Джерри Хопкинс, Дэнни Шугерман

Никто из нас не выйдет отсюда живым

Культовая биография Джима Моррисона

Эрин, Никни

Джерри

Алекс, Рэю и Джиму

Дэнни

Давайте считать, что я исследовал границы реальности. Мне было любопытно посмотреть, что произойдет. Вот и все: просто любопытство.

Джим Моррисон, Лос-Анджелес, 1969 г.

Jerry Hopkins and Danny Sugerman

No One Here Gets Out Alive

* * *

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg за содействие в приобретении прав

This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, New York, New York, USA. All rights reserved

© Jerry Hopkins, 1980

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Предисловие

Джим Моррисон превратился в мифического героя еще при жизни – он был, мало кто будет спорить, живой легендой. Его смерть, окутанная тайной и вызвавшая непрекращающиеся домыслы, завершила процесс канонизации, обеспечив ему место в пантеоне «прóклятых» художников, которые чувствовали жизнь слишком остро, чтобы вытерпеть ее: Артюром Рембо, Шарлем Бодлером, Ленни Брюсом, Диланом Томасом, Джеймсом Дином, Джими Хендриксом и другими.

Эта книга не подтверждает и не развенчивает миф о Моррисоне. Она просто напоминает, что Джим Моррисон (и «Doors») – это не только легенда; что легенда основана на фактах. Иногда содержание книги резко расходится с мифом, иногда практически неотличимо от него. Таким и был этот человек.

Я лично верю, что Джим Моррисон – бог. Кому-то это может показаться безумием, другим – как минимум эксцентричностью. Конечно же, Моррисон настаивал, что все мы боги и что мы создаем свои судьбы. Я просто хотел сказать, что Джим Моррисон – бог нашего времени. Или, черт побери, хотя бы святой.

До сих пор мы мало понимали этого человека.

Его работа как участника группы «Doors» продолжает обретать новых поклонников, в то время как настоящий талант этого человека и источник его вдохновения полностью игнорируются. Истории о его арестах и выходках в последнее время циркулируют все шире и шире, хотя наше видение его личности тает в тумане.

Моррисон изменил мою жизнь. Он изменил жизнь Джерри Хопкинса. На самом деле Моррисон изменил множество жизней, и не только тех людей, которые находились в его ближней орбите, но и тех, кому он был знаком лишь как неоднозначный певец и автор текстов группы «Doors».

Эта книга рассказывает о жизни Джима, но не о его предназначении. Но ведь можно понять сущность человека, просто узнав, откуда он появился и как оказался там, куда в итоге пришел.

Вообще-то стать фанатом Моррисона еще в 1967 году (когда большинство из нас впервые его услышали) было непросто. Для этого требовалось немало покопаться в своей душе: если твоим кумиром был Джим Моррисон, это означало, что ты был посторонним, который предпочитает всматриваться внутрь. Рок-н-ролл всегда привлекал множество неудачников с проблемами идентификации, но Моррисон не просто стал посторонним – он пошел на шаг дальше. Он как бы говорил: «Все классно, нам здесь нравится. Здесь больно, здесь ад, но здесь все чертовски более реально, чем тот путь, по которому ты идешь». Он тыкал пальцем в родителей, учителей, в авторитеты. Никаких неясных высказываний – ненавидя обман, он не намекал, он резко, яростно обвинял. И показал нам, как это выглядит на самом деле: «Люди кажутся странными, когда ты чужой. / Лица кажутся уродливыми, когда ты одинок». Он показал нам, что может произойти: «Нам могло бы быть так хорошо вместе. / Я расскажу тебе о мире, который мы придумаем, / бесшабашном мире без горести, / предприимчивости, / приглашений и изобретений». Он делился с нами своими эмоциями, гневом, милосердием и мудростью. Он был не способен на компромисс.

Джим явно не хотел быть внутри системы. Джим не хотел пройти мимо или существовать рядом с ней. Единственной целью Джима было прорваться сквозь окружающее. Он читал о тех, кому это удалось, и верил, что это возможно. И он хотел забрать нас с собой. «К вечеру мы будем внутри, за воротами», – пел он. Первые несколько волшебных лет жизни «Doors» значили чуть больше, чем просто парень и его группа, собирающие фанатов во время своих кратких вылазок, – это была территория, которая выходила за грани добра и зла: чувственный, драматический музыкальный ландшафт.

Конечно же, абсолютный прорыв на другую сторону – это смерть. Перешагнуть грань между жизнью и смертью, между «здесь» и «там» можно только навсегда. Джим это сделал – и теперь отчаянно машет нам рукой, призывая нас следовать за ним. Самое грустное, что мы, казалось, были нужны ему больше, чем он был нужен нам. Мы наверняка не готовы к тому, куда он хотел нас взять. Мы всего лишь наблюдали за ним, а он хотел повести нас за собой, но мы не пошли. Не смогли. А Джим не мог остановиться. Поэтому он пошел один, без нас.

Джим не хотел помощи. Он только хотел помочь. Я не верю, что Джим Моррисон когда-либо был «на пути к смерти», как пишут о нем многие авторы. Я полагаю, что путь Джима был связан с жизнью. Не с временной жизнью, а с вечным блаженством. Если требовалось убить себя, чтобы достичь конечной цели или хотя бы на шаг приблизиться к ней, – он был не против. Если и была некая грусть в конце жизни Джима, это было страдание от животной, смертельной хватки. Но как святой, как провидец, он был готов к этому.

История, который вы сейчас прочитаете, может показаться трагедией, но для меня это рассказ об освобождении. И пусть в свои последние дни Джим столкнулся с депрессиями и отчаянием; мне верится, что он также знал радость и надежду и чувствовал спокойную уверенность в том, что он уже почти дома.

Не важно, как умер Джим. И не столь важно, что он покинул нас таким молодым. Важно лишь то, что он жил, и жил с целью, предложенной самим рождением: открыть себя и свой собственный потенциал. Он это сделал. Короткая жизнь Джима говорит о многом. Да и я уже слишком много говорю.

Никто никогда не будет таким, как Джим.

Дэниел Шугерман Беверли-Хиллз, Калифорния,

22 марта 1979 г.

Лук натянут

Глава 1

Однажды в горах близ Альбукерка, у пика Сандия, выпало много снега, и чета Моррисонов – Стив и Клара – повели детей кататься на санках. Стив жил неподалеку от базы ВВС Кертленд, где он служил старшим помощником командира и был вторым человеком на объекте под названием «Центр особого оружия авиационных систем ВМС». Это означало атомную энергию – секретную в то время тему, которую нельзя было даже обсуждать с домашними.

Шла зима 1955 года, и Джим Моррисон всего пару недель назад отпраздновал свой двенадцатый день рождения. Менее чем через месяц его сестре Энн, круглолицей бойкой девчонке, исполнялось девять. Брат Энди был немного поплотнее Джима и вдвое младше его.

Зимний пейзаж был прекрасен в своей простоте: вдалеке – заснеженные горы Сангре-де-Кристо в Нью-Мексико, а на переднем плане – розовые щеки и темные кудряшки, почти полностью спрятанные под теплыми шапками: пышущие здоровьем дети в тяжелых пальто пытались взгромоздиться на деревянные санки. Снегопад прекратился, только порывы ветра приносили с собой с гор сухие колючие снежинки.

Вот санки на краю склона. Джим посадил Энди вперед, Энн села за Энди, а Джим втиснулся сзади.

Отталкиваясь одетыми в варежки руками, они со свистом и криками поехали вниз.

Все быстрее и быстрее неслись они. И все быстрее приближались к чьей-то хижине.

Санки летели вниз по склону, будто космический корабль, пронзающий холод вселенского пространства. Энди запаниковал.

– Прыгаем! – закричал он. – Прыгаем! Прыгаем!

Галоши Энди застряли в полозьях, в том месте, где они закручивались вверх и назад. Он попытался выдернуть ноги, чтобы освободиться, но сидевшая за ним Энн не могла подвинуться: Джим, который сидел сзади, толкал всех вперед, не оставляя надежд на освобождение. Хижина быстро приближалась.

– Прыгаем! Прыгаем!

До хижины оставалось уже менее двадцати метров, и санки мчались на нее прямым курсом. Столкновение было неизбежно. Энн немигающим взглядом смотрела вперед, ее лицо окаменело от ужаса. Энди захныкал.

Санки промчались под изгородью и были остановлены в полутора метрах от хижины отцом детей. Когда дети повалились с санок, Энн истерично затараторила о том, как Джим толкал их вперед и не давал им спрыгнуть. Энди плакал. Стив и Клара Моррисон пытались успокоить младших детей.

Джим стоял неподалеку с довольным видом.

– Мы просто веселились, – сказал он.

Мама Джима, Клара Кларк, выросла в семье вместе с четырьмя братьями и сестрами. Она была слегка чудаковатой, но обожала веселиться. Ее отец был независимым адвокатом из Висконсина; однажды его включили в списки кандидатов на выборах от коммунистической партии. Когда Клара была подростком, ее мать умерла, а в 1941 году, когда девушке исполнился двадцать один год, ее отец отправился на Аляску работать плотником, а она поехала на Гавайи навестить беременную сестру. На вечере танцев для моряков она встретила отца Джима, Стива. Стив вырос в небольшом городке в центральной Флориде вместе с двумя сестрами в семье консервативного владельца прачечной. Когда Стив был ребенком, ему делали уколы гормона щитовидной железы, чтобы стимулировать рост, а в старших классах он заслужил от своего двоюродного брата и лучшего друга прозвище «школьный ковбой»: отличник и энергичный методист, он тем не менее имел успех у девушек. Стив окончил Военно-морскую академию США на четыре месяца раньше срока, в феврале 1941 года, когда курс обучения был сокращен, чтобы успеть выпустить пополнение офицеров для надвигающейся мировой войны.

Стив и Клара познакомились незадолго до того, как японцы напали на Перл-Харбор. В апреле 1942-го они уже поженились, и вскоре после этого минный тральщик Стива направился на службу на север Тихого океана.

В следующем году Стив был откомандирован в Пенсаколу, штат Флорида, на летные курсы, и спустя всего лишь одиннадцать месяцев, 8 декабря 1943 года, в Мельбурне, штат Флорида, рядом с местом, которое сейчас называется мыс Канаверал, родился Джеймс Дуглас Моррисон, один из плодов «бэби-бума» военных лет.

Отец оставил шестимесячного Джима, чтобы вернуться к полетам на самолетах «Хеллкэт» на авианосце в Тихом океане. Следующие три года Клара и ее малыш жили с родителями Стива в Клируотере. В доме, стоявшем на берегу Мексиканского залива, все подчинялось раз и навсегда установленным порядкам, и его жители руководствовались викторианскими догмами: «Детей должно быть видно, но не слышно», «Не обращай внимания на неприятности, и они уйдут сами собой», «Без чистоты нет благочестия». Родители Стива выросли в Джорджии, оба не курили и не употребляли алкоголь.

Поведение Клары в отсутствие мужа было безупречным, несмотря на тяжелую атмосферу в доме свекра и свекрови и царящую в Клируотере скуку. Естественно, она была вне себя от радости, когда Стив вернулся с Тихого океана почти через год после окончания войны, в разгар душного лета 1946 года.

Неустроенность и разлуки, столь характерные для семьи Моррисонов в годы войны, сопровождали все детство Джима. Первым послевоенным назначением его отца стал Вашингтон, но служить там ему довелось всего полгода, после чего он был направлен – в первый раз из двух – в Альбукерк, где в течение года работал инструктором в рамках одной из военных программ по использованию атомного оружия. К тому моменту у четырехлетнего Джима появилась сестра.

Неподалеку от Альбукерка, возвращаясь с родителями на машине из Санта-Фе, Джим пережил то, что позже он драматично описывал как «самый важный момент в жизни». На шоссе перевернулся грузовик, и на асфальте лежали выброшенные из кузова раненые и умирающие индейцы пуэбло.

Джим заплакал. Стив остановил машину, чтобы посмотреть, не может ли он помочь, и отправил другого свидетеля аварии звонить в «скорую». Джимми, как его тогда называли родители, не переставая плакать, неотрывно смотрел из окна машины на эту ужасную картину.

Стив вернулся в машину, и они поехали, но Джимми никак не хотел успокаиваться. Он все сильнее рыдал, повторяя в истерике:

– Я хочу помочь, хочу помочь…

Клара взяла его на руки, и Стив попытался успокоить ребенка:

– Все в порядке, Джимми, все нормально.

– Они умирают! Они умирают!

Наконец отец сказал:

– Это был сон. Джимми, на самом деле этого не было, это всего лишь сон.

Джим продолжал всхлипывать.

Много лет спустя Джим скажет своим друзьям, что, едва машина отца отъехала от перекрестка, один из индейцев умер и его душа вселилась в тело Джима.

В феврале 1948 года Стив снова был откомандирован в море, «офицером по специальным видам вооружения» на борт нового авианосца. В то время Моррисоны жили на севере Калифорнии, в Лос-Альтосе, и это был пятый дом Джима за четыре года. Здесь Джим пошел в школу, здесь родился его брат Энди.

В семь лет Джиму снова пришлось срываться с насиженного места, поскольку Стива во второй раз направили в Вашингтон. Год спустя, в 1952-м, Стив был откомандирован в Корею координировать вылеты самолетов с авианосцев, а его семья вернулась в Калифорнию, на этот раз обосновавшись в Клермонте, близ Лос-Анджелеса.

Как утверждают некоторые, негативные аспекты такой переменчивой жизни сильно преувеличены, и те традиционные корни, которые теряет ребенок, чья семья часто переезжает с места на место, с лихвой компенсируются богатым опытом. Какими бы вескими ни были те или иные аргументы, проблемы все равно остаются.

Во-первых, семьи военных понимают, что нигде не осядут навсегда, и у них редко есть выбор, куда и когда ехать дальше. Семья моряка знает, что даже в мирное время отец будет надолго уходить в море, и, в отличие от сухопутных военных, он не может взять с собой родных. Члены семьи привыкают переезжать налегке, обзаводясь лишь самыми необходимыми вещами: мебелью, серебром, фарфором и постельным бельем. У Джима, его брата и сестры были игрушки и книги, но не в избытке.

Многие семьи не торопятся обзаводиться новыми знакомствами, зная, что эта дружба продлится всего лишь год-два. Другие, напротив, принимаются слишком рьяно знакомиться со всеми и либо эмоционально истощают себя, либо перегибают палку настолько, что нарушают устоявшиеся порядки.

Конечно же, царящие на военных базах открытые и товарищеские отношения помогают справиться с отчуждением, с которым сталкиваешься на новом месте. Например, семью офицера всегда будут рады видеть в местном офицерском клубе, где можно пообщаться с другими семьями из этого весьма мобильного сообщества. Особенно это касается военно-морского флота, где офицеры составляют достаточно небольшую и тесно связанную группу. В течение долгих лет близкими друзьями Стива и Клары были в основном офицеры ВМС и их жены; их пути то расходились, то снова пересекались. Дети, напротив, обычно заводят друзей в школе, так что детям морских офицеров приходится искать друзей чаще остальных.

Психологи, которые изучали крайне мобильное общество военно-морского флота, выявили целый ряд эмоциональных расстройств, начиная с алкоголизма и разладов в семье и заканчивая моральным разложением и чувством «непривязанности». Пожалуй, наиболее значимым фактором является периодическое отсутствие отца. Роль матери постоянно изменяется, в зависимости от того, дома отец или нет, а дети зачастую страдают от такого непостоянства и с неприятием встречают его.

Когда Джим был маленьким, Клара со Стивом договорились никогда не поднимать руку на своих детей в гневе, а прибегать к иным методам воспитания, действовать словом, четко разъяснять своим детям, где они допустили ошибку. Временами такое воспитание принимало форму словесного внушения, иногда – ледяного молчания.

– Свелось это все к тому, – говорит Энди сегодня, – что родители пытались заставить нас разреветься. Нам говорили, что мы вели себя плохо, объясняли, в чем была наша ошибка, и рассказывали, почему нельзя плохо вести себя. Я всегда держался, сколько мог, но у родителей получалось довести дело до конца. Джим в конце концов научился не плакать, но мне это так и не удалось.

К тому времени, как Стив отправился служить в Корею в начале 1953 года, Джим стал красивым, хоть и немного пухлым мальчиком, чьи сообразительность, природное обаяние и хорошие манеры сделали его любимчиком учителей и старостой пятого класса. Но в то же время он мог огорошить взрослых вызывающим поведением и шокирующими словечками. Он ездил на велосипеде без рук. Его выгнали из бойскаутов-волчат[1] за пререкания с вожатой отряда. Он постоянно издевался над братом.

В Клермонте Джим жил в одной комнате с Энди, и Джима бесило сопение брата, особенно когда тот читал, или смотрел телевизор, или пытался уснуть. Энди мучил хронический тонзиллит, который не давал ему нормально дышать по ночам. Иногда Энди просыпался от удушья, отчаянно пытаясь вдохнуть, и обнаруживал, что его рот залеплен скотчем. Джим в соседней кровати притворялся спящим или беззвучно трясся от смеха.

Когда Моррисоны вернулись в Альбукерк, Клара устроилась секретарем на неполный рабочий день. В 1955–1957 годах Джим учился в Альбукерке в седьмом и восьмом классах средней школы. По наблюдениям членов его семьи, именно в этот момент дети стали держаться вместе, и это была «защитная редакция на бесконечные переезды», но тогда же родители заметили, что Джим отдаляется от семьи. Здесь он утратил интерес к занятиям музыкой, отказался выполнять свои обязанности по дому, стал запоем читать и здесь совершил тот опасный заезд на санках.

В сентябре 1957-го, прожив два года в кристально чистом воздухе штата Нью-Мексико, Моррисоны снова переехали, на этот раз в Аламеду на севере Калифорнии. На Аламеде, островке в заливе Сан-Франциско, расположена база морской авиации – крупнейший промышленный комплекс в районе залива и самый крупный аэродром ВМС США в мире. Это был девятое место жительства Джима, и именно здесь он пошел в старшую школу и прошел половину курса обучения.

Единственным его настоящим другом был высокий, но страдающий лишним весом одноклассник с сонным голосом по имени Фад Форд. Он рассказал Джиму о нюансах социальной жизни в школе Аламеда-Хай, сообщив, что ездить на велике – не круто (Джим стал ходить в школу полторы мили пешком) и что приходить в класс в чистых джинсах «Levi's» – просто неприемлемо.

– Моя мать стирает их каждую неделю, – сказал Джим. – А иногда и два раза в неделю.

Фад безнадежно пожал плечами.

Джим просиял:

– Есть идея. Я буду прятать вторую пару под крыльцом дома Рича Слеймейкера, моего соседа. А потом, когда выйду из дома, я смогу переодеться.

Это был очевидный порыв заслужить признание. Такими же очевидными были его попытки привлечь к себе внимание. Однажды он привязал кусок веревки одним концом к уху, а другой конец сунул в рот, и на все замечания отвечал, что у него в горле висит ведерко для сбора слюны для анализов. Он жадно читал журнал «Мэд» и заимствовал оттуда несколько ударных фраз в свой лексикон. Например, он говорил, что «только дуролом подмазывает копов фальшивыми бабками».

Одним из первых проявлений неподчинения власти, которые затем станут нормой жизни Джима, был случай, когда полисмен вышвырнул его из театра Аламеды за то, что он вместе с другими сорванцами шумел на первом ряду, и Джим дерзко заявил: «Покажите мне „корочки“!»

Он придумывал чудные фразы для ответов по телефону, в которых отражалась мрачная сторона юмора из журнала «Мэд» или местный тягучий говор: «Морг Моррисонов… вы их мочите, мы морозим» или «При-и-вет, квартира Моррис-о-нов, Тельма слухает…».

Иногда шутки Джима были более утонченными и эксцентричными. Однажды дежурные в школе увидели, что он поднимается по лестнице, на которой висел знак «только вниз», остановили его и спросили:

– Вы признаете себя виновным?

– Я невиновен, – мрачно ответил Джим. – Вы же видите, что у меня нет ног.

Джим и Фад были неразлучны. Они вместе впервые попробовали спиртное, украв джина из бутылки капитана Стива и долив туда воды. Они устраивали шутливые побоища в бассейне офицерского клуба, которые выглядели настоящим смертоубийством, затем хихикали всю дорогу домой.

Они также вместе встретили боль сексуального пробуждения. Джим подбил Фада пойти вместе с ним в дом Джоя Аллена на побережье, где они украдкой подглядывали, как Джой и его мать переодеваются в купальные костюмы. Поблизости, где дома стояли на мысочках, выдававшихся в залив, они стягивали с себя плавки и ныряли в воду с одной стороны, затем неслись голыми к другой стороне и обратно. Джим рассказывал Фаду о том, как трахнул двух девчонок в собственной комнате, пока мама ходила за покупками. Фад завистливо качал головой и отвечал подобными враками.

Джим много вечеров проводил у Фада, где они вместе сочиняли десятки грязно-порнографических рекламных радиороликов, посвященных проблемам «щипания за зад и мастурбации».

Мастурбацией занимаются, как правило, в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, хотя некоторые продолжают делать это и в девяносто три. Вы можете не осознавать всей опасности мастурбации. Часто на эпидерме дельписто пениса появляется сильная сыпь, которая в крайних случаях может привести к ампутации. Кроме того, может развиться стридопсис папунтасистульной железы, или, при определенных условиях, вы обнаружите, что ваш член распух и покраснел. Никто не хочет этого. Но это случится, если немедленно не обратиться за помощью. Мы, Общество борьбы с мастурбацией, имеем на вооружении специальное оборудование, испытанное водой, и наш штат специально обученных медсестер готов протянуть вам руку помощи при необходимости.

Джим также рисовал. На одном тщательно проработанном карандашном рисунке был изображен скорчившийся блюющий человек. Подпись гласила: «Он не заботился о своих почках». На другом рисунке красовался мужчина с бутылкой кока-колы вместо пениса и зловещего вида открывашкой вместо яичек. С вытянутой вперед руки капала слизь, огромная капля слизи свисала из ануса. На третьем рисунке перед мужчиной с эрегированным пенисом размером с бейсбольную биту на коленях стоял маленький мальчик, в предвкушении облизывающий свои острые зубки.

Юный Моррисон создавал подобные рисунки сотнями. Когда Джим был в более веселом расположении духа, они с Фадом вырезали персонажей комиксов из воскресных газет и наклеивали их на листы бумаги в другом порядке, сопровождая эти сценки новыми диалогами или подписями. Темы снова касались сексуальности или порнографии, но они были пронизаны такой искушенностью и утонченным юмором, которые редко встретишь у четырнадцатилетнего подростка.

Однажды вечером Джим в одиночестве сидел в своей комнате. Он закрыл книгу, которую читал не отрываясь в течение четырех часов, и сделал глубокий вдох. На следующее утро он стал перечитывать роман. На этот раз юноша переписывал особенно понравившиеся места в тетрадь с пружинным зажимом, которую он с недавних пор стал повсюду носить с собой.

Это был роман Джека Керуака «В дороге», который был опубликован в том же месяце, когда Джим переехал в Аламеду, в сентябре 1957-го. Джим открыл для себя эту книгу той же зимой, примерно в то же время, когда один журналист из Сан-Франциско подарил миру новое уничижительное слово: битник.

Мировой штаб-квартирой битников стал Норт-Бич, пригород Сан-Франциско, расположенный всего лишь в сорока пяти минутах езды на автобусе от Аламеды. По субботам Джим с Фадом без устали гуляли по Бродвею, останавливаясь, чтобы зайти в книжный магазин «Сити лайтс», где вывеска в витрине гласила «Запрещенные книги». Однажды Джим увидел одного из владельцев магазина, поэта Лоренса Ферлингетти. Джим смущенно поздоровался с ним, но, когда Ферлингетти поздоровался в ответ, Джим убежал.

Ферлингетти был одним из любимейших поэтов Джима, наряду с Кеннетом Рексротом и Алленом Гинсбергом. Гинсберг оказал на него самое сильное влияние, потому что именно он был прообразом Карло Маркса (одного из персонажей «В дороге» Джека Керуака), «печальный поэтичный пройдоха с темным разумом»[2]. Этот образ намертво засел в памяти у Джима.

Джим также восхищался Дином Мориарти, «эдаким героем заснеженного Запада с небольшими бакенбардами»[3], чей образ придавал роману Керуака энергии не хуже амфетамина. Это был один из персонажей Керуака – «безумцев, тех, кто безумен жить, безумен говорить, безумен быть спасенным, алчен до всего одновременно, кто никогда не зевнет, никогда не скажет банальность, кто лишь горит, горит, горит как сказочные желтые римские свечи, взрываясь среди звезд пауками света, а в середине видно голубую вспышку, и все взвывают: „А-аууу!“».

Джим начал подражать Мориарти, вплоть до его знаменитого смеха: «Хии-хии-хии-хии…»

Время в Аламеде тянулось медленно. Джимми «случайно» падал в плавательный бассейн на базе ВМС, снова и снова слушал записи Оскара Бранда и Тома Лерера, вступал в словесные стычки с матерью.

Клара срывалась на крик, и, когда у нее не получалось урезонить сына, она грозила прекратить выдавать ему карманные деньги. Джим смеялся ей в лицо. Однажды он в ярости набросился на мать и начал валить ее на пол, потом вытащил шариковую ручку и стал что-то писать у нее на руке.

– Ты дерешься нечестно, – завизжала Клара. – Ты дерешься нечестно!

Джим рассмеялся:

– Хии-хии-хии-хии, а-хии-хии-хии-хии…

Джим переехал из Калифорнии в Александрию, штат Вирджиния, в декабре 1958-го, раньше своей семьи, и жил в семье приятеля своего отца, у которого был сын такого же возраста. Джефф Морхауз был худощавым очкариком, «мозгом» класса. Именно он познакомил Джима с Тэнди Мартин. Тэнди жила всего в ста ярдах от просторного дома, который Моррисоны сняли в январе, когда Стив вернулся из Пентагона.

Дом из кирпича и камня находился в холмистом и лесистом районе Беверли-Хиллз, где проживали в основном люди, принадлежавшие к верхушке среднего класса, в том числе дипломаты, высокопоставленные военные, врачи, адвокаты и сенаторы. Посреди гостиной лежал толстый ковер с цветочным рисунком, и вся комната была заставлена антикварными вещицами, которые использовались по прямому назначению (один из братьев Клары торговал антиквариатом); были там и мягкие кресла, и огромный телевизор. Возле парадного крыльца стояли велосипеды.

Шкафчики Джима и Тэнди в школе были рядом, поэтому они обычно ходили в школу имени Джорджа Вашингтона вместе.

Джим любил шокировать Тэнди.

– Пойду-ка я вон тудой и поссу на тот пожарный гидрант, – заявил он однажды, красноречивым жестом протягивая руку к ширинке джинсов.

– Нет! – в ужасе закричала Тэнди.

Были и более проработанные розыгрыши. Например, Джим пригласил Тэнди посмотреть, как он играет в теннис с глухим двоюродным братом. Почти час Джим «разговаривал» на пальцах со своим кузеном, переводя для Тэнди, которая с состраданием следила за игрой. Неожиданно разговор превратился в спор. Пальцы Джима и его кузена летали как вязальные спицы, и в конце концов двоюродный брат зашагал прочь.

Джим пожал плечами и сказал Тэнди, что проводит ее до дома.

– А что вы только что обсуждали? – поинтересовалась девушка.

– Да так, ничего, – сказал Джим. – Он спросил, может ли он пойти домой с нами, когда я пойду тебя провожать, и я ответил отказом.

Тэнди заявила Джиму, что он жестокий, и разразилась рыданиями:

– Джим, как ты мог…

– Ради бога, Тэнди, – ответил на это Джим, – он же не на самом деле глухой.

Тэнди перестала рыдать и начала сердито кричать на Джима.

Она была единственной подружкой Джима в течение двух с половиной лет, поэтому ей доставалось больше всех. Джим постоянно испытывал ее терпение.

Однажды в субботу они поехали на автобусе в Художественную галерею Коркорана в соседнем Вашингтоне. Когда они пересекали реку Потомак, Джим встал на колени и схватил ногу Тэнди.

– Джим! – сказала Тэнди в нависшей тишине. – Ради всего святого, что ты делаешь? Немедленно встань.

Джим проворно стянул с нее двухцветные кожаные туфли и начал срывать белый носок.

– Джим, ну пожалуйста… – Тэнди схватилась за полы своей плиссированной юбки, сжав ее так, что костяшки ее пальцев побелели. Ее щеки стали ярко-пунцовыми, покраснела даже шея под хвостиком волос.

– Все, что мне ну-у-у-жно, это поцеловать твою дра-го-ценную ножку, – протянул Джим идиотским, приторно-сладким голосом, который всегда так раздражал ее. Этот тон Джим специально изобрел для того, чтобы никто не мог понять, шутит он или нет. Джим поднял босую ступню в своих руках, чмокнул ее, затем захихикал.

Автобус подъехал к галерее за полчаса до открытия, и Джим с Тэнди пошли в расположенный неподалеку парк. Они подошли к большой статуе, изображавшей наклонившуюся обнаженную женщину.

Джим зашептал Тэнди в ухо:

– Спорим, у тебя кишка тонка поцеловать статую в зад.

– Джим…

– Ну давай, говорю же, кишка тонка.

– Нет.

– Ты хочешь сказать, что боишься подойти к ягодицам простой мраморной скульптурной композиции? – спросил он, как всегда показывая широту своего словаря.

– Отстань, Джим. – Тэнди нервно оглянулась по сторонам. Какие-то туристы подошли сфотографировать статую.

– Ну давай же, Тэнди, заставь свою круговую мышцу поработать. Поцелуй gluteus maximus[4]!

Тэнди вышла из себя:

– Я не собираюсь целовать эту статую, как бы ты ее ни называл и что бы ты ни говорил!

После ее крика нависла тишина. Тэнди посмотрела по сторонам. Все удивленно пялились на нее. Джим сидел в нескольких ярдах от нее, делая вид, будто совсем ее не знает, едва сдерживая распирающий его смех.

– Я спросила у него, почему он вечно откалывал подобные номера, – говорит сегодня Тэнди. – Он ответил: «Ты бы никогда не заинтересовалась мной, если бы я этого не делал».

Тэнди была не единственным человеком, который испытывал на себе выходки Джима. Его учителя также страдали, особенно наивный и консервативный учитель биологии, которому давно пора было на пенсию. Джим не таясь списывал в классе, а однажды во время экзамена вскочил на лабораторный стол, бешено размахивая руками. Все удивленно уставились на него.

– Мистер Моррисон, – раздался строгий голос учителя. – Что вы делаете?

– Я просто отгонял от себя пчелку, – ответил Джим, по-прежнему стоя на столе. Класс расхохотался.

– Пчела имеет полное право лететь куда ей вздумается, мистер Моррисон. Будьте так любезны, оставьте ее в покое и вернитесь на место.

Джим спрыгнул на пол и триумфально прошествовал к своему месту. Одноклассники завороженно молчали. Джим перепрыгнул через стол и погнался за «пчелой» по проходу, затем выскочил из аудитории.

Если Джим опаздывал, он рассказывал подробные истории о том, что его держали в заложниках бандиты или похитили цыгане, а когда он однажды неожиданно вышел из класса посреди урока и преподаватель бросился за ним, юноша объяснил, что сегодня после обеда он ложится на операцию по удалению опухоли мозга. Клара была потрясена, когда директор школы позвонил ей на следующий день, чтобы поинтересоваться, как прошла операция.

Джим мог подойти к хорошеньким девушкам, отвесить им поклон и продекламировать наизусть с десяток строчек из сонета или романа восемнадцатого века, затем снова поклониться и пойти дальше. После школы вместе с друзьями отправлялся на поле для гольфа (хотя сам не играл) и гулял над бурлящей рекой Потомак по разделяющей лужайки шаткой ограде, всего два дюйма шириной и тридцать футов высотой. В коридорах школы он приветствовал своих приятелей не иначе как «здарррова, засссранцы».

Иногда его шутки поражали своей грубостью и жестокостью. Однажды, возвращаясь в Вашингтон на автобусе, он перехватил направленный на него взгляд одной немолодой женщины.

– Что вы думаете о слонах? – спросил у нее Джим.

Женщина быстро отвела взгляд в сторону.

– И все же, – не унимался Джим. – Что вы думаете о слонах?

Когда женщина вновь промолчала, Джим заорал:

– Так что там со слонами?

К тому моменту, когда автобус подъехал к Александрии, Джим довел женщину до слез, а несколько взрослых стали просить его оставить пассажирку в покое.

– Я просто поинтересовался, что она думает о слонах, – пояснил Джим.

В другой раз, когда они с Тэнди встретили человека с парализованными ногами в инвалидном кресле, Джим начал изгибаться, корчиться и притворно брызгать слюной.

Каким бы отталкивающим ни был временами Джим, он без труда заводил приятелей. На самом деле большинство его знакомых в районе Александрии входили в элиту школы Джорджа Вашингтона, в том числе несколько школьных знаменитостей – редактор школьного журнала (избранный «самым умным учеником класса») и президент студенческого союза. Все они боролись за внимание Джима – подсознательно копировали его манеру разговаривать, перенимали его любые фразочки «А вот это круто!» и «У-у-ух… ты пронял меня до самых го-над!», подбивали его пойти на парное свидание (он всегда отказывался); обменивались байками, которые со временем стали называть «историями Джима Моррисона».

Магнетизм Джима стал очевидным, пусть и не вполне объяснимым.

– Мы были настолько чертовски прямолинейны, – вспоминает его приятель-одноклассник, – что, когда кто-нибудь совершал эти ужасные выходки, которые нам так хотелось отчебучить, мы чувствовали себя в какой-то мере удовлетворенными, и нас тянуло к Моррисону. Он был для нас центром притяжения.

У Тэнди Мартин иная точка зрения.

– Когда учишься в старших классах и выделяешься… вот, например, мне хотелось вступить в студенческое братство, потому что я хотела быть «как все», но я знала, что это не круто, и я просто не могла так поступить. Меня пригласили в самое уважаемое общество, и когда я пришла домой, то плакала всю ночь, потому что знала, что придется отказаться. Это было эмоциональное потрясение. Когда ты считаешь, что прав, но все вокруг поступают иначе, а тебе всего пятнадцать лет, происходит вот что: у тебя разрывается сердце. На нем появляется шрам. В пятнадцать лет все хотят принадлежать к какой-нибудь группе. Джима пригласили вступить в AVO, в то самое студенческое сообщество, и он отказался.

Во время учебы в школе Джорджа Вашингтона Джиму без всяких усилий удавалось поддерживать средний балл 88,32 из 100, и дважды его вносили в почетный список учащихся. Его ай-кью составлял 149. На вступительных экзаменах он набрал баллы выше средних по стране по математике и намного выше – по устным дисциплинам. Но статистика нам мало о чем говорит. Книги, которые читал Джим, поведают нам гораздо больше.

Он обожал Фридриха Ницше, немецкого философа, чьи взгляды на эстетику, моральные принципы и аполлоно-дионисийский дуализм вновь и вновь проявлялись в разговорах, поэзии, песнях и жизни Джима. Он прочитал «Сравнительные жизнеописания» Плутарха, и его очаровал Александр Македонский. Джима восхитили его интеллектуальные и физические достижения, и он даже старался быть похожим на него: «…небольшой наклон головы в сторону левого плеча». Он читал великого французского поэта-символиста Артюра Рембо, чей стиль потом окажет влияние на короткие стихи в прозе Джима. Он прочитал всего Керуака, Гинсберга, Ферлингетти, Кеннета Пэтчена, Майкла Макклюра, Грегори Корсо и других опубликованных писателей-битников. «Жизнь против смерти» Нормана O. Брауна соседствовала на книжной полке Джима со «Стадсом Лониганом» Джеймса Т. Фаррела, рядом с ней стоял «Аутсайдер» Колина Уилсона, за ним – «Улисс» (по утверждению преподавателя, который вел у Джима английскую литературу в выпускном классе, Джим был единственным учеником в классе, который полностью прочитал и понял эту книгу). Бальзак, Кокто и Мольер также были ему хорошо знакомы, как и большинство французских философов-экзистенциалистов. Похоже, Джим интуитивно понимал, что предлагали ему эти бунтующие умы.

Сейчас, по прошествии двадцати лет[5], учитель английского по-прежнему вспоминает о книжных предпочтениях Джима:

– Джим читал столько же или чуть больше, чем любой другой ученик в классе. Но все, что он читал, настолько не укладывалось в общие рамки, что однажды я попросил коллегу-преподавателя проверить в Библиотеке Конгресса, действительно ли существуют те книги, о которых писал в сочинениях Джим. У меня возникло подозрение, что он попросту придумал их, потому что это были английские книги шестнадцатого и семнадцатого века по демонологии. Я о них никогда не слышал. Но они существовали на самом деле, и его сочинение, написанное по ним, убедило меня в этом, причем эти книги можно было прочитать только в Библиотеке Конгресса.

Джим становился писателем. Он начал вести дневник: записывал в тетради с пружинным зажимом свои ежедневные наблюдения и мысли, строчки из журнальной рекламы, обрывки диалогов, мысли и целые абзацы из книг, в выпускном классе – все больше и больше стихов. И все сильнее он попадал под влияние поэтического романтизма: огромное впечатление на него оказала «легенда Рембо», эта предопределенная трагедия; гомосексуализм Гинсберга, Уитмена и того же Рембо; алкоголизм Бодлера, Дилана Томаса и Брендана Биэна; сумасшествие и пагубные привычки других поэтов, у которых боль была неразрывно связана с видениями. Эти страницы стали зеркалом, в котором Джим увидел свое отражение.

От поэта требовалось не только писать стихи. Нужно было жить – и умереть – с большим шиком и еще большей грустью; просыпаться каждое утро в неистовой лихорадке и знать, что унять ее может только смерть, и то же время быть уверенным, что это страдание является уникальным вознаграждением. «Поэт – это проповедник невидимого», – сказал Уоллес Стивенс. «Поэты – непризнанные законодатели мира, – писал Шелли. – …иерофанты[6] непостижимого вдохновения; отражения гигантских теней, которые будущность бросает на настоящее».

Сам Рембо в письме Полю Демени лучше всего сформулировал эту мысль: «Для того, чтобы поэт стал провидцем, он должен долго, безгранично и систематически дезорганизовывать свои чувства. Все формы любви, страдания, безумия; он ищет себя, он поглощает все виды ядов и сохраняет их квинтэссенцию. Невыносимая мука, где ему понадобится величайшая вера, сверхчеловеческая сила, где он станет из всех людей самым немощным, самым проклятым – и Великим Ученым! Ведь он постигает неизведанное! Так что же, если он сгинет в своем экстатическом полете сквозь неслыханное и неназванное…» Поэт как похититель огня.

Джим как-то написал, по его собственному определению, «поэму балладного типа» под названием «Пони экспресс», но чаще он «стрелял короткими очередями», заполняя тетради стихами, которые потом послужат источником вдохновения для большинства ранних песен «Doors». Одно из таких стихотворений – «Лошадиные широты». Джим написал его под впечатлением от обложки книги, на которой было изображено, как лошадей выбрасывают за борт испанского галеона, попавшего в штиль в Саргассовом море.

Когда утихшее море плетет заговор доспехов

И когда его зловещие и покинутые

Течения порождают крохотных монстров,

Настоящее плавание мертво.

Неловкий момент —

И первое животное летит за борт,

Ноги яростно молотят

В зеленом плотном галопе,

И головы всплывают над поверхностью.

Осанка

Деликатна.

Пауза.

Согласие.

В немой агонии ноздри

Тщательно очищены

И запечатаны.

Многие стихи Джима, как в этот период, так и позже, были связаны с водой и смертью. Хотя Джим был прекрасным пловцом, его ближайшие друзья сходятся во мнении, что он страшно боялся воды.

Джим учился в предпоследнем классе, когда Тэнди Мартин перевели из школы Джорджа Вашингтона в школу святой Агнессы для девочек, расположенную в том же районе. Джим часто виделся с Тэнди, когда та проходила мимо его дома, и много раз провожал ее, чтобы часами делиться с ней самым сокровенным.

– Какое у тебя самое раннее воспоминание? – поинтересовалась Тэнди.

– Я стою в комнате, а вокруг меня четверо или пятеро взрослых, и все они говорят: «Иди ко мне, Джимми, иди ко мне…»Я только что научился ходить, и они все зовут меня: «Иди ко мне…»

– А откуда ты знаешь, что это твое воспоминание, а не рассказ матери? – спросила Тэнди.

– Это ведь слишком тривиально. Она бы никогда не рассказала мне такой случай.

– А вот Фрейд говорит, что…

Возможно, Джим и считал этот эпизод тривиальным, но в следующие годы он часто делился подобными воспоминаниями. Многие из них возникали в виде снов, и во всех них фигурировали несколько взрослых, которые тянули свои руки к маленькому Джиму.

Тэнди с Джимом обсуждали свои страхи, интересы и надежды на будущее. Джим сказал, что хочет стать писателем, чтобы все попробовать на себе. Раз или два он упомянул, что хотел бы стать художником, и подарил Тэнди две небольшие картины маслом. На первой был портрет Тэнди в форме солнца, на второй – автопортрет в образе короля.

Занятия Джима живописью были такими же тайными, как и опыты в поэзии. Ему давали совсем мало денег на карманные расходы, поэтому он воровал краски и кисти, а когда картины были закончены, они исчезали так же таинственно, как появлялись материалы для них. Эротические картины Джим, естественно, прятал или уничтожал, или отдавал кому-нибудь. Он закрашивал копии картин де Кунинга с обнаженными телами и подкладывал рисунки гигантских змееподобных пенисов и комиксы с изображением фелляции одноклассникам в учебники, где их наверняка увидят учителя. Джим внимательно следил за тем, какую это вызовет реакцию, чтобы понять, что приводит в ужас, что восхищает, а что выводит из себя.

Однажды Энди спросил Джима, почему тот пишет картины.

– Нельзя же все время читать, – ответил он брату. – Глаза устают.

Энди боготворил своего старшего брата, даже когда тот отвратительно вел себя. Энди вспоминает два-три случая, когда они гуляли по полю, и Джим поднимал камень со словами: «Считаю до десяти…»

Энди с немым ужасом переводил взгляд с Джима на камень и обратно на Джима.

– Раз… – начинал старший брат.

– Нет! – кричал Энди. – Нет, нет…

– Два…

– Пожалуйста, Джим, перестань, пожалуйста…

На счет «три» Энди уже бежал со всех ног, а Джим выпаливал «четырепятьшестьсемьвосемьдевять», затем целился и кидал камень в брата.

Джиму было шестнадцать, когда он вытворял это, а в семнадцать он с недобрым видом подошел к брату, держа в руках собачье дерьмо в полотенце. Он гонялся за визжащим Энди по всему дому. Наконец он догнал брата и растер какашку по его лицу. Она оказалась резиновой. Энди разрыдался от облегчения.

– Даже не помню, сколько раз он подходил ко мне, когда я смотрел телик, садился на лицо и пукал, – говорит Энди. – Или, выпив шоколадного молока или апельсинового сока, отчего слюна становилась густой, он зажимал мои плечи коленями, чтобы я не мог пошевелиться, и свешивал длиннющую каплю слюны над моим лицом. Она опускалась все ниже, ниже, ниже, и когда она почти касалась моего носа… и тут он втягивал слюну обратно.

Когда они вместе шатались по своему району и встречали какого-нибудь мальчишку постарше и покрепче Энди, Джим кричал ему:

– Эй, мой брат хочет драться с тобой… мой брательник собирается отлупить тебя… Что ты щас будешь делать?

В вашингтонском зоопарке Джим подбил Энди пройтись по узкой ограде над глубоким рвом, отделявшим зверей от посетителей. В другой раз по наущенью брата Энди прошелся по такой же ограде, в пятнадцати футах под которой по шоссе мчались машины.

– Если бы я не сделал этого, – говорит Энди, – он обозвал бы меня «ссыкуном», потому что он не требовал ничего такого, чего не мог бы сделать сам.

Джим не раз ходил по краю, и, как в том случае с катанием на санках, он никогда не падал. Однажды Джим сказал:

– Знаешь, приятель, или ты веришь в себя, или падаешь.

В Александрии Джим мало виделся с сестрой и родителями, часто уходя из дому по утрам не позавтракав и не проронив ни слова. Его сестра Энн была для него всего лишь еще одним объектом бесконечных издевательств. Папа оставался для него все той же фигурой, которой был всегда: весь поглощенный своими мыслями и вечно отсутствующий – он то уезжал на мыс Канаверал на запуск спутников «Авангард», то играл в гольф в местном клубе армии и флота, то летал на самолетах, а дома решал математические головоломки, вместо того чтобы уделить внимание Джиму, как тому хотелось.

К этому времени главой в семье Джима стала мать. Даже когда Стив был дома, Клара вела семейный бюджет. Она была образцовой женой морского офицера и отлично справлялась со всем, от чистки серебра до организации у себя дома вечеров бриджа. По словам ее родственников, она была «жизнью вечеринок, тем, кто останется на ногах в час ночи, в то время как Стив к девяти уже отправлялся спать». Джим считал мать занудой, чересчур заботящейся о своих детях. Она действовала ему на нервы, вечно ворча по поводу длины его волос или свежести рубашки.

Джим неделями ходил в одной рубашке, пока не занашивал ее до ужасного состояния. Один учитель даже поинтересовался, не нужна ли ему материальная помощь. Клара как-то дала ему пять долларов, чтобы он купил новую рубашку, и Джим купил ее, но за двадцать пять центов в магазине Армии спасения, а остальное потратил на книги. Наконец мать Джима настолько устала, что обратилась к матери Тэнди Мартин, чтобы та попросила дочь поговорить с Джимом. Конечно же, Тэнди отказалась.

Однажды вечером Тэнди была в гостях у Джима, когда вернулись родители. Джим, услышав их приближение, схватил Тэнди и потащил ее наверх, в родительскую спальню, где швырнул ее на кровать, скомкав покрывала. Тэнди отбивалась как могла. Она вскочила на ноги и кинулась в двери, а Джим последовал за ней. Время было рассчитано превосходно. Тэнди, с блузкой, из-за борьбы выбившейся из-под юбки, и Джим появились в гостиной как раз в тот момент, когда чета Моррисонов вошла в дом.

– Привет, мам, привет, пап, – с ухмылкой поприветствовал их Джим.

Клара очень волновалась из-за «чудачеств» Джима, опасаясь, что он унаследовал эксцентричность, которая, как она полагала, характеризовала ее братьев. Она не знала, что ответить, когда Джим подошел к ней и заявил:

– Тебя на самом деле не волнуют мои оценки, просто ты хочешь, чтобы я приносил хорошие оценки, и ты смогла этим похвастаться во время игры в бридж.

В другой раз он всех шокировал, когда раздраженно швырнул серебряные приборы на тарелку и бросил матери:

– Ты, когда ешь, чавкаешь как свинья.

Остальных тоже беспокоили странные манеры Джима.

Когда он бродил по Александрии в военных ботинках «Кларкс», хлопчатобумажных штанах и приталенной рубашке, нестриженый, он выглядел абсолютно отрешенным, по крайней мере – выделяющимся. Временами он был сама загадочность. Ему редко позволяли садиться за руль семейной машины, и он часто просил друзей подбросить его в центр Вашингтона, где он выходил и без всяких объяснений уходил куда-то пешком.

Где он бывал? Что он там делал? Некоторые полагают, что Джим встречался с товарищем, с которым познакомился в одной из книжных лавок, завсегдатаем которых он был. Другие утверждают, что тайком ходил в бары с сомнительной репутацией на старом шоссе рядом с Форт-Белвором, чтобы послушать чернокожих исполнителей блюза. Последняя версия звучит более правдоподобно. Музыкой, которую он любил слушать и которую он чаще всего заводил в подвале своего дома, были блюзы и спиричуэлз, записанные Библиотекой Конгресса. (В то время он утверждал, что ненавидит рок-н-ролл.) Джим также любил прогуливаться по заваленному гниющими водорослями берегу в Александрии, разговаривая с чернокожими рыбаками на пирсах. Иногда Джим брал Тэнди с собой по ночам, чтобы встретиться с этими «друзьями».

Еще более странными были тайные ночные визиты Джима во двор дома Тэнди, где он стоял, молча глядя в окно ее спальни на втором этаже. Тэнди утверждает, что она всегда просыпалась, но, пока она спускалась вниз, Джим уже исчезал. Когда она обвинила Джима в том, что он будит ее, он заявил, что не вставал с постели.

Когда Джим учился в выпускном классе, его родители постоянно давили на него, чтобы он рассылал по колледжам письма с просьбой о зачислении, и точно так же, измором, они заставили его сфотографироваться для школьного ежегодника. Когда стало понятно, что Джим не проявляет рвения в отношении дальнейшей учебы, Моррисоны записали его в колледж низшей ступени в городе Сент-Питерсберг, штат Флорида, и решили, что он будет жить у дедушки с бабушкой в соседнем Клируотере. Джим, услышав эту новость, пожал плечами, затем заявил, что не намерен идти на выпускной вечер в школу. Стив был вне себя от ярости, но Джим оставался непреклонен. Так что документы ему выслали по почте, потому что, когда назвали имя Джима, никто не вышел получать аттестат.

Прощальная встреча Джима и Тэнди состоялась в пятницу вечером на берегу реки Потомак, куда они ездили с подружкой Тэнди Мэри Уилсон и ее приятелем. Джим притащил с собой упаковку из шести банок пива, и, когда они позднее зашли к Мэри домой, он достал тетрадь со своими стихами. Пока Тэнди читала стихи, Джим начал кривляться, хвастаясь, что сегодня вечером уже выпил полбутылки виски из папашиных запасов.

Тэнди была раздражена и не скрывала этого:

– Джим, почему ты вечно что-то изображаешь? Неужели тебе нужно постоянно носить маску?

Джим неожиданно расплакался и упал перед Тэнди на колени, истерично рыдая.

– Знаешь, – ответил он наконец, – ведь я все это делаю для тебя.

Тэнди подумала, что рядом спят родители Мэри, и предложила Джиму отправиться домой.

– Ну да, конечно, – ответил Джим, – боишься, что я разбужу Уилсонов. Я тебя нервирую, да? Не знаешь, что делать, если они увидят, как я плачу, правда?

– Нет, – сдавленным голосом ответила Тэнди.

Джим подошел к двери, попрощался и вышел на улицу, закрыв за собой дверь. Тэнди вздохнула с облегчением. Тут дверь снова распахнулась, и Джим громко заявил:

– Я передумал. – Затем выпалил: – Я люблю тебя!

– Еще бы, – надменно фыркнула Тэнди.

– Какая же ты все-таки задавака, – сказал Джим.

Это словечко всегда раздражало Тэнди, поэтому она надулась. Джим схватил девушку за руку и силой выкрутил ее за спину. Тэнди ахнула от боли и ужаса: Джим заявил, что он собирается полоснуть ей по лицу острым ножом, оставив безобразный шрам, «чтобы никто кроме меня больше на тебя не смотрел».

Тэнди никогда не рассказывала об этом случае своей матери, но миссис Мартин не была слепой, чтобы не заметить, как меняется поведение Джима. Тэнди и сама это видела. Она считала Джима безобидным и счастливым, когда встретила его два года назад. Теперь же он стал резким, циничным, одержимым, извращенным, и Тэнди не могла понять причину таких перемен. Его речи тоже стали зловещими, и угроза ударить ножом была, по-видимому, лишь одной из многих, сделанных за короткое время. Однажды миссис Мартин сказала дочери, что Джим кажется ей «нечистым, словно прокаженным», и попросила ее поменьше общаться с ним. Возможно, она беспокоилась излишне, но обе помнили случай двухлетней давности, когда Джим только приехал в Александрию.

Тогда Джим признался, что у него возникла проблема, которую он не может обсудить со своими родителями, и Тэнди (которой, конечно, хотелось, чтобы Джим поделился этой проблемой с ней) предложила ему поговорить с молодым помощником проповедника в вестминстерской пресвитерианской церкви, возглавлявшим ее молодежное общество и известным своими «клевыми» взаимоотношениями с подростками. Джим согласился, и встреча была назначена.

– Наверное, я все-таки не пойду, – сказал Джим, когда мама Тэнди забирала его из школы.

– Пойдешь, еще как, – ответила Тэнди, стоявшая рядом с одной своей подружкой. Вместе они затолкали его на заднее сиденье машины.

Какая у Джима была проблема и что он сказал молодому пастору, нам неизвестно. Вероятно, Джим не доверил эту тайну больше никому, а помощник священника ничего не может вспомнить о том визите. Теперь, с приближением выпускных экзаменов, Тэнди задумалась, не эта ли проблема привела к тем изменениям характера Джима, свидетелями которых стали они с матерью.

На следующий вечер Джим позвонил Тэнди, извинился перед ней за угрозу применить нож, и попросил разрешения снова встретиться с ней. Девушка хотела увидеть Джима, но еще пару месяцев назад она обещала другому парню, что пойдет с ним на школьный бал.

– Но я уезжаю во Флориду, – сказал Джим. – Завтра я уеду навсегда.

Тэнди была поражена. Она впервые услышала о переезде. Рассерженная и расстроенная, она ответила, что он должен был сказать ей об этом раньше, и повесила трубку за секунду до того, как расплакаться.

Джим подбежал к ее дому в гневе и, стоя под большим раскидистым деревом во дворе Мартинов, закричал:

– Наконец-то я избавлюсь от тебя! Я буду свободен! Я уеду и никогда не напишу тебе… Даже думать о тебе не буду!

Затем Джим потребовал от Тэнди вернуть журналы, которые она брала почитать. Немедленно. Тэнди снова вышла на крыльцо, поджав губы и прищурив глаза.

Поздно ночью в воскресенье Тэнди проснулась, почувствовав, что Джим стоит на заднем дворе ее дома. Она спустилась вниз и услышала, как знакомые шаги затихают вдали. Подойдя к окну, она увидела темную фигуру, садящуюся в машину Моррисонов.

Машина умчалась в сторону Флориды и растворилась в темноте.

Глава 2

Стоя на горячей флоридской мостовой, Джим сорвал с себя черный пиджак, резким движением расстегнул тугой воротник чистой белой рубашки и снял галстук в красную полоску – форму колледжа начальной ступени Сент-Питерсберга. Подошел автобус, распахнув перед Джимом свои двери.

Джим плюхнулся на сиденье в середине салона и начал насвистывать, затем пустил две-три долгие отрыжки: это была шумная прелюдия к очередной путаной скабрезной шутке или невероятной байке, которые он так любил травить.

– Был у меня один дружбан, который хотел купить собаку для охоты на уток, – начал Джим. – Так что пошел он к бывалому охотнику и спросил, как не ошибиться и выбрать хорошую. Бывалый сказал этому дружбану, что нужно заглянуть собаке в жопу и проверить, чтобы та была крепко сжатой, а то в нее наберется вода, когда собака прыгнет в воду. И вот дружбан пошел на местную псарню, где ему показали собак на продажу по семьдесят пять долларов. Дружбан заявил хозяину псарни, что хочет внимательно рассмотреть собак…

Когда Джим начал рассказывать эту байку, казалось, что он разговаривает сам с собой. Но все вокруг внимательно прислушивались к нему.

– …и вот идет он к огромному, такому добродушному псу и заглядывает ему под хвост. «Ага, – говорит он, – жопа большая…» – и переходит к следующей собаке. Хозяин псарни увидел это и спросил, показывая на первого пса: «Че те, блин, надо от моей собаки?» «Видишь ли, – отвечает мой дружбан, – я просто посмотрел, какая у этого пса жопа, и она оказалась очень большой, так что когда он прыгнет в воду за уткой, туда наберется воды и он утонет». Хозяин псарни пристально посмотрел на него и переспросил: «Угу, значит, жопа большая, да?» Он подходит, хватает пса за яйца и проворачивает их на пол-оборота, отчего очко у того сразу же сжимается. «Извини, – говорит собаковод моему дружбану, – этот пес был настроен на перепелок».

Джим долго хихикал, потом начал другую историю, игнорируя вздохи и мертвую тишину. Вскоре все студенты в автобусе сосредоточенно слушали новую байку.

Джим вышел из автобуса за три квартала от дома, в котором он сейчас жил. Это была небольшая прогулка, но достаточно длительная, чтобы избежать лишних упреков от бабули Кэролин и дедули Пола. Моррисоны-старшие были абсолютными трезвенниками, и, хотя у Пола была одна слабость – собачьи бега, – в этом уютном доме в старой части города царила атмосфера благочестия. Джим не воспринимал их всерьез.

Он игнорировал их просьбы стричься, бриться, менять одежду, ходить в церковь. Он грозился привести домой «негритяночку» и оставлял по всему дому пустые винные бутылки. Иногда он молчал днями напролет. Он пришел в этот дом, и весь установленный распорядок развеялся как дым.

– Он ненавидел общепринятые порядки и всегда выворачивал все наизнанку, – вспоминает его бабушка. – Вечно пытался шокировать нас. Просто обожал это. Он рассказывал нам вещи, которые наверняка нас должны были смутить. Мы оба просто не понимали его. Характер у Джимми был такой разносторонний. Видишь одну грань, а за ней мелькает проблеск другой. Никогда нельзя было понять, о чем он думает.

Успехи Джима в колледже нельзя было назвать выдающимися. Он игнорировал все внеклассные занятия. Его оценки за первый семестр не были впечатляющими: одна пятерка, две четверки, одна тройка и двойка.

Но куда интереснее были результаты теста по определению типа личности, который проходили все новые студенты. Согласно этому тесту, Джим был признан импульсивным, беспечным, любящим приключения, но недостаточно дисциплинированным и не умеющим контролировать себя… но, как ни парадоксально, он в то же время оказался застенчивым и интересующимся общественной работой… чрезмерно критично настроенным по отношению к общественным институтам… склонным жаловаться на свою судьбу… и поразительно мужественным с учетом его склонности к литературе и успехов в сочинительстве и общении, которые были отражены в его характеристике из Александрии.

Джим был способен на трюки, требующие виртуозного ума. Когда друзья входили в его комнату, он просил их:

– Выберите наугад какую-нибудь книгу. – Он говорил это хвастливым тоном, но в то же время застенчиво ковырял носком ковер в спальне: этакий скромный фокусник. – Возьмите любую книгу, откройте ее в начале любой главы и начните читать. Я с закрытыми глазами скажу, как эта книга называется и кто ее автор.

Джим обводил рукой комнату, в которой сотни и сотни книг были разложены поверх мебели или просто стопками стояли у стен.

И он никогда не ошибался!

Еще более благородный, хоть и менее запоминающийся поступок Джима – это его помощь одной знакомой, которой он написал курсовик, быстро и мастерски проанализировав значительный объем поэзии. Другому знакомому он написал тридцатистраничное сочинение о лорде Эссексе, одном из любовников королевы Елизаветы, снабдив работу внушительным списком использованной литературы, и все по памяти.

– Мне нужно было написать доклад на тему «Моральная целостность: императив нашего выживания», – вспоминает брат Джима Энди. – А я даже не мог понять, что это за фигня такая. Родители не отпускали меня из дому на пасхальные каникулы, пока я не напишу доклад, а Джим как раз собирался погулять со мной. Я корпел над докладом пару дней, пока за него наконец не взялся Джим и не переписал от начала до конца, вставив в заключительную часть немало собственных мыслей. Доклад получился отличный, и заканчивался он такими словами: «Мы дрейфуем по неясным орбитам, беспомощные и одинокие». Там было еще три-четыре подобных предложения подряд, и хотя это был не совсем мой стиль, я получил за этот доклад пятерку.

Джим связался с небольшой компанией выпускников средней школы Клируотера и стал выпивать с ними. Он напивался на танцах и стоял в углу, изображая дерево; он напивался на вечеринках – однажды, сильно порезавшись, он вел себя так агрессивно и оскорбительно, что доктор в местной больнице отказался принять его.

Но Джим пока еще не пил крепко и беспробудно. Как заметил один его одноклассник, «создавалось впечатление, что он пьет исключительно для того, чтобы опьянеть; в противном случае он не пил вовсе». Для Джима пьянка была особым событием. Но в то же время он искал на дне бутылки утешения.

Один примечательный случай произошел на восемнадцатый день рождения Джима в декабре, когда его поставили на воинский учет. Джим ненавидел армию и пришел в полное бешенство, испытывая в то же время трепетный страх перед этой махиной, которая подчиняет своей власти всех и вся. В 1961 году еще не было общенародного антивоенного движения. Джим не знал формулировки «отказ от службы по религиозным или политическим убеждениям». Поэтому он встал на учет, а затем, вернувшись, напился в стельку. Родственники Джима рассказывают, что его дядя, живший в Клируотере, вынужден был вытаскивать его из одной щекотливой ситуации, которая могла привести к грандиозному скандалу. По-видимому, тот случай был крайне позорным, поэтому его деталей не раскрывают до сих пор.

Примерно в то же время Джим нашел себе убежище: старый отель в пальмовых зарослях между Клируотером и Сент-Питерсбергом, «Галерея и кофейня „Ренессанс“», беспорядочный муравейник из комнат-студий, подмостков, двориков-патио, внесенный в негласный «черный список» – вход студентам колледжа туда воспрещался. Наверное, именно это и привлекло Джима, но больше тянули его туда поэтические вечера, конкурсы исполнителей фолк-музыки и богемная атмосфера.

Управлял «Ренессансом» словоохотливый гомосексуалист лет тридцати пяти по имени Аллен Родес. При первой же встрече Джим услышал от него устный вариант эпического романа: кучу информации, включая историю предков Аллена, которые проектировали Сент-Питерсберг в девятнадцатом веке, крайне преувеличенные истории сексуального характера, произошедшие с ним во время затемнения в Лондоне во время войны, байки о выступлении в мужской труппе Реда Шона, семейное происхождение и сексуальные наклонности каждой кошки, бродящей по лабиринтам галереи, детальные рассказы о нудистском лагере «Сады Эдема» к северу от Тампы, причем каждому новому пассажу предшествовала фраза «Ты просто не поверишь, сейчас в обморок упадешь».

Ален вспоминает, как заметил Джиму, что в нем есть «нечто», как в Элвисе. Он также рассказал Джиму, как во время войны он прогуливался по улицам Лондона в одних трусах, надеясь привлечь к себе внимание.

– Я еще всем говорил: «Покажи-ка мне свое мясцо». И это всегда срабатывало.

По окончании школьного года Джим навестил семью, которая тогда жила в Сан-Диего. Когда он в июле вернулся в Клируотер, ему наконец-то встретилась девушка, которая могла стать новой Тэнди Мартин – подружкой и доверенным лицом.

Мэри Фрэнсис Уэрбилоу было почти шестнадцать: чуть выше пяти футов, с длинными каштановыми волосами. Она заняла второе место на летнем конкурсе красоты «Сан-энд-фан». Когда Джим встретил ее на вечеринке, она только что закончила предпоследний класс средней школы Клируотера.

– Эй, а ну посмотрели все сюда! – раздался голос Джима.

Он стоял на одной ноге на перилах балкона дома, шатаясь на высоте двадцати футов над землей.

– Ты че, перебрал, парень?

В ответ раздался смех.

Джим поставил правую ногу обратно на перила и поднял левую, поскользнулся и замахал руками. Он падал. Парень и девушка, которые стояли к нему ближе всего, схватили его и затащили обратно в комнату.

– Не нужно было этого делать, – заявил Джим девушке. – Но раз это сделала ты, тогда нормально.

Она в ответ подарила ему неотразимую мальчишечью улыбку.

Мэри была католичкой и одно время даже хотела стать монашкой. Она была молчаливой, как и Джим, и это придавало ей более взрослый вид. Она рассказала Джиму, что подрабатывает учительницей танцев в местной танцевальной школе Фреда Астера и что хочет стать танцовщицей в кино. Мэри немедленно прониклась теплыми чувствами по отношению к Джиму, когда узнала, что он хочет писать сценарии к фильмам и режиссировать их.

– Ты пишешь стихи? – спросил Джим.

– Иногда. Но я их никогда никому не показываю.

– И у меня есть несколько стихотворений…

– Правда?

На последней неделе летних каникул Джим начал влиять на жизнь Мэри Фрэнсис. По его настоянию она стала носить солнцезащитные очки, пренебрегая местными правилами поведения. Она впервые попробовала спиртное. Затем заявила родителям, что собирается съездить к Джиму на выходные, когда у того в сентябре начались занятия в университете штата Флорида в Таллахасси.

Каждый вечер Джим стоял в одном белье в центре своей крохотной спальни и растягивался: вставая на носочки, пытался дотянуться до потолка. Своему соседу по комнате он объяснил, что благодаря этому станет выше ростом, и, судя по всему, верил в свои слова. Когда Джим уехал из Александрии, он весил 132 фунта[7] и был ростом 5 футов и 8 дюймов[8], и с тех пор, как он уверял соседа, вырос почти на дюйм[9].

Он жил вместе с пятью другими студентами в современном доме с тремя спальнями в миле от территории университета. Раньше он был знаком лишь с двумя из них, остальные были случайными соседями по дому. Джим не изменил своим привычкам и немедленно начал «испытывать» своих соседей. Он сходил с ума от Элвиса Пресли и настаивал на том, чтобы все замолкали, когда по радио играла его песня, а сам делал громкость на полную и как зачарованный сидел перед приемником. Когда бабушка с дедушкой подарили ему одеяло с электроподогревом, он отказался платить свою долю счетов за отопление. На Хэллоуин Джим смутил всех: пригласил в дом ряженых детей, пообещав угостить их конфетами, и сбросил с себя плащ, под которым был абсолютно голым.

Джим также доставлял неприятности всем попутчикам в автобусе, который отвозил студентов на учебу. Однажды он дал водителю двадцатидолларовую купюру и устроил скандал, когда водитель ответил, что у него нет сдачи. В другой раз он прошел в конец автобуса и шумно потребовал, чтобы все чернокожие перешли вперед. В один день он сел сразу за водителем рядом с десятилетней девочкой и с улыбкой сказал ей:

– Привет!

Девочка сидела неподвижно, нервно сверля Джима взглядом.

– Ты такая краля, – сказал Джим с мужицким выговором.

Девочка смутилась.

– У тебя такие клевые ножки, – продолжал юноша.

Водитель автобуса посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что Джим наклонился к девочке и погладил ее по коленке.

Автобус с визгом остановился у обочины, и водитель гневно повернулся к Джиму:

– Выходите, молодой человек! Сейчас же!

– Сэр, пожалуйста, – ответил Джим жалостно. – Это был всего лишь невинный комплимент. Она напомнила мне мою младшую сестру, которая осталась дома. Сэр, на меня напала тоска по дому.

Наконец водитель смягчился и разрешил Джиму остаться в автобусе, если не будет снова распускать руки.

Все соседи Джима по дому ехали в этом автобусе, но сделали вид, что не знают его. Но Джим сам их сдал, когда автобус подъехал к университету: он повернулся к ним и с криком «Эй, соседи!» помахал рукой.

Они автоматически помахали ему в ответ.

– Пошли на хер, – выкрикнул Джим, поклонился, захохотал и с важным видом удалился.

Вообще с соседями у него были сложные отношения. У одного из них Джим одолжил «тандерберд» и въехал в телефонный столб, когда сдавал назад. Он без спроса пил их пиво, ел их продукты и носил их вещи. Он вел в своем дневнике скрупулезные записи обо всех их поступках, их реакциях, словно он был антропологом, а его соседи – объектом его наблюдения.

Не прошло и трех месяцев, как Джим окончательно достал своих соседей. Все жили в тревожном ожидании, что Джим выкинет на следующий раз. Финальный скандал случился одной декабрьской ночью, под конец триместра, когда Джим слишком громко слушал Элвиса. Соседи попросили его вести себя прилично или съезжать из дома. Джим и не думал подчиняться. Он заявил, что это их проблема: он не делает ничего такого, с чем соседи не могли бы смириться; они не создали для него ни малейших условий, так почему же они тогда просят его измениться, когда он от них такого не требует? Кончилось все тем, что его попросили съехать. Джим ответил «ладно», той же ночью мирно упаковал все вещи, и на следующий день его в доме уже не было.

Он переехал жить в трейлер, стоявший за пансионом для девочек в трех кварталах от университета. За это жилье он платил 50 долларов в месяц, половину суммы, которую присылали ему бабушка с дедушкой. Его родители тоже присылали ему деньги каждый раз, когда он писал им.

– Ему приходилось писать письма каждый месяц, чтобы получить чек, – вспоминает его брат Энди. – Но он никогда не писал о подружках и свиданиях. Он описывал какой-нибудь случай. Например, как он пришел в кинотеатр, и там начался пожар, все запаниковали и бросились к дверям, а он единственный сохранил спокойствие. Он поднялся на сцену, сел за пианино и спел песню, так что все успокоились и благополучно вышли на улицу. В другом письме было подробное описание того, как он увидел утонувшего в болоте парня.

На втором триместре Джим прослушал два важных курса. Один был посвящен философии протеста, там изучали мыслителей-бунтарей, которые критично или скептически относились к философской традиции: Монтеня, Руссо, Юма, Сартра, Хайдеггера и Ницше, столь любимого Джимом. Второй курс касался коллективного поведение, психологии толпы.

Профессор Джеймс Гешвендер был невысоким полным человеком с черными волосами. Джим был одним из лучших его студентов.

– Он мог вести с профессором удивительные дискуссии, – говорит Брайан Гейтс, однокурсник Джима, – а мы просто сидели и завороженно слушали их. Создавалось впечатление, что Джим знает все о человеческой натуре. Он учился без всяких усилий. Я корпел над книгами, а Джим, казалось, их сам написал. Профессор постоянно прислушивался к его мнению и сказал нам, что курсовая работа Джима была лучшей из тех, что ему доводилось видеть у студентов после столь краткого курса обучения. На самом деле, заявил профессор, такую работу вполне можно поставить на один уровень с кандидатской диссертацией.

Еще в старших классах Джим прочитал фрейдистскую трактовку истории Норманна О. Брауна – «Жизнь против смерти». Его тезис о том, что человечество в большинстве своем не ведает о своих собственных желаниях, враждебно относится к жизни и подсознательно склонно к самоуничтожению, очень понравился Джиму. «Репрессии вызывают не только индивидуальный невроз, – писал Браун, – но и социальную патологию». Джим пришел к выводу, что толпа может страдать сексуальным неврозом, совсем как отдельные личности, и что эти расстройства можно быстро и эффективно диагностировать, а затем «лечить» их. Преподаватель был очарован!

– Последние занятия были полностью посвящены обсуждению этой работы, – говорит Брайан, – причем все разговоры велись исключительно между Гешвендером и Джимом. О нас они просто забыли. А мы не могли понять, о чем они говорят.

Джиму не терпелось проверить свою теорию, и он подговорил трех своих приятелей вместе с ним сорвать лекцию одного преподавателя.

– Я могу посмотреть на толпу, – объяснял он своим друзьям. – Могу просто взглянуть на нее. Все это имеет строго научное объяснение, и я могу дать психологический диагноз толпы. Мы всего лишь вчетвером, если будем действовать грамотно, сможем полностью изменить поведение толпы. Мы можем исцелить ее. Мы можем заняться с ней любовью. А можем заставить ее взбунтоваться.

Приятели недоуменно смотрели на Джима.

– Давайте, парни, – подстегивал их Джим, – неужели не хочется попробовать?

Но друзья ушли прочь.

По выходным Джим часто на попутках ездил в Клируотер, за двести миль, чтобы повидаться с Мэри. Он по-прежнему был очарован ее чистотой, испытывал благоговейный трепет перед ее психологической и физической невинностью. Она пела и танцевала. Гуляла босиком под дождем.

Во втором триместре у Джима, кроме Мэри, был всего один близкий друг – Брайан Гейтс, который был похож на молодого Бэйзила Рэтбойна и отец которого, совсем как у Джима, полжизни проводил на военной службе. Когда Джим стал расспрашивать Брайана, почему тот решил учиться на коммерсанта, Брайан признался, что был недальновидным и глупым. Его добродушное решение не дать Джиму сыграть на его чувствах сцементировало их дружбу. Неудивительно, что Джим попросил Брайана вместе отправиться путешествовать на попутках через все Соединенные Штаты, когда в апреле триместр закончился и Брайан получил диплом.

За Джимом уже закрепилась репутация любителя ездить автостопом. Несколько раз во время поездок в Таллахасси и Клируотер он отказывался садиться в машину – простояв час под дождем – просто из-за того, что водитель казался ему «неинтересным». Брайан обдумал предложение и с охотой принял его.

Джим с Брайаном две недели проболтались в Клируотере, и Джим все это время строил планы, как Мэри в июне закончит школу и приедет к нему в Калифорнию. Они планировали снять квартиру в Лос-Анджелесе, найти работу и поступить в университет Калифорнии. А после, обещал Джим Мэри, он осуществит мечту всей своей жизни и поступит в школу кинематографии, чтобы научится переводить свои идеи и фантазии на язык кино. Наконец Джим с Брайаном отправились на запад, проведя шесть дней в дороге, которой мог гордиться сам Джек Керуак.

В городе Мобил, штат Алабама, их в четыре часа ночи арестовала полиция, а на следующий день в Новом Орлеане Джим загулял, по его собственному выражению, «на отшибе», где он начал общаться с барменом (как ему показалось, гермафродитом), затем попытался снять лесбиянку, чья любовница выхватила нож и пригрозила порезать парня на куски. На востоке Техаса их подвозил двоюродный брат вице-президента Линдона Джонсона[10], который отвез их на место рождения Джонсона, потом на его ранчо, где их накормили барбекю из говядины и познакомили с тетушкой Джонсона. Они приехали в мексиканский город Хуарес в полночь, и Джим всю ночь проболтал на своем школьном испанском с мексиканской проституткой в местном низкопошибном баре. В Финиксе в шесть утра их подобрала девчонка, которая с ходу заявила:

– Буду с вами откровенной, мне нужны мужик и кровать.

Брайан, услышав эти слова, сразу же выкрутил руль и потребовал остановить машину.

– Ты че, давай развлечемся с ней, – сказал Джим.

– Думаешь, она нас в шесть утра к себе домой повезет? Нетушки! Ты поезжай, а я вылезаю из тачки.

Джим с неохотой последовал за другом.

Когда они вечером следующего дня приехали в Коронадо, их ждал вовсе не радушный прием. Во-первых, мать заявила Джиму, что не пустит его домой, пока он не пострижется. Также она сказала, что шокирована тем, что он добирался на попутках, хотя она выслала ему денег на авиабилет. Затем она шумно отчитала его за регулярные поездки в Сан-Диего, где они с Брайаном резались в покер в крутых барах для моряков. Но что по-настоящему поразило ее, так это заявление Джима о том, что он едет в Лос-Анджелес поступать в Калифорнийский университет.

– Вот погоди, вернется домой отец, – говорила мать, – ты только погоди. Он вернется скоро, уже меньше месяца осталось, и…

Но Джима уже и след простыл.

В течение трех недель Джим с Брайаном жили в трейлере в Восточном Лос-Анджелесе, искали работу и тусовались с двоюродными братьями и сестрами Брайана.

Но работы не было, и вскоре закончились деньги на гулянки; надежды и фантазии разбились о действительность. Потом позвонила мама Джима и сказала, что корабль, на котором служит его отец, через пару дней приходит в Лонг-Бич.

– Надеюсь, ты сможешь приехать в порт, – добавила она.

Джим повесил трубку, ничего не пообещав, но приехал встречать отца. Он сказал родителям, что хочет остаться в Лос-Анджелесе, однако они воспротивились. Джим обрисовал с десяток альтернативных вариантов. Все они были отвергнуты, и две недели спустя его под присмотром отвезли на самолет, улетающий во Флориду, как раз вовремя, чтобы поступить на сокращенный летний курс обучения.

Джим из принципа вернулся в свой заваленный книгами трейлер на Колледж-авеню и восемнадцатого июня записался на минимально возможное количество предметов. Это лето было небогато событиями, за исключением курса по истории Европы Средних веков. Джим попросил у профессора разрешения написать одну большую научную работу вместо двух предусмотренных программой рефератов, при этом он хотел сам выбрать тему.

– Это был беспрецедентный случай, но я был заинтригован, поэтому согласился, – вспоминает преподаватель.

Джим посвятил свое исследование Иерониму Босху, голландскому художнику, который рассматривал мир как ад, в котором мы проходим через пищеварительную систему дьявола и о котором ничего не известно наверняка. Теория Джима заключалась в том, что художник был членом секты адамитов, группы средневековых еретиков.

– Меня доводы Джима не убедили, – говорит профессор, – но я прочел работу с большим интересом.

Занятия у Джима закончились двадцать седьмого августа, через три дня он сдал последний экзамен и поехал, снова автостопом, в Клируотер, где его ждала целая череда пляжных вечеринок, танцев и пьянок. Пятого сентября он вернулся в Таллахасси и записался на курс истории искусства позднего Возрождения, который включал более углубленное изучение Босха, и несколько курсов на отделении речи: «Введение в театроведение», «История театра», «Основы актерской игры» и «Принципы декорирования сцены».

Джим планировал обеспечить себе хорошую базу для курса кинематографии, который он собирался изучать в Калифорнийском университете в январе. С этой целью, через несколько дней после поступления в университет штата Флорида, Джим подал официальное заявление о переводе и написал запрос в свою старую школу в Вирджинии с просьбой переслать его табель в Калифорнийский университет.

