо иметь под рукой стул и почаще делать передышку. Это и будет моя передышка.

– А что касается Новембер, – продолжает Уилл, словно не обращая внимания на слова Ханны, – она хоть понимает, что тебе пришлось пережить? Что ей надо?

– Ей ничего не надо. Это мне пришла в голову мысль съездить в Оксфорд, а не ей. Она тебе понравится, Уилл. – Ханна берет мужа за руку, потирает его пальцы. – Правда-правда. Она все равно что… – Ханна замолкает в неуверенности, как лучше выразиться. – …все равно что Эйприл, только добрее, что ли. И она меня понимает, поскольку сама прошла через что-то очень похожее.

– Разве ее таскали по судам? – запальчиво спрашивает Уилл. – Месяцами каждый день подстерегали у порога?

– Последнее скорее всего тоже было. – Ханна отпускает руку мужа. – Ведь она сестра Эйприл. Представляешь, каково ей пришлось? Когда Эйприл убили, Новембер было одиннадцать лет. Она почти все детство провела, пытаясь свыкнуться с этим фактом, наблюдая, как отец медленно умирает от стресса. Я уверена, что ей немало досталось.

Уилл кажется немного пристыженным.

– Я не слышал о смерти отца Эйприл. Когда это случилось?

– Несколько лет назад.

Он отодвигает тарелку и закрывает лицо руками. Когда он опускает их, на лице читается опустошенность и крайняя усталость, волосы всклокочены.

– Ты ведь знаешь, что я не хочу, чтобы ты туда ездила?

– Знаю, – мягко отвечает Ханна. – Но я должна это сделать, Уилл. Я поговорила с Эмили. Поеду в четверг, после обеда в пятницу мы наведаемся в Пелэм. Эмили договорится о встрече с доктором Майерсом.

– В пятницу? – Уилл, похоже, расстраивается еще сильнее. – У меня рабочий день. Я так быстро освободиться не смогу.

– Я и не рассчитывала, что ты поедешь со мной. Ты сам говорил, что не хочешь копаться в прошлом.

– Не хочу. А еще я не хочу, чтобы ты находилась там одна, встречаясь с незнакомыми мужчинами.

– Его нельзя назвать незнакомым, Уилл.

– Не исключено, что ты его плохо знала. Особенно если подозрения верны.

– Я не пойду к нему одна. Со мной будут Эмили и Новембер, мы встречаемся в общественном месте. Думаешь, он выскочит из кабинета, размахивая топором?

– Откуда мне знать! – Уилл вскакивает. Переполняющие его эмоции не позволяют ему спокойно сидеть за столом, и он начинает расхаживать по гостиной. – Я всего лишь не хочу, чтобы моя беременная жена вступала в контакт с потенциальным убийцей.

– Я должна это сделать! – Ханна тоже поднимается. Тон становится выше, на щеках проступает румянец. – Разве ты не понимаешь?

– Нет! Не понимаю. Совершенно не понимаю!

На мгновение повисает тишина, оба буравят друг друга взглядом, как вдруг молчание нарушает громкое «бум-бум-бум», заставляющее их вздрогнуть. Сосед снизу стучит чем-то в потолок, требуя, чтобы они вели себя потише.

– Извини, – произносит Ханна.

Уилл одновременно с ней говорит «Ханна, милая», и неведомо как она попадает в его объятия, он целует ее в макушку, а она чувствует комок в горле и горячие слезы в уголках глаз.

– Пожалуйста, – шепчет Уилл прямо в ее волосы. – Ну пожалуйста.

Ханна понимает, что он хочет сказать «пожалуйста, не надо туда ехать». Она хорошо его изучила и буквально слышит его мысли, зная, что он готов упасть на колени, целовать ее живот, умолять остаться дома.

Но Уилл лишь говорит:

– Пожалуйста, будь осторожна, Ханна. Я тебя очень люблю. Если что-то случится…

– Не случится. – Ханна целует мужа, сначала несмело, потом настойчивее, ощущая, как в ней ширится знакомое влечение, которое никогда не получается утолить до конца, все такое же острое даже после десяти лет совместной жизни. – Любимый, – шепчет она, и он отвечает тем же, произнося признание в любви, уткнувшись носом в ее шею.

Уилл садится, притягивает Ханну на колени, она обхватывает его ногами, думая, что у них осталось мало таких моментов – скоро живот не позволит этого делать.

– Любимый, – снова шепчет она. Он поднимает глаза, улыбается. И хотя Уилл стал старше, а на лице появились морщинки усталости, она помнит эту улыбку, запавшую ей в сердце еще в столовой Пелэма. Интересно, сколько раз она мысленно рисовала черты его лица – маленькие складки в уголках рта, бугорок, оставленный давнишним переломом носа? Сто раз? Тысячу? Она делала это, лежа в своей комнате в Пелэме и думая о податях, гуляя по улицам Додсуорта, стараясь забыть о предстоящем суде, бессонными ночами в первой арендованной квартире в Эдинбурге, читая его письма и страдая из-за того, что навсегда осталось позади. Зато сейчас можно протянуть руку и коснуться его лица, провести пальцем по линии бровей и искривленному носу.

И мысленно сказать: «Ты мой. Ты всегда был моим».

– Я буду осторожна, – наконец говорит Ханна. – Клянусь. И все же я должна это сделать.

Уилл, сдавшись, кивает.

После

Путешествие поездом занимает много времени, но Ханна купила билет в первый класс, к которому прилагается бесплатный обед. Ее место расположено с левой стороны вагона, и когда поезд покидает Эдинбург, короткие, прекрасные полчаса мимо окон тянется линия побережья. Ханну отделяет от водной глади лишь тонкое стекло.

Она сидит, прислонив голову к окну и наблюдая, как вздымаются и опадают прибрежные холмы, смотрит на волны, сверкающие под осенним солнцем, и вспоминает, как Уилл нашел ее, приехав в сентябре после получения диплома.

К тому времени она прожила в Эдинбурге чуть больше года, однако город все равно оставался чужим, а уж сельские окраины она тем более не посещала. «Давай устроим пикник, – предложил Уилл. – Какой смысл торчать в городе? Я слышал, замок Танталлон очень красив». В то время у Уилла еще не было мотоцикла, и они поехали поездом, по этой же ветке.

Ханна помнит, как Уилл расстелил подстилку на короткой, обкусанной овцами траве, выложил тщательно завернутые бутерброды и домашний лимонный кекс с глазурью, – все это на фоне темных очертаний замка, прорезавших голубое небо. «Тебе хорошо?» – спросил он, и ее сердце сжалось от такой пронзительной любви, что стало слегка не по себе. После еды они спустились по каменистой тропе на пустынный пляж, плавали в полном одиночестве в ледяной воде Северного моря и предавались любви на мелкозернистом песке под скупым шотландским солнцем. Потом, лежа в объятиях Уилла и чувствуя щекой, как колотится его сердце, она подумала: «Мне хорошо. Впервые за многие годы, возможно, впервые после смерти Эйприл, мне хорошо».

Ах, если бы было можно удержать это мгновение, момент любви, момент идеального родства душ и покоя!.. Поезд, набирая скорость, отворачивает от побережья, и воспоминания, как мелкий белый песок, уходят сквозь пальцы тем быстрее, чем сильнее она пытается их удержать.

В Лондоне Ханна делает пересадку – находит свободное место в поезде на Оксфорд. Состав змеей ползет по западным районам столицы. Ханна ожидает испытать дежавю, увидев знакомые картины. Студенткой она совершила эту поездку всего несколько раз – впервые на день открытых дверей, потом приехав на собеседование, и, наконец, когда возвращалась из дома после Рождества и встретила на вокзале Райана. Смотрела ли она в те времена в окно, трудно сказать. Наверное, смотрела. Сейчас сама мысль о том, насколько она была беззаботна, когда глядела на эти дома, кусты и поля в последний раз, кажется странной. Все это было до. До того, как все переменилось.

По прибытии в Оксфорд Ханна ждет, когда все выйдут из вагона, чтобы спокойно вытащить чемодан на перрон, поэтому, открыв дверь, вздрагивает от неожиданности, увидев молодого человека, протягивающего руку:

– Позвольте взять ваш чемодан.

– Ой, я сама справлюсь. – Ханна мгновенно смущается. Почему этот парень ведет себя, словно она старуха какая-то? Опустив глаза, она понимает: он заметил ее живот. Эта мысль ее встряхивает. Теперь любой незнакомец отчетливо видит, что она беременна.

– Спасибо, – поспешно говорит Ханна, отпуская ручку чемодана. – Большое спасибо.

Парень легким движением опускает чемодан на перрон и учтиво помогает ей сойти.

Опираясь на плечо незнакомца, Ханна подавляет смех. «Как, по вашему мнению, я преодолеваю целый лестничный пролет до своей квартиры?» – хочется спросить ей, но в то же время она тронута. Парень заметил, что ей не помешает помощь, и решил проявить участие. Это одновременно и обнадеживает, и тревожит.

* * *

Таксист высаживает Ханну перед величественным каменным зданием, и она направляется ко входу, озираясь по сторонам.

– Чем могу помочь, мадам? – спрашивает служащая за стойкой.

– Э-э… У меня заказан номер. На имя Ханны де Шастэнь…

– Да-да, вижу, – улыбается женщина. – Люкс на двое суток, правильно?

– Люкс? – опешив, переспрашивает Ханна. – Я заказывала обычный двухместный номер.

– Это я повысила категорию, – слышится голос сзади. Обернувшись, Ханна видит широко улыбающуюся Новембер. – Не сердитесь!

– Новембер! – недовольно восклицает Ханна. – У меня нет… Вы ведь приехали сюда только с моей подачи.

– Я приехала сюда, – серьезно отвечает Новембер, – потому что предложила вам встретиться и бесцеремонно напросилась в попутчицы. Возражения не принимаются. К тому же дело уже сделано.

– Это правда, – улыбаясь, отвечает женщина за стойкой, довольная своей ролью в заговоре с добрыми намерениями. – Оплата произведена.

– Новембер! – еще раз восклицает Ханна, со смехом разводя руками. Та с озорным видом подмигивает и в этот момент так сильно напоминает Эйприл, что у Ханны сжимается сердце.

– Вы одна, правильно? – уточняет регистраторша.

Ханна кивает, мысленно сожалея, что с ней нет Уилла. Люкс! Возможно, до рождения ребенка другого такого шанса порадоваться шикарной обстановке не предоставится.

Поднявшись наверх, она изучает номер, в то время как вежливый носильщик показывает ей, где включается свет и как открыть дверь на балкон. Когда он уходит, Ханна на минуту ложится на кровать, купаясь в ощущении роскоши, затем отправляет Уиллу в «Вотсап» несколько фото с подписью: «Как жаль, что ты не со мной».

Когда она начинает обдумывать следующий шаг, в дверь стучат. Ханна открывает. На пороге Новембер.

– Приветик, – с улыбкой говорит она. – Неплохо было бы обсудить наши планы. Сейчас… – смотрит она на экран телефона, – …почти четыре. Мы идем на ужин к Эмили, верно?

– Правильно. В семь вечера. К ней домой.

– Значит, экскурсия в Пелэм у нас завтра после обеда?

– Да, а после пьем чай с доктором Майерсом.

Новембер с серьезной миной кивает:

– Тогда…

Жужжит телефон Ханны. Пришло сообщение от Уилла: «Завидую!»

– Извините, – смущенно улыбается Ханна. – Что вы говорили?

– Я хотела сказать, тогда в котором часу мы выдвигаемся? Я полагаю, вы хотите поваляться на кровати перед ужином?

– Есть такое дело, – неожиданно отвечает Ханна. Обычно она не любит торчать в номере, однако сейчас чувствует усталость, хотя всего лишь долго просидела в поезде. Болит спина, внизу живота ощущается непривычное покалывание, возможно, вызванное тем, что она весь день мало двигалась.

– Хорошо. Я приду за вами в полседьмого. Судя по карте, нам вряд ли придется идти пешком больше получаса.

– Скорее меньше. Оксфорд не так велик. До скорого.

– До скорого, – отвечает Новембер и, к полной неожиданности Ханны, наклоняется и целует ее в щеку. – Спасибо вам, Ханна.

– Ну что вы! Мы обе не развлекаться сюда приехали.

– Я знаю, просто… все время, пока Эйприл была в Оксфорде, я просилась пожить с ней, а после того, как ее убили, фантазировала, как здорово было бы, если бы она разрешила. Заявиться без спросу я не отважилась. Ясно, что вам непросто сюда возвращаться, но мне… я рада, что приехала. И рада, что со мной одна из подруг Эйприл. Это правильный шаг. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Да, понимаю, – с тяжелым сердцем отвечает Ханна. Ей хочется с благодарностью пожать руку Новембер, но они, пожалуй, еще не настолько сблизились для подобного жеста. – Я тоже рада, что вы приехали. Я… скучаю по вашей сестре. А вы…

«А вы помогаете мне чувствовать, что в какой-то степени Эйприл рядом», – хочет сказать Ханна, однако замолкает в неуверенности, не зная, как Новембер воспримет ее слова, не ощетинится ли от мысли, что в ней видят копию сестры. Новембер действительно очень похожа на Эйприл, но она не тень и не примитивная имитация образа сестры, для этого Новембер слишком самостоятельная личность. Но в то же время у них так много общего, что чувствуется незримое присутствие Эйприл.

– Не знаю. Мне кажется, что она тоже здесь, с нами. Надеюсь, вы не видите в этом ничего странного, – наконец произносит Ханна.

Новембер лишь грустно улыбается и качает головой:

– Нет. Меня с детства преследует призрак Эйприл. Мысль, что он является не мне одной, даже успокаивает.

После

– Просто невероятно, – повторяет Эмили.

Они сидят на диване в квартире Эмили, пьют белое вино (в бокале у Ханны лимонад), и после получасового неловкого разговора ни о чем короста многолетней разлуки начинает спадать. Ханна не видела Эмили лет пять. Та почти не изменилась, по-прежнему порывиста и нетерпелива, остра на язык, неистово амбициозна под маской самоиронии. («Ах, ты об этой статье? Боюсь, ее прочитали всего два человека, и один из них я».) Эмили закатывает глаза, когда речь заходит о последнем наборе студентов. Поговорили об исследованиях Эмили, о работе Новембер («Чем, собственно говоря, занимается инфлюенсер? – поинтересовалась Эмили. – Это слово смахивает на термин из лаборатории физики»), о беременности Ханны.

Ханна рассказала Эмили о встречах с Райаном и Хью, о том, насколько Уиллу надоело работать бухгалтером. В ответах Эмили звучит намек, что Уилл бестолково распорядился оксфордским дипломом, хотя вслух она этого не говорит.

И вот теперь Эмили сидит с бокалом в руках и качает головой, переводя взгляд с Ханны на Новембер и обратно.

– Что невероятно? – со смехом переспрашивает Ханна.

– Что вы обе сидите у меня на диване. Просто мозги набекрень, как от эпизода «Секретных материалов». С одной стороны, тебе уже под тридцать, и ты беременна, с другой… – Эмили с извиняющимся видом поворачивается к Новембер. – Вам, конечно, не раз приходилось слышать, что вы вылитая Эйприл.

– Да, – отвечает Новембер. – Это одна из причин, по которой я работаю не под фамилией Кларк-Кливден.

– Ага, ясно. – Эмили наклоняется и наполняет бокал. – Мне в этой истории досталась маленькая роль, но всяких чмошников и на мою долю хватило. Даже представить не могу, каково бы мне пришлось, будь я из рода Кларк-Кливденов. Или взять тебя, Хан, – добавляет она примирительно, – с какой легкостью колледж в твоем случае умыл руки! В принципе, он так поступили со всеми нами, но ты особенно пострадала. Просто отправили тебя на все четыре стороны.

– То же самое говорил Хью, – вспоминает Ханна. – Он считает, что в наше время назначили бы психолога, когнитивно-поведенческую терапию, а тогда – как он выразился? – «Выше нос, мы не будем слишком придираться к вам на экзаменах».

– И не придирались, – сухо заметила Эмили. – Я не заслужила высшей отметки, а Хью наверняка провалился бы, если бы не смерть Эйприл. Я не собираюсь утверждать, что ее смерть – луч света в темном царстве. В таком темном царстве вообще не может быть никаких лучей, но то, что в Пелэме он все время сдавал экзамены с большим скрипом, неоспоримо. Если честно, я сомневаюсь, что Пелэм был ему по зубам.

– Сомневаешься? – искренне удивляется Ханна, хотя удивляться не следовало бы. Она помнит вечно озабоченную физиономию Хью, частые жалобы на сложность заданий и то, как в день гибели Эйприл он признался, что боится провалить экзамены и подвести родителей. В то время она считала Хью просто нервным перфекционистом, выбравшим слишком трудный предмет. Теперь, вспоминая, думает: может, Хью действительно не тянул? Предательская мысль. – Его бы вообще не приняли, будь это правдой, – наконец продолжает она. – Как там назывался тест для зачисления на медфак? Вступительный тест БМАТ? Говорят, его дико трудно сдать. Уилл как-то упоминал, что Хью разделался с ним одной левой. Место в универе ему было практически гарантировано – настолько высокие отметки он получил.

Эмили открывает рот для ответа, но ее опережает сигнал из кухни.

– А-а, таджин готов. Я сварила фасоль в таджине, вы не против? Не уверена была, не вегетарианцы ли вы. Поэтому решила действовать наверняка.

– Вообще-то я действительно вегетарианка, – признается Новембер. – Таджин! Само название уже вкусное.

Эмили уходит на кухню проверить блюдо, Ханна поднимается и осматривает комнату. Никаких фотографий, никаких сувениров из поездок или семейных снимков. Одни книги да несколько карт античного мира на стене. По обстановке трудно судить о характере хозяйке, вся Эмили такая: сдержанная, аскетичная, слишком строгая.

– Что ты надеешься найти?

Ханна оборачивается. Эмили стоит, уткнув руки в бока.

– Ты о чем? – На мгновение Ханна не может определить, относится ли вопрос Эмили к Оксфорду или к обстановке ее квартиры. Неужели она подумала, что Ханна что-то здесь вынюхивает? – Что я ищу в Оксфорде, или это вопрос общего свойства?

– Я хотела спросить – в Пелэме. Ну и вообще, конечно. Ты что-то конкретное ищешь?

– И да, и нет. – Ханна быстро переглядывается с Новембер. Они не успели обсудить, насколько можно раскрыть карты перед Эмили. Насчет того, какую историю скормить доктору Майерсу, они договорились – Новембер якобы обратилась к Ханне с просьбой поделиться воспоминаниями о сестре, и Ханна согласилась показать ей Пелэм и свести с парочкой старых знакомых. А вот насчет сценария с Эмили они не договаривались. С одной стороны, интуиция подсказывала Ханне держать свои планы при себе. С другой, Уилл, Хью и Райан уже знают, что она снова ворошит прошлое. Какой смысл утаивать что-то от Эмили?

– По правде говоря… – Ханна замолкает и смотрит на сестру Эйприл. Новембер молчит, лицо выражает понимание, но не более того. Ханне в душе хочется, чтобы Новембер шепнула «Давай!» или предложила какой-нибудь вариант прикрытия.

– По правде говоря, меня преследуют вопросы насчет смерти Эйприл. С тех самых пор, как со мной связался этот журналист.

– Черт! – Эмили хлопает себя ладонью по лбу. – Так и думала, что мне не следовало тебе о нем рассказывать. Ты начала сомневаться по моей вине? Если это я…

– Нет-нет, не совсем. Ты, конечно, первой сообщила мне о Джерайнте, но, если честно… – Ханна замолкает, пытаясь точнее сформулировать мысль. – После встречи с этим парнем я поняла: многое из сказанного им совпадает с моими собственными сомнениями. Просто я себе не признавалась.

– Погоди, так ты думаешь, что он прав? – Теперь Эмили по-настоящему потрясена. – Хан, я сообщила тебе о Джерайнте, желая предупредить – он всюду сует свой нос, а не для того, чтобы ты вставала на его сторону. Он конспиролог! Журналисты свято верят в достоверность своей любимой версии, лишь бы накатать опус типа «Эйприл: что произошло на самом деле» и заодно срубить капусты на выпуске криминальной документалки для «Нетфликс». Улики налицо, Невилл получил срок. И если его защита сваляла дурака, то ты тут ни при чем.

– Дело в другом, – слегка обижается Ханна. – Джерайнт добыл новую информацию. Он рассказал мне такое, о чем я раньше не имела понятия.

– Например? – скептически спрашивает Эмили.

– Например… – Ханна запинается. «Например, то, что Эйприл отправила Райану положительный тест на беременность», – собиралась сказать она. Но Райан признался в этом только ей, вовсе не предполагая, что она поделится информацией с кем-то еще. Пусть они с Эмили давно не пара, вряд ли он хотел, чтобы она об этом узнала. Может ли Ханна, не спросив позволения у Райана, рассказывать об этом?

С другой стороны, Эмили – ее подруга. Она имеет право знать правду.

Ханна кусает губу, пытаясь сообразить, как лучше построить ответ. Как открыть Эмили, что бойфренд обманывал ее почти целый год и, возможно, имел мотивы для убийства?

– Ну так что? – спрашивает Эмили. – Мне интересно выслушать конспирологические домыслы этого журналиста. Трудно вообразить, какого рода улики способны опровергнуть показания свидетелей.

Возможно, Ханну уязвили вербальные кавычки, которыми Эмили снабдила слово «улики», или плохо завуалированная насмешка над тем, что Ханна чересчур серьезно восприняла версию Джерайнта, однако в ушах вдруг звучит голос Хью, повторившего слова Эйприл: «Эмили сама виновата – слишком много воображает о себе и своих умственных способностях».

– Во-первых, я не знала, – произносит Ханна ровным тоном, – что Эйприл буквально накануне своей смерти сыграла с тобой злую шутку.

Губы Эмили сжимаются в тонкую, суровую линию, она складывает руки на груди и буравит Ханну взглядом:

– На что конкретно ты намекаешь?

– Я не намекаю, – спокойно отвечает Ханна. – Я хочу сказать… смотри, никто из нас не был на подозрении, ты же знаешь. У нас не было возможности совершить преступление. Но если она так обошлась с тобой, то кого еще могла разозлить? Такое впечатление, что в свою последнюю неделю Эйприл как с цепи сорвалась. Устраивала розыгрыши всем подряд.

– Всем, кроме тебя, – с прохладцей отвечает Эмили.

Ханне не нравится ее взгляд. Она успела забыть, насколько холодной бывает Эмили. Она ни во что не ставит бархатную вежливость, с помощью которой другие смягчают неприятную правду.

– Да, – задумчиво соглашается Ханна, – всем, кроме меня.

– Той самой, кто строила глазки ее бойфренду.

– Минуточку, – вступает в разговор Новембер. – Что?

Эмили пожимает плечами и с короткой усмешкой отходит в дальний конец комнаты, где на столе разложены оливки и гриссини.

– Ну, мы ведь начали перечислять возможные мотивы… Последние недели всякий раз, стоило Уиллу посмотреть в твою сторону, воздух становился наэлектризованным. И что с того? Да, я была на нее в обиде. Розыгрыш, который она мне устроила, был отвратительный. Интересно, сколько времени она потратила на подготовку? Извините. – Эмили поворачивается к Новембер. – Она была вашей сестрой, и мне не хочется дурно отзываться о мертвых. Но когда ты считаешь человека другом, а он устраивает тебе такую гадость, когда ты понимаешь, что все время, пока ты пила с ней кофе и зависала в барах, она исподтишка планировала, как устроить тебе подлянку… Остается, знаете ли, неприятный осадок. Понимаете?

– Я не в претензии, – грустно улыбается Новембер. – У меня нет иллюзий относительно сестры. Я ее любила и до сих пор люблю. Но я знала ее характер. Она умела проявлять невероятную доброту, однако могла быть и другой.

– Чаще всего именно так и было, – отрубает Эмили. Она резким движением опускает бокал на стол и снова уходит на кухню. Ханна молча жестом просит извинения у Новембер, стучит себя кулаком по лбу, показывая, насколько неудачно она начала беседу.

– Рассказать ей? – шепчет она, пока на кухне гремят кастрюли. – О докторе Майерсе?

– Решать вам, – так же тихо отвечает Новембер. – Эмили теперь здесь работает. Не поставит ли ее это в неловкое положение?

– Вряд ли. Она работает в Баллиоле, в другом колледже, и мы подозреваем не ее коллегу.

– О каких коллегах ты говоришь? – спрашивает Эмили. Ханна вздрагивает и быстро оборачивается. Стоя на пороге кухни, хозяйка квартиры держит огромный горшок фасоли и абрикосов с приправами, от горшка валит пар. Аромат – невероятный. Эмили аккуратно водружает горшок на салфетку посредине стола. – Ты что-то говорила о коллегах?

– Собственно, потому мы сюда и приехали, – признается Ханна. – Извини, что я упомянула злую шутку, которую с тобой сыграла Эйприл. Глупо с моей стороны. На самом деле я думала о том, что осудили именно Невилла, поскольку в здание никто не входил после него и до нашего появления…

– Та-ак… – медленно произносит Эмили. Она раскладывает фасоль и кускус по трем тарелкам, между черными бровями пролегла складка. Пока ей невдомек, к чему клонит Ханна.

– Если только преступник не находился в доме.

Эмили замирает. Она опускает кастрюлю прямо перед Новембер и в упор смотрит на Ханну:

– Что ты хочешь сказать? Что на лестнице был кто-то еще?

– Я хочу сказать, что это не исключено. У двух парней внизу, Генри и Филиппа, было алиби. Они оба весь вечер провели в комнате Генри и показали в суде, что слышали, как Эйприл в десять сорок пять расхаживала наверху и кому-то открыла дверь. А что касается квартир еще ниже, номер один и номер два… Номер один пустовала, ее использовали под кладовую. У девушки из второй квартиры ночевал ее парень – когда я спустилась и постучала, они вышли вдвоем. И только доктора Майерса никто не расспрашивал в суде. Он даже не вышел из квартиры проверить, что за шум поднялся. Почему он не появился, услышав мой жуткий крик?

– Да, почему? – задумчиво повторяет Эмили. – Если только что-то скрывал… Черт! Не могу поверить, что полиция сбросила его со счетов.

– Может, его проверяли, а мы просто об этом не знаем. Но может, и не подумали проверить – все-таки уважаемый преподаватель! Какой у него мог быть мотив?

– Хороший вопрос. И какой же?

Ханна опускает взгляд. Придется рассказывать все до конца. Несправедливо утаивать детали от Эмили.

– Ну… есть подозрение, что Эйприл была беременна.

Ханна понятия не имела, как отреагирует Эмили. Будет потрясена? Выдаст себя чем-то, показав, что уже знала об этом? Ни то и ни другое. На лице Эмили появляется выражение глубокой тоски, усталости.

– Черт! Какой ужас. Боже, почему юристы даже словом не обмолвились об этом на суде?

– По мнению Джерайнта, адвокаты Невилла решили, что подзащитному будет только хуже, – говорит Новембер. – Это смахивало на попытку переложить вину на жертву, понимаете? А если отцом ребенка был Майерс, это еще и бросило бы тень на колледж.

– Или на жену Майерса, – вставляет Эмили. – Вы хоть знаете, что он женат?

– Что? – Ханна реально ошарашена. – Когда он женился? Недавно?

– Он всегда был женат. И в то время, когда мы учились в Пелэме, тоже.

Теперь Ханна по-настоящему шокирована.

– Где же тогда была его жена? Они что, жили порознь?

– Не думаю. Может, работала научным сотрудником где-нибудь за границей? Она вернулась на второй год после того, как ты ушла. Они переехали из Пелэма в красивый домик в Джерико. Наверное, до сих пор там живут. Его жена преподает в Уодхэме.

– Офигеть! – роняет Новембер. Несмотря на выпитый бокал белого вина она выглядит совершенно трезвой. Ханну саму отчаянно тянет выпить, хотя она не брала в рот алкоголь с того момента, когда увидела собственный положительный тест на беременность.

– И по этой причине вы собираетесь с ним завтра встретиться? – спрашивает Эмили. Она кажется подавленной, самообладание явно ее оставило. – Ради чего? Чтобы на чем-то его подловить? Что-то ему предъявить?

– Нет, не предъявить, – нетерпеливо отвечает Ханна. Она погружает ложку в фасоль с кускусом, словно желая выиграть время. – Я не настолько глупа. Мы просто… поговорим. Вот и все.

– Я хотела сказать… – Эмили замолкает, сложив руки на коленях, словно задумавшись о том, как лучше продолжить, и начинает вновь: – Послушай, если считаешь, что твои показания в суде могли быть основаны на ложных предпосылках, то я понимаю твое желание докопаться до истины. Только учти, затея может оказаться опасной.

– Что опасного-то?! – запальчиво восклицает Ханна. Не хватало еще, чтобы Эмили разделила озабоченность Уилла. – Что касается Майерса, он поймет: Новембер и я – лишь две скорбящих женщины, хранящие память о последнем годе жизни Эйприл. И это все.

– Я правда думаю…

– А я думаю, что Ханне самой решать, – перебивает Новембер.

Ханна бросает на нее благодарный взгляд – молодец, поддержала в нужный момент.

– Если Майерс виновен, – продолжает Новембер, – а это еще очень большой вопрос, то он будет последним болваном, чтобы предпринимать что-то рискованное. Мы будем вдвоем и встретимся с ним в дневное время. Вряд ли он начнет стрелять в беременную, его бывшую студентку, приехавшую на экскурсию в Пелэм.

– Ну… – с некоторым раздражением бормочет Эмили. Она запускает руку в волосы, спутав аккуратные волны укладки, и трет переносицу, прежде чем вернуть на нее очки. – Я бы тоже с вами пошла, но у меня практические занятия со студентами. Пообещайте, что будете осторожны, хорошо? И приходите завтра вечером.

– Естественно, мы будем осторожны, – кивает Ханна. Она набирает ложкой еще одну порцию фасоли. – И обещаю: мы заглянем завтра вечером. Поужинаем где-нибудь в городе?

– Отлично, – без всякого энтузиазма соглашается Эмили. – Я закажу столик и пришлю вам эсэмэску.

– Хорошо, – благодарит Ханна. – А теперь давайте поедим. Я умираю с голоду.

После

Шагая на следующий день по Хай-стрит в сторону колледжа Пелэм, Ханна наконец понимает, что хотела сказать Эмили, как только увидела Ханну и Новембер, сидящих рядом на диване в ее квартире. Ощущение погружения в прошлое накрывает полностью, до головокружения. Оно еще больше усиливается от того, что Оксфорд совершенно не изменился. Да, на некоторых магазинах и кафе сменились вывески, но дома, улицы, река, горизонт настолько близки к тому, что отложилось в памяти, что у Ханны возникает чувство нереальности происходящего, сродни сну, а когда она пересекает Пелэм-стрит и приближается к служебке консьержа, эмоции так сильны, что почти вызывают приступ тошноты. Причиной тому не ностальгия, поскольку ее вовсе не тянуло вновь оказаться здесь. Дело в другом. Само прошлое словно навалилось на нее и душит. А присутствие Новембер только усиливает эффект, ведь она так похожа на Эйприл.

– Извините, – говорит Ханна, когда они подходят к деревянным воротам и установленной в них миниатюрной двери. – Не могли бы мы… дайте мне минуту.

– Конечно, – озабоченно отвечает Новембер.

Они останавливаются. Ханна стоит, опершись ладонью на позолоченную кладку наружной стены, стараясь прийти в себя. «Не глупи, его здесь больше нет», – мысленно одергивает себя она.

– Что ж, ладно. – Возникший перед внутренним взором образ напоминает не Невилла тех лет, высокого, широкоплечего мужчину устрашающего вида, а человека из репортажа, дряхлого старика в тюремной робе. Дыхание нормализуется. – Я готова.

– Уверены? – с тревогой уточняет Новембер. – Нас никто не заставляет туда идти. Можем передумать, отправить извинения по почте. Скажу, что мне не хватило духа. Люди поймут.

– Нет, все в порядке. Доведем дело до конца.

– Хорошо. – Новембер берется за большую железную ручку внутренней двери. – Точно?

– Точно.

Сестра Эйприл открывает старинную дверь. Наклонив головы, они входят, и Ханна в первый раз за последние десять лет вновь ступает на территорию колледжа Пелэм.

Колледж тоже не изменился. Это первое, что отмечает Ханна. Совершенно не изменился. Вот справа, под аркой, служебка консьержа. Вспомнив, сколько раз она пробегала мимо, втянув голову в плечи, ощущая приступ паники, если Невилл был на месте, Ханна чувствует непроизвольное сокращение желудка. Однако она все же останавливается и внимательно осматривается вокруг. За стойкой двое пожилых мужчин, белые рубашки туго обтягивают животы; Невилл всего лишь призрак, созданный ее воображением, ни одного из этих консьержей она прежде не видела.

Новембер первой подходит к стойке:

– Добрый день! Мы приехали на экскурсию. Меня зовут Новембер Рейн, а это Ханна де Шастэнь. Мы хотим осмотреть колледж и встретиться с доктором Майерсом.

– Новембер Рейн? – Старший из мужчин водит пальцем по строчкам журнала регистрации посетителей и наконец кивает. – Есть такая. Здесь написано, что доктор Майерс желает лично показать вам колледж. Я сейчас ему позвоню.

Новембер бросает косой взгляд на Ханну, она кусает губы. Они не так себе представляли визит в колледж. Эмили лишь сказала, что начальство колледжа разрешило осмотреть его, никакой речи о провожатом не шло, а если бы сопровождающего и выделили, то, в представлении Ханны, им должен был оказаться кто-нибудь, не знакомый с ними и их историей.

Консьерж говорит по телефону, согласно качая головой и приговаривая «да-да». Вернув трубку на рычаг, он поворачивается к женщинам:

– Доктор сейчас спустится. Встаньте в уголке. Или предпочитаете подождать на скамеечке за дверью?

Новембер смотрит на Ханну, вскинув бровь, и отвечает за двоих:

– Мы лучше подождем снаружи. Погреемся на солнышке.

– Как изволите, – весело отвечает консьерж.

Они выходят.

Новембер даже более растеряна, чем Ханна.

– Жуть! Это вообще нормально?

– Пожалуй, – задумчиво говорит Ханна. – Какая, в сущности, разница? Конечно, в его присутствии нам будет трудно что-то обсуждать между собой, но, если бы пришел кто-то другой, мы тоже не стали бы говорить: «Ой, смотри, именно здесь доктор Майерс, возможно, ее убил».

– Нда-а… – Новембер успокаивается. – Вы правы. Все будет хорошо, ведь это всего-навсего экскурсия, не так ли?

– Да, экскурсия.

– Кого я вижу! – слышится голос сзади, при звуке которого уровень адреналина в крови Ханны взлетает вверх с такой быстротой, что эффект ощущается как от удара током. – Ханна Джонс!

Ханна, закрыв глаза, считает до трех. Сердце неистово стучит. «Подумай о ребенке!» Она думает. И об Эйприл тоже думает. Вспоминает, что утром проглотила таблетку от давления, запив апельсиновым соком.

Сделав глубокий вдох, Ханна открывает глаза и оборачивается.

Доктор Горацио Майерс собственной персоной. Немного постаревший, виски слегка поседели, но прическа все та же – по-байроновски беспорядочная копна волос, и тот же рассчитанный на внешний эффект твидовый пиджак – как у актера, играющего роль профессора.

– Доктор Майерс, – произносит Ханна.

– Рад вас видеть, Ханна. – Идеальный тон. Преподаватель берет ее за руку и сжимает в ладонях – не просто приветствие, но более торжественный жест, признание того, что это не обычный визит выпускницы, вернувшейся вспомнить доброе старое время, а посещение иного рода, связанное с душевной травмой. – Впрочем, сегодня я уже не просто доктор – профессор, – не удержавшись, хвастается он.

– Поздравляю! – Ханна не знает, как еще отреагировать.

– А с вами, полагаю, Новембер? – продолжает доктор-профессор Майерс. – Вы очень похожи на вашу сестру.

– Мне часто так говорят, – с легкой язвительностью отвечает Новембер, тем самым напоминая профессору, что этот визит для нее не увеселительная прогулка. Упреждая попытку Майерса выпутаться из неловкого положения, она смягчает свои слова улыбкой. – Спасибо, что вызвались нас сопровождать. Не буду делать вид, что мне легко, и все же я давно собиралась здесь побывать. Мой отец умер два года назад и унес с собой много воспоминаний об Эйприл. С тех пор мне необходимо обрести новые, свои.

Превосходный гамбит. Ханна восхищена мастерской игрой Новембер. Настолько точный тон… совсем как у Эйприл. Ханна ни на секунду не усомнилась в ее искренности, хотя прекрасно помнит об истинной причине их приезда в Пелэм.

– С удовольствием помогу, чем могу, моя дорогая, – заверяет доктор Майерс. – С чего начнем? Я бы предложил с библиотеки.

Ханна закатывает глаза. Эйприл никогда не задерживалась в библиотеке дольше, чем на пять минут. Экскурсия смахивает на поход по любимым местам доктора Майерса, а не Эйприл. Впрочем, в конце концов, они пришли понаблюдать именно за его поведением.

– Библиотека сойдет, – улыбается Новембер. – Вперед, Макдуф!

– Хорошо, моя дорогая, – говорит доктор Майерс, когда они отправляются через Старый двор к проходу у часовни. – Не хочу изображать корифея, однако с учетом места, куда мы идем, не могу не поправить. Правильная цитата: «Смелей, Макдуф, не трусь!», потому что речь идет о поединке на мечах[11]. Смысл цитаты в том, что один участник поединка предлагает другому нанести первый удар. Кстати, в Пелэме хранится один из немногих дошедших до нас экземпляров первого тиража поэмы. Если нам повезет, я смогу показать вам эту строку в редчайшей книге.

Профессор говорит легким, непринужденным тоном с едва заметным оттенком снисхождения. Тоном учителя, объясняющего любимый предмет любимому питомцу. Ханну мгновенно охватывает ощущение, что она никуда не уезжала.

* * *

За час они покончили с библиотекой, центром отдыха студентов, церковью, столовой и баром. Осталось лишь одно место, требующее посещения. Когда они пересекают Старый двор и проходят под Черуэльской аркой, Ханна понимает, куда они идут. Внутри что-то сжимается, душа готовится к встрече с прошлым. Ребенок, словно чувствуя нервозность матери, беспокойно шевелится.

Они выходят из тени, отбрасываемой офисом главы колледжа, на залитый солнечным светом Новый двор, и доктор Майерс останавливается.

– Как вам, возможно, известно, а Ханна знает наверняка, это корпус, где находится… квартира вашей сестры. – Провожатый пытливо смотрит на Ханну с Новембер, словно не зная, как лучше сформулировать вопрос. – Вы хотите?..

«Вы хотите увидеть место, где убили вашу сестру»? – вот тот вопрос, который он не решается задать.

– Да, если можно, я хочу увидеть ее квартиру, – решительно произносит Новембер. – Но, если нельзя, я пойму.

– Вообще-то в разгар семестра попасть в жилище студентов не так просто, однако в данном случае квартира, да и весь подъезд были отведены под служебные нужды. Э-э… после смерти вашей сестры.

– А-а, – понимающе откликается Новембер. Вполне разумное решение. Подъезд номер 7 наверняка приобрел среди студентов дурную славу. Трудно вообразить, чтобы какая-то мать согласилась на размещение дочери-первокурсницы там, где убили студентку. – Понимаю. В таком случае я осмотрела бы квартиру. Ханна, возможно, предпочтет сделать передышку. – Она поворачивается к спутнице, вскинув бровь. – Не хотите посидеть здесь, пока профессор Майерс будет показывать мне квартиру Эйприл?

«Да», – тянет ответить Ханну. У нее болят ноги. В животе, реагируя на скачки пульса, нервно дергается ребенок. Новембер намеренно дает ей возможность остаться.

– Нет, – с усилием отвечает Ханна. – Я тоже пойду.

Проделав такой длинный путь, нельзя поворачивать назад.

Когда они идут по краю двора, ее охватывает странное чувство нереальности происходящего. Они втроем направляются к месту, где Ханна пережила худшее событие своей жизни, но хруст гравия под ногами навевает радостные воспоминания. Ханна вспоминает, как она и Эмили устраивали вылазки на берег реки. Видит скамью, на которой однажды летним вечером Райан вырезал свое имя, арку, ведущую в подъезд номер 3, которую какой-то находчивый студент украсил к Неделе благотворительности. Солнце скрывается за горизонтом, по периметру двора зажигаются фонари. В сгущающихся сумерках фигуры людей приобретают нечеткие очертания. Ханна представляет, как студенткой ходила тут зимними вечерами вместе с Эйприл и Хью.

Она и Новембер движутся за доктором Майерсом ко входу в подъезд номер 7. Камни под подошвами умиротворяюще шуршат. Вот и шаг в темноту, как прежде, с задержкой, мигая, срабатывает освещение. В лестничном колодце гуляет все то же эхо. Доктор Майерс останавливает непрерывный поток слов, словно ему неловко продолжать разговор. Они проходят мимо квартир номер 1 и номер 2, где наклейки с фамилиями студентов заменены новыми – «Склад» и «Приемная комиссия», поднимаются выше. Некоторые двери открыты, внутри Ханна видит не студентов и кровати, а рабочие столы и сотрудников администрации, занятых миллионом служебных дел.

Дверь в квартиру на верхней площадке закрыта, доктор Майерс тихо стучит.

– Войдите, – раздается женский голос с йоркширским акцентом. Доктор Майерс толкает дверь и на входе придерживает ее, чтобы пропустить Ханну и Новембер. Внутри стоят два пустых рабочих стола и несколько шкафов для документации. Женщина у окна натягивает пальто.

– А-а, привет, Горацио. Чем могу помочь? Я как раз собиралась уходить.

– Привет, Дон. Это моя бывшая студентка Ханна. – Он делает жест в сторону Ханны. Женщина вежливо кивает. – Я проводил для нее экскурсию. Она пожелала увидеть свою старую квартиру. Мы не помешали?

– Вовсе нет. Я же говорю, что собиралась уходить. Запрешь дверь после меня?

– Разумеется. – Доктор Майерс забирает ключи и отвешивает небольшой поклон. – Оставить у консьержа?

– Спасибо, ты просто прелесть. Извините, я не могу задерживаться, надо детей забрать у няни. Увидимся в понедельник. Приятно было познакомиться.

– Желаю хорошо провести выходные, Дон.

Ханна отступает в сторону, пропуская женщину, и только тогда входит в квартиру. Прошлое наваливается на нее громадой воспоминаний.

– Боюсь, квартира покажется вам сильно изменившейся, – говорит доктор Майерс, но его голос звучит где-то далеко, не проникая в сознание Ханны. Здесь она, Эйприл и остальные играли в карты на раздевание в первый вечер учебного года. Эту отметину на дубовом подоконнике оставила самокрутка Эйприл с марихуаной. А это – Ханна касается рукой старой деревянной притолоки – дверь ее спальни.

– Доктор Майерс? – Звук собственного голоса странно звучит в ушах Ханны, он слишком резок, отрывист, впрочем, ей сейчас не до того. – Доктор Майерс, не могли бы вы на минутку оставить нас одних?

– Э-э, я… – Доктор Майерс бросает взгляд на лэптопы и папки с документами и почти против воли на то место на полу, где нашли мертвую Эйприл.

Наступает неловкое молчание, все смотрят на ковер перед камином.

Интересно, о чем сейчас думает доктор Майерс? Вспоминает о содеянном? Почему-то здесь, в его присутствии, очень трудно поверить, что убийца именно он. Человек, хладнокровно убивший юную девушку, по идее должен быть окружен аурой зла, иметь виноватый вид, не так ли? Однако Ханна ничего подобного не замечает. На лице профессора написана лишь бесконечная грусть, которую разделяют и Ханна с Новембер.

Словно приняв решение, доктор Майерс кивает:

– Да, конечно. Можете не торопиться.

Он, пятясь, выходит за дверь, и становится совсем тихо. Наконец, Новембер делает прерывистый выдох.

– Здесь? – спрашивает она.

– Здесь.

– Не ожидала, что это… так сильно на меня подействует. Думала, вы испытаете потрясение, а для меня это будет комната как комната. Но все не так.

– Да, не так, – отвечает Ханна.

Хотя помещение похоже теперь на офис, здесь жила и смеялась Эйприл, здесь она училась и спала. И здесь умерла.

– Которая из комнат ее?

– Эта. – Ханна указывает на дверь слева от окна. Она подходит и открывает ее, почти ожидая увидеть комнату в том состоянии, в каком ее оставила Эйприл. Разумеется, помещение, как и все остальные, превращено в офис. В бывшей спальне стоит письменный стол размером больше двух других, висит доска с пометками, громоздятся ящики с документами. Комнату, очевидно, занимает начальник небольшого отдела.

– Кровать Эйприл стояла вон там. – Ханна показывает место. – Стол был здесь, а тут – кресло, привозное. У Эйприл практически не было ничего из казенной мебели за исключением кровати и платяного шкафа. И в спальне всегда царил кавардак. Повсюду валялась одежда, лак для ногтей, недописанные сочинения.

«И таблетки», – приходит мысль.

Новембер, нервно усмехнувшись, кивает.

– Вполне могу представить. В ее комнате у нас дома всегда царил бардак. Уборщица пыталась время от времени наводить там порядок, после чего Эйприл бегала по дому и жаловалась, что ничего не может найти. Полный бред, конечно, поскольку она и так никогда ничего не могла найти, всегда бросала вещи где попало.

Новембер подходит к окну, смотрит на крыши Пелэма, шпиль университетской церкви, территорию за стеной колледжа. Вдалеке, сверкая в лучах заходящего солнца, медленно змеится река.

– Какой прекрасный вид.

– Правда? Нам очень повезло, а мы даже не ценили. – Ханна останавливается рядом. – Знаете, однажды возвращаюсь в квартиру и слышу дикий крик Эйприл. Вбегаю в комнату…

– Еще один розыгрыш?

– Тогда я еще к ним не привыкла. Начинаю искать – Эйприл нигде нет. И вдруг вижу две побелевшие руки, вцепившиеся в подоконник.

– Что? – подавляет смех Новембер, на лице веселье, смешанное с удивлением. – Как ей это удалось? Ведь квартира на четвертом этаже!

– Посмотрите вниз, – предлагает Ханна.

Новембер выглядывает, перегнувшись через подоконник, и хохочет:

– Ясно, в чем дело. Она вылезла и стояла на верхней части эркера.

– Ага. Вот только обратно у нее не получилось влезть. Она была слишком маленького роста, чтобы как следует ухватиться за подоконник и подтянуться, а мне силенок не хватило втащить ее обратно. В конце концов, ей пришлось слезать по водосточной трубе.

Они одновременно смотрят на ржавую водосточную трубу, идущую вдоль эркера нижнего этажа. Новембер грустно улыбается:

– Это очень похоже на Эйприл.

На мгновение наступает молчание.

– Вы думаете… – вдруг начинает Ханна и оборачивается к закрытой двери спальни, словно боясь, что ее подслушают.

– Вы думаете, это сделал он? – наконец задает вопрос Ханна, понизив голос, хотя доктор Майерс вряд ли способен что-то услышать через толстую дубовую дверь. К тому же, они не слышали, чтобы он вернулся в квартиру.

Новембер молча кивает.

Ханна пожимает плечами:

– А я не уверена. Пока мы не приехали сюда, этот вариант казался мне наиболее вероятным. Но теперь… сомневаюсь.

Они возвращаются в бывшую гостиную и осматривают место, где лежала Эйприл.

– Это случилось здесь? – уточняет Новембер. – Я узнаю это место по фотографиям.

– Да, – коротко отвечает Ханна. Ей вдруг становится тяжело. Воспоминания причиняют боль. Тело Эйприл на ковре, все еще розовые щеки с полосками грима медного цвета…

Ханна пошатывается, неожиданно чувствуя приступ головокружения.

– С вами все в порядке? – встревоженно спрашивает Новембер. – Вы сильно побледнели. Присядьте.

Ханна кивает и кое-как подходит к стулу.

В дверь стучат.

– Минуточку! – кричит Новембер. – У Ханны голова закружилась.

– Да-да, конечно, – слышится из-за двери встревоженный голос доктора Майерса. – Я чем-нибудь могу помочь?

– Нет, ей просто нужно немного посидеть спокойно.

– Все прошло, – с трудом выговаривает Ханна. – Мы можем идти.

– Ни хрена, подождет! – почти рычит Новембер. – Сидите, пока не придете в себя.

«Вряд ли это произойдет быстро», – хочется сказать Ханне. Она, конечно, понимает смысл слов Новембер – и в то же время сознает, что ее мысль тоже справедлива. Она никогда по-настоящему не придет в себя. Когда убили Эйприл, в ней что-то надломилось. Что-то такое, чего уже не починит ни любовь Уилла, ни забота матери, ни ребенок. Тут бессилен и хрупкий мирок, который она выстроила для себя в Эдинбурге.

– Все прошло, – повторяет она и осторожно, держась за край стола, поднимается. – Осталось последнее.

Новембер настороженным взглядом провожает ее до другого конца комнаты. Ханна подходит к двери справа от окна и открывает ее.

Эту комнату превратили в подобие хранилища канцтоваров – фирменных бланков, почтовых конвертов, ручек, листовок и карт с гербом Пелэма.

Ханна озирается, пытаясь оживить воспоминания. Сквозь осенние облака пробивается солнечный луч, он проникает за наклонные деревянные жалюзи, падая на дубовые половицы, и перед глазами вдруг оживает ее старая комната – кровать справа, старый письменный стол напротив. Она видит себя, не сегодняшнюю Ханну, а ту, из прошлой жизни. Молодую, счастливую, полную надежд и планов, бесконечно, невыносимо наивную, не готовую к ужасам, на которые щедра жизнь.

Ханна секунду смотрит на тень девушки, оставшейся в прошлом, и мысленно говорит ей «прощай».

Потом плотно закрывает дверь и поворачивается, чтобы взглянуть в лицо настоящему.

После

– Ну? Как прошла встреча?

Со вздохом Ханна вспоминает, что Эмили всегда любила брать быка за рога. Они поговорили, как положено, о пустяках, заказали и получили еду. Пора переходить к делу.

– Нормально, я думаю. – Ханна поворачивается за поддержкой к Новембер. Та наматывает рамен на китайские палочки и лишь пожимает плечами.

– Нормально? Что значит нормально? Это он убил или нет, вот что я имею в виду.

Ханна невольно вздрагивает. Эмили немного смущается.

– Извини, перебор. Но разве вы не для этого туда ходили? Он хоть что-нибудь объяснил? Сказал, почему не выходил, не предложил помощь?

– Сказал, – отвечает Новембер. Она втягивает в рот лапшу. – Его не было на месте.

– Что?

– Он так говорит. Его не было на месте. Поэтому он ничего не мог слышать или прийти на помощь и не получил вызова в суд. Он был на конференции в Кембридже и вернулся только на следующий день. Ничего не слышал и ничего не видел.

– Это правда? – не верит своим ушам Эмили. Она переводит взгляд с Новембер на Ханну, как если бы они выгораживали доктора Майерса. – Больно уж складно звучит, вы не находите?

– Понятия не имею, – устало произносит Ханна. – Однако именно таков был ответ профессора, когда Новембер попросила его рассказать о том вечере. И проверить его слова проще простого. Если полиция оставила его в покое, значит, все это правда.

– То есть теперь придется все начинать сначала?

– Возможно.

– Есть варианты? Возможно, и не придется? Ты что-то обнаружила?

– Это следует понимать как «возможно, да», – с растущим раздражением огрызается Ханна. По правде говоря, она не уверена, действительно ли придется начинать все с начала. С момента разговора в квартире ее неотступно преследует одна мысль, на которую ее натолкнула Новембер. Однако Ханна не уверена, что этой мыслью следует делиться с Эмили. Сначала надо взвесить возможные последствия.

* * *

Новембер поворачивается к Ханне в такси, взятом до отеля.

– Как вы себя чувствуете?

– А что? – Ханна ерзает на сиденье. Ей неудобно. Ремень безопасности давит на живот, спина болит после модных стульев без спинок, на которых они сидели в ресторане. – Настораживает, что я отказалась от кофе? Немного устала, вот и все.

– Я о другом. Весь ужин вы вели себя очень тихо. Как будто что-то произошло.

– Черт! Неужели так заметно?

– Чуть-чуть, – смущается Новембер. – Эмили начала выпытывать детали разговора с доктором Майерсом, а вы… замкнулись в себе. Я что-то упустила? Ведь мы действительно ходили туда, чтобы узнать правду, не так ли? И Эмили не спрашивала ни о чем, чего бы мы не обсуждали раньше.

– Да. – Ханна трет лицо. «Немного устала» слабо сказано.

– Вы подозреваете, что у Майерса ненадежное алиби? – с тревогой в голосе спрашивает Новембер. – Я уже об этом думала. Он мог вернуться, создав видимость присутствия на конференции.