На время последнего, четвертого триместра во флоридском университете Джим поселился в номере 206 отеля «Чероки», обшарпанной гостиницы в деловой части города, чьими основными постояльцами долгие годы были чиновники, навещавшие местных проституток.

– В то время «Чероки» уже не был публичным домом, – говорит Брайан Гейтс, – но репутация оставалась, и для Джима это был родной дом. Там ему было по-настоящему уютно.

Джим сдружился с небольшой компанией, состоявшей из старшекурсников и некоторых преподавателей и профессоров художественного факультета, по большей части – кутил и выпивох. Через две недели он съехал из «Чероки» и снял с двумя новыми приятелями четырехкомнатную квартиру. Теперь он уже отрывался по полной.

Однажды в субботу, напившись вина, они собрались на футбольный матч. По дороге затеяли притворную драку на зонтиках, и Джим украл из патрульной машины полицейский шлем. Его арестовали, надели наручники, а когда он под шумок пытался убежать, шлем пропал. Джиму предъявили обвинения в мелкой краже, нарушении общественного порядка, сопротивлении при аресте и появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения.

На следующий день Джим пришел домой к Ральфу Тернеру, профессору истории, для которого он писал работу по Босху. Он признался, что провел ночь в вытрезвителе и теперь опасается, что его заставят переехать обратно в общежитие, когда о случившемся станет известно в университете. Профессор, сам немалый поклонник вечеринок, быстро согласился помочь.

В понедельник Тернер вместе с Джимом сходил в парикмахерскую, нашел ему костюм, потом позвонил декану и сказал, что берет парня на поруки. Джима оштрафовали на пятьдесят долларов (эта сумма у него была, но он не хотел с ней расставаться, поэтому попросил мать прислать деньги, не уточняя, зачем) и дали испытательный срок в университете.

Заступничество Ральфа Тернера и неизменно высокие оценки Джима, а также уважение со стороны некоторых других профессоров спасали его от более строгих санкций. Он продолжал поражать сокурсников и преподавателей.

Для семинара по истории театра Джим написал ироническое сочинение, в котором он интерпретировал пьесу «В ожидании Годо» как повествование о Гражданской войне, потому что среди действующих лиц были Грант, Ли и Раб. По воспоминаниям профессора курса по сценическим декорациям, Джим как-то предложил подвесить над сценой обнаженного мужчину в позе распятого. В другой раз, для пьесы «Кошка на раскаленной крыше», Джим предложил на задней стене расположить пятно света, вначале небольшое, затем растущее все больше и больше, пока к концу пьесы не станет понятно, что это снимок раковой клетки (главный персонаж пьесы умирает от рака).

Затем, не имея никакого актерского опыта, Джим получил одну из двух ролей в студенческой постановке пьесы абсурда «Лифт» Гарольда Пинтера. На афише был указан сценический псевдоним Джима – Станислас Болеславский, созданный из имен великого русского актера и постановщика Станиславского, отца одноименного метода, и польского режиссера Ричарда Болеславского, который работал в Московском художественном театре Станиславского, а затем эмигрировал в США, где стал снимать фильмы.

Режиссер постановки, Сэм Килман, дал Джиму почитать работу Антонина Αρτο, который в тридцатые и сороковые годы двадцатого века писал отчаянные призывы к революции в театре из приюта для умалишенных: «Мы должны признать, что театр, подобно чуме, является недугом, и он заразителен; в этом секрет его притягательности». Джиму понравились эти слова.

– С Джимом было интересно работать, – говорит Кит Карлсон, актер, который играл вместе с ним в пьесе «Лифт». – Каждый вечер, ожидая, когда поднимут занавес, я стоял и гадал, что же он предпримет сегодня. Под него было тяжело подстроиться, потому что он каждый раз играл свою роль по-разному. Он не следил ни за мной, ни за диалогом, ни за соблюдением традиций. Он играл сцены и выдавал свои реплики с интонацией, которая казалась абсолютно немотивированной или по крайней мере неожиданной. Во время спектакля царило какое-то постоянное скрытое напряжение, ощущение, что все вот-вот выйдет из-под контроля.

В те дни [в 1963 году] всех волновали непристойности на сцене, и у нас было несколько поразительно непристойных репетиций. Однако во время выступлений никаких непристойностей не было, хотя с Джимом никогда нельзя было знать наперед.

– Теперь твой папа стал капитаном, Джим, – сказала ему мать, – капитаном одного из самых больших авианосцев в мире [ «Бон Омм Ричард»]. На борту этого корабля три тысячи человек, и все они уважают твоего отца, потому что он – поборник строгой дисциплины. И как это, по-твоему, выглядит, когда его сын, его собственный сын ведет себя как битник?

Восьмого января 1964 года, незадолго до отъезда из Коронадо, где Джим гостил у родителей, в Калифорнийский университет, он отправился с отцом на маневры в Тихом океане – со свежей короткой стрижкой. К сожалению, для отца волосы оказались недостаточно короткими, и, когда Джим попал на борт «Бонни Дика», как ласково называли авианосец, его тотчас же отправили к корабельному парикмахеру, от которого Джим вышел с новой стрижкой, на этот раз – точно такой, как у капитана: выбритые машинкой виски и затылок, а сверху – волосы длиной только чтобы зачесать пробор. Джим злился, но молчал.

Капитан гордился сыном, но был настороже. Он привел Джима на мостик и представил офицерам. Джим пожал им руки и молча, не улыбаясь, выслушал, как они представляются. Официальный фотограф ВМС сделал несколько фотографий. Позже тем днем за борт выбросили пару манекенов и дали Джиму автомат, чтобы он пострелял по целям, прыгающим на волнах.

Джим со своим отцом (тогда капитаном) на мостике авианосца ВМС США «Бон Омм Ричард». Январь 1964 г. ВМС США

Когда Джим позже рассказывал о том дне, в его голосе звучала горечь. Он сказал, что, когда его отец возвращался со службы, где он с таким авторитетом командовал тремя тысячами человек, дома им командовала мама.

– Она велела ему выбросить мусор, – говорил Джим. – Наорала на него. И папа все молча сделал. Он вынес мусор.

Неделю спустя, имея в кармане сумму, которой хватало на небольшую квартирку примерно в полумиле от университета, Джим прошел зимнюю регистрацию, присоединившись к двадцати тысячам других студентов одного из самых больших университетов в Калифорнии. В отличие от своего «старшего брата» в Беркли, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе был фактически аполитичным. Загорелые, атлетически сложенные студенты прекрасно выглядели и носили простую, не выдающую классовых различий одежду.

К 1964 году, когда приехал Джим, кинематографическая школа вступала в период, который профессора называют сегодня Золотым веком. Там преподавали ведущие режиссеры – Стэнли Крамер, Жан Ренуар и Йозеф фон Штернберг. Среди самих студентов было немало ярких и талантливых личностей, включая молодого Фрэнсиса Форда Копполу. Возможно, важнее всего на факультете была та воодушевленная, почти анархичная философия, под влиянием которой, скорее всего, Джим позже напишет: «Что мне нравится в кино – в нем нет экспертов. В нем нет авторитетов. Любой человек сам может впитать и усвоить все содержание фильма, что не получится сделать с другими видами искусства. Раз нет экспертов, значит, теоретически, любой студент может сделать практически столько же, сколько любой профессор».

Первые шесть месяцев Джима в Калифорнийском университете прошли без приключений, кроме пасхальных каникул, когда Джим с двумя сокурсниками с кинематографического отделения – мрачным бородатым нью-йоркским интеллектуалом и ирландкой чуть постарше его – три дня подряд пьянствовали в Тихуане.

Оставшуюся часть весеннего семестра Джим провел в неторопливом рутинном темпе – занятия в разбросанных по обширной, поросшей деревьями территории университета, чтение книг часами напролет в библиотеках или в своей квартирке, по воскресеньям – звонки Мэри во Флориду с переговорного пункта, причем платил Джим за три минуты, а говорил по часу, а то и больше, игнорируя сигналы о том, что время вышло.

По вечерам Джим иногда ходил в «Lucky U», мексиканский ресторан и бар примерно в миле от университета, недалеко от госпиталя ветеранов. Ему нравилось это место. Там были девушки-барменши и слепые, которые катили в колясках своих безногих друзей, выкрикивающих направление. Иногда инвалиды напивались и устраивали драки на костылях. Это напоминало Джиму рассказ Нельсона Олгрена; он называл это «чистеньким местом», где можно выпить.

По выходным Джим ходил на пляж Венис-бич. Этот пляж был меккой для поколения битников начиная с 1950 года, и он стал частью богемной традиции. Поэты, художники и студенты жили в дешевых огромных комнатах некогда элегантных викторианских домов или в хижинах на берегах осыпающихся каналов.

Когда пришло лето, Джим вернулся в Коронадо. За четыре месяца он похудел, оттого что питался плохо и нерегулярно, но вскоре приобрел характерный круглолицый вид. Он снова поехал в Мексику, на этот раз – с братом и крестным отцом, отставным офицером ВМС, который служил со Стивом на Тихом океане. Энди вспоминает это путешествие как одну сплошную попойку:

– Мы проехали примерно сотню миль к югу, до Энсенады. Джим показал мне жизнь. Я все пил пиво, а он таскал меня от бара к бару, ругаясь по-испански с мексиканцами, когда они пытались обсчитать нас, болтал со шлюхами, носился по аллеям, спасаясь бегством от собак. Это было великолепно.

Вернувшись в район Сан-Диего, Джим с Энди часто ходили в кино в Дом офицеров, и иногда Джим проносил с собой вино и напивался. На военных базах после фильма обычно показывали флаг и ставили гимн. Однажды по залу эхом пронесся голос Джима: «Ска-а-а-жи-и-и, ви-и-и-ди-ишь ли-и-и-и ты-ы-ы-ы…» Он был единственным, кто пел гимн.

Джиму нечем было заняться в Коронадо, поэтому он начал скучать и дуреть от безделья. Вскоре он стал просить родителей, чтобы те отпустили его в университет пораньше, якобы восполнить пробелы в знаниях истории. В начале августа он уехал, пообещав найти себе подработку. К концу лета Джим получил место помощника в художественной библиотеке театра, где он расставлял книги по полкам и рассылал уведомления о возврате книг за 1,25 доллара в час. Это была простая работа, но он и с ней не справился. В октябре вышел на работу новый библиотекарь и уволил Джима, как только стало известно, что он не удосуживался приходить на работу вовремя.

Затем появилась Мэри. Она быстро нашла работу в медицинском центре университета и, к огромному разочарованию Джима, сняла собственную квартиру. Она сказала, что собирается нанять агента и искать работу танцовщицы – возможно, в один прекрасный день они смогут вместе снять фильм. Друзья по университету говорили, что таким довольным они Джима той осенью еще не видели. Хотя все шло не совсем так, как Джим планировал, он наконец-то оказался в Калифорнии вместе со своей любимой Мэри.

Джим начал собирать вокруг себя небольшой круг друзей из самых загадочных и взрывных студентов кинематографической школы. Особо близкие отношения сложились у него с четырьмя из них, которые по отдельности были достаточно наивными и невинными, но вместе становились если не зловещими, то по крайней мере странноватыми.

Старшим из них был Деннис Джейкоб, застенчивый, хотя временами агрессивный аспирант невероятного ума, которого называли за глаза «крысой» и «горностаем» за торопливую походку и сгорбленную от многочасового сидения за монтажным столом спину. Деннис был просто одержим кино, настоящая реинкарнация советского режиссера Сергея Эйзенштейна. В будущем ему предстояло работать специальным помощником Фрэнсиса Копполы в фильме «Апокалипсис сегодня».

Одной из причин, по которой Джима тянуло к Деннису, была его начитанность: он прочитал столько же книг, сколько Джим, если не больше. Чаще всего они обсуждали работы Ницше. Ко дню их встречи Джим прочитал большинство книг немецкого философа. Причем «К генеалогии морали» и «По ту сторону добра и зла» он прочел еще в старших классах. Чаще всего он раскрывал тоненький томик «Рождение трагедии из духа музыки»[11], который оказал сильнейшее влияние на «Жизнь против смерти» Нормана O. Брауна. Эта первая книга Ницше стала поистине революционной работой, одним из самых значительных исследований трагедии.

Она рассматривает классический конфликт между Аполлоном – искусством скульптуры и Дионисом – искусством музыки. Подобно Ницше, Джим отождествлял себя с многострадальным Дионисом, который «не имел образов, но был чистой первобытной болью и ее первобытным отзвуком». Однако за страдания полагалась щедрая награда. Суть была не в превосходстве чьего-то индивидуального сознания, а прежде всего – в экстатическом растворении личного сознания в «изначальной природе космоса», в том, что Джим и его друзья станут потом называть «Всемирным сознанием».

Деннис с Джимом могли часами обсуждать Ницше: временами жарко споря, но чаще горячо соглашаясь друг с другом, зачитывая вслух длинные отрывки из работ философа. Как-то раз, обсуждая Диониса, они вспомнили строчку Уильяма Блейка: «Если бы двери восприятия были чисты, все представлялось бы человеку таким, каким является на самом деле – бесконечным». Они упомянули одному другу, что собираются назвать свою компанию «Двери: открытые и закрытые».

Вторым студентом из компании Джима был Джон Дебелла, самодовольный здоровяк, сын полицейского из Бруклина, который в равной мере гордился и тем, что читает в год по двести книг, и своим телом: рост шесть футов два дюйма, гора мускулов. По университету ходили слухи, что по будням он ходит по книжным магазинам в длинном черном плаще с десятком вшитых внутренних карманов, чтобы можно было красть книги, которые он жаждал прочитать. А по выходным он ходил на пляж Масл-бич[12] знакомиться с девчонками.

Из-за крепкого телосложения и невероятной, но искренней молчаливости Джон казался полной противоположностью Денниса Джейкоба, но были у них и схожие черты. Первой, конечно же, была их любовь к книгам и доктринерским философиям. Второй чертой был возраст: как и Деннис, Джон был старше Джима, ему уже исполнилось двадцать пять. Третьей общей чертой была легкость в обращении со словами. Они оба были католиками. Когда Деннис с Джоном начинали плести интеллектуальные кружева, Джим сидел завороженный.

– Шаманизм, – объясняет Джон. – Мы превращались в шаманов: вдохновенные поэты.

Мы окунались в это с головой. Частью смутной философии студентов-кинематографистов Калифорнийского университета было стирание грани между снами и явью. Одним из моих любимых тезисов был «Сны порождают реальность». Фил Олено был ярым поклонником философии Юнга, и мы многому учились у него.

У нас была теория «истинных слухов», что жизнь на самом деле не такая волнующая и романтическая, какой ей пристало быть, поэтому надо говорить неправду, ведь лучше создавать образы, чем отражать реальность. Не важно, что эти образы неверны, ведь им верили.

Когда Джиму и Джону становилось скучно, они придумывали себе развлечения. Однажды Джим и Фил Олено, их общий близкий приятель, якобы вызвали Джона на соревнование по краже книг из университетского книжного магазина: побеждал тот, кому удастся за час стащить книг на бóльшую сумму.

В другой раз Джим с Джоном решили снять девчонку на улице. Они обкурились и пошли в музыкальную библиотеку, где по очереди стали ставить свои любимые записи. Постоянно хихикая, они разговорились с одной девушкой, стали вместе слушать музыку, курить травку, и вскоре Джон уже ставил пластинки для нее. Наверное, Джим показался ей более симпатичным, и она ушла домой с ним, по дороге рассказывая, как она забеременела от своего приятеля, а потом еще и заразилась венерической болезнью, поэтому ей пришлось делать операцию и она стала бесплодной и… Она изливала подробности своей жизни, задыхаясь от рыданий. Джиму это все напомнило рассказ Дилана Томаса «Преследователи», в котором два молодых парня случайно встречают друг друга и выясняют, что жизнь обоих полна ужасов.

Как-то Джим с Джоном напились в баре «Lucky U», и Джим стал настаивать, что сейчас самое время сходить в публичную библиотеку неподалеку. Джон с неохотой последовал за Джимом и стал неторопливо прогуливаться среди стеллажей, рассматривая юбки и чулки девушек в читальном зале. Когда он вновь увидел Джима, тот мочился на пол между двумя книжными полками. Джон схватил его и потащил к выходу. К ним подошла какая-то женщина.

– Эй, леди, – закричал Джим, – эй, леди…

Обладатель темных волнистых волос, широкого приятного лица и груди колесом, Фил Олено, третий друг, казался немного увеличенной копией Джима. Ему было двадцать три, на два года больше, чем Джиму, и он единственный из всей компании жил дома, за что Джим с Джоном частенько подкалывали его.

Фил прочел практически все книги Карла Юнга и всю литературу о нем. Все эти книги хранились на полке в его комнате, во многих местах слова были подчеркнуты толстым простым карандашом. Юнг не был любимым психоаналитиком Джима, и они с Филом обожали спорить после просмотра фильмов, как символизм режиссера может быть истолкован философией Юнга или, в случае с Джимом, с точки зрения Ференци.

Подобно Юнгу, Шандор Ференци был отколовшимся учеником Фрейда, но его различия с учителем были скорее в методах, чем в теории. В то время как Фрейд рекомендовал своим пациентам половое воздержание, утверждая, что так можно будет сфокусировать либидо на пережитом эмоциональном опыте, Ференци пошел по пути запретов еще дальше, пытаясь убедить своих пациентов намного меньше есть, пить и ходить в туалет. Затем его качнуло в другую сторону, к любви и вседозволенности, поскольку он полагал, что невротиками становились люди, которых никогда не любили или не принимали родители, и что на самом деле им нужна привязанность, тепло и ласка.

Как это обычно бывает при обсуждении психоанализа, разговор часто заходил о сексе; упоминались всевозможные неврозы, фетиши и отклонения: от гермафродитизма и некрофилии до мазохизма, садизма и гомосексуализма. Поэтому когда Джим с Филом вместе сняли первый фильм, его тему можно было предугадать.

В их планах было снять несколько картин. Одна, по замыслу Фила, рассказывала о жизни Рембо, и Фил попросил Джима сыграть главную роль. Второй фильм, по предложению Джима, должен был показать знаменитую сцену из жизни Ницше, когда тот видит, как человек бьет лошадь, и силой останавливает избиение. Звуковым сопровождением этого фильма, по мнению Джима, должны были стать аплодисменты. Ни один из этих фильмов так и не был снят. Тот фильм, который они сняли, не содержал интеллектуальных претензий и был просто шуткой.

Джим и Фил только начинали учиться работать с камерой, светом, звуком и монтажом, но даже новичкам в кинематографической школе требовались задействовать все свои знания и воображение, чтобы создать фильм. Не длинный, не сложный, даже не обязательно хороший – целью было ознакомить студентов с их рабочими инструментами. На самом деле Фил не снял фильм, но выполнил поставленную задачу: его наняли несколько аспирантов с психологического факультета, которые снимали в условиях повышенной секретности фильм, который предназначался для хранения в сейфе факультета. В картине фигурировали мужчина и женщина, оба обнаженные, которые имитировали сексуальные позы и движения. С помощью Фила Джим получил отснятые кадры и склеил из них сцену с бурным финалом, в качестве саундтрека использовав концовку «Болеро» Равеля. На съемках студенты немало позабавились, но большинство доцентов и профессоров были вне себя от гнева. Джиму объявили, что он заслуживает низшей оценки, зачислили его в ряды нарушителей спокойствия, и на следующий семестр он был записан на курс специальных практических занятий с «проблемными студентами».

Показы ученических работ проходили дважды в год, по окончании семестра практических занятий. Более регулярно, обычно пятничными вечерами, шли другие кинопоказы. Приглашенные профессионалы с расположенных поблизости «фабрик грез» показывали свои фильмы, а затем выходили для дружеского – по крайней мере, они так думали – обсуждения. Вскоре эту программу прикрыли, потому что студенты беспрестанно измывались над преподавателями.

Зачинщиком беспорядков на этих просмотрах был студент, по всеобщему мнению, самый мрачный, шумный и циничный, еще один друг Джима, четвертый «гороховый шут» Золотого века, болтливый светловолосый Мефистофель по имени Феликс Винейбл. Феликс любил выпивку, «колеса» и разговоры ночи напролет, и этим он напоминал Джиму Дина Мориарти, одного из героев книги «В дороге». Тридцатичетырехлетний Феликс был самым старшим студентом кинематографической школы. До поступления в Калифорнийский университет он тринадцать лет менял места работы, долгое время водил автобус, затем строил корабли. Большинство мест его работы находились в районе Сан-Франциско, где он учился в Университете Калифорнии в Беркли с 1948 по 1952 год, но диплом так и не получил. Его с готовностью взяли в Калифорнийский университет, возможно, отчасти из-за того, что его оценки были интригующими – пополам «пятерок» и «единиц», а возможно, из тех соображений, что если человек в тридцать два года хочет получить диплом, нужно предоставить ему такую возможность.

Как и Джон Дебелла, Феликс любил говорить о себе, но его рассказы были не такими хвастливыми, зато более смешными. Феликс не считался таким интеллектуалом, как другие близкие друзья Джима по университету, но их отношения были тем не менее тесными. Стентон Кей, который взял Феликса на главную роль в одном из своих фильмов, полагал, что в основе этих отношений лежало психологическое сходство.

– Я чувствовал, что Феликс распадается как личность, не имея никакой определенности или индивидуальности; он был старше и поэтому ощущал на себе насильственное давление общества. Он был бессилен практически до полного изнеможения. Его постоянно преследовала тревога. И таким же был Джим. Я видел его глубокий нигилизм, чувство отчаяния куда сильнее моего. Может, это был гнев, может, оттуда и приходило отчаяние.

«Вуайерист, – пишет Джим в одном из своих дневников, – это мрачный комедиант. Он омерзителен в своей темной анонимности, в своем тайном вторжении». Затем он продолжает описывать угрозы и возможности этого скрытого партнерства, установленного с не подозревающим об этом человеком.

Подобных записей были сотни. Некоторые из них будут опубликованы четырьмя годами позже, сначала на личные средства, затем издательством Саймона и Шустера под названием «Властители: Заметки о видении». Пока Джим учился в Калифорнийском университете, они всплыли в качестве работы по киноэстетике. Он еще пока не умел снимать фильмы, поэтому думал и писал о кино как об искусстве: «Притягательность кино кроется в страхе смерти». Страницы этих тетрадей содержали немало информации о кинематографии, в основном почерпнутой от Джона Дебелла.

На других страницах Джим сражался за определения. Изображения магии, насилия, секса и смерти заполнили его дневники подобно черной реке. Кеннеди был убит «вредоносным взглядом» снайпера, и его убийца Освальд обрел рай, «поглощенный теплым, темным, беззвучным брюхом физического театра». Эдип выступал на этих страницах с такими словами: «Можно смотреть на вещи, но нельзя попробовать их на вкус. Ты можешь ласкать свою мать только глазами». Казалось, чем больше Джим видел, чем больше набирался опыта, тем больше он писал, и чем больше он писал, тем больше понимал.

В своих дневниках Джим обнажался, выставлял свою душу на всеобщее обозрение. «Я не выйду к вам, – писал он. – Это вы должны прийти ко мне. В лоно моего темного сада, откуда я подсматриваю за миром. Туда, где я могу в своем воображении создать вселенную, которая будет соперничать с реальностью».

1964 год приближался к концу. После исторического похода в Индийском океане с целью демонстрации силы и участия в инциденте в Тонкинском заливе у берегов Вьетнама капитан Моррисон провел на борту «Bon Homme Richard» последнее соревнование по отжиманию среди офицеров (в нем всегда побеждал он сам), передал авианосец под командование другого капитана и начал собирать вещи для нового переезда, на этот раз – в Лондон, где ему предстояло служить под началом главнокомандующего военно-морскими силами США в Европе. На сначала он отправился на западное побережье США, чтобы провести короткий отпуск со своей семьей. Джим приехал домой на Рождество, затем его семья ненадолго отправилась во Флориду навестить родственников. Это был последний раз, когда Джим виделся с родителями.

Январские дожди прекратились, и студенты кинематографической школы начали собираться в «Цыганской повозке», небольшой закусочной на колесах недалеко от студенческого городка. Там, среди будущих музыкантов и художников, Джим и многие его сокурсники вели себя так, что один из знакомых Джима, Билл Керби, назвал их «сбродом и шушерой кинематографической школы» – они учились без особого энтузиазма, идя по пути наименьшего сопротивления, прикрывая свое безделье толстым слоем показной важности и болтовни. Джим по дороге на учебу с криками ходил вдоль заборов, изрисовал стены мужского туалета скабрезными граффити, катал пустые винные бутылки по проходам кинотеатров во время сеансов. Затем начались классические похождения, в большинстве которых фигурировали наркотики, раздевание и бесшабашность. В одном случае все три эти вещи соединились: Джим напился, залез на одну из башен на территории университета и сбросил свою одежду вниз на землю.

«Когда у тебя есть образ, – записал он в своем дневнике, – страх пропадает».

Некоторым преподавателям нравился Джим, и они делали поправки на то, что один из них назвал «дилетантизмом». Сам Джим ценил нескольких преподавателей. Самым любимым был Эд Брокау, который иногда вставлял в свои лекции невероятные небылицы, чтобы проверить, слушает его кто-нибудь или нет. Джиму особенно нравилось, что Брокау время от времени исчезал на несколько дней – совсем как будет поступать сам Джим несколькими годами позже.

– Брокау привлекла бы тяга Джима к разрушению, – говорит Колин Янг, декан кинематографического факультета. – Он чуял это и погрел бы руки у огня, потому что зачастую это связано с настоящим талантом.

Брокау был куратором Джима, и именно ему Джим пришел сообщить о своем решении бросить учебу. Затем он пошел к Колину Янгу и заявил о том же.

Решение Джима уйти из университета было озвучено за неделю до окончания учебы, после двухдневного показа студенческих фильмов. Это было самое главное событие учебного года, и сразу после этого в школе кинематографии начинались выпускные экзамены. Хотя получение диплома студентом не зависело от того, был его фильм отобран для последующего показа в зале Калифорнийского университета Ройс-холл или нет, конкурс был огромным.

Большинство из сорока или около того фильмов, показанных в мае 1965 года, были сделаны в рамках курса практических занятий «Проект 170», где снимали короткометражные фильмы с голосом за кадром или музыкой. Съемки обычно проходили по субботам, и каждый студент должен был исполнять все обязанности – неделю он был оператором, на следующей неделе – актером, на третьей – звукооператором, и так далее, и наконец выступал режиссером собственного фильма.

Джим не писал сценарий своего фильма, сказав Джону Дебелла, которого он выбрал себе оператором: «Я тебе все объясню по ходу дела». Джим задумал, как он объяснил позже, «фильм, который ставит под сомнение сам процесс съемки фильма… фильм о фильме». Картина не имела названия и имела форму монтажа, последовательности, отрывков и мало связанных между собой событий – как это тогда назвал Дебелла, «несуразная мешанина образов о создателе фильма и его глазе». В начале фильма Джим делает большую затяжку из трубки с травкой и закидывает голову назад. Следующий кадр – бегущая по экрану синусоида тестового сигнала, заставка сериала «За гранью». За этим следует сцена, где камера медленно «отъезжает» от лица женщины (подружки Дебелла), одетой только в лифчик, трусики и пояс с подвязками, и опускается, чтобы показать ее каблуки-шпильки, танцующие на телевизоре, где передают фашистский военный парад. Затем камера оказывается в квартире (Джима), где стены увешаны обнаженными красотками из «Плейбоя», которые используются как мишени для игры в дартс. Несколько мужчин под кайфом усаживаются смотреть фильм для взрослых, но пленка рвется, и они вскакивают и начинают руками показывать фигурки из теней на белом экране. Затем крупный план: девушка вылизывает глаз Дебеллы (очищая его от той грязи, которая была в увиденных им образах). Финальный кадр – экран выключаемого телевизора, когда картинка сворачивается в белую линию, потом – в точку и исчезает в темноте.

Показ был таким же хаотичным, как сам фильм. Сначала кусочки пленки расклеились, и ее никак не удавалось зарядить в проектор. Джима попросили склеить ее заново и показать позже тем же вечером. Когда ему это удалось, реакция варьировалась от восхищения до недовольства. Некоторые студенты подумали, что Джим сошел с ума, и лишь у немногих были какие-нибудь комментарии к фильму, хотя почти все одобрительно взревели, когда увидели подружку Дебеллы в нижнем белье. Даже Эд Брокау, которого всегда интриговал образ мыслей Джима, все крутил в пальцах воображаемый баскетбольный мяч, затем хлопнул в ладоши и объявил:

– Джим… Ты меня ужасно разочаровал.

Фильм не был включен в показ в Ройс-холле, и Джиму поставили «утешительную тройку».

Джим очень тяжело переживал этот провал. Некоторые утверждают, что он выскочил из зала и расплакался. Правда это или нет, но он, очевидно, очень разозлился. Сначала он начал защищаться, потом начал дерзить и наконец объявил о своем решении покинуть университет. Колин Янг отговорил его, но в июне, когда Джиму пора было получать диплом, он бродил по Венис-бич, покуривая наркотики.

К этому времени Джим и Мэри все больше удалялись друг от друга. Она по-прежнему настаивала, что ее ждет звездная судьба, – Джим сначала пытался поднять ее на смех, а затем пытался уговорить отказаться от этой мысли. Затем Мэри заявила, что хочет попробовать устроиться танцовщицей в клубе «Whiskey Go Go», который открылся на бульваре Сансет в январе. Джим ответил, что не желает видеть, как она торчит в мини-юбке с бахромой в стеклянной кабинке и вертит задницей для подвыпивших мужиков среднего возраста. У них снова произошла ссора, и когда Мэри пошла к своему агенту, тот посоветовал ей не сниматься в студенческом фильме у Джима, поскольку это повредит ее карьере. Они разругались в третий раз, когда Мэри без предупреждения пришла к Джиму домой и застала его с другой девушкой. Джим объявил Мэри, что она не имеет право приходить к нему без приглашения. Помимо этих ссор, Мэри постоянно донимала Джима деликатными, но надоедливыми замечаниями о том, что он принимает слишком много наркотиков.

Рэя Манзарека Джим повстречал на территории университета. Рэй был приятелем Джона Дебелла. Джим восхищался Рэем и был в восторге, когда тот отказался вырезать из своего фильма сцену, где его подружка голой моется в душе. Кроме того, Джима привлекала музыка Рэя, и он несколько раз слушал выступления его группы, «Rick and the Ravens» в клубе «Turkey Joint West» в соседней Санта-Монике. Однажды Рэй пригласил Джима на сцену вместе с несколькими другими студентами кинематографической школы, и они, напившись пива, дурными голосами пели припев песни «Луи, Луи». Теперь, в июне, группу Рэя пригласили на разогрев дуэта Сонни и Шер на выпускном вечере в школе. Но один из музыкантов ушел из группы, и когда Рэй позвонил в школу и сказал, что вместо шести музыкантов будет пять, ему ответили, что если не приедет шестеро музыкантов, как написано в контракте, ему ничего не заплатят.

– Эй, парень, – сказал Рэй, увидев Джима, – не хочешь с нами отыграть вечер?

– Я ведь не умею играть, Рэй.

– Да ладно, тебе нужно будет только постоять на сцене с электрогитарой. Мы закинем шнур от нее за какой-нибудь усилок, а подключать не будем.

Джим потом признался, что это был самый легкий заработок в его жизни.

Полет стрелы

Глава 3

– Знаешь, что нам надо сделать? – Джим растянулся на кровати, глядя в потолок. Он сказал это тоном, который так хорошо знали его друзья, – сбивающая с толку смесь грубоватого веселья и неуловимой заносчивости, всегда заставлявшая слушателей гадать, говорит он серьезно или прикалывается. Иногда Джим прибегал к этому тону, чтобы замаскировать свои злые шутки. В другой раз, как сейчас, в разговоре с другом по Университету штата Флорида, который приехал в Лос-Анджелес вскоре после окончания занятий, он пытался с его помощью скрыть свои сомнения в том предложении, которое он собирался сделать. Таким образом он снижал фактор риска.

– Нет, – ответил Сэм, – а что?

– Организовать рок-группу, – сказал Джим, по-прежнему глядя в потолок.

– Блин, чувак, да я уже семь лет не играл на ударных… а ты что собираешься делать?

Джим встал.

– Я собираюсь петь. – Он произнес эти слова нараспев. – Я-а-а… собира-а-а-аюсь… пе-е-е-еть.

Сэм недоверчиво посмотрел на Джима.

– А ты петь-то умеешь? – поинтересовался он.

– Блин, да нет же! Я не умею петь! – отрывисто прокричал Джим.

– Ну ладно, Джим, вот соберем мы эту рок-группу, и ты говоришь, что будешь в ней петь, хоть и не умеешь, – как мы ее назовем?

– «Doors», «Двери». Есть изведанное. Есть неизведанное. И разделяет их дверь, и вот ею я хочу стать. Я хочу стать две-е-е-ерью-у-у-у…

Джон Дебелла и Фил Олено уехали в Мексику; Деннис Джейкоб и Феликс Винейбл жили в городе Венисе[13]; Джим хотел было поехать в Нью-Йорк, но остался на западе Лос-Анджелеса на несколько недель, искал работу вместе с Сэмом, затем тоже переехал в Венис. Слово «сбежал», наверное, подошло бы больше для описания этого переезда: ему предшествовал кризис, который поверг Джима в отчаяние. Четырнадцатого июля он прошел медосмотр на призывном пункте, и два дня спустя узнал, что его признали годным, а это значило, что утратил свою студенческую отсрочку и теперь подлежал призыву.

Джим думал недолго. Он соврал военным, что еще учится в университете, но правда все равно скоро всплыла бы. На следующий день он пришел в деканат и записался на несколько предметов, которые не собирался изучать.

Венис идеально подходил Джиму. Этот аристократический городок с каждым днем привлекал все больше длинноволосых, беглецов и художников. Пляж был усеян телами; тамбурины весело позвякивали в такт десяткам транзисторных приемников; собаки гонялись за пластиковыми «летающими тарелками»; одетые в джинсы люди, усевшись кружком, курили анашу; ЛСД продавали без рецепта в местном магазине. В Сан-Франциско был район Хайт, в Лос-Анджелесе был Венис. Время хиппи только начиналось.

Джим был одним из безымянных бродяг с длинными волосами, в футболке и джинсах. Он какое-то время жил с Деннисом Джейкобом в лачуге на берегу замусоренного канала, затем переехал на чердак пустующего склада. Он освещался свечой, там были примус, чтобы изредка разогревать консервы, и одеяло, чтобы не замерзнуть. Джим редко спал и ел, разве что принимал добрую порцию кислоты, которая наводнила побережье, и начинал писать, создавая за одну короткую вспышку просветления больше материала, чем когда-либо впоследствии.

– Понимаешь, – сказал он как-то, – зарождение рок-н-ролла совпало с моей юностью, моим вступлением в осмысленную жизнь. Это было по-настоящему круто, хотя в то время я не мог позволить себе всерьез задумываться о том, что сам буду петь рок. Думаю, что в то время я бессознательно накапливал вдохновение и силы. Мое подсознание выдало готовую идею. Мне даже не надо было думать, все уже было придумано. Я услышал весь концерт полностью, с группой, пением и аудиторией, огромной аудиторией. Те первые пять-шесть написанных мной песен были записями фантастического рок-концерта, который проходил в моей голове.

Хотя все то, что предстояло пережить Джиму, никоим образом не было предопределено, у него в мозгу уже звучала музыка, которая просилась наружу.

– На самом деле, мне кажется, что сначала мне в голову пришла музыка, и затем я подобрал слова, которые подходили к музыке, к определенному звучанию. Я слышал мотив, но, поскольку никак не мог зафиксировать его на бумаге, я стал придумывать подходящие слова. И много раз заканчивалось все тем, что оставались слова, а мелодию я вспомнить уже не мог.

Привет, я люблю тебя

Скажи мне, как тебя зовут?

Привет, я люблю тебя,

Дай мне вскочить в твою игру.

Шел 1965 год, и до того, как мир услышит «Привет, я люблю тебя», оставалось три года, а пока Джим сидел на песчаном пляже в Венисе и смотрел, как юная худощавая высокая чернокожая девушка все ходит вокруг него кругами.

Тротуар распростерся у твоих ног

Как собака, выпрашивающая сладкий кусочек.

Ты надеешься заставить ее прозреть, дурачок?

Хочешь подобрать этот тусклый драгоценный камень?

Вдохновение для «Края ночи» он почерпнул в романе французского апологета нацизма и блистательного пессимиста Луи-Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи». «Езжай по шоссе из края ночи…» Третья песня, «Душевная кухня», была посвящена небольшому ресторанчику негритянской кухни «У Оливии», где Джим мог заказать большую тарелку жаркого на косточках с бобами и кукурузным хлебом за 85 центов или ужин со стейком за 1,25 доллара. Еще одна песня, «Мои глаза видели тебя», содержит описание всех телевизионных антенн, которые Джим видел с крыши: «Глядя на город под телевизионными небесами…»

Какой бы очевидной ни была подоплека этих песен, они были неординарными. Даже в самой простой из них существовало нечто загадочное и нереальное, ритм, или строчка, или образ, который придавал словам особую силу. И когда Джим ставил строчку «Лица кажутся уродливыми, когда ты одинок» в «Люди кажутся странными». И когда в песне о ресторане «У Оливии» встречается такой отрывок: «Твои пальцы плетут быстрые минареты, / Показывают секретные алфавиты. / Я прикуриваю еще одну сигарету, / Учусь забывать, учусь забывать, учусь забывать».

Эти первые песни-стихотворения были пронизаны тьмой, которая так привлекала Джима, частью которой Джим считал себя. Образы смерти и сумасшествия выражались боязливо, будто против воли. В одном из таких фрагментов, который позже станет частью значительной по объему работы, «Чествование ящерицы», Джим писал: «Однажды я затеял небольшую игру. / Мне нравилось заползать в свой мозг. / Наверное, ты знаешь, о какой игре идет речь. / Эта игра называется сойти с ума». В «Прогулке под лунным светом», в общем-то приятной любовной песенке с богатым образным рядом, настолько сильным, что он воздействовал на чувства скорее как картина, чем как стихотворение, Джим написал неожиданную концовку: «Давай, детка, немного прокатимся, / Поедем к морю, / А если поедем, то напьемся в стельку. / Детка, сегодня мы утонем, / Уйдем на дно вниз, вниз, вниз, вниз…»

Когда песни были готовы, Джим сказал:

– Теперь мне нужно их спеть.

В августе ему представился шанс: прогуливаясь по Венис-бич, он встретил Рэя Манзарека.

– Привет, чувак!

– Привет, Рэй, как делишки?

– В поряде. Я думал, ты в Нью-Йорк свалил.

– Не-а, здесь остался. Пока кантуюсь у Денниса. Пишу.

– Пишешь? И что ты пишешь?

– Да так, кое-что, – ответил Джим. – Пару песен накропал.

– Песен? – переспросил Рэй. – Давай-ка напой.

Джим присел на корточки, и Рэй опустился на колени на песок перед ним. Джим, размахивая рукой, начал качаться из стороны в сторону, крепко зажмурив глаза и пропуская песок сквозь пальцы. Он решил начать с первой строфы «Прогулки под лунным светом». Он произносил слова медленно и осторожно:

Поплыли к луне, а-га,

Вскарабкаемся сквозь прилив,

Проникнем в вечер,

Который прячет в себе спящий город…

Когда он закончил, Рэй ахнул:

– Блин, чувак, да я круче слов к песням не слышал. Давай соберем рок-н-ролльную группу и зашибем миллион долларов.

– Точно, – согласился Джим. – Именно об этом я и думал.

Рэй был угловатым, как говорится, кожа да кости. Он был на полдюйма выше шести футов и весил при этом 160 фунтов. Но у него были необычайно широкие плечи и тяжелая квадратная челюсть; очки без оправы придавали ему вид холодного интеллектуала. Если бы он верил в голливудские клише по подбору актеров, он, наверное, отобрал бы сам себя на роль того, кем недавно и являлся, – аспиранта с серьезным подходом к жизни или, может быть, строгого молодого школьного учителя в приграничном канзасском городке. Но была в нем и мягкость. Массивный подбородок украшала ямочка, а голос он всегда держал под контролем, вежливый и убедительный. Рэю нравилось представлять себя всеобщим старшим братом: организованным, умным, опытным, мудрым, способным на большое сострадание и готовым взвалить на себя огромную ответственность.

Рэй был на четыре года старше Джима, он родился в Чикаго в 1939 году в семье рабочих. Закончив курс игры на классическом пианино в местной консерватории и получив степень бакалавра экономики в университете Де Пола[14], Рэй поступил в юридическую школу в Калифорнийском университете. Через две недели он бросил учебу, чтобы пойти работать менеджером-стажером в филиале «Вествуд бэнк оф Америка». На этом месте он проработал три месяца, затем снова вернулся в Калифорнийский университет, на этот раз как аспирант факультета киноискусства. Из-за неудачного романа в декабре 1961 года Рэй пошел служить в армию. И хотя место службы Рэю досталось неплохое – играть на пианино в сводном оркестре на Окинаве и Таиланде (где он подсел на травку), – его тянуло обратно на гражданку, поэтому он сказал военному психиатру, что у него появились гомосексуальные наклонности. Его демобилизовали на год раньше положенного срока, и он вернулся в кинематографическую школу в то же время, когда туда поступил Джим.

Рэй начал снимать фильмы исключительного качества. Все они были автобиографическими, и все воспевали чувственность его японо-американской подружки, Дороти Фуджикавы. В одной из этих картин, «Вечная весна», была сцена, которую, скорее всего, навеяли кадры из фильма «Хиросима, моя любовь» Алена Рене: там были показаны попеременно юноша и девушка, в замедленном темпе бегущие друг навстречу другу, затем Рэй и Дороти наконец встречаются, обнаженные, в душе. Преподаватели требовали, чтобы Рэй вырезал эту сцену, и он было согласился, но, когда несколько других студентом обозвали его тряпкой, он начал настаивать на своем варианте и на декабрьском показе учебных фильмов распространил среди студентов листовку, объясняющую, почему фильм не допустили к показу. (Впоследствии этот фильм, как и все остальные картины Рэя, будет показан и высоко оценен.) В июне, когда Рэй получил степень магистра, декан факультета Колин Янг сказал, что Рэй – один из тех немногих студентов курса, которые готовы к съемкам полнометражного кино. Даже в журнале «Ньюсуик» были отмечены ранние успехи Рэя.

Рэя познакомил с Джимом Джон Дебелла, и вскоре они стали хорошими друзьями, не то чтобы близкими, а скорее единомышленниками по интеллектуальному подходу и наивной ницшеанской философии.

Во многом они были полными противоположностями. Рэй никогда не забывал бриться, стрелки его хлопчатобумажных брюк всегда были отутюженными. Джим всегда был нарочито небрежен, вечно в песочного цвета футболках и джинсах, а когда по вечерам становилось холодно, он надевал заношенную куртку сварщика, купленную на распродаже. Рэй был знаком с восточной философией и в 1965 начинал изучать трансцендентальную медитацию Махариши Махеш Йоги, в то время как Джим отвернулся от этого, полагая, что Путь можно пройти при помощи наркотиков и шаманизма. Рэй был утонченным эстетом, в то время как Джим окунался – иногда с головой – в дионисийские развлечения. Но все же между ними существовало взаимное притяжение, и, когда они встретились на Венис-бич, Рэй пригласил Джима переехать к нему – он мог спать на диване в гостиной, а днем, пока Дороти на работе, они могли работать над песнями. Джим переехал немедленно, и они вдвоем взялись за дело.

Рэй Манзарек. Фото Джерри Хопкинса

У Джима был слабый голос, но они с Рэем сошлись во мнении, что это в основном вопрос уверенности в себе и с практикой все должно прийти в норму. Они работали над песнями две недели подряд: Рэй сидел за пианино в своей маленькой, просто обставленной квартирке, а Джим, нервно комкая в руке листок с текстами (хотя и знал их наизусть), стоял напряженно и неподвижно, пытаясь проглотить комок в горле. Затем Рэй пригласил Джима в дом к своим родителям, где репетировала его группа «Rick and the Ravens».

Братьям Рэя тексты Джима показались слишком заумными. Хотя Рик и Джим Манзареки не поняли Джима и его стихи, они согласились попробовать поработать с ним. Другие тоже не понимали Джима. Когда Рэй встретился с двумя своими приятелями из кинематографической школы и рассказал им, что организовал группу с Джимом, те были в шоке.

– Ты играешь в группе с Моррисоном! Ради бога, Рэй, и как только это пришло тебе в голову?

Джима по-прежнему воспринимали как экстравагантного, хотя и умного, чудака. Многие одноклассники не поставили бы и один к миллиону на успех группы с участием Моррисона.

Рэй оставался предан Джиму, потому что видел в нем нечто такое, что редко замечали остальные, нечто такое, что сам Джим только начинал осознавать. Наиболее очевидными были физические изменения. Джим похудел со 160 фунтов до 130 и утратил свою характерную полноту – стал подтянутым и гибким. Новыми в его облике были длинные волосы, они прикрывали уши и курчавились над воротником, обрамляя лицо, которое утратило мальчишескую пухлость и стало несомненно красивым. Изменения были радикальными.

Но самое важное состояло в самоощущении Джима. Он излучал неистовую, мощную уверенность, потусторонний магнетизм, который, казалось, притягивал к Джиму все, что ему было необходимо.

Джим в Венисе, 1966 г. Фото Бобби Клейна

Вскоре после того, как Джим познакомился с семьей Рэя, тот со своими братьями стал репетировать в доме за автовокзалом компании «Грейхаунд» в Санта-Монике, где к ним присоединился новый ударник, Джон Денсмор, которого Рэй нашел на занятиях по медитации.

У Джона было много общего с Джимом. Оба отпрыски добропорядочных семей из среднего класса (отец Джона был архитектором). У обоих было по брату и сестре. В старших классах оба показали склонность к классическим видам спорта: Джон хорошо играл в теннис, а Джим был прекрасным пловцом. Джон, как и Рэй, обожал джаз и, как всякий неофит, всецело отдавался занятиям йогой по системе Махариши.

Джон объяснил Рэю и Джиму, что надеется с помощью медитаций научиться контролировать свой вспыльчивый нрав. В свои двадцать он все еще жил дома (что немедленно сделало его объектом насмешек со стороны Джима), хотя стремился оторваться от родителей и обрести свободу, которую могла дать ему работа в группе. За все следующие годы, которые Джим и Джон проведут вместе в группе «Doors», они так и не станут близкими друзьями.

Джон играл на ударных с двенадцати лет. Он играл на барабане в школе в западной части Лос-Анджелеса, затем переключился на джаз в колледже в Санта-Монике, затем переехал в Лос-Анджелес и, наконец, бросил университет в долине Сан-Фернандо.

Джон Денсмор. Фото Джерри Хопкинса

Через две недели репетиций Рэй с братьями повезли своего нового солиста, барабанщика и временного басиста (девушку, чье имя уже забыто) на студию звукозаписи «World Pacific» на Третьей улице в Лос-Анджелес. У группы «Rick and the Ravens» был контракт с лейблом «Aura Records», и они записали пару песен, в которых Рэй пел под псевдонимом Пронзительный Рэй Дэниелз. Выпуск сингла прошел незамеченным, и «Aura» решила выделить ребятам бесплатное время для работы в студии, вместе того чтобы записывать новые песни. За три часа они записали шесть песен.

– В результате, – вспоминал Джим несколько лет спустя, – у нас был мастер-диск, и мы отштамповали три копии.

На этих дисках, которые Джим, Рэй и Джон, а иногда еще и Дороти Фуджикава носили из одной звукозаписывающей компании в другую, были песни, написанные Джимом тем летом в Венисе, включая «Прогулку под лунным светом», «Мои глаза увидели тебя» (эту песню затем переименуют в «Сойти с ума»), «Край ночи» и незамысловатую песенку с запоминающимся мотивом, «Лето уже кончилось». Ни одна звукозаписывающая компания не заинтересовалась ни песнями, ни группой.

Примерно в это время Джим встретил Памелу Курсон.

Рыжеволосой Памеле было всего восемнадцать лет. Веснушки осыпали ее руки, они покрывали ее бледное, тонкое, еще совсем детское лицо, коричневыми брызгами усеивали все тело. Она носила длинные прямые волосы на прямой пробор. Благодаря огромным прозрачным глазам бледно-лавандового цвета она выглядела так, словно сошла с картины Уолтера или Маргарет Кин: беззащитной, покорной, очаровательной.

Она родилась 22 декабря 1946 года, в городе Уид, штат Калифорния, в нескольких милях от горы Шаста, которую индейцы считали священной. Ее отец, как и отец Джима, служил в морской авиации – но не пилотом, а бомбардиром и на тот момент был офицером военно-морского запаса США и директором высшей школы в городе Ориндж, центре одноименного округа. Памела рассказала Джиму, что бросила занятия в колледже Лос-Анджелеса и теперь находится в поисках какого-нибудь стоящего занятия.

Несколько лет спустя Памела скажет, что это Джим научил ее жизни. Она называла себя «творением Джима». Он давал ей читать журналы, познакомил ее с различными философами, написав по абзацу о каждом из них, от Платона до Ницше, и рассказал о великий идеях западной цивилизации. Памела немедленно решила стать хранителем его поэзии.

Памела и Джим в Санта-Монике. Фото Бобби Клейна

Джим перечитывал «Двери восприятия» Олдоса Хаксли. «Большинство этих преобразователей сознания сейчас не могут применяться кроме как по предписанию врача или же нелегально и со значительным риском. Для неограниченного употребления Запад позволил только алкоголь и табак. Все остальные Двери В Стене обозваны Наркотой, а те, кто неавторизованно их употребляет, – наркоманами»[15]. Джим с воодушевлением воспринял такую трактовку и начал увеличивать как ассортимент, так и дозы.

Теперь Джим делал все и вся, чтобы взорвать свое сознание. Раскрыть двери восприятия… прорваться на другую сторону… поехать по шоссе на край ночи… стать очевидцем чудес в золотых копях… кататься на змее… эти ударные фразы, которые будут потом разбросаны по песням Джима, сначала были записаны в дневниках на теплом осеннем пляже. Джим бросился открывать новое, свое собственное видение и свой словарь.

Он глотал таблетки кислоты как арахис – или аспирин, потому что именно так они выглядели в то время: продукт Осли[16] из Сан-Франциско, оригинальная «белая молния», чистая, дешевая и… убойная. И конечно же, трава – мешки и мешки травы из Мексики. А потом «кусочки сахара»[17].

Прорвись на другую сторону,

Прорвись на другую сторону,

Прорвись на другую сторону…

Джим решил, что пришло время рассказать семье в Лондоне о своих планах. Он написал, что по окончании университета пытался найти работу, но ему смеялись в лицо, когда он показывал диплом кинематографиста, поэтому он сейчас поет в группе… и что родители думают по этому поводу?

Отец Джима был потрясен и в своем ответном письме яростно возражал. Он напомнил Джиму, как тот забросил занятия на пианино, как отказывался в детстве петь с семьей рождественские гимны… и теперь решил собрать группу? После того, как отец четыре года платил за его обучение в колледже? «Знаешь, – писал блестящий офицер штаба ВМС, – мне кажется, это просто неудачная шутка».

Джим легко воспринял критику, но больше никогда не писал своим родителям.

В октябрьских выпусках музыкальных журналов, которые Джим с Рэем теперь читали каждую неделю, появился Били Джеймс. Билли, тридцатитрехлетний бывший актер, по контракту с фирмой «Columbia» делал рекламу для Боба Дилана, а в 1963 году переехал в Калифорнию, чтобы вести оттуда светскую хронику. Поначалу ему это удавалось, и он рекламировал всех клиентов «Columbia», но затем он начал перенимать образ жизни музыкантов и вскоре изменился насколько, что больше не мог общаться со своими друзьями с восточного побережья и почти со всем руководством «Columbia». Поэтому Билли получил новую должность – менеджер по поиску и раскрутке талантов – достаточно туманная формулировка, чтобы ее можно было вписать в существующий устав компании. А Билли такая должность давала возможность буквально вынюхивать то, что ему нравилось.

Рэй с Джимом посмотрели на фотографию. Билли был с бородой.

– Похоже, он хиппи, – предположил Рэй.

Когда Билли вернулся с обеда, он увидел Джима, Рэя, Дороти и Джона, которые стояли в коридоре рядом с бутылью с водой у дверей его офиса. Он рассеянно кивнул, пригласил ребят в кабинет, снисходительно принял их мастер-диск и выслушал сбивчивый рассказ, который, как он понял с первых слов, они повторяли уже много раз. Он пообещал им перезвонить, может быть, через денек-другой. Через два дня секретарь Билли уже звонила Джиму. Она передала, что Билли хотел бы встретиться с ними в своем офисе в любое удобное для них время.

– Я сказал им, что могу при желании продюсировать их записи, и я чувствовал, что ребята талантливые, но все же я не был до конца уверен, что смогу заняться студийными записями, – вспоминает Билли. – Итак, я понял, что мне нужно заинтересовать ими какого-нибудь продюсера с «Columbia». Поскольку я предчувствовал проблемы, я предложил им контракт на пять с половиной лет, причем в течение испытательного срока – первых шести месяцев – компания брала на себя обязательство записать минимум четыре пластинки и выпустить минимум две из них. Я не хотел, чтобы они подписывали такой контракт, по которому и через полгода не было бы никакого результата. Джим не мог в это поверить. «Columbia Records». Лейбл Дилана.

Несмотря на такой успех, в группе начались разногласия: один из братьев Рэя ушел, второго заменили. На смену ему пришел Робби Кригер, гитарист, который занимался медитацией вместе с Джоном и Рэем.

Робби оказался самым молодым из четверки, ему было всего девятнадцать. И он был наименее импозантным из всех. У него были вьющиеся пшеничные волосы и мутно-зеленые глаза, взгляд казался отсутствующим – результат то ли приема наркотиков, то ли плохо подобранных контактных линз. Этот эксцентричный вид усиливался манерой разговора: Робби говорил рассеянно, словно вот-вот уснет, и концовки фраз либо вопросами повисали в воздухе, либо растворялись в бормотании. Но внешность бывает обманчива. За этим оцепенелым взглядом скрывались быстрый ум и тонкое чувство юмора. Оба эти качества он унаследовал от отца, человека среднего достатка, который работал консультантом государственных структур и коммерческих компаний по вопросам планирования и финансов.

Робби Кригер. Фото Джерри Хопкинса

Как и Джон, Робби был коренным калифорнийцем – он родился 8 января 1946 года в Лос-Анджелесе вместе со своим братом-двойняшкой и ходил в высшую школу при универе. Но Робби также посещал высшие школы в Пэсифик-Пэлисейдс, богатом прибрежном пригороде Лос-Анджелеса, и в Менло-парке, фешенебельном городке близ Сан-Франциско. Он проучился год в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, затем какое-то время в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, где он в третий раз сменил специализацию и изучал физику, – тогда Джон и попросил его встретиться с какими-то ребятами, которые называют себя «Doors».

– «Doors»? – удивился Робби, рассеянно улыбаясь. – Отпад!

Робби с Джоном вместе играли в группе «Psychedelic Rangers». До сих пор Робби считал, что это весьма необычное название.

Робби поведал Джиму, что начал играть на гитаре в пятнадцать лет, а в восемнадцать уже мечтал о славе Монтойи или Сеговии[18]. Но он менял музыкальные стили так же часто, как школы, и стремительно переходил от фламенко к фолку, от блюза к року. Особенно ему нравились исполнители фолка, как он признался Джиму, описывая свою встречу с Джон Баез. Джим, конечно же, переводил разговор на Дилана. Затем Робби подключал гитару и выдавал импровизацию в технике «слайдер»[19]. Джим слышал «слайдеры» на пластинках, но первый раз увидел, как это делается. Поначалу он требовал, чтобы Робби исполнял «слайдеры» в каждой песне.

Обсуждение профессиональных тонкостей и репетиции продолжались, и четверо парней сближались все сильнее и вскоре уже встречались каждый день – в доме Робби, где в одной из боковых комнат стояло пианино его родителей, или в домах друзей в Венисе. Они репетировали по пять дней в неделю, вечерами напролет. По выходным им изредка удавалось поиграть, в основном на свадьбах, студенческих вечеринках или бар-мицва[20]. Их репертуар по большей части состоял из хорошо известных песен, вроде «Луи, Луи» и «Глории», но иногда они играли и собственные композиции. Джим, все еще слишком робкий, чтобы смотреть в глаза публике, сколь мало бы ее ни было, поворачивался к залу спиной, а если и стоял к слушателям лицом, то закрывал глаза и вцеплялся в микрофон так, словно тот не давал ему утонуть, провалившись под сцену. На самом деле в раннем «Doors» большинство песен пел Рэй, а Джим подыгрывал на губной гармошке и кричал «Эгей!» или «Давай-давай!».

Фил Олено работал ночным менеджером в супермаркете, и теми редкими вечерами, когда Джим не репетировал, они частенько вместе убивали время, покуривая травку или тусуясь в студенческом городке Калифорнийского университета с девчонками с художественного факультета. Одна из них, Кэти Миллер, была на два года младше Джима и чем-то напоминала молодую Тьюздей Уэлд[21]: непорочная, светловолосая, изысканная.

Кэти была ранима, не уверена в себе и без конца извинялась. Но больше всего страданий причиняло ей ее великодушие. Она будто старалась стать родной матерью для всех заблудших овец, которых встречала на своим пути. Она разрешила Джиму жить в своей квартире в любое время, когда он пожелает, и кормила его роскошными обедами, буквально заставляя Джима брать ее машину, если ему нужно было куда-нибудь поехать. Иногда Джим мог исчезнуть на ее машине на несколько дней, а Кэти передвигалась пешком и гадала, что стряслось. Он мог, напротив, несколько дней жить у нее в квартире – устраивал невероятный беспорядок, изводил ее жестокими шутками, спьяну хвастался победами над другими женщинами, угрожая изрезать ножом огромные картины, которые Кэти писала на занятиях, и развесить их по всей улице. И в то же время Джим поддерживал ее: убеждал, что она умница и красавица.

– Тебе обязательно нужно познакомиться с Джимом, – сказала как-то Кэти своей подружке Розанне Уайт, также изучавшей искусство. Розанна уже слышала некоторые рассказы Кэти, поэтому сразу отказалась, но, когда она все-таки встретила Джима, он очаровал ее. Он часто ходил без рубашки, и Розанна, наблюдая за его длинными волосами, за тем, как он поворачивает голову, как напрягаются мышцы его шеи, подумала, что так могла бы выглядеть ожившая греческая статуя. Не меньше поражал ее голос Джима, который ни разу за шесть месяцев их встреч не поднялся выше шепота. Розанна признавалась сама себе, что боится Джима, но все равно пускала его на черный диван в своей квартире, предоставляя ему запасной аэродром, когда он не мог дотянуть до пляжа.

Насколько квартира Кэти была роскошной, настолько жилье Розанны было спартанским. Она питалась только натуральными продуктами, поэтому наесться до отвала в ее доме не получалось, к тому же она не курила травку и не держала дома дешевых закусок, столь обожаемых любителями марихуаны. Она даже вино пила редко, так что Джиму приходилось приносить его с собой. Зато Розанна пользовалась экологически чистым шампунем, который нравился Джиму, и часто, когда Розанна возвращалась с учебы, она заставала его в ванной в джинсах и затасканной рубашке от пижамы – он позировал перед зеркалом, втягивая щеки с видом супермодели из журнала «Вог», прекрасный и голодный, приглаживал пятерней свои влажные нечесаные волосы.

– Джим, – спрашивала Розанна, – почему ты не расчесываешь волосы?

Джим еще разок встряхивал своей гривой и смотрел на Розанну так сексуально, что это выглядело почти смешно.

– Потому что я хочу, чтобы волосы смотрелись как крыло птицы, – говорил он. Затем складывал руки на груди и чувственно поглаживал свои бицепсы через тонкую фланель рубашки, самодовольно глядя на Розанну.

Однажды вечером, когда они только познакомились, Джим заявился к Розанне с Джоном Денсмором и Кэти, которые вскоре ушли, оставив Розанну с Джимом наедине. Девушка, которую все больше раздражали манеры Джима прихорашиваться и говорить шепотом, решила свалить эту ношу со своих плеч.

– Опять эта ерунда! – возмутилась она, когда Джим принялся ей что-то шептать. – Тебе это не идет. Замолчи немедленно.

Джим, по-прежнему шепотом, сделал Розанне грязное предложение, заявив, что она хочет с ним переспать.

– Хватит, Джим, – раздраженно ответила Розанна. – Не будь таким шутом гороховым. Ты вечно под кайфом, на тебя невозможно положиться. С тобой невозможно даже нормально поговорить, потому что ты опять обдолбанный и опять ведешь себя как клоун. Джим, хватить ломать комедию.

Джим метнулся на кухню и через пару секунд вернулся с огромным разделочным ножом в руках. Он подскочил к Розанне, схватил ее за правое запястье и заломил руку за спину. От резкого движения ее блузка распахнулась, и Джим приставил лезвие к нежной коже ее живота.

– Не смей так говорить со мной, – прошептал он. – Сейчас я тебя вскрою и посмотрю, сколько будет крови. – Его слова звучали серьезно.

Кто-то вошел в дом. Джим повернулся и увидел, что это неожиданно вернулся Денсмор. Джим снова посмотрел на Розанну, затем перевел взгляд на нож в своих руках и расхохотался:

– Ух ты, а это что такое? Нож? Откуда он взялся?

Потом Розанна извинилась, что нагрубила ему, Джим тоже принес свои извинения и спросил, можно ли ему переночевать на диване. Она ответила «да».

Однажды ноябрьским утром Джим позвонил Рэю. Было около восьми часов, и Джим был под крутым кайфом от кислоты. Он хотел собрать всех на репетицию. Рэй ответил, что еще рано. Джим не настаивал; он сказал, что если Рэй не явится немедленно, то он уходит из группы прямо сейчас, и пошли эти «Doors» куда подальше. Рэй пообещал, что встретится с Джимом чуть попозже.

Через несколько часов Джим сидел в доме Фила Олено с Феликсом Винейблом и отходил от действия наркотиков. Они обсуждали фотографии паутин, которые плели пауки под влиянием ЛСД и мескалина. Олено принес книгу, которую он взял в библиотеке Калифорнийского университета, и показал фотографии, приведенные в ней. Пауки, которым дали кислоту, плели геометрически правильную паутину, а под влиянием мескалина – произвольные, хаотические сети, лишенные логики, возможно (как утверждал Джим) безумные. Приятели решили, что нужно найти мескалин в самой чистой его форме, в кактусе пейота. За ним нужно было ехать в пустыню, в Аризону.

Итак, троица отправилась в путь на видавшей виды развалюхе Фила – «шевроле» с откидным верхом, у которого не было ни первой, ни задней передачи. Когда они проезжали Хоторн, неподалеку от Лос-Анджелеса, Джим с визгом затормозил, выпрыгнул из машины, подбежал к проходившей мимо молоденькой девушке, поцеловал ее и бросился обратно к «шеви», но в это время дорогу им преградила патрульная полицейская машина. Выходка Джима не осталась без внимания. Полицейский попросил его предъявить документы, затем поговорил с девушкой и выяснил, что ей всего четырнадцать.

– Ну че, давай, – крикнул Джим, – пристрели меня на фиг! Не бзди, бля, стреляй!

Почему полицейский отпустил его, лишь сделав замечание, – так и осталось загадкой. Путешествие на юг продолжилось.

Два дня спустя, когда Джим с Феликсом вернулись без Фила, покрытые синяками и ссадинами, начались рассказы об их приключениях. Одним Джим рассказывал, что они доехали до Аризоны, встретили там индейцев, отправились вместе с ними в пустыню, чтобы, встав в круг, пострелять из лука по кактусу, потому что если ты можешь натянуть лук и выпустить стрелу (пояснял Джим), то ты достаточно силен, чтобы выдержать хороший трип. Затем они попробовали пейот, после чего Фил решил отправиться в Мексику.

Другие услышали совершенно иную историю, которая объясняла, откуда взялись синяки. По этой версии Джим с Филом и Феликсом не встречали никаких индейцев, не нашли никакого пейота, зато возле Колорадо наткнулись на крутых «чиканос»[22], которые обожали чесать кулаки о длинноволосых белых парней.

«Columbia» молчала. Контракт был подписан, и в доме Робби состоялся праздничный ужин, на котором обмыли это событие, но после этого наступило затишье. Билли Джеймс никак не мог привлечь внимание штатных продюсеров «Columbia». «Doors» продолжали репетировать, иногда подрабатывали на вечеринках и ходили на прослушивание при каждом удобном случае.

В декабре в кинематографической школе Калифорнийского университета прошел показ фильмов, среди которых была прошлогодняя учебная лента Рэя, и «Doors» играли на сцене – их первое выступление перед широкой публикой – с импровизированным акустическим сопровождением к фильму. Затем они участвовали в прослушиваниях в клубе в Вестчестере, который был «домашней площадкой» группы «Turtles» из Лос-Анджелеса, чрезвычайно популярной в то время, и получили отказ. Получили они от ворот поворот и в «Bido Lito», крошечном, но стильном клубе, где долгое время выступала группа «Love». Как им объяснили, проблема в том, что у них слишком слабый бас.

Ребята начали приглашать к себе на репетиции басистов, но звук получался слишком насыщенным, как у «Rolling Stones» (в их репертуаре было много похожих песен) или у групп, играющих электрический блюз. Они все еще размышляли над радикальным изменением звука и продолжали ходить по прослушиваниям без басиста, когда в конце января им предложили постоянную работу в клубе «London Fog», небольшом заведении на бульваре Сансет, совсем рядом с клубом «Whiskey a Go Go», владелец которого носил невероятное имя Джесси Джеймс[23]. Афиша клуба гласила: «„Doors“ – группа из города Венис», и ребята были в экстазе. В первый вечер, когда они играли на сцене, в клуб не зашел ни один посетитель.

Самое первое рекламное фото группы (публикуется впервые). 1966 г. Фото «Elektra Records»

Хозяин клуба предложил такой жалкий гонорар, что создавалось впечатление, будто он собирается покрыть его, заработав на друзьях «Doors» из университета, которые пришли в тот вечер, когда проходили прослушивания. Поскольку клуб «Fog» не входил в профсоюз, как «Bido Lito's», там могли играть музыканты, не являющиеся членами профсоюза, и клуб мог платить меньше минимальной ставки, предусмотренной профсоюзом. «Doors» играли с девяти до двух, по пять выходов за ночь, с пятнадцатиминутным перерывом каждый час, шесть вечеров в неделю. За это они получали 5 долларов по будним дням и 10 по пятницам и субботам. Наличными, в конце вечера, – если они у хозяина были.

Близость клуба «Whiskey» никак не повлияла на размер или состав аудитории ранних «Doors». Несмотря на ультрамодное название, основной публикой «London Fog» были матросы, сутенеры, проститутки и мафиози в черных костюмах; лишь изредка сюда из любопытства заглядывали туристы. Все искали себе на голову приключений, но найти можно было в другом месте.

В перерывах между своими выступлениями «Doors» ходили в клуб «Whiskey», где им разрешали постоять в проходе и посмотреть выступления знаменитых групп, мечтая стать, как Джим выразился позже, «такими же великими, как „Love“», самая популярная на тот момент андеграундная группа в Лос-Анджелесе.

Но все же эта работа пошла им на пользу: добавила уверенности в себе и дала возможность отполировать оригинальный материал. Поначалу Джим прерывал пение инструментальными соло на губной гармошке или брякал на клавишных, пока Рэй играл на флейте. Но затем Джим стал делать основной акцент на своем визуальном представлении и перестал играть на инструментах. Рэй открыл для себя клавишный бас «Fender», на котором она мог играть левой рукой, продолжая брать аккорды и исполнять соло правой рукой на органе «Vox», который им купила «Columbia Records». Дилемма с басом была решена.

В феврале репертуар группы насчитывал не менее сорока песен, около двадцати пяти – собственных, включая «Конец», который поначалу был всего лишь красивой балладой об увядшей любви:

Это конец, милый друг.

Это конец, мой единственный друг. Конец

Наших тщательно продуманных планов. Конец

Всего, что имеет значение, конец.

Ни спасения, ни удивления, конец.

Я больше никогда не взгляну в твои глаза.

За исключением «Алабамской песни», которая была взята из мюзикла Брехта и Вейля «Взлет и падение города Махагони» о славе и деградации довоенной нацистской Германии, группа исполняла старые добрые блюзы или признанные рок-хиты, такие как «Деньги», «Человек черного хода», «Глория» и «Луи, Луи». Теперь почти все песни пел Джим.

С каждой неделей Джим становился все больше уверен в себе. Он не считал, что у него сильный голос. «Я не пою, а кричу», – говорил он – но голос становился намного лучше, и Джим это чувствовал. Пока шла проверка звука, он производил театральные манипуляции с черным шейным платком, повязывая его на микрофон и чувственно проводя им по лицу.

Самым важным для «Doors» было растущее чувство «единства». Благодаря ежедневным репетициям, а теперь и совместным выступлениям перед публикой, трое музыкантов и солист в мельчайших подробностях изучили партии друг друга, и их совместная игра становилась все лучше. Напористый, в чем-то церковный, в стиле Флэша Гордона, орган Рэя; джазовая манера игры на ударных Джона, прекрасно подчеркивающая пение Джима; искусные, нарочито небрежные блюзы и виртуозное фламенко Робби; неровный, с хрипотцой, но чувственный тенор-баритон Джима – все это вместе сливалось в стиль, лишь намеки на который были слышны на демо-записи. Джим бóльшую часть выступления стоял спиной к слушателям, глядя на остальных участников группы, как во время репетиций, когда, по предложению Рэя, они становились в кружок, чтобы «направлять свою энергию друг на друга». При помощи ЛСД, говорит Рэй, «Doors» достигли «общего сознания». Многие музыканты, которые долгое время играют вместе и уважают музыкальные таланты друг друга, ощущают близость, которую не-музыкантам и не-певцам не понять.

– Да, – признается Рэй, – так оно и было. Но чувствовалась также и невероятная мощь.

Ребята заключили необычное партнерское соглашение, согласно которому все делилось поровну. Джим сочинял большинство песен, но, когда они записывались, он настаивал, чтобы в качестве композитора были указаны «Doors», и все гонорары и другие доходы делились на четыре равные части. Все творческие решения принимались не большинством голосов, а единогласно.

Джим начал употреблять наркотики во время выступлений. Иногда он принимал их заранее – зрачки его были расширены, чувственное восприятие то затуманено, то обострено, личность разбита на осколки. Иногда Джим проносил наркотики на сцену в кармане: выхватывал дозу амфетамина, когда Рэй начинал соло на органе, и разламывал ампулу у него под носом. Однажды он угостил «амфом» всю группу перед песней «Красный петушок», и, когда они дошли до слов «собаки начали лаять, а гончие – выть», Рэй начал лаять, Джон – выть, а Джим и вовсе свалился со сцены. Другим вечером, напившись в стельку, Джим вдруг понес подростковую похабень, экспромтом выдав новые слова в песне «Глория»: «…вот легла она на пол, вот завалилась на кровать, вот села мне на лицо…».

У Джима по-прежнему не было почтового адреса, он ночевал на диванах и раскладушках у друзей. Памелу Джим считал девушкой номер один, но он не был сторонником моногамии. Они собирались снять квартиру в районе Лаврового Каньона, но в то время Джим ночевал по всему Западному Лос-Анджелесу. Не было у Джима и машины, поэтому он зависел от древнего желтого «фольксвагена» Рэя или «сингера-газели» Джона. Проголодавшись, все участники группы отправлялись домой к Джону, потому что у его мамы был самый кроткий характер из трех живших по соседству матерей ребят из «Doors».

К апрелю для «Doors» настали тяжелые времена. Они были на мели. Сорока долларов на всех не хватало на жизнь, а часто и того не было. Джиму предложили перейти в другую группу. Джон и Робби были арестованы за хранение марихуаны, и Джим, который прошлой осенью незаконно получил отсрочку от армии, снова подлежал призыву и должен был проходить новый медосмотр в мае. «Columbia» включила их в «список на вылет».

Один из штатных продюсеров «Columbia», Ларри Маркс, однажды заглянул в «London Fog» и представился продюсером группы, но больше они его видели. И от Билли Джеймса ничего слышно не было. Это Джон заметил название «Doors» в «списке на выбывание» на столе Билли. Группа потребовала немедленно расторгнуть контракт.

– Расслабьтесь, ребята, – ответил Билли. – Если компания за шесть месяцев не выпустит ни одной вашей песни, вы получите тысячу баксов.

Ребята покачали головами. Билли вздохнул и позвал кого-то из юридического отдела. «Doors» получили официальную свободу.

Через пару дней владелец «London Fog» освободил «Doors» окончательно – он попросту уволил их.

Удача повернулась к группе лицом в мае.

Во-первых, Джим при помощи большого ассортимента и количества химических средств устроил себе повышенное давление, сахар в крови, проблемы с дыханием, зрением и речью, а на медосмотре в призывном пункте заявил врачам, что он гомосексуалист и если они все-таки заберут его в армию, то будут последними педерастами на всем белом свете. В результате Джим получил белый билет. Затем, на последнем выступлении группы в клубе «London Fog», к ребятам подошла красивая брюнетка и спросила, не могут ли они отыграть в понедельник вечером в клубе «Whiskey a Go Go». Это была Ронни Харан, которая отвечала за поиск талантов для своего клуба.

– Всего один вечер, – сказала Ронни, – но на нем будут присутствовать владельцы клуба. Я уже замолвила за вас словечко, – продолжала она, – и мы ищем группы на постоянную работу. Если получится подписать контракт на постоянную работу, то он будет предусматривать два выхода за вечер (а не четыре-пять, как в «Fog») по профсоюзной ставке – 499,50 долларов на четверых.

Джим и его товарищи старались не выдать волнения при ответе, но внутренне они прыгали от радости.

– Ага, – кивнул Джим – Думаю, мы согласны. В понедельник, да? Ух ты, это же завтра! Поздновато вы к нам подошли.

Человек, который принимал решения и был совладельцем двух заведений: «PJ's» близ бульвара Сансет и «Whiskey a Go Go», был бывшим полицейским лет тридцати пяти из Чикаго, с именем, как у героя произведений Раньона[24] – Элмер Валентайн. Ронни Харан, которая уже несколько раз встречалась с Элмером, когда была старлеткой и зависала вечерами в клубе «PJ's», сейчас заведовала рекламой для обоих клубов и вербовала новых артистов. Она также была рекламным агентом шотландского певца Донована, в 1966-м, когда она искала фотографа, кто-то посоветовал ей Пола Феррара, который учился в Калифорнийском университете вместе с Джимом. Пол и посоветовал Ронни обязательно посмотреть на группу из «Fog». Он был не первый и не последний, кто говорил ей о «Doors», и Ронни, полагаясь больше на вкус толпы, чем на мнение «менеджеров», наконец-то наведалась в «Fog».

По признанию Элмера, именно Ронни Харан уговорила его послушать «Doors» еще раз, потому что поначалу они ему абсолютно не понравились. Элмер сказал Ронни, что Джим – любитель без всякого потенциала, который своим отвязным позерством прикрывает недостаток таланта. Кроме того, он считал Джима грязным матерщинником. Но Элмеру нравилась Ронни, поэтому он согласился оставить «Doors» еще на два дня.

«Doors» выступали в «Whiskey» с середины мая до середины июля, и за это время они так часто выводили из себя владельцев клуба, что те выгоняли их как минимум раз в неделю. Хотя «Doors» произвели благоприятное впечатление на хедлайнеров – «Rascals», «Paul Butterfield Blues Band», «Animals», «Beau Brummels», «Them», «Buffalo Springfield», «Captain Beefheart», – они в то же время стремились согнать их со сцены, вынуждая партнера Элмера, Фила Танзини, кричать на них: «Слишком громко играете! Слишком громко! Я сейчас вышвырну вас на улицу на глазах у всех! Тише, я сказал, тише!» В отместку Рэй каждый раз в песне «Несчастная девчонка» тянул самую высокую ноту до тех пор, пока орган, а в унисон ему Танзини, не начинали визжать. Эксцентричные выходки Джима еще больше усугубляли ситуацию. Иногда он так накачивался спиртным или наркотиками, что не мог выступать. Или еще хуже – выскакивал на сцену между выступлениями с криками: «На хер Элмера! На хер „Whiskey“! На хер Фила!»

Всякий раз, когда «Doors» выгоняли из клуба, Ронни Харан звонила одной четырнадцатилетней девчушке с Беверли-Хиллз, которая была одной из самых больших фанаток группы – ей разрешали лишь стоять у кассы, но не пускали внутрь, – и та обзванивала всех своих подружек, которые бросались звонить в «Whiskey» с просьбами вернуть «Doors» на сцену. Элмер старался отвечать на звонки в клуб, чтобы быть в курсе происходящего, примерно как Ронни прислушивалась к разговорам на улицах.

– Каждый раз было одно и то же, – говорит Элмер, который до сих пор не знает, что его отчасти водили за нос. – Девчонки, девчонки, девчонки без конца, и все спрашивают, будет ли на сцене этот сексуальный засранец в черных штанах. Знаете, моя мать своих детей не идиотами вырастила, так что он у меня выступал второй группой.