Ханна качает головой:

– Маловероятно. Когда? Консьержи увидели бы, как он входит в главные ворота, а если бы он воспользовался неохраняемыми воротами, то пришлось бы провести карточкой, чтобы открыть дверь, тогда сохранилась бы электронная запись. Я думаю, – к Ханне впервые приходит четкая догадка, – что существует еще одна возможность: он мог перелезть через ограду в том самом месте.

– В каком месте? – растерянно переспрашивает Новембер. До Ханны доходит, что для девушки это новая информация. Они с Эйприл просто похожи, Новембер не было с ними, и все сведения она получила из вторых рук.

– Пелэм окружен сплошной стеной, – объясняет Ханна. – Почти везде она неприступна, и только за корпусом «Клоудс» есть место, где через нее можно перелезть. Оно находится по дороге со станции. Однако я не могу вообразить, чтобы Майерс лазил через стену. Так поступали студенты, чтобы срезать кружной путь до главного входа, после того как запирали боковые ворота. Вряд ли это стал бы делать преподаватель колледжа, возвращающийся с конференции.

– Тогда что остается? – спрашивает Новембер с несчастным видом. Ей не хочется показаться слишком настырной, и в то же время ее явно тревожит замкнутость Ханны.

Телефон Ханны пищит у нее на коленях. Сообщение от Уилла: «Получилось? Мы можем поговорить?»

– Минутку. Это мой муж. Он волнуется, я должна ответить.

Она набирает номер, Уилл отвечает после первого же гудка.

– Я в порядке. Сижу в такси, мы с Новембер едем в отель, поэтому не буду долго говорить. Встреча… Он хорошо себя вел, помогал чем мог. – Так отзываются о действиях администратора гостиницы, но Ханне не приходит в голову ничего лучше. – Я не верю, что он в этом замешан, Уилл.

– Что ты имеешь в виду? – с тревогой спрашивает он.

– Его не было в кампусе. Новембер прямо попросила Майерса рассказать, что он видел, и тот сказал, что был в тот вечер в отъезде, поэтому его не привлекали к даче показаний и не вызывали в суд. Наверняка полиция такие вещи проверяет, так что, по-видимому, это правда.

Наступает молчание. Уилл что-то обдумывает.

– Уилл?

– Я уверен, что ты права. Если у него есть алиби, ничего не поделаешь. Значит… ты возвращаешься домой?

– Да.

– Отлично. – Облегчение в его голосе невозможно не заметить. – Я рад. Понимаю, что ты хотела съездить, но я рад, что все закончилось и ты окончательно преодолела свои сомнения.

Теперь очередь замолчать наступает для Ханны. Уилл некоторое время ждет ответа, потом уже резче спрашивает:

– Ханна? Все закончилось, да?

– Я… – Она понимает, что не сможет лгать, а потому даже не пытается. Она не считает, что все закончено, – вот в чем загвоздка. Догадка, которая пришла ей в голову во время поездки, все больше терзает ум. Требуется время все взвесить.

– Ханна… – В голосе Уилла слышится оттенок раздражения. – Милая, прошу тебя, очень прошу, оставь это дело. Ты достаточно порылась в прошлом, это начинает выглядеть глупо. Ты же не беременная мисс Марпл.

Последние слова Уилла, вероятно, должны послужить шуткой в попытке смягчить явно недовольный тон, однако это не сработало, сказанное звучит развязно, пренебрежительно, и без того насторожившаяся Ханна еще больше ощетинивается.

– Я рада, что смерть Эйприл кажется тебе смешной.

Она мгновенно понимает, что несправедлива к мужу, но слово не воробей, вылетело – не поймаешь.

– Ханна, ты прекрасно знаешь, я не это имел в виду, – подчеркнуто ровным голосом произносит Уилл. – По-моему, я вел себя вполне разумно.

Опять этот тон – авторитарный, барский, мол, я здесь начальник.

– Разумно? – Ханна старается подавить саркастические нотки. – Вполне разумно? Дал мне разрешение рыться в прошлом – ты это хочешь сказать?

– Ханна, – повторяет Уилл. Она чувствует, что муж на грани и сдерживается как может. Его голос звучит хрипло. – Да, я не хотел, чтобы ты ездила в Оксфорд. Ты на седьмом месяце, черт возьми, и не тебе раскапывать старое дело, на которое всем наплевать.

– Всем наплевать?! – кричит она. Новембер и таксист удивленно оборачиваются. – Если убийца Эйприл разгуливает на свободе, то мне не наплевать, Уилл, и я не могу поверить, что тебе наплевать.

– Как ты смеешь? – кричит в ответ Уилл настолько громко, что Ханне приходится отодвинуть телефон от уха. – Как ты, нахрен, смеешь? Мне не все равно, так же, как и тебе, но если я не хочу, чтобы моя беременная жена подвергала нашего еще не родившегося ребенка…

Ханна дает отбой.

У нее трясутся руки. Сердце так стучит, что к горлу подступает тошнота.

«Думай о ребенке! Думай о ребенке!»

– Ханна? – осторожно окликает ее Новембер. – Ханна, вы в порядке?

– Нет, не в порядке, – резко отвечает Ханна. Кулаки сжаты, она ни разу в жизни так не злилась на Уилла. На Уилла!

«Это же твой муж, – мысленно напоминает она себе. – Тот, кто тебя любил, ждал тебя, спасал от самой себя самыми разными способами».

И вот пожалуйста – она его ненавидит.

– Что случилось?

– Уилл хочет, чтобы я вела себя как ни в чем ни бывало. А я не могу. Хотела бы, но не могу. – Тут, поняв, что они почти приехали, Ханна обращается к водителю: – Извините, остановитесь у этого супермаркета. Мне нужно кое-что купить.

Машина останавливается возле «Теско», Ханна выходит. Ей пойдет на пользу немного размять ноги, унять гнев ходьбой, распрямить ноющую спину. Следом вылезает Новембер с озабоченной миной.

– Ханна?

– Мне нужно купить «Гевискон». У меня изжога.

– Хорошо. – Они заходят в режущий ярким освещением глаза маленький магазин. – Что значит вести себя как ни в чем ни бывало?

– Не имею понятия. – Ханна берет корзину и ходит между рядами в поисках полок с медикаментами. – Просто я… Когда мы были в спальне Эйприл, я кое-что поняла. И возникла мысль… – Она сглатывает. – Не исключено, что мы подходим к этому делу не с той стороны.

– Что вы хотите сказать?

– Помните, мы высунулись из окна? – Ханна, наконец, нашла «Гевискон» – коробку таблеток, а не привычную бутылочку с жидкостью, но и таблетки сойдут. Она читает этикетку – для беременных не вредно. – Я забыла, что Эйприл однажды спустилась по трубе.

– Да, вы говорили. Но я не понимаю…

Новембер вдруг останавливается как вкопанная посреди прохода. Она явно потрясена открытием.

– Погодите. Нет, кажется, понимаю. Вы думаете, что кто-то мог… – Она замолкает, словно не хочет произносить догадку вслух.

– Кто-то мог убить Эйприл и вылезти из окна, – заканчивает вместо нее Ханна. Заплатив за лекарство на кассе самообслуживания, она поворачивается к спутнице. – Мы все исходили из того, что после Невилла в здание никто не входил. Это неверная постановка вопроса. Дело в том, что никто не мог выйти, – так мы предполагали. Если Невилл не врал, что покинул Эйприл, когда та была жива, то подъезд был на виду у меня и Хью все время после ухода консьержа. Но что, если убийца не воспользовался лестницей? Что, если он… или она… вылез в окно?

– Погодите, – просит Новембер и приглаживает короткие волосы, словно это поможет ей четче излагать мысли. – Если бы кто-то был в квартире, Невилл увидел бы этого человека.

– Если тот прятался в спальне Эйприл, то не увидел бы. Я думала об этом весь вечер, пытаясь все свести воедино, и все действительно сходится. По свидетельству Невилла, он не заходил дальше гостиной.

– Получается…

– …что к Эйприл кто-то приходил. Вероятно, с намерением убить ее. Преступление было совершено не по наитию и не в состоянии аффекта, иначе соседи снизу услышали бы ссору. Оно было запланировано. Кто-то ждал удобного момента. Кто бы это ни был, он усыпил бдительность Эйприл, а когда они разговаривали, как раз постучал Невилл. Эйприл вышла открыть ему, убийца же остался в спальне. Потом, как только Невилл закрыл за собой дверь, он вышел оттуда и убил Эйприл.

– Но откуда убийце было знать, что придет Невилл? – задумчиво спрашивает Новембер.

Ханна качает головой:

– Этого, конечно, не было в планах. Просто убийце повезло: Невилл обеспечил ему алиби.

– По времени сходится… – Новембер открывает дверцу такси и садится в салон. На лице, желтом от сернистого света уличного фонаря, написана тревога. – Это объясняет показания Невилла и то, почему кроме него вы никого не увидели. И все же… откуда этому человеку было знать, что по лестнице спускаться нельзя? Ведь он не мог предвидеть, что вы окажетесь у подъезда.

– Об этом я тоже думала. – Ханну мучает тошнота, вызванная не только размолвкой с мужем, но и тем, что она собирается сказать. – Если я права и убийца действительно спустился по водосточной трубе, то случилось, я думаю, вот что. Убийца знал, что ему нельзя спускаться по лестнице, так как его могли заметить, поэтому он ждал некоторое время после того, когда Невилл ушел, чтобы ненароком не столкнуться с ним во дворе. Тот, кто убил Эйприл, наверное, стоял у окна и следил за Невиллом. Но к тому времени, когда Невилл вышел из здания…

– …убийца увидел, как пересекаете двор вы, – заканчивает Новембер. Она бледнеет. – Черт! То есть он увидел вас и понял, что вы сейчас подниметесь наверх, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как вылезти в окно.

– По-моему, так. Другой вариант – он услышал мои шаги на лестнице, когда довершал… – слово застревает у нее в горле, – …начатое.

– О господи, – закрывает глаза Новембер.

Машина проезжает под фонарем, и луч света выхватывает черты лица призрачной красоты. При тусклом освещении она настолько похожа на сестру, что Ханна не в силах это выдержать. На мгновение будто сама Эйприл вернулась, чтобы упрекнуть ее в совершенных ошибках. На самом деле Эйприл никогда ее не покидала. Знакомый голос в толпе, светлая копна волос на оживленной улице… Эйприл всегда была рядом, пытаясь заставить ее раскрыть глаза.

«Прости, – думает Ханна. – Прости за то, что подвела тебя».

– Тогда… кто? – шепчет Новембер. Водитель не смотрит в их сторону, они обе сознают, что несмотря на тонкую плексигласовую перегородку он может подслушивать разговор. «Угадайте, кто сидел у меня в такси?» – скажет он потом.

– Тот, у кого имелся мотив, – начинает загибать пальцы Ханна. – Тот, кому доверяла Эйприл. Тот, кого она хорошо знала. В деле Невилла осталось много вопросов. Эйприл терпеть не могла консьержа и ни за что не подпустила бы его к себе без сопротивления. Но друга? Вполне. Хью отпадает, потому что он был со мной во дворе. И я почти уверена, что это не Райан. Он все еще торчал в баре, когда мы ушли, хотя, в принципе, мог добежать длинным путем в обход и успеть на Новый двор прежде нас. Остается…

Она замолкает.

– Остается Эмили, – внезапно высказывает догадку Новембер. – Вот почему вы почти все время молчали за ужином.

Ханне кажется, что в нее всадили ржавый нож. Новембер права. Предположение, высказанное вслух, превращается в тошнотворную реальность. Именно эта мысль вертелась у нее в голове, когда она сидела за столом и обдумывала варианты, все больше убеждаясь, что у Эмили самое слабое алиби среди всех. Да, она была в библиотеке. Однако никто не мог помешать ей перескочить через турникет, не приложив карту, подняться в комнату Эйприл, посидеть с ней, поболтать, посмеяться, возможно, даже пошутить над собой по поводу классного розыгрыша. А потом воспользоваться появлением Невилла как идеальным прикрытием, задушить Эйприл, слезть по водосточной трубе и вернуться в читальный зал.

«В это невозможно поверить», – мысленно твердит себе Ханна. И все же в глубине души отчасти верит. Эйприл почти целый год трахалась с бойфрендом Эмили. А потом еще та жестокая выходка с письмом. Вспоминается и то, как Эмили при Ханне и Райане прошипела однажды холодным ноябрьским днем: «Если она попробует провернуть такой же фокус со мной, я ее просто прикончу».

Яд в голосе Эмили был неподдельным. Ее слова не выходили из головы Ханны больше десяти лет и бросают в дрожь сейчас.

– Мало ли кто еще мог это сделать, – пытается убедить себя и Новембер в обратном Ханна. – Эйприл постоянно кого-нибудь разыгрывала. Убийца вообще мог быть из другого колледжа. – В голову вдруг приходит мысль, в которую Ханна отчаянно вцепляется обеими руками. – Например, тот, кто снабжал ее декстроамфетамином. Мог произойти какой-нибудь облом при покупке наркотиков.

Все это правда.

Но сказанное Новембер тянет на правду больше.

Это реально могла быть Эмили. Мотив у нее имелся. А тут подвернулась и возможность.

– Ханна, – предостерегающим тоном говорит Новембер. – Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией.

– Не беспокойтесь, – несколько раздраженно отвечает Ханна. – Я не дура.

– Я имею в виду, если вы кому-нибудь расскажете…

– Повторяю, я не дура. Позвоню в полицию завтра же, когда вернусь в Эдинбург.

– Хорошо. – Новембер бросает на спутницу оценивающий взгляд, словно взвешивая готовность Ханны к борьбе. На лице – тревога. – Почему вы ничего не сказали Уиллу? – спрашивает она.

У Ханны вдруг перехватывает горло.

– Потому что он не желает слушать. Я не раз пыталась дать ему понять, что в тот вечер случилось что-то другое, чего я не заметила или не могу вспомнить, но он затыкает уши. Ему хочется, чтобы я делала вид, будто ничего не произошло.

– Я с ним, конечно, незнакома, – мягко произносит Новембер, – тем не менее… я чувствую, что вы его любите. Он хороший человек, верно?

– Верно.

– Он боится за вас. Потеряв одного любимого человека совсем молодым, он, естественно, боится потерять второго.

– Я знаю, – шепчет Ханна. – Знаю.

Она с недовольным видом вытирает влагу, скопившуюся в уголке глаза, негодуя на свою слабость. Ханна не желает выглядеть беременной мамочкой, пускающей слезу по поводу и без повода. Ей хочется быть сильной, логически мыслящей, вдумчивой. Увы, в настоящий момент она себя такой не чувствует.

– Я могу ошибаться, – стараясь сохранять как можно более ровный тон, говорит Ханна.

Да, возможно, она ошибается. Но если нет, то убийца где-то рядом. Некто, кому Эйприл доверяла, кого, возможно, даже любила.

От этой мысли Ханне становится по-настоящему страшно.

После

Вечером Ханна в который раз не может заснуть. Дело не в изжоге, хотя таблетки «Гевискон» действуют хуже жидкости и оставляют противный меловой осадок на зубах. И не в ребенке, который, похоже, проснулся, как только она легла, и теперь беспрестанно ворочается, словно котенок на незнакомой кровати.

Какой-то одной причины нет.

Ее беспокоят собственные страхи. Беспокоит ссора с Уиллом. Беспокоят мысли об Эмили.

О боже, неужели действительно Эмили?..

Подкатывает дурнота, стоит только вспомнить, как они сидели за ужином – Эмили непринужденно болтала, озабоченно поглядывая на Ханну, она же молча ковыряла лапшу в чашке. Неужели Эмили догадалась? Уловила ход мыслей Ханны? Лежит сейчас дома на другом конце города и пытается сообразить, как много стало известно Ханне за последние сутки?

Ханна протягивает руку за телефоном. Цифры 1:47 ярко горят в тусклом освещении комнаты. Ее охватывает едва сдерживаемое желание позвонить Эмили, поговорить начистоту. Такое нельзя думать о старой подруге.

Однако другие варианты ничуть не лучше. Мог ли Райан покинуть бар после их ухода и бегом обогнуть часовню? Теоретически мог. Он даже мог подниматься по лестнице навстречу спускающемуся Невиллу и шмыгнуть в туалет, чтобы его не заметили.

Черт! Черт! И это все, что удалось разузнать? Она горела желанием предать убийцу в руки правосудия, а вместо этого лишь стала подозревать двух старых друзей.

Телефон в ладони вдруг оживает – поступило уведомление. Получено электронное письмо. На секунду решив, что письмо под воздействием неведомого телепатического эффекта отправила Эмили, Ханна, не раздумывая, его открывает.

Нет, отправитель не Эмили. Письмо прислала некая Линн Бишоп. В теме только два слова: «Привет, Ханна!»

Привет, Ханна! Надеюсь, вы в добром здравии. Я журналистка «Ивнинг мейл». Мы готовим ретроспективную статью о деле Эйприл в связи с кончиной Джона Невилла и хотели бы узнать, как вы себя чувствуете после того, как вашим страданиям наступил конец.

Это письмо Ханна даже не отправляет в «Запросы», а сразу с отвращением удаляет. Дело не только в неудачном моменте, а во всем сразу. В фальшивом участии. В восклицательном знаке. В упоминании Эйприл без фамилии, словно та приходилась журналистке школьной подружкой, хотя в действительности они не были даже знакомы, зато Джона Невилла она уважительно назвала по имени и фамилии.

Ханна выключает телефон и смотрит в темноту, ощущая такой прилив злости, что ей самой становится страшно. Как смеют эти журналюги, эти стервятники делать вид, будто проявляют заботу, имея право знать правду не меньше Ханны. Они лишили Эйприл ее своеобразия, неповторимости – всего того, что делало ее реальным человеком, замечательным и неотразимым, превратили ее в картонную фигуру со снимков в «Инстаграме». Сделали идеальной жертвой.

А конец письма? «Вашим страданиям наступил конец». Не будь Ханна так разъярена, она бы посмеялась. Она никогда не страдала больше – не только от того, что произошло с Эйприл, но и от того, что, возможно, отправила в тюрьму невиновного. А теперь страдает из-за собственных мыслей о давних друзьях, Эмили и Райане, которым самим пришлось несладко. Их постоянно преследует память об убитой Эйприл, так неужели придется бередить их раны, сообщая свои подозрения полиции? Но если не сообщить о них, то…

Ханна отворачивается к стене, борясь с искушением обхватить лицо руками. Внезапно на нее накатывает сильное желание выпить.

Она переворачивается на спину, прикрывает локтем глаза от света, просачивающегося с улицы, старается подвести итог. По крайней мере, Хью здесь ни при чем. Уилл был далеко, гостил у матери. Слава богу, его никогда ни в чем не подозревали. В ушах предательски звучит шепот Джерайнта: «Удушение обычно свидетельствует о внутрисемейных распрях, преступлении на почве страсти». Ханна понимает, куда он клонил и что в действительности означает скользкий эвфемизм «внутрисемейные распри». Он означает наличие партнера. То есть если женщину задушили, то виноват обычно бойфренд или муж.

Вся эта грязь, которую всколыхнула Ханна, сразу же прилипла бы к Уиллу, не будь у него железобетонного алиби. Эйприл изменяла Уиллу. Она забеременела, причем, вероятно, от другого мужчины. Если прессе нужны улики, то Эйприл их в избытке оставила, и все они указывают на мужа Ханны.

Если бы Уилл в тот вечер находился в колледже, он бы здорово влип – не тогда, так сейчас.

Слава богу, его там не было.

Так почему же ей никак не удается заснуть?

Ханна открывает глаза и снова включает телефон. 2:01. Она просто обязана поспать! Но в животе ворочается, беспокоясь, ребенок. Ханна вдруг испытывает острое желание увидеть мужа рядом. Гнев улетучивается, ее охватывает сожаление о том, как они закончили разговор.

Открыв «Вотсап», Ханна находит последнее сообщение от Уилла: «Как дела? Можешь поговорить?»

На нее тут же волной накатывает чувство вины. Ханна вспоминает свои слова в такси: «Я рада, что смерть Эйприл кажется тебе смешной… мне не наплевать, Уилл, и я не могу поверить, что тебе наплевать».

Это не просто несправедливо – жестоко, подло. Уиллу не наплевать. Она наблюдала, как он постепенно окружал себя защитным панцирем, слышала, как он плакал по ночам, когда ему снилась Эйприл. Видела его лицо, когда в дверь лезли репортеры, следила, как он пытался залечить оставленные прошлым раны, морщился, когда их вскрывала очередная газетная статья или просьба о комментариях.

Уилл любил Эйприл, и Ханна это знает. Может, он также был немного зол на нее, но и Ханна порой злилась на подругу. Теперь, по прошествии многих лет, ей хватает духу это признать. Они были детьми, зелеными сопляками.

«Прости, – пишет Ханна. Сообщение может разбудить Уилла, однако она не может ждать. – Прости меня за то, что вела себя как стерва. Наговорила ужасных вещей. Я люблю тебя. Увидимся завтра? Целую».

Проходит секунда. Появляется сообщение «Ввод текста», затем пропадает. Снова появляется и снова пропадает. Что делает Уилл? Пишет длиннющее сообщение? Или пишет и удаляет, потом переписывает и снова удаляет?

«Ввод текста…»

«Ввод текста…»

Пауза.

«Ввод текста…»

Сообщение опять исчезает, на этот раз надолго, экран успевает погаснуть, и ей приходится разблокировать телефон. Наконец, приходит ответный текст от Уилла.

«И ты меня прости. Я тебя тоже люблю».

И все.

Что бы он ни хотел сказать, как видно, передумал.

Интересно, что? «Да, ты вела себя как стерва. Как ты посмела такое мне говорить?»

Или: «Если бы ты сейчас не вынашивала нашего ребенка, я бы всерьез подумал о будущем».

Или: «Какая муха тебя укусила, Ханна?»

А может, что-нибудь совершенно другое? «Извини, я и сам виноват. Из-за смерти Невилла мозги съехали набекрень».

Ханне хочется ответить, выяснить, что он хотел написать ей, но оставил при себе.

Разум лихорадочно работает.

«Я кое-что скрывал от тебя».

«Я встретил другую».

«Не знал, как лучше тебе признаться».

«Хочу все начать с чистого листа».

«Я тебя больше не люблю».

Нет, нет, нет, нет! Ханна невольно садится на кровати. Сердце выскакивает из груди, ребенок трепыхается в животе, разбуженный потоком адреналина.

Нет, надо выбросить из головы эти глупости, навеянные бессонницей в два часа ночи.

Она любит Уилла, а Уилл любит ее.

У него нет от нее секретов. Скорее всего, просто не мог сразу подобрать нужные слова.

Ханна вдруг вспоминает, что забыла принять на ночь таблетку от давления. Она медленно идет в санузел, ощущая одеревенелость в лодыжках и бедрах, не проходящую с самого начала беременности. Связки расправляются, суставы сочувственно поскрипывают.

Она зажигает свет, моргая от нестерпимой яркости, смотрит на себя в зеркало. Лицо одутловатое от усталости, волосы в диком беспорядке, под глазами темные круги.

В голове бродят мысли о муже, появляется воспоминание о том, как он целует ее в макушку перед уходом на работу. На ум приходят его слова: «Пожалуйста, ну пожалуйста».

Ясно, что он хотел сказать: «Пожалуйста, не делай этого».

Не стоило ворошить прошлое. Ради Уилла. Ради ребенка.

Но ради себя самой и Эйприл она не может отступить. Она не сумеет продолжать жить в неведении. Если ее показания отправили за решетку невиновного, она должна это узнать. Иначе чего стоит такая жизнь?

– Прости, – шепчет она ребенку в животе и призраку Уилла, стоящему у кровати. – Прости меня.

Ханна глотает таблетку, запивает водой и вновь смотрит на свое отражение в зеркале. Она видит измученную, но полную суровой решимости женщину. Эта женщина не похожа на испуганную девчонку десятилетней давности, ошарашенную, преследуемую чувством вины и стыда, как если бы виноват в случившемся был не Невилл, а она сама.

Теперь она понимает: она не виновата. И Невилл, возможно, тоже не виноват.

Она больше не боится.

Ханна перестала прятаться от призраков прошлого и решила встретиться с ними лицом к лицу.

Ей нужна правда.

После

– Кофе?

Ханна задумчиво смотрит в окно и потому не слышит вопроса.

– Кофе, мадам?

Она оборачивается и видит в узком проходе официантку с серебристым кофейником в руках. За ней покачивается в такт движению поезда раздаточная тележка.

– Ой, извините. Замечталась. Нет, спасибо, мне на сегодня хватит кофеина.

– Без кофеина тоже есть, – предлагает официантка. – Все включено в стоимость билета.

Ханна отрицательно качает головой. Ей известно, какой кофе подают в поездах – слабое растворимое пойло с порошковым молоком из маленьких пакетиков.

– Нет, правда, благодарю вас. Я… – Она мучительно ищет вежливую отговорку. – Я предпочла бы бутылку воды, если у вас есть.

– Обычную или с газом?

– Обычную, пожалуйста.

В тот момент, когда она откручивает пробку, звонит телефон. Это Хью. Увидев его имя, Ханна слегка настораживается. С какой стати ему звонить?

– Хью! – Ей кажется неуместным начинать разговор с восклицания «Почему ты звонишь?!», поэтому она лишь спрашивает: – Как дела?

– Хорошо. – Низкий, тягучий голос Хью невозможно спутать ни с каким другим. – А у тебя как дела? Как съездила в Оксфорд?

Ханна хмурится. Кто ему рассказал о поездке? Уилл?

– Я… сбита с толку. – Ей не хочется обсуждать подробности в поезде при пассажирах, большинство которых либо чем-то заняты, либо дремлют. – Я все еще не решила, как к этому относиться. По-моему, Майерса можно исключить. Его не было на месте. Он находился на конференции.

– Не было на месте? Уилл сказал, ты и сестра Эйприл договорились с ним о встрече.

– Нет, я имею в виду, что его не было на месте в тот вечер. Ну ты понял. – Ханна оглядывается по сторонам. – Когда это случилось, его не было в колледже.

– А-а! – Хью удивлен и немного разочарован. – Значит… возвращаемся к Невиллу?

– Может быть. Я не уверена. До меня дошло, что… – Ханна понижает голос и еще раз обводит вагон взглядом. На нее никто не смотрит. – Я кое-что поняла, пока была в Оксфорде. В квартире мог находиться кто-то еще. – Ханна почти переходит на шепот, стараясь избегать слов, из-за которых пассажиры могут начать прислушиваться. Она не произносит вслух «Пелэм» или «убийство Эйприл». – Пока мы поднимались по лестнице, этот человек мог спуститься по водосточной трубе.

– Что ты хочешь этим сказать? – обеспокоенно спрашивает Хью.

Ханна поднимается с места.

– Погоди, я сейчас в поезде. Выйду в тамбур. Дай мне секунду.

Ханна выбирается из узкого промежутка между столиком и сиденьем и, сделав несколько шагов по проходу, открывает дверь тамбура. Здесь никого нет, окно приоткрыто, шум проникающего внутрь ветра заглушает слова.

– Извини, не хотела говорить в вагоне. Я и сама не знаю, что хочу сказать. Мы считали, что выход из подъезда все время оставался в поле нашего зрения, а значит, в квартиру не мог проникнуть никто другой. Но что, если это не так?

Повисает долгая пауза. Ханна буквально слышит, как проворачиваются шестеренки в мозгу Хью, пока до него доходит смысл сказанного. Ей трудно предугадать реакцию собеседника, но, когда он наконец открывает рот, его тон кажется Ханне неуловимо изменившимся, почти испуганным.

– Кому еще ты об этом говорила?

– Только сестре Эйприл, Новембер. Она была со мной. Эмили я ничего не сказала. Мне не хватило духу. Я… – Ханна не находит сил произнести вслух «я побоялась». – Когда вернусь, пойду в полицию, – заканчивает она.

– Ханна, пожалуйста, будь очень осторожна. Я считаю, ты должна как следует все взвесить…

Оба какое-то время молчат. По-видимому, Хью пытается сообразить, каким образом лучше выразить свою мысль, для которой никак не находит подходящих слов.

– Что? – не выдерживает Ханна. – По-твоему, мне не следует обращаться в полицию? Но так было бы надежнее всего, разве нет? Уж лучше заявить об этом открыто.

– Просто я… – Хью замолкает. Такое ощущение, что он напуган, что очень на него непохоже. Обычно этот эстет изъясняется подчеркнуто вежливо и невозмутимо.

– В чем дело? Не тяни.

– Тебе следует быть готовой к тому, что может произойти, если и дальше ворошить это дело. Кое-кто может… пострадать.

– Ты кого имеешь в виду? – Ей вдруг становится не по себе. – Меня, что ли?

– Не совсем. Черт, как же трудно… – Хью заметно расстроен. Очевидно, его тревожит нечто чрезвычайно серьезное. Что происходит?

– Хью, ты знаешь что-то такое, чего не знаю я?

– Я ничего не знаю, просто… просто…

– Не юли! – чуть не плача, просит Ханна. Она делает глубокий вдох. – Извини, что я повышаю голос, но ты меня пугаешь. Что ты пытаешься сказать?

Снова долгая-предолгая пауза. Настолько долгая, что Ханна смотрит на экран, проверяя, не пропала ли связь – может, поезд вошел в мертвую зону. Однако линия в порядке. Хью все еще на проводе. Наконец, он отвечает:

– В то утро, когда я вернулся в свою комнату, я кое-что слышал.

– Что ты слышал? Тебе кто-то что-то сказал?

– Нет. За стеной. Я слышал… шаги.

На мгновение Ханну захлестывает волна раздражения. Хью говорит загадками, ходит вокруг да около и при этом рассчитывает, что Ханна сама догадается, хотя она понятия не имеет, о чем речь. Он что-то услышал? Что это означает? К тому же за стеной.

– Ты слышал шаги в соседней комнате?

– Да, – бросает Хью звенящим от напряжения голосом. Он словно умоляет: догадайся сама, не заставляй меня озвучивать эту догадку. – В два часа ночи. За стеной.

Тут до Ханны, наконец, доходит. Ее бросает в холодную дрожь, спину продирает мороз. Ей приходится схватиться за поручень, чтобы не подкосились ноги.

– Ханна? – доносится откуда-то издалека голос Хью. – Что с тобой? Скажи что-нибудь.

– Все в порядке, – с усилием отвечает она надломившимся, сдавленным голосом. Ей с трудом удается выговаривать слова. Рука, держащая телефон, похолодела, застыла, словно превратившись в пластмассовую конечность манекена. – Я… спасибо, Хью. Я не могу больше говорить.

Она дает отбой.

Ханна возвращается в вагон, садится и смотрит в окно на пробегающий мимо сельский пейзаж, ощущая, как по венам растекается ледяной ужас.

Ей хочется завыть «нет-нет-нет-нет».

Но кричать нельзя. Необходимо сохранять молчание. Теперь ей понятно, почему Хью не мог подобрать нужные слова. Понятно, что именно он хотел, но не смог выразить. Понятен смысл предупреждения о необходимости быть готовой к неприятным неожиданностям.

Потому что в тот вечер, когда была убита Эйприл, Хью вернулся в свою комнату только в два часа утра и услышал, как за стеной расхаживал сосед.

Комната Хью была последней на этаже. У него имелся всего один сосед – Уилл.

После

К моменту прибытия поезда в Эдинбург Ханна почти убедила себя, что Хью ошибается. Или что она его неправильно поняла.

Уилла не могло быть в колледже в тот вечер. Во-первых, его бы наверняка заметили. Боковые ворота закрывали в девять вечера, главные – в одиннадцать. Ему пришлось бы стучать и обращаться к консьержу. Да, он мог перелезть через стену, как когда-то сделала Ханна, но полиция в два счета установила бы, что он лжет.

Во-вторых, Ханна просто не верит в способность Уилла скрывать такой секрет целых десять лет. Причем не только от полиции, но и от семьи, других студентов, от нее, наконец.

Его неизбежно кто-нибудь увидел бы на завтраке во время мнимого отсутствия. Или в поезде, когда он якобы находился дома, в Сомерсете.

«А может, его действительно кто-то видел, – шепчет тихий внутренний голос. – Или на худой конец слышал. Что, если этот кто-то и есть Хью?»

Нет, не может быть.

А потом она вспоминает, каким тоном с ней вчера разговаривал Уилл – неуверенно, запинаясь. «Я уверен, что ты права. Если у него есть алиби, ничего не поделаешь».

Он говорил о Майерсе, о том, что из-за конференции полиция не стала подозревать профессора. Однако теперь Ханна невольно задумывается, не пытался ли Уилл сказать ей что-то такое, в чем прежде не находил сил признаться?

Ханна вспоминает долго не пропадавшее сообщение о вводе текста накануне вечером. А если это знак того, что Уилл пытался найти слова признания, но так и не нашел?

Она все еще мысленно прикидывает разные варианты, когда двери вагона открываются, и поток пассажиров изливается на перрон. Ханна настолько погружена в мысли, что проходит через турникет и тащит чемодан к рампе, не замечая, что ее зовут.

– Ханна! Ханна!

Последний оклик наконец достигает ее сознания. Она озирается, проверяя, ее ли зовут или, может быть, какую-нибудь потерявшуюся девочку, а голос просто показался ей знакомым. Он похож на… Нет, не может быть.

Она оборачивается и буквально налетает на мужа, отчего тому приходится придержать ее.

– Уилл!

– Сюрприз! – радостно восклицает он. – Решил сам встретить. Тебя чертовски трудно догнать. Ты неслась к этой рампе, как нападающий к воротам. Не слышала, как я орал?

– Извини… – У нее перехватило дух от неожиданной встречи. – Я не… просто задумалась. Я… рада тебя видеть.

«Рада тебя видеть»? Ей хочется надавать себе пощечин. «Рада тебя видеть» говорят коллеге при случайной встрече в картинной галерее, но не мужу после возвращения из дальней поездки.

– Я соскучился. – Уилл наклоняется и целует ее, кольнув щетиной губы. Ханна чувствует внутри какое-то шевеление – не ребенка, а чего-то еще, клубка путаных, противоречивых эмоций. Ей хочется ответить на поцелуй, приникнуть к плечу мужа – и одновременно отстраниться до поры до времени, пока не удастся разобраться со своими чувствами. Как и то и другое может одновременно уживаться в душе? Как можно любить Уилла и в то же время допускать, что он лгал ей десять лет?

Она должна ему верить, ведь он ее муж.

И Ханна действительно верит ему.

Тогда почему она ничего не рассказывает Уиллу о версии с эркером и водосточной трубой?

Уилл тем временем тараторит без умолку, осыпая ее вопросами о поездке, Эмили, Новембер, докторе Майерсе.

– Похоже, тебе надо было этой поездкой успокоить нервы. Теперь-то все устаканилось, верно?

Вслух Ханна отвечает «да», но мысленно вопит: «Почему ты так торопишься все это закончить? Уж не боишься ли ты того, что я могу обнаружить?»

– Ты какая-то притихшая, – наконец замечает Уилл, когда она оставляет без ответа очередную реплику, – нормально себя чувствуешь?

– Извини. – Ханна проводит ладонью по лбу. – Я… да, все нормально. Очень устала. Не знаю, что на меня нашло последние два дня – чувствую себя как побитая.

– Неудивительно. Двадцать пятая неделя как-никак? – Уилл нежно целует ее в макушку. – Шесть месяцев. Почти третий триместр.

– Третий триместр? – Ханна взвешивает слова в уме, на мгновение отвлекшись от мыслей об Эйприл. – Третий триместр, ни черта себе! Мы выходим на финишную прямую, Уилл.

– Точно, – лучезарно улыбается он. В этот момент ребенок сильно толкается, такого она еще не испытывала. – Что случилось? Забыла что-нибудь?

– Нет. Ребенок… – Ханна прикладывает ладонь к животу и с изумлением чувствует отчетливый нажим, как если бы малыш пытался прорваться через кожу наружу наподобие инопланетного существа в фильме «Чужие». – О господи, Уилл, быстрее!

Уилл озадачен, не понимает, в чем дело, пока она не прижимает его руку к раздутому животу и не замирает в ожидании. Наконец вот он, новый толчок. Лицо Уилла озаряет улыбка.

– Матерь божья, – благоговейно произносит он. – Что это было? Это?..

– Да. Наш ребенок. – Широкая улыбка освещает ее лицо. Они стоят посредине спуска с платформы, мимо течет толпа, чужие чемоданы бьются о ее чемодан, люди шипят, недовольные препятствием. Ей все равно. В этот момент ее ничто не заботит, ничто, кроме ощущения горячей ладони Уилла на своем животе, на натянутой, как поверхность барабана, коже и движения ребенка в утробе.

– Боже мой, – медленно произносит Уилл, испытывая одновременно потрясение и восторг. – Он опять это сделает?

– Не знаю. – Ханна подхватывает чемодан. Уилл тут же перехватывает ручку чемодана, они возобновляют спуск. – Вроде успокоился. Но он еще себя покажет. Не могу поверить – ты тоже почувствовал!

– Ты не можешь? Это я не могу! – сияет Уилл. На щеках образуются ликующие складки. – Наш ребенок, Ханна! У нас будет ребенок!

– Я знаю, – улыбается она в ответ.

Ханна обнимает мужа и так сильно прижимает к себе, что он чуть не спотыкается. Сердце Ханны переполняет любовь. Странная неуверенность, которая мучила ее на протяжении всего пути в Эдинбург, исчезла, растворилась без следа. Как она могла в нем сомневаться? Как могла усомниться в собственном выборе? Ведь это все тот же Уилл, которого она любила и продолжает любить больше десяти лет. Мужчина, которого она изучила как свои пять пальцев.

– Любимый, – шепчет она, в ту самую секунду, как Уилл предлагает:

– Карри на ужин?

Оба хохочут, мир снова прекрасен и надежен. Уилл, ее муж, здесь, с ней, а Оксфорд далеко-далеко.

– Карри на ужин, – соглашается она. – А ты даже пива можешь выпить.

– Я теперь пью за троих, – с ухмылкой говорит он и щипает ее спину.

Сердце Ханны до краев наполняется любовью.

После

Этим вечером Ханна засыпает без труда, как не засыпала, кажется, целую вечность. Ее не будит давление плода на мочевой пузырь, не мучают судороги в ногах или изжога. Она ложится в десять, проваливается в сон и не просыпается целых десять часов.

В шесть утра ее что-то будит. Она не может понять, что именно – может, шум включившейся системы отопления. Бойлер в квартире старый и подчас, начиная работать в холодный день, издает странное постукивание. А может, разносчик молока звенит бутылками, когда велосипед подскакивает на булыжной мостовой.

Что бы это ни было, Ханна резко просыпается. Пролежав четверть часа, стараясь побороть желание сходить в туалет, она сдается и спускает ноги с кровати. Утро выдалось холодное, на улице еще темно, и воздух даже в коридоре пахнет зимой. Голые подошвы ног буквально сжимаются от прикосновения к ледяному кафельному полу.

Ханна заваривает чашку горячего чая, возвращается в постель и сует ноги под перину, чтобы согреть их рядом с Уиллом. Муж еще не проснулся. Глядя на его беззащитное во сне, потрясающе открытое лицо, она не может поверить, что восприняла вчерашний намек Хью всерьез. Не иначе это какое-то недоразумение, имеющее самое невинное объяснение. В отличие от старых построек на территории колледжа, корпус «Клоудс» – современное здание с хорошей звукоизоляцией. Слабый, приглушенный звук, проникший сквозь толщу бетона, – что он доказывает? Ведь Хью не видел Уилла.

И все же… Хью и Уилл закадычные друзья. Вспомнив, какую боль она уловила в голосе Хью, Ханна поеживается в теплой постели. Стал бы Хью такое говорить, если бы не был уверен на сто процентов?

Нужен человек, способный подкрепить алиби Уилла, заверить ее, что Уилл покинул Сомерсет именно в то время, о каком говорил сам. Кто это может подтвердить? Насколько известно, сестры Уилла не было дома в те выходные, мать проходит уже третий курс химиотерапии, а память отца слабеет с каждым днем. Нет никакого смысла звонить больной, престарелой паре и выпытывать, когда именно их сын покинул дом в выходные десять лет назад. Даже если родители Уилла что-то вспомнят, у Ханны никогда не будет уверенности в том, говорят они правду или пытаются прикрыть сына.

К сердцу подступает холод. Ей становится ясно: единственный человек, способный рассказать правду, это… сам Уилл.

Некоторое время она подумывает разбудить мужа и спросить его в лоб, чтобы услышать ответ: «Глупости! Ты прекрасно знаешь: я вернулся в воскресенье вечером».

На ум приходят полные тревоги слова Новембер: «Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией».

Ханна вспоминает и предупреждение Хью, говорившего, что обращение в полицию разворошит осиное гнездо?

Черт! Черт!

Ханна резко, резче, чем хотела, с громким стуком ставит чашку на тумбочку. Чай выплескивается.

Лежащий рядом Уилл шевелится.

– Который час?

Голос заспанный, полный любви. Мышцы Ханны расслабляются, словно одного присутствия мужа достаточно, чтобы развеять все тревоги. Страхи, такие реальные в минуту тишины несколько мгновений назад, исчезают, как будто она не взрослый человек, а включивший свет ребенок, которому приснился страшный сон.

– Полседьмого, – шепчет Ханна. Уилл кряхтит и кладет руку на раздавшуюся талию Ханны.

– Полседьмого? Смеешься? В выходные? Тебе не спится?

– Появится ребенок, поздно будет привыкать. Тренируйся заранее.

Ей не хочется признавать, что она не спит, потому что провалилась в мутный идиотский кошмар, в котором Уилл фигурирует как убийца Эйприл. Теперь, когда его рука лежит на животе Ханны, такая мысль представляется абсурдной.

– Давай проведем другую тренировку, – бормочет Уилл, прикасаясь теплыми, мягкими губами к ее коже и приятно щекоча. Ханна ныряет под одеяло. Тепло, уют и ободряющие прикосновения Уилла изгоняют призраков. По крайней мере, на некоторое время.

* * *

Потом Уилл готовит кофе на двоих, Ханна зевает и потягивается, высвобождая напряжение, скопившееся в спине и бедрах после вчерашнего путешествия на поезде.

– Что хочешь на завтрак? – спрашивает Уилл из другой комнаты.

– А что у нас есть?

Слышится звук открываемой двери холодильника.

– Э-э… практически ничего.

– Я бы сточила бутерброд с беконом. В отеле подавали совершенно классные сэндвичи, и теперь мне хочется съесть такой же.

Уилл появляется в спальне с чашкой кофе для нее.

– Я сбегаю в магазин.

– Не стоит. Я всего лишь размышляю вслух.

– Раз уж завела такой разговор… – Уилл опускается рядом на кровать и целует ее в щеку. – Ты меня завела – я тоже такой хочу. Не успокоюсь, пока не сделаю.

– Рано еще. – Ханна смотрит на телефон, лежащий на тумбочке. – Всего четверть восьмого. Минимаркет «Сейнсбери» по воскресеньям открывается только в восемь.

– Сделаю пробежку. Куплю бекон на обратном пути. Продержишься?

Ханна улыбается:

– Продержусь. Увидимся через час.

* * *

После ухода мужа Ханна открывает книгу, но не может сосредоточиться на чтении. Сомнения приползают вновь – так сгущаются тени, что притаились у края пятачка, освещенного горящей свечой, стоит отодвинуть ее в сторону. Чтение не помогает отвлечься, голова пухнет от разных мыслей. Ханна, сдаваясь, слезает с кровати.

Открывая шкаф, чтобы достать одежду, она ловит свое изображение в прикрепленном внутри большом зеркале. Она не надела очки, и контуры предметов слегка расплываются, однако отражение все равно притягивает взгляд. Ханна замирает на мгновение, стоя боком к зеркалу, рассматривает непривычно большой живот и наползающие от бедер красноватые растяжки. Воздух несмотря на батарею отопления холоден, ребенок начинает вздрагивать. Дитя не может чувствовать холод, и все-таки Ханна сочувственно поводит плечами и надевает футболку и спортивные штаны.

На кухне она еще раз заваривает кофе, на этот раз без кофеина, садится у окна, смотрит вниз на улицу. Солнце еще не взошло; она воображает, как Уилл бежит по дорожке вдоль парка, тротуар мокрый и скользкий после ночного дождя, флуоресцентные полоски на тренировочном костюме светятся в лучах фар проезжающих машин.

Мысль о муже, бегущем свозь утренний сумрак за беконом, которого ей вдруг захотелось, болью отдается в сердце. Как она может в нем сомневаться? Уилл писал ей месяц за месяцем несмотря на то, что она была слишком объята горем и надломлена, чтобы отвечать. Он нашел ее в Эдинбурге и превратил место ее добровольной ссылки в домашний очаг. Она спорила с ним о покупке сборной мебели, смеялась вместе с ним над плохими фильмами, они провели тысячу вечеров при свечах – от ужина с дешевой лапшой на первой совместно снятой квартире до посещения отмеченного звездами Мишлен ресторана во время медового месяца. А теперь носит под сердцем его ребенка.

Но в тишине квартиры ее по-прежнему преследуют слова, произнесенные Хью.

Это хуже любых бессонных ночей из-за Невилла, поскольку, как ни крути, выходит, что она ужасный человек. Если Уилл все эти годы скрывал от нее правду, значит, она была замужем за лжецом и, вероятно, убийцей. А если он ни в чем не виноват, какая она после этого жена? Неужели она готова поверить, что любимый мужчина может быть убийцей, лишь потому что кто-то услышал ночью какой-то шорох?

И все же истину так или иначе надо установить. Мысль о предъявлении потенциальных обвинений Уиллу на почве столь зыбких свидетельств вызывает у нее очередной прилив тошноты. «Не находился ли ты в Пелэме на момент убийства Эйприл?» Ханна не может себе представить, как выговорит эти слова, угрожающие разрушить их брак, пусть Хью и услышал какой-то шум за стеной.

Тут в голову приходит другая мысль: Райан. Комната Райана находилась с другой стороны комнаты Уилла. Райан тоже скорее всего услышал бы шум, если бы Уилл действительно вернулся. Если Райан вспомнит, как Уилл появился в четыре часа пополудни в воскресенье с рюкзаком на плечах и билетом на поезд в кармане, других доказательств ошибки Хью не потребуется.

Ханна смотрит на часы. 7:35. Не так уж и рано для человека с двумя маленькими детьми.

Она открывает «Вотсап» и отправляет Райану сообщение: «Ты не спишь? Мы можем поговорить? У меня есть к тебе вопрос».

Тянется время, ползет минута за минутой. Ханна направляется в спальню, чтобы одеться, но ежеминутно проверяет, не поменяли ли две галочки свой цвет на синий в знак того, что Райан прочитал сообщение. Десять минут спустя она уже полностью одета, однако галочки упрямо остаются серыми.

«Подойдет любое время», – добавляет она, чтобы заставить телефон Райана еще раз пискнуть и тем самым привлечь к себе внимание. Фокус срабатывает. Через несколько секунд галочки делаются синими, а в верхней части экрана появляется уведомление «Ввод текста».

«Конечно. Например, прямо сейчас. Мы скоро идем в парк на прогулку».

Пульс Ханны учащается.

«Сейчас было бы идеально, – пишет она и бросает взгляд на часы. 7:51. Уилл вернется не раньше 8:10, даже если будет ждать у дверей магазина ровно в восемь. – Можно позвонить?»

«Дай мне минуточку, – отвечает Райан. – Я сам позвоню».

Ханна уходит на кухню, ждет. Беспокойно стучит сердце. Пальцы холодные, онемевшие. На языке металлический привкус.

Наконец в 7:56 мобильник звонит, от неожиданности она вздрагивает и выпускает его из руки. Телефон падает на кафельный пол с не предвещающим ничего хорошего треском. Выругавшись, Ханна неловко приседает и поднимает его. Экран разрезает длинная серебристая трещина, за ней расплывается темное пятно. Тем не менее он работает, и Ханна нажимает кнопку приема вызова.

– Райан? – затаив дыхание, спрашивает она.

– Эйяп, Ханна Джонс. – Слышны звуки мультика на заднем фоне, окрики Беллы, призывающей детей побыстрее закончить завтрак. – Как дела, котенок?

– Хорошо.

Ей хочется потянуть время, поболтать, но она не может себе этого позволить. Скоро вернется Уилл. Необходимо все выяснить до его прихода. Поболтать можно потом, если…

Нет, об этом сейчас рано думать. Пусть Райан сначала даст нужный ответ. Он просто обязан его дать.

– Послушай, Райан, у меня к тебе дикий вопрос.

– Как занимаются сексом, сидя в инвалидной коляске?

– Что? – Она невольно смеется. Из-за нервозности смех звучит судорожно, истерически.

– Райан! – издалека кричит Белла. – Ты, как видно, решил, что сказал что-то очень смешное, но тебя слышат девочки и, если они повторят твою шутку в детском саду, тебе будет не до смеха.

– Извини, – говорит Райан, сдавленно усмехнувшись. С прежней интонацией заядлого приколиста он продолжает: – Не обращай внимания. Что ты хотела спросить?

– Я хотела… – К горлу внезапно подступает тошнота. Приветливый тон Райана делает ее задачу еще труднее. Как ему объяснить, что за этим стоит? – Я хотела спросить о том вечере. Когда умерла Эйприл.

Райан ничего не говорит в ответ, но Ханна чувствует, что он кивает.

– Мне сказали…

Ханна воображает, что сейчас заявила бы Эйприл, с такой отчетливостью, словно ее подруга стоит прямо перед ней и буравит ледяным взглядом голубых глаз. «Не тяни кота за хвост!»

– Мне сказали, что Уилл в тот вечер находился в колледже, – выпаливает Ханна. – Что он был не в Сомерсете. Ты слышал, когда он возвратился?

– Что? – Райан ошарашен. Он явно не ожидал такого поворота. – Но… какая разница? Эйприл была жива перед тем, как Невилл поднялся по лестнице, и мертва на тот момент, когда он спустился. Никто другой не мог этого сделать. Ты сама так говорила в суде.

– Райан… – Хотя Ханна пытается сохранять спокойный тон, в голос проникают нотки отчаяния, которые ее собеседник, конечно, не может не заметить. – У меня сейчас нет времени подробно объяснять. Скажи: ты видел, как Уилл возвращался в колледж в тот вечер? Слышал какой-нибудь шум в его комнате? Алиби Уилла основано на том, что на момент смерти Эйприл его не было в Оксфорде. Ты можешь это подтвердить или нет?

– Я… – Уверенность исчезает из голоса Райана. – Я… не знаю. Надо подумать. Я не видел, когда он приехал. Первый раз я увидел, как он выходит из душа, примерно в обед.

– В воскресенье? – Мысли разбегаются. Сколько времени занимает возвращение из сельского района Сомерсета в Оксфорд в воскресный день? Полдень – критический рубеж, на границе возможного. – А раньше? Ничего не слышал? В его комнате?

– Полиция стучала в его дверь. Мне пришлось сказать им, что он уехал на выходные.

– В его комнату они не заходили, верно? Они не проверяли, есть ли кто-то внутри?

– Нет, не проверяли.

– А ты сам? Ты что-нибудь слышал? После того, как лег спать?

– Не помню. – Райан совершенно растерян, от привычного шутливого тона не осталось и следа. – Ханна, что все это значит?

Она закрывает глаза. Наплывает такая мощная волна слабости и тошноты, что приходится схватиться за подоконник.

– Я тебе позже перезвоню. Извини, Райан.

Она дает отбой и оборачивается.

На пороге стоит Уилл.

После

– Уилл! – Собственный голос звучит в ушах, как чужой, – приглушенно, резко. – Давно вернулся?

– Достаточно давно, – невозмутимо отвечает Уилл. В одной руке спортивная куртка, в другой – пакет с беконом.

Ханна машинально смотрит на часы – 7:59.

– Я не ждала тебя так рано.

– Аджеш заметил, что я торчу у дверей, и открыл пораньше.

О господи. Ханне становится не по себе. Какую часть разговора он мог услышать?

– Что за хрень здесь происходит? – спрашивает Уилл ровным, но таким ледяным тоном, какого Ханна прежде не слышала. И это говорит мужчина, которого она любит всеми фибрами своей души.

«Даже теми фибрами, что побудили тебя позвонить Райану и удостовериться в алиби мужа?» – издевательски шепчет внутренний голос. Ханна отмахивается от упрека, но уже готова разрыдаться.

– Ты думаешь, это я убил Эйприл? – с угрожающим спокойствием спрашивает Уилл.

Она отрицательно качает головой. На глаза наворачиваются предательские слезы.

– Нет! Нет!

– Минуту назад ты на другое намекала. – Уилл с величайшей аккуратностью опускает пакет с беконом на кухонную стойку и делает шаг навстречу Ханне.

Ее начинает трясти.

– Нет, Уилл, нет. Я никогда так не считала.

– Если так, какого черта ты не спросила меня?! – кричит он. На лбу Уилла пульсирует жилка.

Ханне кажется, что ее сейчас вырвет.

– Уилл, пожалуйста… – почти скулит она в ужасе.

В глазах мужа что-то вспыхивает, но Ханна не в силах определить, что именно. Гнев? Презрение? Ненависть?