На улицах же говорили примерное следующее: «Обязательно сходи посмотреть на „Doors“ в „Whiskey“, у них отпадный солист».

Имидж «Doors» на сцене был кричаще сексуальным – худощавый солист седлал микрофонную стойку и недвусмысленно терся об нее, – но в то же время это была интеллектуальная группа. Галерея гротескных образов в текстах песен Джима очаровала поклонников группы в середине шестидесятых. Их песни вроде «Когда кончается музыка» были то скорбными, то возмутительными, то утешающими, требующими, и всегда мучительными.

Четкой программы выступления у «Doors» не было. Часто они минут пять тратили на то, чтобы определить, какую песню играть дальше.

– Может, «Хрустальный корабль»? – предлагал Джим.

– Да ну ее, – отвечал Рэй, – давай что-нибудь другое.

Джон предлагал какую-нибудь песню, где у Робби было длинное соло, и Робби качал головой.

– Давай «Когда кончается музыка», – предлагал Джим.

Рэй на секунду погружался в раздумья, расплывался в коронной улыбке Генри Фонды – не обнажая зубов, – затем кивал. Джон говорил «О'кей», и Робби согласно кивал. Решение принято единогласно. В духе «Doors».

«Когда кончается музыка» был номером-импровизацией длительностью одиннадцать минут, а то и дольше, в зависимости от инструментальных проигрышей и вставок поэзии Джима. Во многих отношениях это была классическая песня «Doors»: она исполнялась в высоком драматическом стиле, который показывал не только музыкальные, но и сценические достижения группы.

Песню открывали энергичные органные рифы и подстегивающий, почти запыхавшийся, голос Джима: «Да… да-ва-а-ай…» Затем Джон Денсмор принимался утрированно широко размахивать руками, добавляя метрономный ритм ударных, и неожиданно, заставляя всех вздрогнуть, Джим подпрыгивал с микрофоном и орал «Да-а-а-а-а-а!!!». Орган поддерживал нить мелодии, Робби расставлял акценты, а Джим затягивал вполголоса фаталистичную элегию:

Когда кончается музыка,

Когда кончается музыка,

Когда кончается музыка,

Выключи свет,

Выключи свет,

Выключи свет.

Затем окрепшим голосом:

Ведь музыка – твой добрый друг.

Затем еще более убедительно, почти на крике:

Танцуй в огне, как пристало…

Потом с утешением (и предостережением):

Ведь музыка – твой лучший друг.

Проигрыш на ударных.

Вплоть до конца,

Вплоть до конца,

Вплоть до конца.

И тут в унисон вступал Робби с заводным психоделическим гитарным соло, Джон переключался на тарелки, Рэй поддерживал ритм пронзительными аккордами на органе, и посреди этой какофонии Джим корчился на полу, ударяя микрофоном в грудь, дергая ногами или сворачиваясь в позу эмбриона и застывая в полном оцепенении. Музыка замедлялась, музыканты успокаивались. Джим поднимался.

Отмените мою подписку на воскрешение,

Отправьте мои рекомендации в тюрьму,

У меня там друзья.

Лицо в зеркале не остановится

Девушка в окне не упадет

Празднество друзей продолжается, кричит она,

Ожидая меня

Снаружи.

Последнее слово выкрикивалось что есть сил. Музыка приобретала гипнотическое звучание:

Пока я не погрузился в вечный сон,

Я хочу услышать,

Я хочу услышать

Крик бабочки.

Вернись, детка,

Снова в мои объятия.

В голос Джима закрадывалась нетерпеливая нотка, намек на жестокость:

Нам надоело слоняться вокруг,

В ожидании склонив головы к земле.

Жестокость из голоса улетучивалась, и он становился таким же гипнотизирующим, как и музыка:

Я слышу очень нежный звук,

Он очень близок и далек;

Очень мягкий, очень чистый.

Приходи сегодня, приходи сегодня.

В нем ясно слышалась грусть, переходящая в гнев:

Что мы сделали с Землей?

Что они сделали с нашей прекрасной сестрой?

Опустошили и разграбили ее, разрезали и избили ее,

Истыкали ее ножами на стороне зари,

Обвязали ее оградами и погубили ее.

Из музыки оставался только сердечный ритм органа Рэя: две ноты, тук-тук, с апокалиптическими вторжениями ударных. Тук-тук. Тук-тук.

Я слышу очень нежный звук,

Приложив ухо… к земле.

Джим подносил микрофон к лицу, почти любовно гладил его левой рукой, а правой закрывал ухо. Выставив правую ногу вперед, сгибал ее в колене, прижимая микрофонную стойку. Левая нога оставалась прямой, поддерживая равновесие.

Мы хотим мир, и хотим его…

Мы хотим мир, и хотим его…

Барабанная дробь, и:

Сейчас!

Сейчас?

Ударные смолкали. Джим подпрыгивал. И кричал:

Сееееееееееееейчааааааааааааас!

Вновь вступал орган, мощно до неистовства:

Персидская ночь;

Посмотри на огонь,

Спаси нас, Иисусе, спаси нас!

Когда кончится музыка,

Выключи свет.

Ведь музыка – твой добрый друг.

Танцуй в огне, как пристало,

Ведь музыка – твой лучший друг

Вплоть до конца,

Вплоть до конца,

Вплоть

ДО КОНЦА!

И даже танцовщицы, которые видели все их номера как минимум дважды, были в экстазе.

Глава 4

Когда стало понятно, что «Doors» задержатся в клубе «Whiskey» на какое-то время (ребята перестали воспринимать свои увольнения всерьез недели через две), все четверо переехали на новые квартиры. Джин и Робби наконец-то оставили родителей и сняли на двоих небольшую квартирку в Лавровом каньоне, где пытались найти для группы новые заказы. Рэй с Дороти сняли квартиру на пляже. В ней была всего одна комната шестьдесят футов длиной, которая идеально подходила для репетиций. Джим переехал к Ронни Харан, в ее квартирку за 75 долларов в месяц в паре кварталов от «Whiskey», и именно там Ронни начала вести разговоры о том, чтобы Джим подписал контракт, по ее выражению, с «менеджером по раскрутке». Она также стала обзванивать звукозаписывающие компании, приглашая их представителей посмотреть на группу, которую она называла не иначе как «Американские „Rolling Stones“». Некоторые действительно приходили. Продюсеру «Beach Boys» Нику Венету «Doors» совсем не понравились. Лу Адлер, у которого уже были «The Mamas and Papas», остался столь же равнодушен, как и девять месяцев назад, когда Джим и Рэй приносили ему свои демо-записи. Когда «Rolling Stones» приезжали в город, кто-то из них сходил на «Doors» и также не был впечатлен. Как не был впечатлен и Джек Хольцман, тридцатишестилетний фанат электроники, продюсер фолк-музыки, основатель и президент «Elektra Records». «Elektra» была тогда небольшой компанией, которая только пробивалась на рынок рок-музыки с группой «Love». Когда Джек вышел из «Whiskey» в тот первый вечер в середине июня, он вынес вердикт: «В этой группе нет изюминки».

Хольцмана уговорили сходить посмотреть на «Doors» еще раз. Уговаривала, конечно же, Ронни, а также Артур Ли, лидер «Love». Итак, Джек пришел еще раз и решил, что в игре Рэя на органе есть что-то притягательное. Придя в четвертый раз, он решился предложить «Doors» контракт. По его словам, он собирался поработать с ними год, с возможностью продления контракта еще на два года, – или пока группа не запишет шесть альбомов, в зависимости от того, что случится раньше. Взамен «Doors» должны были получить 2 500 долларов аванса в счет их будущего гонорара, 5 процентов от продаж записей.

Джек акцентировал внимание на двух наиболее очевидных характерных чертах лейбла «Elektra»: его открытой политике и небольшом размере. Он хотел донести до парней, что «Elektra» – маленькая компания единомышленников, и любой из артистов, подписавших с ней контракт, может запросто обратиться к любому из ее сотрудников в любое время дня и ночи и немедленно получить ответ… А поскольку «Elektra» подписала контракты с немногими (по сравнению, скажем, с «Columbia») артистами, то ее сотрудники могли более плотно участвовать во всех необходимых мероприятиях по раскрутке.

Звучало неплохо. Когда-то «Doors» хотели стать такими же великими, как «Love». Теперь они хотели большего, и свежий лейбл, возможно, мог им это дать. Кроме того, это был единственный реальный контракт, который у них имелся. Ребята настороженно относились к контрактам после неудачного опыта с «Columbia Records», но им не терпелось выпустить свои записи. Они сказали Джеку, что обдумают его предложение, и он улетел обратно в Нью-Йорк.

Первым человеком, которому они показали контракт, был Билли Джеймс, их друг из «Columbia». Он признался, что не может объективно оценить контракт, потому что как раз собирался уволиться из «Columbia», чтобы возглавить офис «Elektra» на западном побережье. Билли пообещал, что, если они решат подписать контракт с «Elektra», он сделает все от него зависящее, чтобы группа получила все, что хочет. Кроме того, он посоветовал им нанять адвоката, который мог дать стоящий совет.

Когда ребята показали контракт Ронни Харан, она отправила их к своему адвокату, Элу Шлезингеру, который пообещал заняться ими, однако предостерег, что в случае конфликта с Ронни он встанет на ее сторону. Это заставило парней занервничать, поэтому Робби поговорил со своим отцом, который иногда давал им дельные советы, и тот отправил их к своему юристу, элегантному седовласому адвокату с именем как у еще одного героя произведений Раньона: Макс Финк.

Пока Макс вел переговоры с Хольцманом, Джим был в невероятном напряжении. Он две недели беспробудно пил, потому что в клубе «Whiskey» играла британская группа «Them», солист и автор песен которой, Ван Моррисон, не только был однофамильцем Джима, но и обладал многими схожими привычками. Джим и Ван сошлись во мнении, что они родственники, и бурно это обмывали.

За запоем последовал период большего, чем обычно, приема наркотиков. Ронни видела, что Джим почти каждый день принимает кислоту, а однажды, клянется она, он выкурил за сутки шесть унций травы – не спал полночи и все дымил косяками толщиной с палец. Вся квартира была усыпана семенами и стеблями травы, и Ронни была вне себя. Джим не обращал внимания, утверждая, что с тех пор, как Робби с Джоном попали за решетку, все стали параноиками в отношении наркотиков и донимали Джима, чтобы тот завязал.

– Только потому, что эти парни занимаются медитацией… – Джим не закончил предложение. Он не был готов к медитации, но сходил на одну лекцию Махариши, чтобы заглянуть ему в глаза и посмотреть, счастлив ли он. Решив, что Махариши счастлив, Джим посвятил ему песню «Принимай все как есть»: «Не спеши, / Тебе это понравится больше и больше. / Принимай все как есть, / Сосредоточься на радости». Но заниматься медитацией он и не думал.

К этому времени «Doors» уже собирали в «Whiskey» своих верных фанатов. В какой-то вечер Джим не пришел на первое отделение, поэтому Рэй, Робби и Джон отыграли без него. Все песни спел Рэй. Потом Робби пошел обратно в гримерку, а Джон с Рэем поспешили в «Тропикану», где они надеялись найти Джима.

Во время десятиминутной поездки Рэй с Джоном говорили о Джиме и наркотиках. Джон был заметно расстроен, почти разгневан. Рэй был спокойнее.

– Тебе просто кажется, что у Джима серьезные проблемы с наркотой, потому что ты сам стал принимать намного меньше, – заметил он.

– Да? Знаешь, я ведь никогда кислотой не балуюсь чаще раза в неделю, – ответил Джон, – а Джим ходит под ней каждый день, а то и чаще.

Они припарковали машину у дома Джима.

Теперь Джон признаётся, что никогда по-настоящему не понимал Джима.

– Он действительно каждый раз стремился убежать от самого себя, дойти до самого края, куда только можно забраться. Хотел знать! Я никогда не понимал этого, потому что я сторонник индийского варианта метафизики, светлой ее стороны. А Джим всегда был ницшеанцем, вечно задавал вопросы и стремился изведать окружающую реальность.

Вздохнув, Рэй направился через парковку к комнате Джима (8 долларов в день), напевая под нос строчку из песни: «Прорвись на другую сторону…»

Джон с Рэем подошли к двери Джима и постучали. Ответа не последовало, но за дверью послышалось какое-то движение.

– Джим? Выходи, это Рэй и Джон.

Наконец Джим открыл дверь и уставился на друзей остекленелым взглядом.

– Десять тысяч единиц, – только и выдавил он из себя.

Рэй расхохотался. Он просто не поверил. Это было невозможно. Обычная доза ЛСД составляла от 350 до 500 микрограмм.

– Пошли, посмотрим, что там у тебя. Ты уже пропустил первое отделение. Давай устроим Танзини незабываемый вечер.

Джим, качая головой, почапал обратно в комнату:

– Нет, чувак, нет. Вот… – Он открыл ящик стола. – Вот, угощайтесь…

Джим зачерпнул две пригоршни небольших пурпурных ампул ЛСД и протянул их Джону и Рэю. Рэй заметил в ящике еще и пакет травы. Целый килограмм.

Второе отделение прошло в полном хаосе, но, когда «Doors» нужно было выходить на последнее сорокаминутное выступление, Джим был вполне адекватен.

– Сейчас будет «Конец», – сказал он, кивая, словно был поглощен своими мыслями.

«Конец» был наиболее запоминающейся работой «Doors» – или стал ею после этого выступления. Эта песня олицетворяла концепцию рок-театра даже больше, чем «Когда кончается музыка». Изначально это была всего лишь прощальная песня из двух куплетов, но теперь она длилась целых двенадцать минут, и каждый раз, когда Джим исполнял ее, он добавлял или убирал какие-то стихотворные отрывки. Этим вечером Джим приготовил новый сюрприз.

В черных джинсах и футболке, с локонами до плеч, похожий на небритого Боттичелли, Джим шел через всполохи света и тени по танцполу клуба «Whiskey a Go Go». И вдруг застыл, глядя на девушек в стеклянных клетках. В зале были Вито и его помешанная на музыке свита в прозрачных кружевах, которые славились раскруткой новых групп. Они нашли «Byrds» в клубе «Ciro» и группу «Love» в «Bido Lito», присоединились к «Mothers' Auxiliary» Фрэнка Заппы. Вито и его окружение пускали в «Whiskey» по будням бесплатно, потому что если приходил Вито, за ним подтягивалась состоятельная публика.

Джим поплелся к сцене – глаза полуприкрыты, голова почти лежит на одном плече. Джон, Робби и Рэй тем временем заняли свои места, и Джим присоединился к ним, встав рядом с органом Рэя. Прозвучала пара нестройных аккордов «для разогрева», после чего воцарилась тишина и темнота, скрывавшая Джима и остальных музыкантов.

Люди на танцполе замерли.

Джим повис на микрофонной стойке, как тряпка, закинув голову назад, закрыв глаза, одной рукой вцепившись в микрофон, а другой прикрыв ухо. Он поставил одну обутую в сапог ногу на основание стойки и начал мрачным речитативом:

Это конец, милый друг.

Это конец, мой единственный друг. Конец

Наших продуманных планов. Конец

Всего, что имеет значение, конец.

Ни спасения, ни удивления, конец.

Я больше никогда не взгляну в твои глаза.

Можешь ли ты представить, каково быть

Столь необузданным и вольным,

Отчаянно нуждаясь

В руке какого-нибудь незнакомца

В стране безысходности.

Музыкальный аккомпанемент был таким же гипнотическим, как и горький, тревожный голос Джима. Орган Рэя словно отбивал сердечный ритм, который прерывали неожиданные взрывы барабанов Джона и переливы звучащей как ситар гитары Робби.

Я заблудился в католической пустыне боли,

И все дети сошли с ума;

В ожидании летнего дождя – о да-а-а-а…

Джим отчетливо и осторожно произносил слова. Он делал паузы между слогами, как и при разговоре, словно подбирал слова и фразы так же тщательно, как хирург скальпель. В его манере речи и в музыке было ощущение чего-то скрытого, какое-то предупреждение, предчувствие, страх.

На краю города – опасность.

Поезжай по королевскому шоссе, де-етка.

Чудеса в золотых копях;

Езжай по шоссе на запад, де-етка.

Люди, заполнившие танцевальную площадку клуба до отказа, замерли в оцепенении, глядя на Джима, который не сделал ни единого движения с начала песни. Даже в баре все сидели неподвижно. Нигде в клубе не была слышна речь. Даже официантки были загипнотизированы этой фигурой на сцене.

Езжай на змее.

Езжай на змее к озеру,

К старому озеру.

Змей длиииииииинный… семь миль;

Езжай на змее.

Он старый… и у него холодная кожа.

Запад лучше всего.

Запад лучше вссссссссссссего.

Доберись сюда, и сделаем все остальное,

Синий автобус… зовет нас,

Сиииииииииииииний автоооообус… зовет нас.

Водитель, куда ты нас зовешь?

Езжай на змее.

Езжай на змее к озеру,

К старому озеру.

Змей длиииииииинный… семь миль;

Езжай на змее.

Он старый… и у него холодная кожа.

Запад лучше всего.

Запад лучше вссссссссссссего.

Доберись сюда, и сделаем все остальное,

Синий автобус… зовет нас,

Сиииииииииииииний автоооообус… зовет нас.

Водитель, куда ты нас зовешь?

Джим украдкой бросил косой взгляд на слушателей, затем снова зажмурил глаза и прислушался к тревожным звукам музыкального фона.

Джим распахнул глаза. Он снял микрофон со стойки и обвел публику горящим взглядом, твердо стал на обе ноги и прочитал двенадцать строчек, которые завершили песню в ее окончательном виде, и за несколько мгновений – дольше рассказывать об этом – Джим стал частью современной поп-мифологии.

Убийца поднялся засветло,

Надел сапоги,

Принял обличье человека с портрета из галереи предков

И пошел по коридору-у-у-у.

Он зашел в комнату своей сестры и-и-и-и…

Потом он нанес визит брату,

А потом он… пошел по коридору дальше-е-е-е-е.

И он подошел к двери-и-и-и-и-и,

И заглянул внутр-р-р-р-рь:

– Папа?

– Да, сынок?

– Я хочу убить тебя. Мама… я хочу

ТРАХНУТЬ ТЕБЯ!

Голос Джима превратился в истошный первобытный крик, словно шелковое полотно разрывали сломанными ногтями. Инструменты у него за спиной ревели и визжали. Ни Джон, ни Робби, ни Рэй не слышали этих слов раньше, но они не настолько испугались, чтобы забыть о своих инструментальных импровизациях.

Когда Фил Танзини услышал что-то насчет «трахнуть мать», вся кровь от его лица отлила к сердцу, которое начало бешено стучать.

– Все! – взревел он. – С меня довольно! «Doors» никогда больше не появятся в «Whiskey». Даже если они заплатят за вход!

А Джим все еще пел, закрыв глаза.

Давай, детка, попытай с нами счастья,

Давай, детка, попытай с нами счастья

И встреться со мной на заднем сиденье синего автобуса,

Давай, крош-кааааааааааа…

Группа начала резкий поспешный переход к вызывающей дрожь, первобытной концовке, а Джим издавал чувственные вздохи. Затем, вернувшись в тому же загадочному началу песни, Джим спел отрывок, который изначально был вторым куплетом песни.

Это конец, мой пре-крас-ный друг,

Это конец, мой единственный друг,

Как больно отпускать тебя, но ты никогда

не последуешь за мной.

Конец смеху и мелкой лжи,

Это конец, мой пре-крас-ный друг,

Это конец, мой единственный друг,

Как больно отпускать тебя, но ты никогда

не последуешь за мной.

Конец смеху и мелкой лжи,

Конец ночей, когда мы пытались умереть

Э-то

КО-О-О-О-О-О-не-е-е-е-е-е-е-ец.

Люди в зале постепенно пришли в себя и стали возвращаться к столам или к барной стойке, официантки стали принимать заказы на напитки, возобновились разговоры.

Фил Танзини поджидал «Doors» у их гримерки на втором этаже.

– Ты! – заорал он Джиму, когда тот, сгорбившись, вошел в комнату. – Ты грязный матерщинник, и ты, сукин сын, уволен! Все вы уволены! Вон отсюда! И только попробуйте сунуться сюда еще раз!

Ребята поняли, что на этот раз он сдержит слово.

«Трахни мать, убей отца, трахни мать, убей отца, трахни мать, убей отца, трахни мать, убей отца…»

Эти слова словно мантра заполнили полумрак студии. Были и другие звуки – настройки инструментов, свист и щелчки микрофонов; голос из аппаратной отдавал какие-то указания по громкой связи, но все уши улавливали этот мягкий, повторяющийся, раздражаюше-монотонный голос Джима Моррисона, лежащего на спине рядом с ударной установкой.

Трахни мать, убей отца… Его вдохновила на это книга «Рождение трагедии».

– Эдип, убивший своего отца и женившийся на своей матери, решил загадку Сфинкса! – говорил Джим. – Можно вбить себе это в голову, просто повторяя фразу снова и снова.

Трахни мать, убей отца…

У Софокла был романтический взгляд на Эдипа, об этом и писал Ницше. Он назвал Эдипа «самым несчастным персонажем на греческой сцене… типом великого человека, который, несмотря на свою мудрость, подвержен фатальным ошибкам и несчастьям, но который тем не менее, через свои невероятные страдания, в конечном счете оказывает волшебное, целительное воздействие на окружающих, продолжающееся даже после его смерти». Джиму это понравилось.

«Трахни мать, убей отца, трахни мать…»

– Думаю, мы готовы, – донесся голос Пола Ротшильда из аппаратной. Когда Джим не остановился, он позвал его снова: – Джим, мы уже готовы.

Пол был продюсером «Elektra», закрепленным за ними. Он был плотный и невысокий, примерно на три дюйма ниже Джима, и его курчавые светлые волосы еще не отросли после того, как он отсидел восемь месяцев в тюрьме за контрабанду марихуаны. Полу было тридцать лет, он был сыном оперной певицы и британского бизнесмена, он получил хорошее образование и вырос в либеральной, эксцентричной среде Гринвич-Виллиджа[25]. Джек Хольцман отправил его в Лос-Анджелес послушать «Doors» в клубе «Whiskey», а в День труда[26] началась запись в студии.

Ротшильд вместе с группой отобрал песни, которые лучше всего шли вживую, и намеревался записать, по его собственному выражению, «звуковой документальный фильм». Для записи двух песен в студию пригласили сессионного басиста, а во время третьей песни все участники группы «Doors» встали и топали ногами, задавая ритм песне, но все остальное было записано так, словно солидная студия «Sunset Sound» был ночным клубом. Несмотря на то, что «Doors» не имели опыта работы в студии и не были знакомы с техникой записи, ребята чувствовали себя комфортно, и на первые песни уходило по два-три дубля. Затем настала очередь песни, которая занимала больше половины одной стороны альбома, эпическая драма об Эдипе, «Конец».

Трахни мать, убей отца, трахни мать…

Пол начинал терять терпение:

– Джим…

Джим был обдолбан, и, когда он неуклюже поднялся на ноги – монотонная Эдипова мантра наконец затихла, – его глаза сфокусировались на маленьком телевизоре, который он принес с собой. Он посмотрел на Джонни Карсона, чьи губы беззвучно двигались, затем схватил телевизор и запустил им в сторону аппаратной, отчего Пол и звукорежиссер пригнулись. Телевизор налетел на толстое звукоизолирующее стекло и, отскочив, свалился на пол. Джим был в замешательстве.

Пол остановил запись и велел девушке, которая пришла с Джимом, отвести его домой.

– Не-ааа, – не согласился Джим. – Пошли затусуемся, чувак.

Пол покачал головой и отвел Джима к машине девушки, после чего та повезла его по забитому машинами бульвару Сансет. Джим продолжать бормотать:

– Тра… ма… уб… от… тра… ма…

Вдруг он отчетливо произнес: «Нужно вернуться в студию», – распахнул дверцу машины и выскочил на улицу.

Он рванул назад, перемахнул через деревянный забор высотой восемь футов, непонятным образом миновал входную дверь, затем вторую дверь, ведущую в студию. Тяжела дыша, он стащил с себя штаны, джинсы и футболку.

– Тра… ма… уб… от… тра… ма…

Раздевшись, он схватил огромную пепельницу с песком и с силой швырнул ее на пол. Затем сорвал огнетушитель со стены и залил пеной микшерский пульт, стены, инструменты, испортив при этом одну из гитар Робби и арендованный клавесин.

Наконец он опустил огнетушитель на пол. Прозвучал чей-то голос:

– Джим? Джим? Ты здесь?

Это был Пол Ротшильд, вызванный Билли Уинтерс, девушкой, из машины которой Джим только что выскочил. Они высматривали его через ворота. Джим вышел наружу:

– Здарова, чувак, блин, как кла-а-а-а-асно, что ты пришел! Заходи, чувак, давай запишем… давай запишем пару песен…

– Расслабься, дружище, – ответил Пол. – Пора валить отсюда, давай-ка пойдем и где-нибудь круто затусуем. А то нас здесь заметут, дружище. Повяжут как лохов.

Джима удалось увести, но он забыл свои туфли, и на следующее утро владелец студии позвонил Полу. Он нашел эти туфли посреди полного хаоса и разрушения. Может, Пол желает, чтобы владелец выяснил, кому принадлежат эти туфли? Пол попросил отправить счет в «Elektra», и, когда «Doors» пришли после обеда в студию, она была дочиста отмыта и о разорении никто не упоминал.

– Так вот, – сказал Пол, – сегодня будем писать «Конец». Думаю, у нас получится записать его с первого дубля.

Потребовалось два.

Потом Рэй, Джон и Робби подкалывали Джима насчет того, как он тушил воображаемый пожар (Пол наутро рассказал ему подробности), но Джим все отрицал. А пепельница, напоминали ему, а огнетушитель?

– Да вы что? – удивлялся Джим. – Правда?

Рэй появился на сцене первым и зажег ароматическую палочку. Затем вышли Робби, Джон, и наконец пружинистой походкой уличного хулигана появился Джим.

Они выступали в шикарном новом диско-клубе под названием «Ундина» на Манхэттене, неподалеку от моста 59-й улицы. Это был один из «правильных» клубов для городской богемы, брехтовское кабаре, где апокалиптический угар струился так же густо, как дым марихуаны. Это было первое выступление группы в другом городе. В Нью-Йорке!

Глаза Джима были прикрыты, голова надменно закинута назад. Он поставил один сапог на основание микрофонной стойки, прижался к штативу пахом и встряхнул гривой своих темных кудрявых волос. За его спиной Робби заиграл гипнотические первые ноты «Человек черного хода».

Затем последовал вопль, крик пумы в ночи, и Джим запел: «Я человек черного хода / мужики не врубились, а девчушки понимают…»

Эти слова выпорхнули на улицу и разлетелись, как мешок доброй дешевой мексиканской травки. На следующий вечер появились все самые известные тусовщицы Нью-Йорка.

– Просто необходимо сходить на эту группу, – говорила одна из них всем своим подружкам. – У них солист – настоящий душка.

Следующие несколько недель Джим бродил по улицам нижнего Манхэттена, пил пиво на улице Бауэри[27], заглядывал в небольшие бутики, только открывшиеся в Нижнем Ист-Сайде, изучал прилавки букинистических магазинов на Четвертой авеню. Состоялись многочисленные встречи с людьми из «Elektra» – нужно было подписать издательский договор с «Nipper Music», одной из компаний Джека Хольцмана, названной в честь его десятилетнего сына; утвердить фотографию для обложки альбома; согласиться, с большой неохотой, изменить текст «Прорвись», так, чтобы строчка «Она под кайфом, / Она под кайфом, / Она под кайфом» звучала как «Она довольна, / Она довольна, / Она довольна». Это был первый сингл «Doors», и Хольцман боялся, что слово «кайф» помешает раскручивать песню на радио. Денег у ребят было мало, и по вечерам они обычно сидели в своих номерах в отеле «Генри Гудзон», смотрели сериалы, курили дурь, а Джим, когда ему становилось скучно, мог вылезти из окна отеля и повиснуть на подоконнике.

Рекламная фотография для первого альбома. Фото «Elektra Records»

Вторая рекламная фотография группы. Фото «Elektra Records»

Группа вернулась в Лос-Анджелес в конце ноября, и Джим переехал к Памеле Курсон. Они около года изредка встречались, и теперь Памела жила в небольшой квартире в Лавровом каньоне. Памела если не полностью приняла бесшабашность Джима, то научилась смиряться с ней. Начать с того, что «переезд» означал для Джима на более того, что он стал здесь спать, поскольку вещей у него практически не было и перевозить ему было нечего. Памелу же больше беспокоило и расстраивало, что для Джима факт ночевки в ее кровати со вторника по пятницу не означал того, что он будет спать там же в субботу или в воскресенье, или в следующую среду или четверг.

Если честно, оба были хороши. Когда «Doors» были в Нью-Йорке, Памела названивала к ним в отель по три раза на дню, пытаясь застать Джима в номере, затем махнула рукой и начала встречаться с молодым актером по имени Том Бейкер. Когда вернулся Джим (и Памела вернулась к Джиму), парни подружились, обнаружив, что у них общая любовь к театру и поэзии, к тому же оба выросли в военно-кочевых семьях.

Следующие несколько недель группе нечем было заняться, и ребята зависали в крошечных кабинетах «Elektra», помогая подготовить пресс-релиз к выпуску своего диска.

Автографы «Doors». Фото «Elektra Records»

– Здорово, парни, – поприветствовал их старый приятель Билли Джеймс. – Готовы?

– Мы тут подумали, – ответил Рэй, – наверное, биография нам ни к чему. Нам кажется, что всякая информация о том, где мы родились и какие у нас любимые цвета, не имеет отношения к нашей музыке.

– В общем-то, вы правы, – согласился Билли. – Но вас все равно рано или поздно начнут об этом спрашивать. Так что проще сразу отстреляться, чтобы потом к этому не возвращаться.

Пятеро парней обсуждали содержание рекламного текста почти час. Они понимали, насколько важен успешный имидж, но все биографии артистов, даже работавших на «Elektra», казались им ужасно скучными.

Билли подошел к окну, какое-то время смотрел на смог, затем вдруг предложил:

– А что, если вы сами напишете текст прямо сейчас? Возьмете и сами скажете, что считаете нужным, а я отправлю все это дело в Нью-Йорк.

Офис-менеджер Сью Хелмс застенографировала эти рассказы, затем перепечатала записи и принесла их на утверждение. Распечатка занимала целых тридцать страниц, и среди строк, отобранных для печати, выделялись образные и яркие фразы Джима, которые определили – и ограничили – образ Джима Моррисона на долгие годы.

На сцене «Doors» ведут себя так, словно они живут в своем мире. У них древние, подобные космосу песни. Они звучат как карнавальная музыка. Когда кончается музыка, наступает минута тишины. Что-то новое появляется в зале.

Вы можете сказать, что я случайно нашел занятие, так идеально подходящее мне, но я чувствую себя тетивой лука, которую натягивали 22 года и вдруг отпустили. В первую очередь я американец; во вторую – калифорниец, в-третьих – житель Лос-Анджелеса. Меня всегда притягивала идея бунта против власти – если заключаешь мир с властью, ты сам становишься властью. Мне нравятся идеи о том, чтобы прорваться за рамки установленного порядка или низвергнуть его – мне интересны в первую очередь бунт, беспорядок, хаос, особенно активность, которая кажется бессмысленной.

Перечень фактов, который сопровождал этот вымученный рекламный текст, был более традиционным. В нем Джим упомянул, что его любимые группы – «Beach Boys», «Kinks», и «Love». Признался, что восхищается Фрэнком Синатрой и Элвисом Пресли, а его любимые актеры – Джек Паланс и Сара Майлс. Он также написал, что он сирота и что его родители умерли.

– Джим! – воскликнула Сью Хелмс. – Это некрасиво. Что подумают твои родители?

Джим стоял на своем. На все вопросы о родителях он отвечал, что они мертвы. То же самое он написал в своей биографии.

В первую неделю января 1967 года вышли одновременно альбом «The Doors» и сингл к нему «Прорвись». Огромный рекламный щит с лицами ребят и надписью «DOORS: Прорвись с электризующим альбомом» стал первой рекламой рок-группы на бульваре Сансет, а следующее выступление должно было состояться в «Fillmore Auditorium» Билла Грэхэма в Сан-Франциско, на разогреве перед «Young Rascals» и «Sopwith Camel». Гонорар – 350 долларов – был минимальным, но эта площадка была лучшей в Америке.

Рекламный щит «Doors» на Сансет-стрип. Первая реклама той эры – 1966–1967 гг. Первый альбом «Doors» (врезка). Фото Бобби Клейна и «Elektra Records»

Парни прилетели в Сан-Франциско пораньше, как раз к хэппенингу «Human Be-In», который состоялся в среду[28], этому знаковому духовно-оргастическому событию, которое стало легендарным, не успев завершиться. Все участники группы были невероятно потрясены этим многотысячным сборищем в парке Золотые Ворота. В ту неделю в Сан-Франциско окончательно выкристаллизовалась эра Хайт-Эшбери[29], частью которой, в определенной степени, чувствовали себя «Doors».

Они открыли выступление в «Fillmore» своим синглом «Прорвись», затем сыграли песню, которую Джим посвятил Махариши, «Принимай все как есть» – обе эти песни были программой действий для современной молодежи. Обычно группа, выступающая на разогреве, привлекает на концертах мало внимания, но к третьей песне фанаты «Young Rascals» и «Sopwith Camel» начали проталкиваться к сцене, заинтригованные происходящим на ней. Группа играла «Зажги мой огонь».

Ты знаешь, что это было бы неправдой

Ты знаешь, что я соврал бы,

Если б сказал:

Подруга, нам не достичь большего кайфа.

Вообще-то это была песня Робби. Он сочинил мелодию и почти все слова сам, с небольшой помощью Джима. Но Рэй придумал яркое вступление на органе, которое вскоре стало визитной карточкой стиля «Doors». Что более важно, песня длилась около семи-восьми минут, и большую часть времени составляла музыкальная интерлюдия, которая четко давала понять, что «Doors» состоят не из одного Джима Моррисона. По утверждению самой группы, они никогда не исполняли эту песню одинаково дважды, а подходили к ней как к музыкальной канве, которую можно было заполнить замысловатыми джазовыми импровизациями с головокружительной разрядкой в финале.

Время колебаний прошло

Хватит барахтаться в трясине.

Попробовав сейчас, мы только потеряем,

И наша любовь станет погребальным огнем.

Давай, детка, зажги мой огонь,

Давай, детка, зажги мой огонь,

Попробуй поджечь эту ночь,

Попробуй поджечь эту но-о-о-о-о-о-чь!

Весь зал «Филлмора» был загипнотизирован.

Во втором отделении «Doors» исполнили «Конец», и Джим, пытаясь схватить микрофон, повалился на барабаны, ушибив спину. Это случилось сразу же после строчки «Мама? Я хочу трахнуть тебя!», и все решили, что это падение было срежиссировано. На следующий вечер в все только и говорили: «Сходите в „Филлмор“ и послушайте группу, которая выступает первой».

«Doors» вернулись в Сан-Франциско через три недели, чтобы отыграть еще несколько выступлений, на этот раз на разогреве «Grateful Dead» и «Junior Wells Chicago Blues Band». И снова, как в клубе «Whiskey», они «смели хедлайнеров со сцены».

В течение следующих двух месяцев, до середины марта, группа оставалась в Калифорнии, продвигая свой сингл к вершинам чартов, обзванивая ведущие рок-радиостанции с просьбой поставить эту песню, пока она не заняла одиннадцатое месте в Лос-Анджелесе.

Рекламное фото для первого альбома. Фото «Elektra Records»

Группа набирала обороты. Они отыграли благотворительный концерт для радиостанции «KPFK-FM», спонсируемой слушателями тихоокеанского побережья. Потом сыграли в старом «Мулен-Руже», который теперь назывался «Гвалт», и неделю работали в заведении «Gazzarri» на бульваре Сансет, благодаря чему заслужили небольшую, но положительную рецензию в «Лос-Анджелес таймс». В ту же неделю в конце февраля еще один критик «Таймс», Джон Мендельсон, назвал Джима «слегка манерным, мрачным и тоскливым» и добавил, что «Конец» – это «пример того, как скучно он может звучать, если читает чрезвычайно незамысловатые, высосанные из пальца психоделические алогизмы и софизмы». Примерно год спустя Джим встретил этого критика в лифте, и, как только лифт поехал и пути отхода были отрезаны, Джим ухмыльнулся: «„Чрезвычайно незамысловатые, высосанные из пальца психоделические алогизмы и софизмы“, а?»

Затем «Doors» приехали в Сан-Франциско для своего первого концерта в «Avalon Ballroom», самом шикарном и модном из двух крупнейших дансингов в городе. Там уже они были хедлайнерами, выступая после «Sparrow» и «Country Joe and the Fish».

К этому времени Джим и Памела переехали на новую квартиру в Лавровом каньоне, на Ротделл-трейл. Там было мало мебели и круглосуточно стоял постоянный приглушенный шум потока машин и людей на бульваре Лаврового каньона.

Часто Джим попивал пиво на балконе, глядя на людей, входящих и выходящих из «Country Store», небольшого магазинчика в каких-то пятидесяти ярдах. В паре домов от них жил доброжелательный мелкий дилер, бывший диск-жокей по имени Тед. Именно он подсадил Памелу на героин. Она принимала этот наркотик крайне редко, но держала это в секрете от Джима.

– Пожалуйста, только не говори Джиму, – умоляла она Теда, – никогда и ни за что не говори. Он меня сразу прибьет.

Памела приходила в «Gazzarri's» каждый вечер, когда там играли «Doors», и, когда у «Doors» не было выступлений, она прогуливалась по бульвару Сансет с Джимом, сидела рядом с ним, пока он упивался в хлам и выскакивал на сцену, чтобы присоединиться к выступавшей группе, и пел столько, сколько его могли вытерпеть. Затем они шли домой пешком. Обычно они возвращались домой часа в два ночи, уставшими и измотанными, пьяными и под кайфом, а идти нужно было минут двадцать вверх по холму.

– Пожалуйста, Джим, давай хоть сегодня поймаем тачку.

Джим всегда отвечал отказом, и ночь за ночью они шли на своих двоих. Памела обнимала Джима, прижималась к нему, клала голову ему на плечо и шла, засыпая на ходу, пошатываясь и спотыкаясь. От резких движения она просыпалась и принималась за свое:

– Пожалуйста, Джим, давай поедем…

– Давай, дорогая, уже недалеко, осталось пару шагов.

Позже Джим напишет песню об этой квартире на Ротделл-Трейл, «Улица любви». Как и во всех остальных песнях, повествующих о Памеле или посвященных ей, в ней была некая нерешительность, отказ сделать окончательный выбор, с резким уколом в конце.

Она живет на улице Любви,

Подолгу зависает на улице Любви.

У нее есть дом и сад,

Посмотреть, что будет дальше, я был бы рад.

У нее есть платья и обезьянки,

Ленивые лакеи с бриллиантовыми запонками.

Она мудра и знает, что делать.

У нее был я, а теперь есть ты.

Я вижу, что ты живешь на улице Любви.

Там есть магазин, где встречаются существа,

Интересно, что они там делают

Летним воскресеньем и весь год.

Думаю, это хорошо… пока.

Но спал Джим по-прежнему везде, где его заставало беспамятство. Он слонялся по бульвару Сансет, пел в группах-однодневках, напивался в стельку со случайными знакомыми. В один вечер он в изрядном подпитии носился по кладбищу Голливуда в поисках могилы Валентино; в другой – играл в матадора с несущимися машинами; в третий – сжег несколько своих дневников и стихотворений на кухне у подружки.

– Тэнди Мартин! Что б мне провалиться!

Джим был приятно удивлен встрече со своей школьной любовью в Нью-Йорке. Это было в середине марта, когда «Doors» снова приехали с недельными гастролями в «Ундину». Тэнди рассказала Джиму, что она замужем за художником, который работает редактором раздела поэзии в популярной андеграундной газете «East Village Other». Джим пригласил ее на ужин в квартиру Джека Хольцмана и ясно дал всем понять, что это не очередная снятая на вечер девушка, представив ее как своего старого друга.

– Робби, это Тэнди Мартин, мы вместе учились в школе… Джек, это Тэнди, она была моей подружкой в старших классах…

После ужина Джим надрался.

– Ты всегда так много пьешь, Джим?

– Не всегда. Э-э-э… иногда я выпиваю больше, – и Джим расхохотался.

Тэнди выразительно посмотрела на него.

– Я тут пил, – сказал Джим наконец, – но я достиг в этом успехов. Теперь я могу сказать, что могу, э… бухать что попало, лишь бы оставаться на одном месте. Каждый глоток – это новый шанс. Еще один мимолетный шанс блаженства.

Невнятная речь Джима лилась как черная патока: одна фраза поэтическая, вторая – несуразная. Они сидели у окна в большой гостиной Джека. Джим уставился на нижний Манхэттен и говорил, не глядя на Тэнди.

– Нам сейчас нужно всем вместе накропать пару песен для второго альбома. У нас их достаточно, но я, э… хочу написать еще несколько.

– У тебя еще остались те дневники, которые ты давал мне почитать?

Джим посмотрел на Тэнди, испугавшись того, что собирался сказать.

– Парочка осталась. Но многие я растерял или спалил по глупости в Лос-Анджелесе, пока был под кислотой. Как ты думаешь, если я вколю себе пентотал натрия, я смогу вспомнить, что писал в них?

Тэнди тихо сидела, сложив руки на коленях, и пристально, с грустью смотрела на Джима. Они оба забыли обо всех остальных людях в комнате.

Джим начал рыться по карманам, извлекая из них скомканные салфетки, спичечные коробки и визитки.

– Тут кто-то дал мне адрес мозгоправа, – сказал он, найдя наконец разорванный конверт. – Вернее, мозгоправши. – Он снова перешел на свой идиотский голос, словно шел по зыбучему песку. – Че скажешь?

– Думаю, должно помочь. Если и не поможет, все равно хуже не будет. И больно не будет.

Джим некоторое время молчал, затем сказал:

– Да не нужен мне мозгоправ, не нужно мне к нему идти, я же не алкоголик. – Затем он пригласил Тэнди послушать его в «Ундине».

– Эй, Джим! – позвал его Рэй через всю комнату. – Пора идти в клуб. Ты готов?

Когда Тэнди пришла в «Ундину», то выяснилось, что Джим забыл внести ее имя в списки приглашенных, поэтому ее отказались пускать. Потом подошел Джим. Тэнди была вне себя от гнева:

– Джим! Черт бы тебя побрал, Джим! Этот парень меня разве что с дерьмом не смешал. Быстро скажи ему, что забыл вписать меня. Скажи ему, а то он меня только что выставил полной дурой.

Джим повернулся к охраннику и процедил:

– Ммм… Это самое, я типа должен был ее вписать. – Потом повернулся к Тэнди. – Теперь все в порядке? – спросил он милым голосом. Потом сказал, чтобы она шла к нему в гримерку, а он подойдет к ней позже, а сам направился в бар, где десяток первых красавиц Нью-Йорка жаждали угостить его выпивкой.

Во многом это низкопоклонство объяснялось тем, какую оценку «Doors» вообще и Джиму в частности дал Ричард Гольдштейн, который в свои двадцать пять входил в тройку самых влиятельных американских критиков в области рок-музыки. Он пропустил первое выступление «Doors» в «Ундине», но затем послушал их в «Gazzarri's» в Лос-Анджелесе и теперь был полностью на их стороне, назвав в «Вилледж войс» их возвращение в «Ундину» «оглушительным успехом», и описал их альбом как «убедительное, напряженное и мощное путешествие». Описывая «Конец», он утверждал, что «любой, кто отрицает концепцию рок-литературы, должен внимательно от начала до конца прослушать эту песню». Это было, по выражению Гольдштейна, ни больше ни меньше как «поп-музыка в стиле Джойса». Он назвал Джима «уличным хулиганом, который попал в рай и перевоплотился в мальчика-певчего».

– Парни, вы бы видели эти письма! – обратился Джим к друзьям неделей позже, когда они вернулись в Лос-Анджелес. – Дейв Даймонд пригласил меня и Робби к себе домой и показал мне вот такие стопки писем!

– Все хотят послушать «Зажги мой огонь», – добавил Робби. – Дейв сказал, что если мы не полные идиоты, нам нужно сделать эту песню своим следующим синглом.

«Алмазные копи» Дэйва Даймонда были одной из самых популярных рок-радиопередач в Лос-Анджелесе, где, как и в некоторых других, крутили эту песню. Но как выпустить ее на диске? На альбоме она длилась почти семь минут, а средний сингл звучал вдвое меньше.

Кто-то посоветовал Джиму записать песню на двух сторонах «сорокапятки», в традициях прошлого, когда песни были разбиты на «часть 1» и «часть 2». Другие говорили, что нельзя идти на компромисс и надо выпускать песню как она есть – разве шестиминутная «Перекати-поле» Дилана не стала хитом? Джек Хольцман все-таки настаивал на укороченной версии и попросил «Doors» вернуться в студию и перезаписать песню. Они попытались это сделать, но в конце концов попросили своего продюсера, Пола Ротшильда, вырезать кусок проигрыша.

Несколько дней спустя «Doors» выступали в клубе «Ciro's» на бульваре Сансет, некогда гламурном клубе для кинозвезд, ставшем в последнее время стартовой площадкой для «Byrds». Джим серьезно подготовился к этому выступлению. На сцене он исполнил шаманский танец: кружился, прыгал, размахивал микрофоном, затем споткнулся о микрофонную стойку, упал на пол, поднялся, снова схватил стойку и снова повалился. Какая-то чернокожая женщина с бритой головой присоединилась к танцу Джима. Дэвид Томпсон, старый приятель «Doors» по кинематографической школе, работал на этом шоу осветителем. Зрелище настолько увлекло его, что он просто выключил всю свою аппаратуру и как завороженный следил за выступлением. Из толпы, словно подброшенный мощной пружиной, выскочил молодой парень, обнял Джима и предложил ему глотнуть из его стакана. Джим уже был пьян. После концерта ребята из «Doors» возбужденно обсуждали свое выступление. Они здорово завелись на сцене и завели публику.

Неделю спустя «Doors» повторили свое выступление для десятитысячной публики – первый большой концерт – на школьном стадионе в долине Сан-Фернандо, где они играли на разогреве у группы «Jefferson Airplane» из Сан-Франциско. Аудитория в основном состояла из фанатов «Doors». Когда «Doors» отыграли, треть стадиона разошлась.

До сих пор финансами «Doors» и их выступлениями занимались в основном «Elektra» и отец Робби либо сами музыканты. Но когда «Зажги мой огонь» появилась в национальных чартах, стало понятно, что пора нанять на работу профессиональных менеджеров.

Это решение было продиктовано не только ожиданием предстоящего успеха. Как вспоминает Робби, «Джим постоянно что-нибудь откалывал, с ним была сплошная морока. Нам в то время приходилось немало попотеть, чтобы заполучить выступление, потом приходилось напрягаться еще больше, чтобы Джим появился на нем вовремя. Поэтому мы спросили себя, почему мы должны этим заниматься? Наймем менеджера, и пусть он будет нянькой».

Конечно же, у «Doors» были и вполне традиционные причины взять менеджера – кто-то должен был найти им агентство по распространению билетов и нанять специалиста по рекламе; организовывать их жизнь и эффективно вести дела; быть защитной стеной между ними и промоутерами, владельцами клубов и публикой; и, как выразился Рэй, «сидеть на этом чертовом телефоне».

После нескольких недель поисков и обсуждений кандидатур «Doors» наконец подписали контракт с Эшером Данном, преуспевающим агентом по недвижимости, который продавал дома звездам, но теперь хотел откусить от гламурного пирога кусок побольше, и его новым партнером Сэлом Бонафиде, ранее – директором успешной группы с восточного побережья «Dion and the Belmonts», а теперь менеджером грудастой звезды средней величины Лэйни Казан.

Как и Джим, Эшер был полон внутреннего обаяния и мог похвастаться статью калифорнийца и теннисиста. Поскольку он любил крепко выпить, он был кандидатурой номер один на роль няньки Джима. Сэл был холеным и болтливым и совсем не нравился Джиму, который считал его вылитым мафиози – только усов не хватало.

Сэл и Эш, получавшие 15 процентов от доходов «Doors», плюс расходы, стандартный контракт, быстро отвели группу в агентство по распространению билетов и рекламную фирму. Там заправлял Тодд Шиффман, элегантный двадцатипятилетний агент, носивший костюмы в клетку и широкие галстуки. Первым его шагом было повышение цены на выступление группы. В то время в Лос-Анджелесе они получали от 750 до 1000 долларов, но в Нью-Йорке, где им предстояло выступать три следующие недели, они должны были давать по три вступления за вечер за 750 долларов в неделю. Тодд посчитал, что это слишком низкие цены, поэтому отправился обрабатывать мелкого «скупщика талантов» для школ Дэнвера, который хотел заказать «Airplane» на два вечера в сентябре. Тодд так ловко запудрил этому промоутеру мозги, что тот согласился взять «Doors» за 7000 долларов. К началу сентябрьских концертов «Doors» стоили даже больше, но в апреле, до песни «Зажги мой огонь», эта сделка установила планку, на которую ориентировался агент, упрочивая финансовое положение группы.

В ботаническом саду Сан-Франциско. Фото «Elektra Records»

Было сделано лишь одно исключение: седьмого мая в «Valley Music Theater» в пригороде Лос-Анджелеса они отыграли за 750 долларов, чтобы отблагодарить Дэйва Даймонда, который был промоутером шоу – и выручил за него 10 000 долларов, – и заработать себе поклонников из местных.

Майк Гершман, недавно переведенный из родного Нью-Йорка в Беверли-Хиллз, чтобы открыть рок-отделение фирмы «Роджерс, Коуан и Бреннер», этой «Дженерал моторс» голливудской рекламы, для знакомства с роком отправился в магазин и попросил «десяток пластинок групп с самыми сумасбродными названиями». Результатов прослушивания было достаточно, чтобы он начал бомбардировать «Тайм» и «Ньюсуик» письмами, восхвалявшими «Doors».

Группа поддержки «Doors» была полностью укомплектована. У них был адвокат лет пятидесяти, который специализировался на уголовном праве, но любил юридическую работу, связанную с шоу-бизнесом. У них были менеджеры, привлеченные не столько их музыкой, сколько звездным потенциалом Джима. У них были молодые агент и рекламщик, которые только что открыли свои конторы и горели желанием доказать свою ценность. Это была разношерстная, но вполне достойная компания.

Шло лето 1967 года. Июнь выдался удачным. Третьего числа укороченная версия «Зажги мой огонь» впервые появилась во всех национальных чартах, затем «Doors» отправились в Сан-Франциско, где впервые были хедлайнерами, выступив в «Fillmore», с группой «Jim Kweskin Jug Band» на разогреве. Одиннадцатого они прилетели в Нью-Йорк, где встретились с новым директором «Elektra» по рекламе Дэннисом Филдсом, затем понеслись на арендованном лимузине в «Village Theater» в Нижний Ист-Сайд, где радиостанция «WOR-FM» праздновала год со дня открытия. Когда «Doors» приехали в студию, другие группы уже отыграли; какие-то местные джазмены, косящие под рок-н-рольщиков, заканчивали свое шумное выступление. Ведущий, один из диск-жокеев с «WOR-FM», что-то сказал насчет «позажигать» и объявил «Doors». Занавес поднялся, и вместе с ним взлетел Джим, который держался за край обеими руками. Его встретили аплодисментами.

На следующий день «Doors» начали свою последнюю серию концертов в ночных клубах: они три недели играли в еще одной нью-йоркской модной дискотеке, владельцем которой был очаровательный сценарист, предприниматель и постановщик по имени Стив Пол. Дискотека носила логичное название «Сцена». Как и «Ундина», «Сцена» была меккой для знатоков поп-музыки, ночным клубом, который привлекал посетителей из центра города в мятых вельветовых джинсах и обуви с лондонской Карнаби-стрит. Бывала там и публика с Ист– и Вест-виллидж – сдвинутые на музыке чудаки в перьях и бахроме, «пацификах» и диковинных театральных костюмах.

Многие из этих нью-йоркцев в ту неделю отправились в Калифорнию на поп-фестиваль в Монтерее. По словам директора фестиваля Джона Саймона, «Doors» не приглашали, пока уже не стало слишком поздно, и это немало их расстроило, особенно когда «Сцена» закрылась на три дня и «Doors» пришлось мотаться на выступления на Лонг-Айленд и в Филадельфию.

Джим был подавлен и пил не просыхая. Он отправлялся в пешие прогулки, которые длились с его пробуждения (обычно после обеда) до того времени, когда пора было идти клуб. Однажды вечером в понедельник он в компании Дэнни Филдса и Пола Ротшильда отправился в «Max's Kansas City» в Ист-Сайде и отказывался разговаривать с кем бы то ни было весь вечер. На концерте в Лонг-Айленде во время фестиваля поп-музыки он огорошил других участников группы, попытавшись раздеться на сцене.

Но все же шоу получались хорошими, и настроение Джима улучшилось, когда Ричард Гольдштейн снова посвятил значительную часть своей колонки в «Village Voice» группе «Doors», назвав Джима «сексуальным шаманом» и добавив, что «„Doors“ начинают оттуда, где остановились „Rolling Stones“». Лиллиан Роксон, еще одна уважаемая рок-критикесса, написала, что «„Doors“ – это длительное невыносимое удовольствие».

Затем в Нью-Йорк приехала Памела, чтобы поддержать Джима. Теперь Моррисон стал бродить по городу с ней и однажды зашел к старой подруге из Лос-Анджелеса, владелице бутика, где Памела купила себе пару вельветовых брюк-клеш. Когда они вернулись в отель, позвонил Том Бейкер.

Памела сказала, что у Джима в этот вечер последнее выступление, и пригласила Тома на концерт.

Том согласился и привел с собой друзей, с которыми собирался снимать кино, – Энди Уорхола и Пола Морриси.

На вечеринке после концерта Том подошел к Джиму:

– Как делишки?

– Все классно, чувак.

К ним присоединился Рэй:

– Эт точно. «Beatles» купили десять копий нашего альбома.

– Ага, – добавил Джим, – похоже, у нас делишки ниче так идут. Памела, вишь, уже подыскивает нам домик.

На следующей неделе у «Doors» было еще два выступления, сначала на разогреве у Саймона и Гарфанкеля в Форест-Хиллз в Нью-Йорке, затем хедлайнерами перед школьниками в Гринвиче, штат Коннектикут. В Форест-Хиллз они столкнулись с тем, что публика Саймона и Гарфанкеля не проявила никакого интереса к пиротехнике Джима и даже к его року не прислушалась.

– Как все прошло? – поинтересовался Дэнни Филдс у Джима, когда тот появился в офисе «Elektra» в следующий понедельник.

– Они надо мной посмеялись.

– Как это? – упавшим голосом спросил Дэнни.

– Когда открыли занавес и я вышел на сцену, они засмеялись. Эти засранцы ненавидят меня. Я их тоже ненавижу. Поубивал бы их всех. Никогда еще я не испытывал такой ненависти. Не мог прийти в себя все выступление, так я их ненавидел.

В это же время песня «Зажги мой огонь» становилась все популярнее, продвигаясь с запада на восток, как и сами «Doors». На третьей неделе июня она вошла в священный Топ-10 и продержалась там целый месяц, продвигаясь все выше. Наконец 25 июля Сэлу с Эшем позвонили с «Elektra».

– Передайте парням, – произнес голос в трубке, – что в следующем выпуске «Биллборда» «Doors» на первом месте.

У них получилось! Номер один. Звездная слава была у них в руках.

«Зажги мой огонь» – номер один. Вручение премий «Billboard», 1967 г. (Слева направо): Стив Харрис, Джон Денсмор, Джим Моррисон, Рэй Манзарек, представитель «Billboard», Джек Хольцман, Робби Кригер. Фото «Elektra Records»

Глава 5

По этому случаю Джим купил себе в подарок обновку – сшитый на заказ костюм из черной кожи, который облегал его так плотно, что, когда он втиснулся в штаны и встал перед большим зеркалом, выглядело это так, будто он стоит голый, облитый тушью.

Он долго вертелся перед зеркалом, принимая разные позы, надевая и снова снимая кожаную куртку. Наконец он отшвырнул куртку в сторону и напряг гибкие мускулистые руки, мышцы пресса и шеи. Вьющиеся темные волосы и впалые щеки делали его похожим на Давида, оказавшегося в Голливуде, на кулак в черной лайковой перчатке.

– Тогда, в июне, – говорит Дэнни Филдс, – когда я увидел Джима за кулисами «Fillmore» в окружении фанаток, я решил, что раз уж я отвечаю за имидж этого человека, то мне ничего делать не надо, только развить у него нормальный вкус к женщинам.

В июле Дэнни познакомил Джима по телефону с Глорией Стейверс, редактором журнала «16». Затем Дэнни обнаружил, что компания Энди Уорхола тусуется в «Замке», часто пустующем доме актера Филлипа Ло, и встретил там Джима с одной из девушек Уорхола.

Нико была женщиной без возраста, чарующей и харизматичной. В ее родной Германии ее фото появлялось на обложках журналов, в 1958-м она снялась в «Сладкой жизни» Феллини, была любовницей Алена Делона, близкой подругой Боба Дилана и Брайана Джонса, играла одну из главных ролей в «Девушках из Челси» Уорхола. Теперь она была вокалисткой эксцентричного рок-проекта Уорхола, «Exploding Plastic Inevitable». Она была ростом почти с Джима, и на какие бы чудачества он ни пускался, она переигрывала его. А еще она любила выпить. В глазах Джима она была неотразима.

Это напоминало фильм Ингмара Бергмана по сценарию Бертольда Брехта в постановке Ионеско. Джим как раз пил вино, когда узнал, что у Дэнни есть четверть унции конопли, и он выкурил ее. Затем он вспомнил, что у него есть немного кислоты, и запил ее большим глотком водки.

Дэнни все бубнил о делах:

– Ты должен понять, насколько важен этот журнал «16». Это же ключ к сердцам детишек до двенадцати лет.

Джим рассеянно взглянул на него.

– У тебя нету тринала[30]? – спросил он.

– Очень важно поддерживать нужный имидж, Джим.

– А травы у тебя точно больше не осталось?

Джим и Нико торчали в арках и проходах и пялились на пол между ними.

Позже вечером со двора «Замка» донеслись крики: это Джим схватил Нико за волосы. Наконец она вырвалась, а несколько минут спустя Джим уже прогуливался голым по парапету «Замка» в белом свете полной луны.

На следующий день Джим бороздил воду в бассейне «Замка». Он проплывал туда и обратно снова и снова, устроив агрессивное шоу на воде с участием одного человека.

– Джим – сумасшетший, – говорила Нико своим низким вагнеровским голосом. – Апсалютно сумасшетший. – Она его несомненно обожала.

На следующий неделе Джим вернулся к Памеле. Нико, как и другие женщины, впоследствии неоднократно появлялись в жизни Джима, но только Памелу он считал своей «космической суженой» и только ее так называл. Многочисленные Нико, эти десятки женщин, с которыми Джим проводил голливудские ночи, были закуской, десертом, аперитивом. Памела была его насущным хлебом.

Во многом Памела походила на Джима. Она была яркой, физически привлекательной и при этом милой домоседкой; не любила физических упражнений, избегала солнечного света, предпочитая анонимность сумерек. Она охотно экспериментировала с наркотиками – хотя, в отличие от Джима, предпочитала транквилизаторы психоделикам, иногда употребляла героин – и совсем была не против встречаться с кем-нибудь на стороне или снять парня на ночь. Она не принимала традиционную мораль в расчет: жизнь в шестидесятые была более экзистенциальной, гедонистической, менее скованной.

Фотосессия 1968 г. Джим в коже и с прической. Фото Дэниела Шугермана, архив «Doors»

В определенном отношении Памела была для Джима как мать. Джим говорил своим друзьям, что она «хранительница очага» и к тому же хорошо готовит. Но с другой стороны, она была сварливой, на дух не переносила остальных участников группы и постоянно изводила Джима упреками, что он выбрал не ту карьеру и что ему стоит заняться поэзией. Она также ругала его за пьянство. Иногда Джим заводился и набрасывался на нее. Памела утверждает, что отказы приводили к жестокой ругани. Как в том случае, когда они собирались в клуб «Cheetah» на выступление «Doors» по случаю их возвращения домой.

Джим, нарядившись в кожу, рассматривал свои свежевымытые волосы в зеркале. Он втянул щеки, напряг шею и похлопывал ладонями по бедрам, приняв бесстыдную сексуальную позу.

– Это будет клевый концерт, – заявил он Памеле, которая одевалась в соседней спальне. – Нутром чую. Знаешь, а ведь «Cheetah» на самом деле в Венисе.

– Господи, Джим, – вздохнула Памела, – ты что, снова напялил эти кожаные штаны? Ты хоть изредка переодевайся. А то ты уже начал пованивать, не замечал?

Джим промолчал. С улицы донесся автомобильный гудок – это приехал лимузин забрать их на ту саму полоску пляжа в Лос-Анджелесе, где почти ровно два года назад Джим встретил Рэя и спел «Прогулку под лунным светом». Они сбежали вниз по ступенькам, и Памела уже подошла к дверце машины, когда Джим преградил ей дорогу.

– Джим? – удивилась она. – Что за…

– Я передумал. Не хочу, чтобы ты ехала со мной. Вечно ты че-нить придумаешь, лишь бы достать меня.

Джим сел в машину и велел водителю ехать, оставив Памелу стоять на улице.

«Зажги мой огонь» оставалась на первом месте до середины августа, так что когда «Doors» принялись за второй альбом, «Странные дни», уверенности в себе им было не занимать. Прошел год с тех пор, как они записали свой первый альбом, и к тому времени количество дорожек в «Студии номер один» в «Sunset Sound» увеличилось вдвое, до восьми. «Doors» полностью использовали эту возможность для творческих экспериментов.

Пол и инженер Брюс Ботник наложили школьное стихотворение «Лошадиные широты» на фон из musique concrute[31]. На одну дорожку Брюс записал «белый шум» магнитофона с переменной скоростью (он перематывал пленку вручную), и получилось что-то вроде шума ветра. Джим, Джон и Рэй играли на музыкальных инструментах непривычным способом – например, перебирали струны пианино, – а потом природные звуки были смикшированы при помощи электроники, чтобы создать различные ритмы и эффекты. Чтобы разнообразить звуковую палитру, они даже бросали бутылку из-под кока-колы в металлическое ведро для мусора, разбивали кокосовые орехи об кафельный пол и просили своих приятелей орать во всю глотку. И на этом фоне, едва-едва перекрикивая шум, Джим читал строчки своего стихотворения:

Когда утихшее море готовит защиту…

В заглавной песне, «Странные дни», Рэй записал одну из первых в рок-музыке дорожек на синтезаторе «Moog». В третьей песне, «Несчастная девушка», он сыграл всю песню задом наперед, а Джон задом наперед отбарабанил свою партию на хай-хете, задав песне мягкий ритм.

Были и другие эксперименты. Пол пытался создать в студии особую атмосферу для записи отдельных песен. На одной балладе, «Я не могу представить твое лицо», Пол жарким шепотом попросил ребят вообразить, что они в Японии и «где-то неподалеку играют на кото»[32]. Парни ответили громкими непристойностями. Затем Пол предложил, чтобы Джим нашел какую-нибудь девчонку, которая приласкала бы его, пока он будет петь «Ты потерялась, маленькая девочка», балладу, которую, как они надеялись, Фрэнк Синатра запишет для Мии Фэрроу. Полу эта идея настолько понравилась, что он даже предложил вызвать проститутку. Но Памеле эта идея тоже понравилась, поэтому она разделась прямо там, где стояла, в аппаратной, и пошлепала в кабину звукозаписи к Джиму. Пол медленно досчитал до шестидесяти, потом неуверенно позвал:

– Эй, Джим… дай нам знать когда э-э-э… будешь готов.

Минут через двадцать Джим вошел в аппаратную, и Пол пожал плечами.

– Что ж, всех не покоришь, – признал он.

Концерт в Университете штата Калифорния, Лос-Анджелес, 1967 г., незадолго до выпуска альбома «Странные дни»

Напряженность поэзии Джима не уменьшилась. В ней присутствовали и восхищение жертвенной смертью утонувших испанских скакунов в «Лошадиных широтах», и шокирующая концовка «Прогулки под лунным светом», и честная, мучительная беззащитность в «Люди кажутся странными». Одиннадцатиминутная запись «Когда кончается музыка» содержала гневный протест («Мы хотим этот мир, и хотим его сейчас!»), а также одержимость Джима своей смертью («Пока я не погрузился в вечный сон, / Я хочу услышать / Крик бабочки»). И наконец, было и пренебрежение Джима к женщинам в «Несчастной девчонке» («Ты заперта в тюрьму / своих измышлений») и в названии песни «Ты потерялась, маленькая девочка». Второй альбом уже не казался перечнем психических встрясок и боли, как первый, но все же он был удивительно трагичен для 1967 года, когда все остальные пели о благовониях, мяте и мармеладных небесах. Обложка альбома также была необычной: силач, корнетист, два акробата, жонглер и два лилипута резвились на фоне конюшен, перестроенных под жилые помещения; единственное, что напоминало о группе, – плакатик на стене. «Elektra» намеревалась поместить на обложку фото группы с Джимом в центре, но все, особенно Джим, были непреклонны – никаких фото на обложке. Компромиссом стала нечеткая фотография на внутренней стороне обложки, напротив слов песен.

В конце лета 1967 года «Doors» колесили по стране с гастролями. Неделю они выступали перед девятью тысячами человек в «Anaheim Convention Center» на юге Калифорнии, где Джим появился в испачканной краской спортивной серой майке и черных кожаных брюках. Он швырял в зал непотушенные сигареты, а слушатели, в свою очередь, начали зажигать спички, когда группа пела «Зажги мой огонь». Затем музыканты отправились с недельным турне на восточное побережье, посетив Филадельфию, Бостон и Нью-Гемпшир, после чего вернулись в Лос-Анджелес, чтобы еще раз выступить перед «Jefferson Airplane» в «Cheetah». «Зажги мой огонь» оставался хитом номер один три недели, затем уступил песни «Beatles» «Все, что тебе нужно, – это любовь», и в ту же неделю «Elektra» выпустила следующий пресс-релиз:

Компания «Elektra Record» направила в Американскую ассоциацию звукозаписывающих компаний (RIAA) запрос о подтверждении «золотого» статуса альбома и сингла «Doors». По состоянию на данную неделю (30 августа), отмечает президент «Elektra» Джек Хольцман, сборы от продаж альбома «The Doors» превысили миллион долларов, и на рынок поступил миллион копий сингла «Зажги мой огонь».

Менеджер по продажам «Elektra» Мэл Познер заявил, что количество проданных копий как долгоиграющей пластинки, так и «сорокапятки» превысило миллионную отметку в течение часа.

Это двойное подтверждение коммерческой прибыли доказывает, что «Doors» – сильнейшая группа, появившаяся на музыкальной поп-сцене с начала года. Теперь «Doors» стали единственной в этом году группой, первый долгоиграющий альбом которой стал золотым; более того, из всех групп, выпустивших дебютную запись в 1967 году, лишь «Doors» продали миллион копий своего сингла…

В конце августа были отмечены и другие достижения с приставкой «первый». Концерт в «Cheetah» стал первым, когда «Doors» получили гонорар больше конкурентов из Сан-Франциско, «Jefferson Airplane». Опять же впервые Джим включил в свое выступление нечто вроде ходьбы по канату: он прошел на цыпочках по краю сцены высотой десять футов, а затем повалился на слушателей. Падение казалось случайным, но вызвало бурю эмоций. Все были в экстазе.

Выступление Джима на восточном побережье, август 1968 г. Фото Эрика Рудольфа

К этому моменте «Doors» довели до блеска и совершенства то, что можно было бы назвать «драматической паузой» в их выступлениях. Иногда они делали минутную паузу посреди песни, или Джим держал паузу между слогами. Осли, легендарный производитель кислоты и друг многих рок-групп Сан-Франциско, признался «Doors», что эта пауза срывает ему крышу. Правда, иногда кто-нибудь из слушателей мог рассмеяться. Когда это произошло в Беркли, Джим обиделся:

– Когда вы смеетесь над представлением, на самом деле вы смеетесь только над собой. – Позже он пояснил: – Я по-настоящему раскрываюсь только на сцене. Во время выступления на мне маска лицедея, и под ней я прячусь, а затем могу выразить себя. Я рассматриваю выступление не как просто игру: я выхожу на сцену, исполняю песни и живу ими. Я все воспринимаю очень близко к сердцу. Я не чувствую, что полностью выполнил программу, если не заставил всю аудиторию чувствовать одно и то же. Иногда я просто прерываю песню и погружаю зал в долгую тишину, выпускаю все скрытые страхи, тревоги и напряженность, после чего люди могут по-настоящему объединиться.

Вскоре после того, как «драматическая пауза» была опробована в Беркли, Джим повторил ее в одном из нью-йоркских университетов. Он замолк посреди песни «Конец» на четыре минуты, но на этот раз никто в зале не хихикал. Напротив, атмосфера в спортзале сгустилась, как в скороварке. Напряжение и температура росли, и, когда публика уже готова была взорваться, Джим дал группе сигнал и песня продолжилась.

– Это как смотреть на фреску, – скажет Джим позже. – Движение есть, но оно заморожено. Мне хочется посмотреть, сколько они смогут это выдержать, и, как только они готовы сойти с ума, я спасаю их…

– Но что ты будешь делать, если они начнут буйствовать и ломанутся на сцену, – поинтересовался кто-то у Джима. – И не из-за восхищения тобой, а чтобы убить тебя?

Джим вспомнил Нормана O. Брауна и его теорию сексуальных неврозов толпы.

– Я всегда чувствую правильный момент, – уверенно заявил он. – Это заводит людей. Знаешь, что происходит? Они пугаются, а страх очень возбуждает людей. Людям нравится пугаться. Это точно как за секунду до оргазма. Все хотят этого. Это острейшие переживание.

Джим не знал, что в то время как «Зажги мой огонь» стала номером один, его отец тоже достиг вершины в своем личном чарте, став в возрасте сорока семи лет самым молодым адмиралом ВМС США. Он был направлен на службу в Пентагон, и Моррисоны – Энди было восемнадцать, Энн двадцать – переехали в Арлингтон, штат Вирджиния.

Контр-адмирал Джордж С. Моррисон. Фото ВМС США

Однажды к Энди пришел кто-то из его друзей с первым альбомом «Doors» в руках.

– Глянь, – сказал приятель, – это случайно не твой Джим?

Энди признался, что впервые услышал «Зажги мой огонь» уже несколько недель назад и не узнал голос своего брата. Он одолжил у друга проигрыватель и тем же вечером поставил пластинку своим родителям. Клара отложила в сторону книгу, которую она читала, но адмирал не прервал чтение газеты. Когда пошла Эдипова часть песни «Конец», газета началась трястись, сначала мелко, затем, когда стало понятно, о чем песня, все сильнее. На тот момент, когда пишется эта книга, адмирал еще ни разу не прокомментировал творчество своего сына.

На следующее утро мать Джима позвонила в «Elektra Records» в Нью-Йорке и попросила помочь ей разыскать сына. Она рассказала о Джиме подробности, которые могла знать только она, и ей дали номер отеля на Манхэттене и имя гастрольного менеджера «Doors». Она повесила трубку и тут же набрала Нью-Йорк снова.

– Алло? Это миссис Моррисон, я могу поговорить с Джимом?

– Каким Джимом?

– Моррисоном. Джимом Моррисоном. Я его мать.

– Че, правда? – Голос невидимого собеседника звучал устало.

В трубке послышался другой голос:

– Алло?

– Джим? Джим, сынок…

– Да, мама…

Клара сбивчиво рассказала ему, как ей было приятно услышать его голос, справилась о его здоровье, отчитала его за то, что он не пишет, призналась, что беспокоилась о нем настолько, что собиралась нанять частного детектива, но адмирал категорически запретил ей. После бурного облегчения последовала натянутость. Джим отвечал на все вопросы и упреки ворчанием.

– Джим…

– Да, мама… – со стоном протянул он.

– Пожалуйста, приезжай к нам, у нас будет традиционный ужин на День благодарения. Энди и Энн…

– Ну… Я вообще-то буду очень занят, – пробурчал Джим.

– Пожалуйста, постарайся, Джим. Пожалуйста.

Наконец Джим сказал, что вскоре он, наверное, приедет в Вашингтон с концертом и что она может прийти послушать его.

– Джим, погоди, я еще кое-что хотела сказать. Сделаешь своей маме большое одолжение? Ты же знаешь папу… Ты пострижешься перед тем, как приехать домой?

Джим попрощался и повернулся к людям, которые все это время стояли в номере и молча слушали.

– Я больше не желаю с ней разговаривать.

Концерт проходил в танцевальном зале отеля «Хилтон» в Вашингтоне, и миссис Моррисон с Энди приехали ранним вечером и ждали в вестибюле, пока не услышали, как за стойкой кто-то упомянул название «Doors». Это был Тодд Шифман, агент группы, и Клара поспешила ему представиться и сообщила, что хочет видеть своего сына. Тодд отправил своего друга в зал, где «Doors» готовились к предстоящему выступлению. Когда друг вернулся, он шепнул Тодду чуть слышно:

– Джим говорит: «Ни за что».

Итак, следующие четыре часа Тодд водил за собой Клару и Энди, не давая им встретиться с Джимом: пригласил их на обед, придумывал какие-то отговорки, обещал, что Джим увидится с ними позже.

– Мы делали то же самое, – говорит Рэй. – Мы все по очереди как могли отвлекали ее.

– Да, были задействованы буквально все! – подтверждает Билл Сиддонс, в ту пору – красивый девятнадцатилетний серфингист и гастрольный менеджер «Doors».

Рэй воспроизводит это случай в лицах:

– Да, мэм, он где-то здесь, вот только что прошел мимо…

– Да нет же, я видел его на улице… – Сиддонс поддерживает спектакль.

Клара пришла на концерт заранее и услышала фразу Билла: «Что-то не так с усилком».

Клара не знала, что такое «усилок», но встревожилась:

– Вы хотите сказать, что-то не в порядке? Где Джим? Что не в порядке у моего сына с усилком?

Клара и Энди стояли тем вечером рядом с Тодом Шиффманом, который заверил их, что они увидят Джима сразу же после выступления. Клара была потрясена, а Эди – смущен тем, как Джим исполнил «Конец» тем вечером. Крикнув: «Мама? Я хочу… ТРАХНУТЬ ТЕБЯ!», он посмотрел на мать отрешенным взглядом, затем закричал снова и осклабился.

После концерта Тодд отвез Клару с Энди в гостиничный номер, куда якобы должен был прийти Джим, но, как только они оказались там, Тодд признался, что Джим уже уехал в Нью-Йорк для выступления в «Шоу Эда Салливана».

Джим, пещеры Бронсон, Голливудские холмы, Калифорния. Фото Эдмунда Теске

Каждое воскресенье за кулисами театра Эда Салливана на Сорок второй улице творился форменный бедлам. Иногда на шоу приглашалось более сотни гостей, и поэтому организовать работу было непросто. Из коридоров и гримерок доносились звуки репетиций жонглеров и акробатов, певиц-сопрано и чечеточников, а распорядители с расписаниями в руках пытались управлять этой неорганизованной массой.

В гримерку к «Doors» пришел Боб Прехт. Он был зятем Эда Салливана и по совместительству – постановщиком шоу.

– У нас тут небольшая, в-о-от такусенькая проблемка, – сказал он, почти соединив большой и указательный пальцы правой руки. – Ничего важного, но все же…

Все четверо участников группы недоуменно переглянулись.

– Речь идет о вашей песне «Зажги мой огонь», которую я считаю великолепной.

Парни молчали.

– Значит, сеть, то есть мы… получается, что на Си-Би-Эс нельзя говорить слово «кайф». Знаю, это просто глупо, – он театрально пожал плечами и развел руками, – но нам нужно изменить текст песни. – Он вытащил клочок бумаги из кармана пиджака и зачитал по ней: – Речь идет о строчке «Подруга, нам не достичь большего кайфа».

Никого это не удивило. Разве их собственная звукозаписывающая компания не вырезала слово «кайф» из их первого альбома? Джим также знал, что на прошлой неделе Пит Сигер подвергся цензуре на другой программе Си-Би-Эс, популярном «Smothers Brothers Show», и что Прехт лично вносил изменения в выступление Боба Дилана на шоу Салливана.

– Конечно, – сказал Джим. – Думаю, мы придумаем какую-нибудь другую строчку.

Прехт расплылся в широкой улыбке, заявил, что «Doors» – супер, бросился к двери гримерки и пригласил своего тестя. Прехт называл его «мистер Салливан».

– Ребята, вам так идет улыбка, – сказал Салливан. – Не будьте таким серьезными.

Джим посмотрел на телевизионного импресарио исподлобья и процедил:

– Ну, мы типа мрачная группа.

Когда Прехт и Салливан вышли из комнаты, Джим переглянулся со всеми остальными. Хорошо. Они споют новую строчку на репетиции, а затем, в прямом эфире, они споют оригинал.

Когда все так и получилось, Боб Прехт в аппаратной пришел в бешенство.