– Спроси меня! – Уилл подступает ближе. Ей всегда нравился его высокий рост, стройное мускулистое тело, дающее ощущение защищенности, безопасности. Теперь все иначе. Уилл легко мог бы приподнять ее одной рукой, схватив за горло, и прижать к стене. – Спроси меня! – орет он. Слюна брызжет в лицо Ханны, она невольно зажмуривается. – Спроси, убивал ли я Эйприл!

Сердце Ханны выскакивает из груди. Картина перед глазами начинает слоиться и распадаться на части, напоминая помехи на экране телевизора. Ханна сознает, что дышит слишком часто, но ничего не может с этим поделать. «Подумай о ребенке!» – мысленно напоминает она себе.

И тут вдруг на нее снисходит спокойствие. Как будто она попала в зону тайфуна и на мгновение оказалась в самом эпицентре, где царит безмятежность.

Зрение проясняется, сердце бьется медленнее.

– Это ты убил Эйприл? – отчетливо выговаривая каждое слово, спрашивает она.

– А ты как думаешь? – отвечает вопросом на вопрос Уилл. И… усмехается.

Тело Ханны превращается в холодный неподвижный камень. Она стоит и смотрит на мужа, не в силах поверить своим ушам. Ведь она была совершенно уверена, что он ответит «нет».

Состояние ужаса и завороженности нарушает телефонный звонок.

– Кто это? Полиция? – спрашивает Уилл ледяным, насмешливо-грубым тоном.

В уме Ханны вновь мелькает фраза Новембер: «Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией».

О боже, какая же она дура!

– Ханна? – зовет Уилл. Он делает шаг к ней, она на шаг отступает. Телефон все еще звонит. Мобильник лежит на столе – достаточно протянуть руку. – Ты собираешься ответить на звонок?

Сердце бьется с такой скоростью, что его толчки ощущаются в запястьях и шее. В животе ворочается ребенок.

Уилл преграждает путь к выходу из кухни.

Какая же она дура…

Ханна отступает дальше, к окну, не спуская глаз с Уилла, свободной рукой наощупь берет телефон. Уилл делает еще один шаг вперед.

Она отступает дальше.

Уилл делает новый шаг вперед.

Ханна срывается с места.

Уилл ругается, однако, сделав последний шаг, он оказался между кухонным столом и дверью, что открывает Ханне путь к отступлению.

Она босиком выбегает из кухни в коридор и бегом спускается по лестнице. Сзади раздается грохот – Уилл, пытаясь настигнуть ее, опрокидывает кухонный стул. Мокрая от дождя булыжная мостовая обжигает ступни ледяным холодом. Ханна оскальзывается и, едва удерживая равновесие, бежит к выходу из узкого переулка. На лестнице громыхает Уилл.

Сердце вот-вот лопнет. Ханна одной рукой придерживает живот, словно это может защитить будущего ребенка. Заставляет себя побыстрее пробежать последние несколько метров между домами Стокбридж-Мьюз. И вот она на главной улице, скользя, огибает угол, подошвы кусает асфальтовое покрытие, уложенное по распоряжению горсовета. Ханна в отчаянии смотрит то в одну, то в другую сторону. Мимо проезжает машина. Потом еще одна. Они едут слишком быстро, чтобы вовремя затормозить, никто не замечает перепуганную беременную женщину, босиком бегущую по тротуару. Остановится кто-нибудь? Или лучше заскочить в какое-нибудь кафе? Ближайшее еще закрыто, и Ханна, набрав в легкие воздуха, бежит в сторону парка.

– Ханна! – раздается окрик сзади. Уилл буквально рычит от ярости, такой рык она слышит впервые в жизни. Муж выскакивает из-за угла и быстро сокращает расстояние. – Ханна, что ты творишь?

Она пытается поднажать еще, не глядя, перебегает перекресток.

Раздается визг тормозов, и слышатся ругательства.

– Какого черта! Тебе жить надоело?

Из окна машины высовывается таксист, лицо багровое от негодования.

– И сама гробанешься, и дитя погубишь!

Ханна на мгновение замирает, тщетно пытаясь отдышаться, упершись руками в капот такси. Уилл ничего не станет делать на виду у таксиста, не так ли? Но машина сейчас уедет, и она останется одна. Подняв взгляд, Ханна ощущает, как по жилам растекается огромное облегчение.

На крыше машины горит желтый сигнал – такси свободно.

Ждать нет времени. Ханна заходит сбоку и рывком открывает дверцу как раз в тот момент, когда Уилл подбегает к перекрестку.

– Поезжайте! Быстрее! – просит она. – Это мой муж. Мы… только что поссорились.

Поссорились? Слово выскочило само собой и прозвучало жалко. Как далеко оно от истины! «Ссора» даже близко не передает суть положения. Однако не говорить же «я только что узнала, что мой муж убийца»?

Такие слова, если произнести их вслух, превратят предположение в реальность.

Уилл убийца.

Уилл убил Эйприл.

Если непрерывно повторять их мысленно, то, возможно, она окончательно в это поверит.

– Понял, цыпа, – сочувственно кивает таксист. – Лады, куда тебя отвезти? К мамочке? Или она далеко? Судя по акценту, ты не местная.

Ханна вспоминает мать, находящуюся далеко, в Додсуорте, и из глаз начинают капать слезы. Ах, если бы она могла вернуться туда, обнять маму и выплакать свое горе!

Увы, это невозможно – добрых восемь часов поездом, а в воскресенье и того больше. Нет ни обуви, ни пальто. Денег и тех нет за исключением «Гугл пэй» на телефоне. На такси до Южной Англии не доехать. Тогда куда?

Ответ приходит сам собой.

К Хью.

Хью точно приютит, займет денег, она сможет купить себе куртку и теплые сапоги, а потом взвесит свой следующий шаг.

– Знаете, где Грейт-Кинг-стрит?

Водитель кивает.

– Отвезите меня туда. Спасибо.

Ханна откидывается на спинку сиденья. Пульс успокаивается, оцепенение начинает пропадать.

После

Такси тормозит перед домом Хью, Ханна достает телефон, чтобы расплатиться. К ее раздражению, чернильно-черное пятно на экране стало шире. Оно занимает уже почти весь экран, и только маленький треугольник в левом верхнем углу пока остается свободным.

Она подносит телефон к считывающему устройству, полагаясь на авось, и когда раздается писк, подтверждающий платеж, с облегчением вздыхает.

– Удачи! – приветливо желает таксист. – Если надо куда поехать, звони, цыпа. – Он просовывает визитку сквозь отверстие в плексигласовой перегородке. Ханна берет ее, пытаясь изобразить улыбку. Начался отток адреналина, и ее неизбежно скоро будет трясти, руки похолодели и дрожат. – И не спеши возвращаться к мужу. Дай ему повариться в собственном соку.

Ханна кивает.

– Спасибо, – благодарит она и, вдохнув полной грудью, выбирается из машины.

Очутившись перед внушительной латунной табличкой с именем Хью, Ханна жалеет, что не позвонила заранее. Если его нет дома, что тогда? Сейчас уже… Она смотрит на экран, но часы больше не видны. Где-то около девяти. Вряд ли одинокий бездетный мужчина вроде Хью встает и уходит из дома по воскресеньям в такую рань. По субботам Хью иногда работает в клинике. Богатым клиентам позволяется приходить в любое время, а не только по рабочим дням. Но не по воскресеньям. В воскресенье у доктора выходной.

Ханна жмет на латунную кнопку звонка рядом с надписью «Х. Блэнд».

Ожидание длится ужасно долго, ноги Ханны все больше мерзнут и коченеют на черно-белой плитке крыльца. Наконец переговорное устройство издает треск, и Хью с безупречным оксфордским акцентом спрашивает:

– Кто там?

– Хью? – У Ханны начинают стучать зубы. – Эт-то я, Ханна. Т-ты можешь меня впустить?

– Ханна? – удивляется Хью. – То есть… да, конечно. Но что…

– Я р-расскажу наверху, – едва удается выговорить ей. Недолгое пребывание в теплом салоне такси только усугубило ощущение холода на улице. Промозглый ветер кружит на крыльце мертвую листву, и Ханну окатывают новые волны дрожи.

– Ох, ну да, разумеется. Я сейчас нажму сигнал. Пятый этаж.

– Я помню. – Она обхватывает себя руками и крепче сжимает зубы, чтобы не стучали.

Раздается протяжное жужжание, Ханна толкает дверь с такой силой, что она с размаху бьется о стопор, и вбегает в подъезд дома.

Нельзя сказать, что в подъезде тепло, однако все же теплее, чем на улице. Ханна нажимает кнопку крохотного старомодного лифта с решетчатой дверью-гармошкой и в нетерпении ждет, пока кабина со скрежетом спустится на первый этаж. Во время подъема ее охватывает непреодолимое желание упасть на колени, придерживая руками живот, и завыть во весь голос. До Ханны только сейчас доходит весь ужас случившегося. А ведь Хью пытался ее предупредить. Вот что хуже всего. Он пытался предупредить о том, что может произойти, если она будет продолжать копать, настаивать на своем и отвергать версию событий, ставшую для всех привычной. Он пытался ее вразумить, но она не прислушалась, и теперь приходится расплачиваться.

Лифт, кряхтя, останавливается на пятом этаже, Хью ждет на лестничной площадке в узорчатом шелковом халате с чашкой кофе в руках. На нем нет очков, отчего лицо выглядит непривычно беззащитным и каким-то незаконченным. Однако стоит Ханне открыть латунную решетку лифта, выражение его лица меняется с озадаченно-гостеприимного на растерянно-встревоженное.

– Какого… Ханна, что случилось? Где твоя обувь? И что это? Кровь?

Ханна смотрит на ноги. Он прав. Ступни кровоточат, а она даже не заметила, когда поранилась. То ли наступила где-то на битое стекло, то ли просто поранила подошвы о грубый асфальт. На черно-белых квадратах кафельного пола в лифте образовались смазанные алые пятна.

– О черт! Извини…

Она наклоняется, пытаясь дотянуться до ступней в узком пространстве. Хью качает головой. Он решительно берет ее под руку, силой заставляет выпрямиться и ведет по коридору к открытой двери квартиры, ласково подталкивая в спину.

– Никаких извинений. Заходи. Я вызову уборщицу, она приберет.

– А как же твои ковры? – Ханна останавливается на пороге. Она совсем забыла о чистеньких кремовых дорожках, которыми выстлан весь длинный коридор и лестница.

Хью закатывает глаза, словно говоря: «К черту ковры», но все-таки открывает шкафчик, спрятанный за настенной панелью, и достает пару тапочек.

– Вот, надень, если размер подойдет. А сейчас ради бога присядь, пока не упала. Что стряслось?

– Дело в Уилле, – вырывается у Ханны. К своему ужасу, она не в силах что-то еще добавить. Ее душат рыдания, слезы рвутся наружу, брызгая из глаз, текут по щекам. Без всякого предупреждения вырывается мощный громкий всхлип, потом второй, и вот ее уже сотрясают неудержимые рыдания.

– Ну что ты, Хан, – растерянно бормочет Хью и неловко расставляет руки. Ханна против воли падает в его объятия. Хью не мастер обниматься. Он слишком высок, костляв и неловок. Зато добр, ласков. Они стоят, обнявшись, в коридоре, хотя им изрядно мешает живот Ханны. Она рыдает, как ребенок, роняя слезы на вышитый шелковый лацкан халата Хью.

Постепенно поток слез сменяется отдельными всхлипами, потом икотой, наконец судорожными вздохами, Ханна берет себя в руки, отстраняется. Протерев сначала глаза, затем очки, она видит, как безбожно обслюнявила дорогой халат – такие вещи не стирают, их отдают исключительно в химчистку.

– Прости, – охрипшим голосом произносит она. – Я не хотела… О боже, твой прекрасный халат. Я так сожалею, Хью. У тебя найдется салфетка?

– Вот, возьми, – говорит он.

Ханна не увидела, откуда он вытащил льняной носовой платок с вытканными в уголке инициалами. У нее дома все пользовались одноразовыми бумажными носовыми платками. Так или иначе, можно высморкаться. Не решившись вернуть Хью использованный платок, она прячет его в карман, намереваясь потом сунуть в корзину для грязного белья в ванной комнате.

– Полегчало? – спрашивает Хью.

Ханна кивает. Это правда и одновременно ложь. Ей отчаянно хотелось выплакаться, и теперь она чувствует себя лучше. Подобное очищение не способен дать никакой разговор. С другой стороны, ей едва ли легче. С момента, как она переступила порог квартиры Хью, положение не стало менее ужасным и неисправимым.

– Проходи в гостиную, присядь, – предлагает Хью. – Я заварю для тебя чай, и ты все мне расскажешь.

* * *

Проходит полчаса. Ханна сидит на белом бархатном диване Хью, поджав под себя ноги в тапках и накрыв колени покрывалом.

– Неужели он признался? – словно не в силах поверить, переспрашивает Хью. – Он действительно сказал, что убил Эйприл?

– Не совсем. – У Ханны не поворачивается язык назвать вещи своими именами. – Я спросила его, и он ответил… – Ханна, сглотнув, с неимоверным трудом продолжает. – Он сказал: «А ты как думаешь?» и рассмеялся.

– О боже, – скорбно произносит Хью с безнадежной тоской в глазах. – Видит бог, как я жалею, что рассказал тебе о шуме за стеной.

Ханна трясет головой:

– Нет, Хью. Не надо. Если это правда… – Она замолкает, не в силах высказать мысль вслух, и вместо этого говорит с ощущением утопающей, цепляющейся за соломинку: – Хью, а если это был не он? Если это была смотрительница? Или кто-то не в его, а в другой комнате?

Хью, будто постаревший на десять лет, качает головой.

– Нет, – наконец шепчет он. – Это был Уилл. Я слышал, как он говорил с кем-то за стеной. Это был Уилл.

В душе Ханны умирает последний луч надежды. Ей кажется, что она всю жизнь из последних сил цеплялась за слабеющий канат, и теперь оборвалась его последняя нить.

Уилл находился в колледже. И лгал больше десяти лет – все время, пока продолжались их отношения.

– Почему ты до сих пор молчал? – выдавливает она. – Почему ничего никому не говорил?

Ханна не хочет, чтобы ее слова прозвучали как упрек, однако промолчать не в силах. Хью по-прежнему качает головой все с тем же скорбным выражением, как бы заранее принимая любые обвинения, которые она бросит ему в лицо.

– Потому что он был моим другом, Ханна, – упавшим тоном произносит Хью. – И потому что я не придавал этому большого значения. Ты видела, как Невилл выходил из подъезда. Мы оба видели. После ухода Невилла и до нашего появления никто другой не мог подняться по лестнице. Какая в таком случае разница, если Уилл приехал на несколько часов раньше, чем утверждал? Да никто и не спрашивал. Никто не задал мне вопроса: «Слышал ли ты, как твой лучший друг вернулся домой в неурочное время, что ставит под сомнение его алиби?» Я не стал бы увиливать от прямого ответа. Но идти в полицию с такими показаниями, когда все мы были уверены, что преступление совершил Невилл…

Хью снимает очки и закрывает лицо руками. «Для него, – в смятении думает Ханна, – это не меньший шок, чем для меня». Она потеряла мужа, Хью – лучшего друга.

Опять рвутся наружу слезы, Ханна сжимает зубы. Нельзя постоянно хныкать. Надо взять себя в руки.

Пора решать, что делать дальше.

– Он не пытался помешать тебе скрыться? – спрашивает Хью.

– Пытался. – У нее самой поведение Уилла до сих пор не укладывается в голове. – Он… бросился ко мне. Но наткнулся на стол. Даже не знаю, что случилось бы, если бы он меня догнал.

В уме возникает картина: мускулистые, сильные руки Уилла смыкаются на горле Эйприл.

Представив эту сцену, Ханна испытывает потрясение, ее словно окатили ледяной водой. Щеки розовеют, дыхание учащается.

Она гонит от себя предательскую мысль. Сейчас не время об этом думать, не время представлять, как все происходило на самом деле. Сейчас нужны практические действия.

– Хорошо, – говорит Хью. Он встает и подходит к прекрасному выходящему на улицу окну, от пола до потолка. Приглаживает волосы. – Хорошо. Давай пораскинем мозгами. Подумаем, что делать. Уилл знал, что ты поедешь ко мне?

Ханна отрицательно трясет головой:

– Нет.

– А как насчет телефона? Он может его как-то отследить? Надо отключить геолокацию.

– Не получится. – Ханна достает свой поврежденный телефон. Экран полностью потемнел, на нем ничего невозможно прочитать. – Утром уронила, и он сломался. Совсем не работает. Но это не проблема, я думаю. У него нет… – Ханна запинается, набирает в легкие воздуха и заканчивает: – …у него нет причины…

Она замолкает. Ей чрезвычайно трудно произнести вслух: «Мой муж до сего дня не имел привычки шпионить за мной».

Ханна не может поверить, что ведет такой разговор с Хью.

Больше всего ей хочется услышать голос Уилла, его бесподобный смех и фразу: «Что? Ты с ума сошла? Разумеется, я не убивал Эйприл». Вместо этого она услышала: «А ты как думаешь?»

Ханна закрывает лицо руками. Новембер была права. В одиночку ей не справиться. Все зашло слишком далеко, теперь ей грозит опасность. Правда это или нет, но она просто обязана сообщить о своих догадках властям. И хотя мысль об этом вызывает тошноту, к ней примешивается облегчение – груз ответственности можно переложить на чужие плечи. Ханна больше десяти лет отгоняла подозрение, что с ее свидетельскими показаниями не все гладко. Пора открыто это признать.

– По-моему, нужно пойти в полицию. Можно воспользоваться твоим телефоном, Хью?

– Разумеется, – соглашается он с не менее кислым видом, чем у нее. – Если хочешь, я тоже дам показания. Но если ты им сейчас позвонишь, они скорее всего попросят тебя немедленно явиться в участок и написать заявление. Не хочешь ли сначала принять душ? Ты вся перепачкалась.

Ханна окидывает взглядом измятые треники, кровь на ступнях, тапочки Хью. Ей не терпится позвонить в полицию и довести дело до конца. Однако друг совершенно прав. Стоит запустить процесс, и она уже не сможет отговориться, мол, приедет через пару часов, только душ примет.

– Хорошо. Дельная мысль.

В животе бурчит. Ханна вдруг вспоминает, что с утра ничего не ела, и чуть не падает в обморок от голода.

– Прежде чем я пойду в душ, может, приготовишь мне тост?

Хью кивает:

– Конечно. Ступай на кухню, я все сделаю.

* * *

Через полчаса Ханна входит в роскошные, как дворец, отделанные мрамором туалетные покои и видит приготовленную для нее горячую ванну с пеной.

Вид ванны вызывает у Ханны сомнения. Она собиралась по-быстрому принять душ и сразу же отправиться в полицию. На часах, должно быть, не меньше десяти утра. Но ванна уже наполнена, глупо спускать набранную воду.

Отставив в сторону чашку с чаем, она стаскивает тренировочные штаны, футболку и нижнее белье, сбрасывает тапочки Хью и осторожно садится в теплую воду.

Ханну охватывает невыразимое блаженство. Обильная пена распространяет пряный цитрусовый аромат. Даже саднящие ступни не отвлекают от мысли, что теплая ванна – именно то, что ей сейчас нужнее всего. Ханна закрывает глаза, слезы, которые она сдерживала последний час, щиплют веки. Нельзя поддаваться слабости. Надо быть сильной, пойти в полицию, рассказать все, что ей известно, – ради Эйприл и Новембер, заслуживающих справедливости, ради Невилла, Райана, Эмили и всех, кто многие годы жил под нависающими над их головой тучами подозрений.

Скоро она испытает гнев. Ханна уже сейчас чувствует признаки появления раскаленной добела ярости, которая охватит ее, когда все закончится. Как он мог? Ей хочется встряхнуть Уилла, плюнуть ему в лицо, влепить пощечину.

Возможно, именно ярость спасет ее от отчаяния.

Лежа в ванной, она четко представляет, как все происходило.

Уилл вернулся пораньше, перелез через стену за корпусом «Клоудс», чтобы не идти в обход под главными воротами. Потом или преднамеренно, или по наитию вместо того, чтобы вернуться в свою комнату, отправился к Эйприл.

Дверь квартиры, возможно, была открыта. Ханне казалось, что, отправляясь в бар, она ее заперла, но по истечении десяти лет у нее больше не было в этом уверенности. Или Эйприл уже пришла к тому времени и впустила Уилла. «Видишь? – должно быть, сказал он. – Я вернулся. Ты для меня важнее моей матери».

А потом что? Ссора? Нет, не ссора, иначе парни этажом ниже услышали бы голоса. Может, они просто пошипели друг на друга.

А может, Уилл уже находился в квартире до прихода Эйприл и что-то увидел. Еще один тест на беременность? Записку от Райана?

Он открыл дверь и с улыбкой заключил Эйприл в объятия. «Дай мне сначала смыть грим», – попросила она. Уилл позволил ей стереть с лица краску цвета терракоты. И когда Эйприл стояла, наклонившись над косметическим столиком с ватным тампоном в руках, подкрался сзади, протянул руки…

Но тут в дверь постучали.

Эйприл ничего не подозревала.

Она чмокнула Уилла в щеку и пошла открывать.

Уилл, скрывшись в спальне Эйприл, слышал, как она говорит с Невиллом. Консьерж принес посылку, Эйприл постаралась побыстрее его выпроводить, с лестницы послышался звук удаляющихся шагов.

Эйприл, широко улыбаясь, вернулась в гостиную.

«Я думала, он никогда не уйдет».

Уилл двинулся ей навстречу с протянутыми руками, но вместо того, чтобы взять ее лицо в ладони, как часто потом делал с Ханной, – сердце екает в груди, когда она об этом вспоминает, – он опустил руки на шею Эйприл и сжал их…

Нет, нет и нет! Отвращение настолько сильно, что Ханна вынуждена выпрямиться, ухватившись за борта ванны. Вода едва не выплескивается через край. Ничего подобного, Уилл на такое не способен!

Но тут на ум приходят десятки статей, прочитанных за последние годы, подтверждающие теорию о наиболее вероятной вине самых близких людей, статистика о количестве женщин, убитых теми, с кем они спали. Ханна вспоминает уклончивые намеки Джерайнта на бытовые убийства, сплетни, к которым отказывалась прислушиваться больше десяти лет. «Мне ее бойфренд никогда не нравился». «Говорят, она спала со всеми подряд». «А ведь его даже не заподозрили». Ханна всегда пропускала слухи мимо ушей, держалась того, что знала наверняка, веры, что Уилл на такое не способен.

Теперь, поняв, что он лгал ей все время, пока они были вместе, Ханна уже не так в этом уверена.

Сидя в ванне, она выпрямилась настолько резко, что в голове поплыло, по краям поля зрения засверкали маленькие вспышки, словно там притаились папарацци. Гинеколог предупреждала о возможном появлении таких вспышек. Может быть, вода слишком горячая?

– Только не в обморок, только не в обморок… – шепотом повторяет Ханна. Через пару мгновений, ей становится лучше.

Лучше, да не совсем. Ноги будто превратились в желе. При попытке встать, чего доброго, не выдержат ее веса.

Черт! Черт! «Сейчас неподходящее время, – упрашивает она свой организм. – Только не сейчас».

Ханна чувствует, как шевелится ребенок в животе. Это придает ей решимости. Как бы ни подводило собственное тело, вопрос не о ней, а о ребенке.

«Ребенок», – пронзает сердце мысль. Если подозрения оправдаются, то у ребенка не будет нормальных родителей. Отцом будет сидящий в тюрьме убийца.

Снова подкрадывается головокружение, на этот раз вместе с приливом тошноты. Только бы пронесло!

Тошнота усиливается, ей необходимо срочно добраться до унитаза. Ханна, дрожа, выбирается из ванны, поскальзывается на кафельном полу и падает на колени перед унитазом, содрогаясь от холода и шока.

Несколько минут она стоит на коленях, дрожа и роняя пену на прекрасный геометрический узор кафельного пола, затем медленно, очень медленно поднимается и наощупь подходит к вешалке для полотенец. Держится за раковину – падать нельзя, кроме нее у ребенка нет другой защиты.

Ханна оборачивается полотенцем и опускается на пол, прислонившись спиной к обогреваемому полотенцесушителю, взгляд блуждает, она ждет, когда уймется дрожь.

Но дрожь никак не кончается.

* * *

Проходит около часа, прежде чем Хью стучит в дверь.

– Ханна, как ты там? Не слышно ни звука.

Она не отвечает. Слишком сильно стучат зубы.

– Ханна? – встревоженно повторяет Хью. – Скажи что-нибудь.

Он ждет, стучит еще раз и предупреждает:

– Ханна, я сейчас войду. Ты не против?

Ей хочется ответить, сказать, что все нормально, но это неправда.

Дверь медленно приоткрывается, Хью осторожно заглядывает в щель. На нем очки, он в брюках в елочку с острыми отутюженными складками. При виде закутанной в полотенце бледной, дрожащей, безмолвной фигуры, привалившейся к полотенцесушитею, выражение его лица резко меняется.

– Господи, Ханна, да у тебя шок. Дай я помогу.

Она пытается встать на ноги, но они как резиновые. Хью вынужден поддерживать ее, одновременно прижимая полотенце к ее телу, чтобы оно не соскользнуло, и отводя взгляд в сторону от выглядывающего из-под ткани округлого живота.

– Из-звини, – пытается выдавить Ханна.

Хью приговаривает:

– Не волнуйся, не волнуйся, я врач. Я все это видел много раз. Ничего страшного, у тебя запоздалый шок. Все естественно. Такая новость кого угодно выведет из равновесия. Проходи сюда. Я приготовлю что-нибудь горячее с сахаром. Ничего страшного, ничего страшного.

Они вдвоем кое-как продвигаются по коридору в гостевую спальню. Хью откидывает одеяло и помогает ей лечь.

– Только не спи, – строго приказывает Хью. – Я дам тебе успокоительное.

Дрожь проходит. Ханна невероятно устала, однако старается выполнять указания и усилием воли не закрывает глаза. Хью возвращается с бутылкой воды и чашкой чая настолько сладкого, что Ханну опять чуть не одолевает тошнота. Хью заставляет ее сделать несколько глотков.

– Дай мне вздремнуть, – умоляет она. Мысли о полиции сейчас не идут в голову. Какая может быть полиция, когда она вся бледная и дрожит как осиновый лист. Через час еще куда ни шло. Но сию минуту усталость давит страшным грузом, трудно даже припомнить, когда она так уставала в последний раз.

Хью долго молча смотрит на нее, потом кивает:

– Ладно. Ты выглядишь совершенно измученной. Я только измерю артериальное давление, хорошо?