– Так нельзя! – кричал он на маленькие изображения на телеэкране перед собой. – Вам, парни, дорога на это шоу закрыта! Ноги вашей здесь больше не будет!

После шоу он подскочил к ребятам, чуть не плача:

– Вы же обещали мне, парни, вы же обещали…

– Тьфу ты, – махнул рукой Джим. – Наверное, мы все позабывали от волнения.

На той же неделе состоялась вечеринка в винном погребе «Del-monico», дорогущем ресторане на Парк-авеню. Там собрались все значимые писатели и редакторы, ведущие радиопередач, а также Стив Пол (владелец «Сцены») и Энди Уорхол. Дэнни Филдс присел с бокалом вина к Глории Стейверс. Лучшие и худшие фанатки тоже просочились на вечер и принялись напиваться. Джим набрался и сталь швырять в девчонок кубиками льда. Дэнни предложил закрыть бар. Джим запротестовал. Он прекрасно знал, чья это была вечеринка, и открыл очередную бутылку шампанского, отбив горлышко о край стола. Потом он принялся хватать с полок бутылки коллекционного вина, размахивать ими, разбивать и раздавать собутыльникам.

После вечеринки поведение Джима не изменилось. Энди Уорхол подарил Джиму французский телефон, инкрустированный слоновой костью и золотом. Вскоре Джим сидел на заднем сиденье лимузина со Стивом Полом, Глорией и Энди. Когда лимузин поворачивал на углу Парк-авеню и Сорок третьей улицы, Джим высунулся из окна, швырнул французский телефон в урну и что-то крикнул проезжающим мимо машинам.

Было уже около трех утра, и Джим решил разобраться с Джеком Хольцманом, поскольку тот проигнорировал вечеринку. Джек не видел причин ходить на тусовку, поскольку у его клиентов дела и без него шли прекрасно – вечеринка, кстати, должна была отметить успех песни «Зажги мой огонь» и была задумана как пресс-конференция по случаю официального вступления «Doors» в категорию звезд. Джек явно прекрасно поработал, так к чему ему лишний раз тешить свое самолюбие на этой тусовке? Это было, как он поймет позже, серьезное заблуждение.

Джим громким пьяным голосом потребовал у водителя лимузина ехать к элитному дому Хольцманов в Челси. Глория вздрогнула, Дэнни попытался отговорить Джима, а Стив предпочел слинять на такси. Но Джиму было плевать на всех.

Подъехав к дому Джека, Джим настоял, чтобы вся компания отправилась вместе с ним в роскошную десятикомнатную квартиру Хольцмана. Сначала Джим попробовал звонить в домофон, но, когда никто в квартире Джека не ответил, он начал звонить во все квартиры подряд, пока какой-то безрассудный сосед не открыл двери веселой компании.

Рекламное фото в костюме из змеиной кожи. Фото «Elektra Records»

Дойдя до двери Джека, Джим устроил форменный штурм: без конца звонил в дверь и даже попытался ее выбить обмякшим от выпивки телом. Когда и после этой возни никто не ответил, Джим оторвал половину ковровой дорожки в коридоре, затем шумно повел свою компашку на восемь пролетов вниз, в мраморный вестибюль, где скрупулезно и методично заблевал всю входную дверь.

Затем «Doors» снова отправились на запад.

В рекламном бизнесе список «А» – это перечень писателей и редакторов, чье внимание рекламный агент больше хотел бы привлечь к своему клиенту. Это люди из «Тайм», «Ньюсуик», и «Нью-Йорк таймс», а в 1967 году – еще и «Сатедей ивнинг пост», «Лайф» и «Лук». Список «А» для «Doors» был гораздо больше, чем для большинства групп, потому что их потенциальная аудитория была шире. Это значило, что список охватывал издания от «Таймс» до андеграундной прессы, от «Вог» до журнала «16».

– Он хорошо продавался, – говорит о Джиме Дэнни Филдс, менеджер «Elektra» по рекламе. – Он вообще был весьма умен. Давал такие прекрасные интервью и приводил замечательные цитаты. Просто сыпал ими. Так что все журналисты бросились писать о нем. Это была настоящая загадка. Джим заставил журналистов получать удовольствие от написания статей о нем. Поэтому они над ним не смеялись. Они воспринимали его абсолютно серьезно.

Джим и остальные участники «Doors» хотели, чтобы их воспринимали серьезно. Поэтому их интервью скорее напоминали разговор студентов колледжа. Хорошим примером стало интервью с журналистом «Ньюсуик» в Лос-Анджелесе в октябре, когда группа вернулась из Нью-Йорка.

– Есть вещи, о которых знаешь, – говорит Рэй, цитируя Джима, – и вещи, о которых не знаешь, изведанное и неизведанное, а между ними двери – это мы. – Потом эти слова припишут Уильяму Блейку.

– Это поиск, – говорил Джим, – открывание одной двери за другой. Ведь не существует идеальной философии или политики. Чувственность и зло – вот к какому имиджу мы стремимся сейчас, но думайте об этом имидже как о змеиной коже, которая когда-нибудь будет сброшена. Наше творчество, наши выступления – это стремление к метаморфозам. Сейчас меня больше интересует темная сторона жизни, зло, обратная сторона Луны, ночь. Но в нашей музыке, как мне кажется, мы ищем, стремимся, пытаемся убежать в более чистый, более свободный мир.

Это как ритуал очищения в алхимическом смысле. Во-первых, необходим период разлада, хаоса, возвращение в сферу первобытного страдания. Посредством этого ты очищаешь стихии и находишь новые семена жизни, которые трансформируют всю жизнь и всю сущность, пока наконец, как мне представляется, ты не возрождаешься и не совмещаешь все эти дуализмы и противоположности. После этого уже не нужно говорить о добре и зле, а лишь о чем-то общем и чистом. Наша музыка и мы сами на своих выступлениях кажемся по-прежнему погруженными в состояние хаоса и беспорядка, ну, разве что вот-вот появился некий зародыш чистоты. Недавно, когда у нас было живое выступление, все начало сливаться в единое целое.

Затем Джим выдвинул свой самый знаменитый лозунг:

– Считайте нас политиками от эротики.

С журналистом «Тайм» Джим любезно обсудил концепцию рок-театра, смешивание музыки со «структурой поэтической драмы». О Лос-Анджелесе Джим сказал, что «этот город ищет способ соединить все свои фрагменты. „Doors“ тоже ищут такой способ – что-то вроде электрического венчания». И далее: «Мы прячемся в музыке, чтобы раскрыть себя».

Джим постоянно заботился об имидже и прессе. Перед каждым концертом он спрашивал у кого-нибудь из рекламных агентов «Electra», какие журналисты присутствуют среди публики и какова их читательская аудитория. Он плотно сотрудничал с Глорией Стейверс при подготовке статей для журнала «16», внимательно вычитывал правку, доводя текст до совершенства.

То, как Джим работал с фотографами, тоже говорило о многом. Когда «Doors» были в Нью-Йорке в сентябре, у Джима состоялось три важных фотосессии, и, чтобы подготовиться к ним, он перед отъездом из Лос-Анджелеса посетил Джея Себринга, самого модного стилиста по прическам в Голливуде.

– Какую прическу хочешь? – спросил Джей.

– Вот такую, – ответил Джим, протягивая ему вырванную из учебника по истории страницу с изображением статуи. – Как у Александра Македонского.

– А теперь, Джим, – произнесла Глория Стейверс, – послушай меня внимательно. – Глория устроила фотосессию для журнала «16» в своей квартире в Ист-Сайде. – Я хочу, чтобы ты смотрел в камеру, а не на меня. Представь себе на месте камеры что-нибудь или кого-нибудь – женщину, которую ты хочешь соблазнить, мужчину, которого ты хочешь убить, мать, которую ты хочешь довести до отчаяния, мальчика, которого ты хочешь покорить, – эта камера будет тем, что ты хочешь. Запомни это.

Джим в новом кожаном костюме у Глории Стейверс. Фото Глории Стейверс

Остальные музыканты «Doors» уже ушли. Джим начал исследовать огромную квартиру, заглядывая в шкафы и открывая ящики, вытаскивая меха и драгоценности. Глория следовала за Джимом, пристально наблюдая за ним. Он подошел к зеркалу и встряхнул волосами, оставив их в полнейшем беспорядке. Когда Глория потянулась расчесать их, Джим прикрикнул на нее:

– А ну-ка отойди от меня со своей расческой!

Глория вернулась к своей безмолвной роли фотографа. Джим набросил поверх своей расшитой рубашки короткую шубку Глории и встал к стене, сцепив руки и широко расставив ноги, обтянутые кожаными штанами. Джим посмотрел на Глорию полуприкрытыми глазами, и камера начала щелкать. Затем он сбросил шубу и рубашку и стал примерять ее ожерелья.

Джим позирует в шубе Глории перед концертом в Нью-Йорке, 1967 г. Фото Глории Стейверс

На следующий день «Doors» пришли в студию к Джоэлу Бродски, фотографу «Elektra». Джим был в тех же кожаных штанах с заниженной талией и снова с голым торсом. На его шее висела нить маленьких разноцветных бус, одолженная у Глории прошлым вечером. Остальным ребятам из «Doors» раздали черные пончо и посадили их на черном фоне, так, чтобы на фотографии были видны только фигура Джима и три головы. Джоэл заставил Джона, Рэя и Робби сидеть практически неподвижно на протяжении часа, но позволил Джиму принимать любую позу, которая ему нравится. Джим гримасничал и хмурился, грозил пальцем и протягивал руку, прося помощи, изгибал и выворачивал свое худощавое тело. Он выпивал, делая большие глотки виски между позами: забрасывал голову назад, играя тугими, как у жеребца, мышцами шеи, надувал губы, имитируя Мика Джаггера, затем изображал кривую усмешку Элвиса, ворчал, плевался, шипел, высовывал язык. И ни разу не улыбнулся.

– Большинство музыкантов во время фотосъемок в студии или подкалывают друг друга, или шутят, стараются так или иначе взбодриться, – говорит Бродски. – «Doors» ничего подобного не делали. Они были серьезны в отношении всего, что они делали. И Джим был самым серьезным из всей четверки.

Глория отсняла всего одну пленку с Джимом. Как только она увидела отпечатки, она отправила их вместе с первым альбомом «Doors» подруге из «Вог». Менее чем через неделю Джима пригласили в студию «Вог», где он сразу направился к вешалке с костюмами с прошлых съемок. Он принялся примерять их и прыгать вокруг.

– Ага, – понимающе вздохнул фотограф, – живчик пожаловал.

Около 1967 г., Нью-Йорк. Фото Глории Стейверс

В октябре «Doors» выступили почти перед пятьюдесятью тысячами человек, а в это время тридцать пять тысяч прошли маршем к Пентагону. «Elektra» объявила, что у нее есть заявки на пять тысяч копий второго альбома. Пять американских морских пехотинцев были убиты и тридцать ранены во Вьетнаме под бомбами, сброшенными по ошибке с самолетов ВВС США. Джон Уэйн начал снимать фильм «Зеленые береты». В Сан-Франциско прошел парад в ознаменование «Смерти хиппи и рождения свободного человека», а Джоан Баез, ее сестра Мими Фарина и их мать были арестованы за проведение демонстрации на призывном пункте в Окленде. Песня «Люди кажутся странными» появилась в национальной лучшей двадцатке, и одновременно увидела свет другая запись: менеджер рекламной фирмы, мужчина средних лет по имени Виктор Лунберг, зачитал «Открытое письмо моему сыну-подростку» под музыкальное сопровождение «Боевого гимна республики»[33]. Вот его заключительные строчки:

«Если ты не испытываешь благодарности к стране, которая дала твоему отцу возможность содержать семью, которая дала тебе все то, что у тебя есть, и ты не имеешь достаточно гордости, чтобы бороться за сохранение этого порядка, тогда я вынужден признать за собой вину в твоей неспособности увидеть истинное значение нашего права первородства. И я хотел бы напомнить тебе, что твоя мама будет любить тебя во что бы то ни стало, потому что она женщина. И я буду любить тебя, сынок, но я также люблю нашу страну и принципы, которые мы отстаиваем. И если ты решил сжечь повестку в армию, тогда сожги сразу и свидетельство о рождении. С этого момента у меня больше нет сына».

Границы были четко обозначены. В 1967-м это было противостояние: мы и они. В октябре Джим начал писать свои самые воинственные песни.

Первая из них была названа как почитаемый национальный памятник, «Неизвестный солдат», и возникла между делом, совсем как ранние песни «Doors», которые создавались прямо на сцене клубов «Whiskey a Go Go» и «Ундина». За два-три месяца она превратилась в один из лучших театральных номеров группы.

Подожди, пока война пройдет.

Мы тобой немного подрастем,

Неизвестный солдат.

Неожиданно погребальная песнь превращалась в гимн. Джон и Робби присоединялись к Рэю в ритме, который был одновременно по-военному размеренным и карнавальным.

Завтрак там, где идут новости

По телевизору, дети накормлены,

Нерожденные, живые, мертвые;

пули стучат по шлему.

И все кончено для неизвестного солдата,

И все кончено для неизвестного солдата.

Джим, Рэй и Робби начинали маршировать в унисон, а Робби поддерживал ритм на военном барабане. Рэй задавал счет.

Ать,

Ать,

Ать-два, левой-правой,

Ать,

Ать,

Ать-два, левой-правой,

Ать,

Ать,

Ать-два, левой-правой!

Ро-о-о-о-о-ота,

Стой!

Марш прекращался, и Джим принимал измученную позу заключенного, которого привели на расстрел. Наступала секунда тишины, во время которой все взгляды были устремлены на Джима: напряженные руки за спиной, высоко поднятая голова, гордо выставленный подбородок.

В ру-у-у-жье!

Следовала долгая барабанная дробь, после чего Джон обычно ломал барабанную палочку ударом о край барабана, имитируя выстрел. Одновременно с этим Джим резко складывался пополам и, обмякнув, валился на пол. Наступала еще более долгая тишина, затем звучал таинственный орган Рэя, и слышался печальный голос лежащего на сцене бесформенной грудой тела:

Вырой могилу для неизвестного солдата,

Укрой в своих объятьях

Неизвестного солдата.

И снова начиналась бравурная музыка. Джим подскакивал и, весело танцуя, кричал:

Все позади!

Война позади!

Все позади,

Война позади!

Вторая антивоенная песня Джима была написана в то же время (поначалу она казалась самой воинственной из его песен), и практически все неверно ее поняли, потому что слушали только первые две строфы.

Пять к одному, детка,

Один из пяти:

Никто из нас не выйдет отсюда живым.

Тебе твое, детка,

А мне мое,

Если попытаться, детка, —

Все получится.

Старик стареет,

А молодой становится сильнее.

На это может уйти неделя,

А может и больше.

У них есть пушки,

Но у нас есть номера.

Мы должны победить,

И мы побеждаем.

Вперед!

Песня была названа по первой строчке, «Пять к одному», – Джим так и не объяснил, что это была за статистика. Согласно теории Пола Ротшильда, «пять к одному – это то же самое, что один из шести, примерное соотношение чернокожего и белого населения США, и один из пяти, насколько я помню, – число наркоманов в Лос-Анджелесе», – говорил Джим. Но каждый раз, когда ему задавали вопрос об этой песне, он отвечал, что не считает ее политической.

Если прослушать песню целиком, она кажется пародией на всю ту наивную революционную риторику, что можно было услышать на улицах и прочитать в андеграундной прессе в конце шестидесятых. В пользу такой интерпретации говорит последний куплет, на который слушатели «Doors» обращали мало внимания. В этой строфе Джим обращался к молодым людям из своей публики, тем все растущим ордам «хиппи – детей цветов», которые попрошайничали на улицах вокруг концертных залов.

Дни танцулек позади, детка,

Приближается ночь.

Тени вечера ползут сквозь годы,

Ты идешь через зал с цветком в руке,

Хочешь сказать мне, что никто тебя не понимает,

Отдаешь часы за горсть мелочи.

Нельзя сказать, что Джим совсем повернулся спиной к «поколению любви», из которого выросла и его группа.

– Мы все искренне верили в это, – говорит Рэй. – Когда мы играли в «Whiskey a Go Go», нам казалось: вот мы, блин, такие крутые, что скоро вся страна будет наша, мы ее на фиг перевернем и построим идеальное общество.

Джим сам сказал в 1969 году:

– В глазах истории это, скорее всего, будет похоже на период трубадуров во Франции. Я уверен, что это будет выглядеть невероятно романтичным. Думаю, мы будем казаться людям будущего очень хорошими, потому что происходило столько изменений, и мы творили все это с большим вкусом. – Далее он назвал все происходящее духовным и культурным ренессансом, «как тот, что произошел в Европе после эпидемии чумы, унесшей половину населения. Люди танцевали, они ярко одевались. Словно наступила невероятная весна».

Насколько близки были Джиму чувства его юных фанов, настолько же он не сходился с ними по многим вопросам. В отличие от типичного «хиппи», Джим считал астрологию лженаукой, отрицал концепцию абсолютно развитой личности и с явной неприязнью относился к вегетарианству из-за религиозного пыла, которым зачастую сопровождался отказ от употребления мяса. По его словам, это была догма, а в ней он не видел смысла.

Образование, интеллект и происхождение еще сильнее отделяли Джима от многих его фанатов. Он закончил, а не бросил университет, запоем читал книги, проявляя в их подборе крайне католический вкус, и его никак нельзя было назвать «нелинейным», «родоплеменным» человеком эпохи постписьменности Маршалла Маклюэна. Нравилось это Джиму или нет, но он являлся отпрыском южной семьи верхушки среднего класса: привлекательным, целеустремленным и во многих политических вопросах – консервативным. Например, он относился к большинству живущих на пособие людей как к патлатым попрошайкам, которых он раскритиковал в песне «Пять к одному».

Еще одной стеной между Джимом и его аудиторией был его отказ от психоделиков в пользу алкоголя. Его попойки приобретали уже эпический размах.

У Эшера Дэнна была теория: если они с Джимом как следует пили-гуляли всю ночь перед важным концертом, Джим избывал свою жажду спиртного и на следующий день был относительно трезвым. Эта теория показала свою полную несостоятельность в один прекрасный ноябрьский вечер, когда «Doors» выступали для Билла Грэхэма в заведении «Winterland» в Сан-Франциско. Джим пил с Эшем в баре отеля с трех до восьми, выпив десять-двенадцать порций спиртного. Затем к ним присоединился Тодд Шиффман, после чего все сели в машину и помчались по Филлмор-авеню. Во время поездки Джим разразился потоком брани.

– Думаешь, его можно выпустить на сцену? – поинтересовался Тодд.

– Конечно, – ответил Эшер Дэнн. – Когда он накачивается, у него получаются самые лучшие шоу.

Это было правдой лишь отчасти: пьяный Джим выступал со своими лучшими шоу… а также с худшими.

Лимузин остановился. К нему подскочил Билл Грэхэм:

– Где тебя черти носили, бляха-муха! – заорал он.

– Билл, мы же приехали, – ответил Эшер, такой же пьяный, как и Джим. – Мы не опоздали на выступление.

Грэхэм с каменным лицом продолжал орать:

– Согласно контракту группа должна была приехать сюда час назад! А это значит – все четыре участника группы! Включая Джима Моррисона! – Грэхэм направил на Джима свой палец: – Он что, набухался?

С того самого момента, как Джим появился на сцене, начался хаос. Публика, в экстазе от музыки и наркотиков, боготворила Джима. А он метался по сцене, повергая в отчаяние осветителя на балконе. Джим ходил по краю высокой рампы, свешиваясь над осветительными приборами в оркестровой яме, размахивал микрофоном как лассо, со свистом крутил его над головами слушателей. Кому-то из стоящих ближе к сцене неслабо попало.

Билл Грэхэм выскочил из своего кабинета на втором этаже в зрительный зал и стал проталкиваться сквозь толпу. Он размахивал руками, привлекая внимание Джима. Джим продолжал вертеть микрофоном с закрытыми глазами под грохочущую музыку. Наконец Джим отпустил микрофон, и тот полетел в Грэхэма как снаряд, ударил его в лоб и повалил на пол.

В гримерке после концерта Джим принялся спорить с Эшером, что тот не посмеет его ударить, но Эшер прекратил спор, мигом отправив Джима в нокаут.

В ноябре «Doors» стал появляться на полосах лучших изданий и списка «А»: «Ньюсуик», «Тайм», «Нью-Йорк таймс», «Вог». И это были не просто упоминания о группе или обязательные обзоры дисков – сливки журналистского сообщества пытались разобраться в этом феномене и дать определение «Doors».

В любимой кожаной шляпе и с редкой улыбкой. Фото Пола Феррары

Шестого ноября «Ньюсуик» писал: «Вращающиеся Двери распахнуты: Холодная сталь, странные резкие звуки, мир Хэллоуина и запретный плод». 15-го «Вог» напечатал фотографию голого по пояс Джима, с серебряным индейским ремнем кончо вокруг шеи – в качестве иллюстрации к статье профессора-искусствоведа, который пояснял американскому среднему классу, что Джим «задевает людей за живое. Его песни мрачные, пропитанные фрейдистским символизмом, поэтичные, но не милые, переполненные образами секса, смерти и трансцендентности…

Джим Моррисон пишет так, словно Эдгар Аллан По возродился в облике хиппи». Двадцатого «Тайм» перепечатал выдержку из биографии Джима, написанной для «Electra»: «Мне интересны в первую очередь бунт, беспорядок, хаос», затем описал его музыку как поиск, который «приводит „Doors“ не только к таким популярным ориентирам молодой ищущей души, как отчужденность или секс, но в царство символизма бессознательного – в зловещие ночные миры, заполненные пульсирующими ритмами, вызывающими дрожь металлическими нотами, тревожными образами». На фотографии, сделанной за кулисами, Джим стоял в черной коже, обмякнув, словно под действием наркотиков, спрятав лицо от камеры.

«На самом деле у нас не было общепризнанного мужского секс-символа с тех пор, как не стало Джеймса Дина, а Марло Брандо отрастил брюшко, – писал Говард Смит, ведущий модной колонки в „Вилледж войс“. – Дилан скорее привлекает своим интеллектом, a „Beatles“ всегда были слишком милыми, чтобы быть по-настоящему сексуальными. И вот появился Джим Моррисон из „Doors“. Если мне не изменяет чутье, он надолго станет сильнейшим объектом массового либидо».

Свое предсказание Смит подкрепил фотографией, сделанной Джоэлом Бродски, которую потом в «Elektra» стали называть «Фото молодого льва». Это был поясной портрет Джима: обнаженная грудь и одна тонкая нить бус Глории Стейверс, подбородок Стива Каньона[34], чувственные приоткрытые губы, обжигающий взгляд, короткие бачки, подчеркивающие высокие скулы, прическа а-ля Александр Македонский.

Портрет для журнала «16». Фото Глории Стейверс

Даже более циничные критики признавали, что Джим Моррисон – колоссальная фигура, супермен от культуры, способный стать для молоденьких девушек и многих мужчин предметом обожания, а для интеллектуалов – источником мудрости. Интеллигентный нью-йоркский критик Альберт Гольдман назвал Джима «вышедшим из прибоя Дионисом» и «хипповым Адонисом», а Дигби Диль, который вскоре станет книжным обозревателем «Лос-Анджелес таймс», для описания Джима использовал выражение Нормана О. Брауна «полиморфная извращенная инфантильная сексуальность».

Во время следующего приезда «Doors» в Нью-Йорк Джим, пьянющий, с бешеными глазами, в полночь завалился в бутик в Нижнем Ист-Сайде, где они с Памелой заказывали себе несколько пар брюк-клеш у старинной подруги. Трина Роббинс жила в комнате в магазине, и, когда Джим постучался в окно, она проснулась и пустила его внутрь. «Он ничего не сказал. Он просто вошел, разделся и стоял, голый, не двигаясь. Знаете, он был так прекрасен. Казалось, он немного смущен, но потом он спросил меня, собираюсь я раздеваться или нет».

Джим часто виделся с Глорией Стейверс, экс-моделью лет тридцати с хрупкой внешностью и мягким сердцем. Она была редактором журнала для хиппующих подростков, «16». Рэй, Джон и Робби при первой же встрече с Глорией предупредили ее насчет Джима, рассказав ей, как Джим ночью залил студию пеной из огнетушителя.

– Ты с ним осторожнее, – сказал Робби, когда Глория попросила Джима встать к стене, чтобы сфотографировать его. – Он сейчас сделает, как ты скажешь, и в следующий раз сделает, как ты скажешь, но потом возьмет и выкинет что-нибудь дикое и жуткое. – Слова Робби звучали так, словно он говорил о любимом брате, страдающем припадками. Предупреждение было добрым и честным.

Джим в квартире Глории Стейверс, Нью-Йорк, 1967 г. Фото Глории Стейверс

«Коллективный разум» все еще работал. Когда Глория сказала Джиму, что собирается написать о нем и фотографировать именно его, а не всю группу, Джим забеспокоился, что ребята могут обидеться из-за такого пренебрежения ими, и лично проверил, чтобы этот момент был учтен со всей деликатностью. Когда менеджеры группы намекнули Джиму, что он станет большей звездой, если уйдет из группы, и будет намного богаче, если ему будут аккомпанировать наемные музыканты, а не полноправные партнеры, Джим пообещал подумать над этим, а сам немедленно рассказал об этом Рэю, Робби и Джону, и они вместе решили сменить менеджеров. Джим говорил Глории:

– Я могу просто посмотреть на Рэя и понять, когда я зашел слишком далеко.

Когда Глория передала эти слова Рэю, тот подтвердил: «Да, я его очень люблю».

Во время выступлений «коллективный разум» достигал своего пика.

– Понимаете, – говорит Рэй, – когда сибирский шаман готовится войти в транс, все местные жители собираются вокруг и начинают колотить в трещотки, дуть в свистки и играть на всех возможных инструментах, чтобы проводить его. Этот ритм все звучит, звучит и звучит. Иногда обряды тянутся часами. Именно так проходили концерты «Doors». Наши выступления длились недолго, но я думаю, что наши эксперименты с наркотиками помогали нам достичь нужного эффекта значительно скорее. Мы знали симптомы этого состояния и поэтому могли попытаться приблизить его. Словно Джим был электрическим шаманом, а мы – музыкальным сопровождением его обряда.

Иногда у Джима не получалось войти в это состояние, но группа обеспечивала нужный музыкальный фон, который мало-помалу овладевал им. Господи, да я мог устроить ему электрический шок при помощи своего органа. Иногда помогал барабанный ритм. Вы можете заметить, что время от времени – дерг! – я мог взять аккорд и заставить его вздрогнуть. И он снова «улетал». Иногда он был просто невероятен. Просто восхитителен. И публика тоже это чувствовала!

Полиция тоже почувствовала это 9 декабря 1968 года. На следующий день после двадцать четвертого дня рождения Джима «Doors» находились в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Джим за кулисами о чем-то болтал с девчонкой в мини-юбке. По коридору неспешно прогуливались копы. Рабочие тащили на сцену усилители. Поклонники вроде этой девчонки находились у Джима повсюду. До выступления «Doors» оставалось тридцать минут.

– Здесь нам не поговорить, – сказал Джим подруге. – Давай найдем место потише.

Девушка молча кивнула и пошла вслед за Джимом, который открыл дверь в душевую, заглянул туда и вошел внутрь.

Пару минут спустя они уже обнимались.

Дверь распахнулась, и вошел коп:

– Эй, ребятишки! А ну вон отсюда! Посторонним здесь не место!

Джим посмотрел на копа:

– Ты кто такой?

– Я говорю, пошли вон отсюда! Давай, пошевеливайся!

– Отсоси-ка. – Джим приставил к промежности сложенную трубочкой ладонь.

Коп потянулся к баллончику со слезоточивым газом на поясе.

– Последнее предупреждение, – сказал он. – Последний шанс.

– Последний шанс отсосать, – парировал Джим.

Коп рванул вперед, девчонка убежала, а Джим получил едкой химической струей в лицо.

Зажмурившись, он бросился мимо копа в коридор с криками: «Мне выжгли глаза! Долбаный засранец!» Вокруг Джима собралась толпа, и по тому, как заботливо Джиму оказывали помощь, коп понял, что совершил ошибку.

Примчался Бил Сиддонс, гастрольный менеджер группы, и они вместе с полицейским отвели Джима к умывальнику, где промыли ему глаза водой. Коп принес свои извинения, и через несколько минут начался концерт.

Во время концерта студенты часто аплодировали, и многие из них кричали вместе с ним «Мы хотим этот мир, и хотим его… сейчас!» Когда Моррисон с презрением плевал в зал или швырял микрофонную стойку, слышались одобрительные возгласы. Во время проигрыша в песне «Человек черного хода» Джим начал говорить:

– Хочу рассказать вам об одном случае, который произошел со мной пару минут назад вот прям здесь, в Нью-Хейвене. Это ведь Нью-Хейвен, а? Нью-Хейвен, штат Коннектикут, Соединенные Штаты Америки?

Весь зал застыл, пока Джим рассказывал подробности сегодняшнего инцидента: как он обедал и выпивал, как затеял разговор о религии с официанткой, как встретился с девушкой у своей гримерки. Рассказал, как они мирно беседовали. На фоне музыки «Человека черного хода» этот спонтанный речитатив был просто гипнотическим.

– И нам захотелось ненадолго уединиться… Поэтому мы пошли в душевую. Знаете, мы не делали ничего такого. Просто стояли и болтали… И тут вваливается этот человечек, такой маленький человечек в синей рубашечке и синей фуражке…

Джим на концерте в «Fillmore East»

Перед сценой выстроились в ряд копы, стоя лицом в зал, как на любом рок-концерте, чтобы сдерживать толпу подростков с фотоаппаратами-«мыльницами». Но когда Джим начал свой рассказ, некоторые полицейские повернулись.

– «А шо вы тут делаете?» – сказал Джим, повторяя слова копа в душевой. – «Ниче». Но он не ушел. Он все стоял, затем достал из-за спины какой-то черный баллончик. Типа пены для бритья. Затем он брызнул мне чем-то в глаза.

Теперь почти все копы смотрели на Джима. Он говорил с южным деревенским акцентом, чтобы выставить идиотом «человечка в синей рубашечке». Из зала донесся хохот, и адресован он был защитникам порядка.

– Весь мир ненавидит меня! – крикнул Джим. – Этот сраный мир… никто меня не любит. Весь сраный мир ненавидит меня. – Зал был потрясен.

Джим дал группе отмашку, и грянули финальные аккорды песни: «О да, я человек черного хода…»

Неожиданно загорелся свет. Робби подошел к Джиму и шепнул ему на ухо:

– Мне кажется, копы офигенно разозлились.

Джим спросил у публики, хотят ли они слушать музыку дальше, и, когда в ответ грянуло шумное «да», Джим заорал:

– Ну что ж, тогда вырубите свет! Вырубите свет!

Но свет все не гас, и лейтенант полиции, начальник полицейского департамента города Нью-Хейвена, вышел на сцену и сообщил Джиму, что тот арестован.

Джим резко обернулся к копу, явно бросая ему вызов: широко расставил ноги, обтянутые кожей, и взмахнул длинными волнистыми волосами, спутанными и влажными. Он сунул микрофон под нос копу.

– Ну что, свинья, – сказал Джим, и в его голосе смешались школьная бравада и взрослое неприятие власти, – валяй, говори, че у тебя там!

На сцену вышел второй коп, и они вдвоем взяли Джима под руки и увели за кулисы. Они отволокли его вниз по лестнице, вытолкнули на стоянку, поставили рядом с патрульной машиной, сфотографировали, повалили на землю, побили, кинули в машину и отвезли в участок, где предъявили ему обвинение в «непристойном и аморальном поведении», нарушении общественного порядка и сопротивлении при аресте.

Копы также арестовали журналиста «Вилледж войс» и фотографа «Лайф», обеспечив, сами того не желая, максимальную рекламу Джиму.

Несколько дней спустя Джим сидел на полу в офисе «Doors» и перебирал горы писем от фанатов, подшивку газет и журналов за последние недели и свежую подборку вырезок от рекламного агента «Doors». Джим развернул статью, написанную кинокритиком «Лос-Анджелес фри пресс».

– Эй, парни, – сказал он через минуту, – кто-нить читал, что о нас написал Джин Янгблад?

Все вопросительно посмотрели на Джима. Он самодовольно ухмылялся.

– Он говорит, я цитирую: «„Beatles“ и „Stones“ надо слушать, чтобы крышу снесло, а „Doors“ – потом, когда от рассудка совсем ничего не осталось».

Джим выпрямился и читал словно диктор по бумажке:

– Послушайте, что он пишет о музыке:

«Музыка „Doors“ – это музыка грубой силы. Это не подделка. Она стремится постичь скрытые истины. Она авангардна по содержанию, если не по технике: она говорит о сумасшествии, которое живет внутри нас, о порочности и мечтах, но говорит об этом, используя относительно традиционные музыкальные термины. Эти сила и красота – пугают.

Музыка „Doors“ скорее сюрреалистична, чем психоделична. Это скорее боль, чем кислота. Это больше чем рок, это ритуал – ритуал психосексуального экзорцизма. „Doors“ – волшебники поп-культуры. Моррисон – ангел, ангел-разрушитель».

Джон Денсмор взял вырезку из рук Джима и посмотрел на нее.

– Слышьте, – воскликнул он, – да тут в первом абзаце говорится, что он трахался, и, когда он кончил, мы играли «Лошадиные широты».

Все собрались вокруг Джона и стали читать статью.

– Вы только посмотрите, – ухмыльнулся Билл Сиддонс. Он пишет: «„Doors“ может дать мгновенное прозрение через секс».

Все дружно расхохотались и минут десять обменивались шутками на эту тему. Несколько месяцев подряд Джим утверждал, что Янгблад был первым, кто по-настоящему понял его мысли.

Затем, перед самым Рождеством, в день перед первым концертом «Doors» в «Shrine», Рэй и Дороти спросили Джима с Памелой, не станут ли те свидетелями на их свадьбе.

– Отпад! Когда, Рэй?

– Сегодня вечером, в мэрии.

Тем вечером Джима пришлось силой стаскивать со сцены, потому что он собрался всю ночь петь баллады для новобрачных.

Глава 6

Джим жил в номере за десять долларов в сутки в мотеле «Альта Сиенега», ничем не примечательном двухэтажном здании с абсолютно одинаковыми комнатами, на крутом холме неподалеку от бульвара Сансет. Все последующие годы этот мотель был центром вселенной Джима Моррисона.

Мотель «Альта Сиенега», Западный Голливуд. Джим жил здесь время от времени (1969). Фото Джерри Хопкинса

Там было удобно, когда у Джима не было машины или отбирали за пьянку права. Все находилось буквально в паре шагов, даже по масштабам Лос-Анджелеса. Новый офис и студия звукозаписи «Elektra» были менее чем в ста ярдах от бульвара Ла Сиенега, широкой улицы, известной как «ресторанный ряд», где Джим сотни раз обедал. А еще там находились офис «Doors» и три любимых бара Джима.

Джим лежал поперек бугристой двуспальной кровати, покрытой покрывалом из зеленой синели, в номере 32 на втором этаже. Рядом с крохотным телевизором стояла, повернувшись спиной к крохотной ванне, худая девчушка лет семнадцати-восемнадцати.

Джим допил пиво и швырнул пустую банку в пластиковую урну рядом со светлым туалетным столиком. Но промахнулся и сшиб на пол книгу «История и происхождение сознания».

– Тьфу, бля, – ругнулся вполголоса Джим. Затем перевел взгляд на девчонку. Позвал ее к кровати движением подбородка. Джим снял ее накануне вечером. Она излила ему всю душу, а он отымел ее по полной и уже начинал тяготиться ею.

– Дай посмотрю на твои руки, – сказал он.

Девчонка протянула руки Джиму. Джим схватил ее за запястье и начал, особо не церемонясь, сдергивать кольца с пальцев. Девушка закричала от боли.

– Теперь давай другую, – приказал Джим, отпустив ее руку.

Девушка застыла в нерешительности. Джим сжал ее запястье и повторил приказ. Девушка наконец протянула руку, и Джим стащил с нее все остальные кольца, раздирая ей кожу.

Затем он отпустил ее. Держа кольца в одной руке, второй он потянулся через кровать, достал из бумажного пакета новую банку пива и потребовал, чтобы девушка открыла ее. Та подчинилась.

Вдруг кто-то постучал в дверь.

– Че надо? – раздраженно воскликнул Джим. – Кто там?

– Секрет! – ответил дразнящий женский голос.

Джим наверняка знал, чей это голос.

– Не могла позже прийти, что ли? Я тут раздетый лежу! – крикнул он.

– Джим, я приперлась к тебе в такую даль, а ты даже не хочешь мне дверь открыть!

– Пэм, дорогуша, я щас занят.

– Джим, я знаю, у тебя там кто-то есть. Я уверена! Неужели ты опять взялся за старое! Ты просто отвратительный тип!

Джим отмалчивался.

– Джим, у меня сейчас в духовке прекрасная баранья ножка, как раз поспеет к ужину, а моя новая квартира…

– Слышь, – прервал ее Джим, – тут ко мне ворвалась какая-то сумасшедшая, лежит у меня на кровати, раздвинув ноги, и я не знаю, че с ней делать.

– Какая ты все-таки сволочь, Джим Моррисон! Я ухожу!

– Но Пэм, милая, это твоя сестра, Джуди. Ты не должна так сердиться.

Джим обернулся к девушке и посетовал, что в комнате нет черного хода, через который она могла бы сбежать.

– И в окно тебе не сигануть… тут до мостовой футов двадцать… – Он посмотрел по сторонам. – Может, постоишь в душе?

– Я хочу видеть ее, Джим, – подала голос Памела. К ней подошла горничная и начала ругаться, что та много шумит, и попросила ее уйти.

Джим натянул рубашку и штаны и вышел в коридор.

– Слышь, Пэм, дорогуша, – проворковал он, обнимая подругу за плечи, – я просто прикололся, нет у меня здесь твой сеструхи, – и протянул ей руку, показывая кольца: – Смотри, это все тебе. Мне одна фанатка подарила.

Памела взяла кольцо с бирюзой и надела его на палец, а остальные сунула в карман. Они сели в машину Памелы и поехали ужинать вместе.

Это была типичная сцена. Переход от нежности к жестокости занимал у Джима считанные минуты. Некоторым он казался «милым плюшевым медвежонком». Он всем клялся в любви, в том, что говорит правду. Но многие, включая Памелу, весьма критично относились к таким клятвам.

Чтобы загладить вину, Джим пообещал взять Памелу с собой в Лас-Вегас вместе с Бобо Говером и его подружкой. Говер был разгульным мужчиной лет сорока, автором книги «Стодолларовое недоразумение», веселого романа о наивном белом студенте и недоверчивой, но весьма стильной чернокожей проститутке. Он получил задание от «Нью-Йорк тайм мэгэзин» написать статью, которая изображала бы Джима марионеткой в руках беспринципных голливудских кукловодов. Когда журналист начал настаивать, что Джим создал себя сам, эту статью у него забрали, но затем он подружился с Джимом, обнаружив, что у них общая любовь к книгам, женщинам и алкоголю. Говер какое-то время жил в Вегасе и хотел показать Джиму ту сторону города, которую не видят обычные туристы. Как и можно было предсказать, Джим к тому времени разругался с Памелой и поехал в Вегас без нее.

В возрасте двадцати четырех лет. Фото Пола Феррары

Вечером Джим вышел вместе с остальными из машины Говера, вдохнул горячий и сухой пустынный воздух и какое-то время рассматривал афишу ночного клуба: «„Pussy Cat a Go Go“ представляет „Голые девочки и угонщики машин“». Джим расхохотался и вразвалочку пошел по парковке. Он пил с полудня, а сейчас было около десяти. Он оглянулся на свою компанию, и, прижав пальцы к губам, шумно затянулся воображаемым косячком.

– Дунуть не хотите? – спросил он.

Стоявший рядом охранник сначала отшатнулся, словно эти слова вызвали у него отвращение, затем метнулся вперед, хватаясь за дубинку:

– Эй, погоди-ка!

Один из товарищей Джима заступился за него, преградив дорогу охраннику.

Дубинка охранника опустилась на голову того, кто оказался ближе, затем досталось и Джиму. Его это скорее удивило, чем причинило боль, хотя у него пол-лица было в крови. Охранник ударил его еще раз.

Вскоре после этого приехала полиция и усадила Джима и Говера – двоих самых патлатых – на заднее сиденье своей черно-белой машины.

– Говнюки, – прошептал Джим и умолк. – Говнюки, – повторил он чуть громче и снова замолк. – Свиньи, – сказал он и повторил снова: – Свиньи, говенные свиньи.

Копы на переднем сиденье проигнорировали бормотание Джима, зато Говер попытался заткнуть ему рот:

– Остынь, чувак, эти парни нам могут при желании мозги выбить, у них есть на это право.

– Нет, чувак, – ответил Джим, – это проверка храбрости.

Боба обвинили в появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, Джима – в том же самом, плюс бродяжничестве и отсутствии удостоверения личности. Как всегда, в кармане у него не было ничего, кроме кредитки.

– Опаньки, кто это к нам привезли? – воскликнул один из копов в тюрьме, когда туда доставили Джима и Боба. – Добро пожаловать, девчонки!

– Ты только глянь на эти патлы! Ха-ха-ха!

– Слышь, надо этих красоток раздеть, чтобы мы наверняка могли определить их пол, – че скажешь?

Бобу с Джимом пришлось раздеться, затем на них составили протокол, велели одеться и бросили в кутузку. Как только за Джимом захлопнули дверь камеры, он проворно, как обезьяна, взобрался по решетке на самый потолок, на высоту двадцать футов, и посмотрел через окошечко на сидящих за столами копов.

– Эй, Боб, – крикнул он, – ты когда-нибудь видел более ублюдочных уродов? – Джим расхохотался: – А-хи-хи-хи-хи, А-хи-хи-хи-хи-хи-хи…

Один из копов подошел к окну и крикнул снизу вверх:

– Я сменяюсь в полночь, и у нас с тобой будет свидание. Только ты и я в кабинете. До встречи… милашка.

За пять минут до полуночи Джиму удалось избежать взбучки – друзья Боба внесли за них залог, и Джим продолжил кутеж.

И эта сцена была типичной. В первые месяцы 1968 года пьянки Джима участились настолько, что это начало беспокоить остальных участников группы. В традициях Дилана Томаса и Брендана Биэна, Джим становился не просто фантастическим выпивохой, но ежедневным.

Однажды Джим напился вместе с Дженис Джоплин на вечеринке в доме певца Джона Дэвидсона. Пол Ротшильд вспоминает, как они сидели, обняв друг друга за плечи: «Мистер и миссис рок-н-ролл». Затем Джим устроил беспредел: схватил Дженис за волосы и нагнул ее голову к своему паху, не давая ей выпрямиться. Наконец певице удалось вырваться, и она в слезах убежала в ванную. Джима схватили и затолкали в машину. Дженис бросилась бежать за ним и принялась колошматить Джима по голове бутылкой из-под виски «Southern Comfort». Пока Дженис оттаскивали от Джима, он громко хохотал.

В Нью-Йорке, в «Сцене», Джим ввалился в гримерку к Дженис и выпил весь алкоголь, который смог найти; затем, привлеченный музыкой, шаткой походкой вывалился на сцену, где рухнул на колени и принялся в пьяном угаре обнимать ноги Джими Хендрикса.

Вернувшись в Лос-Анджелес, в «Barney's Beanery», Джим поспорил со своим другом, Томом Бейкером. В фильме, снятом совместно с Энди Уорхолом, Том разделся перед камерой и теперь дразнил Джима «динамщиком».

– Чувак, я, по крайней мере, показал свое хозяйство, – бахвалился он.

Пьяный Джим потянулся к ширинке:

– Подумаешь, я тоже так могу. Эка невидаль. Ща достану. Не фокус.

В аэропорту где-то Среднем Западе Джим, основательно залив глаза, упросил кого-то покатать его в инвалидной коляске, с которой он периодически валился на пол и бился в конвульсиях, словно у него был сильнейший припадок. Наконец он свалился и больше не вставал. Он отрубился где-то под скамейкой, и Билл Сиддонс осторожно уложил его среди ручной клади и гитарных футляров.

Джим отмечал свой успех как настоящий рок-н-рольщик, в стиле «победителя не судят». Помимо того, что у него резко увеличилось количество девушек, он начал направо и налево транжирить деньги – не на дома и машины, и на попойки в баре и одежду на заказ, например, пиджак из кожи ящерицы и костюм из шкуры новорожденного пони за 2 200 долларов[35]. Этот костюм был без сожаления выброшен в урну в аэропорту, когда какой-то перебравший незнакомец принял кожу пони за мех котика.

Вокруг Джима собралась компашка подхалимов, которые всюду сопровождали его, наслаждаясь тем особым сиянием, которое распространяли вокруг себя поп-знаменитости шестидесятых. Они отвозили Джима куда ему вздумается, соревновались, кто быстрее поднесет зажигалку к его сигарете с фильтром, бегали за выпивкой и поставляли в гримерку молоденьких фанаток под кайфом.

Джим также начал собирать круг избранных собутыльников, куда вошли актер Том Бейкер, тогда еще никому не известный Элис Купер и музыкант из его группы Глен Бакстон. К этому времени Джим очень серьезно относился к выпивке, каким бы беспечным ни казался он в этом отношении. Он дни напролет сидел в барах, которые окружали его мотель, и никогда не приходил в студию без бутылки.

Алкоголь служил для Джима панацеей, волшебным снадобьем, которое было ответом на все его нужды, решением любых проблем, и пьянство казалось ему естественной манерой поведения. Потребление алкоголя вполне сочеталось с дионисийским имиджем, который он избрал для себя и который так любил демонстрировать. И все это вполне сочеталось с американской культурной традицией.

Как только началась запись третьего альбома, все будто сошли с ума. Сначала репетиционный зал, а затем студию заполонили прихлебатели. Брюс Ботник вспоминает, как одна толстуха вырубилась в студии с задранным платьем, без трусов, и все желающие отымели ее.

Затем был вечер, когда Джон бросил барабанные палочки и ушел. Он уже поступил так однажды, когда Джим был слишком пьян, чтобы петь на встрече выпускников Мичиганского университета. Но теперь его терпение окончательно иссякло.

– С меня хватит! – крикнул Джон и сплюнул. – Меня это достало, я ухожу! Все, это был последний раз, я ухожу! – И он ушел.

Рэй и Робби посмотрели друг на друга, потом на Джима, который валялся на полу студии в растекающейся луже мочи. Рэй медленно поднялся и пошел в аппаратную. Потом пожал широкими плечами и пробормотал:

– Ну, не знаю…

На следующий день все шло по-старому: вся четверка «Doors» была на месте.

Джон, Робби и Рэй начали потихоньку подыскивать человека, который мог бы ненавязчиво, по-дружески контролировать Джима. Пол Ротшильд предложил Бобби Нойвирта, своего приятеля из Нью-Йорка. Ребята из «Doors» ответили:

– Ага, мы что-то о нем слышали. Это случайно не гастрольный менеджер Дилана?

– И даже больше, – заверил Пол.

Нойвирт был катализатором и организационной силой, с виду беспечный, но ответственный и исполнительный. Он также знал всех, кого стоило знать: «С кем вы хотите встретиться – с Брандо?» По словам Джоан Баез, именно он вдохновил Дилана на песню «Перекати-поле».

– Кроме того, – добавил Ротшильд трем участникам группы, – он может во всем переплюнуть Джима Моррисона. Он может развлекать его, вести с ним интеллектуальные беседы, переплясать его, перепить, быстрее бегать, меньше спать и вовремя доставить его на концерт.

Рекламная фотосессия, 1968 г. Фото «Elektra Records»

Все трое согласились с Полом, и тот позвонил Джеку Хольцману в Нью-Йорк, чтобы поставить вопрос ребром: ситуация ухудшается настолько шокирующе быстро, что они не уверены, будет ли вообще записан третий альбом, если кто-нибудь не займется Джимом. Джек пообещал, что «Electra» берет на себя половину зарплаты Нойвирта.

Поскольку Нойвирт был, по его собственному выражению, «бродячим художником», он уже встречался с Джимом в Нью-Йорке, так что они были немного знакомы, но, чтобы роль Бобби казалась естественной, Пол взял его в концертный тур «Doors» в марте. Был разработан план, согласно которому Бобби начнет снимать фильм о «Doors» – документальную короткометражку для раскрутки следующих синглов, как те ролики, что были сняты для «Прорвись» и «Неизвестного солдата».

Конечно же, Джим понимал, что происходит.

– Только не говорите, что «Doors» сделали это у Джима за спиной, – поясняет Нойвирт, – потому что никому и никогда еще не удавалось сделать что-нибудь у этого парня за спиной. Если знать его хоть немного, видно, что он далеко не тупица. Он все моментально просекал. А мне полагалось быть таким ненавязчивым контролером, понимаете? Но из этого ничего не получилось. Этот чувак сек каждый наш шаг.

Итак, говорит Нойвирт, у них установились теплые взаимоотношения. Поначалу Бобби пытался научить Джима играть на гитаре, но Джим отказался, мол, слишком долго.

Затем они занялись тем, что получалось у Нойвирта лучше всего: они стали тусоваться.

– Чувак, я не испытывал никакой неловкости! Был риск «завестись», старик, потому что я тоже любил холодное пиво… и текилу. Че тут говорить, упрашивать Джима опрокинуть стаканчик не приходилось. Заканчивалось все тем, что ты сам с ним выпивал.

Вскоре после того, как был взят на работу Нойвирт, Джек Хольцман приехал в студию посмотреть, как идет запись, и его с заговорщическим видом затащили в аппаратную.

– Мы хотели попросить тебя об одном одолжении, – начал Кригер.

– Конечно, Робби.

Робби объяснил Джеку, что они хотели бы получить аванс с гонорара, который они уже заработали, но должны были получить его лишь через несколько месяцев.

– Сколько вам надо?

– Не знаю, но мы хотели бы расторгнуть контракт с Сэлом и Эшем.

«Doors» говорили об этом уже несколько месяцев. Дэнн и Бонафиде были хорошим агентом и эффективной рекламной фирмой, но они пытались расколоть группу, соблазняя Джима сольной карьерой, да еще подсовывали Джиму слишком много бутылок за сценой. Поэтому ребята посоветовались с отцом Робби, затем со своим адвокатом, Максом Финком.

Джеку Хольцману никогда не нравились менеджеры «Doors» – ему казалось, будто они вбивают клин между ним и группой. Так что он настоял, чтобы ребята сменили телефонные номера и никому в «Elektra» не давали новых. Джек с радостью выделил «Doors» 250 000 долларов, гарантированную сумму сборов от продажи записей. С Дэнном и Бонафиде удалось договориться за пятую часть этой суммы.

«Doors» решили попросить своего старого гастрольного менеджера, Билла Сиддонса, взяться за эту работу. Он покинул их в начале года – пошел учиться, чтобы избежать призыва. Но теперь он решил, что за 1500 долларов в месяц, которые пообещали ему «Doors» (вместо процентов), сможет пожертвовать своей студенческой отсрочкой и нанять хорошего адвоката, который «отмажет» его от армии (этот же юрист потом сделает отсрочку Робби). Биллу было всего девятнадцать, он был гражданином Канады с видом на жительство в США, но выглядел он типичным южным калифорнийцем: высокий, белокурый, хорошо сложенный, помешанный на серфинге, мотоциклах, наркотиках и хорошеньких девушках.

В те дни не было ничего необычного в том, что молодой и наивный парень вроде Билла становился успешным менеджером рок-группы. Группы часто обращались к своим гастрольным менеджерам за помощью, когда у них возникали проблемы. Кроме того, было понятно, что «Doors» будут сами себе менеджерами и самостоятельно будут принимать все творческие решения, а Биллу оставалось только сидеть в офисе и служить посредником между группой и их адвокатом, агентом, бухгалтером и рекламщиками.

Настроение и поведение Джима улучшились, и четыре выступления в новом «Fillmore East» в Нью-Йорке превзошли все недавние концерты. Поначалу Билл Грэхэм резко возражал против показа жестокого импрессионистского фильма, который «Doors» сняли для песни «Неизвестный солдат», – в нем Джима привязывали к столбу на Венис-бич, расстреливали, и у него изо рта хлестала кровь, – но в конце концов согласился.

«Fillmore East», Нью-Йорк. Фото Дэвида Сигалла

Подростки-фанаты, движение которых теперь набрало полную силу, воспринимали ирландца Моррисона ни больше ни меньше, чем фигурой, равной богу. В «Craw-daddy» Крис Вайнтрауб летом 1968 года описал Джима следующим образом: «Он подошел к стойке, схватил микрофон правой рукой, выставил левую и посмотрел вверх, чтобы софиты осветили его лицо. С этого момента идет отсчет начала мира. Другого такого лица в мире нет. Оно столь прекрасно, что его нельзя назвать красивым в привычном смысле этого слова. Думаю, это потому, что после одного взгляда на него становится понятно: он – бог. Когда он предлагает умереть за нас на кресте, это правильно, потому что он и есть Христос».

Другой, более спокойный журналист, писал:

«После его символической смерти целый мир взрывается аплодисментами, пока Моррисон истерично поет: „Все позади! Война позади!“

Когда клип показали в „Fillmore East“, молодая публика, обуреваемая антивоенными страстями, устроила форменное столпотворение. „Война позади! – кричали подростки в проходах. – „Doors“ прекратили долбаную войну!“ Эта небольшая мистерия „Doors“ произвела глубокое впечатление на публику. Джимми и ребятам снова это удалось».

Когда «Неизвестный солдат» начал занимать места в чартах, произошел еще один кризис. Это случилось в Лос-Анджелесе, когда «Doors» вернулись в студию. Рэй обратился к Винсу Тринору, который вот уже четыре месяца был менеджером группы по оборудованию, с просьбой заменить что-то из аппаратуры.

– Кстати, о замене, – небрежно сказал Винс, – вам не кажется, пора сменить менеджера группы? – Конечно же, он предлагал свою кандидатуру. Рэй был поражен.

Винс считал, что Билл причинял группе огромный вред, и он поговорил со всеми четырьмя ребятами из «Doors» по очереди. Вся четверка «Doors» вместе в Полом Ротшильдом собралась в аппаратной, и вскоре к ним присоединился Билл, который шел вслед за Винсом, энергично кивая головой. «Doors» решили остаться с Биллом. Они были согласны, что Винс гений электроники (однажды ему пришлось срочно, за один вечер, разобрать, починить и снова собрать усилитель для гитары Робби в темноте на сцене). Более того, они пришли к выводу, что невозможно найти человека, более преданного «Doors», чем этот угрюмый строитель органов из Массачусетса. Но все были едины в мнении, что у него нет необходимых организаторских качеств. У него был тяжелый характер, и он казался одним из тех настоящих чудаков, чьи манеры заставляли многих держаться подальше. В конце концов было решено дать Винсу повышение как в должности, так и по зарплате, с менеджера по оборудованию до гастрольного менеджера, и с 400 до 500 долларов в месяц, плюс 100 долларов за выступление.

Когда эта небольшая буря миновала, группа вновь обратила внимание на проблему более существенную – завершение альбома.

Работа над ним шла не совсем гладко. Длинная композиция под названием «Чествование ящерицы» была отбракована почти полностью, кроме небольшого отрывка под названием «Не касаться земли». Джим взял первые строчки песни – «Не касаться земли, / Не видеть солнца» – из книги «Золотая ветвь»[36]. «Ящерица» в сыром виде длилась двадцать минут, и отказ от нее – после стольких часов работы в студии – поставил большой вопросительный знак над половиной альбома.

Пришлось «Doors» обратиться к немногим песням, оставшимся из их раннего репертуара, и записать композиции, сочиненные Джимом в Венисе, включая ту, которой суждено было стать их следующим крупным хитом, – «Привет, я люблю тебя». Ее еще по демо-записи помнил юный сын Джека Хольцмана Адам. Аранжировки для песен пришлось делать прямо в студии, что пожирало дорогостоящее студийное время. В одной из них, «Моя дикая любовь», «Doors» отказались от музыкального сопровождения и сделали что-то вроде народной песни, попросив всех присутствующих, включая Марка Джеймса, маленького сына Билли, хлопать в ладоши, топать ногами и подпевать в унисон.

Но еще больше времени съедало желание Пола Ротшильда все довести до совершенства. Практическая каждая песня на альбоме записывалась раз по двадцать – правда, большинство дублей запарывал Джим, – а «Неизвестный солдат», записанный в двух частях, потребовал в общем ста тридцати попыток. Альбом был наконец-то завершен в мае.

Во время его записи Джим горел энтузиазмом, но под конец все чаще и чаще демонстрировал разочарование и скуку, игнорируя музыку, чтобы посвятить свое время все большему числу немузыкальных занятий. Одним из них было кино.

Когда французский режиссер Жан-Люк Годар появился на американской премьере «Китаянки» в Университете Южной Калифорнии, Джим сидел в первом ряду. Его друг, писатель-романист Боб Говер, работал над сценарием, и они обсудили возможное участие Джима в фильме. Джоан Дидион, написавшая хвалебную статью о Джиме в «Сатедэй ивнинг пост», и ее муж, писатель Джон Грегори Данн, зарезервировали за собой права на фильм по книге «Ниддл-парк» и хотели, чтобы Джим и его друг Том Бейкер сыграли в нем главные роли. Был смонтирован черно-белый документальный фильм Бобби Нойвирта, «Не касаться земли», который стал неким эталоном для других клипов «Doors».

– Идея состояла в том, – говорит Бобби, – чтобы «Doors» больше не приходилось ходить на «Шоу Дика Кларка» и тому подобные передачи. Они просто могли послать свой последний ролик. Никому не нужно было таскать усилки, и никому не нужно было приходить трезвым.

Фильм Бобби так и не был использован. «Doors» решили не выпускать «Не касаться земли» как сингл, и Бобби ушел из команды.

С уходом Бобби пришло решение снять полнометражный документальный фильм. Все четверо музыкантов «Doors» охотно согласились взять на себя расходы. Все были уверены, что этот фильм станет делом, сулящим хороший доход. Если запустить фильм в прокат и он станет популярным, как, скажем, «Не оборачивайся» Дилана, то прибыль может быть существенной. Даже продажа фильма на телевидение могла окупить проект. Как бы то ни было, от фильма ожидали повышения творческого статуса и благосостояния группы. Снять кино было более чем доступно для рок-групп в 1968 году, и «Doors» стали одними из первых, кто заинтересовался этим.

Они потратили двадцать тысяч долларов на камеры, осветительные приборы, звукозаписывающую аппаратуру, а также на то, чтобы нанять трех «работников» на полный рабочий день. Двое из них были сокурсниками Джима и Рэя по кинематографической школе. Первым был Пол Феррара, галантный красавчик, который сначала владел клубом в Венисе, а сейчас занимался фотографией. Второй – Фрэнк Лишандро, вкрадчивый, но немного «сдвинутый» студент-дзен-буддист, – вместе со своей женой Кэти (позже ставшей секретарем «Doors») отслужил два года в Корпусе мира в Африке. Третьим выбрали Бейба Хилла, одного из старинных друзей Пола Феррара еще по старшим классам, из равнинного пригорода Инглвуда, где до недавнего времени Бейб жил с женой и двумя детьми.

В течение трех месяцев эта тройка всюду сопровождала «Doors» по всей Южной Калифорнии – от Диснейленда до Каталины, – затем по всей Америке, чтобы снять их за работой и на отдыхе. Как и каждый, кто оказывался в орбите «Doors», все трое были поражены силой личности Джима и глубиной его великодушия. Со временем они стали его ближайшими друзьями, особенно по-детски непосредственный Бейб, чье открытое и горячее приятие всего и вся приводило Джима в восторг.

– Не знаю, кто этот чувак – идиот или гений, но он точно знает, как веселиться, – заметил как-то Джим.

И в то же время Джим снова вплотную занялся поэзией. Хотя остальные участники группы воспринимали «Чествование ящерицы» как камень на шее, пока в конце концов не выкинули его из альбома, Джим радовался, что написал этот текст, и называл его «чистой драмой». В нем он возвращался к своим любимым темам, в том числе тюрьме, сумасшествию, снам и смерти. (К сожалению, из 133 строчек стихотворения запомнятся только две: «Я король ящериц, / Я способен на все»). Джим обрадовался не меньше, когда его старое сочинение, написанное еще в кинематографической школе Калифорнийского университета, напечатал журнал «Ай» – это была спонтанная работа о предвидении, поэтичная и проницательная, но настолько эзотерическая, что редакторам пришлось утяжелить текст множеством сносок, поясняющих скрытые мысли Джима.

Обсерватория Гриффита. Фото Пола Феррары

Памела подарила Джиму сумку для книг из тисненой кожи, чтобы он носил в ней стихотворения, которые так аккуратно и кропотливо печатал, и организовала встречу с поэтом из Сан-Франциско Майклом Макклюром. Джим заявил, что хочет посмотреть последнюю пьесу Макклюра «Борода», наделавшую немало шума, и Памела позвонила одному из старинных приятелей своей сестры, литературному агенту Макклюра. Он достал им билеты на постановку в Лос-Анджелесе, после которой Джим встретился с культовым поэтом поколения битников, который был его героем в старших классах. Встреча принесла разочарование обоим. Майкл Макклюр не читал ни строчки из поэзии Джима, а Джим так стеснялся, что напился в стельку. Джим несся домой с этой встречи окрыленный. Один агент, Майкл Хэмилбург, выразил интерес к поэзии Джима и рассматривал возможность продвигать ее на рынок без привязки к образу Джима как рок-звезды.

Тем временем звездность тяготила Джима все больше. Изначально они с Рэем полагали, что «Doors» – это интеллектуальный, зыбкий сплав театра, поэзии и качественной экспериментальной музыки. Джим понимал, что эта концепция терялась в глазах зрителей, большую часть которой привлекал сенсационный и раскрученный образ секс-символа.

Джим начал презирать этот образ и ненавидеть собственных фанатов. Месяцами он плевал на них (или на свой имидж в их глазах) и напивался так сильно, что иногда страдали его выступления. К началу лета 1968 года Джим стал вопиюще высокомерным, выражая тем самым неприятие бездумного и слепого поклонения со стороны фанатов.

Десятого мая «Doors» выступали в Чикаго. Джим пробился к сцене из своей гримерки в трейлере только благодаря живому коридору из чикагских копов – вероятно, по пути он размышлял о сочинении, написанном им в Университете штата Флорида, где речь шла о сексуальных неврозах толпы. То, что последовало потом, несомненно было сделано умышленно. Джим впоследствии сам в этом признался. Среди рок-групп становилось модным заставлять своих фанатов устраивать давку у сцены, и Джиму хотелось посмотреть, удастся ли ему сделать еще один шаг вперед – спровоцировать бунт.

Остальные участники группы уже были на сцене и играли запоминающееся, типичное для группы вступление. Джим выпятил грудь, небрежно тряхнул длинными волосами и взлетел по ступенькам на сцену. В шесть огромных шагов он достиг центра сцены, схватил микрофон и издал громкий крик.

Раздался мощный, словно на нацистском сборище, рев пятнадцатитысячной толпы, и в ответ Джим начал выступление с самых «провокационных» композиций: первой стала песня «Неизвестный солдат». Антивоенные настроения в 1968 году росли как на дрожжах, и эту песню практически не пускали в радиоэфир, а жестокий фильм, снятый «Doors» в ее поддержку, был запрещен цензурой к показу на телевидении. И тем не менее она вошла в «Топ 40», став боевой песней для движения, которое тогда с такой надеждой называли «Революцией».

Следующей песней стала «Прорвись», затем «Пять к одному». Когда Джим кричал «Мы хотим этот мир, и хотим его сейчас!» в песне «Когда кончится музыка», зрительный зал в едином порыве потребовал того же.

Джим выложился на этом концерте по полной, использовав все известные приемы: он прыгал и падал, корчился в фальшивых приступах агонии, бросался на пол с такой силой, что отшиб себе бок, приставлял маракасы к своим узким кожаным штанам, затем швырял их в девчонок в первых рядах, расстегнул рубашку и швырнул ее вслед за маракасами.

Они спели на бис две песни, затем Билл Сиддонс объявил:

– «Doors» закончили выступление и покинули здание.

Примерно такое же объявление звучало после концертов «Beatles» или «Rolling Stones».

Толпа топала ногами и кричала, как один: «Еще-еще-еще-еще-еще-еще-еще…»

Кто-то встал на перила балкона и согнулся, чтобы нырнуть ласточкой вниз, в колышущуюся на бетонном полу толпу в восемнадцати футах под ним. Волнами пронесся шепот, затем все в зале дружно ахнули и обернулись, чтобы посмотреть на неизвестного подростка, который оттолкнулся от перил, раскинув руки, как крылья.

Толпа расступилась, расчищая место для падения, и паренек рухнул на пол. Все затаили дыхание. Подросток поднялся на ноги и нарушил тишину:

– Ух ты! Просто отпад!

Толпа взревела. Затем ринулась штурмовать сцену. Люди перелезли через край и отвоевали первые десяток футов, но атака была отбита, затем последовала новая волна, нацеленная на инструменты.

Наконец, гастрольный менеджер «Doors» и полицейские под командованием майора Дэйли отбили наступление и согнали подростков со сцены. В ход пришлось пустить ноги и резиновые дубинки, барабанные палочки, оставленные Джоном Денсмором, и микрофонную стойку Джима. Джим Моррисон увидел подтверждение своей теории.

Для сотен тысяч, возможно, для миллионов поклонников Джим был долгожданным бунтарем, желанным сексуальным партнером, Королем ящериц, романтически великолепной фигурой. Для американского среднего класса он был угрозой обществу, непристойным и заносчивым выскочкой. Такова была апокалиптическая сторона Джима.

В обычной обстановке, среди друзей, он выглядел совершенно невинно со своими искренне застенчивыми манерами и мягким голосом. Но сам он признавал, что подвержен крайностям:

– Думаю, одинаково важны как самая верхняя, так и самая нижняя точка. А все точки посредине… что ж, они посредине. Мне хочется быть свободным, чтобы попробовать все на свете – испытать все хотя бы по разу.

Он мог быть крайне культурным, даже эрудированным; и в то же время в другой ситуации был грубым, или, как он предпочитал это называть, «примитивным».

Но прежде всего Джим Моррисон обладал харизмой.

Со своими друзьями он бывал спокойным, благовоспитанным, практически почтительным. Говорит Джек Хольцман:

– Он, как правило, старался не обидеть своими речами человека, который ему нравился. Думаю, он пытался найти способ достичь согласия со всеми – как японцы вместо «нет» говорят «да, но…». Во время интервью Джим регулярно отвечал на заявления, с которыми он не мог согласиться, словами: «Я понимаю, что вы имеете в виду, но возможно…». Таким же образом он проявлял сочувствие к некоторым своим фанатам. В Филадельфии, например, он распорядился, чтобы двум подросткам, которых их же друзья оставили на мели, сняли номер в отеле на ночь, а в Нью-Йорке после выступления он успокаивал другого подростка, которому досталось во время концерта. Однажды он снял с себя куртку и отдал ее дрожащему пареньку, который попал под дождь.

Джек также утверждает, что «происхождение Джима говорило о нем больше, чем, как мне кажется, он хотел показать». У него были прекрасные манеры, когда он хотел этого, и он был прекрасным собеседником.

Он также мог проявлять невероятное сострадание. Взять, например, юного паренька, для которого Джим был одновременно и героем, и старшим братом, и эта последняя роль, похоже, особенно нравилась Джиму. Денни Салливан увидел концерт «Doors» благодаря одному из их гастрольных менеджеров, и он настолько проникся любовью к музыкантам, что смог пробиться в офис «Doors» в Западном Голливуде. Возможно, никто не подумал останавливать его, потому что ему было всего тринадцать лет и он был маленького роста. Вся команда «Doors» быстро с ним познакомилась. Однако Билл Сиддонс решил, что парнишка слишком много слоняется по офису и всем мешает. Когда Сиддонс велел Денни поменьше появляться в офисе, тот был в отчаянии. Но Джим свел возражения на нет, назначив Денни ответственным за разбор писем от фанатов, которые теперь приходили целыми мешками. Денни платили десять центов за каждое письмо, на которое он отвечал.

Джим ценил своих фанатов и искренне полагал, что Денни вложит в эту работу всю свою душу – в отличие от коммерческой фирмы, которую «Doors» собирались привлечь для связи с публикой. Таким образом, Денни стал ходить в офис еще чаще, прогуливая школу, чтобы быть с людьми, к которым он чувствовал такую привязанность.

Как-то в пятницу, когда Денни проработал несколько недель, Джим поинтересовался, почему у него такая короткая стрижка. Денни ответил, что родители заставляют его стричься так коротко.

– Заставляют? – Джим нахмурился. – Все, больше они тебя не будут заставлять стричься.

– Почему это?

– Потому что я так сказал, – отрезал Джим. – Потому что я им не позволю. С этого момента тебе больше не нужно делать то, что ты не хочешь. Тебе не нужно стричься, если ты не хочешь, усек? – Джим ткнул Денни пальцем в грудь. Он знал, что его слова будут для мальчика истиной в последней инстанции. – В следующий раз, когда они будут доставать тебя, скажи мне, и я объясню, как нужно себя с ними вести.

Пьянки Джима все учащались. Как и во всем остальном, здесь его невозможно было остановить. Кроме того, рассуждали многие, Джим тянул более тяжелое бремя, чем остальные участники группы, поэтому он имел право пить, если чувствовал желание или необходимость. На самом деле Джим мог делать все, что заблагорассудится, как бы к этому ни относились окружающие, и именно так он и поступал. Такое поведение не было преднамеренным, но оно было разрушительным.

Джим стал дряблым и обрюзгшим. В его волосах появилось несколько седых прядей. От его низко сидящих кожаных джинсов начал распространяться едва уловимый запах плоти, и Джим начал носить рубашки навыпуск, чтобы скрыть этот душок. Когда один фанат на улице заявил ему, что он начинает толстеть, он записался в оздоровительный клуб на Беверли-Хиллз, но потом забросил занятия.

Что еще хуже, Пол Ротшильд заметил Джиму, что он теряет голос. Пол никогда не считал Джима настоящим певцом, хотя иногда говорил, что Джим – «первый настоящий шансонье после Фрэнка Синатры». Но у Джима «не было головы певца». Он думал скорее театральными, чем вокальными терминами. И даже тот голос, который у Джима был, он губил выпивкой.

И все же к группе пришел успех. В первые месяцы 1968 года читатели «Вилледж войс» назвали Джима вокалистом года. («Doors» получили награду как лучшая новая группа года, Рэй Манзарек, согласно голосованию, занял третье место среди музыкантов после Эрика Клэптона и Рави Шанкара, первый альбом группы был на втором месте после «Сержанта Пеппера».) Семистраничная статья в журнале «Лайф» доказывала состоятельность и грамотность «Doors» и с сочувствием описывала арест Джима в Нью-Хейвене. Группа также была упомянута в издании «Кто есть кто в Америке» – редкая честь для музыкантов.

Но, как писала критик Диана Триллинг о Мэрилин Монро, слава рано или поздно сослужит звездам дурную службу; она назвала это Законом отрицательной компенсации. Слава сослужила дурную службу Джиму в июне, на запланированной встрече «Doors».

В обсерватории Гриффита, 1968 г. Фото Пола Феррары

Джим остановил свою машину «Шелби Джей-Ти 500 Кобра» (он ездил исключительно на американских машинах) на парковке бара со стриптизом рядом с офисом «Doors» в Западном Голливуде. Репетиционный зал на первом этаже пустовал, поэтому Джим медленно поднялся по лестнице и распахнул дверь на второй этаж.

В первой комнате было три-четыре обычных стола, дешевый диван, проигрыватель, кофеварка и завалы из почты фанатов, журналов, газет, пластинок. В углу находилась крошечная туалетная комната с душевой кабинкой. На стене офиса висели «золотые» диски «Doors», теперь их было четыре.

Джим медленно подошел к своему столу в углу, не сказав ни слова тем, кто был в комнате: ни секретарю, ни Биллу Сиддонсу, ни остальным участникам группы. Он просмотрел самые странные и наиболее интересные письма от фанатов – такую подборку Джим просил составлять для него каждый день, – затем вытащил из бумажного пакета холодный гамбургер и откусил кусок. Начал медленно жевать, так же медленно, как говорил и двигался. Через минуту-другую он обвел взглядом всех присутствующих и объявил, что уходит.

– Что?! – Все уставились на него.

– Я… это самое… ухожу… – сказал Джим.

Все заговорили одновременно. Наконец установилась тишина, и Билл спросил:

– Но почему?

– Просто это не то, чем мне хочется заниматься. Раньше было желание, но теперь прошло.

«Doors» изначально придерживались такой политики: если кто-то с чем-то не соглашался – будь то концерт, песня или любое другое дело, – никто этого не делал; все решалось единогласно. У Джима был только один голос из четырех, но остальные три голоса не имели перевеса.

В обсерватории Гриффита, 1968 г. Фото Пола Феррары

Остальные участники группы и Сиддонс провели бурную дискуссию относительно того, в каком направлении сейчас развивается группа, но сказать точно, на что они были способны, никто не мог – у ребят хватало сил на все, что угодно.

– Это не то, чем мне хочется заниматься, – повторил Джим. Он начал рыться в почте фанатов, откусив еще кусок гамбургера.

Рэй подошел к нему и умоляюще, на грани паники, произнес:

– Шесть месяцев. Дай нам еще шесть месяцев.

Нелегко спрыгнуть с мчащегося на всех парах поезда, поэтому у Джима не получилось выполнить свою угрозу. «Doors» уже вовсю готовились к своему самому престижному концерту на тот момент, к фантастической феерии пятого июля в «Hollywood Bowl». За этой площадкой последовал огромный стадион «Singer Bowl» в Нью-Йорке. Приближался европейский тур, и одновременно с ним, в июле, был назначен релиз третьего альбома и нового сингла. Они оба мгновенно стали хитами и придали группе такое ускорение, которое могло двигать ее вперед еще лет десять.

В то же самое время «Doors», казалось, пытались превзойти сами себя. Для концерта в «Hollywood Bowl» они наняли еще троих операторов, доведя их количество до пяти, и установили вдоль девяностошестифутовой сцены пятьдесят два усилителя, доведя мощность одних усилителей вокала до шестидесяти тысяч ватт, так что голос Джима мог вырваться далеко за пределы стадиона и достичь голливудских холмов. Не приходилось ждать, пока стихнет рев, чтобы быть услышанными.

То, что «Doors» были хедлайнерами в «Hollywood Bowl», поставило их на один уровень с «Beatles», сделало их «американскими „Rolling Stones“». «Elektra» получила почти полмиллиона предварительных заявок на новый альбом, и за 10 недель было распродано 750 000 копий, что продвинуло альбом на вершины чартов. Песня «Привет, я люблю тебя» заняла первое место среди синглов, став второй «сорокапяткой» группы, проданной миллионным тиражом.

В течение пяти месяцев, пока группа «вынашивала» альбом, его название менялось несколько раз: сначала предполагалось название «Американские ночи» (изначальный выбор Джима), затем «Чествование ящерицы» (Джим хотел, чтобы обложка альбома была сделана из искусственной кожи ящерицы), пока не был выбран вариант «В ожидании солнца» – название песни, не вошедшей в альбом. В какой-то момент Джим планировал читать небольшие поэтические вставки между песнями, но затем было решено напечатать текст стихотворения, которое на тот момент не удалось положить на музыку, «Чествование ящерицы», на внутренней стороне обложки альбома.

Джим объяснил свое восхищение рептилиями.

– Мы не должны забывать, – говорил он, – что ящериц и змей связывают с бессознательным и силами зла. Есть в человеческой памяти нечто очень глубокое, что вызывает сильную реакцию на змей. Даже если вы их никогда не видели. Мне кажется, что змея воплощает в себе все наши страхи. – Длинное стихотворение Джима, по его утверждению, было «неким приглашением к темным силам», но образ Короля ящериц, который он себе избрал, не нес такого смысла. – Все это сделано ради прикола, – настаивал Джим. – Не думаю, чтобы люди понимали это. Нельзя воспринимать все слишком серьезно. Ведь если ты играешь роль злодея в вестерне, это не значит, что ты такой на самом деле. Это просто всего лишь один из атрибутов выступления. Я, в общем-то, к этому серьезно не отношусь. Все это задумывалось как ирония.

Рекламная фотосессия для обложки альбома «В ожидании солнца». Фото Пола Феррары, «Elektra Records»

«Doors» снова отправились на гастроли, отыграв в июле концерты, кроме «Hollywood Bowl» в Далласе и Хьюстоне, в Гонолулу, и вот теперь – в Нью-Йорке. Самый большой и самый запоминающийся концерт из этой серии состоялся 2 августа на стадионе «Singer Bowl» на территории бывшей всемирной выставки в Нью-Йорке. Билл Грэхэм хотел, чтобы «Doors» по возвращении сыграли концерт в «Fillmore East», но открытая площадка в Куинсе была в пять раз больше, кроме того, они могли выступить вместе с «Who», британской группой, которая объявила о своих планах исполнить рок-оперу. «Doors» не сомневались, что это будет вдохновенный и волнующий вечер.

– Моррисон-Моррисон-Моррисон-Моррисон…

Джим, одетый в кожу, вышел из черного лимузина; окруженный командой операторов-документалистов, которые то шли перед ним, пятясь спиной вперед, то следовали за ним. Его лицо было расслабленным, когда он медленно прошел через огромную толпу девушек; затем он вошел за кулисы, где его окружили живым кольцом нью-йоркские полицейские.

Концерт «Празднество друзей», стадион «Singer Bowl», Нью-Йорк. Фото «Elektra Records»

– Моррисон-Моррисон-Моррисон…

Его имя словно мантру распевали слушатели, собравшиеся в выставочном комплексе. С серьезным выражением лица Джим поднялся на сцену. Копы выстроились перед сценой, а операторы (Пол и Бейб) вскарабкались на помост вслед за Джимом. Сцена была погружена во тьму, только мигали лампочки на усилителях и тлела ароматическая палочка на органе Рэя.

– Моррисон-Моррисон-Моррисон…

Музыканты «Doors» начали играть вступление к «Человеку черного хода». Джим подошел к микрофону, его осветил прожектор, зал взорвался гулом восторга, и Джим заполнил мир длинным, пронзительным до боли в ушах криком. Секунду он стоял без движения, затем повалился на землю, выгибаясь и дергаясь.

На следующий час Джим превратился в безумного призрака в мексиканской крестьянской рубашке и черной коже – он вертелся на одной ноге, падал в пароксизме первобытной боли, чтобы снова подняться, прижимал к паху сложенные лодочкой руки и подавался вперед, закрыв глаз, кривя губы в экстатической гримасе. Публика ринулась к сцене, словно мошкара облепила решетку радиатора. Копам пришлось вскочить на сцену, где они образовали стену из голубых рубашек и темно-синих брюк между «Doors» и их разбушевавшимися поклонниками.

Теперь никому не было видно, что происходит на сцене. Джим лежал, скорчившись, на боку, зажав руки между ног. Музыка все грохотала.

Подростки принялись влезать друг другу на плечи, хвататься за край сцены, но копы буквально швыряли их обратно в темноту.

В копов полетели сотни деревянных складных стульев. Десятки подростков истекали кровью.

Концерт был внезапно прерван, и это был Бунт Номер Два. В ту эру, когда «рок-бунты» стали неким андеграундным шиком – и попадали в газетные заголовки, – репутация группы резко повысилась. В августе «Doors» все еще набирали скорость. «Привет, я люблю тебя» продержалась в Америке на первой позиции на протяжении четырех недель. О «Doors» снова написал «Вог», в статье о рок-театре. Критики журнала «Нью-Йорк» и газеты «Лос-Анджелес таймс» назвали третий альбом лучшей пластинкой группы. А Европе еще предстояло открыть для себя «Doors».

«Привет, я люблю тебя» стала первым хитом в Европе, который заложил фундамент для взрывного трехнедельного тура. Когда группа приземлилась в аэропорту Лондона, эта гипнотическая песня уже поднялась достаточно высоко в британских хит-парадах. «Doors» встречали в аэропорту сотни фанатов и съемочная группа «Granada TV», которая снимала не только то, как ребята проходили таможню, но и первый из их четырех концертов в «Roundhouse».

Англия, «Roundhouse», 1968

Европа была готова к «Doors», и «Doors» это знали. «Roundhouse» был маленьким театром с залом всего на две с половиной тысячи мест. Он был меньше тех площадок, на которых привыкли играть «Doors». Было запланировано четыре концерта за два вечера, в общем и целом десять тысяч билетов, которые были быстро распроданы. Тысячи человек толпились у входа, надеясь хотя бы услышать происходящее внутри. Диск-жокей Джон Пил написал в своей колонке в «Мелоди мейкер»: «Англичане так же тепло приняли „Doors“, как американцы – наших „Beatles“».

Концерты в «Roundhouse» стали безоговорочным успехом. Слушатели были весьма восприимчивы, и группа показала лучшее, на что была способна. В камерной обстановке небольшой аудитории театральность Джима проявилась еще сильнее. После каждого концерта публика вызывала группу на бис. Британская пресса забыла о выступавшем на разогреве «Jefferson Airplane», и публикации были почти полностью посвящены «Королям кислотного рока Америки». Десять тысяч счастливчиков, увидевших выступление, спешили поделиться впечатлениями с теми, кому не хватило билетов, и канал «Granada» давал им шанс увидеть, что же там все-таки происходило. Слава «Doors» достигла легендарных размеров, хотя они были в городе всего неделю.

Выступление в «Roundhouse», Лондон, Англия. Фото Дэниела Шугермана, архив «Doors»

Моррисон встретился с Англией, и было понятно, что янки одержали убедительную победу. Впереди были Копенгаген, Франкфурт, потом Амстердам.

Единственная реальная неприятность во время тура случилась в Амстердаме. Во Франкфурте кто-то дал Джиму кусочек гашиша размером примерно с половину большого пальца, и, когда «Doors» на следующий день вышли из самолета в Амстердаме и направились к таможне, Билл Сиддонс спросил:

– Ни у кого нет ничего такого?

– Ara, у меня есть гашик, – ответил Джим. Все остальные были чистыми.

– Давай сбрасывай его, – ответил Сиддонс.

Джим закинул гашиш в рот, разжевал и проглотил его.

Пока Джим летел в самолете, он выпил пару стаканчиков, еще пару он опрокинул во время обеда с промоутерами шоу в Амстердаме, затем отправился изучать знаменитый район красных фонарей.

Сиддонс попросил одного из гастрольных менеджеров:

– Иди с Джимом и проследи, чтобы он не опоздал на выступление.

Джим продолжал пить весь день до вечера, и, когда один фан дал ему еще один кусок гашиша, он быстро заглотил его. Около девяти вечера сопровождавший Джима менеджер вызвал такси.

«Doors» снова играли вместе с «Airplane», которые выступали первыми. Джим появился за кулисами, когда прошла примерно половина их выступления, и вдруг, посреди одного из их хитов, он выскочил на сцену, пытаясь петь и танцевать, и принялся носиться по сцене, пьяно приплясывая.

Что именно произошло потом – сказать трудно, рассказы очевидцев разнятся. Некоторые говорят, что Джим упал рядом с кулисами и его унесли. Другие утверждают, что Джима отвели в гримерку «Doors», где он сел на вертящийся стул для пианино, безвольно опустив голову, со стеклянными полузакрытыми глазами, а все остальные принялись спорить, что с ним делать.

«Airplane» попросили растянуть свое выступление, затем звуковые команды обеих групп получили указание не спешить при демонтаже оборудования предыдущей группы и установке аппаратуры «Doors». Было решено, что Винс Тринор объявит, что Джим заболел, но три остальных музыканта «Doors» все равно намерены играть.

– И скажи им, что если кто-то хочет уйти, мы немедленно вернем ему деньги, – закончил Билл.

Неожиданно Джим сполз со стула на пол, словно из него резко выдернули позвоночник. Билл подбежал к нему, выхватил из кармана зеркальце и поднес его ко рту и носу Джима, чтобы посмотреть, запотеет ли оно.

– А ну-ка отошли все быстро! – заорал он. – Я не могу понять, дышит он или нет. Да отойдите вы, черт побери!

Билл снова склонился над Джимом, с надеждой вглядываясь в крохотное зеркало. Лицо Джима было цвета старой слоновой кости, он часто дышал. Прибежал запыхавшийся врач из зрителей, и после короткого осмотра объявил:

– Мсье потерял сознание.

Эти слова разрядили обстановку, и, когда Джима отвезли в больницу, на смену искренней тревоге пришла едва сдерживаемая злость. Остальные «Doors» были настолько разгневаны, что вышли на сцену тем вечером втроем (пел Рэй), и выступление так удалось, словно группа всегда выступала как трио.

На следующий день удивительная способность Джима восстанавливаться вернула румянец его щекам.

– Вы бы только слышали, что мне утром сказал врач, – рассказывал он остальным. – Он спросил меня, что произошло, и я ответил, что я типа переутомился и все такое, а он прочитал мне лекцию минут на двадцать об опасностях шоу-бизнеса. Велел держаться подальше от жадных менеджеров, которые стараются выжать талант до последней капли.

Билл и остальные посетители пронзили Джима взглядами, и он смущенно улыбнулся в ответ.

Копенгаген, Дания, 1968 г. Падение на концерте с «Airplane». Фото Стина Кэгесгаарда

Франкфурт, сентябрь 1968 г. Фото «Elektra Records»

Глава 7

Во время европейского тура группы Памела жила в Лондоне, в роскошной квартире, которую она сняла в фешенебельном районе Белгрейвия. В первые дни они с Джимом вместе исследовали Лондон, бродили по Сохо, Карнаби и Оксфорд-стрит, где Памела прикупила себе обновок. Шестого октября они посмотрели телепередачу «Двери открыты», которая представляла Джима в революционном контексте и где концерт в «Roundhouse» показывали вперемешку с кинохроникой демократической конвенции в Чикаго и недавней демонстрации у американского посольства в Лондоне. Сомнений в успехе не было, но Джим все же оценивал позиции группы как «достаточные хорошие».

Неделей спустя к ним присоединился поэт Майкл Макклюр, который приехал в Лондон на встречу с американским кинопродюсером в изгнании, Эллиотом Кастнером, который предложил Джиму роль Билли Кида в кинопостановке пьесы Макклюра «Борода». Джим с Майклом быстро нашли общий язык, и несколько дней, проведенных в Лондоне под выпивку и разговоры, сцементировали их дружбу. Для Джима, Майкла и Памелы пьянство являлось непременным условием соблюдения богатых поэтических традиций, поэтому они в первый же вечер напились до бесчувствия и тщетно пытались поймать такси, чтобы предпринять восьмичасовую поездку на север страны, в Озерный край, родину Лэма Скотта, Вордсворта и Кольриджа. Каждый раз их останавливал один и тот же местный постовой «бобби»[37], который в четыре утра пригрозил упрятать их за решетку, если они еще раз посмеют выйти из дому.

На следующее утро Майкл проснулся с похмельем – по его словам, оно было «таким же ужасным, как кайф от мескалина», – и начал лениво читать стихотворения Джима, которые обнаружил на столе. Он что-то слышал о стихах Джима, но ни разу раньше их не читал и был «глубоко потрясен». Он тут же мысленно представил Джима человеческим воплощением шеллиевского Аластора, андрогинного полудуха-полумужчины, который жил в лесах и боготворил интеллектуальную красоту. Стихотворения, прочитанные Майклом за завтраком – многие из них потом появились в сборнике «Новые творения», – лишь укрепили его в подобном мнении.

Когда Джим вышел к завтраку, Майкл заявил, что эти стихотворения необходимо издать. Раздражение Джима по поводу того, что Памела бросила стихотворения на виду, быстро забылось, едва он услышал похвалу от поэта. Джим спросил мнение Майкла об издании стихов в частном порядке.

– Я ответил ему, что, если для издания книги есть веские основания, это не то же самое, что публикация творений тщеславных графоманов на собственные средства, – говорит Макклюр. – Джим не хотел признания только потому, что он – Джим Моррисон, рок-звезда. Он не хотел смешивать поэзию и музыку. Я напомнил ему, что Шелли издавал свои стихи на собственные средства. Первая работа Лорки, скорее всего, также была напечатана за его счет. Я и сам оплачивал свои тиражи.

Разговоры о поэзии под непрерывные возлияния продолжались дня два-три. Джим сказал, что посвятил свои стихотворения Памеле, потому что она его редактор.

– Она внимательно все читает и вычеркивает все «бля» и «на хер», – с ухмылкой сказал Джим.

Майкл заметил:

– Жена Марка Твена делала то же самое.

Затем Майкл пролистал стихотворения Джима и прокомментировал их:

– Ты знаешь стихотворение Уильяма Карлоса Уильямса «Красная тачка»? Это одно из величайших произведений объективизма, и оно очень похоже на твое стихотворение «Энсенада». «Энсенада» напоминает мне «Красную тачку» своей конкретностью и лаконичностью, хотя оно и импрессионистично по технике. Оно движется сквозь пространство как фильм, как кино.

В первую же неделю по возвращении в Лос-Анджелес Джим наведался в офис литературного агента Майкла, Майка Хэмилбурга. Он принес с собой сорок две страницы стихов плюс иллюстрации – двадцать фотографий, сделанных во время поездки в Мексику. Это был цикл «Новые творения». Также у него была написана поэма «Сухая вода». Агент проявил неподдельный интерес к материалу и согласился, что образ Джима как рок-звезды не следует выпячивать. К концу октября «Новые творения» лежали на столе редактора в издательстве «Рэндом хаус» в Нью-Йорке, и Джим планировал опубликовать книгу на свои средства в Лос-Анджелесе.

В это время наступил кризис в съемках документального фильма. На него было потрачено почти 30 000 долларов, но Джим хотел выйти из этого проекта. На тот момент работа над фильмом была далека от завершения, и запланированные постановочные эпизоды даже не были сняты. Пришлось искать компромисс. На планах продолжить съемки был поставлен крест, Пол Феррара и Фрэнк Лишандро согласились работать без зарплаты, a «Doors» пообещали выделить три-четыре тысячи долларов, необходимые для окончания монтажа. Ребята надеялись продать фильм на телевидение.

Весь конец октября Джим пропадал в монтажной – каморке за репетиционным залом в офисе «Doors». Куда ни кинь взгляд, повсюду валялись горы коробок с пленкой, а на доске для объявлений висели прикрепленные кнопками варианты названий – в основном строчки из текстов песен, написанных Джимом. Джону Денсмору больше всего нравилось название «Немая агония ноздри», но в конце концов прислушались к рекомендации Рэя: «Празднество друзей» из песни «Когда кончается музыка». Джим сделал пару вариантов монтажа, предложил несколько возможных последовательных сцен, но окончательное решение оставил за Полом и Фрэнком.

– Джим прекрасно знал, что фильм не делается на одном дыхании, – говорит Фрэнк, – что это некий эволюционный процесс, что каждая сцена что-то прибавляет к окончательному продукту и улучшает его. Его ужасно интересовал монтаж фильма.

Просматривая отснятый материал, Джим сделал поразительное открытие. Бейб, Фрэнк и Пол запечатлели все, что происходило на концерте в «Singer Bowl» в Нью-Йорке: неистовство выступления, корчащегося в агонии на сцене Джима, отшвыриваемых копами обратно в зал подростков всего в нескольких футах от Джима.

– Когда я увидел этот фильм впервые, я был поражен, – вспоминал Джим позднее, – потому что, хоть в фильме я был на сцене и являлся одним из центральных героев фильма, я видел все это только своими глазами. Но когда я увидел всю последовательность событий, которые, как мне казалось, я контролировал… я увидел, как все было на самом деле… Я вдруг понял, что был в некотором роде марионеткой в руках сил, о которых имел весьма смутное представление.

Как бы ни был «поражен» Джим спровоцированным им хаосом и насилием, первого ноября «Doors» начали самый буйный тур в своей карьере, наняв четырех самых огромных телохранителей в детективной конторе Паркера, организации добродушных чернокожих парней, каждый из которых весил не менее 250 фунтов и имел лицензию на ношение оружия.

Концерты в Милуоки и Колумбусе первого и второго числа прошли как обычно. Единственным отличием было, пожалуй, то, что Джим пел больше блюзового материала, чем оригинальных песен, как и на некоторых концертах в Европе. Но в следующие восемь дней снова начались травмы, бунты и аресты в Чикаго, Кливленде, Сент-Луисе и Финиксе.

Заголовок передовицы «Финикс газетт» гласил: «Массовые беспорядки в „Колизее“», а в статье утверждалось, что «вчера вечером на открытой площадке на территории ярмарки штата состоялось побоище – настоящая война между подростками и полицией. Виной всему „Doors“, возможно, самая неоднозначная группа в мире. Ее лидер и солист, Джим Моррисон, вышел на сцену в поношенной одежде и вел себя вызывающе. Толпа проглотила все фиглярства Моррисона, включая швыряние предметов со сцены в зал, сквернословие и неприличные жесты». Было произведено более двадцати арестов.

Когда Джима спросили, что он думает по поводу насилия на его концертах, его ответы были неясными. «Довольно забавно… даже очень весело», – сказал он одному журналисту.

– Мы повеселились, ребята повеселились, копы повеселились. Такой вот странный треугольник. [Но] вам следует посмотреть на него с логической точки зрения. Если бы там не было копов, разве кто-нибудь полез бы на сцену? Ведь что им делать, когда они поднимутся на сцену? Оказавшись рядом с музыкантами, они ведут себя крайне мирно. Ничего такого они не собираются вытворять. Единственное, что побуждает их переть на сцену, – барьер перед ней. Я в этом твердо уверен. И это интересно, потому что у ребят есть шанс испытать копов. Вы видите копов с их пушками, в форме, и вам становится интересно, что именно произойдет, если бросить им вызов. Мне кажется, это хорошо, что ребята могут испытать власть на прочность.

В другом интервью он сказал:

– Знаете, я тут пытался вызвать парочку маленьких бунтов, и после нескольких раз понял: это просто шутка такая. Вскоре все это достигло такого уровня, когда никто не считал концерт удачным, если все пришедшие на него немного не поскачут и побегают. Это шутка, потому что это ни к чему не приводит. Я думаю, что лучше было бы просто отыграть концерт и сохранить все эти чувства внутри, чтобы после концерта слушатели вынесли эту энергию на улицу и забрали с собой.

К этому времени все уже знали, чего ожидать от «Doors»: восстания и трансцендентности. Если даже не случалось бунта, зрители шли, чтобы, по крайней мере, посмотреть, как Король ящериц безумствует на концертах. То, обдолбанный, свалится со сцены, то спьяну проорет весь концерт, не в силах вспомнить слова, то под кайфом обнимает усилитель, а затем валится на сцену и уже не может подняться. «Doors» обеспечивали шоу – шоу, какого раньше никогда не было, безумное шоу.

«Doors» делали все, чтобы оправдать эти ожидания. Они были на тот момент самой театрализованной группой в своем жанре, и среди их слушателей встречались и знатоки андеграундной музыки, и девчонки, которым лишь бы поплясать. Моррисон был способен превратить и тех и других из простых зрителей в непосредственных участников и трепетных почитателей.

Но чем больше Джим понимал, что на слова и музыку не обращают должного внимания, тем больше проявлялось его разочарование, на сцене и вне ее. Его начинало тяготить бремя ожиданий толпы. Больше не требовалось усилий, чтобы завести публику, потому что она приходила на концерты с открытой душой. Теперь слушателям хватало уже одной ауры скандала. И это невозможно было изменить.

«Doors» вознеслись над толпой. Их отношения со слушателями становились с каждым концертом все более и более эфемерными. Джим не только чувствовал себя недостойным обожания, но и начал всерьез беспокоиться, что же делать в такой ситуации. Презрение стало фоном к основному шоу. Возможно, полагал он, выход нужно искать в том, чтобы перестать следовать раскрученному имиджу. Такое решение не сулило немедленных результатов, но, возможно, получится постепенно уменьшить требования зрителей и в конце концов, быть может, даже радикально улучшить отношения с ними.

В первую неделю декабря, после того как группа приняла участие в первой за период больше года телепередаче, «The Smothers Brothers Show», Джим зашел в бар «Troubadour», где, налакавшись так, что едва держался на ногах, уломал одну из официанток уйти с ним. Пока Джим шел к своей машине, которую он называл «Синей леди», к нему пристали двое голубых.

– Слышь, ребята, вам не ко мне, – отрезал Джим.

Но те продолжали следовать за ним и силой влезли в его машину. Джим рванул с места, втопив педаль газа в пол, и вырулил на Дохени-Драйв. Он ехал на огромной скорости по встречной полосе. Прямо на дерево. Послышались крики, визг шин, гудки других машин, и «Синяя леди» резко остановилась, ударившись о бордюр. Двери распахнулись, пассажиры, целые и невредимые, вывалились на землю, а Джим снова умчался в ночь.

Официантка вернулась в бар, чтобы оттуда вызвать такси. Тут снова появился Джим и стал орать, что она должна сесть к нему машину. Она отказалась, так как Джим был совершенно невменяемым, и он рванул на машине с места, однако, не проехав и мили, врезался в дерево на бульваре Сансет. Без сознания, но совершенно невредимого, Джима привезли в его номер в мотеле.

Через полчаса позвонила официантка, и Джим стал умолять ее немедленно приехать к нему. Она примчалась в мотель, и Джим разразился рыданиями.

– Я никому не хочу причинять боль, – повторял он, – я никому не хочу причинять боль.

Официантка спросила, что он имеет в виду. Но Джим только плакал:

– Я никому не хочу причинять боль, я никому не хочу…

Он никому и не причинил боли, лишь машину несколько дней спустя отбуксировали в ремонтную мастерскую на Беверли-Хиллз.

На следующей неделе, в пятницу тринадцатого декабря «Doors» выступили с первым со времен «Hollywood Bowl» домашним концертом, хедлайнерами в 18-тысячном «Forum». Вечером группа записывала первые песни для своего четвертого альбома, и Джим покинул студию «Elektra» за пару часов до того, как за ним должен был приехать лимузин. Джим со своим братом Энди, приехавшим навестить его из Сан-Диего (ему уже было девятнадцать лет), сходили в ближайший винный магазин, где купил шесть бутылок пива и пинту водки; все это Джим проглотил, вернувшись на автостоянку «Elektra», причем, допивая каждую бутылку, он разбивал ее об стену.

Промоутер концерта прекрасно разрекламировал выступление. Рекламные ролики с Моррисоном в коже и с бенгальским огнем в руках начали крутить по ТВ за несколько недель до концерта, афишами был заклеен весь Лос-Анджелес, от пляжей до Западного Голливуда, и каждая рок-радиостанция в городе без устали повторяла новость: «Doors» вернулись! Арена была готова, надежды радужны.

Публика проигнорировала первый номер программы: все просто болтали во время выступления китайского фолк-музыканта, приглашенного Рэем (когда Рэй представлял музыканта, он собрал больше аплодисментов, чем все выступление артиста), улюлюкала Джерри Ли Льюису под каждую его песню в стиле кантри, а когда вышли «Doors», все тут же начали требовать песню «Зажги мой огонь». Кто-то бросил на сцену целую охапку горящих бенгальских огней, чудом не попав в Джима. Джим подошел к краю сцены.

– Эй, парень, – крикнул он в зал, и его голос прогремел через тридцать два гигантских новых усилителя, собранных Винсом, – ну-ка быстро убрал это долбаное говно. – Слушатели уже разгорячились, и из зала доносился громкий шум. – Ну-ка заткните свои дыры. – В ответ послышались крики одобрения и смех, а также разрозненные «хорошо».

– Че вы здесь делаете? – спросил Джим. – Зачем вы сегодня сюда пришли? – Ответа не было. Совсем не этого ожидала публика, и Джим это знал. – Слышьте, парни, мы можем весь вечер играть музыку, но ведь не ради этого вы все здесь собрались, правда? Вы хотите чего-то другого, чего-то большего, чего-то более великого, чем то, что вы видели раньше, точно?

Публика ответила ревом.

– Так вот пошли вы на хер! Мы пришли играть музыку.

Группа грянула «Чествование Ящерицы». Размытое, зловещее вступление приглашало критиканов высказаться, но этого никто не делал. Когда музыканты дошли до основной части песни, публика стала внимательнее. Представление прошло безупречно – слова подчеркивали и транслировали новый вид переживаний. Джим не танцевал. Он даже не прыгал. И ни разу не вскрикнул. Закончив играть на маракасах, он положил их обратно на помост для барабанной установки. Песня длилась почти сорок минут, и, когда она закончилась, все застыли. Не было бунта… не было оваций. Даже аплодисменты были жиденькие. Музыканты не поклонились и не помахали руками, они молча ушли со сцены и направились в раздевалку. А зрители все сидели потрясенные. Затем они стали медленно по очереди выходить из огромного зала в ночной Лос-Анджелес.

Джим, 1969 г. Фотосессия в поддержку шоу в «Forum». Фото «Elektra Records»

Потом Джима и Памелу не пустили на пресс-конференцию, потому что охрана их не узнала, а их имен не было в списке гостей. Но Джим не стал буйствовать, как этого ожидала Памела. Напротив, он превратил все в шутку.

– Но у меня есть высокопоставленные покровители, – подмигнул он охраннику.

– Все равно ответ «нет», я вас не пропущу.

Вскоре Джима узнали и проводили внутрь. Вокруг них с Памелой сразу же собралась толпа.

После вечеринки Джим со своим братом и Памелой играли в футбол пивной банкой на огромной, тихой и пустой автостоянке у концертного зала.

Несколько месяцев Билл Грэхэм пытался вернуть «Doors» в «Fillmore East» в Нью-Йорк, но Билл Сиддонс постоянно отвечал «нет». Когда «Doors» в следующий раз приедут на восточное побережье, говорил он, они будут играть в «Madison Square Garden», в зале, чье название и зал на двадцать тысяч мест делали его самой престижной и прибыльной концертной площадкой в городе. Грэхэм утверждал:

– Билл, твое время пока не пришло, но не забывай, что именно я пригласил «Doors» в «Fillmore» в Сан-Франциско еще до того, как у них появился хит, я предоставил им первую серьезную площадку.

– Ага, Билл, точно, – парировал Сиддонс. – Ты еще заплатил им триста пятьдесят долларов, что ли.

– Слушай, ты, говнюк…

Естественно, спор закончился плохо, и Сиддонс договорился, что шоу в «Garden» будет делать не Грэхэм, а другой продюсер. «Doors» будет первой группой, которая «доросла» до «Garden» после «Fillmore», и Сиддонс решил, что Грэхэм с удовольствием сходит на концерт.

– На такой огромной площадке нечем поделиться с публикой, – заявил Грэхэм на прощание. – Нельзя говорить о флюидах на цементном заводе. Я счастлив за ребят, что у них все идет так хорошо, но скажи им, что я уверен: играть на больших площадках – плохо для дела.

В середине января 1969 года дела «Doors» шли действительно хорошо. Они на самом деле были «американскими „Beatles“», крутейшей американской группой. Они перестали играть в залах, вмещавших менее 10 тысяч их преданных поклонников, и просили за концерт 35 тысяч долларов или 60 % от выручки, в зависимости от того, что было больше. Их последняя запись, неожиданно традиционная лирическая песня, написанная Робби, «Дотронься до меня», станет вскоре еще одним синглом-«миллионником», и, чтобы воссоздать ее звучание, ребята взяли с собой в Нью-Йорк бас-гитариста и джазового саксофониста, а также пригласили несколько скрипачей из Нью-йоркской филармонии. По результатам опроса читателей журнала «Ай», в том месяце «Doors» были названы группой номер один, а Джим – «самым сексуальным человеком в рок-н-ролле».

На следующий день после триумфального концерта в «Garden» Джим отрывался в своем номере-люксе в гостинице «Плаза». Его усатый адъютант из «Elektra» в Лос-Анджелесе, Дэвид Эндерль, познакомил его с девушкой, которая, как ему казалось, понравится Джиму – маленькой миловидной блондинкой из их нью-йоркского офиса по имени Диана Гардинер, которая была новым агентом по рекламе. Диана была привлекательной и компанейской студенткой-недоучкой из Калифорнии, которая помогала раскручивать десятки успешных концертов («Cream», «Bee Gees», «Jefferson Airplane»), но «Doors» и особенно сам Джим Моррисон притягивали ее больше всего. Джим постепенно хмелел и начал выдавать шутки, которые смущали Диану.

– Какая разница, – спросил Джим, – между принцессой на горошине и самкой снежного человека?

Все вокруг потупили взгляд.

– Так вот, – продолжил Джим, – первая – это перинная звезда… – Диана попросила Джима выйти в спальню – якобы ему нужно кому-то позвонить.

Когда Джим вышел, Диана сказала ему:

– Теперь послушай меня, Джим. Ты отлично себя ведешь на встречах с прессой и все такое, но сейчас ты… блин, ты просто облажался, так что… мне нужно делать свою работу, Джим, и я могу ее потерять, и вот… Я сейчас просто выйду и скажу, что мы позвонили этому человеку, и ты договорился с ним о встрече и должен уйти. И ты уйдешь, а я останусь здесь и извинюсь за тебя. – Диана взглянула на Джима, который ничего не ответил. – Черт побери, я пытаюсь помочь тебе, ответь мне… пожалуйста, Джим.

Джим был в той же одежде, что и на вчерашнем концерте в «Garden»: неотбеленной льняной рубашке из Мексики, черных кожаных джинсах и черных ботинках. Он стоял около двери в спальню, одной рукой опершись о косяк, чувственно изогнув вторую ногу, со стаканом бурбона в правой руке. Ответив Диане кривой мальчишеской ухмылкой, он рухнул спиной на кровать. Потом поймал обеспокоенный взгляд девушки.

– Я хочу трахнуть тебя, – объявил он, закинув одну руку за голову, а другую, со стаканом виски, держа возле паха.

– Да, Джим, конечно. – Диана в панике ретировалась.

Нью-Йорк накрыли ранние сумерки. Было выпито немало спиртного под печенье с шоколадной крошкой и гашишем, принесенное Эллен Сэндер – стеснительной, но энергичной брюнеткой, которая в своей статье в «Сатедей ревю» назвала Джима «Микки Маусом де Садом». Всех накрыло ощущение родства, и никто вовсе не собирался уходить. Джим вдруг рухнул на пол и на коленях пополз к дивану, на котором сидела Эллен. Он начал раскачиваться взад и вперед, придвигая лицо все ближе и ближе к лицу Эллен.

– Спой нам, Эллен.

Эллен поджала ноги под себя.

– Я не пою, Джим. Я профессиональная слушательница.

– Давай, Эллен, – упрашивал Джим, – давай, спой нам.

– Джим, я же все-таки журналистка, а не певица.

Джим отшатнулся и заорал:

– Я сказал – по-о-о-ой!

Эллен все равно отнекивалась:

– Я не пою, это ты поешь, ты ж певец, лучше ты спой нам что-нибудь, Джим. – Ее голос звучал слабо, умоляюще. – Я всего лишь критик.

Джим по-прежнему устрашающе раскачивался вперед-назад, зловеще глядя на Эллен. В конце концов Эллен запела. Слабым, испуганным голосом она затянула первые строчки из битловской «Хей, Джуд». Всего четыре строчки. Все ей зааплодировали, и снова все было в порядке. Джим ушел в спальню и сделал погромче мерцающий телевизор.

– Микки Маус де Сад, – фыркнул он себе под нос.

Все выходные Джим был в плохом настроении. Выступления в «Garden» прошли хорошо, и вообще поездка была удачной во всех отношениях, но что-то беспокоило Джима, поэтому он не общался в те выходные в Нью-Йорке с остальными ребятами из «Doors».

Оказалось, что, пока Джим был в Лондоне с Майклом Макклюром и Памелой, одно рекламное агентство попросило Джека Хольцмана, который по-прежнему отвечал за продажу записей «Doors», разрешить фирме «Buick» использовать в коммерческом ролике мелодию «Зажги мой огонь» за 50 000 долларов. Джек ответил, что должен поговорить с ребятами. Поскольку Робби, Джон, Рэй и Билл Сиддонс не могли найти Джима, они проголосовали без него. Джим услышал о рекламе «Давай, „Бьюик“, зажги мой огонь», когда вернулся в Соединенные Штаты, и сразу же отправился к Джеку Хольцману: зажал его в угол во внутреннем дворике офиса Дэвида Эндерля и заявил, что он считал песню священной, пусть даже он исполнял ее на публике столько, что уже самому надоело.

– Я хочу быть откровенным, Джек, и вот что я тебе скажу: не вздумай сделать это еще раз. Эта песня мне дорога, и я не хочу, чтобы кто-то ее использовал.

Песня так и не была никогда продана. Но Джим долго дулся на всех остальных, не объяснив никому, кроме Джека, что же его расстроило.

Но не только это расстраивало Джима.

В Нью-Йорке Джим познакомился с одним парнем – ярким и искренним, красноречивым Фредом Майроу, который в свои 28 лет был помощником Леонарда Бернштайна и постоянным композитором в Нью-Йоркской филармонии. Дэвид Эндерль специально привел Фреда в «Плазу», чтобы познакомить с Джимом.

Джим перебросил бокал из правой руки в левую, и парни обменялись формальным рукопожатием. Джим сразу же потащил Фреда куда-то в сторону с заговорщическим видом. Ему рассказывали о Фреде Майроу, что тот является одним из самых многообещающих композиторов в мире классического авангарда. Но Джим слышал, что Фред собирался попробовать нечто новое. Послушав «Beatles» и решив, что весь его предыдущий опыт не имеет никакого значения, теперь он хотел попробовать более популярные формы. Джим шел к тому же с другой стороны, но их желания практически совпадали: они оба хотели значительных изменений.

– Если в течение года я не найду нового пути для творческого развития, – сказал Джим Фреду, как только они познакомились, – я ни на что не буду годен, кроме ностальгии.

Фред был немало впечатлен этими словами, потому что художник крайне редко высказывал такие мысли на следующий день после ошеломительного успеха. Но забвение было судьбой, которой Джим страшился больше всего. Он никогда бы не признался в этом никому кроме близких друзей, но он видел себя революционной фигурой, одним из тех, кто должен обеспечивать социальное равновесие в противовес собственному отцу. Или так ему казалось. Джим неохотно признавал это, но он был очень похож на отца. Возможно, их цели были противоположны, но у них были схожие амбиции и побуждения.

Джим не претендовал на роль вождя революции, но если кто-то и должен был им стать, то Джим подходил лучше всего. Хоть он и утверждал, что некоторые его песни созданы на основании видений, он всегда чувствовал мятежную и апокалиптическую природу этих видений. Когда Джима стали считать главной фигурой существующего политического и социального движения, внешне он остался равнодушен к этому, но в глубине души был польщен.

Долгое время он считал, что музыкальные произведения могут сыграть ту же роль, что книги и опубликованные манифесты в прошлых революциях. Джим чувствовал, что ему нужно новое направление, и, договорившись еще раз встретиться с Фредом Майроу, вернулся в Лос-Анджелес, вверив свою судьбу в руки последователей радикального театрального теоретика, Антонена Αρτο, – тридцати двух членов «Живого театра», гастролировавшего по Америке.

Джим был приверженцем «Театра жестокости» еще во флоридском университете, где он впервые прочитал Арто. Летом 1968 года он расспрашивал Джона Карпентера, журналиста из «Лос-Анджелес фри пресс», о его друге, который участвовал в постановках «Живого театра». Он забросал вопросами Майкла Макклюра, когда узнал, что тот знаком с основателями театра, Джудит Малина и Джулианом Беком. В ноябре Джим все читал и перечитывал статью о радикальной театральной группе в журнале «Рампартс», пока не выучил наизусть целый пассаж: «Это не просто исполнители, – писал автор Стефан Шнек, – а бродячая группа искателей рая, определяющих его как полное раскрепощение, практикующих гипноз и пропагандирующих рай сейчас; их существование, их предназначение заключается в прямом противостоянии репрессивному тоталитарному состоянию, именуемому Правопорядком».

Когда Джим в феврале 1969 года узнал, что эта труппа приезжает в Университет Южной Калифорнии, он попросил секретаря «Doors» забронировать 16 билетов на каждое из пяти запланированных выступлений, а затем пригласил антрепренера труппы, Марка Аматина, к себе домой на ужин.

Домом ему в тот момент служил уютный уединенный особнячок, который Джим снял для Памелы на Бичвудских холмах в Голливуде. В тот вечер Джим грубил Памеле и так и не представил Марка второй паре, присутствующей на ужине. Затем, после ужина, Джим резким тоном выгнал всех, кроме Марка.

Джим постоянно пил и глотал маленькие белые таблетки. Он предложил парочку и Марку, забыв уточнить, что это бензедрин. Они проговорили без устали до утра.

Марк раскрыл перед Джимом всю свою душу и рассказал ему, как сильно изменился благодаря участию в труппе:

– В тот вечер, когда я впервые увидел «Живой театр», я вернулся домой вместе с тринадцатью людьми, которых никогда раньше не видел. Когда я разделся на сцене, у меня просто крыша поехала. Совсем не о том я мечтал, когда шел туда. Ну да ладно! На следующий день я уже знал, что именно так хочу прожить свою жизнь. Итак, я вернулся к своей опостылевшей работе в турфирме, но, когда мне велели снять бусы, я послал того парня на хер и бросил работу.

– То, что я делал, казалось мне политическим и духовным миссионерством, – говорит Марк сегодня. – И именно в этом пытался разобраться Джим. Его работа была для него религиозным опытом, но стала развлечением, и его это жутко расстраивало. Труппу «Живого театра» составляли люди, которые пришли на представление, но так и не смогли уйти, и Джима увлекал их энтузиазм. Он говорил, что хотел бы включить в свое творчество политический подтекст, но не знал, как это сделать и с чего начать. Он чувствовал: все ждут от него высказывания, готовы повиноваться каждому его слову, но это колоссальная ответственность, и Джим не знал, что сказать.

– Чем же «Живой театр» вызывает такой энтузиазм? – спросил Джим Марка. – Как добиться такого же почитания и уважения? Что для этого нужно делать?

Череда событий, после которой «Doors» попали в опалу, началась вечером в пятницу двадцать восьмого февраля 1969 года, когда «Живой театр» представил на сцене свой революционный tour de force[38] «Рай сейчас». Для Джима это представление было равно катаклизму.

Он с друзьями сидел в первом ряду, как и всю неделю до этого. Пьеса начиналась с «Обряда партизанского театра», во время которого артисты смешивались со зрителями, произнося первую из пяти ключевых фраз, ведущих к катарсису:

– Нельзя путешествовать без паспорта.

«Живой театр» отправился в турне по Соединенным Штатам после четырех лет добровольного изгнания в Европе. За это время труппа стала интернациональной по составу и на собственном опыте познала все сложности, связанные с пересечением границ. Они вовлекали зрителей в диалог, заставляя их отвечать, выкрикивая слова боли и разочарования.

– Я не могу путешествовать свободно, я не могу ехать, куда захочу!

– Меня разделили с друзьями, границы деспотично установлены другими!

– Врата Рая закрыты для меня!

Через несколько минут актеры уже были близки к истерии, и театр Южнокалифорнийского университета преобразился. Джим, как и многие другие, вскочил на ноги и выкрикивал лозунг «Рай сейчас».

Актеры тихо вернулись на сцену, выдержали паузу и начали следующий этап, со второй фразой: «Я не знаю, как прекратить войны».

И пошло-поехало: целый ряд протестов, поданных со взрывной энергией.

– Нельзя жить без денег!

– Мне не позволяют курить марихуану!

И наконец:

– Мне не позволяют раздеться!

– Самое наше тело, наша суть, стало табу!

– Мы стыдимся самого прекрасного, мы боимся самого прекрасного!

– Мы не можем общаться друг с другом естественно!

– Культура подавляет любовь!

– Мне не позволяют раздеться!

Актеры начали раздеваться в проходах и на сцене, сняв почти всю одежду, но интимные участки их тел оставались прикрыты. Это была активная демонстрация запрета. Когда раздевание достигло «законных пределов», актеры выкрикнули еще раз:

– Мне не позволяют раздеться! Я остался за вратами Рая!

В этот момент появились копы и прервали представление.

Концерт «Doors» был назначен на следующий день. После него Джим и Пэм собирались вместе провести неделю в доме, который для них уже был снят на Ямайке.

Но перед отъездом в аэропорт они поругались. В аэропорту они поссорились еще раз, и Джим отправил Памелу домой. Потом Джим опоздал на самолет. Матерясь и сожалея, что не захватил с собой бутылку, Джим забронировал билет на следующий рейс, затем отправился в бар, где принялся пить в ожидании вылета. На борту он выпил столько рюмок, сколько смог при помощи очаровательной улыбки выпросить у стюардессы в первом классе. В Новом Орлеане была промежуточная посадка, и Джим снова отправился в бар аэропорта и опять пропустил свой самолет. К тому времени, когда Джим поменял билет на еще более поздний рейс и позвонил в концертный зал, чтобы сказать ребятам, что немного опоздает, он уже порядочно набрался.

Всю дорогу до Майами Джим продолжал пить.

Стрела падает

Глава 8

Жаркая, душная южная ночь.

Джим стоял на полусогнутых ногах. Правой рукой он схватился за огромный черный усилитель на сцене, а в левой держал большую коричневую бутылку пива, к которой то и дело прикладывался. На его лице отросла щетина, придававшая ему мефистофельский вид. Темная рубашка без воротника была надета навыпуск поверх черных кожаных штанов, чтобы спрятать пивное брюшко. Джим прищуренными глазами всматривался сквозь дымку в зал.

Последний глоток пива Джим выпил в самом начале двенадцатого. «Doors» задержали концерт больше чем на час, и публика уже была раскалена до предела. Это было первое выступление группы во Флориде, результат их победы в опросе на самую популярную группу в Университете Майами, но даже самые преданные фаны могли взбеситься, набившись, как сельди в бочке, в старый ангар для гидропланов без кресел и вентиляции.

Рэй, Робби и Джон в темноте подошли к инструментам. Рэй бросил нервный взгляд на Джона: того просто взбесило опоздание Джима, поэтому он сжал барабанные палочки так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Рэй повернулся к Робби, который обнимал свою гитару с отсутствующим видом, словно не знал о царившем напряжении.

За кулисами местные промоутеры гневно спорили с Биллом Сиддонсом и агентом «Doors», который прилетел из Нью-Йорка, чтобы «все уладить». Сиддонс поверил организаторам, когда они сказали, что максимальный сбор за концерт будет 42 000 долларов, и согласился на твердый гонорар в 25 000 долларов, вместо того чтобы прописать в контракте обычные 60 % от общей выручки. Когда же он подписал контракт и отдал его организаторам, они убрали из зала сидения и продали еще семь тысяч билетов. Билл был оскорблен и взбешен.

Джим наклонился над микшерским пультом за барабанной установкой, чтобы попросить у Винса Тринора еще пива. Официально Винс отвечал за подключение, настройку и ремонт впечатляющей звуковой аппаратуры «Doors», а неофициальной его обязанностью было снабжать Джима спиртным. Но на этот раз он отрицательно покачал головой. Пива у него больше нет, как насчет колы?

– Смотри не облажайся, – спокойно предупредил Винс. – Мы в первый раз в Майами.

Джим отвернулся, подошел к краю сцены и срыгнул. Вглядываясь в мечущуюся темноту, он спросил, нет ли у кого-нибудь выпивки. Кто-то подошел к сцене с бутылкой дешевого вина.

Рэй дал Джону отмашку к «Прорвись», номеру, которым «Doors» часто начинали свои концерты. Вступление они играли минут десять. Не сработало. Джим не слушал. Он болтал с какими-то подростками из зала, которые дали ему бумажный стаканчик. Музыка снова смолкла, а Джим с трудом поднялся на ноги и схватил тонкий золотистый микрофон.

– Я не говорю о революции!

Его голос напоминал резкий лай, выстрел, будто начало декламации.

В Майами, 1969

– Я говорю о том, как кла-а-а-а-сно оттянуться. Я говорю о том, как хорошо классно отдохнуть этим летом. Вы все приедете в Лос-Анджелес, и мы там вместе затусуемся. Будем там лежать на песке и полоскать ножки в океане, мы классно оттянемся! Вы готовы? Вы га-а-а-а-а-т-о-о-о-вы! В-В-ВЫ-Ы-Ы га-а-а-а-т-о-о-о-вы! Вы готовы? Вы… вы… га-а-а-а… га-га-га… Ахахахахахахаа-а-а… Ахахахахахахаха-ааа бля… Ааааааххх бля…

Группа грянула вступление еще одной известной песни из первого альбома, «Человек черного хода».

– Громче! Давай, парни! Сделайте громче! Давай врубай! Да-а-а, да-а-а-а… Э-э-э, человек черного ходаааа…

Через четыре строчки Джим перестал петь и снова начал болтать. Его тон звучал примирительно. Говорил ли он когда-нибудь с Памелой так, как с этой толпой?

– Эй, послушайте, – крикнул Джим. – Я так одинок. Мне нужно, чтобы меня любили, все вы. Давайте! Мне нужно немного оттянуться. Я хочу немного любви-и-и… любви-и-и… Никто не хочет полюбить мою задницу? Валяйте…

Публика замерла в шоке.

– Вы нужны мне. Че, вас тут столько собралось, и никто не хочет меня полюбить, ну давайте, сладкие мои! Мне надо, мне надо, мне надо, нужны вы, нужны вы, нужны вы. Давайте! Да! Я люблю вас. Давайте! Никто не хочет сюда подняться и полюбить меня, а? Крошка, тебе понравится. Ну и ладно. Найду себе еще кого-нить.

Музыканты с трудом держались бóльшую часть этой пламенной речи. Когда Джим сделал паузу, они грянули «Пять к одному», и он подхватил, вполне прилично исполнив первый куплет. Затем толкнул еще одну речь, на которую его вдохновила жадность организаторов, набивших зал до отказа, а также представление «Рай сейчас».

– Да вы все стадо ё… аных идиотов!

Толпа снова ахнула.

– Вы позволяете, чтобы вам говорили, что делать! Позволяете людям помыкать вами. Ну и долго это продлится, а? Сколько еще вы будете позволять им измываться над вами? А, сколько еще? Может быть, вам это нравится, может быть, вам нравится, когда вас окунают мордой в говно…

Джим дразнил зал, как актеры «Живого театра» дразнили своих зрителей, пытаясь вывести их из состояния летаргии.

– Вы все – кучка рабов! – кричал Джим. – И что вы думаете с этим делать, что вы собираетесь делать, что вы собираетесь делать? – Его голос уже перешел в охрипший крик. Потом он продолжил петь: «Дни танцулек позади, де-е-е-ет-ка-а-а-а, / Приближается ночь».

Кое-как закончив песню, Джим снова принялся болтать:

– Я не говорю ни о какой революции, я не говорю ни о какой демонстрации. Я не говорю, что надо выходить на улицы. Я говорю о том, что нам просто надо оттянуться. Я говорю, что надо поплясать. Я говорю, что надо любить ближнего. Я говорю о том, что надо обнять своего друга. Я говорю о любви. Я говорю, что нам нужно немного любви… Любовь, любовь, любовь, любовь, любовь, любовь. Хватайте своего е… аного друга и любите его. Ну, впере-е-е-е-е-е-ед!.. Да-а-а-а!

Затем, словно подавая пример, Джим стащил с себя рубашку через голову и бросил ее в зал, где она была разодрана, будто кусок мяса стаей прожорливых собак. Наблюдая эту картину, Джим сунул оба больших пальца под ремень и начал теребить пряжку. Этот момент он запланировал, еще когда посмотрел «Рай сейчас». Он все тщательно подготовил, но никому в группе ничего не сказал.

Рэй предложил начать «Прикоснись ко мне», надеясь переключить внимание Джима на музыку. Джим спел две строчки и замолк.

– Э-э-э-й, погоди-ка, погоди-ка. Эй, подождите минутку, бля, сплошной облом – стой, говорю, погоди-ка, погоди-ка, погоди-ка! Вы все просрали, все просрали, все просрали, а теперь па-гна-ли! Подождите! Мне вы это говно не втюхаете! Пошли на х…! – завопил он.

Он раскраснелся и дурным голосом орал в микрофон, чуть не разбивая им губы:

– Хрень собачья!

Толпа взревела.

Джим начал расстегивать ремень.

– Винс, Винс, останови его! – крикнул Рэй. – Не дай ему это сделать!

Винс перескочил через микшерский пульт, в два прыжка подлетел к Джиму, одной рукой крепко схватил его за штаны на пояснице, а другой толкая между лопатками, чтобы он не мог расстегнуть пряжку.

– Не надо, Джим, не надо, – убеждал его Винс.

Хотя Джим редко носил нижнее белье, в тот вечер он надел трусы-боксеры, такие огромные, что ему пришлось натянуть их чуть не до подмышек, и сейчас они торчали из-под кожаных штанов. Он собирался сбросить штаны, не обнажаясь при этом, дойти до «законных пределов», как в «Рае сейчас». Джим осознавал, что делает. Он тщательно все спланировал. Но слова Рэя и физическое вмешательство Винса не дали его плану осуществиться. Наступление рая пришлось отложить.

Непостижимо, но группа все еще играла «Прикоснись ко мне», пусть и вразнобой. Наконец Джим немного пришел в себя, и концерт продолжился.

В Майами с юной подружкой. Фото Джеффа Саймона, «Elektra Records»

Джим никак не мог протрезветь, хотя пиво убрали и он перестал выпрашивать выпивку у публики. Он едва ворочал языком. Забывал тексты песен, с трудом дотягивал до середины куплета, чтобы замолкнуть и начать его сначала. Потом он разразился крайне оскорбительной речью о том, что родился и ходил в школу во Флориде, «но потом поумнел и уехал в прекрасный штат, в Калифорнию». Старый знакомый из Лос-Анджелеса по имени Луис Марвин, для которого «Doors» исполнили один из первых своих концертов на вечеринке еще в 1966 году, вышел на сцену с овечкой и дал ее подержать Джиму.

– Слышь, я б ее трахнул, – сказал Джим, – но она еще малолетка. – Потом он сорвал фуражку с одного из полицейских и швырнул ее в толпу перед собой… а полицейский, взяв фуражку, которую передали Джиму, под всеобщий хохот бросил ее обратно.

Джим то и дело повторял одни и те же фразы между песнями и посреди них. Одна из них была «Я хочу увидеть танцы, я хочу увидеть веселье», а вторая – «Нет правил, нет границ». В источнике вдохновения Джима и его мотивации сомнений быть не могло.

– Эй, слушайте, – обратился он к залу, – мне казалось, что все это – большая шутка. Я думал, что всё вокруг прикольно, но последние пару вечеров я провел в компании людей, которые на самом деле че-то делают. Они пытаются изменить этот мир, и я хочу примкнуть к ним. Я хочу изменить мир.

В течение примерно часа Джим призывал и подстрекал зрителей подняться к нему на сцену, и ровно через час после начала они ринулась вперед. Один из организаторов подошел к микрофону.

– Сейчас кому-то будет очень больно, – предупредил он и пригрозил остановить концерт. Молодежь не унималась. Теперь их было на сцене более сотни – они плотной толпой танцевали под музыку, которую «Doors» еще как-то умудрялись играть.

– Мы не уйдем, пока мы все не кончим, – крикнул Джим. Он начал танцевать с двумя или тремя девушками. Сцена ходила ходуном, и Джон с Робби боялись, что она вот-вот рухнет. Еще больше подростков начало хвататься за край сцены, чтобы подтянуться наверх. В конце концов один из нанятых организаторами охранников, обладатель черного пояса по каратэ, нырнул в столпотворение и профессиональным движением столкнул Джима со сцены. Моррисон приземлился на свободном участке, поднялся и собрал «змейку» из людей, потащив за собой сотни подростков. Через пару минут он появился на балконе, помахал всем рукой, затем скрылся в раздевалке. Концерт закончился.

В раздевалку набилось десятка два человек, и все они разом жаловались друг другу, сколько угроблено аппаратуры и сколько слушателей получили неизбежные травмы. Билл Сиддонс позже заметит, что Джим бросил что-то вроде «Охохонюшки, ну я и раскрылся перед публикой». Однако другие настаивают, что он сказал: «Теперь посмотрим, будет ли „Buick“ крутить наш „Зажги мой огонь“». По воспоминаниям третьих, он продолжал смеяться и веселиться, но не говорил ничего запоминающегося и значимого. Все были в приподнятом расположении духа. Отчасти это было вызвано облегчением, которое все испытывали по окончании каждого концерта. А также из-за шуток, сопровождавших разговор Сиддонса с копами (он заплатил им за ту полицейскую фуражку, которую Джим швырнул в толпу). Даже пять-шесть пришедших полицейских смеялись, утверждая, что отлично провели время.

Полчаса спустя только Винс и гастрольная команда «Doors» да несколько человек из охраны остались в старом ангаре, временно переделанном под концертный зал, разбирая невероятные завалы. Сцена была сломана и опасно накренилась, но наиболее впечатляющим зрелищем были тысячи пустых винных и пивных бутылок, а также горы трусиков и бюстгальтеров – их было столько, что можно было бы открыть большой магазин нижнего белья. Винс вспоминает это так:

– Через каждые три-четыре шага валялась чья-то одежда.

Если Джиму и помешали раздеться и дойти до грани, то публике в Майами этого явно не могли запретить.

Следующие три дня, пока Джим, как и планировал, отдыхал на Ямайке, хоть и без Памелы, вокруг его будущего и будущего «Doors» плели интриги политики, полиция и пресса Майами. В воскресенье одна местная газета написала, что Джим сбросил со сцены трех полицейских, а потом еще трое копов утащили со сцены его самого. В понедельник опубликовали слова сержанта полиции, который сказал: «Детишкам следует отдать должное. Их можно только похвалить. Этот чертов парень изо всех сил пытался спровоцировать бунт, но подростки не поддались». Исполняющий обязанности начальника полиции заявил, что, как только ему удастся найти полицейского, который согласится дать свидетельские показания о преступлениях, он выдаст ордер на арест Джима.

В тот же день помощник городского управляющего, человек с большими политическими амбициями, задавал гневный вопрос: «Как такое могло произойти в муниципальном зрительном зале?»

Ко вторнику все уже спешили присоединится к хору осуждающих: глава Криминальной комиссии Большого Майами, бывший городской прокурор, потребовал тщательного расследования с участием присяжных… сенатор штата, возглавлявший биржевой клуб Майами, направил письмо мэру Джексонвилла с настоятельной просьбой отменить запланированный на следующие выходные концерт «Doors»… капитан подразделения внутренней безопасности полицейского участка Майами заявил, что непременно выпишет ордер на арест Джима… а девятнадцатилетний бывший футболист Майк Левиск начал планировать в редакции одной местной католической газеты проведение митинга против непристойности.

Гром грянул в среду, 5 марта, когда Боб Дженнингс, двадцатилетний клерк из аппарата прокурора штата, согласился стать истцом в деле, и Джима обвинили в одном уголовном преступлении – непристойном и распутном поведении – и в трех административных проступках: появлении в общественном месте в непристойном виде, публичном богохульстве и пребывании в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения. Именно обвинение в уголовном преступлении вызвало больше всего споров и сомнений, поскольку в исковом заявлении утверждалось, что Джим «непристойно и распутно показывал свой член, брал его в руку и тряс им, а затем обвиняемый имитировал мастурбацию на себе и оральные половые отношения с другим человеком». На пресс-конференции, устроенной исполняющим обязанности начальника полиции, было объявлено, что если Джим будет признан виновным по этим обвинениям, то он может быть отправлен в Рэйфордскую тюрьму, одну из худших во Флориде, на 7 лет и 150 дней. На следующий день имя Джима и «Doors» клеймили позором передовицы газет по всей стране.

Протокол ареста

Тем временем Джим мучился на Карибах. Он был единственным белым человеком в старом особняке, снятом на его имя. Рэй и Дороти находились на французском острове Гваделупа, а Джон и Робби со своими девушками, Джулией и Линн, отдыхали в другом доме на Ямайке, неподалеку от Джима. Это был «жуткий дом», говорил позже друзьям Джим, и когда кто-то из черных слуг предложил ему немного марихуаны, он был уже в таком напряжении, что выкурил косяк размером с кубинскую сигару и испытал «приход с видениями своей смерти». В следующий раз Джиму удастся покурить травку лишь через несколько месяцев.

Джим в панике сбежал из дома и пошел на пляж к Джону и Робби. Но их водные игры его нисколько не заинтересовали, так что вскоре он вернулся в Калифорнию, соскучившись и заметно расстроившись.

Уму непостижимо, как инцидент, который Билл Сиддонс сначала называл «всего лишь еще одним неприличным выступлением „Doors“», приковал к себе так много внимания и оказал такое серьезное влияние на группу. Первую неделю ребята просто шутили по этому поводу. Когда Джим появился в офисе и Леон Барнард поинтересовался: «Как оно прошло в Майами?», Джим усмехнулся и ответил: «Тебе бы понравилось, Леон». Когда газеты по всей стране начали публиковать статьи о Майке Левиске и его митинге в защиту благопристойности, который он собирался провести на стадионе «Orange Bowl», «Doors» начали планировать собственный митинг в защиту благопристойности на площадке «Rose Bowl», где Джим должен был вручить чек на крупную сумму Левиску, который ради такого случая специально прилетел бы на самолете.

Но шутки кончились. Не прошло и трех недель, как стало ясно, что случившееся в Майами может поставить под угрозу будущее группы. Среди членов Ассоциации менеджеров концертных залов распространялось конфиденциальное письмо, предупреждавшее о непредсказуемости «Doors» и многочисленных обвинениях, выдвинутых против Джима. И вот результат: группа была запрещена практически повсеместно.

Первым городом, отменившим концерт, был Джексонвилл. Его примеру последовали Даллас и Питсбург, затем Провиденс и Сиракузы, Филадельфия и Цинциннати, Кливленд и Детройт. Даже университет штата Кент отменил концерт. Был и еще один, самый серьезный повод для тревоги: в некоторых городах радиостанции перестали крутить «Doors».

Зато пресса не оставляла группу в покое. Каждое событие, крупное или мелкое, широко освещалось, а «Роллинг стоун» даже опубликовал плакат «Разыскивается преступник», как когда-то на Диком западе. Впервые за всю карьеру «Doors» пресса повернулась против них.

Когда на митинг на «Orange Bowl» пришли Анита Брайант[39] и Джекки Глисон[40] собственными персонами – плюс тридцать тысяч участников! – реакция на поведение Джима стала национальным движением, получившим поддержку президента Никсона. Подобные митинги прошли еще в нескольких городах.

В конце марта ФБР согласилось обвинить Джима в «противоправном бегстве». Это было абсурдное обвинение, так как Джим улетел из Майами за три дня до оформления каких-либо ордеров, но ФБР послало в офис «Doors» своего агента с ордером на арест Джима. В этот день «Doors» осознали, что ситуация серьезна.

Билл Сиддонс опубликовал сравнительно спокойное (в данной ситуации) заявление, но оно выдавало, насколько «Doors» были озабочены скорейшим завершением этого кошмара:

Нам нечего сказать, чтобы хоть как-то улучшить ситуацию. Мы всего лишь позволяем всем говорить, что заблагорассудится. Мы даем всем желающим право выразить свое крайнее возмущение… а потом, когда все закончится, мы пойдем дальше своим путем. Нам нечего об этом сказать – ни хорошего, ни плохого, ни нейтрального.

Джим не мог ни дня прожить без напоминаний о Майами. 4 апреля в присутствии своего адвоката он сдался ФБР и был выпущен под залог в 5000 долларов.

Тем временем «Празднество друзей» было готово к выходу на экраны, и Джим начал снимать новый фильм. Создав свою собственную кинокомпанию, «HiWay Productions», Джим включил в штат своих друзей – Фрэнка Лишандро, Бейба Хилла и Пола Феррару, купил почти всю аппаратуру, которой снимали «Празднество друзей», и разместил ее в двух маленьких верхних помещениях здания с невероятным названием «Дом ясных мыслей» прямо напротив «Elektra Records».

Съемки начались на пасхальной неделе. И вновь основой сюжета стала смерть в пустыне: бородатый Джим Моррисон, путешествуя в горах Калифорнии в округе Палм-Спрингс, натыкается на умирающего койота, потом ловит попутку до Лос-Анджелеса и, по-видимому, убивает первого же водителя, который соглашается его подвезти.

Во время съемок последней сцены в Лос-Анджелесе Джим совершил загадочный телефонный звонок в Сан-Франциско Майклу Макклюру. Он не представился, когда Майкл поднял трубку.

– Я его прикончил, – сказал Джим.

Майкл узнал голос Моррисона.

– Джим… – Макклюр подумал, что тот наверняка напился, но не был в этом уверен.

Джим резко бросил трубку и вышел из телефонной будки с застывшей в уголках губ улыбкой.

– Теперь идем к дому номер девять тысяч, – сказал он.

Джим пил несколько часов подряд, но не напился. С ним были Джинни Ганаль, тогдашняя секретарь «Doors», и Кэти Лишандро, а также Фрэнк, Бейб, Пол и Леон. Уже стемнело, когда они поднимались на лифте на крышу 17-этажного дома № 9000 на бульваре Сансет. По их задумке, Джим должен был обвязаться вокруг пояса веревкой (которую не будет видно в кадре) и с ее помощью сплясать на ограждении крыши шириной восемнадцать дюймов, без всякой страховки, над тротуаром семнадцатью этажами ниже. Веревку должны были держать друзья, которые спасли бы его, если бы он сорвался.

Когда Джим объяснил эту сцену, все забеспокоились. Они знали, что не могут помешать Джиму в точности осуществить задуманное, но как друзья попытались, по крайней мере, возразить ему.

– Но ведь на самом деле ты не хочешь этого делать, правда? – спросил Леон.

Джим ответил колючим взглядом. Казалось, он воспринял этот вопрос как вызов. Он театрально сбросил с пояса веревку, выпрыгнул на парапет, дал Полу команду начинать съемку и исполнил свой небольшой танец, увенчав представление тем, что помочился через барьер вниз на Сансет. Вся эта сцена выглядела бессмысленной, если не знать Джима. В его случае это было просто пьяное безумие.

Если в своих фильмах Джим был показан беспечной звездой рок-н-ролла, то книги проливали свет на другую сторону его личности – на Джима-поэта.

Он был вполне доволен стихами, которые опубликовал. «Властители» были поданы наиболее экстравагантно: восемьдесят два наблюдения в духе Рембо о видениях и о кинематографе были отпечатаны на дорогой кремовой пергаментной бумаге формата восемь с половиной на одиннадцать дюймов в ярко-голубом переплете с красной тесьмой и тиснением из золотой фольги. «Новые творения» были изданы поскромнее: книжка обычного формата насчитывала сорок две страницы с более поздними стихотворениями и была отпечатана на бледно-желтой мелованной бумаге, которую обычно используют для обложек глянцевых журналов, переплетена в коричневый картон, как общие тетради, с тем же золотым тисненым заголовком. По просьбе Джима по сто экземпляров каждой книги доставили в офис «Doors», где их сложили в стопки у стены рядом со столом Билла Сиддонса. На обложке каждой книги было имя, которым Джим подписывал свои стихи: Джеймс Дуглас Моррисон.

Во всех стихах «Новых творений» слова и фразы, описывающие сексуальный конфликт, перемежались образами боли и смерти. В них были убийства, линчевание, землетрясения, дети-привидения, язвы, гонорея, ядовитые растения, танцующие на сломанных костях люди, разруха, восстания и художники в аду. Во всех этих образах присутствовала причудливая таинственность, намек Лавкрафта и Босха. Часто упоминались животные: насекомые, ящерицы, змеи, орлы, пещерные рыбы, угри, саламандры, черви, крысы, дикие собаки.

От последнего стихотворения в этой тонкой книжице веяло безнадежностью не меньше, чем от остальных. Это не получившее названия описание последствий апокалипсиса казалось путешествием по пустыне.

Стихи представляли собой глубокий, пристальный взгляд на кровоточащие раны крайнего отчаяния Джима, которое, быть может, нельзя понять и объяснить, но которое было так крайне четко и ярко выражено в его поэзии.

Четыре нью-йоркских журналиста, собравшихся в телевизионной студии, казалось, были поражены, когда Джим быстрым шагом вошел в студию тринадцатого канала.

Когда они последний раз видели его в «Madison Square Garden» пять месяцев назад, он был чисто выбрит и одет в черный кожаный костюм. Теперь же он был с окладистой бородой, в солнцезащитных очках, полосатых хлопчатобумажных штанах, курил длинную тонкую сигару и выглядел этаким соблазнительным мускулистым Че Геварой. По-прежнему харизматичный, теперь он был трезв и мил и расточал всем вокруг заверения, что он рад оказаться в студии образовательного телевидения, где нет цензуры, а беседы и музыку воспринимают всерьез.

Слова Джима об отсутствии цензуры были не просто случайной фразой, потому что «Doors» собирались показать неотредактированный вариант песни «Построй мне женщину». Когда год назад эта песня была включена в концертный альбом, фразу «Воскресный водила / Христианский мудила» пришлось вырезать. Но в эфире «Паблик бродкэстинг сервис»[41] эти строчки остались, хотя Джим смягчил текст, произнеся нецензурное слово достаточно невнятно.

«Doors» выступили также с длинной музыкальной поэмой, которая позже даст название их четвертому альбому – «Тихий парад», а во время десятиминутного интервью группы Ричарду Гольдштейну Джим достал экземпляр «Новых творений» и прочитал несколько стихотворений. Когда Джима спросили, хочет ли он, чтобы его и дальше воспринимали как «эротического политика», он впервые публично признался, что всего лишь хотел дать журналистам «ударную фразу», которую все они так жаждут найти.

Это был «новый» Джим Моррисон – честный, серьезный, вежливо уходящий от разговора о Майами «по настоянию адвоката», по-мальчишески очаровательный, фонтанирующий стихами. Но для любого, кто присмотрелся бы к нему, было очевидно, что Джим снова манипулировал прессой: сменив гардероб, отрастив бороду, делая акцент на своей поэзии, откровенно рассуждая о своем макиавеллиевском прошлом, он создавал себе другой имидж. И этот имидж был гораздо честнее. Не то чтобы предыдущий образ Джима в черной коже был ненастоящим, но он имел свои границы, и Джим явно из него вырос. С его новым образом и жизненными принципами было гораздо проще жить. Джим учился.

Фото Джерри Хопкинса

Интервью в «Паблик бродкэстинг сервис» было у Джима первым после Майами. Второе он дал менее чем через неделю, корреспонденту из Лос-Анджелеса для журнала «Роллинг стоун». Именно оно (по мнению Джима) сильнее всего разрушило его прошлый имидж. Джим четыре раза встречался с Джерри Хопкинсом в течение двух-трех недель и дал свое самое обширное и, возможно, самое глубокое интервью. Казалось, он страстно желал понравиться, желал быть понятым. Поэтому он медленно и осторожно подбирал слова – так огранщик изучает необработанные драгоценные камни.

Как и ожидалось, Джим отказался говорить о Майами, как он пояснил, по юридическим соображениям. Зато он вдруг упомянул о своей семье, вскользь, но честно и объективно – раньше он никогда себе такого не позволял. Джерри спросил Джима, зачем он мистифицировал свое прошлое. Джим на секунду задумался, прежде чем ответить, затем сказал:

– Просто не хотелось их во все это впутывать. Если вам действительно нужна какая-нибудь личная информация, ее довольно легко найти. Сразу же после рождения у нас снимают метрики, и так далее. Думаю, я сболтнул про смерть родителей просто шутки ради. У меня есть брат, но я не видел его около года. Я вообще ни с кем из них не вижусь. Сейчас я сказал на эту тему больше, чем когда-либо.

Ответ раскрывал не многое, но сам факт, что Джим вообще смог подтвердить существование своей семьи, многое говорил о том, что он всерьез задумался о своих жизненных проблемах. Или, как упомянул однажды в интервью Билл Сиддонс, «у Джима было множество чертиков, которые носились внутри него. Думаю, сейчас их стало поменьше. Кажется, у него получается избавляться от них».

Иногда его ответы были тщательно продуманы:

– Меня интересует кино, потому что для меня из всех художественных форм это наибольшее приближение к фактическому потоку сознания, как в царстве снов, так и каждодневном восприятии мира.

А вот какое определение он дал ритуалу:

– Это нечто вроде человеческой скульптуры. С одной стороны, это искусство, потому что оно придает энергии форму, а с другой стороны это обычай, привычно повторяющийся план или действо с определенным смыслом. Это пропитывает все вокруг. Это как игра.

Или вот такая мысль:

– Логическое продолжение нашего существования – это есть Бог, а логическое продолжение жизни в Америке – стать президентом.

В конце третьего интервью Джим добродушно потянулся и посмотрел на Джерри, у которого, кажется, закончились вопросы.

– А вы не хотите поговорить о моих взаимоотношениях с выпивкой? – улыбаясь, спросил Джим, затем поудобнее расположился в кресле.

– Ну да, конечно, – сказал Джерри. – У вас репутация…

– …выпивохи, – закончил за него Джим. – Да, это правда, истинная правда. Когда пьешь, э-э-э… пока напиваешься, полностью контролируешь себя… до определенного момента. У каждого есть выбор, при каждом глоточке. Можно множество раз делать выбор.

Последовала длинная пауза. Джерри ждал продолжения.

– Это как… кажется, в этом состоит различие между самоубийством и медленной капитуляцией.

Действительно ли Джим считал, что выпивка медленно приближала его к смерти, но не волновался об этом, потому что такова была столь обожаемая им поэтическая традиция? Или он просто, ради театрального эффекта, решил предсказать свою судьбу?

Джерри попытался это выяснить:

– Что вы имеете в виду?

Джим добродушно рассмеялся:

– Не знаю, чувак. Давай пойдем в ближайший бар и выпьем.

В последнем интервью Джим сказал Джерри, что хочет прочесть длинную поэму, вместо того чтобы отвечать на дальнейшие вопросы. Тогда еще не получившая названия, она будет позднее опубликована как «Американская молитва». Как многие из его ранних стихотворений, а также некоторые наиболее известные песни, по содержанию эта поэма является описанием стремительно надвигающегося американского апокалипсиса, а по форме – еще одним каталогом протестов середины века, зачастую личных и страстно высказанных.

Когда через несколько недель Джим держал в руках опубликованное интервью (на обложке было сделанное Полом Феррарой фото Джима в кожаных штанах и без рубашки) и увидел в нем свою поэму, опубликованную, как он и просил, за подписью Джеймса Дугласа Моррисона, он был безмерно счастлив.

– Наконец-то, – говорил он друзьям, – этот бульварный листок начинает признавать настоящий талант, когда ему такой попадется.

Джим во время интервью для «Роллинг стоун», начало 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

К июню был наконец завершен четвертый альбом «Doors». Этот альбом готовили целый год, но он принес больше всего разочарования, причем вкладом Джима была только половина материала. Его энергия, очевидно, в тот момент была больше направлена на поэзию, чем на тексты к песням. По этой причине, а также потому, что Джим не хотел, чтобы его считали автором песни, которая позже станет их следующим синглом, «Скажи всем людям», вместо традиционного «Песни написаны группой „Doors“» были указан конкретные авторы.

Но, как и в предыдущих альбомах, в «Тихом параде» было несколько «следов Джима Моррисона», строк, которые были слишком причудливыми и яркими, чтобы их написал кто-нибудь другой. В «Блюзе шамана» есть образ «Холодные щелкающие челюсти медведя-гризли / Горячо дышат тебе в пятки», а в «Тихом параде» слова «Катакомбы, кости в яслях, / Зимние женщины растят камни, / Несут детей к реке», и последняя строка вызывает вопрос: детей несут купаться или топить?

«Беспечная поездка», песня, которая, как надеялся Джим, также станет синглом, отличалась четким и понятным текстом, но в последней строфе Джим не удержался и вставил поэтический выверт: «Королева-кода, будь моей невестой / Ярость в темноте рядом со мной, / Хватай лето, гордись им, / Не обращай внимания на зиму, / Поехали».

Но общее лирическое воздействие этого альбома было слабее, чем в предыдущих альбомах, а музыкальное сопровождение, которое Винс Тринор назвал «Симфония Ла Сиенега» (для записи струнных партий привлекли музыкантов из оркестра филармонии Лос-Анджелеса, а для духовых – лучших местных сессионных джазменов), еще больше затуманило некогда ясное звучание «Doors».

Группе обязательно нужно было найти работу. Новый альбом обошелся в 86 000 долларов, но гораздо страшнее был продолжающийся экономический кризис, который Джим называл теперь «инцидентом в Майами». Рэй вспоминает, что группа лишилась двадцати пяти концертов. По определению Джона, «миллион баксов могли огрести».

Организаторы концертов в десятках городов подавали в суд на компенсацию потерь из-за официальных запретов концертов «Doors» местными борцами за нравственность. Хотя последний сингл, «Прикоснись ко мне», выпущенный примерно в одно время с инцидентом в Майами, продавался немногим хуже сингла «Зажги мой огонь», деньги были быстро потрачены на адвокатов, а затем, когда группа оказалась в «черных списках» на радиостанциях в двадцати важнейших с коммерческой точки зрения городов, продажи резко сократились. Однако спад оказался недолгим: когда новый сингл стал известен всей стране, уровень продаж записей восстановился.

Хотя сингл «Прикоснись ко мне» был записан до инцидента в Майами, дата начала его продаж заставила людей думать, что песня была к нему приурочена.

Скандальная подача в новостях и просьба «Прикоснись ко мне», штурмующая хит-парады, – подростки невинно все это проглотили, и теперь фаны «Doors» гордились своей группой, несмотря на духовые и струнные, которые они сочли бравадой.

Наконец Билл Сиддонс смог сообщить хорошие новости.

– У нас есть пара стопроцентных концертов, – сказал он. – Чикаго и Миннеаполис, четырнадцатого и пятнадцатого июня. Юджин, штат Орегон – шестнадцатого. И поп-фестиваль в Сиэтле – семнадцатого.

– Эй, – тихо сказал Джим, отходя от офисного холодильника с банкой пива в руке, – мы же, кажется, договорились: больше никаких концертов на открытом воздухе.

Все удивленно посмотрели на Джима.

– Но это стопроцентные концерты, Джим, – повторил Билл. – Нам очень нужна работа. После Майами прошло уже три месяца. Это очень большой перерыв между выступлениями.

– Как же получилось, что сейчас у нас их четыре подряд? Что пообещало агентство? Дало клятву, что я не стащу с себя штаны?

– Нам пришлось внести залог, Джим. Пять тысяч долларов за концерт. Мы потеряем эти деньги, только если шоу будет непристойным. Так записано в контрактах.

– Опять это чертово условие, – проворчал Джим. Он плюхнулся на диван и открыл пиво. – Спорим, это первый случай в рок-н-ролле.

Джим был осторожен: в обоих городах он не носил кожу и не допускал никаких вольностей. Для такой осмотрительности была причина. В Миннеаполисе перед выходом группы на сцену управляющий залом и полицейские стояли наготове за кулисами на случай «проявлений непристойности». Началась «постмайамская паранойя».

Шестнадцатого «Doors» прилетели в Юджин, затем, семнадцатого, на фестиваль близ Сиэтла. И вновь ребята были осторожны (к разочарованию публики), зато они опять почувствовали в себе силы выступать и дальше. Они не получили от фестиваля желаемого удовлетворения. Еще со времени выступления в «Hollywood Bowl» «Doors» считали, что их музыка не годится для открытых площадок. Но несмотря ни на что, было ясно, что четверка «Doors» все еще могла выступать как единое целое. Каждый следующий концерт был лучше в музыкальном плане, свободнее и непринужденнее, чем предыдущий. Кроме того, Джим стал приличнее вести себя на гастролях: прошли те дни, когда он заказывал семь блюд лишь для того, чтобы попробовать каждое. В свободное время он читал, ходил в кино и осматривал достопримечательности, избегая гостиничных ночных баров и злачных мест.

Джима устраивал такой ход событий, он даже был рад ему. Теперь и публика ждала от него меньшего. Возможно, он преуспел в Майами, когда, как он сказал одному журналисту, «попытался довести миф до абсурда, чтобы таким образом уничтожить его». Но оставались те, кто приходил на концерт не ради музыки, а чтобы посмотреть, как голые «Doors» исполнят песню «Прикоснись ко мне».

С приходом лета концертов стало гораздо больше – в Торонто, Мехико, Сан-Франциско, Филадельфии, Питтсбурге, Лас-Вегасе и Лос-Анджелесе. Но к тому времени в Америке достиг своего расцвета период, который журнал «Роллинг стоун» назвал «веком паранойи». Годом ранее были убиты Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди, а полиция жестоко избила участников демократической конвенции в Чикаго. Дело Мэнсона[42] использовалось для того, чтобы поливать грязью молодежную культуру, которую еще совсем недавно так тепло приветствовали. Было совершенно ясно, что «Doors» теперь тоже под прицелом.

В Торонто, пока группа монтировала сцену, их предупредили, что городская полиция готова наброситься на них, если Джим хотя бы дернется. За два дня до концерта в Филадельфии мэр раскопал закон 1879 года, дающий ему право отозвать разрешение на любое представление, которое «может оказаться аморальным по природе или неприятным и вредным для общества», и, после того как организаторы оспорили постановление мэра и выиграли дело, группу «Doors» предупредили, что водители их лимузинов – стукачи полиции. В Питтсбурге пришлось остановить концерт, когда сотни тинэйджеров пошли на штурм сцены. В Лас-Вегасе шеф полиции явился на концерт с бланками ордеров на арест каждого из музыкантов «Doors», оставалось только при малейшем поводе вписать в них обвинения – в зависимости оттого, каким будет выступление группы.

Несмотря на давление, концерты становились все собраннее и ярче. Джим наслаждался возможностью просто петь и развлекать и даже воспринимал ситуацию с юмором. Но его раздражала узколобость властей, и он начал задумываться, не предпринять ли что-нибудь, чтобы решить проблему раз и навсегда.

Со смешанными чувствами группа ожидала намеченных на конец месяца концертов в Мехико, в «Plaza Monumental», крупнейшей в городе арене для боя быков. Им снова предстояло играть на большом стадионе (на сорок восемь тысяч зрителей), но «Doors» считали, что престиж концерта значил больше, чем эстетическое удовольствие, а поскольку билеты стоили от сорока центов до одного доллара, ребята полагали, что их смогут купить даже бедняки. Планировалось также, что группа выступит с благотворительным концертом в пользу ООН или Красного Креста в отеле «Камино реал», а также в фешенебельном вечернем клубе.