Ханна кивает, Хью уходит и вскоре возвращается с тонометром. Садится у кровати, под жужжание и щелчки считывает показания, убирает манжету и некоторое время, приложив палец к запястью, считает пульс.

– Все нормально? – Как трудно выговаривать слова. Какая невероятная усталость.

Хью снова кивает:

– Все в порядке. Не волнуйся. Тебе не холодно?

Ханна качает головой. Ноги и руки еще не избавились от оцепенения, но дрожь уже проходит, она чувствует, как по телу разливается тепло от грелки.

– Спи, – ласково произносит Хью. – Я разбужу тебя через пару часов. Договорились?

– Да, – вяло отвечает она и, закрыв глаза, с благодарностью проваливается в темноту.

После

– Ханна, – звучит мягкий, но настойчивый голос. И принадлежит он не Уиллу. – Ханна. Пора просыпаться.

– Что? – Она с трудом садится, моргает, не в силах сообразить, где находится. Наконец вспоминает. Это квартира Хью. А она – о господи! – лежит в постели, голая. И почему-то здесь темно.

Ханна подтягивает одеяло к подбородку, память возвращается. Ванна. Побег. Уилл.

В бок ножом вонзается боль. Непереносимая боль.

Рядом, склонившись над ней, стоит Хью, привычно сдувая упавшие на глаза волосы. У Ханны щемит сердце.

– Сколько сейчас времени? – хрипло спрашивает она, хватаясь рукой за раскалывающуюся от боли голову. Она чувствует себя – и этот вывод ее озадачивает – как после жуткого похмелья. Хотя реальная причина настолько далека от этой мысли, что ей хочется засмеяться. Неужели это тоже следствие шока?

Хью смотрит на часы.

– Почти четыре. Нас ждут в полицейском участке в полпятого. Ты нормально себя чувствуешь?

– Почти четыре? – Ханна от неожиданности выпрямляется. – Ты шутишь? Я что, проспала весь день?

– Вырубилась, словно тебя выключили. И до сих пор, похоже, не до конца пришла себя.

Ханна ощупывает голову. Не до конца пришла в себя – не то слово. Она как боксер на ринге, пропустивший мощный удар и совершенно потерявший ориентацию, во рту гадкий привкус какой-то горькой химии.

– Извини, ты что-то сказал о полиции?

– Да, но, чтобы ты знала, – Хью приподнял руку, предупреждающе выставив вперед ладонь, – я ничего им не рассказывал. Сама расскажешь. Сообщил только, что у меня есть знакомая, располагающая важной информацией; нельзя ли прийти и подать заявление. Там спросили: «Как насчет полпятого?» Если передумала, еще не поздно отменить.

– Нет. – Руки по-прежнему холодны, однако Ханна не желает менять решение. Она просто обязана обратиться в полицию.

Главное, что в комнате Эйприл в тот вечер мог находиться кто-то другой, убивший ее после ухода Невилла. И этим неизвестным – от этого вывода больше не отвертеться – мог быть Уилл.

– Нет, я готова.

– Твоя одежда там. – Хью указывает на изножье кровати, где аккуратно сложены ее вещи плюс куртка Хью. Очки Ханны лежат сверху на стопке одежды. На полу пара шлепанцев. Хью перехватывает ее взгляд и морщится. – Извини, другой обуви не нашлось. Я не хотел оставлять тебя одну в квартире без присмотра. Можно купить какие-нибудь кроссовки по дороге.

Ханна качает головой. Какая разница. Теперь уже ничто не имеет значения.

Хью тактично выходит из спальни, Ханна медленно одевается. Наконец берет мобильник, нажимает кнопку питания, желая проверить время, и только тогда вспоминает, что телефон сломан.

И все же, прежде чем покинуть спальню, она сует его в карман куртки.

– Готова? – спрашивает Хью.

Она согласно кивает, хотя на самом деле это совсем не так. Хью держит в руках ключи от машины, что заставляет ее нахмуриться.

– Мы поедем на машине?

– Нам обещали выделить место для парковки. Я не хочу, чтобы ты торчала на стоянке автобуса под дождем. Ты очень слаба.

Ханна рассеянно кивает. Какая разница. Главное теперь ребенок. Нужно держаться, чтобы не навредить ребенку.

Боже, неужели она действительно все расскажет полицейским?

Опять начинается головокружение. Хью встревоженно берет ее за руку.

– Ханна? Как ты?

– Я выдержу, – с трудом произносит она. Сейчас надо дотянуть до встречи с полицией. В чем бы ни заключалась истина, что бы теперь ни произошло, Новембер права – это единственный способ избежать опасности в будущем.

* * *

Сев в машину, Ханна приваливается головой к стеклу. Она не просто устала – она вымотана до предела от страха, потрясения и печали. Она испытывает странное дежавю, как в первые месяцы после смерти Эйприл, все тот же сковывающий волю ужас, нервозность и напряжение, вызванное огромными порциями плохого чая, еще худшего кофе и отсутствием аппетита, да еще бесконечными расспросами в полиции, когда детективы пытались нащупать несоответствия в ее показаниях или вытащить из памяти забытые подробности.

Мысль о том, что все это придется пережить в очередной раз, вызывает у нее легкое головокружение и тошноту. Возможно, именно потому, что она однажды уже прошла через эти муки, повторение намного противнее. И что в итоге? Невинный человек умер в тюрьме.

Теперь она идет на второй круг, чтобы обвинить отца собственного ребенка.

В уме возникает картина: Уилл прижимается губами к ее волосам и низким, мягким, грудным голосом шепчет: «Я люблю тебя».

Ее вот-вот вырвет.

– Тебе нехорошо? – спрашивает Хью. Ханна упрямо качает головой. – Хочешь попить? Ты, вероятно, страдаешь от обезвоживания.

Хью указывает на бутылку воды, стоящую в кармашке двери. Ханна кивает. Во рту жуткое послевкусие похмелья. Может, вода немного уймет тошноту. Ханна делает большой глоток. Нет, не помогает, у воды такой же химический привкус, как у всего остального. Закрыв пробку, она возвращает бутылку на место.

Лучше закрыть глаза, погрузиться во мрак, небытие. Хью запускает двигатель. Мотор некоторое время урчит, затем машина плавно скользит в темноту.

* * *

Прежде чем Ханна снова открывает глаза, проходит неопределенное время. Нельзя сказать, что она спала, скорее дремала, пытаясь избавиться от странного ощущения квелости до приезда в полицейский участок. Однако шум транспорта за окном стих – похоже, они в пути уже довольно долго.

Ханна не сразу фокусируется на дороге, постепенно начинает различать, что ее окружает. Они уже не в Эдинбурге, едут по какой-то узкой сельской дороге. Никаких фонарей, по обеим сторонам в мощном свете фар тянутся низкие живые изгороди. Дорога совершено ей незнакома; судя по темным горбам холмов, они движутся на запад, в сторону Бервика.

– Хью!

Ханна выпрямляется, поправляет очки, озирается вокруг, пытаясь сообразить, где они находятся. Химический привкус на языке не исчез, в горле пересохло, голос хриплый.

– Хью, что происходит?

На лице ее спутника отражается печаль.

– Прости, мы только что выехали за пределы Эдинбурга. Похоже, я неправильно ввел адрес в навигатор. Сделал большой крюк, пока не понял, в чем дело. Сейчас поедем обратно. Извини, что я так опростоволосился. Теперь я ищу дорогу, ведущую назад, не хочу разворачиваться – шоссе слишком узкое.

Ханна откидывается на сиденье. Они некоторое время едут в кромешной темноте. Мимо проплывает проселок, ведущий на ферму, затем еще один. Несмотря на пелену усталости, Ханна начинает тревожиться.

– Почему мы не разворачиваемся? Эта дорога уводит нас все дальше. Смотри, видишь дорожку к дому?

Хью не сбавляет скорость, и дом проносится мимо.

– Не волнуйся, – спокойно отвечает он. – Я задумал вернуться другим маршрутом.

Ханна смотрит на экран навигатора – он выключен.

Пальцы нащупывают телефон в кармане, но тут она вспоминает, что мобильник неисправен, и по спине пробегает волна холода.

– Далеко отсюда до полицейского участка?

– Да нет. Минут двадцать или около того.

Ханна переводит взгляд на приборную доску с часами. Сначала в глазах плавает туман, мешающий прочитать показания. Она моргает, напрягает зрение. Циферблат показывает 16:41. Они в пути больше получаса.

– Мы опоздаем.

– Нам не устанавливали строгие сроки. Но если беспокоишься, можешь им позвонить, предупредить.

– Я не могу. – Ханна старается сдерживать волнение, чтобы оно не прорывалось наружу. – У меня телефон сломан, я же тебе говорила.

– Ну да, конечно, – небрежно отвечает Хью. – Ничего страшного. Теперь уже немного осталось.

Ханна замолкает, прислушивается к дыханию Хью, кругом темнота. Она слышит удары собственного сердца. Вокруг становится все более пустынно. Часы на приборной доске отсчитывают минуты: 16:47… 16:49, 16:50. Ханну одолевает плохое предчувствие. Что происходит? Уж не хочет ли Хью помешать ее обращению в полицию?

– Хью, – вновь произносит она, на этот раз не в силах больше скрывать напряжение в голосе. – Хью, поворачивай назад.

– Успокойся, – отвечает он спокойным, уверенным голосом. Должно быть, так же он разговаривает с пациентками. – Мы скоро будем на месте.

Ханна рассматривает профиль Хью в свете приборов. Она чувствует себя непривычно вялой, медленно соображающей, словно не до конца проснулась и отделалась от кошмара. Откуда взялась такая усталость? Неужели… Она вспоминает неприятный химический привкус воды в бутылке, точно такой же, что остался во рту после жутко сладкого чая, и по жилам пробегает холодок ужаса.

Здесь что-то не так.

Минуты все бегут. 16:52… 16:57… 17:00.

На фоне медленно нарастающей тошноты Ханна осознает очевидное: Хью вовсе не едет в полицию. Он туда даже не звонил.

Хью дал ей снотворное и теперь увозит ее в неизвестном направлении все дальше от Эдинбурга.

Но почему?

Ведь он не мог убить Эйприл. Физически не мог. Он находился рядом с Ханной с той минуты, когда Эйприл покинула бар, и до того, как они обнаружили ее труп. Хью – единственный человек, кому она могла всегда безоговорочно довериться.

Тогда что он делает? И по какой причине?

На ум снова приходят слова Новембер: «Пожалуйста, ничего не предпринимайте, не поговорив сначала с полицией».

«Хью всегда был надежен, – хочется взвыть Ханне. – Он единственный, на кого я могла положиться. Всегда был готов подставить плечо».

Ее вдруг осеняет, и картина предстает перед ней с кристальной четкостью – именно такой, какой она столько лет силилась восстановить ее в памяти.

Открытая дверь квартиры. Распростертое тело Эйприл на ковре. На лице остатки грима цвета терракоты.

Ханна слышит собственные крики, топот ног Хью на лестнице, он подскакивает к Эйприл, прикладывает пальцы к точке измерения пульса. Наклоняется, отчаянно делает массаж сердца. «Беги, – запыхавшись, просит он, – ради бога, сбегай, позови кого-нибудь».

Какая же она дура.

В итоге она сидит в машине наедине с убийцей, в ее животе ворочается ребенок, а в кармане неисправный телефон.

Но так просто она не сдастся.

Повернув голову, словно глядя в окно, Ханна мельком смотрит на стопор двери со стороны пассажира. Кнопка опущена. Можно попытаться ее открыть, однако Хью скорее всего предусмотрел такой вариант развития событий. Если она попытается и у нее не получится, он сразу все поймет. Лучшая тактика – подыгрывать. Пусть считает, что все идет, как он задумал, пока не…

Разум отказывается принять то, что ее ждет в конце. Должна же быть какая-нибудь лазейка, какая-то спасительная возможность. Она не собирается умереть и позволить, чтобы вместе с ней погиб ребенок. «Думай, Ханна, думай!»

Что у нее есть с собой, чем можно было бы воспользоваться как орудием защиты? «Ключей и тех нет», – с запоздалой досадой на собственную глупость вспоминает она. Ровным счетом ничего. Ни сумочки, ни кошелька. Обуви, подходящей для того, чтобы убежать, тоже нет. Да и как она сможет убежать, беременная, от Хью с его длинными, как у игрока в крикет, ногами?

Один поломанный мобильник.

Мысль о телефоне влечет за собой другую. Ханна вспоминает, как Хью будто бы между прочим спросил: «А как насчет телефона? Он может его как-то отследить?»

Она думала, что Хью оберегает ее от Уилла, теперь же до нее доходит, что он прикрывал самого себя. Он уже в тот момент выстроил свой план и сейчас, убедившись, что телефон не отслеживается, везет ее в кромешной тьме в неизвестное место. Свой мобильник и навигатор он тоже отключил.

Ханна показала ему свой сломанный телефон, Хью кивнул и принял факт к сведению. Однако мобильник не полностью сломан, разбит только экран, сам телефон еще работает, ведь она смогла расплатиться с таксистом. Хью этого не знает, что дает ей крохотное преимущество. Как воспользоваться мобильником, если экран погас? А главное, как это сделать, не привлекая внимания Хью?

Она сует руку в карман куртки, водит пальцами по кнопкам, ощупывает разбитое стекло.

В некоторых телефонах есть функция, позволяющая связаться с полицией даже с заблокированного аппарата. Ханна однажды видела в «Твиттере» видеоклип, в котором женщина показывала, как включить такую функцию на айфоне. Надо нажать боковую кнопку и одну из кнопок регулирования звука. Или кнопку питания? В результате телефон автоматически наберет номер спецслужб, пользователю остается только ждать. Однако в том видео телефон, пославший вызов в полицию, врубил громкую сирену. Звук можно выключить, но как узнать, что она это сделала? Если функция существует для обеспечения безопасности владельца телефона, то вполне вероятно, что при наборе 999 сирена включится независимо от настроек звука.

Рискнуть?

Хью пристально смотрит на дорогу и не подает признаков беспокойства.

Если позвонить в полицию и завоет сирена, Хью поймет, что телефон работает, и найдет способ от него избавиться – можно не сомневаться.

Нет, эту возможность использовать нельзя.

О боже, если бы Уилл отслеживал ее местонахождение! Ханна закрывает глаза и воображает, как муж бросается в погоню на мотоцикле и вынуждает Хью остановиться. В горле образуется комок, мешающий дышать. Но плакать нельзя; если она сейчас расплачется, то уже не остановится. Уилл не придет на помощь, спасение придется искать самой.

Однако вместо спецслужб она могла бы позвонить Уиллу.

Ее охватывает внезапная нервная дрожь.

– Замерзла? – участливо спрашивает Хью.

Ханна отрицательно трясет головой:

– Ничего страшного. Просто гусиная кожа.

У нее появилась надежда.

Теперь надо действовать очень и очень осторожно. Это потребует времени, ловкости и большой изобретательности в разговоре с Хью.

Телефон надежно покоится в ладони. Ханна прикладывает палец к боковой кнопке.

– Хью?

– М-м? – Он не сводит глаз с дороги. Машина отъехала от Эдинбурга на приличное расстояние. Слышен шум моря, ветровое стекло секут капли дождя.

– Когда после разговора с полицией мы вернемся домой, как ты думаешь, я должна… – Дрожащий палец нажимает боковую кнопку на телефоне, активирующую голосовые команды, после чего она повышает голос до максимально возможного уровня, не вызывающего подозрений. – …позвонить Уиллу?

Внутренний динамик телефона издает очень тихий, почти неразличимый звук вызова, и Ханна громко зевает, чтобы его заглушить. Палец передвигается на кнопку звука и давит, давит, что есть мочи, чтобы понизить громкость. Звук вызова постепенно затухает; ее сердце бьется тем спокойнее, чем хуже он слышен. С отключенным динамиком невозможно определить, ответил ли Уилл на звонок. «Прошу тебя, умоляю», – мысленно призывает Ханна. Хью что-то говорит, но она не может сосредоточиться, только и думает, откликнулся ли Уилл или яростно хрюкнул и сбросил звонок на автоответчик. «О боже, Уилл, пожалуйста. Прости меня, прости. Если ты действительно меня любишь…»

Может, его и на месте нет. Может, у него отключен звук входящих звонков. Может, он топит свое горе в пабе, не услышал звонка, и тот уже автоматически переправлен на автоответчик.

«Умоляю. Извини меня, Уилл. Прости, что я тебя подозревала».

– И что ты ему скажешь? – нахмурившись, спрашивает Хью.

– Пожалуй, ты прав. – Сердце стучит так сильно, что даже живот вибрирует. Просто удивительно, что этого стука не слышит Хью, не замечает, как она напугана. Немудрено – он смотрит прямо перед собой, на дорогу. – Я просто жалею… боже, я просто жалею, что мы докатились до такого. Он наверняка бесится, гадает, где я нахожусь, не грозит ли мне опасность.

«О боже, только не клади трубку, Уилл. Дослушай до конца, что я хочу тебе сообщить. Не отключайся». Ханна ерзает на сиденье, чувствуя давление ребенка на таз.

– Я понимаю, – с хрипотцой отвечает Хью, печаль в его голосе звучит почти реалистично. – Понимаю, Ханна. Боже, это, конечно, не то же самое, но… ведь он мой лучший друг. Был им.

Повисает долгое молчание.

«Пожалуйста, не вешай трубку».

– Долго нам еще ехать? – наконец спрашивает Ханна. – До полиции? По-моему, мы едем уже целую вечность. Такое ощущение, что мы на полпути до Бервика.

«Уилл, ты слушаешь?»

– Нет, что ты, мы не так далеко, – с некоторым напряжением смеется Хью. Он барабанит пальцами по рулевому колесу. Дворники мелькают туда-сюда с усыпляющей монотонностью. – Не хочешь вздремнуть? Я разбужу тебя, когда мы приедем в участок.

Ханна кивает. Если у нее и оставались какие-то сомнения, то слова Хью их окончательно развеяли. Никому бы в голову не пришло считать ее уставшей – после того, как выпила злосчастного чая, она только и делала, что спала.

Ее захлестывает новая волна страха. Ханна прислоняет руку к стеклу и смотрит в ночь, пытаясь отчаянно найти хоть какой-нибудь ориентир, чтобы сообщить о нем Уиллу.

И такой ориентир появляется. Из темноты выплывает паб.

Ханна моргает, напрягает зрение. Нельзя упустить название на вывеске, но оно написано такими маленькими буквами, а дождь идет такой плотный… Вдобавок вывеска не освещена.

В последний момент Ханна все-таки успевает ее прочитать.

– «Серебряная звезда», – неторопливо произносит она, делая вид, будто думает вслух. – Какое милое название для паба.

Она зевает, чтобы придать своему поведению больше убедительности. Прежнее отупение постепенно улетучивается, по жилам несется поток адреналина, решительно вытаскивая ее из ямы странной усталости, но Хью должен считать, что она еще не пришла в себя.

«Ты это слышал, Уилл? Ты вообще меня слышишь?»

В груди Ханны зарождается всхлип, потому что ее затея, возможно, все равно закончится провалом. Нет никаких гарантий, что звонок не был переведен на автоответчик, что не истек лимит продолжительности вызова и что она не говорит в пустоту.

А потом она чувствует, что телефон в ладони нагревается, но не от прикосновения руки. Таким горячим он становится только во время длительного звонка.

Уилл слышит ее.

И, возможно, приедет за ней.

После

На третьем по счету ухабе Ханну подбрасывает с такой силой, что она больно бьется головой о стекло. Приходит щемящее осознание: вот оно! Пора заканчивать. Больше нельзя притворяться сонной или корчить из себя дурочку, потому что никто, даже Хью теперь не поверит, что Ханна его еще не раскусила.

– Куда мы приехали, Хью? – спрашивает она, испытывая странную гордость от того, что ее голос несмотря на страх тверд и не дрожит.

– Что ты имеешь в виду? – Хью наконец поворачивает к ней голову. Он что-то замечает в ее лице, скудно освещенном огоньками приборной доске и отражением света фар от влажной дороги, и со вздохом сдается. – Ох, как видно, я зря надеялся, что…

Он замолкает, и Ханна продолжает вместо него:

– …такая дура, как я, поверит, будто эта дорога ведет к полицейскому участку?

– Ханна, ты несправедлива. Я никогда не считал тебя дурой.

– Неужели? – с горечью произносит она. – Даже когда я давала в суде показания против ни в чем не повинного человека?

– Честно говоря, улики были довольно убедительны.

– Даже когда я прибежала к тебе, хныча, возомнив, что убийца мой муж?

– Ну, у тебя была причина…

– У меня была причина, потому что ее подсунул мне ты. Но почему? Почему ты остановил выбор на Уилле? Как ты мог? Он же твой лучший друг!

– Потому что он, на мой взгляд, единственный, кого бы ты стала покрывать, – неожиданно резко огрызается Хью. – Любого другого ты, не задумываясь, бросила бы за решетку.

Машина подскакивает на очередной кочке, и зубы Ханны щелкают с такой силой, что голову пронизывает боль. Ребенок в животе отчаянно, словно протестуя против толчков, сучит ножками, Ханна неуклюже ерзает, чтобы ослабить давление на живот. Дождь перешел в морось, но за окном ровным счетом ничего не видно: ни машин, ни огней, ни домов. Уилла тоже не видно. Они далеко заехали по проселочной дороге, даже если Уилл слышал весь разговор и уловил ее подсказки, шанс, что он найдет эту дорогу, затерявшуюся среди десятков других таких же, невероятно мал.

– Где мы? – сквозь зубы спрашивает Ханна. – Куда ты меня привез, Хью? Хотя бы это скажи, хватит уже лгать.

Хью смеется:

– Не узнаешь? Хороша женушка.

– Что? – озадаченно хмурится Ханна. И тут она понимает.

Это пляж. Тот самый пляж, куда ее привозил Уилл в первую неделю после его появления в Эдинбурге. Здесь они плавали, валялись на песке, здесь Ханна решила, что будет любить этого мужчину до конца своих дней.

Телефон в кармане так нагрелся, что его невозможно держать в руке. Он обжигает бедро сквозь тонкий слой ткани. Ей почти больно, но она боится его тронуть, ведь эта обжигающая теплота – единственная ниточка, связывающая ее с Уиллом. Единственный лучик надежды, что Уилл ее слышит. И если разговорить Хью как следует, Уилл, возможно, найдет их. Но как ему передать точно, где они находятся?

– Это наш пляж, – решается она. – Рядом с замком Танталлон. Как… как ты узнал?

– Он сам спросил меня, куда лучше съездить с тобой.

Хью выглядит уставшим. Возможно, он действительно вымотался. Как-никак хранил тайну больше десяти лет. Возможность излить душу, как видно, позволила ему сбросить с плеч тяжкую ношу.

– Я был здесь на летней практике, забыла? Уилл спросил, куда можно с тобой съездить, – в такое место, чтобы было недорого и романтично, и куда можно доехать поездом.

– Но почему… – начинает Ханна, с трудом сглатывает и кладет руку на живот, где беспокойно, словно чувствуя ее нервозность, вновь шевелится ребенок. – Почему именно сюда? И почему сейчас?

Лицо Хью искажается. Ханна не в силах определить, что он испытывает. Отвращение? Зависть? Сожаление? Возможно, все вместе.

– Потому что я решил: так вернее всего, – наконец отвечает он.

Машина останавливается. Свет фар падает на мыс. Далеко внизу слышен шум бьющего в скалы прибоя. Очевидно, прилив.

«Вернее всего? В каком смысле?» – хочется спросить ей, хотя в глубине души она уже догадывается. Ведь Хью знает ее так же хорошо, как и Уилл.

Именно сюда она приехала бы, если бы захотела покончить с собой.

От этой мысли ей следовало бы впасть в отчаяние, однако происходит обратное – пульс как будто замедляется. Действие выпитого чертова зелья окончилось, и сознание окончательно проясняется. Так ясно мыслить она не могла уже много недель. Все становится четким, прямо как тогда, когда рука крутит настройку микроскопа, пока картинка не приобретет безжалостную резкость.

Хью намерен ее убить. Он устроит так, чтобы ее смерть была похожа на суицид. И в некотором смысле это блестящая идея, постановка, которую легко принять за реальность, – Ханна убежала из дома в расстроенных чувствах, обвинив мужа в убийстве своей лучшей подруги. Поймала такси. Куда уехала? Никто не знает. Ничего не сказала Уиллу. Не позвонила матери. Она могла оказаться где угодно.

Телефон жжет карман, раскалившись до предела, однако времени остается совсем мало. Нужно растянуть его, насколько получится. Но если Уилл не сможет ее найти, не успеет добраться…

– Разуйся, – тихо просит Хью.

Ханна понимает смысл просьбы. Никакие вещи не должны связывать ее с Хью. Она кивает, с трудом наклоняется и кое-как снимает чужую обувь. Сопротивляться нет смысла. Достаточно все делать как можно медленнее.

– А это не покажется странным? – спрашивает она, высвобождая одну ступню. – Труп без обуви? Думаешь, полиция поверит, что я приехала сюда на поезде босая?

Хью качает головой.

– Труп, надеюсь, не обнаружат. – Он кивает в сторону обрыва, Ханна вновь слышит мощные удары волн и рев прибоя. – Здесь такое течение, что… – Ханне ясно, о чем идет речь. В этом месте каждый год пропадают люди – пловцы, рыболовы, вероятные самоубийцы. Тела находят редко. – А даже если найдут, кого встревожит отсутствие обуви?

Ханна кивает. Ей полагается бояться. Однако она противостоит Хью, доброму, ласковому Хью с золотыми руками хирурга и непослушными волосами. Такое впечатление, что они обсуждают пьесу или книгу. Все происходит словно во сне. Единственное, что связывает ее с реальностью, это горячий, обжигающий ногу телефон в кармане.

– Ты даже не спросишь, как я это сделал? – говорит Хью.

Ханна, хмурясь, смотрит на него.

– Как ты убил Эйприл?

– Да. Не хочешь узнать, как я это провернул? Каким образом одновременно оказался в двух местах?

Ханну едва не разбирает смех – это так похоже на Хью. Через два года после окончания медфака он с гордостью предложил покатать ее на новенькой «БМВ». «Правда, красавица?» – спросил он. Хью обожает говорить о картине Дэмиена Херста в своем офисе, носит галстук с эмблемой старой школы, хотя она мало кому известна или интересна, подписывается, сокращено указывая свои ученые звания и титулы под каждым из тысяч писем – просто потому, что у него есть такая возможность.

Любит пускать пыль в глаза.

Ханна сжимает зубы. Все ее естество восстает против необходимости угождать убийце. Мерзко позволять ему хвастать своим поступком, даже если он ждал подходящей возможности целых десять лет. Но лучшего шанса на спасение, чем поощрение болтливости Хью, просто нет. Поэтому Ханна, набрав полную грудь воздуха, начинает:

– Я знаю, как. Не знаю только, зачем.