Но организатор концерта в Мехико, молодой бородатый художник по интерьеру Марио Олмос, не смог собрать все необходимые разрешения, поэтому он отправился к Хавьеру Кастро, двадцатишестилетнему певцу и владельцу «Форума», дорогого вечернего клуба на тысячу человек, который по оформлению и клиентуре был примерно равен «Copacabana» в Нью-Йорке. Он сказал Хавьеру, что может организовать четыре концерта «Doors» по 5000 долларов каждый. Они вдвоем нашли приятеля, который оформил банковский чек на 20 000 долларов для «Doors» в качестве гарантии, и на следующее утро газеты Мехико опубликовали рекламные объявления на всю полосу, возвещавшие о предстоящих в выходные концертах «Doors» в «Форуме».

С «Doors» эти планы не обсуждались, и они были вне себя от ярости, когда Марио и Хавьер пришли к ним в офис с рекламными анонсами и чеком в руках, намереваясь задним числом извиниться. Офис в тот вечер был тускло освещен, стол Билла Сиддонса был завален пустыми пивными бутылками, афишами и газетами с рекламой «Форума». Члены группы сидели с мрачными лицами, обсуждая, не вызвать ли им экстрасенса. Эта идея возникла, когда Алан Ронэй и Леон Барнард одновременно сообщили о своих предчувствиях смерти Джима. Подобные предчувствия посещали их не впервые, но сейчас это и впрямь казалось зловещим знаком судьбы.

Билл Сиддонс никогда не переставал с тревогой воспринимать такие сообщения. В прошлом году десятки понедельников начинались со слухов о смерти Джима, якобы ставшего жертвой злоупотреблений в выходные, и каждый раз Билл паниковал, неистово обзванивая всех вокруг, пытаясь разыскать Джима, пока тот сам не прекращал все эти безумные поиски, преспокойно появившись в офисе, чтобы почитать почту.

– Ты же вроде как умер, – говорил обычно Билл с явным облегчением и расплывался в улыбке.

– Да ты что? – отвечал Джим, открывая холодильник в кабинете Билла и вытаскивая банку «Coors». – Опять? И как на этот раз?

Джиму не сказали о предчувствиях Леона и его близкого друга Алана. Сборы в Мексику продолжались.

– Джи-и-им! Джи-и-м! Где Джи-и-им? – Тысячи мексиканских фанов «Doors» пришли встретить группу и оказать им радушным прием.

«Doors» прошли таможню и появились в зале прилета аэропорта Мехико. Джима с его пышной бородой никто не узнал: он был не похож на того Джима Моррисона, который был нарисован на фасаде «Форума», и среди его свиты послышался недовольный ропот. Сиддонса попросили сказать об этом Джиму, что он и сделал. Но борода осталась.

Концерты были среди лучших за всю историю выступлений «Doors». Оказалось, что «Doors» были в Мексике гораздо популярнее, чем они думали, и горячий прием богатых подростков, каждый вечер заполнявших клуб под завязку, поднимал «Doors» на необычную музыкальную высоту, хотя они и отмечали, насколько странной казалась эта популярность временами. Но больше всего их озадачила реакция на «Конец».

В Мексике, 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

В первый вечер Джим и остальные музыканты проигнорировали все повторяющиеся просьбы спеть эту песню, но на втором концерте они сдались. Когда они приближались к эдиповой части, столь многие слушатели стали шикать друг друга, что возникло ощущение, что в зале полно змей.

– Папа?

– Да, сынок?

Джим ужаснулся реакции на эту строчку: практически все молодые люди дружно крикнули: «Я хочу уб-и-и-ить тебя!»

Джим всмотрелся в темноту, заметно потрясенный.

– «Мама? – неуверенно продолжил он. – Я хочу…» – И снова зал взорвался.

Джим был поражен.

Эта песня была настолько популярна в Мексике, что ее выпустили на долгоиграющей сорокапятке, и ее так часто крутили в музыкальных автоматах, что слова были едва различимы.

– Мексика – страна эдипова комплекса, – объяснил кто-то Джиму позже. – Тут всюду национальный мачизм и «Мать-церковь».

«Doors» приняли по-королевски, и через неделю они смогли оценить комфорт, который можно получить в долгосрочных гастролях. У них оставалось время для экскурсий, и специально для этого им выделили черно-белые «кадиллаки» с водителями и сопровождающую по имени Малу, которая вообще-то была рекламным агентом «Форума», но сейчас служила для «Doors» переводчиком и «вожатой». Все они были готовы к круглосуточной работе. Мотель располагался в лучшем жилом районе. Их познакомили с сыном мексиканского президента, который был одет по последней моде Карнаби-стрит и за которым повсюду следовала стайка американских девчонок, которых здесь называли «группой поддержки президента» (одна из них, с которой Джим познакомился во время посещения антропологического музея, была очень похожа на Памелу). За кулисами бродил человек с пластиковым пакетом, где лежало с полкило кокаина, и предлагал его ребятам в любом количестве.

Джим с друзьями в Мексике, 1970 г. Фото Джерри Хопкинса

Всю неделю Билл Сиддонс проводил деловые встречи. Сначала он попытался организовать бесплатный концерт в парке, но получил категорический отказ, потому что правительство осторожничало и не позволяло большому количеству молодежи собраться в одном месте. (Годом раньше там прошли студенческие волнения и массовые забастовки.) Затем Сиддонс стал организовать телевизионное шоу, и наконец был подписан контракт на двухчасовую передачу о «Doors», их музыке и идеях. Однако и из этого ничего не вышло.

Линн и Робби Кригер в Мексике. Фото Джерри Хопкинса

«Doors» возвращались к себе в мотель с последнего, пятого, выступления. Водитель «кадиллака» Джима несся по широкому бульвару с тремя полосами движения на скорости восемьдесят миль в час, сбрасывая ее до пятидесяти на поворотах под прямым углом. От такой быстрой езды пассажиры нервно посмеивались.

Джим сложил пистолет из большого и среднего пальцев и гортанным голосом имитировал выстрелы.

– Andele! Andele![43] – кричал он.

«Doors» с грохотом неслись в мексиканскую ночь.

Группе по-прежнему сложно было найти работу. Перед отъездом в Мексику были отменены еще два концерта, в Сент-Луисе и Гонолулу, и на весь июль у них остался всего один подтвержденный заказ: серия концертов по понедельникам в театре Лос-Анджелеса, который был арендован компанией звукозаписи «Doors». Билеты были распроданы в течение часа после начала продаж.

Состоялось два концерта, и перед каждым из них Джим распространял среди публики свою импрессионистическую поэму, написанную по поводу недавней смерти гитариста «Rolling Stones» Брайана Джонса: «Ода Лос-Анджелесу, с мыслями о покойном Брайане Джонсе». Как и в «Американской молитве», в ней присутствовала игра слов в стиле Джойса и глубокое размышление о смерти.

Поднятая в прессе штормовая волна, вызванная инцидентом в Майами, наконец начала спадать. В июне, июле и августе, когда «Doors» практически были безработными, несколько важных для Джима изданий начали публиковать хвалебные статьи.

Одна лос-анджелесская газета назвала выступление «Doors» в «Aquarius» «одним из наиболее захватывающих концертов года», а заголовок в другой гласил: «Публика слышит нового Джима Моррисона». Журнал «Роллинг стоун», который сразу же после Майами описывал Джима полным идиотом, напечатал одобрительную рецензию на «Празднество друзей», затем – фотографию Джима на обложке и его интервью Джерри объемом более восьми тысяч слов, а потом – описание поездки группы в Мексику на четыре тысячи слов. В июльском номере журнала Пэт Кеннели «Джаз и поп» была опубликована благожелательная статья о выступлении «Doors» на тринадцатом канале нью-йоркского телевидения. И наконец, в первую неделю августа в «Лос-Анджелес фри пресс» появился длинный аналитический материал о «Doors», написанный молодым сценаристом Харви Перром. Со временем Харви станет приятелем Джима, и эта статья будет включена в антологию «Doors», сборник всех текстов и нот группы.

Я не вполне уверен, что мое восхищение группой «Doors» имеет какое-либо отношение к их песням – писал Харви. – Некоторые из них, конечно же, слабые, но я считаю, что их стремление к простоте гораздо более впечатляет, чем сознательное избежание художником простоты. Мне кажется, что раз группа на самом деле достигла поэтических высот, она может позволить себе роскошь совершать серьезные ошибки; мало кто может сочетать такие вещи. Это как поэзия Моррисона: бóльшая ее часть – работы гениального поэта, Уитмана революционных шестидесятых, но какая-то ее часть невероятно поверхностна. Переход от одной художественной крайности к другой – не преступление, это всего-навсего человеческие ошибки, а без человеческих качеств нет искусства. Но, опять-таки, по-настоящему заставляет меня восхищаться «Doors» вовсе не их музыка и, может быть, даже не поэтичность или харизма, и не их альбомы или концерт в «Aquarius», каким бы странным, прекрасным и волнующим все это ни было. Напротив, это исходящие от них вибрации, та область, в которую они пытаются попасть сами и пригласить нас, мир, который выходит за ограниченную сферу рока и охватывает кино, театр и революцию. Посмотрите на Моррисона не на сцене, а в обычной жизни, в более спокойные моменты: посмотрите на него в постановке «Оленьего заповедника» Нормана Мейера, на любом спектакле «Живого театра», на премьере «Мемориального текучего театра Джеймса Джойса» в «Театральной компании»: всегда в нужном месте в нужное время, страстно увлечен тем типом искусства, которое скорее имеет прямое отношение к жизни, чем параллельно ей. Такой тип личности может и не носить в себе поэзии, но если она в нем есть, когда она в нем есть, надо рассмотреть ее поближе, отнестись к ней серьезнее. В случае с Джимом Моррисоном и «Doors» это стоит свеч. Они приблизились к Искусству, и неважно, насколько сильно они при этом обидели, задели или даже напугали рок-критиков. Стандарты, по которым нужно измерять их искусство, древнее и глубже.

Через несколько дней после концерта в «Aquarius», вечером в четверг, Джим пришел в офис, затем направился в туалет. Денни сидел за столом Джима, разложив перед собой почту, и говорил с кем-то по телефону.

– Тьфу ты, блин! – воскликнул Денни.

– Мы сегодня поэтичны, а? – заметил кто-то.

– Че там? – спросил Джим, возвращаясь в офисную комнату, застегивая на ходу ширинку.

– Ничего, – пробормотал Денни, делая вид, что читает почту.

– Что значит «ничего»? Не говори мне «ничего», – подначивал Джим. – Я выкроил время в своем напряженном графике, чтобы узнать и, может быть, помочь в деле, которое представляется мне легким случаем неприятности, а ты так беззаботно отвергаешь этот жест. – Джим был явно в хорошем настроении.

Денни отчаянно пытался достать билеты на концерт «Rolling Stones», до которого осталось всего несколько дней. Билеты были распроданы еще несколько недель назад, и с последним телефонным звонком он не только исчерпал все свои источники, но и получил окончательное подтверждение того, что билеты заполучить не удастся.

– Сможешь достать мне билеты на «Стоунов»? – нерешительно спросил Денни.

– Зачем тебе Мик Джаггер, если у тебя есть я? – спросил Джим, и в его голосе смешались бравада и обида.

Денни нечего было ответить. Он не собирался обижать Джима, но ему очень хотелось заполучить билеты, и он не сомневался, что Джим может раздобыть их, просто позвонив по телефону. Джим подыграл Денни.

– Ладно, когда концерт? В эту пятницу, да? У нас вроде на этот вечер были другие планы, – напомнил Джим, потом еще немного поимпровизировал, пока его не позвали на совещание.

На следующий вечер, в пятницу, в день концерта, Джим пришел в офис. Денни снова сидел за столом Джима, углубившись в почту, пришедшую за день. Оба вели себя так, словно вчерашнего разговора никогда не было. Джим вытащил из кармана пиджака пару билетов на концерт.

– Смотри, что мне кто-то подарил вчера вечером. И с чего бы это? Просто сказал: «Вот, Джим, у меня тут есть пара билетов на „Rolling“, и я хочу, чтобы они были у тебя». Потом просто отдал их мне. Можешь себе представить? – Джим посмотрел на билеты. – Ни фига себе, ты посмотри, что здесь написано: третий ряд! Блин, не хочется мне с этим заморачиваться. Жалко, если билеты пропадут. Кому-нибудь еще они нужны?

Кроме Джима, в комнате было еще три человека, которые были там и вчера.

– Конечно, Джим, я их возьму, если они тебе не нужны, – сказала одна секретарша.

Билл сказал, что у него билеты уже есть. Рэй ответил то же самое. Смущенный Денни сидел молча.

Джим сел на стол перед Денни и накрыл ладонью письмо, которое тот читал.

– Сегодня твой счастливый день, чувак. Я готов пойти с тобой на сделку.

Денни поднял глаза.

– Не хочу я заключать с тобой сделок! – буркнул он.

– Может, сначала послушаешь, что это за сделка? – мирно поинтересовался Джим.

Денни кивнул.

– Тогда ладно, – продолжил Джим, – сделка состоит в том, что ты возвращаешь мне мой сраный стол, а я отдаю тебе эти билеты. – Джим положил билеты на стол.

Денни подскочил, сломя голову рванул вокруг стола, сжал Джима в медвежьих объятиях, схватил билеты и побежал к двери.

– Эй! – рявкнул Джим.

– Чего? – остановился Денни.

– Мог бы хотя бы спасибо сказать.

В квартире на Нортон-авеню в Западном Голливуде, куда можно было дойти пешком из офиса, Памела приняла транквилизаторы и злилась, а Джим пытался наладить телефонный разговор с Бейбом Хиллом. Памела то и дело перебивала его, создавая монотонный, ворчливый фоновый гул.

– Ага, Бейб…

– Джим, послушай меня, – бубнила Памела, – просто положи эту трубку и послушай – это важнее, чем то, где вы с Бейбом договоритесь встретиться…

– …Извини, Бейб, что ты сказал?

– …чтобы, как всегда, нажраться в стельку. Я с тобой разговариваю, Джим. Джим!

Джим игнорировал ее, наклонившись над телефоном и повернувшись к девушке спиной.

– Бейб, извини за шум. Ты же знаешь, как это бывает у Памелы…

– Джим! Ты поссориться хочешь? – Голос Памелы поднялся на пол-октавы и двадцать децибел. – Джим, черт побери, каждый раз ты начинаешь ссору, идешь и напиваешься, а потом устраиваешь что-нибудь совсем возмутительное. Пошел ты к черту, Джим.

Памела недолюбливала многих друзей Джима. Точнее, она испытывала мучительную ревность к любому, с кем Джим собирался проводить время, кроме нее самой. Позже она стала неистово возражать против роли Джима как вечного хозяина дома и еще больше ненавидела его упрямую немногословность. Друзья Джима, в свою очередь, терпели Памелу, понимая, что Джим по-настоящему любит ее и что она, несмотря на ее собственнические чувства, мешающие всем веселиться, благотворно влияет на него и желает ему добра.

Джиму не нравились многие ее друзья, среди которых было несколько гомосексуалистов. Пэм пыталась доказать Джиму, что ему не нравится в других то, что он не любит или не может принять в себе самом. В любом случае, это были приятели, которые удовлетворяли потребности Памелы в общении, реагировали на ее просьбы и проявляли сочувствие так, как не мог сделать это Джим, не требуя ничего взамен. У Джима, однако, было подозрение, что они использовали ее для того, чтобы находиться рядом с ним. Он был отчасти прав, но не мог найти в себе мужества сказать ей об этом. Поэтому вместо этого он озвучивал другие упреки.

Кроме того, Джима бесил ее выбор наркотиков. Он считал транквилизаторы опасными. В то же время он чувствовал за собой определенную вину, ведь именно он познакомил ее с наркотиками. Поэтому он и это недовольство оставлял при себе. Он не знал, что Пэм принимает и героин. А она, в свою очередь, чувствовала себя виноватой, что скрывает это.

Взаимный обман обычно приводит к отчуждению, и если ни одна из сторон не откроет правду, это отчуждение обычно всплывает на поверхность в виде ссоры. Скандалы между Джимом и Пэм почти всегда вспыхивали из-за чего-нибудь самого тривиального, вроде того, какое кино смотреть вечером. Однажды они устроили яростный спор, выясняя среднюю продолжительность жизни золотистого ретривера. (У них был ретривер по кличке Сэйдж.)

Летали кастрюли, книги и тарелки. Однажды, когда Памела заметила, какие у Джима грязные книги, он вышвырнул их несколько сотен из окна второго этажа. Дом оглашался криком и воплями. Затем Джим исчезал, или Памела сбегала к своим соседям-гомосексуалистам в Бичвуд-Хиллз и заявляла:

– Сегодня отношения… просто дерьмовые.

Порой Памела в отместку арендовала роскошный лимузин, на котором Джим иногда ездил с ребятами в Мексику. Поскольку за рулем сидел обычный шофер Джима, Памела знала, что о расточительстве будет ему доложено. Нередко она транжирила таким образом по две тысячи долларов, а то и больше.

Однажды, после особо драматичных разборок с пьяным Джимом, Пэм в ярости перевернула весь ящик с косметикой, нашла, что искала, и, как только Джим вышел из дома, накарябала красной губной помадой поперек зеркала в ванной: «Тоже мне секс-символ – даже не стоит!»

После некоторых ссор Памела накачивалась транквилизаторами, а иногда и героином, и выходила прогуляться: то она целовалась взасос с барменом из «Polo Lounge» в Беверли-Хиллз, то валялась под столом в баре «Troubadour», то переходила с вечеринки на вечеринку в окружении богатых рок-звезд, то кто-то из рок-н-рольщиков лапал ее на заднем сиденье лимузина. Ее любовные похождения исчислялись десятками. Один из романов, с молодым французским графом, владельцем имения в Северной Африке, разделявшим ее привязанность к героину, считался серьезным. Другой, с сыном рано умершего киномагната, также был не просто интрижкой.

Джим возвращался к своим старым любовницам, встречаясь со своими прежними подружками – Энн Мур, Памелой Зарубицей или Гейл Инокс. Дни Джима – сексуального филантропа были в основном позади. Хотя он встречался с Энн, Памелой и Гейл всего два-три раза в месяц, не более, это были достаточно прочные отношения.

Гейл, кроткую брюнетку, Джим брал с собой в Нью-Йорк, когда «Doors» выступали на образовательном телевидении, и именно в ее дом, неподалеку от дома Памелы на Бичвуд-Хиллз, Джим изредка захаживал, обычно чтобы всю ночь подряд проговорить. Иногда они гуляли по Голливудскому бульвару и обедали в маленьких ресторанах национальной кухни, которые так нравились Джиму, или брали бутылку вина и отправлялись в какой-нибудь из кинотеатров на Вестерн-авеню, специализировавшихся на зарубежных фильмах.

Его отношения с Энн были еще более интеллектуальными. Она была студенткой, изучала археологию и антропологию в Южнокалифорнийском университете и писала в несколько журналов для хиппующих подростков. Они вели бесконечные путаные беседы о египетских и талмудических поэмах о Всемирном потопе или о Гинсберге, Корсо и Керуаке. Джим посоветовал ей прочитать этих авторов и послушать несколько лекций о кино в Южнокалифорнийском университете.

С Памелой Зарубицей он виделся реже, обычно появляясь в ее маленьком домике в Голливуде поздно ночью, мертвецки пьяным, чтобы поспорить о поэзии.

– Поэт? – любовно подтрунивала она над Джимом. – Дайте подумать. Поэт? Лорд Байрон? Так вот как ты себя ценишь, парень? Неплохо для мальчика из Лос-Анджелеса.

Джим обожал такие перепалки. Как и другие, Пэм искренне любила Джима, а Джим всех девушек уверял, что любит их. Иногда он говорил это искренне. Но чаще всего он просто хотел, чтобы его любили и принимали скорее как человека, чем как звезду.

Но именно с Памелой Курсон он был связан теснее всего, и называл ее ни больше ни меньше как своей «космической суженой».

В августе бухгалтер Джима сообщил ему, что его «космическая суженая» тратит деньги в космических пропорциях, и заметил, что последний «подарок» Джима Памеле мог нанести ему финансовый урон.

Джим посоветовал Бобу Грину не беспокоиться, заявив, что лучше будет тратить деньги на Памелу, чем на адвокатов. Памела хотела открыть свой собственный бутик, а Джим оплачивал счета.

Они нашли помещение, которое подходило Памеле. Оно было на первом этаже «Дома ясных мыслей», практически под офисом «HiWay», где она могла весь день присматривать за Джимом. Они заплатили знакомому художнику из Топанги, чтобы тот разработал дизайн магазина, и вскоре плотники принялись за работу. Сначала они собирались назвать его «Зашибись» – даже напечатали несколько визиток с этим названием, – но в конце концов остановились на названии «Фемида» в честь греческой богини правосудия, справедливости и порядка.

Рабочие на первом этаже вкрапляли в потолок крошечные кусочки зеркала. Наверху, в монтажной «HiWay», сидел Джим, курил крошечную сигару, закинув ноги на стол, и обсуждал убийство Шэрон Тэйт и ее знакомых на прошлой неделе. Одним из убитых был стилист Джей Себринг, который делал Джиму стрижку под Александра Македонского в 1967 году.

С тех пор прошло всего два года, но Джим сильно изменился. Исчезли растрепанные кудри и изможденные скулы, его тело перестало быть подтянутым, худым и мускулистым, будто сделанным из узловатого каната. Исчезли кожаные одежды и бусы. Теперь Джим выглядел почти обыкновенно: как симпатичный, любящий пиво студент колледжа с длинноватыми волосами и угловатым подбородком. И он все чаще улыбался.

Глава 9

Хотя в отношениях Джима с Памелой к концу лета уже не было открытых боевых действий, Джим все больше времени проводил с теми, кого Памела терпеть не могла: с Фрэнком Лишандро, Бейбом Хиллом и Полом Феррарой, с которым он заканчивал фильм, съемки которого начались в марте в Палм-Спрингс. К этому времени он назывался «HWY».

Увлечение Джима кино принесло ему несколько крупных разочарований. На протяжении нескольких месяцев Джим, Фрэнк, Бейб и Пол запланировали множество проектов. Они договорились с Тимоти Лири, что будут снимать документальный фильм о его предвыборной кампании на пост губернатора Калифорнии, но вскоре Лири был арестован. Они встретились с Карлосом Кастанедой, чтобы получить права на фильм по книге «Учения дона Хуана», но им ответили отказом – они опоздали. Один американский киносценарист предложил Джиму написать музыкальную дорожку к итальянскому фильму, но тот отказался, узнав, что в этом же фильме он должен сыграть главную роль – рок-певца, который устроил публичный скандал в лондонском Альберт-холле.

Затем старый друг Джима из «Whiskey a Go Go», Элмер Валентайн, представил его Стиву Маккуину.

Кинокомпания Маккуина проводила подбор актеров для фильма «Адам в шесть утра», но, встретившись с Джимом один-единственный раз, Маккуин охладел к нему. Очевидно, Джим слишком много болтал и всех поучал, как нужно снимать фильм и как переписать сценарий. Хоть он и побрился для разговора, все же выглядел нездоровым: обрюзгший, с бледным лицом завсегдатая ночных клубов.

– Они опасались его запоев, – вспоминает Элмер, – и это было хуже всего.

Затем Моррисон встретился с Джимом Обри, легендарным экс-президентом телекомпании Си-Би-Эс, которого называли Улыбающейся Коброй и который вдохновил Жаклин Сьюзанн на «Машину любви». В это время Обри вращался в империях шоу-бизнеса (вскоре он получит контроль над «Метро-Голдвин-Майер»).

Сначала он посмотрел два фильма Джима, затем пригласил его на продолжительный обед в Беверли-Хиллз. Билл Биласко, говорливый личный помощник Обри, был среди приглашенных. Как только все попрощались с Джимом, Обри повернулся к Биласко и сказал:

– Джим Моррисон станет величайшей кинозвездой следующего десятилетия. Этот парень будет Джеймсом Дином семидесятых. – Он велел Биласко подписать контракт с Джимом, чего бы это ни стоило.

Джим вернулся с обеда, затаив подозрение.

– Эти ребята говорят, что хотят экранизировать пьесу, которую написали мы с Майклом, – сказал он своему приятелю Фрэнку Лишандро. – Но мне кажется, что в действительности они просто хотят торговать моим мясом с экрана.

Отношения Джима с законом все ухудшались. Флорида требовала его экстрадиции по смехотворному обвинению в «уклонении от правосудия», а ФБР вплотную занялось его прошлым: агенты опрашивали бывших друзей Джима и преподавателей Университета штата Флорида.

Девятого ноября 1969 года Джим предстал перед судом в лице судьи Мюррея Гудмана и сделал официальное заявление о непризнании себя виновным. Был назначен залог в 5000 долларов, и судья постановил, что судебный процесс начнется в апреле следующего года.

Одиннадцатого числа, вернувшись в Лос-Анджелес, Джим с Памелой разругались вдрызг. Несколько часов спустя, поздним вечером, Джим пришел в офис «Doors». Он посмотрел по сторонам.

– Эй, Леон… Фрэнк! Что вы скажете насчет того, чтобы съездить в Финикс и посмотреть на «Rolling Stones»?

Этот концерт организовали Билл Сиддонс и промоутер «Doors» Рич Линнелл, поэтому у Джима было четыре билета в первый ряд. Джим позвал с собой еще и Тома Бэйкера, и они вчетвером купили упаковку из шести банок пива и бутылку «Курвуазье» и выпили ее по дороге в аэропорт.

– Меня зовут Рива, – представилась стюардесса, начиная предполетный инструктаж.

– Если тебя зовут Рива, – выкрикнул Бэйкер, – тогда твою старуху должны звать «Старушка-река».

Джим, Леон и Фрэнк стали подпевать Тому, который затянул припев песни:

– Эх, старушка-река, ты все течешь…[44]

Стюардесса заметно обиделась, но стала объяснять, как пользоваться кислородными масками. Когда стюардесса отпустила маску, показывая, как она будет падать при аварии, Том снова закричал:

– У моей подруги есть такая штука, но она называет ее колпачком!

Затем Том пошел в туалет и на обратном пути бросил в бокал Джима кусок мыла. Джим нажал кнопку вызова стюардессы и, когда та пришла, заныл:

– Он бросил мыло мне в бокал!

– Все в порядке, Джим, все хорошо, не расстраивайся, ладно? Я принесу тебе другой.

Вместо этого она привела капитана, который заявил:

– Если вы, молодые люди, будете и дальше себя так вести, мы развернем этот самолет в Лос-Анджелес, где вас арестуют, всех четверых.

Они на какое-то время притихли, но, когда мимо проходила стюардесса по имени Шерри, Том схватил ее за бедро.

Вскоре после этого Джим бросил в Леона сэндвич, который им принесли, а Том швырнул в Джима пустым пластиковым стаканчиком.

Стюардесса и экипаж корабля вроде бы не обращали внимания на буянов, но, как только самолет остановился на взлетно-посадочной полосе Финикса, его окружили машины с мигалками.

В динамиках послышалось объявление:

– Дамы и господа, компания «Континентал» приносит свои извинения… Высадка ненадолго задерживается.

Вдруг перед Джимом и Томом появился пилот.

– Как капитан этого воздушного судна я арестовываю вас обоих. Сначала выйдут все остальные пассажиры, затем вас выведет ФБР.

ФБР? Ребята были ошеломлены.

– За что? Что мы сделали?

– Эй, чувак, – крикнул Бэйкер вслед уходящему капитану, – зачитай мне мои права.

– В чем нас обвиняют? – спросил Леон.

Самолет покинули все, кроме четверки приятелей и агентов ФБР из Финикса, которые сковали руки Джима и Тома наручниками за спиной и вывели их к собравшимся фотокорреспондентам.

– В чем нас обвиняют? – снова спросил Леон, принимая на себя роль главного.

Том, выходя из самолета, опустил голову, отворачивая лицо и глаза от камер. Поведение Джима резко отличалось: он выходил с самонадеянным видом, выпятив грудь, задрав нос, с гордой ухмылкой на лице.

Проведя в тюрьме всю ночь и большую часть следующего дня, Джим и Том выслушали обвинение в пьянстве, нарушении общественного порядка и препятствовании полету воздушного судна. Последнее обвинение было предусмотрено новым законом по противодействию угонам самолетов и грозило штрафом в 10 000 долларов и тюремным заключением сроком до десяти лет. Джиму еще не исполнилось двадцати шести, и этот возможный срок, плюс три года, грозящие ему по делу в Майами, означали, что он может провести в тюрьме ближайшие тринадцать лет своей жизни.

«Elektra Records» давила на «Doors», чтобы те как можно скорее выпустили новый альбом. После выхода «Тихого парада» не прошло и полугода, но «Elektra» хотела получить концертный альбом к Рождеству. В сентябре «Doors» стали репетировать новые песни, и в ноябре уже пытались записать их на пленку.

Неожиданными – с учетом гнетущих последствий Майами – были сила и жизненная энергия новых песен. Тексты песен этого альбома станут лучшей работой Джима за многие годы, а Рэй, Робби и Джон отозвались на его вдохновение и обеспечили самую сильную поддержку, на которую были способны.

Отчасти такое возрождение объяснялось тем, что весна оказалась для Джима невероятно продуктивным периодом. Даже плотно занимаясь фильмами, он продолжал писать песни и иногда стихи. Казалось, что он наконец признался самому себе, что основной след ему суждено оставить в музыке, а не в кино, и это признание оказалось стимулом для написания замечательных стихов всего через год после того, как он решил, что творчески «выдохся».

Название альбома «Моррисон отель» было взято у реального отеля в трущобном районе в центре Лос-Анджелеса, где комнаты стоили по два с половиной доллара за ночь, – Рэй с Дороти наткнулись на него во время одной из поездок по городу в выходные. В альбоме было множество потрясающих песен, весьма важных для Америки 1969 года. В одной из них присутствовали две сильные строки – детское воспоминание Джима. Этой песней была «Лягушка мира», чья страстная мелодия так нравились Робби, Джону и Рэю, что они записали ее, даже когда еще не было текста. Но потом Рэй нашел в одной из записных книжек Джима с заголовком «История абортов» стихотворение, которое было использовано почти целиком. Изумительно, как близко написанные Джимом строки легли на музыку, созданную его товарищами:

Кровь на улицах, мне по щиколотку,

Кровь на улицах, мне по колено.

Кровь на улицах города Чикаго,

Кровь все выше, она преследует меня.

На одной из репетиций Джим экспромтом выдал две строчки во время связки:

Кровь на улицах течет рекой печали,

Кровь на улицах, она мне по бедра.

Река стекает по ногам города,

Женщины плачут кровавыми реками слез.

Во время следующей связки он спел:

Она вошла в город, потом уехала из него прочь,

Солнце сияло в ее волосах.

В остальной части песни Джим снова возвращается к стихотворению, и в двух строчках, навеянных детскими воспоминаниями об аварии грузовика с индейскими рабочими, прорывается печаль:

Индейцы лежат на озаренном солнцем шоссе, истекая кровью,

Души заполнили хрупкий как скорлупа ум ребенка.

Затем он спел:

Кровь на улицах в городе Нью-Хейвен,

Кровь запятнала крыши и пальмы Вениса.

Кровь в моей любви тем ужасным летом,

Кроваво-красное солнце фантастического Лос-Анджелеса.

Кровь кричит от боли, когда ей отрубают пальцы,

Кровь рождается с рождением нации.

Кровь – это роза таинственного союза.

Песня «Блюз придорожной закусочной», которая изначально задумывалась как заглавная дорожка альбома, была, как и многие другие песни Джима, написана о Памеле. Когда Джим пел: «Смотри на дорогу, / Держи руки на руле, / Мы едем в придорожную закусочную, / Чтобы хорошо провести там время», – он повторял фразы, которые говорил Памеле, пока она везла его в загородный дом, купленный им для нее в Топанге, модном районе Лос-Анджелеса. В «Грустном воскресении» он снова пел о своей любви к ней: «Теперь я нашел / Мою девочку…» Памела вдохновила его и на «Королеву шоссе»: «Она была Принцессой, / Королевой Шоссе / На картонке было написано: / „Подбросьте до Мадре“. / Никто не мог спасти ее, / Спасти Слепую Тигрицу. / Он был Монстром, / Одетым в черную кожу…» Финальная строчка была сардоническим намеком на их проблемы на любовном фронте: «Надеюсь, что это может продлиться / Еще немного».

Хотя песни появлялись быстро, во время записи Джим обычно напивался, и часто целый вечер уходила на запись вокала одной песни. Однажды, когда Памела пришла в студию, она нашла бутылку Джима и выпила ее, чтобы не дать ему напиться.

– И вот они вдвоем совершенно слетают с катушек и принимаются орать друг на друга, – говорит звукооператор Брюс Ботник, единственный очевидец этого события. – Джим начал неистово трясти ее. Мне показалось, он просто работает на публику. Потеряв контроль над собой, Памела кричала Джиму, что ему больше пить нельзя и поэтому она все выпила. С меня было довольно, и я сказал: «Эй, чувак, поздновато уже». Он перевел взгляд на меня, перестал трясти ее, сказал: «Ага, точно», крепко обнял ее, и они вышли, держась за руки. Насколько я понял, вся эта выходка была ради меня. Подобное я видел и раньше, и Джим всегда с интересом следил за реакцией окружающих.

Проблемы все накапливались.

Джим попал в очередную аварию на своей «Голубой Леди»: на этот раз он снес пять саженцев на бульваре Ла Сиенега около «Дома ясных мыслей». Выскочив из машины, он побежал к телефонной будке звонить Максу Финку, чтобы заявить, будто у него украли машину.

Джим и Памела Курсон Моррисон, пещеры Бронсон, Голливудские холмы, Калифорния. Фото Эдмунда Теске

О «Празднестве друзей» появилась статья в «Вэрайети», которая могла сильно помешать запуску фильма в прокат – картину описывали как пустую трату времени: «Смонтированный из кадров, вырезанных из какого-то более крупного проекта либо из залежавшегося материала, он подходит для дневного телеэфира, чтобы его смотрели ребятишки после школы». «Роллинг стоун» в рубрике «Случайные заметки» назвал фильм «банальным, вычурным, глупым, сентиментальным, фантастически скучным и прежде всего бесконечным любительским фильмом, снятым новичком». Если после всего этого Джим не расстроился, то после того, как картина была освистана в Сан-Франциско и на фестивале в Санта-Крузе, он был сломлен наверняка.

Последний сингл «Doors» из «Тихого парада», посвященный Отису Реддингу, третий сингл подряд, написанный Робби, «Блюз на бегу», едва пробился в хит-парады и поднялся только до шестьдесят четвертого места.

Суды в Майами и Финиксе неотвратимо приближались.

Первые показы фильма о путешествии Джима автостопом, «HWY», оставили у всех впечатление, что он какой-то… незаконченный.

Одна из подруг Джима забеременела. Бухгалтер продолжал брюзжать из-за мотовства Памелы. Он еще мог согласиться с карманными деньгами, даже периодические траты на тряпки и оплату счетов еще укладывались в рамки здравого смысла. Но бутик был безумием. Он уже обошелся Джиму в 80 000 долларов, а Памела отправилась в Европу закупать еще товаров. Это было для Джима хуже всего. Они поссорились, и Памела уехала к французскому графу, которого, как она признавалась подругам, она любила.

Джим продолжал пить.

Пили все. Том, Фрэнк, Бейб и, конечно же, Джим засиживались в баре «Barney's Beanery».

– Ты ссыкун, Моррисон, – по-дружески подначивал его Том. – Ты офигенно не по-графски ссышь.

Джим проигнорировал подколку. Фрэнк и Бейб уткнулись в свои стаканы.

– Теперь скажите нам, мистер Джим Моррисон, рок-звезда, – продолжал Том на весь бар, – расскажите нам, что произошло в Майами.

Эта тема донельзя утомила Джима. Он прожег Тома взглядом и глотнул из бокала.

– Давай, Джим, объясни нам раз и навсегда.

– Да, – спокойно сказал Джим, – я сделал это.

– Сделал что, Джим? – Голос Тома был пронзительным и торжествующим.

– Показал свой хер.

– Зачем, Джим? Когда я показал свой в моем фильме, ты заявил, что это – не искусство.

– А я, – ответил Джим так тихо, что всем присутствующим пришлось напрячь слух, чтобы услышать его ответ, – хотел посмотреть, как он выглядит в свете рампы.

Последовала небольшая пауза, после которой Бейб и Фрэнк одновременно расхохотались, забрызгав все вокруг своим спиртным. Джим озорно усмехнулся.

Сцена у Ахмета и Мики Эртеган была менее забавной.

Ахмет, привлекательный сын турецкого дипломата, основал «Atlantic Records» и сколотил на этом неплохое состояние. Его жена устраивала самые модные приемы на Манхэттене. Ахмет знал, что контракт «Doors» с «Elektra» заканчивается, и хотел переманить их в свою фирму, поэтому пригласил Джима на свою вечеринку. Сегодня Ахмет может вспомнить лишь то, что в одну минуту Джим казался южным джентльменом, интересным собеседником с хорошими манерами, а в следующую минуту он был уже вдрызг пьян, скакал по дивану и срывал дорогущие картины со стен. Джекил и Хайд.

Джим отмечал свой двадцать шестой день рождения восьмого декабря 1969 года в доме Сиддонсов на Манхеттен-Бич вместе с Биллом Сиддонсом и его женой Чери, Фрэнком и Кэти Лишандро и Леоном Барнардом. После ужина перед Джимом поставили бутылку бренди, а для остальных забили по косячку. Теперь от марихуаны Джим только становился нервным. Или параноиком.

Джим и Леон как-то невзначай заговорили о том, чтобы вместе снять комедийную ленту, затем разговор перешел на Мика Джаггера. Джим был неожиданно (возможно, саркастически) великодушен, назвав Джаггера «принцем среди людей». Затем он искренне поблагодарил всех за вечеринку и, допив бутылку, клюнул носом и вырубился.

– О боже, посмотрите! – воскликнул вскоре Леон. – Посмотрите на Джима! – Леон вскочил со своего места. Безвольно развалившись на стуле, Джим умудрился вытащить член из штанов и теперь мочился на ковер.

– О господи! – Билл бегом пересек комнату, схватил большой хрустальный бокал и подставил его под струю.

К удивлению Билла, Джим наполнил бокал. Билл взял со стола еще один, и Джим наполнил и его, затем третий. Леон, Фрэнк, Кэти и Чери сползали под стол со смеху.

Потом Фрэнк и Кэти отвезли Джима в офис «Doors», где бросили его на диван в кабинете. Джим так и не проснулся.

Давление становилось невыносимым. Джима тянули то в одну, то в другую сторону. Фрэнку, Полу и Бейбу нужны были деньги, чтобы закончить фильмы, а «Doors» хотели прекратить съемки, полагая, что они отнимают у Джима энергию, которую он должен посвящать группе. Они также хотели, чтобы Джим сбрил бороду и сбросил пару фунтов перед серией концертов, которая начиналась в Нью-Йорке всего через несколько недель. Пэм непрерывно требовала, чтобы Джим бросил карьеру солиста «Doors» и полностью посвятил себя семейной жизни, и уже рисовала себе в воображении картины, как Джим мирно занимается поэзией. И в то же время в судах рассматривалось не менее двадцати исков о признании отцовства. Джим знал, что в предстоящем турне публика будет ждать от него безумств, в то время как он хотел теперь просто стоять на сцене и петь. Адвокаты Джима запрещали ему говорить о Майами, а он отчаянно желал заявить о том, что невиновен и с отвращением относится ко всему этому лицемерно раздутому скандалу. Винс снова начал закидывать удочку про «нового менеджера». Кроме того, на Джима давило то, что он уже не мог пройти по улице неузнанным (поэтому он и отпустил бороду), и это неудобство Джим ощущал все больше и больше.

На следующий день после своего дня рождения Джим сидел на диване, пил пиво и пытался разобраться с многочисленными вопросами, которые задавали Билл и другие пришедшие в офис. Он рассеянно кивал каждому из них, затем перевел взгляд на газету «Лос-Анджелес таймс», которая лежала перед ним на столе. Он внимательно вчитывался в заголовки: в Юго-Восточной Азии продолжается «вьетнамизация»; индейцы третью неделю удерживают захваченную ими тюрьму на острове Алькатрас; вчера – в день его рождения! – прошла четырехчасовая перестрелка между полицией Лос-Анджелеса и «Черными пантерами»[45]; большое жюри присяжных признало Чарли Мэнсона и четырех его сообщников виновными в убийстве Шэрон Тэйт и ее друзей.

Джим отложил газету. Он немного поерзал и откашлялся.

– Я думаю, – медленно начал он, – что у меня нервный срыв.

Все бросились успокаивать Джима, срочно придумывая какие-то слова, чтобы его приободрить, но в то же время все испугались, что он все-таки собрался уйти из группы. Билл пошел к двери и позвал Винса Тринора из репетиционной комнаты этажом ниже.

Джим злобно зыркнул на Билла:

– Когда вчера вечером ты поставил передо мной ту бутылку «Курвуазье», ты изрек: «Это для человека, который пьет». Мне пришлось все выпить.

Как только в комнату вошел Винс, Джим обратился к нему:

– Я знал, что делаю, Винс. В Майами на мне были трусы-боксеры. Ты разве их не видел? Я знал, что делаю, а ты остановил меня.

Он повернулся к Леону и напомнил ему сцену на крыше дома № 9000, когда Леон предложил ему спрыгнуть с крыши.

– Ты что, не понимаешь? – спросил Джим. – Мне пришлось это сделать. Я не мог остановиться.

Это было странные и пугающие слова. Никогда раньше друзья не видели Джима столь жестоко подавленным.

Неделю спустя для него наняли еще одну няньку: чернокожего футболиста из Университета Южной Калифорнии ростом шесть футов четыре дюйма, который во время недавнего тура «Rolling Stones» был личным телохранителем Мика Джаггера.

Тони Фанчес сразу понравился Джиму.

– Пойдем выпьем, – предложил Джим.

– Конечно, Джим. Как скажешь, – подмигнул Тони. – Может быть, поможешь мне охмурить какую-нибудь танцовщицу топлесс.

Джим был в Мексике – отдыхал там вместе с Фрэнком. Остальные ребята из «Doors» сидели в Нью-Йорке, с тревогой ожидая приезда Джима. Пришлось немало потрудиться и подписать обычный теперь для них пункт о приличном поведении в контракте, но группу пригласили в престижный «Felt Forum».

В гостиничном номере Билла Сиддонса зазвонил телефон.

– Это самое… Я опоздал на самолет.

– Боже, Джим. – Билл сразу же вспомнил звонок Джима об опоздании на самолет по дороге в Майами. – Джим, ты трезвый?

– Ну-у-у-у…

К концертам семнадцатого и восемнадцатого января – по два выступления каждый вечер – весьма серьезно подходили и Сиддонс, и вся группа, и «Elektra». Их должны были записать для живого альбома, начатого прошлым летом. В Нью-Йорке работало большинство редакторов и журналистов, и концерты в «Felt Forum» должны были доказать, что «Doors» могут выступать как группа. Отмена концерта или, еще хуже, выходка вроде флоридской были бы самоубийством.

Сиддонс говорил сердитым родительским тоном:

– Джим, ты перебронировал билет?

Джим ответил утвердительно и назвал Биллу номер рейса.

– Джим, тебя будет ждать лимузин.

– Это самое… Билли! Э-э-э… будет еще пересадка в Майами.

– Джим? Пожалуйста, останься в самолете, ладно?

Повесив трубку, Билл позвал Тони Фанчеса.

– Сейчас же садись на самолет и лети в Майами. Перехвати Джима. Встреть в Майами его самолет и не выпускай из него Джима. Мы забронируем тебе билет в Нью-Йорк вместе с ним.

Концерты прошли успешно. В основном звучали старые песни: «Прогулка под лунным светом», «Человек черного хода», «Прорвись», «Зажги мой огонь», «Конец». Были запоминающиеся моменты, например, когда Джон Себастьян и Даллас Тейлор, барабанщик из «Crosby, Stills, Nash and Young», сыграли несколько песен вместе с «Doors»; потом к Джиму бросился молодой гомосексуалист и обвил его колени руками и ногами, а когда его, наконец, оттащили, Джим небрежно бросил: «Вот тебе и Нью-Йорк. Здесь только парни и бросаются на сцену». Эти слова войдут (без объяснений) в концертный альбом. Фразу, не вошедшую в альбом, Джим произнес, когда кто-то бросил ему косячок толщиной примерно с карандашный грифель. «Вот что мне нравится в нью-йоркских косяках: ими можно ковырять в зубах», – прокомментировал Джим.

Пока «Doors» были в Нью-Йорке, там проходили деловые встречи. Некоторых были организованы, чтобы обсудить рекламу и раскрутку диска «Моррисон отель», и на такие встречи всегда приглашались «Doors». Джим ненавидел переговоры и редко приходил на них. Он предпочитал, чтобы другие принимали решения за него. Тем не менее он присутствовал в офисе «Elektra», когда обсуждался вопрос его имиджа и был составлен релиз для новой PR-кампании. Джим сидел, развалившись на диване, воротник замшевой куртки из овчины задрался до ушей – а рекламщик вещал о «Джиме Моррисоне как о человеке эпохи Возрождения».

В четырехстраничном документе было ясно сказано, что необходимо обратиться к чувствам Джима:

Джим Моррисон – это знаменитость, желающая расширить свои художественные горизонты. Все знаменитости должны иметь свой образ в глазах публики. Лучший имидж – это когда и публика, и художник могут счастливо уживаться вместе. Знаменитость здесь стоит на первом месте, потому что ей приходится наиболее близко вживаться в свой образ. Поскольку быть человеком эпохи Возрождения значит проводить бесконечные разнообразные творческие эксперименты и исследовать свои устремления, я думаю, что Моррисон сможет жить в этом образе довольно легко. Однажды найдя свое место в этой системе координат, он может действовать и жить так, как ему нравится, не опасаясь и даже не задумываясь о своей репутации.

Кроме того, там подчеркивалось: «На сцене нет никаких Леонардо, и в Покипси[46] это всех устраивает».

Джиму не нравилось, что его имиджем манипулирует какая-то корпорация. Кроме того, «Elektra» изменила проводившуюся три года рекламную политику «Doors» и начала раскручивать Джима Моррисона, а не группу. На следующий день его даже пригласили на вечеринку, организованную «Elektra».

Это была часть ритуала обхаживания компанией своих звезд. Большинство звукозаписывающих компаний готовят роскошные вечеринки для своих наиболее успешных групп, когда близится время продления контракта.

Эта вечеринка был исключительной, с королевскими крабами, черной икрой, шампанским «Дом Периньон» и сотней пригашенных, включая дочь Ингрид Бергман Пию Лингстрем и целую галерею звезд Уорхола в женских нарядах – и все это на сорок четвертом этаже небоскреба с впечатляющим видом на Манхэттен. В конце вечера был показан фильм «39 ступеней» Альфреда Хичкока.

Было уже начало третьего. Джим с Памелой собрались уходить, и, проходя мимо хозяина вечера, президента «Elektra» Джека Хольцмана, Памела бросила сногсшибательную фразу напоследок. Джек был уверен, что это Джим подбил ее.

– Ну что ж, на всякий случай, если в следующем году мы окажемся на «Atlantic»[47], – сладким голосом проворковала Памела, – спасибо за шикарный вечер.

Джим просто улыбнулся.

Кампания человека эпохи Возрождения была отменена.

В первую неделю февраля был выпущен новый альбом, а на площадках «Arena» в Лонг-Бич и «Winterland» в Сан-Франциско группа отыграла на редкость удачно. На концертах был полный аншлаг, и критика восприняла их хорошо. Джим побрился, надел черные джинсы и черную рубашку и полностью выложился. И наконец был подписан договор между Джимом, Биллом Биласко и Майклом Макклюром на съемку фильма «Знаток». Компания Джима «HiWay» и компания Биласко «St. Regis Films» совместно выкупили права на экранизацию неопубликованного романа Макклюра сроком на один год, выплатив автору аванс 500 долларов из общей суммы в 5000 долларов.

В марте во всех музыкальных изданиях появились статьи о том, что «Моррисон отель», пятый альбом «Doors» на лейбле «Elektra», получил статус золотого и что группа стала первой в Америке хард-роковой командой, выпустившей пять золотых дисков подряд. Хотя концерт в Буффало отменили, были подтверждены другие концерты группы – в Солт-Лейк-Сити, Денвере, Гонолулу, Бостоне, Филадельфии, Питтсбурге, Колумбусе и Детройте.

Хотя «Моррисон отель» не предварялся отдельным синглом, ставшим хитом, «Doors» снова стали любимчиками критиков, и почти во всех важных изданиях их наградили одобрительными отзывами. В новом альбоме они не только отказались от струнных и духовых, но и «обкатали» несколько песен в турне – такую роскошь они смогли позволить себе впервые со времен записи первого альбома. Это было заметно. «Моррисон отель» обладал энергией, которой так не хватало предыдущим двум альбомам. Голос Джима стал зрелым, более глубоким, мастерство остальных музыкантов также возросло. Это было творческое возвращение: «Doors» смогли записать подборку песен, которые все вместе оказывали необычайно мощное впечатление.

Дэйв Марш, в то время редактор журнала «Крим», писал: «„Doors“ представили нам самый шокирующий рок-н-ролл, который мне доводилось слышать. Когда они хороши, им просто нет равных. Я знаю, что это лучшая запись из слышанных мною… на данный момент».

«Рок мэгэзин» тоже восторгался: «Моррисон больше не сексуален, говорите вы; он стареет и толстеет. Да, но на записи брюшка не видно, зато слышна мужественность; пятый диск „Doors“, вне всякого сомнения, стал их самым мужественным (и лучшим) альбомом на сегодняшний день».

Журнала «Серкус» за май 1970 года вторил эхом этим восторгам: «„Моррисон отель“ – возможно, лучший альбом „Doors“ на сегодняшний день, он обратит в веру Моррисона новых приверженцев и успокоит тех, кто, как и я, думал, что два предыдущих альбома – полное фуфло. Добротный агрессивный хард-рок – и перед вами один из лучших альбомов этого десятилетия. Больше энергии кожаным штанам Моррисона».

Венис, под пирсом. Рекламное фото «Doors», 1970 г. Фото Генри Дилтца, «Elektra Records»

Только «Роллинг стоун» воздержался от похвалы, настаивая на том, что по-настоящему можно принимать в расчет только первые два альбома «Doors», а сейчас «„Моррисон отель“ можно порекомендовать лишь тем, кто глубоко интересуется группой».

Все это время Джим был в раздрызге. Все его мысли были о предстоящем судебном заседании в Финиксе и возможных серьезных наказаниях, которые ему грозили: до трех месяцев заключения и 300 долларов за словесные оскорбления до десяти лет и 10 000 долларов по обвинению федеральной властью в создании помех экипажу самолета во время коммерческого авиарейса. В среду двадцать пятого марта Джим, Фрэнк, Том и Леон улетели в Финикс для короткого совещания членов суда с Биллом Сиддонсом и адвокатом Джима Максом Финком. Поселившись в отеле, заказали выпивку в номер. Как обычно, Джим с Томом начали соревноваться.

Том становился все более агрессивным. Ему захотелось выйти и выпить в городе.

– Достала меня уже эта херня – сидеть и квасить в номере. Пшли, Джим.

Джим ответил «конечно» и, шатаясь, поднялся. Сиддонс уговорил их остаться в номере. Он не хотел, чтобы Джим появлялся на публике, тем более сегодня. Он уже представил, как Джима как минимум арестуют за пьянку и в газетах в день суда поднимется шумиха.

Вдруг Леон вскочил на кофейный столик и закричал на Джима:

– Засранец! Засранец! Засранец!

– Ты почему меня так называешь? – возмутился Джим. – Ты чего это со мной как с ребенком разговариваешь?

– Потому что ты ведешь себя как ребенок!

Тут в их спор встрял Фрэнк и посоветовал Леону не лезть на хер не в свое дело, но их прервал стук в дверь. Кто-то подошел к двери и впустил блондинку с пышными формами.

– Я ищу Джима, – заявила она.

Джим, не долго думая, прижал ее к себе и стал целовать, спускаясь все ниже по вырезу блузки. Все остальные на цыпочках вышли из комнаты.

На следующее утро Джим с Томом надели белые рубашки, галстуки и двубортные блейзеры. Их длинные волосы были зачесаны за уши. Леон и Фрэнк были вызваны в качестве свидетелей, как и стюардессы, Рива Миллс и Шерри Энн Мейсон. Показания Шерри убедили судью. Она заявила, что во время полета один из ответчиков хватал ее, несмотря на неоднократные предупреждения не распускать руки. Она указала на Джима как на своего обидчика.

Джим был сбит с толку. Каждый раз, когда Шерри описывала якобы его действия, на самом деле она описывала поведение Тома. В результате она запутала их обоих. Это было похоже на сцену из «Алисы в Стране чудес». В конце концов обвинение попросило своих свидетелей называть Джима и Тома не по имени, а как «пассажира на месте А» и «пассажира на месте Б». Джим был признан невиновным по федеральному обвинению, но виновным в «словесных оскорблениях, угрозах, запугивании и препятствию исполнению служебных обязанностей» двух стюардесс. Том был оправдан по всем пунктам обвинения. Оглашение приговора должно было состояться через две недели.

Джим, Леон, Том, Фрэнк, Билл Сиддонс, Макс и местный адвокат, который также принимал участие в слушаниях, вернулись в отель и зашли в коктейльный зал. Сюрприз! Там были обе стюардессы и пилот, который арестовал Тома и Джима.

Билл и Леон подошли с дружескими поздравлениями. Джим заказал первую двойную порцию.

Билл всех очаровал, по-дружески проболтав с ними около получаса, затем вернулся к своему столу вместе с двумя девушками. Шерри села рядом с Джимом, который, уже приняв четыре двойных порции, заявил ей, что она просто красотка.

– Знаешь, – сказал он, – при другом раскладе у нас с тобой все могло бы получиться иначе.

Посидев еще немного и пропустив еще несколько двойных порций, Джим решил спеть. Он встал, покачиваясь, и зигзагами направился к пианино.

– Слышь, ниче, если я тут спою чуток, а? – спросил Джим огорошенного пианиста.

Менеджер бара подбежал к Джиму с быстротой футболиста, догоняющего утерянный противником мяч:

– Нет, нет, нет. Извините, мистер Моррисон, но нет.

Джим был взбешен таким проявлением власти:

– Пошел ты на хер, слышь, пошел на хер! Пошел на хер! Пошел на хер!

Макс и молодой адвокат выволокли Джима из бара, и вся остальная компания последовала за ними. В вестибюле Том стал подначивать Джима прыгнуть в фонтан на улице.

Джим пьяными глазами посмотрел на Тома и бросился к фонтану.

Но теперь наступила очередь Билла останавливать Джима, и с чьей-то помощью ему удалось затолкать его в гостиничный лифт. Когда двери лифта закрывались, Джим снова закричал:

– Пошел на хер!

На следующее утро они все вместе вернулись в Лос-Анджелес, где Джим пошел в бар «Palms» вместе с Томом и несколькими девушками, одна из них каким-то загадочным образом приехала с Джимом из Финикса, а вторая была давней фанаткой «Doors». Они много пили и играли в бильярд. Том напился и опрокинул бильярдный стол. Хозяин бара позвонил в контору шерифа, и Джим с Бейбом скрутили Тома и отвели его обратно в близлежащий офис «Doors».

По пути Том вопил:

– Моррисон, ты никчемный придурок! Весь мир ненавидит тебя! Ненавидит тебя! Ты никчемный долбаный придурок!

В офисе Джим, Бейб и еще несколько человек предложили Тому уйти. Наконец Джим объяснил, какие мысли гложут его. Он оплатил все расходы Тома в Финиксе: билеты на самолет, проживание в отеле, еду, выпивку, адвокатов, все счета. Он также взял на себя всю вину Тома, а тот в ответ нагадил ему в душу.

Джим набросился на Тома и попытался вытолкать его за дверь. Том смеялся в ответ.

– Убирайся отсюда подобру-поздорову, – процедил сквозь зубы Джим, – это место для ведения бизнеса.

Тут появился друг Тома и налетел на Джима; затем подбежал Тони Фанчес и схватил этого друга Тони. К Тони присоединился Бейб и начал колотить своего товарища. Джим ускользнул в кабинет Билла Сиддонса, чтобы вызвать шерифа. Машина приехала очень быстро, сразу же после предыдущего вызова из «Palms».

– Ты хочешь сказать, что ты вызвал копов? – спросил Том. Он стоял отдельно от остальных, ошеломленно глядя на Джима.

– Вы хотите сказать, что это вы вызвали нас? – спросили не менее ошеломленные полицейские.

Бейб начал обливать грязью помощников шерифа, но они проигнорировали ругань и ушли. Том сел в машину своего друга и уехал, оставив Джима, Бейба и Тони на тротуаре. Когда Том через десять минут вернулся, чтобы бросить камень в офис «Doors», Джим уже успел уйти в «Barney's Beanery», чтобы пропустить еще стаканчик. В следующий раз Джим увидит Тома Бейкера почти через год.

В течение апреля Джим более плотно занялся своими проблемами с законом. Перед тем как вернуться в Финикс шестого числа, он просмотрел впечатляющий документ на шестьдесят три страницы, который Макс Финк подготовил к судебному заседанию в Майами. Джим был поражен ораторским искусством Макса в зале суда в Финиксе (тот назвал его «типичным Перри Мейсоном») и радовался, что в кратком изложении дела удалось подвергнуть сомнению конституционность законов, согласно которым он был арестован.

Первые десять страниц объясняли «современные социальные взгляды и общественные стандарты» так, как их видел Макс (и Джим): «Молодежь (и значительная часть нашего взрослого населения) восстала против лицемерия, фальши и „белоснежной“ внешней оболочки при загнивающих внутренностях части нашего общества. Лживые, эфемерные викторианские концепции испарились перед лицом знания, достижений науки и образования…»

Макс приводил в качестве прецедентов судебные дела, касающиеся фильмов «Мне любопытно (Желтый)»[48] и «Полуночный ковбой», ссылался на «Тропик Рака» Генри Миллера, а также на картины Гогена, Пикассо и Микеланджело. Много страниц было посвящено доказательству того, что Первая и Четырнадцатая поправки защищают сценические постановки, и также в этом кратком изложении дела упоминался исторический «страх перед политическими возможностями театра». Были процитированы постановления Верховного Суда США, защищающие свободу слова. Наконец, Макс опровергал каждое обвинение по отдельности, утверждая, что все они либо напрямую нарушают Первую, Восьмую или Четырнадцатую поправки, либо «неконституционно размыты», либо не подкреплены фактами. Как утверждалось в документе, из четырех законов, нарушение которых инкриминировалось Джиму, самый свежий вступил в силу в 1918 году.

Шестого апреля Джим вернулся в Финикс вместе с Максом, якобы для того, чтобы выслушать приговор по обвинению в воздушном терроризме. Когда Макс заявил в суде, что стюардесса Шерри допустила ошибку и хочет изменить свои показания, судья отложил вынесение приговора и вызвал Джима в суд на новое слушание позже в том же месяце.

Седьмого числа Джиму доставили первые экземпляры его книги из издательства Саймона и Шустера. Джим держал в руках тонкий томик и восхищался им. На обложке стояло название «Властители и Новые творения», и чуть ниже еще одно слово – «Стихотворения». Правда, Джиму не понравилось, как издатели обозначили имя автора. Он просил написать «Джеймс Дуглас Моррисон», а вместо этого было напечатано «Джим Моррисон». Более того, они поместили фотографию «молодого льва» на передней и задней обложках, а также упомянули на суперобложке о его карьере рок-музыканта, назвав его публику «детьми». Все это Джиму очень не нравилось. На суперобложке поэзия Джима анализировалась крайне поверхностно. Там было написано: «Он видит современную Америку и говорит о ней – о городах, наркотиках, кино, погоне за деньгами, застарелых проблемах и новой свободе в любви…»

И тем не менее Джим отправил телеграмму своему редактору в Нью-Йорк, которая начиналась словами: «Спасибо Вам и „Саймону и Шустеру“, эта книга далеко превзошла мои ожидания». А Майклу Макклюру он сказал: «Меня впервые не нае… али». Майкл клянется, что в глазах у Джима стояли слезы.

На следующий день Бейб Хилл после попойки с Джимом в «Телефонной будке» вывалился на ходу из машины и сломал два шейных позвонка, а еще через день Джим пьяным вышел на сцену в Бостоне.

Концерт затянулся допоздна, и в два часа ночи управляющий залом решил повернуть рубильник и отрубить группе электричество. Загадочным образом микрофон Джима все еще работал.

Джим моргнул. Затем вытащил из стойки тонкий золотистый микрофон и внятно произнес: «Мудачье».

Рэй резво выскочил вперед. Произошло то, чего все они так боялись. Резким движением он одной рукой заткнул Джиму рот, а другой поднял его и вынес со сцены, словно какую-нибудь статую.

Публика топала ногами, требуя продолжения концерта.

Мгновенье спустя Джим вырвался из рук Рэя и вновь появился на сцене. Пошатываясь, он подошел к краю сцены и крикнул:

– Нам всем нужно объединиться и немного повеселиться… потому что они победят, если вы им позволите!

К тому времени, как Джим проснулся на следующий день, концерт в Солт-Лейк-Сити, который должен был состояться в этот вечер, уже был отменен. Директор зала из Солт-Лейк-Сити был в числе зрителей в Бостоне, и увиденное ему не понравилось.

Паранойя из-за Майами продолжилась. Почти на каждом выступлении администраторы залов просили Винса отключить звук, если Джим скажет что-нибудь «сомнительное». Каждый день «Doors» гадали, не отменят ли их следующий концерт буквально в последний момент.

Инцидент в Майами оказал влияние на всю индустрию. Пункты против непристойностей вписывались в концертные контракты либо добавлялись в список обязательных требований для других групп в десятках городов, и музыкантам приходилось вносить наличными залог, который не возвращался, если во время пребывания на сцене допускались любые «незаконные, непристойные, неприличные, распутные или аморальные проявления».

Семнадцатого и восемнадцатого апреля «Doors» играли в огромном комплексе для конференций в Гонолулу. Затем, устроив для остальных музыкантов «Doors» короткие каникулы, Джим с Сиддонсом снова вылетели в Финикс, чтобы встретиться с Максом Финком и стюардессой Шерри, которая полностью изменила свои показания, данные двадцатого числа, благодаря чему последнее обвинение против Джима отпало.

Джим начал звонить и писать редактору и критику из Нью-Йорка Патриции Кеннели в сентябре прошлого года, затем их переписка возобновилась в марте, а в апреле, когда Патриция напечатала рецензию на книгу стихов Джима в своем журнале «Джаз и поп», он поблагодарил ее за это телеграммой.

Патриция была инициированной, практикующей колдуньей, высокой жрицей в своем шабаше – подобные вещи приводили Джима в восторг. На следующий день после того, как пришла телеграмма, она была в Филадельфии, куда приехала на встречу с другими колдуньями. «Doors» в тот же день были в Филадельфии, и Патриция сходила на их концерт в «Spectrum», где за кулисами перекинулась парой слов с Джимом. Он сказал ей, что на следующий день группа будет играть в Питтсбурге, а потом он поедет в Нью-Йорк. Приехав в Нью-Йорк, Джим первую половину недели провел с Памелой в отеле «Наварро», а вторую – у Патриции в ее маленькой квартирке.

Вместе с Памелой и Биллом Биласко, который по-прежнему следовал за Джимом по пятам во многих поездках, Джим прошелся по магазинам Пятой авеню и пообедал в «Luchow's» и «Mamma Leone's», популярных среди представителей шоу-бизнеса ресторанах. С Патрицией он сходил в «Fillmore East» на концерт «Jefferson Airplane», где они сидели в ложе осветителя вместе с Алленом Гинсбергом.

Грейс Слик, вокалистка «Airplane», с ходу придумала новый способ обрывать болтунов из публики. Кто-то крикнул ей:

– Спой «Белого кролика», Грейси!

– Что я вижу? Сегодня у нас в зале Джим Моррисон, – небрежно ответила Грейс.

– Спасибо, Грейс, – проворчал Джим и на этом успокоился. Он вообще не хотел идти на концерт, а потом сказал Патриции, что, на его взгляд, «группы скучнее „Airplane“ ему в жизни слушать не доводилось. Все нараспашку, громкость на всю катушку, никакой интриги. У них нет такого тонкого взаимодействия, как в моей группе».

В конце мая в журнале «Эмьюсмент бизнес», наиболее популярном среди организаторов концертов и управляющих залами, появилась еще одна негативная статья о группе. Журналист, поджав свои пуританские губки, описывал все выходки «Doors» со времени ареста за непристойное поведение в Нью-Хэйвене, и на первой полосе красовалась фраза: «Джим Моррисон и „Doors“ вновь вызвали раздражение управляющих концертными площадками». Журнал цитировал менеджера зала «Cobo Hall» в Детройте, где концерт «Doors» прошел при полном аншлаге: администратор тем не менее заявил, что группа «буквально захватила здание, и в результате ей запрещено в дальнейшем играть на этой площадке». И группа, и фаны считали тот концерт необычайно удачным.

Несмотря на это, Джиму удалось встряхнуться и избежать угрозы «нервного срыва». Он казался спокойным и расслабленным. В последнюю неделю мая Джим с Бейбом поехали на премьеру новой пьесы, и там Джим спел в нескольких группах, аккомпанирующих в топлесс-клубах на Норт-Бич. Затем на несколько дней он уехал в Ванкувер, где бродил по городу с художником Игорем Тодоруком, который редактировал канадский журнал о поп-музыке, и месяцем ранее выступил организатором кинофестиваля Джима Моррисона. Джим без конца рассказывал Тодоруку о Париже, повторяя, что хочет поехать туда, как только уладит все свои дела.

После провального концерта в Ванкувере и относительно успешного выступления в Сиэтле ежедневник Джима был расписан уже не концертами, а датами судебных заседаний. Суд в Майами был назначен на август, и адвокаты Джима делали отчаянные попытки его не допустить. Девятого июня они направили в федеральный суд ходатайство о прекращении дела на основании того, что три закона, по которым Джиму предъявлены обвинения, обладают размытыми формулировками и предусматривают наказания за поведение, лежащее вне юрисдикции полиции. Ходатайство было отклонено, и через три дня адвокаты обратились в другой суд Майами, требуя слушания дела в суде присяжных.

В промежутке между судебными заседаниями в календаре Джима значился еще показ фильма «HWY» для агентов и для друзей. К тому времени «HWY» демонстрировали несколько раз, но лишь однажды был устроен открытый показ, на кинофестивале в Ванкувере. В основном же фильм крутили в «Synanon» и частных кинозалах. Наконец двое молодых продюсеров, Бобби Робертс и Хол Лэндерс, предложили Джиму снять фильм с Мишель Филлипс, бывшей участницей группы «The Mamas and the Papas». Вместо ответа Джим пригласил их на просмотр «HWY», и вскоре Ландерс и Робертс уже обсуждали, как вложить в фильм еще денег, чтобы доснять его до полнометражного. Когда Джим почувствовал, что его, по-видимому, хотят по-хитрому использовать, он прекратил переговоры. Фрэнк спорил с Джимом, но тот твердо стоял на своем. Переговоры с «MGM» казались более многообещающими. Джим регулярно встречался с Беласко и Обри по поводу «Знатока», и они убедили его, что сценарий можно сократить без потерь. Джим язвительно заметил, что они собираются сделать «из секвойи зубочистку».

Беласко и Джим искали нового режиссера и в конце концов выбрали Теда Фликера, который был больше всего известен как режиссер импровизационной театральной труппы под названием «Игроки предположения» и автор недооцененной сатиры «Психоаналитик президента» с Джеймсом Кобурном. Затянувшиеся переговоры закончились достижением согласия. Обри хотел, чтобы Джим снялся не только в «Знатоке», но и в фильме под названием «Корки». Джиму не понравился сценарий (роль, на которую прочил его Обри, достанется Роберту Блейку), но он согласился немного сбросить вес для своего собственного фильма – разве бывают толстые торговцы кокаином? – и сбрить бороду, которую он успел отпустить после суда в Финиксе.

К середине июня студия «MGM» предложила Джиму практически все, чего он хотел: 35 000 долларов за окончательную доработку сценария и, если этот сценарий будет принят, еще 50 000 долларов за работу в качестве сопродюсера (с Беласко), а также главную роль. По голливудским меркам это небольшие суммы, но Джим был доволен. Он дал указания своим адвокатам оформить все это, заплатил штраф в 600 долларов, наложенный Федеральным агентством авиации в связи с полетом в Финикс (и независимо от суда), и стал собирать чемоданы для поездки во Францию и Испанию.

Глава 10

Патриция Кеннели была в панике. Когда они с Джимом проснулись, у него была температура более 100 градусов по Фаренгейту[49], и Патриции пришлось остаться дома, чтобы ухаживать за ним. Он не пошла на работу и выскочила из дому только чтобы купить диетическое питание: суп и имбирный эль. Через два часа температура у Джима была уже 103 градуса[50]. Патриция дала ему аспирина, тетрациклина, воды, растерла спиртом и попыталась найти Леона Барнарда. Ее врач, который жил всего в двух кварталах, отказался приходить на дом. Температура Джима подскочила до 105 градусов[51].

Джим приехал в Нью-Йорк днем ранее, по пути в Европу, вместе с Леоном и одним из его друзей, а также с окончательными записями для концертного альбома. Хотя он был в изрядном подпитии, когда Патриция встретилась с ним в гостинице, они провели приятный вечер без особых приключений, посмотрев новый фильм Мика Джаггера «Нед Келли» и дважды – последний фильм Ингмара Бергмана «Страсть». Единственным приметным происшествием было то, что перед тем, как они отправились спать, Джим запустил противозачаточный колпачок Патриции через всю комнату, как летающую тарелку. Теперь же, в квартире Патриции следующим мрачным нью-йоркским вечером, Джим был при смерти.

В два часа Патриция решила еще раз померить Джиму температуру, прежде чем вызвать «скорую». Неожиданно жар спал, со 105 до 101 градуса за пятнадцать минут. Не прошло и трех часов, как Джим поднялся с кровати и стал ходить, словно никакой болезни не было. Он вернулся в гостиницу, переоделся, и они с Патрицией в компании Леона пообедали, сходили в кино и купили несколько книг в «Brentano's».

Следующим вечером Джим с Патрицией поженились.

В то время Патриции было двадцать четыре года, она была главным редактором журнала о рок-музыке и одной из немногих преданных «Doors» рок-критиков на восточном побережье. Она обожала Джима с момента их встречи полтора года назад, когда она брала у него интервью в отеле «Плаза». Когда Патриция вошла, Джим встал и завершил их представление друг другу формальным рукопожатием. Вот как она вспоминает эту сцену:

– Мне в голову пришла одна-единственная мысль: «Боже правый, мать учила его хорошим манерам, и он в самом деле помнит их!» Когда наши руки соприкоснулись, полетели искры. Конечно, это было статическое электричество от трения моих сапог о ковер, но это были неподдельные искры, как о них пишут в книгах. Джиму это очень понравилось. «Это знак», – сказал он. И оказался прав.

После этого Патриция много писала о Джиме и «Doors» в своем журнале. Ее стиль был зрелым и критичным, с литературными ссылками и цитатами. Она всегда рассматривала Джима серьезно, критикуя его работу, а не имидж.

«Если бы Томас Стерн Элиот создал рок-группу, – написала она однажды, – это была бы „Doors“, и он сочинил бы „Тихий парад“». В рецензии на «Властители и Новые творения» она отметила, что «если перечитать аристотелевскую „Поэтику“, или еще лучше – „Предисловия к лирическим балладам“, это может помочь в восстановлении поэтических приоритетов, которых так сильно сейчас не хватает».

У Патриции были тщательно продуманные мнения почти по всем вопросам; гладкий, хлесткий ирландский язык, очень похожий на слог самого Джима, крайне незаурядная привлекательная внешность (длинные золотисто-каштановые волосы, карие глаза и роскошные формы), глубокие познания в оккультизме и великолепный дар рассказчицы.

Во многом их отношения были достаточно типичны для Джима. Кроме Памелы, не было ни одной девушки, с которой он встречался бы достаточно часто или больше пары дней подряд, и за несколько месяцев после знакомства Джима и Патриции они находились вместе не больше семи-восьми раз. Телефонных звонков тоже было немного. Пачка удивительно личных писем, подаренные драгоценности, редкие книги и экземпляры трех изданных на свои средства сборников – но ничего такого, что сигнализировало бы о страстном ухаживании.

Да и отношение Джима к Патриции не сильно отличалось от стиля общения с другими девушками. С ней он тоже пил, отрубался и играл в свои бесконечные игры.

– Обычно, когда мы сидели в баре, – вспоминает Патриция, – он выдавал какой-нибудь полный non sequitur[52] – совершенно ни к чему не привязанный, вроде такого: «Однажды я уснул в полнолуние, а когда я проснулся, то увидел над собой лицо матери. Что ты об этом думаешь? Как ты думаешь, что это значит?» Он вечно испытывал людей, вечно пытался увидеть, насколько под него стараются подстроиться, как на него реагируют. Он никому не верил. Похоже, он никогда не верил и мне, когда я говорила, что люблю его. Я понимаю, что он слышал это от всех женщин, с которыми ему довелось переспать. Но тем не менее мои слова были искренними. И когда я говорила ему, что люблю его, я чувствовала, что даю ему оружие, которое он мог использовать против меня, которое он мог держать над моей головой. В первый раз, когда я ему призналась в своих чувствах, он сказал: «Да уж, раз ты в меня влюбилась, теперь мне от тебя не отвертеться». Я спросила: «Значит, ты хочешь избавиться от меня, Джим?» В ответ он просто улыбнулся, закрыл глаза и ответил: «Нет». А потом он сказал, что любит меня. Наверное, он тоже говорил правду.

Летняя ночь 1970 года. В викторианской готической квартире Патриции зажгли свечи. Объяснили, как будет проходить свадебная церемония. Ведьмы, практикующие викканство, – это не сатанисты; они поклоняются древним силам природы, Триединой Богине, Великой Матери и ее мужскому эквиваленту Всевышнему Рогатому Богу. Это языческая религиозная традиция, более ранняя, чем христианство и иудаизм, и многие ученые считали ее отзвуком древнейшей универсальной религии.

Викканская свадьба, объясняла Патриция, это смешение душ в кармической и космической плоскостях, которое влияет на будущие инкарнации новобрачных: смерть их не разделяет, и данная клятва «никогда не будет забыта Богиней». Патриция рассказал Джиму легенду, согласно которой Генрих VIII и Анна Болейн поженились по ведьминскому ритуалу – возможно, по тем же причинам.

Одна из подруг Патриции, высокая жрица их круга ведьм, провела церемонию, помогал ей высший жрец. Они совершили над Джимом и Патрицией традиционный обряд бракосочетания: с благословениями, молитвами и воззваниями к Богине жениху и невесте сделали два маленьких надреза на запястьях и предплечье и смешали нескольких капель их крови в освященном кубке вина, который затем был выпит, потом состоялось ритуальное перешагивание через метлу, обмен клятвами, и наконец была вызвана сама Богиня.

Для Патриции подобная религиозная церемония была абсолютно естественной, но Джима ритуал всецело захватил. Он передал Патриции серебряный кладдах, традиционное ирландское свадебное кольцо, а она надела ему на палец подходящее золотое кольцо. Руководившая обрядом жрица и Патриция, имевшая сан жрицы, составили два рукописных документа, один на английском языке, а второй – ведьминскими рунами. Все присутствующие поставили свои подписи в них, а от Джима и Патриции требовалось расписаться кровью. Пару объявили мужем и женой, и Джим потерял сознание.

В субботу Джим и Леон отправились в Париж, где они остановились в шикарном отеле «Георг V», в номере за 60 долларов в сутки, и затем отправились гулять по городу – они выпивали в десятках уличных кафе, посещали любимые места экзистенциалистов на Левом берегу, смешивались с уличными цыганскими представлениями на Монмартре, совершили паломничество к дому Бальзака, на могилу Наполеона и в катакомбы. Затем Леон уехал в Копенгаген, а Джим присоединился к своему другу Алану Ронею, который начал свой ежегодный отпуск в Париже примерно неделей раньше.

Алан часто рассказывал Джиму о Париже – на самом деле отчасти из-за этого Джим и приехал сейчас во Францию. Джим проявлял пленки с фильмами «Празднество друзей» и «HWY» в компании, где работал Алан, и они часто встречались за те годы, что прошли после их знакомства в кинематографической школе Калифорнийского университета. Алан был одним из «тайных» друзей Джима, и об их отношениях было мало известно. Алан от всей души любил Джима, и, хотя он был вынужден делить его с Фрэнком, Бейбом и всеми остальными, во время их встреч все внимание Джима принадлежало Алану. За исключением одного раза, когда Джим и Бейб заявились к нему пьяными в три часа ночи, Алан всегда встречался с Джимом с глазу на глаз.

Целую неделю Джим был самым типичным американским туристом, неспешно бродил, нахохлившись, под летним дождем. Но за день до отъезда домой у него снова начался жар.

– Пневмония? Боже, где он? Как он? А Макс знает? Нам лучше отложить заседание суда.