– Знаешь, как? – В голосе Хью слышится легкая досада. Лицо принимает скептическое выражение.

Ханна кивает:

– Да, знаю. Я, конечно, много лет не там искала. Зато теперь у меня почти нет сомнений.

Она вспоминает момент просветления, который пережила несколько минут назад, этот внезапно четкий фокус картинки под микроскопом. Сомнений не то, что почти нет, – она уверена на сто процентов.

Перед внутренним взором вновь предстает их квартира. Эйприл распласталась на ковре, щеки еще румяные, руки раскинуты в стороны – картина маслом, да и только. Такая мысль пришла в голову Ханны в первый же момент. Театральная постановка. Прекрасная девушка, трагическая сцена. Ромео и Джульетта. Отелло и Дездемона.

– Ну, расскажи, если знаешь, – улыбается Хью.

– Я отчасти была права. Но тот факт, что после ухода Невилла и до нашего появления с лестницы никто больше не спустился, сбил меня с толку.

– Тем не менее я не слезал по водосточной трубе. Или ты думаешь, что я по ней взобрался наверх?

– Нет. – Пульс Ханны успокоился, сердце равномерно качает кровь. Она сознает, что организм изо всех сил старается обезопасить ее и ребенка. Ей очень надо остаться в живых. – Нет, я ошибалась. Эйприл была вовсе не мертва, да, Хью?

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Хью.

Он лукавит, Ханна видит это по его глазам. Она попала в точку, и они оба это знают.

– Ты же видела ее труп собственными глазами.

– Разве? Я увидела лежавшую на полу Эйприл, прикинувшуюся мертвой. Именно так, как вы заранее договорились.

Устанавливается долгая-предолгая пауза. Тишину нарушает одиночный хлопок в ладоши, заставивший вздрогнуть ребенка в животе. За первым хлопком через некоторое время следует второй, потом еще один. Хью аплодирует.

– Браво, Ханна Джонс! Ты наконец все поняла. Я был уверен, что рано или поздно ты догадаешься.

Да, Хью понял, что она в конце концов придет к цели, если будет копать глубже. И пытался предостеречь ее, чтобы она не задавала лишних вопросов, а когда это не помогло, переключил ее внимание на Уилла, единственного человека, ради чьей защиты она могла бы отказаться от упорных поисков истины. Но она не отказалась, не захотела свернуть с пути даже ради спасения Уилла. От этой мысли щемит на сердце.

– Меня смущало, – отвечает Ханна, словно размышляя вслух, – почему Эйприл на той неделе не устроила никакой гадости мне. Она всем насолила. Уиллу за то, что ее бросил. Райану за то, что он не ушел от Эмили. Эмили за то, что она возымела наглость не отказаться от Райана. А мне ничего не сделала. Странно. Поначалу я думала, что Эйприл не знала о том, что возникло между мной и Уиллом. В принципе, между нами ничего особенного и не было. – «Кроме поцелуя», – напоминает сердце, но Ханна идет дальше. – Однако что-то носилось в воздухе. Ты сам говорил, что необязательно быть Фрейдом, чтобы заметить наш с Уиллом интерес друг к другу, а Эйприл превосходно разбиралась в людях. Она поняла. Тогда почему не отомстила мне?.. И тут до меня дошло.

– Что? – подбадривает Хью с мягким, старомодным любопытством и учтивостью. – Продолжай.

– Я поняла, что и мне она решила отомстить. В тот вечер я должна была найти ее в квартире мертвой – вот в чем состояла ее месть. Розыгрыш должен был показать мне, какая я на самом деле сука. «Ты еще пожалеешь, когда меня не станет», – типичная подростковая мотивация. Но люди, говорящие такие слова, никогда не подкрепляют угрозу реальными действиями, а уж Эйприл тем более. Она ни за что не наложила бы на себя руки. Она себя очень любила и вела офигенно насыщенную жизнь. Просто хотела дать мне почувствовать, каково это – потерять подругу. Даже если бы эффект продлился всего полчаса или каких-нибудь двадцать минут, я успела бы ощутить разрывающую душу, невыносимую вину за то, что натворила и чем это для меня обернулось.

Телефон в кармане пылает, как раскаленные угли. Завтра на бедре останется ожог – если она доживет до завтра. Уилл, где ты?

– Ага, – произносит Хью и соединяет ладони вместе – вылитый наставник, направляющий дискуссию с подопечной в нужное русло и проверяющий убедительность аргументов. – Допустим, она дождалась, когда ты поднимешься наверх, и прикинулась мертвой. Что дальше?

– Дальше вступал ты. Без тебя нельзя было обойтись. Если бы я подошла слишком близко, то быстро поняла бы, что Эйприл жива. Поэтому она подключила тебя. Твоя роль заключалась в том, чтобы примчаться наверх, как только я открою дверь квартиры, упасть на колени рядом с «трупом» и заявить с авторитетом студента-медика, первый год изучающего свой предмет, что моя подруга мертва. Затем отправить меня за помощью, чтобы я, как дура, сообщила властям о ее «смерти». А Эйприл потом сказала бы, что спала, или еще что-то придумала бы, выставив меня пьяной, истеричной идиоткой.

– Очень хорошо. – Хью поправляет очки на носу и сдувает с бровей волосы. – Мое почтение.

– На самом деле, как только я выскочила из квартиры, ты убил Эйприл, не дав ей даже подняться. Под шум поднявшегося переполоха: под громкий стук в двери и мои дикие крики на лестнице ты ее задушил. Задушенная жертва не похожа на человека, устроившего розыгрыш. Тебе требовалось, чтобы я не лезла в квартиру, когда поднялась наверх в сопровождении персонала администрации. Я помню, как ты стоял на верхней лестничной площадке, преграждая доступ к двери и приговаривая: «Никто не должен входить. Никто не должен менять положение тела». И знаешь что? – У Ханны вырывается горький смех. – На меня такая предусмотрительность и знание дела произвели огромное впечатление. Но это был спектакль. Просто ты не хотел, чтобы я увидела труп моей подруги со вздувшимся лицом и кровоподтеками на руках, которые ты придавил коленями, и с ссадинами, которых не было всего несколько минут назад. Судмедэксперты не могли этого знать. К тому времени, когда прибыли на место преступления, они уже не могли установить, произошло ли убийство в 22:59 или в 23:05. А поскольку мы с тобой заявили, что обнаружили труп Эйприл в 23:03…

Ханна судорожно сглатывает и продолжает:

– Бедный Джон Невилл. У него не было ни одного шанса оправдаться. Я сама об этом позаботилась.

– Невилл был негодяем, – отрывисто бросает Хью и выключает мотор.

Ханну охватывает страх. О боже, Уилл, где ты? С внезапным ужасом она замечает, что телефон в кармане больше не обжигает ногу и быстро охлаждается.

Или Уилл дал отбой, или – она с болезненной уверенностью вспоминает, что на момент поломки заряд батареи составлял 50 процентов – мобильник полностью разрядился. Ей конец. Она все поставила на то, что Уилл подоспеет вовремя, и проиграла. Теперь не получится набрать даже 999.

На всякий случай, не теряя последней надежды, она одновременно нажимает кнопку питания и боковую кнопку, готовясь услышать пронзительную сирену.

Ничего не происходит.

Ханна пробует надавить боковую кнопку и кнопку регулирования звука. Опять ничего.

Все кончено. Она одна. Одна наедине с Хью.

Но тут дергает ножками плод в животе – нет, не одна.

И она не намерена сдаваться.

– Пора, – говорит Хью.

– А как же насчет причины? – отчаянно тянет время Ханна. – Я уже говорила, что поняла, как это случилось, однако все еще не понимаю, почему. Почему, Хью? Почему ты убил Эйприл?

Он лишь поворачивается к ней, смотрит и качает головой, как будто сожалея о ее тупости.

– Этого, Ханна, я тебе не скажу. Мы не в кино про Джеймса Бонда. И я не собираюсь сорок пять минут объяснять тебе свои мотивы. Они тебя не касаются. Вылезай из машины.

– Хью, не надо. – Ханна прикрывает ладонями живот. – Умоляю. Я беременна, разве это ничего для тебя не значит? Ты убьешь не только меня, но и моего ребенка, ребенка Уилла.

– Ханна, – медленно произносит Хью, словно обращаясь к беспросветно глупой особе, – выходи из машины, или я буду бить тебя ногами по животу, пока ребенок не умрет первым. Ты меня поняла?

Ханну продирает мороз по коже.

Хью мило улыбается и поправляет очки, делающие его похожим на Стивена Хокинга.

– Пожалуйста, – шепчет она. – Пожалуйста, Хью. Я ничего никому не скажу. Я не заявлю на тебя. Ведь ты мой друг.

– Ой, вот только не надо! – В голосе Хью звучит… насмешка? И в то же время нотка грусти. – Мы с тобой знаем, что это неправда. Ты не остановилась, даже когда начала подозревать Уилла. Неужели ты всерьез думаешь, что я поверю, будто ты станешь покрывать меня?

– Нет, – хрипло отвечает Ханна, – не тебя. Моего ребенка. Ради ребенка я сохраню тайну. Если ты меня отпустишь, клянусь, клянусь жизнью моего ребенка, что…

Хью лишь качает головой:

– Извини, обратной дороги нет.

Он сует руку в карман, а когда достает ее, Ханна застывает в оцепенении. Он держит пистолет.

– Ты… – начинает она, но язык отказывается подчиняться. – Ты меня застрелишь? Представь, сколько ты оставишь следов. Вся машина будет залита кровью. В самоубийство никто не поверит.

Хью вздыхает:

– Я в курсе, спасибо за подсказку. Выходи из машины!

Ханна мотает головой. Если она покинет салон, ей конец. Хью не может позволить себе убить ее внутри машины, тогда улики невозможно будет ликвидировать. Единственный выход – оставаться тут как можно дольше. Но Хью неожиданно, безо всякого предупреждения наклоняется через промежуток между сиденьями и бьет ее рукоятью пистолета в живот.

Все тело Ханны, как электрическим током, пронзает резкая боль, заставив ее вскрикнуть, ребенок в животе трепещет, словно рыбка. Хью орет прямо ей в лицо:

– Вылезай из гребаной машины, Ханна!

Она впервые слышит, чтобы он ругался, и сразу понимает: тянуть время больше не получится. Согнувшись пополам, придерживая ноющий живот руками, она нащупывает дверную ручку и то ли вылезает, то ли выпадает под моросящий дождь.

– Подойди к обрыву, – командует Хью. Он стоит с другой стороны автомобиля, по его лицу стекают дождевые капли.

Спотыкаясь, дрожа, Ханна выполняет приказ. У нее на плечах все еще накинута куртка Хью. Внезапно она ловит яркий, пронзительный флешбэк: в тот далекий вечер, когда они вместе перебегали через газон Парка аспирантов, на ней тоже была куртка Хью. Тот эпизод закончился смертью Эйприл. А этот закончится ее собственной.

Она останавливается на самом краю обрыва. Позади лишь пустота и у подножья острых утесов грохот прибоя, готового подхватить ее и разбить о камни. Ее даже не опознают. Никаких ссадин, а чужую ДНК смоет водой. Да и что смогут предъявить Хью? Допустим, таксист вспомнит, к какому дому он ее привез. Допустим, у нее под ногтями найдут чужую ДНК. Хью будет достаточно сказать, что в то же утро она покинула его квартиру, собираясь куда-то поехать на поезде. Или на такси. «Да, детектив, она была явно не в себе. Нет, я не знаю, куда она поехала».

О боже, это конец.

– Брось мне куртку, – требует Хью. Поеживаясь от холода, Ханна вытаскивает руки из рукавов и бросает куртку в сторону Хью. Она падает жалкой кучкой к его ногам. Он поднимает ее и кивает в сторону обрыва. – А теперь прыгай.

Ханна оборачивается, беспомощно трясет головой. Она не в силах спрыгнуть. Не может заставить себя броситься в море и убить своего ребенка, даже если Хью начнет стрелять. Просто не может.

Хью поднимает пистолет.

Сердце Ханны на мгновение замирает, а потом начинает биться учащенно, потому что за гулом моря она различает другой звук. Приближающийся рев мотора. По узкой тропе мечется луч фары. К ним приближается мотоцикл – он едет быстрее, чем передвигался бы по ухабистой заброшенной дороге благоразумный водитель.

Это Уилл.

Хью оглядывается, прикрывая глаза от яркого света, который все ближе. Он что-то произносит сквозь зубы, однако слова не долетают до Ханны. Хью поворачивается лицом к дороге. Мотоциклист берет последний поворот и выезжает на ровный участок.

Рявкнув, мотоцикл останавливается всего в паре метров от них. Уилл соскакивает, даже не заглушив двигатель, и снимает шлем. Его глаза черны от ужаса, но Ханна видит, что он пытается сохранять спокойствие.

– Хью, – произносит Уилл, расставив руки. – Хью, послушай меня, не надо.

Плечи Хью трясутся.

Мгновение Ханна не может понять, что происходит. Она переводит взгляд с Уилла, расставившего руки в умоляющем жесте, на Хью. Он плачет? Хью бесконтрольно трясет головой. Нет, не плачет – смеется.

– Хью! – зовет она, отступая на шаг от края обрыва. Это движение отзывается резью в матке. Новая волна боли, расходящейся от места удара, скручивает внутренности.

– Ты абсолютный кретин, – произносит наконец Хью. Под очками он протирает слезы, навернувшиеся от смеха, а может, это не слезы, а капли дождя. – Ты идиот, Уилл. Ты не подумал, что мог бы остаться в живых? А теперь смотри-ка, все сам устроил.

– Что за хрень ты несешь? – спрашивает Уилл, делая шаг по направлению к Хью.

Тот быстро поворачивается, нацелив пистолет в живот Ханны.

– Не подходи ближе, если не хочешь увидеть своего ребенка прямо сейчас, – предупреждает Хью ледяным тоном.

– Хорошо, хорошо. – Уилл поднимает руки.

Ханна дрожит, встречается глазами с мужем. «Прости меня», – мысленно пытается сказать она. Уилл прикрывает веки, чуть поводит головой – неважно, все в порядке.

Он снова поворачивается к Хью.

– Что ты имеешь в виду под «все сам устроил»? – Уилл старается говорить спокойно, но его голос вибрирует.

Хью качает головой.

– Суицид больше не нужен. Ты еще не понял? Я, конечно, мог бы пустить в нее пулю, но, если труп прибьет к берегу, огнестрельную рану будет трудно объяснить. Так намного лучше. Ты убил свою подружку, а когда жена тебя заподозрила… – Хью пожал плечами. – Ты ее застрелил, а потом сам застрелился. Почти идеальный расклад.

Он поднимает пистолет выше. Теперь ствол направлен в грудь Ханны.

– Хью, не надо, – просит Уилл с таким неприкрытым отчаянием, что у Ханны сжимается сердце. – Хью, ведь мы были друзьями.

– Извини, ты все устроил как нельзя лучше.

Щелчок – Хью снимает пистолет с предохранителя.

Ханна закрывает глаза. На мгновение она прикидывает, больно ли так умирать и как долго будет мучиться ребенок.

Со свирепым ревом Уилл бросается на Хью. Хлопает выстрел. Пуля свистит над плечом Ханны, она инстинктивно пригибается, и пуля пролетает мимо.

Хью и Уилл катаются по грязной земле, борются, пистолет зажат между ними, Хью все еще держит палец на спусковом крючке.

– Уилл! – кричит Ханна.

Двое мужчин молча борются в темноте под дождем. Что делать? Ничего не приходит в голову. Ей хочется подбежать и помочь мужу, оттащить от него Хью, однако рисковать нельзя – можно получить еще один удар в живот. То место, куда пришелся удар пистолетом, саднит, словно ожог, в тазу ощущаются не предвещающие ничего хорошего сокращения.

– Уилл! – кричит она еще раз до боли в горле.

Сначала Хью прижимает его к земле, потом Уилл оказывается сверху. Ханна вдруг видит пистолет. Или Хью обронил, или Уилл выбил ствол у него из рук – трудно сказать. Оружие лежит в мокрой траве, мужчины же, сцепившись, катятся к краю обрыва.

Ханна понимает, что от нее сейчас требуется.

Она подбегает к пистолету, оскальзываясь на покрытой жидкой грязью траве, живот прорезает боль при каждом неосторожном движении. Хью замечает ее движение и тоже пытается добраться до оружия. Он успевает первым, хватает его, поднимает, направив на Ханну. Уилл еще раз перехватывает Хью борцовским приемом с отчаянием человека, которому нечего терять, с жуткой бесстрашной самоотверженностью бросившись между ним и женой. Раздается второй выстрел, за ним третий. На этот раз намного громче – от резкого звука звенит в ушах.

Уилл оседает на землю.

Растекается лужа крови.

Эпилог

По дороге в крематорий начинается дождь. Ханна даже рада. Она смотрит в окно машины на рыдающий мир и чувствует, как слезы стекают по ее собственным щекам, прежде чем впитаться в воротник черного пальто.

– Ты в порядке? – шепчет с соседнего сиденья Эмили и сама же с упреком качает головой. – Извини. Дурацкий вопрос. С чего тебе быть в порядке?

Водитель катафалка ведет машину молча. Он привык к тому, что пассажиры часто плачут в салоне лимузина. Коробка с бумажными салфетками между задними сиденьями – красноречивое тому свидетельство. Ханна не знает, какие инструкции он получил, но ему наверняка известны некоторые обстоятельства, что привели их сюда. Это не обычные похороны человека, утомленного преклонным возрастом, преждевременно скончавшегося от рака, инфаркта или от одной из тысяч других естественных причин.

Нет, налицо настоящая трагедия, ни больше ни меньше. На Ханну внезапно наваливается обида из-за того, что рядом с ней здесь должен был бы, по идее, сидеть Уилл, держа за руку, однако его нет, и ей приходится выполнять свою обязанность в одиночку. А еще досада на Хью и на собственную беспросветную глупость.

Обида пронзает ее, как разряд молнии. Катафалк останавливается перед крематорием, и Ханна находит в себе силы встать и с грузной неторопливостью пройти по гравиевой дорожке к тому месту, где ждут остальные – Райан в инвалидной коляске, Белла. Они сочувственно обнимают Ханну.

Нет, она переживет.

Ребенок в утробе бьет ножкой, скорее, даже просто давит на стенку матки. Ханна видит, как натянулась черная ткань, и приспосабливаясь к давлению, занимает позу поудобнее.

Они оба это переживут.

– Готова? – спрашивает Эмили.

Ханна кивает:

– Лучше, чем сейчас, не будет.

– Мы с тобой, – говорит Райан.

Ханна опять кивает и выдавливает улыбку.

– Его родители уже в часовне, – говорит Белла. – Нам тоже пора. Ты готов, Райан?

Ее муж кивает, щелкает ручкой управления инвалидной коляски и начинает медленный подъем по рампе к часовне крематория.

Ханна не знает, что увидит внутри. В прохладном полумраке стоят двое, их головы опущены, предстоящая встреча с ними вызывала у Ханны дурные предчувствия. Что она может им сказать? Что вообще можно сказать родителям, которых настигло самое страшное горе – смерть сына?

В итоге ей не приходится ничего говорить.

Мать покойного подходит и молча обнимает ее. Они стоят рядом в пятне света, падающего из окна. Их окружает сине-зеленое море витражей. Начинает звучать орган, Ханна вытирает глаза, все поворачиваются в сторону священника, произносящего: «Мы собрались здесь, чтобы почтить память Хью Энтони Блэнда».

И только сейчас Ханна осознает, что все действительно позади.

Новое начало

– Родильное отделение в другой стороне, – говорит сидящая за столом вахтерша, когда Ханна входит в вестибюль, миновав центральный вход и направляясь по коридору к лифту.

– Знаю, – бросает на ходу Ханна. – Я не по своей части. Я к мужу.

Стоя в лифте, она ощущает медленные, как волны, движения ребенка в утробе. Последнюю неделю или около того они стали немного другими, но, как уверяют акушерки, вовсе не замедлились. Вместо беспорядочной, неистовой активности, к которой она успела привыкнуть, малыш проявляет большую основательность. У ребенка растут ножки и ручки, а места, чтобы ворочаться с боку на бок, становится все меньше. Гинеколог на последнем обследовании сказала, что он уже перевернулся вниз головкой: «Я не уверена, что он сохранит такое положение, но будем надеяться».

Ханна кладет ладонь на плотный шар, в который превратился ее живот.

Лифт издает писк, Ханна выкатывается из дверей в коридор и сворачивает направо, где расположена палата Уилла.

Он сидит на постели и, кивая, беседует с врачом.

Ханна на секунду задерживается, опасаясь им помешать, однако Уилл ее замечает. Его лицо светлеет.

– Хан, иди сюда, присядь. Доктор Джеймс, это моя жена Ханна.

– А-а, везучая женщина, – усмехается врач. – Если все пойдет как надо, мы починим его прямо к знаменательному дню, – добавляет он, кивком указывая на ее живот.

– Доктор Джеймс говорит, что меня могут завтра выписать, – с радостной улыбкой сообщает Уилл.

– На определенных условиях, – строго замечает врач. – И если физиотерапевты разрешат. Ясно, что ваша жена не может поднимать никаких тяжестей. Вам придется самому садиться на унитаз и вставать с него.

Уилл морщится, но согласно кивает. Он явно решил, что доктор дает добро, и со всей силой, на которую способен, сжимает ее руку.

– Ложись ко мне.

– Ты с ума сошел? – Ханна окидывает взглядом узкую больничную койку и свой внушительный живот. – Я здесь ни за что не помещусь.

– Да ладно тебе. – Уилл, болезненно морщась, отодвигается, освобождает место. – Поместишься. Я не дам тебе упасть.

Ханна опасливо, стараясь не касаться повязки на боку мужа, забирается на кровать рядом с Уиллом и кладет голову ему на руку, Уилл держит ее за плечо с неожиданной силой. Она не забыла долгое, кошмарное ожидание скорой помощи в темноте на пляже. Уилл держал ее ладонь своей скользкой от крови рукой. Хватка слабела по мере того, как он то приходил в сознание, то снова терял его. Ее собственное сердце всякий раз, когда хватка слабела, замирало от ужаса – неужели на этот раз Уилл действительно уйдет от нее во мрак, как ушел Хью?

Ханна на секунду зарывает глаза, вспоминая об ужасе той ночи, и, снова открыв их, решительно отгоняет кошмар прочь.

– Тебе удобно? – спрашивает она нарочито четким, деловым тоном. – Я не причиняю тебе боль?

– Не причиняешь. – Свободной рукой Уилл смахивает волосы с ее лица и гладит по щеке с такой нежностью, что Ханну окатывает волна невероятного счастья и любви. – Расскажи, каково было сегодня утром? Тяжко?

– Ох, Уилл. – Она прикрывает лицо рукой. – Просто жутко. Бедные родители. Священник молодец, но что он мог сказать? Какие слова мог найти о жизни такого человека, когда все всё уже знают?

– Я до сих пор удивляюсь, что они позволили тебе приехать. Я имею в виду его родителей. Я бы на их месте попросил не пускать никого.

Ханна задумчиво кивает. Она о том же спрашивала себя в катафалке по дороге в крематорий, но, когда ее обняла мать Хью, похоже, нашла ответ.

– Ты прав. Я бы тоже. С другой стороны… – Ханна замолкает, глядя в окно на крыши Эдинбурга. – С другой стороны, они поняли, что нам тоже нужно попрощаться. Ты понимаешь, о чем я? Подвести черту. Кроме того… – Ей нелегко подобрать слова. – Кроме того, они, возможно, хотели взглянуть на меня. Убедиться, что я и ребенок вопреки тому, что сделал Хью, в порядке.

– Это я могу понять. – Уилл, морщась, шевелится. Ханна пытается отодвинуться, решив, что делает ему больно, но тут замечает, что Уилл достает мобильник. – Ты видела? – спрашивает он, пододвигая лежащий на тумбочке телефон поближе кончиками пальцев. – Полиция выпустила заявление по делу Невилла.

Ханна отрицательно качает головой:

– Нет, я провожу мало времени в Интернете. Что они говорят?

– Минутку, сейчас найду. – Уилл включает телефон и неловко прокручивает ленту «Твиттера» левой рукой, поскольку правой придерживает Ханну. – Вот. – Он читает вслух статью по ссылке: «Полиция района Темз-Вэлли сегодня сообщила, что ввиду недавно обнаруженных новых убедительных свидетельств будет ходатайствовать перед кассационным судом о начале судебного процесса по отмене приговора Джону Невиллу, осужденному в 2012 году за убийство студентки Пелэмского колледжа Эйприл Кларк-Кливден. Мистер Невилл умер в тюрьме в этом году, так и не признав свою вину. Его адвокат Клайв Меррит заявил: „То, что Джон Невилл не дожил до своего оправдания и умер в тюрьме за преступление, которого не совершал, настоящая трагедия. Тем не менее его друзья и близкие будут рады, если память о нем наконец будет очищена от связи с этим ужасным преступлением“. Некий Джерайнт Уильямс, представляющий семейство Кларк-Кливден, заявил: „Кларк-Кливдены выражают искреннее сочувствие семье Джона Невилла в связи с серьезной судебной ошибкой. Сознание, что правосудие наконец свершилось, принесет друзьям и родным Эйприл и мистера Невилла мало радости, но даст им облегчение и покой, которого они были столько лет безжалостно лишены“. Официальный представитель полиции района Темз-Вэлли выразил глубокое сожаление и соболезнование друзьям и близким мистера Невилла. По утверждениям полиции, преступление полностью раскрыто и других обвинений не предвидится».

Некоторое время они молчат. Ханна пытается переварить услышанное. Она представляет, как Новембер с Джерайнтом сидят в кафе и пытаются выразить свои чувства, для которых не существует подходящих слов, и в которых она сама после признания Хью пытается разобраться каждый божий день.

Как с таким можно примириться? Как Уиллу жить после предательства лучшего друга? И как жить ей самой, сознавая, что она обрекла Невилла на бесславную смерть в одиночестве?

– Эй, – слышится голос Уилла. Ханна чувствует, как он прикасается губами к ее волосам, и понимает, что происходит, только заметив редкие слезы, текущие по щекам. – Эй, Ханна, не надо плакать. Время плакать миновало, ты понимаешь? Это не твоя вина, не твоя.

– Нет, моя, – возражает она. – Моя, Уилл. Я приговорила Невилла за то, что он был стар, мерзок и навязчив. За это в ответе я.

– Хью обманул тебя, – настойчивее повторяет Уилл. – Причем не тебя одну. Обманул всех нас. Меня, полицию, администрацию колледжа. Даже Эйприл. Всех. Он… – Голос Уилла срывается, Ханна вновь вспоминает, как горько он плакал в первые дни после смертельной схватки. – Он был моим лучшим другом, черт побери. Я любил его. И это я познакомил его с тобой и Эйприл. Разве я не так же виноват?

Ханна снова кладет голову на подушки, делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. Уилл, разумеется, прав. Виноват один Хью, и никто больше. И все-таки она по-своему права. Они все поверили Хью не потому, что приняли его таким, каким он был на самом деле, а потому, что им понравился его фасад очаровательного, доброго, безобидного, симпатичного парня. У Джона Невилла такого фасада не имелось. Так что в этом есть и их вина. И от нее никуда не скрыться. Придется жить с эти бременем всю оставшуюся жизнь.

– Знаешь, что меня бесит? – с горечью возобновляет разговор Уилл. Он яростно вытирает глаза кулаком левой руки. – Заявление полиции Темз-Вэлли о недавно обнаруженных новых свидетельствах – как будто они сами их раскопали! Было бы правильнее сказать «свидетельства, которые нам преподнесли гражданские лица, рисковавшие ради их получения своей жизнью».

Ханна кивает. Они уже обсуждали кошмарный вечер, долгую, жуткую поездку Уилла на мотоцикле сквозь ночь, голос Ханны, шепчущий в ухо под шлемом, слово за словом вытягивающий из Хью признание. Уилл рассказал ей, как с каждым виражом, туннелем, кочкой на дороге росла тошнотворная уверенность, как он понял, что Ханна не просто в опасности, а что именно грозит ей и почему.

Сделанная Уиллом запись ее разговора с Хью окончательно обезоружила полицию. Ханна до сих пор, холодея, с облегчением и страхом думает об этом его интуитивном решении – что было бы, если бы Уилл не записал ее звонок? Она или Уилл могли бы сами угодить в тюрьму. Потому что, явившись, наконец, на место и обнаружив Ханну в истерике, Хью мертвым, а Уилла истекающим кровью от огнестрельной раны в боку на песчаной макушке утеса, полицейские заподозрили в убийстве Ханну, надели на нее наручники и посадили в другую машину скорой помощи. Первая, сверкая в темноте голубой мигалкой, уже унеслась, увозя Уилла.

История, рассказанная Ханной, была слишком причудлива, чтобы полицейские сочли ее убедительной: убийство десятилетней давности, растущие сомнения, похищение, борьба, выстрелы Хью – сначала в Уилла, потом еще один, в его собственное сердце. Может быть, пистолет выстрелил случайно, пока они боролись? Или… Ханна вспоминает угрюмый вид Хью в машине, словно на того давил неимоверный груз, становившийся все тяжелее по мере продолжения ночной поездки. Возможно, ему самому надоело хранить свою тайну, и он не захотел принести на ее алтарь новые жертвы.

Они уже никогда не узнают, что происходило в его голове в те последние минуты. Даже Уилл в растерянности. Кошмарная зловещая схватка ужаснула его точно так же, как и Ханну, еще свежи в памяти пронизывающая боль и мысль, что в него попала пуля и он истекает кровью. Но в руках у Ханны был телефон Уилла, липкий, перемазанный кровью, и она вручила его полиции, разблокировав трясущимися пальцами. Сделанная Уиллом запись представила всю историю без прикрас. На ней Хью сам подтвердил показания Ханны: «Браво, Ханна Джонс. Ты наконец все поняла. Я был уверен, что рано или поздно ты догадаешься».

Но она поняла не все. Или не до конца.

Ведь она до сих пор не знает, почему он это сделал. И никто другой тоже не знает.

* * *

Возвращаясь из больницы на такси, Ханна звонит с нового телефона Новембер, рассказывает о похоронах и о самочувствии Уилла.

– Его, возможно, завтра выпишут, – сообщает она, и мысль о том, что Уилл скоро будет дома, отзывается в сердце радостью. Побитый и исцарапанный, с дыркой в боку размером в кулак, в черно-желтых синяках по всему туловищу, но ее муж будет дома. Последние несколько недель Ханна страдала от одиночества, поблизости ни одного близкого человека – только она и ребенок. Одиночество будило ее по ночам, когда казалось, что она все еще там, в машине, мчащейся в неизвестном направлении, с бывшим другом, оказавшимся убийцей. Одиночество нагоняло тревогу, что начнутся преждевременные схватки или кровотечение, и ей придется одной ехать на такси в больницу, ждать врачей, пытаться им объяснить свое положение. Синяк от удара Хью из лилово-черного сделался мерзко желто-зеленым; иногда, неловко поворачиваясь ночью и натягивая огромным животом одеяло, Ханна все еще чувствует боль. Где-то глубоко внутри начинают ныть поврежденные мышцы.

Первую неделю с ней сидела мама, готовила для нее простые блюда – спагетти, мясные фрикадельки, тяжелую для желудка лазанью. Через семь дней Ханна осторожно намекнула, что матери пора бы вернуться домой. Ей, Ханне, надо привыкать справляться в одиночку. Кроме того, мать снова придется вызвать, если Уилла не успеют выписать до родов.

– Тогда приезжай и живи у меня, – предложила мама. – Пока Уилл не пойдет на поправку.

Ханна отказалась. Она не могла покинуть Эдинбург, пока Уилл в беспомощном положении, не могла даже в те первые дни, когда просто сидела у постели мужа, а его глаза подрагивали под опущенными веками. И уж тем более она не уехала бы никуда, после того как он пришел в себя и мог обнаружить ее отсутствие.

– Как дела у родителей Хью? – спрашивает Новембер, возвращая Ханну к действительности и недавним похоронам. – Жутко было?

– О боже, дико жутко. Я… – При воспоминании о робком замешательстве матери Хью и силе духа его отца к горлу Ханны подступают слезы. – Я понятия не имела, что им сказать. Хью был их единственным сыном, надеждой всей жизни. Что тут придумаешь?

– И они не пролили свет… не намекнули, почему?

– Нет, – грустно отвечает Ханна. – Я, разумеется, не спрашивала. Они его очень любили. Из головы не идет последняя беседа с ним в Пелэме перед тем, как погибла Эйприл. Провожая меня, Хью рассказывал о том, насколько его отец гордился, что сын пошел по его стопам и начал изучать медицину. У меня на душе кошки скребут.

– Эйприл всегда говорила, что ему не место в Пелэме. Она однажды сказала… как бы передать поточнее? Что его можно поддержать под руки, но, если он сам не научится стоять на ногах, это ему не поможет.

– Поддержать? – удивляется Ханна. – Эйприл не изучала медицину. Чем она могла помочь Хью?

– Не знаю. Кажется, у нее был знакомый, который помогал готовиться к экзаменам. Репетитор?

У Ханны перехватывает дух. В голове отчетливо звучит голос Эйприл, как если бы та, а не Новембер, говорила в трубку: «А-а, экзамены! У меня был парень в Карни, неплохо зарабатывавший тем, что сдавал за других вступительные тесты по биологии и медицине».

И тут ее осеняет.

Так случается: ломаешь-ломаешь голову над оставшимися клеточками судоку, и вдруг недостающие цифры разом встают на места! На раз-два-три.

Раз. Хью отчаянно стремился идти по стопам отца.

Два. Эйприл поддержала его «под руки».

Три. Способности Хью не позволяли ему учиться в Пелэме.

Что, по словам самого Хью, говорили преподаватели? «Выше нос, мы не будем слишком придираться к вам на экзаменах». И сухая реплика Эмили, произнесенная всего несколько недель назад, хотя кажется, что с тех пор прошла целая вечность: «А что, разве это не правда? Я точно не заслужила отличную отметку, а Хью без помощи Эйприл и вовсе бы провалился».

Какое множество мелких деталей предстают в истинном свете! Ужас Хью, в первый день учебы увидевшего Эйприл в столовой университета. То, как Эйприл им понукала, гоняла туда-сюда, как собачку за брошенной палкой, заставляла принимать участие в ее играх даже накануне самого важного экзамена. Почему Хью никогда не противился? Ханна никак не могла взять это в толк. Он буквально был не в состоянии сказать «нет».

И, наконец, таблетки. Безобидные маленькие капсулы на тумбочке, наполовину закрашенные, наполовину прозрачные. Откуда их брала Эйприл, так и не удалось установить. Это было еще до появления «Шелкового пути» и других сайтов в даркнете. В те времена требовались контакты с людьми, способными выписывать рецепты. «Таблетки от сонливости для взрослых». Сильнее, намного сильнее обычных. В тот вечер Эйприл сказала Хью: «К черту цветы. Лучше принес бы кое-что позабористее. То, что доктор прописал. Разве я не права?»

– Ханна? – напоминает о себе Новембер. – Ты слушаешь?

– Да. – В горле пересохло, она с трудом сглатывает. – Да-да, слушаю. Кажется, я поняла, в чем было дело. Подожди.

Такси подъезжает к ее дому, покачиваясь на булыжной мостовой. Ханна расплачивается с водителем с помощью новенького телефона и выходит под моросящий дождь. Машина уезжает.

Ее пробирает холод.

– Ханна?

– Слушаю, – отвечает она. Холодные капли стекают за шиворот. – Новембер, мне кажется, я поняла, почему Хью убил Эйприл.

– Подожди, что ты поняла? Всего минуту назад ты говорила…

– Меня навела на догадку твоя фраза «поддержать под руки». Эйприл как-то сказала, что у нее есть приятель, бывший бойфренд, который сдавал за других БМАТ.

– Что такое БМАТ? – в полной растерянности спрашивает Новембер.

– Вступительный тест по биологии и медицине, который необходимо сдать для зачисления в Оксфорд. Очень важно получить хорошую отметку. Хью говорил, что тест заменяет вступительное собеседование, а отметка за него важнее балла в школьном аттестате. Хью хорошо справился с тестом. Даже очень хорошо. Получил одну из самых высоких оценок в текущем году. Вот что меня смущало, когда стало видно, что он слишком сильно переживал за годовые экзамены. Он лихо одолел тест, тогда почему так нервничал перед обычным экзаменом для первокурсников? Может, потому что он не сам сдавал его? А если тест сдал вместо него кто-то другой?

– Как бы это ему удалось? – В голосе Новембер сквозит крайнее удивление. – Я имею в виду бывшего парня Эйприл. Каким образом он мог выдать себя за Хью? И вообще за кого угодно?

– Не знаю. – Ханна отчаянно пытается вспомнить что-то еще, обнаружить какие-нибудь зацепки. – Если этот тест проводят так же, как на нашем факультете тест по английскому, то там все иначе, чем на обычном экзамене. Мне пришлось приехать в экзаменационный центр, но предъявить удостоверение личности меня никто не попросил. Да и с какой стати? Насколько велика вероятность, что вдруг явится человек примерно такого же возраста и такого же пола, чтобы сдать экзамен вместо Хью Блэнда?

– Если только, – медленно продолжает мысль Новембер, – тебе за это не заплатили. Но откуда Хью взял деньги? Состоятельным его нельзя было назвать.

– Денег у него как раз не было. Зато у него был отец, участковый врач, способный выписать нужный рецепт. В то время рецепты не вносили в электронную базу, большинство врачей все еще выписывали их от руки. Думаешь, такому смышленому парню, как Хью, было трудно стащить пару бланков и выписать рецепт на малодоступное лекарство?

– Вроде декстроамфетаминов, – все поняв, говорит Новембер. – О боже! Я помню, ты даже говорила, что убийство могло быть связано с обломом при покупке наркотиков.

– Облом происходил, я думаю, не один раз, – чувствуя ужасающую уверенность, произносит Ханна. – Когда Эйприл припирала человека к стенке, она не знала пощады. Она и мне однажды предлагала таблетки, говоря, что у нее еще есть. Как видно, принимала их не первый день и начала задолго до поступления в Пелэм. Должно быть, выдаивала медикаменты из Хью много месяцев. Скорее всего с того самого дня, когда он сдал вступительный экзамен. Обнаружив, что Хью тоже поступил в Пелэм, Эйприл только облизнулась, как кошка, стащившая сметану. Я тогда не понимала, почему она так радовалась встрече с ним, ведь они даже друзьями не были. Теперь, похоже, причина ясна. Как же – обнаружить своего поставщика таблеток не просто в Оксфорде, а в своем же колледже! И она цепко держала его целый год, пока он не сорвался. Что он мог сделать? Хью не мог ничем досадить Эйприл, ведь это не она сдавала за него экзамен. Она лишь играла роль непричастной свидетельницы. Зато Эйприл имела над Хью большую власть. И собиралась пользоваться ей на всю катушку. Возможно, всю жизнь.

– А он не протестовал, – шепчет Новембер. – Просто отвечал: «Конечно, я еще достану». Возможно, даже сочувствовал ей в связи с тем, что Уилл ушел от нее к тебе, говорил, что она имеет право злиться на Уилла за неверность.

– Хью наверняка сам помог ей устроить последний розыгрыш, если вообще не был автором идеи. Уговорил ее прикинуться мертвой, чтобы убедить меня в отсутствии пульса, выставить меня круглой дурой перед руководителем и остальным персоналом колледжа. Потом склонился над ней, как будто делал искусственное дыхание…

– И как только ты вышла из квартиры, задушил, – заканчивает Новембер упавшим голосом.

Ханна стоит перед подъездом, ощущая, как огромная тяжесть сваливается с плеч и одновременно прижимает ее к земле.

Бедный Хью.

– Мне пора, – говорит она Новембер. – Ты сильно расстроилась?

– Ничего, справлюсь, – горько отвечает Новембер. – До свиданья, Ханна.

Ханна вставляет ключ в замочную скважину и медленно, шаг за шагом, поднимается по лестнице. На верхней площадке ей уже не хватает дыхания, все же тяжело носить ребенка в огромном животе.

В квартире она проходит на кухню и, сев у окна, смотрит на улицу.

Надо бы позвонить Уиллу и узнать последние новости насчет его выписки, связаться с реабилитологом, заказать такси, заказать и установить поручни и позаботиться о тысяче других мелочей, связанных с возвращением мужа домой. Но она не находит в себе для этого энергии, хотя жаждет присутствия Уилла с такой силой, что это доставляет почти физическую боль.

Ханна включает телефон, переходит в «Гугл» и печатает в строке поиска пять слов, ввести которые ей не хватало смелости последние десять лет: «Джон Невилл Эйприл Кларк-Кливден».

После чего нажимает кнопку поиска.

Одна за другой мелькают фотографии. Каждая вызывает маленький шок, мышцы все еще помнят то время, когда любая новость заставляла их непроизвольно сокращаться и каждый заголовок воспринимался как удар под дых.

ПОЛИЦИЯ ЗАЯВЛЯЕТ: ПРИГОВОР ПЕЛЭМСКОМУ ДУШИТЕЛЮ БУДЕТ АННУЛИРОВАН

ДЖОН НЕВИЛЛ НЕВИНОВЕН. КАК ПОЛИЦИЯ УМУДРИЛАСЬ НАСТОЛЬКО ПРОСЧИТАТЬСЯ?

НАСТОЯЩИЙ УБИЙЦА ЭЙПРИЛ – СПРАВЕДЛИВОСТЬ НАКОНЕЦ СВЕРШИЛАСЬ?

Ханна наугад кликает на одну из фотографий. Появляются главные персонажи истории: фото Невилла с пропуска, игриво оглядывающаяся через плечо Эйприл в изумрудно-зеленом платье на фотографии, взятой с ее страницы в «Инстаграме».

Ханна смотрит на обоих и впервые за десять лет способна выдержать их взгляд, хотя в глазах уже щиплет от слез.

Она притрагивается к лицам Эйприл и Джона, как если бы они могли что-то почувствовать через стекло, сквозь толщу лет, на том свете.

– Простите меня, – шепчет она. – Простите, если можете. Я подвела вас обоих.

Ханна не могла бы сказать, сколько времени просидела, глядя на загадочное лицо смеющейся Эйприл и кислое, ожесточенное лицо Невилла. Телефон вздрагивает от сигнала входящего почтового сообщения, появляется маленькое уведомление. Письмо прислал Джерайнт Уильямс. В заголовке: «Как дела?»

Ханна открывает текст.

Привет, Ханна! Это Джерайнт. Надеюсь, что у вас и у вашего ребенка все хорошо. И что Уилл идет на поправку. Я говорил с Новембер о том, что вам пришлось пережить из-за Хью. Мне очень жаль. Я в ужасе. Кто бы мог подумать? Он казался таким обходительным парнем. Всех нас умудрился обмануть.

Я долго не мог решиться отправить вам это письмо. У вас наверняка дел по горло с ранением Уилла, предстоящими вскоре родами, и вам сейчас не до разговоров (к тому же я не уверен, насколько много вы имеете право рассказать, пока полиция не закончила свою работу). Но я опять обдумываю подкаст. Естественно, сюжет оказался не таким, как я предполагал. В невиновности Невилла больше никто не сомневается, почти на все из десяти вопросов, которые я поднимал в первоначальном выпуске, уже получены ответы. Поэтому новый подкаст будет скорее посвящен Эйприл и ее жизни, а также резонансу от подобных преступлений. Я напишу о том, как с ней и ее семьей обошлись СМИ и все такое. Название нового подкаста – «Мажорка». Новембер согласилась сыграть роль выпускающего продюсера, и я доволен ходом нашей работы. Если вы решите дать интервью, то просто расскажите свою часть истории. Сочту это за большую честь. Выбор за вами, и, если вы откажетесь или пока не готовы, я не буду в претензии.

Я очень рад, что невиновность Невилла наконец доказана. У него, конечно, были психические отклонения, но он не заслужил такой участи. Буду вам бесконечно благодарен, если вы нам поможете.

Не торопитесь с ответом. Спокойно подумайте. Но если вы решитесь, я буду готов встретиться – хоть через полтора месяца, хоть через полгода.

Джерайнт

P. S. Первый выпуск пока еще не готов, но если хотите прослушать черновик, вот ссылка. Пароль – Новембер.

Ханна, даже не успев как следует обдумать свое решение, кликает на ссылку.

После короткой паузы тишину нарушает голос, но не тот, который она ожидала услышать, не Джерайнта. Голос этот тревожно знаком, отчего у Ханны встают дыбом волоски на руках. Высокий и тонкий, он когда-то заставлял ее дрожать. Голос Джона Невилла. Однако он звучит не так, как ей запомнилось. Не воинственно, не самодовольно, а… грустно.

«Эйприл Кларк-Кливден была одной из самых прекрасных девушек, кого мне довелось встретить, – говорит Невилл. На экране поднимаются и опадают индикаторы уровня звукового сигнала. – Ее прозвали мажоркой, потому что у нее было все: хорошая внешность, деньги, ум тоже был, иначе она не поступила бы в Пелэм. Все ее знали или хотя бы слышали о ней. Но кто-то все это отнял у нее. Я всегда буду зол на этого человека. Я хочу, чтобы он заплатил за свой поступок».

Ханна нажимает кнопку паузы на телефоне и долго сидит без движения, прижав ладони к лицу и пытаясь остановить слезы. Ребенок беспокойно ворочается.

Она размышляет о Невилле, об истине, о том, как ему заткнули рот. Думает об Эйприл. О том, как будет жить дальше, в то время как жизнь Эйприл и Невилла оборвалась прежде времени.

Дыхание постепенно выравнивается.

Ханна подходит к лэптопу и выводит на экран письмо журналиста. Ей хочется отправить ответ, пока она не передумала.

Уважаемый Джерайнт!

Я рада получить от вас весточку. Я видела ваше имя в новостях в качестве представителя семьи Кларк-Кливден. Очень хорошо, что вы помогаете Новембер в контактах с прессой. Что касается меня, у меня все в порядке, спасибо. Уилл тоже почти в норме. Его пока не выписали из больницы, но скоро выпишут.

Вы просили не отвечать сразу, однако я решила ответить прямо сейчас.

Я приняла решение. Я не буду давать интервью. В прошлом я только и делала, что говорила. Рассказывала свою версию событий в полиции, в суде, вам, Новембер, Уиллу. Десять лет рассказывала.

Я уже все сказала. Настало время замолчать и оставить прошлое позади.

Я прослушала начало подкаста. Надеюсь, он станет очень популярным. Вам известна правда, и вы сумеете ее донести до других. Эйприл заслуживает доброй памяти, точно так же должен быть услышан и голос Невилла.

Мне же больше нечего сказать. Я отдала воспоминаниям об Эйприл достаточно большую часть своей жизни.

Будьте здоровы. Позаботьтесь о Новембер. Ей нужна такая опора, как вы.

С любовью, Ханна.

Ханна на мгновение замирает, наведя курсор на кнопку с бумажным самолетиком, потом уверенно нажимает ее, сообщение с шорохом улетает, а она смотрит на колонку папок рядом с непрочитанной почтой – «Счета», «Дом», «Личное», «Рецепты». И, наконец, «Запросы».

Она медленно-медленно открывает эту папку и впервые за многие годы, а может быть, вообще в первый раз пробегает по списку сообщений.

Ханна, надо срочно поговорить! Предлагаем гонорар.

Сообщение для Ханны Джонс в связи с делом пелэмского душителя.

Важные новости по делу Кларк-Кливден!!! Срочно!!!

Служба новостей Ай-ти-ви просит прокомментировать дело Эйприл.

Запрос на интервью от «Мейл» – просьба передать мисс Джонс.

Писем десятки, сотни, тысячи. Они приходили много лет. Ханна медленно ставит галочку напротив папки с пометкой «Все». Появляется окно диалога: «Выбраны 50 сообщений на данной странице. Выбрать все 2758 сообщений в „Запросах“?»

Ханна щелкает мышью, чтобы выбрать все 2758 сообщений. «Вы уверены, что хотите продолжить?» – спрашивает компьютер.

Она нажимает кнопку «ОК».

Страница на мгновение зависает, словно предоставляя шанс одуматься, после чего экран пустеет. «Других сообщений с этим ярлыком нет», – сообщает система.

Опять раздается писк входящей почты. Сообщение прислал незнакомый репортер, некто по имени Пол Дилон. В заголовке: «Срочный запрос на комментарии в связи с отменой приговора Невиллу для шестичасового выпуска новостей».

Ханна нажимает кнопку удаления и смотрит, как письмо исчезает в бездне эфира. Потом закрывает лэптоп, встает, сладко потягивается, чувствуя, как в животе шевелится ребенок, словно радуется их скорой встрече. Суставы бедер и спины хрустят, Ханна делает длинный выдох.

Она подходит к шкафу в углу гостиной, где хранятся отвертки, ключи-шестигранники и запасные предохранители, выдвигает ящик с инструментами, подносит его к окну и освобождает место на ковре.

Настало время сборки детской кроватки.

Благодарности

Начинать роман боязно (не забыла ли я, как это делается, хороший ли получится сюжет), но писать об Оксфорде вдвойне сложная задача. О нем написано столько романов и таких хороших, что желание добавить к этой куче книг об учебе в колледже еще одну граничит с самонадеянностью. Писать такой роман тем более страшно, что я сама не училась в Оксфорде, поэтому мне приходилось полагаться на друзей, отвечавших на мои вопросы о мелочах студенческого быта, вступительных экзаменах и о том, что можно без ущерба списать на творческое воображение, в частности на Кейт Белл и Криса Мура, Рози Уэлсли, Джо Мошенску, а также Берта и Аманду Дженнингс. Спасибо также Фионе Никсон, ответившей на вопросы об изучении медицины. Само собой, полет воображения, как и явные ошибки – на моей совести. Я думаю, можно не упоминать, что колледж Пелэм – вымышленное учебное заведение, и упущения его администрации не имеют никакого отношения к реальным оксфордским колледжам.

Спасибо Сэму Гордону за информацию об элиминации ДНК и методах осмотра места преступления и Колин Скотт за индивидуальную помощь с освещением судебных процессов (и многих других вопросов).

Большое спасибо двум читателям, поддерживающим благотворительное общество «Молодежь против рака», известное также под названием CLIC Sargent, за пожертвования в обмен на включение их имен в роман, – Робин Грант и Рубие Райе. Ваша щедрость и отзывчивость значат больше, чем я могу передать словами. Надеюсь, вам понравились ваши персонажи.

Огромное, сердечное спасибо чудесному литагенту Ив и ее блестящим помощникам Лудо и Стивену, а также многим другим сотрудникам издательства Simon & Schuster, помогавшим выпустить эту книгу в Великобритании, США и Канаде, а также издателям ее переводов на другие языки за границей. Элисон, Джен, Сюзанне и Ните я обязана благодарностью за их редакторское мастерство и веру в меня и моих героев. Иан, Джессика, Сидни, Саба, Кэтрин, Тейлор, Адриа, Мэв, Фелисия, Кевин, Маккензи, Гилл, Дом, Никлас, Хейли, Сара, Харриет, Матт, Франческа, Дженнифер, Эйми, Салли, Эбби, Анабель, Кэролайн, Джайме, Джон-Пол, Бригид и Лиза – я в большом долгу перед каждым из вас за то, что вы помогли этой книге появиться на свет и представили ее читателям. Она стала бесконечно лучше (и совершеннее) с того момента, когда я напечатала слово «конец». Я никогда не забуду вашу заботу и внимание, которое вы щедро дарили моим воображаемым героям.

Передаю пожелания любви и поцелуи моей семье. Вы не участвовали в написании книги, но предоставили мне пространство, в котором я смогла ее написать, сделав то время, когда я не была занята писательством, гораздо приятнее, чем оно могло быть.

Наконец, я благодарю моих читателей и особенно вас, того человека, который сейчас читает эти строки. Эта книга существует благодаря именно вам.

Примечания

1

От англ. victory.

2

Компания «Мета», к которой относятся социальные сети «Фейсбук» и «Инстаграм», признана экстремистской, и ее деятельность на территории России запрещена.

3

Первая строка стихотворения Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады». – Перевод Ю. Колкера.

4

Безалкогольный коктейль.

5

Профессор Лондонской школы экономики, антрополог, анархист по убеждениям.

6

Новое божоле прибыло! (фр.).

7

Имеется в виду традиционная шотландская песня, которой заканчивается застолье или встреча.

8

Трон Артура – одна из достопримечательностей Эдинбурга, холм высотой 251 метр, расположенный в Королевском парке Холируд.

9

В буквальном переводе – Ноябрьский Дождь. Это также название популярной рок-баллады группы «Ганз-н-роузес».

10

Фронтмен «Ганз-н-роузес».

11

Уильям Шекспир, «Макбет», акт 5, сцена 8. – Перевод М. Л. Лозинского.

Content

Рут Уэйр
Идеальная девушка
Роман

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

До

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

После

Эпилог

Новое начало

Благодарности

Примечания