Билл Сиддонс, нервно крутя карандаш, разговаривал по телефону с Бейбом. Тот сказал, что Джим вернулся из Парижа. Он жил у Памелы в ее квартире на Нортон-авеню, и у него обнаружили пневмонию, но ничего серьезного. Позже в тот же день Билл разговаривал с Джимом, который сказал ему, что он попрощался с Аланом Ронеем в Париже и поехал в Испанию и Марокко, путешествуя на поезде или в арендованных машинах. Он сказал также, что заболел еще в Нью-Йорке перед отъездом, а в Европе постоянно попадал под дождь.

Джим пропал почти на три недели. Сразу после его возвращения в Лос-Анджелес федеральный суд в Майами отказался удовлетворить ходатайство о прекращении дела на конституционных основаниях. Судья заявил, что если бы Джима признали виновным, то на этом основании можно было составить апелляцию. И суд не будет отменен и из-за состояния здоровья Джима. Как обычно, Джим быстро поправился, и ко времени выхода концертного альбома в конце июля он снова прогуливался по бульвару Сансет и заглядывал в бары на бульваре Санта-Моника.

Четвертого августа он был один в клубе «The Experience». Перед закрытием он попросил владельца бара Маршалла Бревитца отвезти его домой. Еще год назад Джим уехал бы сам, каким бы пьяным он ни был. Но сейчас он был настолько пьян, что не мог даже идти пешком.

– Был у меня когда-то клуб в Майами, – рассказывал Маршалл Джиму, усаживая его в свою машину. – Наверное, тебе будет интересно узнать, что моими партнерами тогда была та парочка парней, которые пытались тебя надуть, когда вы там выступали и вас повязали. Из-за этого я уехал из Майами.

Джим кивнул и заплетающимся языком сказал:

– Поверни-ка щас налево… ага, вот здесь.

Маршалл повернул налево и продолжил болтать:

– Ты знаешь, что у этих парней в одном отеле свой магазин подарков? А еще они занялись бизнесом по продаже лосьонов для загара, сделали рекламный щит… Слушай, разве мы едем не к тебе?

Джим опять пробормотал что-то, отдаленно напоминающее: «А щас налево… ага, здесь».

Прокатившись туда-сюда по двум улицам и исколесив десять-пятнадцать кварталов, Джим наконец нашел маленький дом в Западном Лос-Анджелесе, который искал. Или скорее ему показалось, что нашел.

– Вот тут, – пролепетал Джим.

Маршалл довел его до двери.

– Ч-ш-ш-ш-ш, – прошипел Джим. – Тут одна девица, она в меня по уши втюрилась, и… ш-ш-ш!

Джим тихонько постучал в дверь.

Тишина.

Джим постучал чуть громче.

И снова никто не ответил.

Джим постучал еще громче.

– Эй, Джим, – нервно сказал Маршалл, – я пойду, до встречи. – И он быстро зашагал прочь, оставив Джима безвольно прислонившимся к входной двери.

На следующее утро Джима нашли у двери дома старушки шестидесяти восьми лет. Он спал, свернувшись калачиком. Подумав, что этот бородатый длинноволосый парень – очередной Чарли Мэнсон, она позвонила в ближайшее подразделение шерифа, и Джим был арестован по обвинению в появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения.

Это было утром в четверг.

В пятницу Джим улетел в Майами защищаться в суде.

– Смотрите! – Джим поднял палец вверх, показывая на маленький самолет, который тащил за собой полотнище с надписью «Мы любим Спиро Агню[53]».

– Кто-нибудь верит в предзнаменования? – спросил Джим.

Температура и влажность воздуха были под сотню[54], и без богатых зимних туристов Майами казался особенно пустым; большие отели на побережье напоминали надгробия. Джим стоял у входа в отель «Карийон», среднего по цене надгробия с вестибюлем из бежевого мрамора, хрустальными люстрами и расписанием развлечений у бассейна. Пребывание во Флориде прошло без особых событий. В воскресенье Джим хотел посмотреть игру джай-алай[55], но оказалось, что корты закрыты на лето, поэтому он отправился на собачьи бега. Остальное время он проводил в гостинице: лежал у бассейна, пил в баре с кондиционером, парился в сауне на крыше. При встрече с Максом они поговорили о том, согласятся ли все участники группы «Doors» дать свидетельские показания (согласились все), и провели неофициальные переговоры насчет того, чтобы сыграть бесплатный концерт. О судебном заседании было сказано немного, хотя все попытались приободрить друг друга шутками. Теперь, в понедельник десятого августа, ожидая такси, чтобы доехать до здания суда, Джим шутил о плакате с политической рекламой Агню. Он был одет в ковбойские сапоги, черные джинсы и мексиканскую крестьянскую рубашку, а в руках держал блокнот в пупырчатой обложке.

– Ну ладно, – сказал он наконец, – пошли. – Он сел в такси с Бейбом, своим адвокатом Максом Финком и рекламным агентом Майком Гершманом. Остальные трое участников группы и Тони Фанчес поехали во второй машине.

Полчаса спустя Джим стоял у входа в отделение «D» в недрах Дворца правосудия округа Дэйд и перебирал пачку в 150 фотографий, которые ему только что вручил его адвокат из Майами Боб Джозефсберг. Фотографии ему очень понравились. Иногда он прерывал это занятие, чтобы объяснить какой-нибудь снимок Бейбу и всем остальным:

– Смотрите, вот та фотка, где я вроде как взял в рот гитару Робби, а? А вот еще одна – с овечкой… эта овечка оставалась совершенно спокойной и, клянусь вам, спокойно урчала посреди всего этого хаоса. Я тут выгляжу как-то по-сатанински, словно тащу овцу на живодерню. Ага, ага, а группа продолжала играть. Знаете, я начинаю верить в то, что я невиновен.

Джим по-прежнему шутил, хотя и волновался. Каким бы легкомысленным и спокойным он ни пытался казаться (при всех он без устали повторял, что ведет борьбу за сохранение художественной свободы), чувство страха не покидало его. Или чувство гнева. За пять дней, проведенных во Флориде, ребята многое узнали о политике Майами и закулисной психологии своего дела. Судья Мюррей Гудман был назначен на освободившуюся вакансию в суде, а в ноябре ему предстояли первые выборы. С учетом царившего в те годы общественного настроения, признание Моррисона виновным увеличило бы поддержку судьи народом. Возможно, Гудман на дух не переносил адвоката Джима в Майами Боба Джозефсберга, потому что Бобу предложили место судьи до Гудмана, и он отказался. Дело № 69-2355, штат Флорида, против Джеймса Моррисона снова казалось противостоянием «Они против Нас».

Макс Финк все спорил, что можно сказать прессе. Неделей раньше он заявил, что собирается попросить сводить присяжных в театр на спектакль «Волосы» и в кино на фильм «Вудсток», чтобы они могли оценить выступление Джима в нужном контексте. Теперь он говорил так:

– Необходимо признать тот факт, что люди из нынешнего поколения, вроде группы Моррисона, «Doors», протестуют против проблем, созданных их предками.

Макс сказал, что, по его ожиданиям, суд продлится шесть-десять недель, отчасти и потому, что он запланировал вызвать чуть ли не сотню свидетелей защиты. Несколько месяцев до суда юрист по имени Дэйв Тардифф встречался с потенциальными свидетелями, со всеми, кто готов был дать показания, что Джим не раздевался. Кроме этого, пригласили еще нескольких свидетелей-экспертов, в том числе двух профессоров психологии из Университета Майами, чтобы обсудить концепцию современных общественных стандартов; доцента английского языка, который выступил бы со своим пониманием этимологии (раздел филологии, изучающий происхождение и изменение значений слов), священника из университета – чтобы тот заявил, что слова Джима были не богохульны, а дискуссионны; и редакторов отделов развлечений газет Майами и Майами-Бич, чтобы те описали действия Джима в местном контексте и выступили бы со свидетельскими показаниями о всех тех актерах-комиках, которые выступали в отелях с номерами, содержащими бранные слова, и остались безнаказанными.

Затем судья Гудман объявил, что расписание судебных дел у него очень плотное и процесс начнется не раньше среды. Так что во вторник Рэй, Робби и Джон взяли напрокат машину и уехали в Ки-Уэст, а Джим остался в своем номере и читал.

– Если, – спрашивал Макс через два дня каждого из предполагаемых присяжных, – свидетельские показания покажут, что мистер Моррисон совершал поступки, которые описаны в книгах-бестселлерах и показаны в пьесах, сочтете ли вы, что закон защищает его так же, как и всех остальных авторов? – И еще вопрос: – Если мистер Моррисон использовал выражения, которые вам, как личности, кажутся неприятными – например, непристойные слова, – и эти самые выражения словесно и физически являются проявлением несовпадения взглядов, о чем свидетельствуют пьесы, книги и поведение молодежи нашей страны, будете ли вы шокированы?

Майами: Джим имитирует фелляцию 1969 г. Фото Джеффа Саймона

Можно спорить, насколько эффективны были эти вопросы. В жюри присяжных, приведенное к присяге в пятницу, вошли четверо мужчин и две женщины: бывший армейский повар, а ныне рабочий-станочник; укладчик кафеля из фирмы, занимающейся покрытиями для пола; механик, отслуживший двадцать три года в береговой охране; учитель рисования из начальной школы; домохозяйка из Майами-Бич, имевшая сына двадцати трех лет и тридцатилетнюю дочь, и домохозяйка, одно время работавшая страховым агентом. Боб Джозефсберг немедленно отвел список присяжных целиком, заявив, что если бы Джима судили действительно равные ему, то все присяжные должны быть в возрасте не старше тридцати лет. Судья криво ухмыльнулся и принял это к сведению, затем суд прервал слушания на выходные.

Когда Джим выходил из комнаты суда, к нему подошел молодой прокурор Терренс Макуильямс, одетый в оливково-зеленый костюм и оранжевую рубашку. Он выглядел смущенным и нерешительным. Наконец, он спросил у Джима, нет ли у него случайно с собой его нового альбома. Прокурор пояснил, что все остальные он уже купил, а «Живой альбом» в местных магазинах был распродан подчистую. Его интонация сказала обо всем: ему был жаль, что так получилось; он не хотел суда, его назначили на эту должность; он всего лишь делал свою работу.

Но это не значило, что Макуильямс уменьшит строгость своего профессионального наступления. О его неподдельных чувствах в этом деле ясно можно было судить по записке, которую он позже передал Джиму; там был незамысловатый стишок:

Ребята «Doors» на свете жили-были,

Про нравы и приличья позабыли.

От имени молодежи протестовали,

Как свидетели потом рассказали,

На концерте они штаны потеряли.

В тот вечер Джим, Бейб и Тони пошли послушать «Сгееdence Clearwater Revival» в концертном зале Майами-Бич, потом отправились в «Hump Room» в отеле «Marco Polo», где Джим на четыре песни присоединился к группе «Canned Heat». «После этого, – написал в дневнике Бейб, – Джим, я и Ина [Готтлиб, стюардесса, с которой они познакомились по пути в Майами] отправились в „Фонтенбло“, где жили „Creedence Clearwater Revival“, и там играли в бильярд и пили, пока я не вырубился на диване рядом с бильярдным столом. Когда я проснулся, Джим валялся под диваном…»

В понедельник они снова были в отделении «D», где прокурор, одетый на этот раз в ярко-красную рубашку, стоя рядом с Джимом, закончил свое вступительную речь патетическим перечислением обвинений:

– Обвиняемый непристойно и похотливо продемонстрировал свой пенис в вульгарной и неприличной форме, намереваясь быть замеченным, дотрагивался до пениса рукой и тряс им, а затем упомянутый ранее обвиняемый имитировал акты мастурбации на себе и оральное совокупление с другими… – Закончив, Макуильямс медленно поднял взгляд от списка обвинений и посмотрел на Джима не сурово и осуждающе, а отрешенно, с благоговением. Джим ответил невозмутимым взглядом.

Макуильямс привел выдержку из расшифровки записи, которая должна была передать язык представления:

– «Да вы все стадо ё… аных идиотов. Вас окунули мордами в говно нашего мира. Возьмите своего ё… аного друга и любите его. Хотите увидеть мой х…?»

Присяжные сидели не шевелясь, не проявляя эмоций.

Днем Макс Финк выступил со своей вступительной речью, изображая слегка ворчливого, но всепрощающего дедушку. Он рассчитывал, что ему удастся убедить присяжных также принять такой образ.

– Ваше воображение может быть буйным, но есть небольшая разница между уликами обвинения и показаниями его свидетелей. Бесспорно, эти слова были употреблены. Мне шестьдесят два года, и я не был ни на одном из этих концертов, но именно так в наши дни говорят. Молодежь употребляет эти слова без всяких скабрезных намерений. Так говорят и поступают. Рок-концерт – это выражение расхождения во взглядах. Давайте придем к единому мнению. В тот вечер в зале было двадцать шесть полицейских в форме и еще больше в штатском. Никто не арестовал Джима за его выступление на сцене. И вот рок-певец полностью выкладывается на концерте. Он уходит со сцены весь мокрый от пота, чтобы встретиться с друзьями за кулисами, обменивается с ними шутками, затем уезжает в гостиницу, а оттуда – на Ямайку. Никаких арестов, никакого преступления. Мы признаем, что он допустил определенные высказывания, но у нас есть свобода слова. Все зло – в нашем сознании.

Первая свидетельница обвинения была при полном параде. На ней были белые туфли и розовое мини-платье, светлые волосы собраны в «конский хвост». Она сказала, что, когда была на концерте «Doors», ей было всего шестнадцать лет, и она видела, как Джим уронил свои штаны до колен, обнажившись на десять секунд, а потом (девушка сделала паузу) она видела, как он гладил себя. Когда девушку спросили, какие слова использовал Джим на сцене, она ответила: «То, которое начинается на „ё“». На вопрос о том, какое впечатление это оказало на нее, девушка ответила: «Я была шокирована, это было отвратительно».

Во время интенсивного перекрестного допроса Макс зачитал сделанное в апреле под присягой заявление свидетельницы, в котором та утверждала, что видела, как Джим «прижимался» к девушке на сцене, но не знала, были ли на Джиме штаны или нет.

– У вас не была расстройств памяти за последние несколько месяцев? – спросил ее Макс. Девушка расплакалась, и судья Гудман объявил короткий перерыв, чтобы дать свидетельнице прийти в себя.

После перерыва девушка еще дважды противоречила сама себе и упомянула, что они с другом попали на концерт бесплатно: их туда провел муж ее сестры, городской полицейский.

После девушки со свидетельскими показаниями выступил ее друг, который подтвердил ее слова. И снова Макс стал напирать на путаницу в показаниях, которые свидетель давал в суде и в заявлении под присягой, которое он сделал ранее. В последнем он говорил, что у него осталось только «смутное воспоминание» о том, что Джим делал или не делал. А теперь он утверждал наверняка. В ответ на вопрос прокурора друг девушки ответил, что его самого это в его двадцать лет не смутило, но он смутился за свою юную подружку. Тем не менее в ответ на другой вопрос Макса свидетель заметил, что согласился бы повести подружку на Вудсток, хотя и знал, что там можно увидеть обнаженные тела.

После этого вышла мать девушки, которая не была на концерте, но утверждала, что ее дочь была заметно расстроена по возращении с концерта.

Вечером в понедельник с приездом Патриции Кеннели началась еще одна драма. В пятницу четырнадцатого Джим поговорил с Патрицией по телефону, узнал, что та беременна, и попросил ее приехать к нему в Майами. Он отправил своего рекламного агента и адвоката вместе с его женой встречать Патрицию в аэропорту.

Джим с Патрицей стали выпивать в гостиничном баре. Моррисон был искренним как никогда, но как только Патриция упоминала о своей беременности, тут же переводил разговор на другую тему. По просьбе Джима Патриция привезла с собой тридцать экземпляров последнего номера своего журнала с его фотографией на обложке и новым стихотворением «Анатомия рока». Джим пролистал свои фотографии и прочитал все стихотворение.

Наконец Джим взглянул на Патрицию. По его мнению, на судью могло бы произвести впечатление, что он не только рок-звезда, но и приносит обществу пользу, пишет стихи. Затем он попросил Патрицию вернуться к себе в номер, пообещав прийти к ней позже. И не пришел.

К этому времени судья Гудман объявил, что судебные заседания будут проходить через день, так что вторник у Джима был свободен. Джим продолжал морочить голову Патриции, дважды пообещав по телефону, что встретится с ней, и оба раза не приходил, зависая вместо этого целый день с Бейбом.

В среду Джим снова был в зале суда. Патриция тоже была там, она злилась, но старалась контролировать себя. Их перепалка в коридоре попал в объектив телекамеры. Как раз в тот момент, когда Джим клялся Патриции, что эту ночь они проведут вместе, появился судья.

Обвинение вызвало в этот день трех свидетелей. Первой из них была женщина-полицейский, которая в июне утверждала, что не слышала богохульств, но теперь смутила обвинителя, проболтавшись, что вообще-то она слушала запись концерта. Вторым свидетелем был студент университета, фотографировавший концерт, который сказал, что не видел обнаженных половых органов. Этот свидетель разочаровал сторону обвинения, но со следующим дело опять вернулось в привычное русло. Это был рыжеволосый парень двадцати двух лет по имени Боб Дженнингс, который подписал первоначальную жалобу на Джима, а теперь обильно цитировал монолог Джима на концерте и клялся, что Джим оставался обнаженным от пяти до восьми секунд. Этот свидетель давал очень убедительные показания, и единственным уроном, который смог нанести ему на перекрестном допросе Макс, было признание, что последние три года свидетель был клерком в аппарате прокурора штата, и там же работала его мать, а его сестра была секретарем местного судьи. Джим с друзьями теперь не сомневались, что парень был марионеткой в руках людей, работающих во властных структурах или с ними связанных.

– Иди к себе в комнату, – сказал Джим Патриции, выпив пару рюмок в гостиничном баре. – Я пойду переоденусь и через полчаса буду у тебя.

Через полчаса состоялся давно назревавший разговор.

– Я понимаю, что сейчас не самое лучшее время и место, чтобы просить принимать решение по этому поводу, – начала Патриция, – суд и все прочее, но есть факт: это произошло, и теперь…

Джим натянуто улыбнулся и ответил:

– Разберемся…

– Послушай, я сама от этого не в восторге, ты же знаешь. Но случилось так, что ты – единственный, кого я могу считать достойным стать отцом моего ребенка, и сейчас, когда все это произошло, я не знаю, что делать. Думаю, ты обязан дать мне немного больше, чем свою чековую книжку.

Джим бросил на Патрицию быстрый взгляд, затем отвел его в сторону:

– Если ты оставишь ребенка, это разрушит нашу дружбу. Ребенок совсем не изменит мою жизнь, но он в корне изменит твою, и навсегда.

– Я могу и в суд подать.

Джим был заметно ошарашен этой фразой.

– Еще один суд? Валяй, имеешь право, будет еще один процесс, совсем как тот, что идет сейчас. Но это история небыстрая. Сначала тебе придется родить ребенка: это еще месяцев шесть, что ли. Потом тебе придется назначить предварительное слушание, с анализами крови и прочими прелестями, просто чтобы выяснить, есть ли у тебя основания возбудить дело. А я буду отрицать все обвинения, и тебе придется искать свидетелей, а ты можешь никого не найти, потому что я перекуплю всех раньше. И даже если ты в конце концов доведешь дело до суда, ты можешь и не выиграть его, а для меня это будет невероятная реклама, которая будет тебя бесить. Но даже если ты в конце концов выиграешь, чего ты всем этим добьешься? Немного денег, немного удовлетворения и масса неприятных чувств. Не думаю, что ты сама считаешь, что дело стоит того.

– Поверить не могу, что ты это говоришь, – прошептала Патриция, обливаясь слезами.

– Ну а что бы ты хотела от меня услышать?

– Не знаю, черт бы тебя побрал! А то, что это наш ребенок, твой и мой, а не твой и Памелы, тоже роли не играет?

– Для меня – нет, никакой роли. Я не потяну ребенка. Никакого ребенка. Я не могу это себе позволить и не хочу ответственности.

– Единственная причина, по которой ты не можешь себе этого позволить, – эмоциональная, – возразила Патриция.

– Ну ладно, но не лучше ли тебе завести ребенка от того, кто хотел бы стать его отцом?

– Несомненно. И что ты предлагаешь?

– Выбор за тобой. Если ты решишь родить ребенка, это будет твой ребенок. Если ты захочешь сделать аборт, я заплачу за него и приеду в Нью-Йорк, чтобы побыть с тобой, когда тебе будут его делать, даю тебе честное слово, что приеду. Я буду там вместе с тобой, и все будет прекрасно, вот увидишь. Ты можешь записаться на выходные, у меня как раз на суде перерыв, а потом мы могли бы вместе куда-нибудь съездить.

Патриция изучала свои ногти, кольца, кончики рыжих волос длиной по пояс, затем заглянула Джиму прямо в глаза.

– Договорились, – сказала она холодно и тихо.

Повисла долгая-долгая пауза, затем Джим расплылся в своей знаменитой мальчишеской улыбке и задумчиво произнес:

– Знаешь, а это был бы совершенно удивительный ребенок, гений в мать и поэт в отца.

– Весьма вероятно, – ответила Патриция сухо. – Но вряд ли это можно назвать достаточной причиной, чтобы завести его. Это не какой-нибудь эксперимент, знаешь ли: посмотреть, смогут ли двое замечательных людей произвести на свет замечательное потомство. Как ни крути, я не очень-то люблю детей, и единственная причина, по которой я могла бы родить ребенка, – что это твой ребенок. А это, наверное, самая худшая причина из всех, чтобы рожать детей от кого бы то ни было.

Джим никак на это не отреагировал, но сказал:

– Знаешь, такого никогда раньше со мной не бывало.

Патриция взорвалась:

– Не вешай мне лапшу на уши! Я знаю, что бывало. Мне говорили как минимум о четверых, и я знаю о факте со Сьюзи Кримчиз, и…

– Нет-нет, это неправда, все это неправда – такого никогда не случалось. Ты не думала, что для меня это так же трудно, как и для тебя? Как ты правильно заметила, это и мой ребенок тоже. Тебе просто нужно набраться смелости.

Патриция решила не отвечать.

Наконец Джим предложил вернуться в гостиничный бар, и она согласилась.

– Просто хочу прямо сейчас все прояснить: я сделаю аборт, ты заплатишь за него и приедешь в Нью-Йорк, чтобы быть со мной в клинике, точно?

– Точно.

– И как ты дальше представляешь наши отношения?

– Наверное, вместе поревем по этому поводу.

– Тогда ладно, – кивнула Патриция, – пошли выпьем как следует.

У «Doors» было два концерта в Калифорнии: в пятницу и в субботу, поэтому судья согласился перенести слушание свидетельских показаний на следующий день, в четверг, а затем сделать перерыв до вторника. Этот день принес смешанные, но в конечном счете катастрофические результаты. Патриция позволила Джиму провести с ней ночь, и отношения у них снова стали хорошими, или настолько хорошими, насколько это было возможно. Затем в зале суда в качестве свидетельских показаний было продемонстрировано сто пятьдесят фотографий, и ни одна из них не запечатлела никаких противозаконных действий Джима, а единственный вызванный свидетель также заявил, что и он тоже ничего не видел. Но затем судья Гудман постановил, что не допустит в своем зале суда никаких свидетельских показаний, ссылающихся на «общественные стандарты», разрушив таким образом основную линию защиты Джима.

Когда Джим пробежал глазами двухстраничное решение суда, он стал бледным как мел. Он медленно положил бумагу на стол перед собой и бросил взгляд на Макса, который уже поднимался, чтобы заявить гневный протест.

– Ваша честь, – сказал адвокат настойчивым тоном, – можно ли удалить из зала присяжных?

Присяжных попросили покинуть свои места, и Макс стал излагать свои аргументы.

– Отклонить доказательства, относящиеся к общественным стандартам в отношении слов, которые мы свободно употребляем и которые были использованы на концерте, – горячо заговорил Макс, – отклонить показания экспертов о воздействии этих слов на аудиторию в наши дни и эпоху – значит отказаться от честного суда. – Макс отчаянно спорил около получаса, описав историю развития свободы слова, показывая, как она повлияла на развитие драмы и право артиста или драматурга выражать свои взгляды. Это было, как спустя несколько месяцев сказал Джим, «блестящее краткое изложение исторического процесса, но оно не возымело никакого действия». Гудман слушал речь адвоката, подперев подбородок руками и опустив очки в роговой оправе на кончик носа, а затем без комментариев отверг аргументы и ходатайство Макса.

Утром в пятницу Джим со своим окружением вылетели в Лос-Анджелес, где они присоседились к остальным участникам «Doors» (те вернулись раньше на неделю), затем все вместе поехали на автобусе на север, в Бейкерсфилд, на первый концерт; на следующий день – на второе выступление, на юг, в Сан-Диего. Выступления были сильными, но они утомили Джима.

Видимо, на следующий вечер у Джима открылось второе дыхание, и он ушел в загул с Бейбом.

– Мы упились в хлам! – вспоминает Бейб. – Все смеялись без конца, болтались по улицам.

Стюардессам с Джимом и Бейбом было не так весело. Они просто удалились. Джим и Бейб всё продолжали смеяться. Всё смеялись и смеялись.

Затем они вернулись во Флориду, где Джим не спал всю ночь, нюхая кокаин и болтая без умолку с полуночи до восьми утра со своим знакомым драматургом Харви Перром, который теперь занимался какой-то рекламной кампанией на «Elektra».

В восемь утра Джим перестал трепаться, заказал в номер арбуз, съел его почти полностью, а затем снова встретился со своими адвокатами в отделении «D». Сегодня обвинение планировало выслушать еще четверых свидетелей обвинения, причем все они были полицейскими и тайными агентами, которые либо слышали богохульства, либо заявляли, что видели гениталии Джима. Один из них даже описал член Джима как находящийся «в процессе эрекции».

В среду Джим, Рэй и Бейб съездили на эверглейд[56], где покатались на лодке с воздушным винтом и посмотрели на шоу «борьба с крокодилами», а также попробовали лягушачьи лапки и кукурузные клецки «хашпаппиз».

В четверг они снова были в отделении «D», где их ждала команда свидетелей обвинения: трое полицейских и одна штатская сотрудница, работавшая в полиции на коммутаторе, – ее пропустил на концерт один знакомый полицейский. Все они высказывали обвинения, а на вопрос Макса: «Если Джим настолько непристойно вел себя, почему никто не арестовал его сразу же после выступления за кулисами?» – один из свидетелей ответил, что они боялись бунта толпы.

– Какой толпы? – спросил Макс. – В гримерке не было никого, кроме «Doors», их друзей и полиции.

Вопрос остался без ответа и был быстро забыт, а обвинение тем временем представило в качестве улики запись, сделанную на маленькую кассету кем-то из публики. Магнитофон поставили на перила скамьи присяжных и включили кнопку «воспроизведение». В следующие час и пять минут зал был заполнен дымчатыми звуками музыки «Doors» и раскатами голоса Джима Моррисона.

– Че, никто не хочет полюбить мою задницу?.. Вы – скопище ё… аных идиотов! вы все – сборище рабов!.. Я не говорю о революции, я говорю о том, что стоит немного повеселиться… Я говорю о любви… Я хочу изменить мир… Ладно-ладно, я хочу видеть здесь какое-нибудь действие, хочу видеть какое-нибудь движение, я хочу увидеть хоть несколько человек, которые поднимутся сюда и повеселятся. Никаких пределов, никаких законов, давайте же!

– Видите ли, – говорит Харви Перр, – Джим и Макс согласились на прослушивание записи потому, что они хотели показать: все было сказано в контексте, все было продиктовано ритмом. Это была некая поэма, порыв, и, по утверждению защиты, непристойность была неотъемлемой частью этого произведения. Когда он сказал «ё… аных», он говорил о любви. «Е… аться» означает любить. Я имею в виду, что, при всей своей непристойности, на самом деле он призывал публику восстать. Восстать против задранных цен на билеты, восстать против системы и просто любить друг друга. Он сказал: «Е… и своего соседа». И все это подчинялось ритму, как и стихи Джима. Это было похоже на большую, шумную, пьяную поэму, призывающую к восстанию. Совсем как у Дилана Томаса.

Вечером в пятницу Джим улетел в Лондон, где сел на маленький самолет и отправился на остров Уайт, чтобы вместе с остальным «Doors» дать единственный концерт, который им удалось сохранить из всего отмененного европейского турне. Он состоялся вечером в субботу, и Джим не спал тридцать шесть часов. «Doors» вышли на сцену в два часа ночи, а после появились «Who» – группа, ради который не спала публика. «Doors» выступали в неподходящем для них месте – на открытой площадке – и в ужасных условиях, при холодном ветре, недостаточном освещении и на аппаратуре сомнительного качества. По описанию одной из британских газет о поп-музыке, это было «все равно, что слушать альбом „Doors“ на дрянном магнитофоне, который тянет пленку». Джим явно был не в ударе и весь концерт безвольно провисел на микрофонной стойке. После этого он несколько часов бродил по территории фестиваля, давая короткие поверхностные интервью журналистам британских журналов, а в основном – разглядывая публику. К тому времени, когда Джим вернулся в Лондон, он принял решение: фестиваль на острове Уайт был его последним выступлением на публике.

В среду обвинение закончило изложение выдвинутой версии, представив еще двух свидетелей, шокированных богохульством Джима, после чего настала очередь защиты.

Боб Джозефсберг просил оправдательного приговора на том основании, что само обвинение вызывало множество вопросов. Судья Гудман небрежно отклонил прошение, а затем установил ограничения для защиты. Он заявил, что будет допущено только семнадцать свидетелей – столько же вызвало обвинение – и среди них не должно быть «так называемых экспертов».

За остаток того дня и весь последующий Макс и его партнер по залу суда опросили первых пятерых свидетелей защиты. Все они показали, что сидели на местах, откуда прекрасно было видно сцену, и они не видели, как Джим раздевается. Свидетели были убедительны, но столь же убедительны были и свидетели обвинения, которые утверждали, будто что-то видели. В зале воцарилась скука, столь же невидимая, но ощутимая, как кондиционированный воздух. Когда в конце дня был объявлен одиннадцатидневный перерыв, это было воспринято почти с облегчением. Джим и Бейб улетели в Нассо[57], где встретились с Фрэнком и Кэти Лишандро, чтобы неделю позагорать и отдохнуть.

На очередном заседании суда, четырнадцатого сентября, защита вызвала не менее десяти свидетелей за два с половиной часа, а на следующий день опросили еще пятерых. (Защита уже исчерпала установленный судьей лимит в семнадцать человек, но никто не считал свидетелей, так как Макс торопился.) Это были домохозяйки и студенты, врачи и полицейские, и все они эхом вторили предыдущим показаниям защиты: они не видели, чтобы Джим раздевался. Это выглядело так, словно половина Майами пришла на прослушивание, чтобы получить одну и ту же роль в пьесе, настолько похоже звучали заявления свидетелей. Каждый раз, когда судья спрашивал Терренса Макуильямса, не желает ли он провести перекрестный допрос, тот отказывался.

Суд шел ни шатко ни валко больше месяца, зато теперь стремительно близился к концу. Даже показания Джима и других музыкантов «Doors» шестнадцатого и семнадцатого числа не были особо запоминающимися.

– Я не должен был давать показания, – говорил Джим позже, – но мы решили, что было бы хорошо, если бы присяжные могли посмотреть, что я собой представляю, потому что они могли всего лишь смотреть на меня. Не думаю, чтобы это выступление могло оказать какое-либо влияние.

Выступление Джима были спокойным и рациональным. Он отвечал на вопросы Макса и Терренса Макуильямса одинаково вежливо и любезно, подбирая слова медленно и аккуратно, делая задумчивые паузы, поглаживая усы кончиками пальцев, и выглядел разумным, убедительным и учтивым.

Наконец Макс сказал: «Защита удовлетворена».

Судья Гудман согласился назначить следующее заседание суда на субботу, чтобы выслушать заключительные заявления и передать дело присяжным. В то утро перед судом Джим прочитал в одной майамской газете, что в Лондоне умер Джими Хендрикс. Он громко поинтересовался:

– Кто-нибудь верит в приметы?

Поскольку защите не позволили опираться на «современные стандарты», Максу и Бобу Джозефсбергу пришлось в своем заключительном слове нападать на обвинение. Более трех часов Макс подробно анализировал доказательства и рассматривал противоречивые и спорные показания. Затем еще более часа Боб Джозефсберг читал текст «Нового платья короля» и проводил параллели с современностью, а в конце повернулся к прокурору и, учтиво поклонившись, сказал: «Дальше поезд поведет мистер Макуильямс».

Макуильямс произнес получасовую речь, которая казалась почти извиняющейся, и сел, не глядя на Джима.

В девять вечера в субботу присяжные начали совещание и к 11:30 приняли решение по трем из четырех обвинений. Джим был, по их заключению, невиновен в первом и четвертом обвинении – непристойном поведении (обвинение в симулировании мастурбации и симулировании орального секса; уголовное преступление) и появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения (проступок), но виновен в третьем обвинении – богохульстве (еще один проступок). (Когда Джим давал показания, его спросили, раздевался ли он. Отвечая, он случайно подтвердил одно из обвинений: «Я не помню. Я был слишком пьян». По иронии, он был оправдан как раз по обвинению в пьянстве.) Присяжные сказали судье Гудману, что они «зашли в тупик» по обвинению номер два: обнажении в общественном месте (тоже проступок), поэтому он позволил им уединиться в гостинице Майами и объявил перерыв в заседании до 10 утра воскресенья, когда присяжные должны были закончить обсуждение.

Утром в воскресенье Джим читал биографию Джека Лондона, написанную Ирвингом Стоуном, «Моряк в седле», когда в зале суда появились присяжные, и их старшина зачитал вердикт. Джим был признан виновным в раздевании.

Вынесение приговора назначили на конец октября. Поскольку Джим не мог быть выслан из Калифорнии за проступки, залог был увеличен с 5000 до 50 000 долларов, чтобы заставить его вернуться.

Джим с мрачным видом вышел из зала суда в черных джинсах, ботинках, в спортивном свитере с вышивкой, который ему подарил кто-то из фанатов, и остановился, чтобы сделать заявление для прессы.

– Этот процесс и его результат не изменят мой стиль, потому что я еще раз утверждаю, что не делал ничего неверного.

(MH1) Майами, Флорида, 30 октября – певец Джим Моррисон покидает зал суда в сопровождении полицейского, после того как сегодня был осужден на шесть месяцев тюрьмы и оштрафован на 500 долларов за сквернословие и появление в общественном месте в непристойном виде. Моррисон был освобожден под залог 50 000 долларов до рассмотрения апелляции. Обвинения были выдвинуты после выступления Моррисона в 1969-м в Майами, штат Флорида, с группой «Doors». Фото «Wide World»

Месяцы после суда были в некотором роде хуже самого процесса. В Майами, похоже, Джим еще топтался на месте. Теперь он сломя голову несся к трагедии.

По возвращении из Флориды он впал в отчаянный страх, узнав, что Дженис Джоплин умерла от передозировки. Сначала Джими. Потом Дженис. В одной загородной поездке Джим сказал друзьям: «Вы пьете с Номером Три». А потом он вдрызг разругался с Памелой, и она ушла от него – махнула рукой, собрала вещи и улетела в Париж, чтобы вернуться к своему богатому французскому графу.

Последующие дни Джим проводил в барах, а ночи – в отеле на Сансет-стрип, где Джим и Бейб занимали соседние комнаты.

– Эй, Бейб, смотри сюда!

Джим висел на перилах балкона своего номера в «Хайат хаус отеле» на десятом этаже над бульваром Сансет. Он был пьян и нанюхался кокаина.

– Зря ты это все затеял, – встревожился Бейб, – ты заставляешь меня нервничать.

Он вышел на балкон, посмотрел через перила вниз, затем перевел взгляд на Джима, который все еще висел на руках:

– Ты собираешь нехилую толпу.

Бейб снова взглянул вниз и увидел, что на тротуаре стоит управляющий отеля и машет руками. Через несколько минут раздался оглушительный стук в дверь. Бейб помог Джиму забраться внутрь и усадил его, а затем открыл дверь рассерженному управляющему и нескольким помощникам шерифа.

– Что здесь происходит? Что, черт возьми, вы, парни, себе вообразили…

– Все в порядке, – сказал Бейб, указывая на Джима. Полицейские вошли в номер. Потом они утверждали, будто то, что Бейб широко распахнул дверь, было приглашением войти, а его взмах рукой в сторону Джима – «жестом гостеприимства». Пока они обыскивали номер, Бейб успел спрятать кокаин, лежавший на туалетном столике в сложенной втрое открытке с надписью «Посетите „Sabre Room“»[58]. Однако полиция нашла немного марихуаны, но, поскольку это был номер Бейба, Джима не арестовали. Зато его переселили в противоположную часть отеля, в номер с окном, выходившим на парковку.

Когда корреспондент из журнала «Серкус» Салли Стивенсон спросил Джима о концерте в Майами, он наконец сдался и все рассказал:

– Думаю, я просто досыта наелся тем имиджем, который был создан для меня и которому я иногда осознанно, а чаще всего неосознанно потакал. Всего этого оказалось действительно слишком много для меня, и в один прекрасный вечер я просто положил этому конец. По моему мнению, проблема состояла в том, что я объяснил публике, что они – всего лишь скопище трахнутых идиотов, а не настоящие слушатели. В конце концов, что они делали? Моей главной мыслью было дать им понять: вы пришли не затем, чтобы послушать пару песенок в исполнении хороших музыкантов. Вы пришли сюда за чем-то другим. Почему бы не согласиться с этим и не предпринять что-нибудь?

Джим сказал, что воспринимал интервью как «все более важную форму искусства, которой предшествовали исповедь, дебаты и перекрестный допрос». Он выразил беспокойство относительно лос-анджелесских полицейских, назвав их «идеалистами… почти фанатиками, уверенными в правоте своего дела. Разработали целую философию, чтобы прикрыть свою тиранию».

В интервью Джим четко изложил свои мысли и переживания. Он впервые поделился с публикой своим опасением, что ему, быть может, осталось жить совсем недолго: «Я не отрицаю, что хорошо повеселился последние три-четыре года. Я встретил множество прекрасных людей и увидел немало интересного за короткий промежуток времени – то, что я, возможно, не узнал бы и за двадцать лет жизни. Не могу сказать, что жалею об этом». Но затем он добавил: «Если бы мне дали начать все сначала… Наверное, я бы предпочел тихую и осознанную жизнь „творца, упорно возделывающего свой сад“». Что случится, если Джиму придется сесть в тюрьму? Он надеялся, что остальные трое «продолжат работу и запишут собственный инструментальный материал, который не зависел бы от стихов – ведь они на самом деле не очень-то и нужны для музыки».

Тридцатого октября Джим вылетел в Майами, чтобы предстать перед судьей Мюрреем Гудманом. Перед оглашением приговора судья сказал несколько слов:

– Мысль о том, что ваше поведение приемлемо для общественных стандартов, абсолютно не верна. Если допустить, что наша нация принимает в качестве общественного стандарта непристойное раздевание и грубый язык, на котором вы говорили, то придется допустить и то, что слабое меньшинство, которое изрыгает непристойности, пренебрегает законами и порядком и выказывает крайнее неуважение к нашим общественным институтам и наследию, устанавливает свои общественные стандарты для всех нас.

Джим подумал, что это явно предвыборная речь, чьей целью является привлечение нескольких голосов на выборах судьи в следующем месяце. Приговор был таким, какого и ожидал Джим: максимум. За богохульство он был приговорен к шестидесяти дням тяжелого труда в тюрьме округа Дейд, а за раздевание – еще к шести месяцам, а потом еще два года и четыре месяца испытательного срока. Кроме того, он был оштрафован на пятьсот долларов.

На первой неделе ноября в Нью-Йорке Патриция Кеннели легла в больницу и сделала аборт. Ребенок Джима погиб на двадцатой неделе внутриутробного развития. Джим не присутствовал при этом и не позвонил.

В течение двух недель после вынесения приговора Макс Финк подал апелляцию в окружной суд США, а «Elektra» выпустила первый альбом с подборкой старых песен «Doors», «13» – по числу песен, отобранных из пяти первых альбомов группы.

Отношения «Doors» с «Elektra» были прохладными. Джек Хольцман ни в коем случае не хотел, чтобы его компания ассоциировалась с обвинениями по делу о Майами; сотрудникам «Elektra» он дал указания по мере возможности избегать этой темы. Общение оставалось дружеским, но когда «Elektra» попросила «Doors» одобрить выпуск альбома-антологии, эта просьба осталась не более чем формальностью. «Моррисон отель» хорошо распродался, учитывая обстоятельства, при которых он был выпущен, и то, что он вышел без поддержки хитового сингла. «Живой альбом», который последовал за ним через несколько месяцев, стоил дорого и распродавался плохо: всего 225 000 копий (половина от продаж «Моррисон отель»). «Elektra» хотела представить очередной диск под Рождество, поэтому «Doors» неохотно согласились на выпуск «13». А Джим даже согласился сбрить бороду для фотосессии, на которой был сделан снимок для оборота обложки.

Фотосессия для альбома «Doors» «13», 1970 г. Фото Эдмунда Теске

Джим терпеть не мог обложку «Живого альбома». Первоначально предполагалось, что на обложке будет эффектная зернистая голубоватая фотография с концерта группы в театре «Aquarius», где была записана включенная в альбом песня «Чествование ящерицы». Художественное отделение «Elektra» решило, что такая фотография недостаточно бросается в глаза. Прямо на фотографию для лицевой обложки была наложена цветная фотография Джима, сделанная больше года назад во время концерта в «Hollywood Bowl», и альбом вышел в продажу раньше, чем об этих изменениях узнали в офисе «Doors». Джим был вне себя от гнева.

Не понравилась ему и обложка «13», на которой также была воспроизведена фотография молодого Джима Моррисона, значительно крупнее, чем фото остальной группы. «Elektra» явно хотела видеть «хорошенького» Джима Моррисона. Удивительно, но Джим выразил свой гнев лишь нескольким близким друзьям. Хотя Рэй, Робби и Джон привыкли к вниманию, которое уделялось солисту их группы, это расстраивало Джима.

Через неделю после выхода альбома «13» умер от рака желудка старый друг Джима по кинематографической школе Калифорнийского университета Феликс Винейбл.

Благодаря репетициям песен для нового альбома расписание Джима снова становилось продуктивным, несмотря на психологическую травму. Поскольку большая часть материала, вошедшего в альбом, была написана значительно раньше, альбом сложился гораздо быстрее, чем ожидалось. Зловещая песня «Машины шуршат под моим окном» («Окно начинает дрожать от звукового удара, / Холодная девочка убьет тебя в темной комнате») была найдена в одной из немногих сохранившихся записных книжек времен Вениса. Стихи «The WASP (Texas Radio amp; The Big Beat)» были включены в оригинальную сувенирную книжку «Doors», вышедшую еще в 1968 году, и в том же году Джим написал стихи для другой песни, «Оборотень». «L'America» была записана для «Забриски Пойнт» Антониони.

Новый материал включал в себя и две песни, длившиеся соответственно семь и восемь минут, обе они были автобиографичны по содержанию и поэтике, и обе выделялись сильными стихами и музыкой. Первая из них, «Женщина из Лос-Анджелеса», была безысходным приветствием Лос-Анджелесу, городу, который казался теперь Джиму нездоровым и отчуждающим. «Ты – счастливая юная леди в Городе Света? / Или всего лишь еще один потерянный ангел – Город Ночи». Лос-Анджелес был для Джима «городом ночи» (он взял эту фразу из романа Джона Ричи), и в другой строфе он это описывал более подробно: «Я еду по твоим автострадам, / Брожу по полуночным аллеям. / Копы в машинах, стриптиз-бары. / Никогда не видел женщину – / Такую одинокую, такую одинокую…» К этому он прибавил еще более мрачную мысль: «Мотель, деньги, убийство, безумие, / Давай сменим настроение с радостного на грустное». В следующей строфе он говорит о себе, используя анаграмму своего имени «Джим Моррисон»: «Мистер Моджо Райзин поднимается, /Продолжает подниматься, / Вынужден подниматься. / Поднимается, поднимается…»[59].

Слова песни «Женщина из Лос-Анджелеса», написанные рукой Джима Моррисона. Фото Дэниела Шугермана, архив «Doors»

В песне «Верхом на буре» не было игры слов, и она была медленнее, более джазовой, мелодичной, чем «Женщина из Лос-Анджелеса». Также ее считают более автобиографичной. «Верхом на буре, / В этот дом, где мы родились, / В этот мир, куда мы брошены, / Как собака без кости, / Как актер, живущий в долг, / Верхом на буре». Знакомая тема повторяется и в другой строфе – крике любви к Памеле: «Мир зависит от тебя, / Наша жизнь никогда не кончится. / Девочка, ты должна любить своего парня». В этой песне проявляется образ «Убийцы на дороге», навеянный «HWY».

«Doors» принесли эти песни Полу Ротшильду. К тому времени, когда они закончили запись альбома «Моррисон отель» в январе, их отношения с Полом ухудшились. Обычное для Пола стремление к совершенству, которое влекло за собой множество дублей при записи предшествующих альбомов, в результате чего множество номеров было записано вживую на концертах, по словам Джима, «стало утомлять нас». Что еще хуже, Полу не нравился новый материал.

– Он был ужасен, – говорит он, даже сейчас. – Весь материал был плохим, отношение было плохим, исполнение было плохим. После трех дней прослушивания я сказал: «Довольно!» по громкой связи и отменил сессию. Мы вышли пообедать, и я проговорил с ребятами три часа подряд. Я сказал им: «Послушайте, это полный отстой. Вряд ли мир хочет услышать именно это. Впервые в жизни мне стало скучно в студии звукозаписи, я чуть не заснул. Парни, напряжение между вами стало феноменальным». Джиму я сказал: «Это твоя запись. Это запись, которую ты хочешь записать, так что тебе над ней и работать. Почему бы вам, парни, не записать ее самостоятельно? Я умываю руки».

Критика больно ранила, особенно когда Пол назвал «Верхом на шторме» «коктейльной музыкой». «Doors» согласились, что не слишком хорошо играли и, возможно, еще не готовы к записи, но они не теряли веры в материал. После обеда они вернулись в студию со своим звукоинженером Брюсом Ботником и решили, что запишут альбом вместе с ним.

Памела оставалась в Европе, и Джим вышел на поиски девушки, которая пойдет – как это описывал Билл Сиддонс – «до конца».

– Он всегда брал от жизни по полной, – говорит Билл. – Джим – особенно пьяный Джим – всегда доводил цепочку событий до завершения, будь то трясина ада или райские кущи. Люди это чувствовали, и отчасти поэтому они тянулись к нему. Моя жена Чери сказала ему, что однажды ему потребуется женщина, которая могла бы зайти так же далеко, как и он, женщина, которая смогла бы увлечь его за собой так же глубоко, как он сам мог увлечь людей за собой.

Возможно, Джим решил, что он нашел такую женщину в Ингрид Томпсон – пышнотелой, полногрудой скандинавке, похожей на Джули Ньюмар[60]. Девятнадцатого ноября, когда муж Ингрид уехал по делам в Португалию, Джим переехал в «Шато Мармон» – еще одну гостиницу на бульваре Сансет – и они стали встречаться.

Ингрид слегка приоткрыла входную дверь, и Джим вставил в щель ногу. Он был пьян, с отросшей бородой, в замызганной армейской куртке, и был похож на одурманенного горца. Ингрид приоткрыла дверь пошире.

– Ты же знаешь, что я всегда любил тебя, – сказал Джим.

Следующие несколько недель Джим приезжал домой к Ингрид около двух-четырех раз в неделю, часто еще с какой-нибудь девушкой, которую он уболтал поехать с ним «домой» и с которой он обнимался на лестнице у двери, прежде чем войти. Ингрид терпеть этого не могла, о чем говорила Джиму, но он лишь пожимал плечами и отвечал, что дает Ингрид столько, сколько может. В конце месяца он сказал ей, что хочет, чтобы она родила ему ребенка, и театрально бросил ее противозачаточные таблетки в камин.

– Нам было действительно классно, – говорит Ингрид. – Никто из нас этого не ожидал. Он по-настоящему любил жизнь, как и я. Единственной неприятностью было слишком большие количества кокаина, который срывал нам крышу. Он думал, что я еще более сумасшедшая, чем он, и хотел посмотреть, как далеко я смогу зайти.

Джим нюхал кокаин уже более года, впервые всерьез подсев на него, когда они с Майклом Макклюром получили в «MGM» тысячу долларов «на разработку», пока писали сценарий, и второй раз – когда Пол Ротшильд записывал с ними «Моррисон отель». Однажды Джим с одним менеджером из «MGM» купили унцию кокаина, и Джим попросил:

– Держи его у себя в сейфе и давай мне понемногу за раз, что бы я ни говорил, ладно?

Патриции Кеннели он как-то сказал:

– Если бы у меня на заднем дворе была гора кокаина, я бы ее вынюхал – просто потому, что она у меня есть.

Придя однажды ночью к Ингрид, он принес с собой бутылку шампанского и порцию кокаина больше обычной, в коробке из-под 35-миллиметровой кинопленки. Весело вытянув вперед обе руки, он вошел в дом и сел за кофейный столик. Подняв тост за ум, правильные взгляды и европейский шарм Ингрид, он одним глотком опустошил свой бокал. Затем раскрыл коробку из-под пленки и вывалил горку кокаина на стеклянный кофейный столик. Медленно, молча, он собрал его в узкие дорожки по два дюйма длиной своей кредитной карточкой «BankAmericard». Затем он взял хрустящую стодолларовую банкноту и туго скрутил ее. Они по очереди вдохнули порошок, употребив за раз дозу стоимостью около пятидесяти долларов.

Кайф наступил почти мгновенно. Сердца стали биться чаще, температура тела немного поднялась, зрачки расширились, лица зарумянились. Через несколько минут они оба были словоохотливыми, неугомонными, возбужденными. Они чувствовали себя самоуверенными и сверхсильными. Они вдохнули дозу еще на пятьдесят долларов.

Возбуждение от кокаина коротко и сладко. Но если человек может его себе позволить, он употребляет все бóльшие дозы. Джим недавно пробовал невероятные количества этого наркотика со Стивом Стиллсом и еще несколькими приятелями, а теперь он делал то же самое вместе с Ингрид. Через три часа коробка из-под пленки была почти пуста. Они разделись и принялись танцевать в лунном свете. Потом завалились на кровать. Ингрид начала рассказывать о своей родной стране и о своих странных друзьях. Она призналась, что иногда пьет кровь.

– Чушь! – воскликнул Джим.

– Нет. Это правда, – поклялась Ингрид, убедительно кивая головой. – Пью. Иногда.

– Ладно, – ответил Джим с улыбкой, – тогда давай выпьем с тобой немного прямо сейчас. – Он казался серьезным.

Ингрид попыталась обратить все в шутку. Щелкнув пальцами, она сказала:

– Ой, забыла: продавец крови сегодня выходной.

– Давай выпьем немного крови прямо сейчас, – повторил Джим.

Джим вспомнил, как Патриция брала у него кровь из запястья и предплечья во время их свадебной церемонии и как это, вероятно, способствовало его тогдашнему обмороку. Джим страшно боялся острых предметов.

– У тебя есть бритвенные лезвия? – спросил он.

Ингрид поняла по его голосу, что он просил ее пожертвовать немного крови. Она отправилась в ванную на поиски. Через пару мгновений она держала лезвие в руке, едва касаясь одним углом мясистой подушечки плоти там, где ее большой палец соединялся с кистью левой руки. Закрыв глаза, она нервно полоснула себя по руке. Когда она открыла глаза, крови не было. Она опять закрыла глаза и сделала еще один надрез.

С пятой попытки кровь забила струей, орошая все вокруг, и Джим вскрикнул, хватая бокал из-под шампанского, чтобы собрать ее. После они занимались любовью и танцевали, измазав свои тела кровью.

Когда Джим проснулся следующим утром на простынях с пятнами засохшей крови, с бурыми полосками крови Ингрид почти по всему своему телу, он перепугался. Паранойя усилилась.

С конца ноября и всю первую неделю декабря почти каждый день в домик Джима в «Шато Мармон» приходил Ларри Маркус и еще один сценарист, друг Ларри по имени Сайрус Моттел. Сначала они стучали «условным стуком», на который Джим выглядывал из окна на втором этаже, чтобы посмотреть, кто пришел. Наконец им разрешали войти в прибежище Джима, заставленное от стены до стены книгами, в основном – сборниками поэзии. Хотя холодильник был забит пивом, никакой еды не было.

Они готовили новый фильм. По их задумке, картина должна была рассказывать о личности. Они решили (с подачи Джима) показать историю молодого кинорежиссера из Лос-Анджелеса, который в один прекрасный день бросил работу, жену и детей, чтобы пропасть в джунглях Мексики, по выражению Джима – «в безумных поисках абсолютного нуля». Джим и Ларри ударили по рукам, и с помощью Макса был подписан договор. За услуги Джима как соавтора, сопродюсера и исполнителя главной роли Ларри лично гарантировал ему 25 000 долларов.

По вечерам они иногда ходили в «Cock'n'bull», ресторан на Стрип. Однажды, вместе с Фрэнком Лишандро, Джим сочинил словесную пародию на идею сценария и фактически разрушил его, разбив все надежды Ларри и жестоко расправившись со своими собственными. В другой раз, в присутствии Сайруса и Ларри, Джим за ужином выпил три бутылки скотча, а после этого бросился на Сансет регулировать движение своим пиджаком, будто мимо неслись быки с корриды в Памплоне.

Как-то раз Джим забрал Ларри Маркуса из студии «Columbia», на одной из целой серии ужасных машин, которые он брал напрокат. Не говоря ни слова, он полдня гонял по Лос-Анджелесу. Он даже не включил радио. Ларри сидел в машине молча. Будто в ловушке.

Глава 11

Шестого декабря Джим позвонил по телефонному номеру, который дал ему Джек Хольцман, и поговорил со звукоинженером, который оборудовал студию «Elektra».

– У меня послезавтра день рождения, – сказал ему Джим, – и мне очень хотелось бы записать немного своих стихов.

Восьмого числа они были в «Village Recorders», в двух кварталах от бара, где Джим выпивал, когда учился в кинематографической школе Калифорнийского университета, – «Lucky U». Перед тем, как прийти в студию, он выпил с Фрэнком и Кэти, Аланом Ронэем и одной молодой шведкой. Когда они добрались до студии, звукоинженер вручил Джиму бутылку ирландского виски на четверть галлона. Джим начал читать и пить.

Как и его «Американская молитва», значительная часть того, что Джим читал в тот вечер, принимало форму мольбы. Четыре часа подряд Джим читал толстую пачку аккуратно отпечатанных листов бумаги, напиваясь все сильнее.

Воодушевленный этой записью, Джим согласился попробовать выступить снова, в Далласе в пятницу одиннадцатого декабря и в Новом Орлеане на следующий день.

Выступление в Далласе прошлом с триумфом. За этот единственный вечер «Doors» и Джим доказали себе и своим недоброжелателям, что они по-прежнему представляют могущественную силу, с которой нужно считаться. На обоих концертах в шеститысячном зале был аншлаг, и после каждого концерта группа дважды выходила на бис. Джим был в хорошем расположении духа, а группа выглядела собранной и сильной. Они впервые выступили перед восхищенной публикой с песней «Верхом на буре». После второго концерта за кулисами четверо музыкантов «Doors» подняли тосты за успешное воссоединение.

Несмотря на это, Новый Орлеан оказался трагедией. Если в Далласе все было хорошо, в Майами – отвратительного Новый Орлеан стал концом. В тот вечер Рэй понял, насколько исчерпаны душевные силы Джима.

– Слушай, это видели все, кто был там. Он утратил всю энергию примерно в середине выступления. Повис на микрофоне, и его силы улетучились. Было буквально видно, как они покидают его. Он был истощен.

Словно бросая вызов своей слабости, Джим поднял микрофонную стойку и несколько раз стукнул ею по сцене, снова и снова, пока наконец не послышался звук треснувшей доски. Он бросил стойку в ошеломленную аудиторию, повернулся, повалился на барабанную установку, сел и замер. «Doors» больше никогда не появлялись на публике вчетвером.

В Лос-Анджелесе в жизни Джима наступило просветление, когда из Парижа вернулась Памела. Она даже обрадовалась тому, что у Джима в ее отсутствие немного поехала крыша, но сама призналась друзьям, что и у нее дела шли не лучшим образом. Она говорила, что рада вернуться на Нортон-авеню, пусть даже Джим все еще оставался в «Шато». Он отвечал, что ему нужно место для деловых встреч. Памела знала, что очень скоро Джим вернется к ней в постель и за стол.

Когда Джим шаркающей походкой вошел в офис «Doors» за несколько дней до Рождества, Кэти Лишандро, жена Фрэнка и секретарь «Doors», сказала, что на столе его ждет записка.

И в самом деле она была там.

«Я в городе, – говорилось в ней. – Позвони мне. Патриция». Записка была приколота к столу кинжалом.

Джим не видел Патрицию Кеннели со времен Майами и не приехал поддержать ее во время аборта. Она оставила номер телефона Дианы Гардинер, бывшего рекламного агента Джима. Джим узнал этот номер, потому что Памела жила этажом выше Дианы и, не имея собственного телефона, пользовалась телефоном Дианы. Сейчас у Дианы остановилась Патриция.

Джим позвонил через полчаса. «Doors» решили записывать новый альбом в репетиционной комнате под офисом, и Джим пригласил Патрицию прийти, пока он закончит песню. Она отказалась под тем предлогом, что сессии записи заставляют ее скучать… почему бы ему не зайти к ней? Джим согласился, но не пришел.

Через четыре дня, на Рождество, Патриция сняла трубку телефона Дианы и услышала, что кто-то звонит Памеле. Патриция решила пойти наверх и позвать Памелу. Она достаточно долго избегала общения с Памелой, хотя вскользь встречалась с ней на вечеринке в отеле «Хилтон» в Нью-Йорке. Теперь же, когда Памела пообщалась по телефону, они стали разговаривать. Памела была уже очень обдолбана транквилизаторами, поэтому Патриция выкурила за компанию такое количество травы, которого хватило бы на пять-шесть человек. Они пили вино и говорили почти три часа. Не было ни неприязни, ни вражды.

Памела поведала Патриции, что они с Джимом на самом деле не женаты – в этом она признавалась крайне редко, разве что близким друзьям, и называла себя миссис Моррисон, даже когда звонила в офис «Doors». Патриция рассказала Памеле про аборт, но не упомянула о свадьбе по викканскому обряду.

– Ух ты, здорово, – воскликнула Памела. Затем сделала паузу. – Но было бы даже еще лучше, если бы ты могла любила Джима настолько, чтобы родить ребенка.

Патриция возразила:

– Я склонна думать, что любила Джима, любила себя и любила этого ребенка достаточно сильно, чтобы не иметь его.

– Ага, но если бы ты родила ребенка, ты могла бы все бросить и жить в деревне. Конечно, Джим никогда бы не посылал тебе никаких денег, потому таким образом он…

Послышался лай собаки Памелы, Сэйджа. Джим возвращался с прогулки. Патриция напряглась, а Памела смертельно побледнела и бросилась за дверь, встретив его потоком слов:

– Джим, Джим, не входи сюда. Не входи сюда. Здесь только Диана…

Пока Джим поднимался по лестнице в квартиру Памелы, он беспрерывно хихикал. Памела вернулась в квартиру Дианы и яростно взглянула на Патрицию:

– Что мне теперь делать? Джим меня прибьет. Он знает, что я была здесь и говорила с тобой, он знает, что это была ты. – Затем она отправилась наверх, вслед за Джимом.

Вскоре Джим спустился вниз один и вел себя с Патрицией с обаянием и изяществом: подливал ей вина, говорил с чувством, сконфуженно кивал, когда она высказала ему упрек, что в Майами он обращался с ней, как с молоденькой фанаткой. Он посетовал, что у него просто были сложные времена, из-за суда и всего прочего.

– Но ты одна-единственная способна все понять, – добавил он. – Ты была там…

К тому времени, когда к ним спустилась Памела, в комнате было полно людей. Диана вернулась домой, приведя с собой гостей. Джим и Патриция сидели на полу, в стельку пьяные, и шумно играли в карточную игру «война». Джим сдал карте и Памеле. Он обыграл обеих девушек раз двадцать подряд.

Через некоторое время Памела попыталась забрать Джима с собой наверх. Он отказался и остался на своем месте. Этот конфликт интересов смутил всех в комнате. В конце концов Диана дала Памеле немного амилнитрата и отвела ее наверх, будто Памела была наполовину другом, наполовину малолеткой, нуждающейся в опеке.

Позже, когда все остальные отправились спать, Джим стал упрашивать Патрицию поехать с ним в «Шато». Потом он передумал и заявил, что слишком пьян, чтобы вести машину, но что он снова любит ее, и предложил спать на полу. Патриция пожала плечами. Они нашли лишнее стеганое одеяло, завернулись в него и уснули посреди комнаты.

В десять утра Памела спустилась вниз и постучала в дверь Дианы. Диана вышла из своей спальни, немного приоткрыла дверь и сказала Памеле:

– Я не собираюсь отрицать, что он здесь.

Памела вошла внутрь и встала над Джимом и Патрицией, которые все еще прижимались друг к другу, обнаженные, под одеялом Дианы. Это напоминало французский фарс – так нелепо, так ужасно и так смешно одновременно, что никто не знал, смеяться, плакать или рвать и метать.

– Я могу сказать тебе только одно, – нараспев произнесла Памела, – и я скажу это перед всеми этими людьми:

Джим, черт тебя побери, ты испортил мне Рождество. Ты портишь мне его каждый год. Ты делаешь это уже четвертый год подряд. Я больше не могу это терпеть!

На лице Джима застыла ухмылка; Патриция, которая сразу поняла, что этот момент – одна из высших точек ее жизни, прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и попыталась быть тактичной:

– Памела, это не то, что ты думаешь, поверь мне…

Тут вступила Диана:

– Памела, все, что тебе нужно, так это несколько витаминных таблеток и апельсиновый сок. Пойдем со мной на кухню.

Памела покорно последовала за ней, а Джим стал натягивать штаны.

– Боже мой, – проворчал он, – когда только закончатся все эти скандалы…

– О, пощади меня, Джим, – взмолилась Патриция, но она смеялась вместе с ним. – Ты хотел, чтобы это случилось. Кто придумал здесь остаться?

– Ага-ага. Ты права – как всегда.

Когда Памела и Диана вернулись с вином, они все вместе уселись на полу, скрестив ноги, и снова напились в стельку.

– Не переживай ты из-за этого, – сказал наконец Джим Памеле, обняв ее за талию. – Это все останется в семье.

В конце концов преданность и терпение Памелы склонили Джима на ее сторону, и большинство ночей в январе и феврале 1971 года он провел в постели Курсон. Казалось, что он наконец-то наслаждается периодом домашнего спокойствия.

Той зимой он работал одновременно над четырьмя большими проектами в четырех интересовавших его жанрах искусства: поэзии, кино, музыке и театре. Во всех этих четырех проектах Джим был не только автором, но также исполнителем. Макс Финк вел переговоры с «Elektra» о небольшом авансе на запись альбома со стихами. Возобновились встречи с Ларри Маркусом, сценаристом, который хотел теперь снять Джима в фильме в Италии. Джим также снова встречался со своим другом, «Филармоническим Фредом» Майроу, чтобы обсудить спектакль, в котором Джим должен был играть военнопленного во Вьетнаме.

Проектом, приносившим наибольшее удовлетворение, был новый альбом «Doors», запись которого проходила у них в офисе и в репетиционной комнате – ее называли «Мастерская „Doors“». Ребята сами продюсировали этот альбом, с помощью своего давнего звукорежиссера Брюса Ботника.

– Наконец-то, – говорил всем Джим, – я делаю блюзовый альбом.

И он был прав. Смелые, сексуальные «Doors» вернулись, с брехтианской колкостью и карнавальным разгулом ранних выступлений группы в клубе «Whiskey».

Фонд борьбы с наркотиками «Сделай это сейчас» всю свою энергию направлял на то, чтобы если не прекратить, то хотя бы снизить тревожно растущие объемы употребления потребления метедрина («спида») в Америке. Для выполнения этой задачи они привлекали различных молодежных лидеров, которые записывали ролики для радио из серии «„Спид“ убивает». Согласились сделать подобные ролики Фрэнк Заппа и еще несколько именитых рокеров. Джим игнорировал просьбы этого фонда несколько месяцев, пока однажды не снял трубку телефона в офисе «Doors» и неожиданно для себя согласился принять сегодня вечером корреспондента, который запишет его речь против наркотиков. Все слышавшие этот разговор немало удивились, когда Джим дал свое согласие.

– Блин, да почему бы и нет? «Спид» запускает червей в уши. Я знаю эту пакость, которая лезет прямо в мозг, – и не хочу, чтобы фаны слушали мою музыку с отравленным сознанием.

Однако все знали, что Джим никогда не позволил бы использовать себя, чтобы влиять на своих поклонников – любым образом, в любое время и в любых целях. Почему же он так резко переменил свое мнение?

– Джим, мне кажется, ты говорил, что хотел заставить фанатов думать своей головой, а? – спросил Денни Салливан. Денни по-прежнему разбирал фанатскую почту Джима и стал неотъемлемым членом коллектива офиса. Джим и раньше рассказывал Денни о вреде сильных наркотиков.

– Говорил, черт побери, но из-за этого дерьма они не могут думать. Вот тебе и весь сраный расклад. И вообще, кто назначил тебя распорядителем моих дел? – Джим шутил, но в то же время он говорил серьезно. «Спид» был убийственной новинкой, и Джим знал это.

Когда наконец приехал представитель фонда «Сделай это сейчас» с магнитофоном, чтобы сделать шестидесятисекундную запись, Джим сел за стол и любезно предложил ему место напротив. Он явно хотелось понравиться репортеру.

На репетиции в студии «Doors» в Западном Голливуде, 1969 г. Фото Джерри Хопкинса

– Ладно, а вот сейчас мы хотим, чтобы вы начали со слов… – суетился взволнованный репортер: – «…Это Джим Моррисон из „Doors“», а потом… м-м-м, просто своими словами скажи им, что «спид» убивает.

Джим немного подумал и кивнул.

– Ладно, работает твоя штука? Проверка, проверка… лучше перемотай его назад и проверь, что все работает.

Не хочется мне разводить всю эту антимонию, а потом выяснить, когда будет слишком поздно, что ты упустил свой единственный шанс.

Репортер перемотал пленку, все проверил и снова перемотал на начало:

– Готовы, Джим?

– Готов.

– Хорошо, теперь поехали.

Джим немного подумал и начал говорить:

– Привет, мелкие засранцы, которые торчат возле радиоприемников вместо того, чтобы делать уроки, это Джим Моррисон из «Doors»…

Представитель фонда «Сделай это сейчас» остановил магнитофон. Джим подмигнул Денни.

– Ты чего творишь? – спросил он репортера. – Я еще не закончил!

– Пожалуйста, Джим, мы сможем все записать за минуту, если вы будете выражаться попроще. Помните, что это запись для средств массовой информации.

Джим внимательно все выслушал и снова кивнул:

– Кажется, понял. Можно пробовать еще разок?

Магнитофон снова включили на запись.

– Привет, ребятки, как делишки? Это ваш старый приятель Джим Моррисон, я пою в группе, которая называется «Doors», наверняка вы о ней где-то слышали. Мы сделали несколько песен, но я никогда не написал ни одной песни под «спидом». Вот, блин, под мухой – это да-а-а…

Начавший раздражаться представитель фонда снова остановил магнитофон:

– Пожалуйста, вы должны понять, что нам нужно. Фрэнк Заппа повеселился во время записи. И вы тоже можете веселиться, но вы должны оставаться серьезными.

Джим вроде как все понял.

– Ладно, все ясно. Врубай свою чертову машинку. Щас все получится. Обещаю… Привет, это Джим Моррисон из «Doors». Я просто хочу вам сказать, что гонять «спид» по вене вредно, поэтому лучше нюхайте его.

Магнитофон снова выключили, а репортер застыл как камень. В комнате воцарилась тишина.

– В чем дело? Все в порядке?

Репортер только покачал головой. Джим встал и положил ему руку на плечо:

– Слышь, чувак, извини, давай, перемотай на начало. Извини, я больше не буду. Сейчас мы для тебя все с первого раза запишем. Честно.

Репортер взглянул на Джима:

– Обещаете?

– Обещаю, – с серьезным видом сказал Джим.

Магнитофон снова был включен на запись.

– Привет, это Джим Моррисон. Не колитесь «спидом». Честное слово, ребята, курите траву.

Репортер поднял глаза:

– Кажется, мы уже приближаемся к цели, Джим, если вы замените последние несколько слов.

– Понял тебя на все сто, – заверил его Джим. – Давай, мотай еще раз.

На этот раз Джим сделал формальное вступление и предупредил, что колоться «спидом» «не очень круто, потому что от ширяния „спидом“ съезжает крыша, а если переширяешься, то крыша уедет навсегда».

Человек из фонда «Сделай это сейчас» окончательно потерял терпение и чуть не плакал. Джим утешал его:

– Ты че, чувак! Слышь, ты извини, я просто пошутил. Щас мы все сделаем как надо, я обещаю.

– Не знаю, Джим, – сокрушался репортер, качая головой. – Я не могу просидеть здесь весь день.

– Давай последний разок, – настаивал Джим.

– Хорошо, но если у вас и на этот раз ничего не получится, то больше пробовать не будем.

– Извини. Это будет идеальный дубль… Знаешь, что такое «дубль»?

Джим аккуратно поднес ко рту микрофон. Он сделал паузу и начал:

– Привет, это Джим Моррисон из «Doors», я хочу сказать вам одну вещь. – Джим улыбнулся репортеру, который с надеждой улыбнулся в ответ. – Не колитесь «спидом». «Спид» убивает. Пожалуйста, не колитесь «спидом», попробуйте транквилизаторы, ага, транквилизаторы, барбы, «колеса», красненькие такие, они гораздо дешевле, и…

Магнитофон все еще крутился, но репортер уже дошел до ручки. Он вскочил, напялил пиджак и, схватив магнитофон, выбежал из офиса. Комната взорвалась от смеха. Джим записал свое обращение так, что его невозможно было отредактировать.

– Че это с ним? – спросил Джим. – Я слышал, Элис Купер сказал, что если поймает за руку кого-нибудь со шприцом «спида», то придет к нему домой и повесит его щенков. Я ничего подобного не говорил.

Фонд «Сделай это сейчас» так никогда и не записал речь Джима Моррисона против наркотиков.

Джим достаточно долго не встречался с местными журналистами. И еще дольше не давал эксклюзивных интервью.

Джиму нравилась «Лос-Анджелес фри пресс» за ее взгляды, направленные против истэблишмента. Так как он считал, что газета была «частью повседневной жизни каждого», он уделил музыкальному обозревателю газеты Бобу Корушу достаточно времени для хорошего интервью и еще раз показал себя вдумчивым собеседником. Когда Джима спросили о бунтах на ранних концертах «Doors», он ответил, что рок-концерты тогда были формой «человеческой толпы, призванной сообщить о неудобствах перенаселенности», совсем как роение среди насекомых и сбивание в стаи некоторых видов животных. «Я еще не до конца это проработал, – искренне признался он, – но думаю, что-то в этом есть». Некоторые из его ответов содержали афоризмы: «Мне кажется, что в искусстве, и особенно в кино, люди пытаются обосновать свое существование», – или о Чарли Мэнсоне: суд над ним был «способом общества ассимилировать ужасное событие».

Тема выпивки была затронута случайно, когда Джим сказал, что он пропустил много хорошей музыки с тех пор, как его с Бейбом перестали пускать в «Troubadour». Журналист поинтересовался, почему. Джим сделал паузу, вскинул голову и провел кончиками пальцев по своим густым усам.

– У меня, хм, был период, когда я много пил, – сказал он наконец. – На меня оказывалось слишком сильное давление, с которым я не мог справиться. – Джим снова сделал паузу. – Кроме того, мне кажется, что пьянство – это способ справиться с жизнью в нашем перенаселенном мире, а еще это последствия скуки. Я знаю людей, которые пьют от скуки. А мне пить нравится. Выпивка расслабляет людей и иногда помогает поддерживать беседу. А еще она… не знаю, иногда бывает вроде азартной игры. Понимаете? Пьешь всю ночь подряд и не знаешь, чем все закончится на следующий день. Может, все будет хорошо, а может, случится катастрофа. Это как игра в кости. Все курят траву. Вы, наверное, ее уже и наркотиком не считаете? А три года назад была эта волна галлюциногенов. Не думаю, что у кого-то хватит сил постоянно отправляться в такие путешествия. Потом переходишь на наркотики, и алкоголь – один из них. Вместо того чтобы пытаться больше думать, ты пытаешься убить мысли… алкоголем, героином и транквилизаторами. Это же болеутоляющие средства. Думаю, именно так люди на них подсаживаются.

Джим описывал американское общество начала семидесятых, но, возможно, он говорил и про себя с Памелой. До сих пор ей удавалось скрывать он него свои эпизодические приемы героина, но он знал, что ее можно назвать «подсевшей на транквилизаторы», практически так же, как он почти по всем параметрам подпадал под определение алкоголика. Хотя Джим заверил «Фри пресс», что его запойные дни уже позади, окружавших его людей поражало количество алкоголя, которое он поглощал.

Джим закончил свою тираду о пьянстве даже еще проще, чем начал.

– Мне нравится алкоголь, – сказал он, – потому что это традиционная штука, а еще я ненавижу хвастаться сексуальными победами. Понимаете? Я терпеть не могу все эти сальные намеки на то, сколько девчонок у меня было, поэтому я никогда этим не занимаюсь. Вот поэтому мне нравится алкоголь. Я могу заскочить в любой магазинчик на углу и купить все, что хочу.

И в самом деле, когда все шло так прекрасно, Джим пил не для того, чтобы избавиться от скуки. Как в юности, он пил по-черному. Пил, чтобы напиться.

Однажды он явился в бутик к Памеле, распевая во все горло «Человек черного хода» в компании двух новоприобретенных собутыльников; он взглянул на Денни, который помогал в магазине Джуди, сестре Памелы.

– Продай этим джентльменам какую-нибудь одежду, – заплетающимся языком пробормотал он. Потом повернулся к ним: – Чего желаете? У нас есть отличные ткани и несколько превосходных костюмов, скроенных и пошитых на нашей собственной фабрике гномов в Швейцарии. Их проворные ручки и зоркие глазки создают великолепные вещи, можете не сомневаться.

Вдруг Джим повалился на стул, уронил голову на грудь и захрапел.

Когда Джим проснулся, его друзья уже ушли, зато пришла старшая сестра Денни. Денни представил ее Джиму.

– Твоя сеструха? – переспросил Джим. – Ты никогда не грил мне, что у тя есть такая сестра. Ого-гоооооо-ооооооо! Ты глянь, какие сиськи!

В этот момент в бутик вошла пышная матрона лет пятидесяти. Восприняв восклицание Джима на свой счет, она бросилась на него со своей дамской сумочкой и стала гонять его вокруг прилавка с ювелирными изделиями, отстав только после того, как дала ему две-три затрещины.

– О боже, – простонал Джим, когда инцидент был исчерпан. – Не припомню такой тренировки с тех пор, как отец гонялся за мной по кухне с бейсбольной битой.

В другой раз Джим завалился в магазин, налетел на стойку с рубашками, повалил ее и сам рухнул сверху. В этот раз здесь оказалась Памела, которая просто взорвалась:

– О боже мой, что за херня! Он же пьян! Черт тебя побери, Джим Моррисон, сукин ты сын!

– Пьян? – сказал Джим, медленно поднимаясь и невинно улыбаясь. – Только не я, мэм. Я споткнулся. Это вышло случайно.

Вскоре в магазин зашел Бейб и увел Джима выпивать в «Palms».

В тот вечер в «Шато Мармон» Джим опять выкинул трюк Тарзана. Он залез на крышу и попытался по водосточной трубе забраться в окно своей спальни.

– Единственное, почему он не разбился насмерть, – говорит Бейб, – это то, что он упал на крышу сарая, пристроенного к задней стене коттеджа. Старик, это нужно было видеть.

Джиму было без разницы, что пить: один день – коктейли с джином, на второй – запивать виски пивом, на третий – «Черный русский», на четвертый – неразбавленную текилу, потом – «Сингапур» или какой-нибудь другой «тропический» напиток с фруктами, когда он был голоден. Только конечный результат был неизменным: сильнейшее опьянение.

Не замедлили сказаться проблемы со здоровьем. Начав с нескольких сигарет, которые Джим «стрелял» на своих концертах, он дошел до трех пачек «Мальборо» в день. Его стал мучить резкий кашель. Как он сказал Робби, однажды у него был кашель с кровью.

В его голосе по-прежнему оставалось много характерной грубовато-хриплой сексуальности, но тембр был непоправимо испорчен. Когда Джек Хольцман услышал первые рабочие записи «Женщины из Лос-Анджелеса», он подумал: «Это последний альбом Джима как вокалиста».

Моррисон располнел и весил 175 фунтов – на 40 больше, чем в то время, когда первые рекламные фотографии концентрировались на его поджаром торсе. Он плохо питался, получая основную долю калорий из спиртного. Теперь у него было обрюзгшее тело алкоголика.

В декабре Майкл Макклюр завязал с пьянством и написал Джиму письмо с предложением тоже попробовать бросить пить. Джим так и не ответил. Когда он пригласил на обед Майкла и его агента, Сильву Романо, Сильва предложила поиграть в игру.

– Я думаю, – пояснила она, – мы все согласимся с тем, что независимо от того, сколько нам лет по календарю, глубоко-глубоко внутри мы ощущаем определенный возраст и полагаем, что все люди видят нас именно такими.

Майкл заявил, что он перешел порог одиннадцати лет.

Сильва призналась, что всегда втайне считала себя девятнадцатилетней.

Джим, который всего несколько недель назад отпраздновал свой двадцать седьмой день рождения, мрачно произнес, что чувствует себя на сорок семь лет.

На первой неделе января 1971 года Джим сидел у себя за столом и читал «Роллинг стоун». Он с удивлением обнаружил, что одному из самых влиятельных критиков журнала понравился последний альбом «Doors» «13».

Этажом ниже остальные ребята из «Doors» продолжали запись. Там были и басист Элвиса Пресли Джерри Шефф, и ритм-гитарист Марк Бенно. Джим убивал время в ожидании момента, когда ему нужно будет петь. Для этой песни он собирался использовать в качестве акустического помещения крошечную ванную. В большинстве других песен Джим пел «живьем» вместе с остальными. Все шло довольно легко. Через десять дней все уже будет записано, и только в двух из девяти песен (десятой стала «L'America», записанная несколько месяцев назад для «Забриски Пойнт») вокал Джима пришлось записывать заново.

Материал был хорошим и разнообразным и предоставлял всем членам группы равную возможность проявить себя. Джим решил спеть один из блюзов Джона Ли Хукера, песню из раннего репертуара «Doors», «Ползущая королевская змея». В другом, оригинальном блюзе «Машины шуршат под моим окном» Робби сыграл отчетливую гитарную линию в стиле Джимми Рида, а Джим перенял вокал из черных блюзов и в конце песни изобразил голосом незаурядное соло блюзовой гитары. Странное чувство юмора Рэя нашло свое место в середине «Гиацинтового дома». После того как Джим спел абсурдную строчку «Я вижу, что в ванной чисто», Рэй сыграл отрывок мелодии из Шопена, известной как «До конца времени». Песня «Верхом на буре» получились чистой и джазовой, потусторонней и полной надежды. «Люби ее безумно», песня Робби, которая будет выпущена как первый сингл ровно через год, оказалась карнавально-яркой, напоминающей более ранних, более отвязных и спонтанных, но вполне коммерческих «Doors».

Стихи Джима снова достигли своей пиковой формы, особенно в длинных песнях – «Женщине из Лос-Анджелеса», «Верхом на буре» и в так долго назревавшей «The WASP»:

Негры в лесу в ярком оперении;

И они говорят:

«Забудь ночь.

Живи с нами в лесах

Лазури. Здесь

Нет звезд; здесь

Мы под кайфом —

Безукоризненно чисты».

И позже в той же песне: «Вот что я тебе скажу: никакая высокая награда не сможет утешить нас, если мы сейчас пропустим рассвет».

Каждая из этих песен говорила о все возрастающем желание Джима сбежать. Джим заявлял, что слова «М-р Моджо Райзин» в «Женщине из Лос-Анджелеса» были не только анаграммой его имени, но и именем, которым он будет представляться, когда «рванет в Африку». Никто не воспринял это всерьез.

Название и припев песни «Мне так долго было плохо», «Мне было плохо так чертовски долго / Что сейчас мне вроде как стало лучше» из книги Ричарда Фарины с примерно таким же заголовком и содержало в себе немного откровенного мужского шовинизма:

Я сказал: крошка, крошка, крошка,

Не хочешь ли ты опуститься на колени?

Давай, милая малышка,

Давай, отдай мне свою любовь.

Это же самое мужское превосходство появилось и в песне Джона Ли Хукера:

Давай ползи,

Давай ползи,

Приползи сюда на четвереньках, крошка.

Заползи на меня.

Поскольку движение за освобождение женщин начало приковывать к себе все больше внимания, такие пассажи не прошли незамеченными.

По настоянию Денни Джим написал своими крупными, как у ребенка, небрежными каракулями, описание альбома для Дэйва Марша из «Creem», а затем перешел на автобиографические, личные оценки. Он назвал альбом своим видением Лос-Анджелеса как микрокосма Америки. Он написал Дэйву, что изначально приехал в Лос-Анджелес снимать фильмы и музыкой занялся случайно. Он описывал свои многочисленные новые проекты и выдал целое эссе о процессе в Майами. Он закончил письмо такими словами:

Я не сумасшедший.

Меня интересует свобода.

Удачи,

Дж. Моррисон.

Одинокая полная фигура в мятых заношенных куртке и джинсах, с огромной лохматой головой, медленно двигалась по голливудским улицам. День за днем Джим гулял, рассматривая оштукатуренную страну чудес словно в последний раз, затем наконец возвращался в квартиру на Нортон-авеню. Большинство ночей и много дней в январе и в первой половине февраля было проведено «дома» с Памелой: Джим читал, а Памела придумывала новые модели одежды для «Фемиды». Иногда Джим садился на пол рядом с собакой и начинал подвывать:

– М-м-м-м-м-м-ма, х-м-м-м-м-м-м.

Сэйдж отвечал точно в тон:

– М-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м.

Джим напевал снова, и Сэйдж брал ноту повыше.

К ним присоединялась Памела, и Джим жаловался, что она все испортила. Иногда они спускались вниз и обсуждали с Дианой Гардинер поездку во Францию. Они наконец-то решились осуществить свои планы: пожить, как изгнанники, в Париже месяцев шесть, а то и больше. Памела была в восторге. Даже Джим вроде бы успокоился.

То, что Джим уехал из Лос-Анджелеса, было неизбежно – как, возможно, и то, что он поехал в Париж. Последний альбом «Doors» был уже почти закончен, и Джим больше ничем не был обязан группе или компании «Electra». Ему не было горько, но он страстно желал сменить направление. И пришел к выводу, что, пока он остается в Калифорнии, те люди и места, в которых он так долго находил поддержку и опору, будут доминирующей силой в его жизни. У Джима не было настоящих врагов – ему пришлось бежать от собственных друзей.

Париж был естественным выбором. Алан Ронэй постоянно говорил об этом городе и каждый год туда ездил. Фред Майроу тоже жил там и поведал Джиму немало романтических историй. Сыграло свою роль и то, что Джим по-прежнему был увлечен Рембо, Селином и Бодлером. Кроме того, Париж служил традиционным выбором американских писателей и влюбленных.

– У него была одна по-настоящему замечательная идея по поводу Парижа, – говорит журналист Салли Стивенсон, который виделся с Джимом перед отъездом. – Он считал, что там он сможет быть самим собой и избавиться от толп людей, которые повсюду следовали за ним и превращали его жизнь в цирк, заставляя его быть другим человеком, которым он не являлся на самом деле.

Ни один из текущих проектов не задерживал Моррисона. «HWY» должен был либо найти дистрибьютора, либо нет, и присутствие Джима в Лос-Анджелесе не имело значения; с этим мог справиться Фрэнк. Выбрать обложку для его сборника стихов в бумажной обложке можно было по почте. Ларри Маркусу, казалось, даже стало легче, когда Джим предложил сделать перерыв на шесть месяцев. Маркус как раз получил заказ на сценарий для Артура Пенна. Альбом со стихами мог подождать, или же его могли закончить остальные музыканты группы без Джима, как они заканчивали без него другие альбомы.

В Париже Джим надеялся более плодотворно писать, и с этими мыслями в голове он позвонил своим литературным агентам, чтобы узнать, не заинтересует ли кого-нибудь из них импрессионистическая автобиография. Те посоветовали ему написать какой-нибудь текст, хотя бы в форме письма, который можно было бы показать издателям.

Джим велел Памеле как можно скорее ехать в Париж и подыскать там жилье.

– Ну давай, Джим! Нельзя же ехать в Париж в таком виде, ты похож на Горного Старика[61].

Диана Гардинер показывала на окладистую бороду Джима. Они с Памелой и Джимом пили вино в квартире Дианы. Памела согласилась, что Джим выглядел бы намного лучше без столь пышной растительности.

– Нет, – сказал Джим, – я, кхм… не хочу этого делать. Так я себя лучше чувствую. – Он откинулся на спинку стула.

– Что ж, – ответила Диана, – Памела так не думает, и если ты не доверяешь мнению Памелы, то кому ты можешь доверять?

– В конце концов он сел на мой обеденный стол, – говорит сегодня Диана, – и Памела постригла ему бороду и усы, так что он стал настоящим франтом.

В последние дни перед отъездом Памелы они посетили ее родной город Вид, проехав с Сейджем в «мерседесе» восемьсот миль на север к родителям Памелы в Ориндж, где оставили своего пса. Четырнадцатого февраля Джим отвез Памелу в аэропорт. На следующий день в холодном, дождливом Париже она остановилась в отеле «Георг V», в том самом, который Джима как-то назвал «борделем с красным плюшем».

– Теперь ты можешь прийти, – сказала в телефонную трубку Диана. – Она уехала.

Диана разговаривала с Патрицией Кеннели, которая приехала в Лос-Анджелес две недели назад и мельком встретилась с Джимом. Сейчас она жила в доме подруги. Диана сказала ей, что Джим ожидает звонка Памелы, чтобы присоединиться к ней в Париже, – так почему бы Патриции не навестить Джима?

– Знаешь, – сказала Диана, когда Патриция приехала и они откупорили бутылку вина, – наша дорогая подруга Грейс Спик[62] утверждает, что нельзя замыкаться на одном человеке. Просто воспринимай Джима как Жюстину в мужском обличье.

Несколько минут спустя приехал Джим и поднялся в квартиру Памелы. Всю мебель сдали на хранение, кроме матраса, битком набитого книжного шкафа, телевизора, стеклянного столика и большого пурпурного кресла, в котором Джим обычно читал. Патриция подождала пару минут, прежде чем постучать в дверь. Когда Джим впустил Патрицию, она сказала:

– У нас тут есть бутылка вина, но я не могу ее открыть, и я подумала, что, может быть, ты…

Джим обнял ее, и она осталась у него на неделю.

Патриция вспоминает последний день:

– Это был сущий ад. Все началось в четыре часа в каком-то баре, в компании студенток, сверкавших всеми своими голыми прелестями. Мы выпили столько порций текилы и пива, что каждую третью бармен наливал нам бесплатно. Последняя, которую я помню, была четырнадцатой. Затем мы поехали на запись с Джимом и подругой, у которой я жила, и та начала заигрывать с Джимом. Я возмутилась: «Когда я уеду домой, делай что хочешь, но будь так любезна дождаться этого».

Джим был абсолютно полигамным человеком, а подруга отличалась сексапильностью, так что ей было нетрудно его соблазнить. Они находились в «Poppy Studios», где микшировали альбом «Doors», и подруга отправилась в туалет. Через пять минут Джим тоже исчез. А еще через пять минут Патриция увидела, что они обнимаются на лужайке перед домом.

– Поднимайтесь! – крикнула Патриция, встав над ними.

Джим поднял на нее сонный взгляд и улыбнулся.

– Быстро! Оба! Встали!

Подруга схватила Патрицию и повалила на землю. На мгновение три тела переплелись, так что было непонятно, где чьи руки. Патриция вскочила на ноги и решительно произнесла:

– Дай мне поговорить с Джимом наедине.

Подруга ушла, а Джим сказал:

– Послушай, милая, ты же знаешь, я слишком пьян, чтобы сегодня трахаться, просто дай мне поспать с ней.

– Джим, – ответила Патриция, – это моя последняя ночь в Лос-Анджелесе, а завтра я уезжаю домой и, наверное, больше никогда тебя не увижу.

Джима рассердили такие собственнические чувства:

– Нет, я не собираюсь проводить с тобой еще одну ночь.

– Отлично. Но и с ней ты хрен ее проведешь.

Вернувшись домой, Джим начал рыться в буфете и ящиках на кухне. Девушки спросили, что он ищет.

– Вот, – ответил Джим, – я ищу нож или ножницы, чтобы вы могли кастрировать меня. Одна получит мой хер, а вторая – тело.

– А кто получит твою душу, Джим?

– О, ее я оставлю себе, если вы не возражаете.

На глазах у девушек Джим собрал все острые предметы и сунул их под диван в гостиной. Потом он лег и уснул.

– Он казался бесцветным, неподвижным – просто ужас, – вспоминает Патриция. – Лежа на диване, будто в гробу, он казался мертвецом. Я знала, что больше никогда не увижу его живым.

На следующий день Патриция вернулась в Нью-Йорк, зато приехал Том Бэйкер, проведший восемь месяцев в Лондоне. По крайней мере, столько прошло с тех пор, как Джим и Том виделись в последний раз. Теперь они кинулись встречать друг друга как братья, и к концу дня Джим опять так напился и так несносно себя вел, что их вышвырнули из одного клуба на бульваре Санта-Моника.

Пока Памела была в Париже, Джим играл роль беспечного холостяка. Он вернулся к проститутке, которую называл «женщиной из Лос-Анджелеса», чтобы как следует с ней попрощаться. Он стал бывать в новом клубе Маршалла Бревитца, в «Palms» и в «Телефонной будке», как правило, вместе с Томом, Бейбом и Фрэнком.

События стали развиваться еще быстрее, когда Джим узнал, что одна из его старых подруг сделала аборт (он просил ее оставить ребенка, но она отказалась). Он провел следующие четыре ночи с другими четырьмя подругами; он также позвонил по всем телефонным номерам, которые обнаружил, пока разбирал бумаги на своем столе в офисе «Doors».

Третьего марта «Elektra» устроила вечер в честь открытия своего нового офиса в Лос-Анджелесе, и, зайдя туда чисто символически («Я заплатил за это место и тоже могу посмотреть, как это выглядит»), Джим отправился к Фреду Майроу, где они пили и разговаривали, снова и снова возвращаясь к идее своего шоу.

– Мы хотели выразить и зафиксировать, – вспоминает Фред, – тот переходный момент, который мы так остро ощущали в Лос-Анджелесе в конце шестидесятых – начале семидесятых. Как сказал Хаксли: «Что-то пряталось между живыми изгородями и гаражами». Это была странная среда. Лос-Анджелес – что бы это ни означало – вот что мы собирались исследовать в нашем шоу. Это ощущение Лос-Анджелеса в голове одного военнопленного, который далеко от него и слишком хорошо его знает, чтобы справиться и с явным, и с тайным, с очевидным и менее очевидным в этом городе, который даже не является городом. Именно это и легло в основу шоу: когда помнишь что-то хорошо знакомое и видишь его вновь, после долгого отсутствия, словно восстав из мертвых.

Они набросали краткое содержание шоу, занявшие четыре страницы. Джим все повторял, что ему надо ехать в Париж.

– Ладно, хватит, – сказал Джим в конце концов, когда Фред опять стал упрашивать его остаться, – завтра я еду или в Париж, или в Каталину.

Джим и Бейб уже покаталась на той неделе на яхте «Doors», совершив однодневный круиз по побережью в Палос-Вердес. Четвертого марта они поехали в Каталину с двумя девушками. «Поездка прошла очень тяжело, – записал Бейб в своем дневнике. – Все обдолбались коксом и перепились. Следующее утро было прекрасное и ясное. Окна нашего номера выходили на Авалонский залив. Мы отправились в „Big Mike's“ и замечательно позавтракали: яичница, сосиски, ветчина, сардины, оливки, картошка, чили, мясная нарезка, тосты и пиво! пиво! пиво!»

Джим был рядом с Бейбом и следующие несколько дней: они разнимали начавшуюся в бассейне драку, сходили на бой Мухаммеда Али против Джо Фрейзера, гуляли по Венис-бич. Заглянув на пляж, они зашли пообедать на пирс Санта-Моники и, как писал Бейб, «подурачились в галерее игровых автоматов, а затем вернулись в город».

На следующий день Джим уехал в Париж.

Глава 12

Судя по рассказам Памелы, их краткое бегство в Париж было идиллическим. Ушел груз всех проблем, которые привели жизнь Джима к полному упадку. Он почти перестал пить. Он написал множество новых волнующих стихов, начал книгу о процессе в Майами (или автобиографию – рассказы Памелы разнятся), а кроме того, они вместе сходили в оперу и на симфонический концерт. Джим и Памела чувствовали себя молодоженами и понимали друг друга, как никогда раньше.

Но это были фантазии Памелы.

Особенно любила она рассказывать одну историю об их путешествии в Марокко:

– Однажды утром я проснулась и увидела в гостиничном бассейне одного красавчика, разговаривавшего с двумя молодыми американками. Я сразу же влюбилась в него. И тут я поняла, что это Джим. Я не узнала его. Он встал пораньше и сбрил бороду, и поскольку он сильно похудел, то казался другим человеком. Было так здорово опять влюбиться, заново, в человека, в которого я уже была влюблена.

«Дома» в Париже – иногда в отеле «Георг V», чаще в квартире на третьем этаже дома на Правом берегу, – поначалу все было спокойно. Основную массу времени они проводили в большой, светлой квартире в Ле Марэ – старом фешенебельном жилом районе около площади Бастилии. Они платили за нее 3000 франков в месяц.

Эту квартиру снимала молодая французская фотомодель Элизабет (ЗоЗо) Ларивьер и ее друг, американский телевизионный продюсер, но они собирались вскоре уехать: продюсер возвращался в Америку, где у него была семья, а ЗоЗо – на юг Франции сниматься в кино; так что они предложили Памеле одну из свободных спален, пообещав, что после их отъезда Памела с Джимом смогут поселиться в квартире как минимум на два месяца.

В течение двух недель, до десятого апреля, ЗоЗо оставалась в квартире, наблюдая за этой странной парой, привыкающей к Парижу и заново приспосабливающейся друг к другу. ЗоЗо их отношения казались эксцентричными. Всякий раз, когда она разговаривала с Памелой, та говорила только о Джиме и о том, какой он замечательный: «Только и слышишь: „Джи-им, Джи-им, Джи-им“». Но потом, когда Памела пропадала всю ночь с одним из своих французских приятелей, с которыми ее знакомил богатый граф, утром по телефону она умоляла ЗоЗо прикрыть ее: «„Пожалуйста, скажи Джи-иму, что я всю ночь провела дома у твоей подруги и вернусь к двенадцати“. И мне вечно приходилось говорить это Джи-иму».

Джим молча готовил завтрак, подавал его ЗоЗо в постель и присаживался поболтать с ней, пока они ели. Иногда по утрам он отправлялся после завтрака в самую маленькую из трех спален в квартире, куда он перенес стол ЗоЗо, сидел там и писал, или рылся в одной из картонных коробок с бумагами, записными книжками, пленками, газетными вырезками, фотографиями, фанатской почтой и рукописями, которые привез с собой, разбираясь в записях и памятных вещах из своего прошлого, пытаясь понять, с чем именно они связаны. Позже днем, когда менялся свет, проникающий в комнату со двора, Джим иногда переходил со своими записными книжками за обеденный стол. Иногда по утрам он подолгу гулял в одиночестве.

Часами бродил он по парижским улицам, сначала по одному району, затем – по соседнему, точно так же, как раньше в Голливуде. Шагая на север от своего дома по узкой, без деревьев, улице Ботрейи, проходя мимо квартала жилых домов, мимо газетного киоска, книжного магазина, трех маленьких ресторанов, клуба дзюдо, мужской парикмахерской; затем на запад по улице Святого Антуана, мимо мясного рынка под открытым небом с тушками кроликов, красными горами вишни, переполненными лотками рыбы и креветок, цветной капустой размером с баскетбольный мяч, Джим потихоньку приближался к одному из множества знаменитых мест в городе – к Лувру. Джиму особенно там нравилось из-за юношеской любви к искусству.

В другое утро он отправлялся на юг по улице Ботрейи, и всего через пять кварталов попадал в Иль Сен-Луи, который стал одним из его самых любимых районов во всем Париже. Именно здесь, на набережной д'Анжу, он посетил «Отель де Лозэн», в котором одно время собирался столь уважаемый Бодлером и Готье клуб любителей гашиша.

– Как здесь красиво, – говорил он ЗоЗо или Памеле, вернувшись домой. – Они выбросили чертежи, когда построили этот город.

Но вопреки фантазии Памелы Джим все еще пил – и сильно. С превеликим удовольствием он открыл для себя два самых традиционных типа французских баров: винные бистро и уличные кафе. Иностранцы все еще воспринимали Париж как знакомый город, так, как его описывали Голливуд, Хемингуэй и Фицджеральд. Остановиться в бистро или кафе было не просто естественно, это было de rigueur[63]; не поднять тост за здравие считалось просто богохульством.

Джим в очередной раз не допускал богохульства в один из дней на первой неделе апреля в «Astroquet» – небольшом клубе на бульваре Сен-Жермен. Название клуба было образовано от французского слова «troquet» (кафе) и американского слова, обозначающего космическое пространство, «astro»; его интерьер напоминал комиксы про Бака Роджерса.

Джим пил один, когда его внимание привлекли несколько вошедших в бар молодых людей с гитарными чехлами. Немного спустя он подошел к их столику:

– Ребята, вы американцы?

– Точно. А ты откуда? – Никто не узнал Джима.

– Из Калифорнии.

– Я тоже.

– Ты где учился?

– Это самое… В киношколе Калифорнийского университета.

– Ух ты, я тоже! А когда ты там был?

Джим немного задумался и припомнил, что в 1964-м и 1965-м. Молодой американец вновь удивился:

– Ух ты, и я тоже! На каком факультете?

– Кинематография…

Молодой американец сделал паузу. Получалась игра «Угадай-ка».

– Ага-ага… а ты поешь? С группой?

Джим ответил утвердительно.

– О боже мой, я и подумать не мог, я даже не…

Джим купил им спиртного – неразбавленного виски и пива на запивку – того же самого, что пил он сам. Молодой человек представился:

– Фил Трейнер. Эти парни – мои друзья, у нас группа «Clinic», мы все американцы, мой отец работает здесь в американском посольстве.

Памела и Джим в Париже. Фото Эрве Мюллера

Прошло несколько часов, и ближе к рассвету ребята достали гитары. Джим спел «Ползущую королевскую змею». Он рассказал своим новым друзьям, что эта песня вошла в его новый альбом, который на этой неделе выходит в Америке. Он постоянно курил, его голос охрип и загрубел. Между песнями они говорили о музыке и знаменитостях. Джим заметил, что получил все, что только можно. Ребята были поражены, когда он признался, что употреблял кислоту двести пятьдесят раз. Еще раз Джим произвел на них впечатление, рассказав о ночи, когда он разгромил студию звукозаписи. Он добавил, что по-настоящему любит остальных ребят из «Doors» и считает, что Робби Кригеру никогда не уделяли того внимания, какого он заслуживает.

К рассвету ушли все, кроме Джима и Фила. Джим курил сигареты одну за другой и так глубоко затягивался, что начинал кашлять. Фил тоже был певцом, и он вспоминает об этом так:

– Мне кажется, Джим разрушал свои грудь и горло. Чувак, он затягивался сигаретами очень глубоко, просто невероятно, он и остался в моей памяти именно таким: сначала «пыыыыыхххх», а потом «кха-кха-кха».

Оба упились в стельку; когда ранним утром они, шатаясь, вышли из клуба, Джим расстегнул штаны и стал мочиться.

– Изобрази испуганную курочку, – попросил Джим, – изобрази испуганную курочку. – Потом, застегнув ширинку, он предложил поймать такси и поехать поискать Памелу. «Изобрази испуганную курочку».

Вскоре выяснилось, что Памела не вернулась домой в Марэ, но Джим знал, куда ехать, – в Латинский квартал, на квартиру к одной женщине-фотографу. Когда Джим вошел внутрь (он знал, где лежит ключ) и увидел, что Памела спит с фотографом, он бросился истреблять запасы спиртного. Сначала водка. Потом ром. Потом все, что попадалось под руку, прямо из бутылки, не запивая, не смешивая. Проведя за пьянкой целый час, Джим отправил Фила разбудить Памелу.

В ближайшем кафе Памела заказала Джиму завтрак: спагетти и стакан молока, чтобы заполнить желудок.

– Ты ведь не будешь больше пить, а, Джим? – начала упрашивать его Памела. – Джим?

Джим сидел молча, глядя на оживленный бульвар.

– Изобрази испуганную курочку, – сказал он наконец.

Через несколько дней они взяли напрокат машину и отправились на юго-запад по французским винным районам – через Орлеан, Тур, Лимож и Тулузу; въехали через Андорру в Испанию, посетили в Мадриде музей Прадо, где Джим разыскал «Сад земных удовольствий» Иеронима Босха, настоящий шедевр, на котором было изображено таинственное лицо, считавшееся лицом самого Босха. Оттуда они поехали на юг в Гранаду, где наибольшее впечатление на Джима произвела Альгамбра, мавританский дворец, который признан наиболее значительным образцом среди сохранившихся по сей день примеров западно-мусульманской архитектуры: цитадель с освещенными солнцем арками и изысканными голубыми изразцами.

Джим и Памела жили хорошо, почти так же хорошо, как она потом рассказывала. Из-за того, что много времени они проводили в машине и в маленьких гостиничных номерах, у них возникали мелкие ссоры, но удовольствие от поездки все окупало. Даже когда Джима с Памелой надул на сотню долларов англоговорящий араб, пообещавший им огромную дозу конопли, они не особенно расстроились.

Из Танжера они поехали на юг по атлантическому побережью в Касабланку, затем в глубь материка, в Марракеш. Они ели прекрасную еду, пили местные вина и снимали все на кинокамеру «Супер-8», которую купили перед отъездом из Парижа. Сдав машину, на первой неделе мая они прилетели обратно в Париж. Их путешествие длилось около трех недель.

Несколько дней их квартира была занята, и поэтому они переселились в «L'Hotel», престижную гостиницу на Левом берегу, двадцать пять шикарно обставленных номеров которой пользовались большим спросом у приезжих рок-звезд – их привлекало то, что однажды здесь останавливался Оскар Уайльд. Вскоре поползли слухи об очередных кутежах Джима; во время одного из них он выпал из окна второго этажа гостиницы. Якобы он приземлился на крышу машины, вскочил и, отряхнув пыль, как ни в чем не бывало пошел по улице искать, где бы выпить.

Жизнь на Левом берегу, в Сен-Жермене, в некотором роде возвращала Джима на бульвар Санта-Моника, где находились все знаменитые бары. «Cafe de Flore» и «Deux Magots», где однажды пили Сартр и Камю. «La Coupole», где на колоннах сохранились рисунки Пикассо, Клее, Модильяни и многих других художников, – рай для ценителей «ар деко», где однажды устраивали прием Скотт и Зельда[64]. (Джим говорил, что это место было похоже на «Ratner’s», магазин деликатесов в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка.) Для французской армии au courant[65] самыми крутыми «андеграундными» клубами были недавно открытые «Le Bulle» и любимая Джимом серия подвальчиков под названием «Rock’n’Roll Circus».

Шесть-восемь месяцев назад «Circus» был самым правильным клубом Парижа, подобно «Whiskey» в Лос-Анджелесе: шумным, с хорошими группами и хорошей аппаратурой, дорогим, с акцентом на выпивку, с шоу-бизнесом на грани аморального. Но уважаемым. «Led Zeppelin», Ричи Хэйвенс и Джонни Уинтер джемовали в этом клубе, здесь выступали некоторые участники «Beach Boys». Но к весне 1971 года клуб стал местом торговли героином, которое часто посещали профессиональные обитатели дна: проститутки, воры, сутенеры. Диск-жокей, который в начале года крутил записи в клубе, а затем перешел в «Le Bulle», американский эмигрант по имени Кэмерон Уотсон, описывал «Circus» как «холодную индейку на танцплощадке». Джиму это, конечно же, нравилось. От фальшивой грязи к реальной грязи. Для Моррисона это не обязательно означало шаг вниз.

В конце первой недели мая, в пятницу, седьмого числа, Джим был в «Circus» – напился и дебоширил, пока не дошел до того, что начал швыряться подушками и крушить мебель. Очевидно, его не узнали, поэтому схватили и выкинули на улицу. Молодой французский студент по имени Жиль Йепремиан увидел Джима, когда тот устроил перебранку с вышибалой клуба.

– Ниггеррр…

Джиму надоело орать, и он пошел ловить такси. Таксист отказался везти его. Он подошел к другой машине, но ему снова отказали. Он опять начал кричать. Жилю, который практически не понимал по-английски, показалось, что Джим кричал: «Я хочу мяса! Я хочу мяса!»

Жиль узнал Джима и подошел к третьему таксисту, уговорив его подвезти их. Но когда машина ехала по мосту через Сену, Джим настоял, чтобы его высадили. Ему захотелось искупаться. В предрассветном тумане прогуливались двое французских полицейских – их плащи и форменные фуражки образовывали узнаваемый силуэт.

– Сраные свиньи! – выкрикнул Джим и плюнул. Затем заорал снова: – Сраные свиньи!

Флики продолжили свой обычный обход laissez-faire[66], а Жиль впихнул Джима в другое такси и отвез его на квартиру своего друга, Эрве Мюллера, который жил в семнадцатом округе рядом с площадью Звезды. Таксист остался недоволен чаевыми, и Джим швырнул в него целую горсть монет. Когда они поднялись на пять лестничных пролетов, Джим прошептал: «Ш-ш-ш-ш-ш… Нам нужно вести себя тихо».

Двери им открыла симпатичная миниатюрная эмигрантка из Чехословакии по имени Ивонна Фука:

– Да?

– Я тут привел кое-кого. Я встретил его рядом с «Rock'n'Roll Circus», – сказал Жиль.

Ивонна всмотрелась в помятую фигуру, перевесившуюся через перила за спиной у Жиля. В то время Ивонна работала арт-директором одного из ведущих французских журналов о рок-музыке, «Best». Ее друг Эрве, вместе с которым она жила в этой большой квартире, состоявшей из комнаты, кухни и ванны, был журналистом того же издания. Она узнала Джима и велела Жилю завести его внутрь.

Джим, шатаясь, вошел в дверь, безвольно раскачивая головой из стороны в сторону, направился к кровати, снося все на своем пути. Наконец он доплелся до кровати и рухнул на нее. После этого он проспал почти до полудня, когда все и представились друг другу.

В холодильнике у хозяев было не густо, так что Джим пригласил всех в один ресторан, который хорошо знал: «Alexander», рядом с отелем «Георг V», где меню соответствовало роскошному окружению. Джим считался постоянным посетителем – во всяком случае, он всегда много там тратил и не скупился на чаевые, – но ему сказали, что в ресторане не готовят завтрак. Может быть, они соизволят дождаться обеда?

Обед Джима начался с двух порций «кровавой Мэри», затем Моррисон заказал бутылку шотландского виски «Chivas Regal». Через час он уже был пьян и оскорблял сидящих за соседним столиком французских бизнесменов на языке, который они, к счастью, не понимали:

– Вы похожи на идиотов… Скажите-ка мне, правда вы – засранцы? Вы – пидоры?

– Он пил вдвое больше любого из нас, – с грустью вспоминает Эрве. – К концу обеда принесли две бутылки коньяка и спросили Джима, какую он выбирает. И он просто схватил одну из них, сорвал крышку и стал пить из горлышка. Потом он принялся просить Ивонну найти ему девушку: «Можешь подогнать мне телку?» Немного спустя он расплатился за все кредитной карточкой. Счет за пятерых составил семьсот франков.

Джим и Эрве Мюллер в Париже, июнь 1971 г. Фото Эрве Мюллера

Они направились к машине. Джим еле шел, опираясь на Ивонну.

– Ты должна увести меня отсюда, – настойчиво говорил он ей, – ты должна увести меня отсюда. – Всего через пятьдесят метров он заявил, что не может идти дальше, что ему нужно отдохнуть. Спутники посадили его на скамейку, и Эрве пошел искать машину.

Джим пришел в ярость, когда Эрве вернулся, затолкал его в машину, а потом потащил за собой по пяти лестничным пролетам в свою квартиру. Преодолев половину подъема, Джим плюхнулся на лестничную площадку и отказался идти дальше.

– Оставьте меня! – орал он, не поднимаясь. Потом завопил: – Ах вы, сраные ниггерррры!

В конце концов Ивонне и Эрве удалось дотащить его до квартиры и уложить на кровать, где он сразу же уснул. Это было в субботу, в три часа пополудни.

Эрве и Ивонна потом видели Джима еще один раз. Тогда он был с Памелой. Они пообедали у Эрве и Ивонны и поговорили о поэзии и кино. Джим привез с собой во Францию экземпляры «Празднества друзей» и «HWY» и хотел показать их друзьям. Он также подарил экземпляр «Американской молитвы» Эрве, который вознамерился перевести ее на французский. Ивонна предложила сделать иллюстрации. Джим заинтересовался возможностью такого сотрудничества.

Чуть позже тем же вечером, выпив немало вина, Джим объяснил Ивонне, возможно, повинуясь порыву, почему он приехал в Париж:

– Меня все уже достало. Люди продолжают считать меня звездой рок-н-ролла, а я не хочу иметь ничего общего с этим. Я больше не могу это терпеть. Я был бы счастлив, если люди не узнавали бы меня… кстати, кем они вообще меня считают?

На следующей неделе Джим и Памела уехали на Корсику. Сначала они вылетели в Марсель, где Джим потерял свои водительские права, паспорт и бумажник, из-за чего им пришлось вернуться в Париж, чтобы получить дубликаты в американском посольстве. Потом они снова отправились в Марсель и, наконец, в Аяччо – главный порт острова и его столицу, родину Наполеона. Кроме того, Корсика была известна огромным количеством рекрутов, направленных служить в парижской полиции, а также высокими скалами, изящными старинными деревушками у подножия гор, внушающих такой же благоговейный трепет, как и любая часть Скалистых гор или французских Альп, одетыми в черное рыбацкими вдовами с заплаканными глазами, нехваткой молодежи и острым вездесущим запахом корсиканского маквиса – травы, которая идет на корм скоту, так что этот запах проявляется затем в мясе, сыре и молоке. Джим и Памела путешествовали по острову десять дней. Дожди шли каждый день кроме одного. Памела утверждала, что это была идиллия.

«Doors» официально расстались с «Elektra», завершив отношения, которые начались четыре года и десять месяцев назад. На той же неделе были выпущены последний альбом Джима «Женщина из Лос-Анджелеса» и предпоследний сингл «Люби ее безумно» – и тот, и другой стали быстро подниматься в чартах. На обложке «Женщины из Лос-Анджелеса» разместили фото всей группы, где уделялось равное внимание каждому из ее участников. (На самом деле Джиму отказали в просьбе сделать его фото меньше, чем остальные.) Кроме того, поскольку никому не удалось уговорить Джима побриться, он впервые появился на обложке альбома с густой бородой и демонической, хитрой ухмылкой. Джим отыгрался за обложки альбома «13» и «Живого альбома».

Критики были единодушны в хвалебных отзывах о «Женщине из Лос-Анджелеса». Восстановление сил группы, которое началось с альбома «Моррисон отель», шло все быстрее. Скептики и критики были разгромлены: возвращение «Doors» было безусловным. Со временем альбом достигнет пятого места, а сингл – седьмого. Индустрия звукозаписи гудела слухами о том, что «Doors» ведут переговоры с «Atlantic» и «Columbia Records»; упоминались беспрецедентные суммы. Джон, Рэй и Робби время от времени собирались, чтобы поиграть вместе в репетиционной студии, нарабатывая материал к предстоящему возвращению Джима. Пел всегда Рэй.

Примерно в это время Джим, который мало знал об этих успехах (если знал вообще), позвонил в офис и сказал Биллу Сиддонсу, что к нему в голову возвращается музыка, но он хочет отдохнуть подольше. Позже на той же неделе он позвонил Джону Денсмору и спросил его, как идет подбор материала. Когда Джон упомянул о хороших продажах альбома и сингла и хвалебных отзывах в прессе, Джим пришел в восторг.

– Если им нравится это… что же будет, когда они услышат то, что я задумал для следующего диска, – сказал он Джону.

Джим выглядел немного более здоровым, чем обычно. Он был чисто выбрит, немного сбросил вес. Изменился он и благодаря тому, что сменил гардероб. Пока Джим не видел, Памела выбросила его поношенные джинсы и военную куртку и заставила его вернуться к университетскому прошлому. Теперь он носил рубашки с воротниками на пуговицах, брюки цвета хаки и пуловеры с треугольным вырезом. От прежнего имиджа остались лишь изношенные, почти сгнившие ботинки «Фрай».

По возвращении с Корсики Моррисон нанял частного секретаря – высокую и стройную, как модель, блондинку из Канады, которая бегло говорила по-французски, Робин Вертль. До этого Робин вела бухгалтерские записи, а также работала агентом и стилистом для модного фотографа. Как она вспоминает, они познакомились, когда фотограф на пару месяцев уехал из Парижа, «поэтому я была свободна, так что согласилась поработать с Моррисоном». Ни Джим, ни Памела не говорили по-французски, так что у них были некоторые сложности с общением.

Согласно договоренности, работа заключалась в том, чтобы «присматривать за квартирой – делать буквально все: проверять, пришла ли уборщица, печатать письма, звонить в Америку, покупать мебель, брать напрокат пишущую машинку, устраивать показы фильмов Джима».

Казалось, Джим делал определенные сознательные шаги, чтобы разрешить старый конфликт двух демонов – популярности и индивидуальности. Но шаги эти были медленными и вымученными, и он, по возможности, старался об этом не думать.

Эрве и Ивонна отправились к Джиму с Памелой одиннадцатого июня, чтобы вместе сходить на «Le Regard du Sourd» («Взгляд глухого») – пьесу практически без диалогов, большинство персонажей которой были глухонемыми. Когда Эрве с Ивонной пришли в квартиру на улице Ботрейи, Джим сказал, что Памела не пойдет, и вместо нее он пригласил своего дорогого друга из Америки. Этим другом, гостем их дома, был Алан Ронэй.

Тем вечером Памела ушла с так называемыми minets[67], молодыми женственными французскими денди, которые носили солнцезащитные очки и белые парусиновые брюки и говорили по-английски редко и со снисхождением.

Памела обожала их. Джим же их ненавидел и высказывал Памеле, как ему не нравится, что она встречается с ними.

Шло время. Джим часто виделся со своими старыми друзьями Агнессой Вардой и Жаком Деми. Еще в 1968 году Жак пытался пробиться сквозь барьеры «Doors» и уговорить Джима написать музыку для его первого американского фильма «Лавка моделей». Сейчас он был всеми признанным режиссером благодаря своему отмеченному множеством призов фильму «Шербурские зонтики». Агнесса, его жена, называла себя «бабушкой новой волны» и однажды попыталась заполучить Джима в свой импрессионистский документальный фильм «Львиная любовь».

Все трое стали близкими друзьями, и с годами у Джима развилась искренняя привязанность к Агнессе. Это была миниатюрная женщина, ростом всего пять футов два дюйма, но весьма интеллектуальная, с хриплым голосом и ярким характером. Она причисляла себя к рабочему классу, принципиально ездила на недорогой машине и открыто восхищалась молодыми радикалами за их отказ от ценностей среднего класса.

Джим также случайно встретился с Рори Флинн, очаровательной стройной дочерью актера Эррола Флинна, которая была одной из первых фанаток «Doors» еще в «Whiskey» в 1966-м. Теперь Рори стала моделью. Они с Джимом позавтракали без спиртного.

Кроме того, Джим познакомился с другом Памелы, который встретил ее в «Cafe de Flore». Потом, в квартире в Марэ, Джим говорил этому другу, что ему предложили участвовать в киноверсии «Поймай мою душу», музыкальной адаптации «Отелло», которая шла на подмостках Лос-Анджелеса с Джерри Ли Льюисом в роли Яго. Он сказал, что кроме него в фильме будут участвовать Тина Тернер, Джо Фрейзер и Мелани. Он также сказал, что ему предложили роль в картине с Робертом Митчумом – аллегорическом повествовании Нормана Мейлера об охоте на медведей на Аляске «Почему мы во Вьетнаме?».

Джим в Париже, 1971 г. Фото Эрве Мюллера

– Я собираюсь отказаться от пьесы, – объяснил Джим, – и, скорее всего, не буду участвовать в кино, потому что это отнимет слишком много времени, которое я мог бы потратить на стихи.

Они пообедали в «Le Coupole» и по дороге домой стали свидетелями студенческого бунта в районе Сен-Мишель. Такие волнения со швырянием камней происходили каждые выходные, как наследие национальной забастовки и студенческих волнений 1968 года. Несколько недель назад во время одного из них Джим и Памела были арестованы. На сей раз все согласились, что эти волнения их странным образом очаровывают, но решили не останавливаться и не смотреть.

Для журнала «Краудэдди» в то время подруга Памелы написала следующее: «Джим уже давно не выглядел так хорошо, по крайней мере со времен процесса в Майами. Он утверждал, что бросил пить, значительно потерял в весе, но французская пища понемногу брала свое, и он не вполне вернулся в образ стремительной тени в черной коже, бродившей по улицам Лос-Анджелеса, будто Король ящериц».

Был первый день июля, и в Париже наступила невероятная жара. Джим погрузился в трясину страшного упадка духа. Он сильно пил, но теперь был полон решимости бросить раз и навсегда. Он пытался писать, пытался справиться с полностью овладевшей им депрессией и превратить ее во что-то созидательное и творческое, но все тщетно. Он сидел, ссутулившись, за обеденным столом и подыскивал слова, ожидая озарения. То немногое, что он написал, не дотягивало до моррисоновских стандартов, и он знал это. Он на несколько минут вставал перед зеркалом, вглядываясь в свои глаза, пытаясь найти в них ответ. Алан Ронэй никогда не видел его таким подавленным, да и Памела была напугана. Они по очереди пытались отвлечь Джима, взбодрить его, но безуспешно. Наконец вечером в пятницу второго июля Алан предложил им втроем пообедать в кафе под открытым небом недалеко от квартиры Моррисона. Джим не стал загружать своих друзей рассказами о своем состоянии. Необычно тихий, он позволил шуму столовых приборов заменить привычные разговоры.

После ужина Джим попытался взбодриться, послав телеграмму Джонатану Долджеру, своему редактору, по поводу оформления книги «Властители и Новые творения» в издательстве Саймона и Шустера. Он хотел отказаться от сделанной Джоэлом Бродски фотографии «молодого льва» в пользу более поэтичного фото бородатого Джима в исполнении Эдмунда Теске. Потом он отвез Памелу домой и один отправился в кино, которое ему рекомендовал Алан («Преследуемый» с Робертом Митчумом).

Куда поехал Джим после кино и ходил ли он в кино вообще, остается предметом для догадок. Различные описания того вечера полны противоречий. Одни говорят, что он пришел в «Rock'n'Roll Circus» и впал в такую сильную депрессию, что купил героин и умер от передозировки в туалете клуба, а потом его вынесли через черный ход и бросили дома в ванну. Другие говорят, что, покинув Алана и Памелу, он направился прямо в аэропорт, где его якобы видели во время посадки в самолет. Может быть, он просто гулял всю ночь. Или пошел в кино и вернулся домой, где вскоре пожаловался на плохое самочувствие и отправился принять ванну. Эта последняя версия получила наибольшее распространение, но что бы ни случилось вечером в пятницу, утром в понедельник пятого июля появились первые слухи о смерти Джима.

В понедельник национальные газеты в Лондоне принялись звонить в английские офисы «Elektra Records». Там никто не смог подтвердить, что Джим жив. По сообщениям газет, его нашли мертвым в парижской квартире. Откуда пошел этот слух и был ли он правдой на сей раз? Клайв Селвуд, возглавлявший английский офис «Elektra», позвонил во французское представительство компании, чтобы подтвердить эту информацию. В «Elektra France» никто даже не знал, что Джим во Франции. Тогда Клайв позвонил в американское посольство и парижскую полицию. В обеих службах опровергли информацию о смерти американца по имени Джим Моррисон.

Клайв решил забыть о тревожных слухах, сочтя их всего лишь очередной ложной тревогой. Он почти убедил себя в этом, когда ему один за другим позвонили представители двух крупнейших английских рок-еженедельников. Клайв рассказал им то немногое, что было ему известно. Теперь он решил позвонить в Лос-Анджелес Биллу Сиддонсу. Из-за разницы во времени ему пришлось разбудить Билла.

– Билл, – сказал Клайв, – у меня нет никаких подтверждений, но мы получаем сведения о том, что Джим умер.

Билл едва не рассмеялся:

– Да ладно тебе, Клайв! – Потом заявил, что собирается спать дальше.

Когда заснуть ему не удалось, он решил позвонить самому Джиму. Трубку сняла Памела, которая сказала Биллу, что ему лучше бы приехать как можно скорее, словно речь шла о поездке на соседнюю улицу. Памела была не в восторге от Сиддонса, но она знала, что он заботится о деле. Билл позвонил в аэропорт, чтобы забронировать билет на ближайший рейс. Потом позвонил Рэю и разбудил его.

– Слушай, Рэй, возможно, Джим умер. Я не знаю, правда это или нет на сей раз. Я только что разговаривал с Памелой, и она толком ничего не сказала. Она просит меня сейчас же прилететь туда. Я хочу немедленно все выяснить.

– О боже, – пробормотал Рэй. – Давай лети туда и, как только что-нибудь узнаешь, немедленно сообщи нам.

Билл пообещал Рэю, что он так и сделает, и попросил позвонить остальным ребятам, но при этом обязательно сказать им, что все может оказаться всего лишь очередной ложной тревогой.

– Я улетаю следующим рейсом, – сказал Сиддонс.

– О, Билл, – добавил Рэй, – не считай меня паникером, но, пожалуйста, проверь наверняка…

– Проверить что, Рэй?

– Не знаю, просто проверь наверняка.

Сиддонс прилетел в Париж во вторник шестого июля. В квартире его ждали Памела, закрытый гроб и подписанное свидетельство о смерти. Похороны были организованы быстро и без огласки. Седьмого июля Памела зарегистрировала свидетельство о смерти в посольстве США, записав Джима как Джеймса Дугласа Моррисона, поэта. Она сказала, что у него нет живых родственников. В качестве официальной причины смерти был указан сердечный приступ.

Сиддонс быстро решил все вопросы, и в среду днем гроб был опущен в землю на Пер-Лашез, кладбище, которое еще недавно Джим посещал в качестве туриста, разыскивая могилы Эдит Пиаф, Оскара Уайльда, Бальзака, Бизе и Шопена. На похоронах присутствовали пятеро: Памела, Сиддонс, Алан Ронэй, Агнесса Варда и Робин Вертль. Они возложили к могиле цветы и произнесли прощальные слова.

Билл помог Памеле упаковать вещи, и в четверг они вернулись в Лос-Анджелес, где Билл рассказал то немногое, что знал. Памела, как говорят, была в шоке и с трудом отходила от произошедшего.

Спустя почти десятилетие люди до сих пор спрашивают: Неужели Джим Моррисон действительно умер? И как он умер?

Даже до его смерти – если предположить, что он на самом деле умер, – Джим был одним из тех немногих людей, слухи о смерти которых возникают постоянно. Когда Джим Моррисон был на пике своей славы, он «умирал» почти каждые выходные: как правило, в автокатастрофе, часто – в результате падения с гостиничного балкона, где он рисовался перед друзьями, иногда от передозировки чего-нибудь алкогольного, галлюциногенного или сексуального.

Как он умер? За эти годы появились бесчисленные версии, часто возникшие от горького разочарования. Как многие доказывают, приводя весомые аргументы, это было совершенно в характере Джима – умереть так, как об этом сообщил Билл Сиддонс, от сердечного приступа в ванной.

Официальная версия гласит: Памела и Джим были в квартире одни (где-то после полуночи в субботу третьего июля 1971 года), когда Джим закашлялся и сплюнул немного крови. Как говорила Памела, это случалось с ним и раньше, и хотя она и заволновалась, но не сильно расстроилась. Джим сказал, что с ним все в порядке и что он хочет принять ванну. Памела снова заснула. В пять часов она проснулась, увидела, что Джим так и не вернулся в постель, пошла в ванную комнату и нашла его в ванне: руки лежали на бортиках, голова откинута назад, длинные мокрые волосы спутались у края ванны, на чисто выбритом лице застыла мальчишеская улыбка. Сначала Памела подумала, что Джим устроил ей очередной ужасный розыгрыш, но потом вызвала реанимационную бригаду из пожарной охраны. По словам Памелы, за ними последовали врач и полиция, но было уже слишком поздно.

Одним из факторов, из-за которых с самого начала возникло недоверие, было долгое молчание. Билл сообщил прессе печальную новость через целых шесть дней после того, как умер Джим, через два дня после похорон.

«Я только что вернулся из Парижа, где присутствовал на похоронах Джима Моррисона, – писал Сиддонс в подготовленном заявлении (опубликованном одной из рекламных фирм Лос-Анджелеса). – Джим был похоронен просто, без пышных церемоний, в присутствии лишь нескольких близких друзей. Первоначально новость о его смерти и похоронах держалась в тайне, потому что те из нас, кто близко его знал и любил как человека, хотели избежать ненужной шумихи и истерической атмосферы, которая окружала смерти таких выдающихся личностей рока, как Дженис Джоплин и Джими Хендрикс.

Я могу сказать, что Джим умер тихо и естественной смертью. С марта он находился в Париже со своей женой Памелой. Там он посещал врача по поводу проблем с кашлем, и он жаловался на эти проблемы в субботу – день своей смерти…»

В последующие дни Сиддонс не добавил никакой информации, потому что у него ее не было.

Другим фактором, служащим еще большей причиной для сильного недоверия, было то, что Сиддонс так и не видел тела. Все, что ему удалось увидеть в квартире Джима и Памелы, – закрытый гроб и свидетельство о смерти за подписью единственного врача. Не было полицейского протокола, не проводилось вскрытие. Все, что у него было, – это слова Памелы о том, что Джим умер.

Почему не было вскрытия? «Просто потому, что мы не хотели этого делать. Мы хотели оставить Джима в покое. Он умер тихо и с достоинством».

Кто был этот врач? Сиддонс не знал, Памела не смогла вспомнить. Но подпись можно было подделать или купить.

Во всяком случае, это – официальная версия того, как умер Джим Моррисон. Все остальные версии более причудливы, хотя, возможно, более правдоподобны.

Парижане придерживаются версии смерти от героина. Джим был завсегдатаем «Rock'n'Roll Circus», французского ночного клуба, известного тогда как мекка местной подпольной героиновой тусовки. Джиму всегда нравилось бывать среди такого выродившегося окружения, наслаждаться крайними формами человеческого падения. Моррисон несколько раз посещал кварталы городского «дна» в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Он регулярно наведывался в «Circus», и тамошние посетители знали его. Однако Джиму интересно было присутствовать там скорее как зрителю, чем участнику. Он пил в кварталах бедноты, но вероятность того, что он кололся наркотиками в «Circus», крайне мала. Кроме того, он издавна боялся инъекций. Если он кололся в ту ночь в Париже, то это было бы впервые, хотя, возможно, раньше он нюхал героин. Кроме того, Джима нашли в ванной, а это обычно – самое первое место, куда кладут жертву передозировки, чтобы попытаться ее оживить. Разве некоторые из надписей на его могиле на кладбище Пер-Лашез – «Пожалей торчков» и «Вмажемся» – не подтверждают предположения о том, что это была передозировка, а не сердечный приступ?

Граффити у могилы Джима в Париже. Фото Эрве Мюллера

Если бы Джим умер от передозировки, врач, скорее всего, заметил бы следы от иглы. Однако если Моррисон нанюхался героина, это нельзя было бы обнаружить, не взяв анализ крови. Без вскрытия мы этого никогда не узнаем. Хотя такое вполне возможно. Смертельная доза вдыхаемого героина значительно уменьшается, когда его смешивают с алкоголем. То и другое вместе парализуют центральную нервную и дыхательную системы, приводя к быстрой, безболезненной смерти.

Знакомые Джима придерживаются и других версий.

Одни считают, что кто-то убил его, выколов ножом глаза (якобы «чтобы освободить его душу»). Другие предполагают, что его убила при помощи колдовства на расстоянии отвергнутая любовница из Нью-Йорка. Есть еще теории, согласно которым Джим стал жертвой политического заговора, направленного на дискредитацию и уничтожение стиля жизни хиппи / новых левых / контркультуры (фактически предполагается, что существовала гигантская, всепроникающая, связанная в единое целое серия заговоров, включавшая в себя расстрелы в Кентском и Джексоновском университете[68], восстание в Исла-Виста, взрывы бомб «Метеорологами»[69], строгие приговоры к длительному заключению в отношении Тимоти Лири и «Чикагской восьмерки», убийц-подельщиков Чарли Мэнсона, не говоря о смертях Хендрикса, Джоплин и более чем двух десятков членов организации «Черные пантеры».

Джим, конечно, был достаточно популярен и, что еще хуже, достаточно умен, чтобы заставить власти предпринять какие-либо действия для предотвращения его антиправительственного влияния. Конечно, власти относились к нему с подозрением, и ФБР всерьез изучало его прошлое после ареста в Майами.

Другие, менее склонные к теории заговоров, полагают, что Джим принял слишком большую дозу кокаина, особенно любимого им наркотика, менее опасного, чем героин, даже при употреблении в огромных количествах. Кто-то говорит, что Джим умер от «естественных причин», но Памелы не было в квартире, когда он умер. Возможно, она уехала на выходные с графом и, вернувшись лишь в понедельник, обнаружила Джима мертвым, что объясняет и задержку с объявлением о смерти. Некоторые просто пожимают плечами и говорят, что за исключением версий об убийстве, не важно, как именно умер Джим: от передозировки какого-нибудь наркотика, от сердечного приступа или же он просто напился до смерти (как очень многие подозревали с самого начала). В конце концов речь идет о самоубийстве. Так или иначе, Джим сам довел себя до смерти, и выяснять, как именно, – значит всего лишь определить калибр метафорического пистолета, который он поднес к своему виску.

Правда состоит в том, что никто не знает наверняка, как умер Джим Моррисон. Если и был когда-либо человек, который был готов, способен и склонен к смерти, то это был Джим. Его тело состарилось, а душа устала.

С другой стороны, есть и те, кто не приемлет ни одну из этих версий. Джим Моррисон не умер, говорят они. Эта идея не такая уж надуманная, как может показаться. Если был когда-либо человек, который был готов, склонен и способен исчезнуть, то это также был Джим. Это в точности соответствовало бы его непредсказуемому характеру: инсценировать собственную смерть, чтобы сбежать от жизни на публике. Он устал от имиджа, который перерос, но который не мог исправить. Он хотел, чтобы его всерьез воспринимали как поэта, но в конце все эти попытки оказались тщетными на фоне его имиджа культового героя. Ему нравилось петь, и он действительно любил «Doors», но в то же время он отчаянно хотел освободиться от того груза, который принесла с собой звездная слава. Возможно, в выходные третьего-четвертого июля он всего лишь выпал из поля зрения, чтобы найти покой, в котором он мог писать, обрести свободу анонимности.

Несомненно, семена такой мистификации уже были посеяны: на концерте в «Fillmore» в Сан-Франциско еще в начале 1967 года, когда у «Doors» еще не было хита, Джим предложил выкинуть трюк с мнимой смертью, чтобы привлечь к группе внимание всей страны. Не забудем также замечание Джима о его псевдониме «М-р Моджо Райзин», который он собирался использовать для связи с офисом после того, как «рванет в Африку». Кроме того, он неоднократно говорил обоим авторам этой книги, что может радикально изменить свою карьеру и они еще увидят его бизнесменом в костюме и галстуке. Стив Харрис, ассистент Джека Хольцмана, ясно помнит, что после смерти Брайана Джонса Джим спрашивал Стива, что случится, если он вдруг умрет. Джим хотел узнать, как это отразится на бизнесе. Что скажет пресса? И кто в это поверит?

Эти зерна были посеяны в его жизни даже раньше. Когда Джим изучал жизнь и поэзию Артюра Рембо, его поразил тот факт, что Рембо все свои стихи написал до девятнадцати лет, а потом исчез в Северной Африке и стал торговцем оружием и рабами. С Мэри Фрэнсис Вербелоу Джим подолгу развлекался рассуждениями о том, как апостолы украли тело Христа из склепа, шутил о «пасхальном воровстве», но воспринимал все это совершенно серьезно и логически.

Все самые близкие друзья Джима соглашаются (а некоторые – настаивают), что это та самая выходка, которую Джим мог проделать… а с помощью преданной Памелы он и в самом деле вполне мог это осуществить.

Агнесса Варда и Алан Ронэй молчат. Робин Вертль и Эрве Мюллер клянутся, что не знают никаких деталей. Сиддонс знает только то, что видел сам и что рассказала ему Памела. А Памела унесла тайну с собой в могилу, когда умерла через три года после Джима.

Прошло уже десять лет, но от «М-ра Моджо Райзина» по-прежнему нет вестей.

Фото Патриции Кеннеди

Послесловие

Поэт Блейк говорил: «Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости». Джим Моррисон понимал это и не чурался излишеств. Можно сказать, что оба они достигли мудрости, поскольку действительно были поэтами, или что они так и не достигли ее, поскольку были божественными безумцами. В сущности, это одно и то же.

Другая цитата из блейковского «Бракосочетания неба и ада» гласит: «Благоразумие – уродливая старая дева, за которой волочится бессилие». Джим не был благоразумным, поэтому не знал и бессилия. Джим был метафизическим героем, который поражал нас своей энергией и отвагой. Он жил своими чувствами и подогревал их алкоголем (жертва Дионису, богу драмы и опьянения), кислотой, а также бурлящим эликсиром его собственных страстей. Джим был одной из самых ярких личностей, которых я знал, и одной из самых цельных – насколько сущность из плоти и нервов, каковой является каждый человек, может быть цельной.

Джим был заворожен глубиной своих чувств и постоянно экспериментировал со своей нервной системой. Перестав быть затянутым в кожу секс-символом «Doors», он рассыпался на осколки, превратился в печального нечесаного певца. Что мне нравится в этой биографии, так это то, что из нее понятно, что Джим ощущал себя поэтом.

Это была основа нашей дружбы, нашего родства. Также авторы понимали, что Джим не был материалистом, не гнался за деньгами, как многие звезды рок-н-ролла. Модальность, которая привлекала Джима, состояла из ощущений и поступков. Он желал превращения материальной природы в золото отстраненного наслаждения.

Мы с Джимом вместе ездили в Лондон, чтобы обсудить съемки в фильме «Борода». Мы встретились в аэропорту, и я сказал, что представляю, как духи поэтов-романтиков витают вокруг самолета в ночном небе. Я показал ему свое новое стихотворение о Билли Киде, и Джим экспромтом написал в моем блокноте стихотворение, посвященное кинозвезде Джин Харлоу. В поэтическом настроении мы двинулись через притоны Сохо к галерее Тейт и затем совершили «прогулку подлунным светом» с поэтом Кристофером Логом, чтобы посетить место последнего пристанища Блейка. Мы бывали в клубах «The Bag of Nails» и «Arethusa», где видели Кристину Килер[70] и звезд кино, а также выпили множество стаканов «Курвуазье» и вели философские беседы с режиссером фильма.

В Лондоне я впервые познакомился со стихами Джима. В прозрачной, будто мескалиновой атмосфере похмелья, в квартире Джима в Белгрейвии, я нашел на столе рукопись его книги «Новые творения» и был поражен тем, что прочел.

В этом поколении не было лучшего поэта, чем Джим. Немногие поэты были настолько на виду или являлись поп-звездами (возможно, Владимир Маяковский в России 20-30-х), и никто не совершил столь стремительного и мощного взлета.

Все слышали музыку «Doors» и боготворили его публичный образ, но Джим опасался, что его поэзию будут читать только из-за того, что он рок-звезда. Он тщательно и скрупулезно охранял свои стихотворения и работал над ними в полной тайне.

Когда в Лондоне я увидел рукопись «Новых творений», я подумал, что Джим собирается их выпустить частным порядком для своих друзей, а затем отдаст книгу коммерческому издателю, если сочтет нужным. Так и произошло. В Джиме жили два художника – страстный и эмоциональный певец (я видел, как однажды Джим пел так долго, что многие слушатели устали стоять и разлеглись на полу) и тонкий, одаренный поэт. Он был и «мистер Моджо Райзин», и Джеймс Дуглас Моррисон, поэт американского упадка.

Я устраивал поэтические чтения Джима и видел его волнение и желание быть услышанным на этом уровне. После смерти Джима я слушал его записи на кассетах, будучи в восточной Африке. Каждый раз я слышал Артиста.

Когда я читаю стихотворения Джима, я чувствую боль утраты. Я воспринимал Джима как брата.

Как писал Джордж Макдональд:

Лишь смерть может спасти от смерти,

Любовь – это смерть, и она так же бесстрашна.

Любовь может заполнить самую глубокую могилу.

Любовь возносит нас над волнами.

Артистичность Джима порождала пульсирующую волну, и он остается с нами, как сияющий образ посреди вспышек света и рева колонок. Его стихи и песни по-прежнему доказывают, что «лишь смерть может спасти от смерти».

Майкл Макклюр, август 1979 г.

Благодарности

Через год после предполагаемой смерти Джима Моррисона Джерри Хопкинс был направлен в Европу в качестве журналиста «Роллинг стоун». Таким образом, ему было достаточно легко собрать подробные сведения о единственном европейском турне Джима и остальных участников «Doors», а также о последних месяцах жизни Джима в Париже. Чтобы собрать материал об остальной жизни Джима, Джерри ездил в места, где жил Джим, в Клируотере и Таллахасси (штат Флорида), Александрии (штат Вирджиния) и Аламеде (Калифорния), а также посетил Нью-Йорк, Атланту, Валдосту (Джорджия), Сан-Франциско, Маммот, Монтерей (Калифорния) и Майами (Флорида).

Оба автора выражают особые благодарности трем оставшимся участникам группы «Doors» – Рэю Манзареку, Робби Кригеру и Джону Денсмору, – а также Биллу и Чери Сиддонс, Фрэнку и Кэти Лишандро, Бейбу Хиллу, Леону Барнарду, Полу Ротшильду, Диане Гардинер, Полу Ферраре, Брюсу Ботнику, Глории Стейверс, Майклу Макклюру, Эрве Мюллеру, Билли Джеймсу, Денни Салливану, Ронни Харан Меллен, Джеку Хольцману, Дороти Манзарек и Линн Кригер.

С Джерри также поделились своим ценным временем и воспоминаниями Патриция Кеннели, Росанна (Уайт) Нортон, Фред и Илана Майроу, Тэнди Мартин Броуди, Винс Тринор, Джерард (Фад) Форд, Фил Олено, миссис Уолтер Мартин, Джеймс Мартин, Рэнди Мэни, Энди Моррисон, Боб Хангерфорд, Ральф Тернер, Сэмми Килман, Тед Моррисон-младший, Тед Моррисон III, Маргарет Моррисон Блумберг, Ник, Памела Зарубица, Дэвид Томпсон; миссис Пол Р. Моррисон и Джон Дебелла.

Среди людей, давших интервью Джерри, были также Элмер Валентайн, Марио, Ларри Маркус, Харви Перр, Сильвия Романо, Майк Гершман, Дэнни Филдс, Джонатан Долджер, Джуди Симс, Дэвид Эндерль, Дигди Диль, Расс Миллер, Майк Хэмилбург, Майкл Форд, Гэрри Эссерт, Джулия (Броуз) Денсмор Негрон, Гейл Инокс, Чарльз Липпикотт, Барри Оппер, Ева Гардоньи, Джон Птак, Линда Келли, Гай Блэр, Бил Раньян, Джордж (Буллетс) Дургом, Салли Стивенсон, Джек Ттана (Джо Кукен), Энн Мур, Билл Биласко, Рон Рэйли, Нина и Адам Хольман, Тодд Шиффман, Падди Фаралла, Билл Керби, Рената Эдер, Сью Хелмс, Памела Курсон, Стентон Кей, Наоми Груметт, Клэр (Спаркс) Лейб, Маршалл Бревитц, Энн Шлоссер, Пэдди Монк, Джуди Хадлстон, Саманта Спитцер, Эллен Сэндер, Билл Грэхэм, Джон Харрис, Алан Уэбер, Билл Томпсон, Нед Морагхан, Робин Вертль, Патриция Чарли, Лесли Гилб, Стив Вэкс, Трина Роббинс, Филипп Паринго, Элизабет (ЗоЗо) Ларивьер, Ивонна Фука, Доминик Ламблен, Фил Трейнер, Камерон Уотсон, Эрве де Лилиа, Артур Дорлаг, Чарльз Реймер, Эшли Аль, Джо Бурк, Лютер Дэвис-мл., Том Риз, Франсис Уорфилд, Хилтон Дэвис, Диана Уорфилд, Деукалион Грегори, Игорь Тодорук, Джеймс Блу, Колин Янг, Джон Тоблер, Джон Моррис, Клайв Селвуд, Дэвид Эппс, Эллиот Кастнер, Крис Гринвуд, Гас Дана, Теренс Маккартни Филгейт и Роджер Томилсон.

Также моей благодарности заслуживают следующие люди: Рич Линнел, Ким Фаули, Игги Поп, Элис Купер, Патти Смит, Алан Ланье, Найджел Харрисон, Джим Ладд, Шелли Ладд, Харви Куберник, Пенелопа Абрамс, Мел Познер, Марти Фокс, Боб Грин, Эрик Рудольф, сотрудники «Elektra Records», Нью-Йорк и Лос-Анджелес (особенно девушки-рекламщицы на Западном побережье); Марси Рудо, Дэйв Марш и Тодд Грэй. Моя семья, Барбара Райнхарт, Кен Кейес, Джон Рэнделл и Шеп Гордон – все они так или иначе вдохновили и поддержали меня.

Отдельно хочется поблагодарить Отдел информации ВМС США в Пентагоне, «Elektra Records International», архивы журналов «Биллборд» и «Кэшбокс», «Майами геральд» и «Майами ньюс лидер», «Лос-Анджелес таймс», «Мелоди мейкер», «Нью мюзикал экспресс»; Роджерса, Коуэна и Бреннера в Беверли-Хиллз и Лондоне, Гибсона и Стромберга, Университет штата Флорида, колледж города Сент-Питерсберг, старшую среднюю школу имени Джорджа Вашингтона, журнал «Краудэдди», журнал «Крим», «Вилледж войс», «Роллинг стоун» и журнал «Серкус». Еще мы с Джерри хотели сказать отдельное спасибо фанатам «Doors» по всему миру, которые доказали, что хорошее никогда не умирает и что Джим Моррисон и «Doors» живут в своих словах и музыке.

Дэниел Шугерман

Дискография

Серийный номер – Название – Дата выпуска

Сорокапятки

45611 – Прорвись на другую сторону; Конец ночи – Январь 1967 г.

45615 – Зажги мой огонь; Хрустальный корабль – Апрель 1967 г.

45621 – Люди кажутся странными; Несчастная девчонка – Сентябрь 1967 г.

45624 – Люби меня дважды; Прогулка под лунным светом – Ноябрь 1967 г.

45628 – Неизвестный солдат; Нам будет хорошо вместе – Март 1968 г.

45635 – Привет, я люблю тебя; Улица Любви – Июнь 1968 г.

45646 – Прикоснись ко мне; Дикое дитя – Декабрь 1968 г.

45656 – Желанный, грешный; Кто напугал тебя – Февраль 1969 г.

45663 – Скажи всем людям; Беспечная поездка – Май 1969 г.

45675 – Блюз на бегу; Сделай это – Август 1969 г.

45685 – Ты делаешь меня настоящим; Блюз придорожной закусочной – Март 1970 г.

45726 Люби ее безумно; Не уходи – Март 1971 г.

45738 – Верхом на буре; Оборотень – Июнь 1971 г.

E-46005 – Блюз придорожной закусочной; Адажио Альбинони – Январь 1979 г.

«Золотая» серия сорокапяток

45051 – Зажги мой огонь; Люби меня дважды – Апрель 1971 г.

45052 – Прикоснись ко мне; Привет, я люблю тебя – Апрель 1971 г.

45059 – Верхом на буре; Люби ее безумно – Сентябрь 1972 г.

Пластинки на 33⅓ оборотов

74007 – «The Doors» – Январь 1967 г.

74014 – Странные дни – Октябрь 1967 г.

74024 – В ожидании солнца – Октябрь 1967 г.

75005 – Тихий парад Июль – 1969 г.

75007 – Моррисон отель – Февраль 1970 г.

2-9002 – Живой альбом (двойной) – Июль 1970 г.

74079 – 13 – Ноябрь 1970 г.

75011 – Женщина из Лос-Анджелеса – Апрель 1971 г.

2-6001 – Знаменательные события на Золотых копях (двойной) – Январь 1972 г.

EQ-5035 – Лучшие записи «Doors» (квадрофонический) – Август 1973 г.

5Е-502 – Американская молитва – Ноябрь 1978 г.

Все записи сделаны «Electra Records», США

Книги

Властители

Частная публикация, тираж 100 экз., «Вестерн литограферс», Лос-Анджелес, весна 1969 г.

Новые творения

Частная публикация, тираж 100 экз., «Вестерн литограферс», Лос-Анджелес, весна 1969 г.

Властители и Новые творения (твердая обложка) «Саймон и Шустер», май 1970 г.

Американская молитва

Частная публикация, тираж 500 экз., «Вестерн литограферс», Лос-Анджелес, лето 1970 г.

Властители и Новые творения (мягкая обложка)

«Саймон и Шустер», осень 1971 г.

Фильмография

Прорвись

16 мм, цв.

Промо-ролик «Elektra Records» для ТВ

2 мин 25 с

Неизвестный солдат

16 мм, цв.

Промо-ролик «Elektra Records» для ТВ

3 мин 10 с

Празднество друзей

16 мм, ч/б и цв., документальный фильм с синхронным звуком;

съемки и дизайн: Пол Феррара и Джим Моррисон редактор: Фрэнк Лишандро звук: Бейб Хилл сопродюсер: «Doors»

40 мин

HiWay

35 мм, цв., синхронный звук;

съемки: Джим Моррисон, Фрэнк Лишандро, Пол Феррара звук: Бейб Хилл заглавная песня: Джордж Феррара музыка: Фред Майроу

50 мин

Двери открыты

Тв., ч/б, 4 части.

Запись живых выступлений, смонтированная с хроникой политических событий 1968 г.

Съемки: Гранада ТВ, Лондон, «Rounhouse Theatre».

60 мин

Об авторах:

ДЖЕРРИ ХОПКИНС: Джерри стал работать журналистом в области популярной музыки сразу после окончания университета Вашингтона и Ли в 1957 году. Он писал статьи в десятки изданий как внештатный журналист и опубликовал несколько книг о рок-музыке. В 1971 году Джерри выпустил первую и до сих пор наиболее полную биографию Элвиса Пресли, «Элвис». Эта книга была отчасти посвящена Джиму Моррисону «за идею». После сообщения о смерти Моррисона в 1971 году Джерри принял для себя решение, что следующей его работой будет биография Джима. Джерри встречался с Джимом, когда брал у него интервью для журнала «Роллинг стоун», затем когда поехал вместе с «Doors» в Мексику, чтобы освещать их гастроли.

С 1971 по 1975 год Джерри изучал жизнь Джима. Во время работы над книгой Джерри познакомился с Дэнни Шугерманом, другом и деловым партнером Джима.

Сегодня Джерри Хопкинс живет на Гаваях с двумя детьми. Он пишет о гавайской музыкальной сцене и остается пишущим редактором журнала «Роллинг стоун».

ДЭНИЕЛ ШУГЕРМАН: Дэнни двадцать четыре года. Он живет в Беверли-Хиллз, где возглавляет успешную фирму по связям с общественностью. Он также является доверенным лицом и помощником оставшихся «Doors», в особенности Рэя Манзарека, чьим менеджером он стал с момента распада «Doors». В лучшие дни «Doors» он был коллегой по работе и неотъемлемой частью «семьи „Doors“». Дэнни начал писать по совету Джима Моррисона в возрасте тринадцати лет, сначала описывая концерты «Doors», затем, более подробно, печально известный процесс над Джимом в Майами. Джим и Дэнни стали близкими друзьями, и после смерти Джима в Париже Дэнни продолжил писать о рок-музыке для различных изданий в США и других странах.

После того как Джерри Хопкинс собрал материал и написал первые два черновых варианта книги, Дэнни собрал текст воедино и отредактировал рукопись, сделав Джима настолько реальным в глазах читателя, насколько это мог сделать только близко знавший Джима человек.

Примечания

1

Младшая дружина бойскаутов для детей от 8 до 10 лет. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Перевод М. Немцова.

3

Перевод М. Немцова.

4

Большая ягодичная мышца.

5

Книга была впервые опубликована в 1980 году.

6

Верховные жрецы.

7

Около 60 кг.

8

174 см.

9

2,54 см.

10

Линдон Бейнс Джонсон (1908–1973) – 36-й президент США, с 1963 по 1969 г.

11

У нас принято другое название – «Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм».

12

«Мускульный пляж».

13

Восточный жилой пригород Лос-Анджелеса на берегу Тихого океана. Примыкает с юга к г. Санта-Моника.

14

Частный университет в г. Чикаго, крупнейший католический университет США.

15

Перевод М. Немцова.

16

Август Осли Стэнли III, талантливый химик, популяризатор ЛСД.

17

Распространенный способ употребления ЛСД – на кубиках рафинада.

18

Испанские гитаристы, корифеи фламенко.

19

Другое название – «боттлнек»: к струнам прижимают горлышко бутылки или металлическую пластинку.

20

Религиозный праздник совершеннолетия у иудеев.

21

Американская актриса.

22

Презрительное прозвище мексиканцев.

23

Легендарный разбойник.

24

Американский журналист и писатель.

25

Богемный район Нью-Йорка. Известен с XIX в. как колония художников. В 1960-1970-е – один из центров контркультуры.

26

Первый понедельник сентября, официальный рабочий праздник.

27

Нью-йоркское «дно» – место расположения многочисленных ночлежек, прибежище наркоманов, алкоголиков и прочих антисоциальных элементов.

28

14 февраля.

29

Район в центральной части Сан-Франциско, ставший известным в 60-е как место сборищ хиппи и центр наркокультуры.

30

Снотворное группы барбитуратов.

31

Конкретная музыка (фр.), стиль, в основе которого лежит набор природных шумов и звуков.

32

Вид длинной японской цитры – струнного щипкового инструмента – с тринадцатью шелковыми струнами.

33

Патриотическая песня-марш, служившая неофициальным гимном северян в период Гражданской войны.

34

Персонаж комиксов 50-х.

35

В 1967 г. годовой доход средней семьи равнялся 7143 долларам, новая машина стоила около 3000 долларов.

36

Автор – Джеймс Джордж Фрейзер, чей 12-томный труд систематизировал фактический материал по первобытной магии, мифологии, тотемизму, анимизму, табу, религиозным верованиям, фольклору и обычаям разных народов.

37

Прозвище лондонских полицейских.

38

Демонстрация силы, проявление таланта, мастерства (фр.).

39

Бывшая королева красоты, активистка борьбы против гомосексуалистов.

40

Актер, ведущий телешоу.

41

Государственная служба радиовещания.

42

Чарлз Мэнсон – гуру общины хиппи, убийца жены кинорежиссера Романа Поланского, актрисы Шэрон Тейт, и еще нескольких человек в Беверли-Хиллз в августе 1969-го. Вместе с тремя сообщницами был приговорен к смертной казни, которая была заменена пожизненным заключением.

43

«Вперед! Вперед!» (исп.)

44

Песня из мюзикла «Плавучий театр» 1927 г. Riva созвучно со словом River – река.

45

Леворадикальная воинствующая партия, выступавшая за «вооруженную самооборону» афро-американцев.

46

Небольшой городок в штате Нью-Йорк.

47

Студия звукозаписи.

48

Эротический фильм, Швеция, 1967 г.

49

37,8 °C.

50

39,4°.

51

40,6°.

52

Нелогичное высказывание (лат.).

53

Вице-президент США от Республиканской партии США с 1969 по 1973 г., в администрации Ричарда Никсона.

54

40° по Цельсию.

55

Игра в мяч, сходна с гандболом.

56

Заболоченная низменность на юге Флориды.

57

Столица Багамских островов.

58

Ресторан в Иллинойсе.

59

Игра слов: фамилия в анаграмме Mojo Risin' означает «подниматься».

60

Американская актриса.

61

Скала в Нью-Гемпшире, достопримечательность штата.

62

Солистка «Jefferson Airplane».

63

Обязательно (фр.).

64

Фицджеральд.

65

Знатоков (фр.).

66

Не вмешиваясь (фр.).

67

Буквально – котенок, в переносном значении – юнец, пижон (фр.).

68

Властями были расстреляны демонстрации против войны во Вьетнаме. В общей сложности погибло 6 студентов, 21 человек был ранен.

69

Левацкая террористическая организация «Wheathermen».

70

Британская модель, замешанная в громком сексуальном скандале.

Content

Джерри Хопкинс, Дэнни Шугерман
Никто из нас не выйдет отсюда живым
Культовая биография Джима Моррисона

Предисловие

Лук натянут

Глава 1

Глава 2

Полет стрелы

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Стрела падает

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Благодарности

Дискография

Об авторах:

Примечания