Штурм бездны: Море

Цикл «Охотник»

Дмитрий Янковский

© Дмитрий Янковский, 2021

ISBN 978-5-0055-4585-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. «ОСТРОВ ЗАТЕРЯННЫХ ДУШ»

Сквозь листву акаций пробивалось солнце, делая склон холма похожим на пятнистую шкуру. Идеальные условия, чтобы спрятаться от человека, но такая игра света и тени не могла обмануть тварей. Они почти не руководствовались зрением, больше полагаясь на чутье. К тому же, за пределами тени, жара стояла градусов под сорок, река могла обмелеть, или совсем пересохнуть, что сделало бы местность еще более опасной. Поэтому без разведки спускаться в низину смерти подобно. Я подал знак Ксюше, чтобы остановилась, а сам залег в тени за кустом шиповника, положив рядом увесистое ракетное ружье. Ксюша прикрывала меня сзади из дальнобойной винтовки, нас разделяла дистанция метров сорок, но я знал, что разглядеть Ксюшу не смогу, ведь она так умела прятаться, что позавидуешь.

Для начала я принюхался. Первыми ощущались запахи, характерные для места и времени: тонкий, с металлическим призвуком, запах ружейного масла, запах брезентового ремня, запах прошлогодней опавшей листвы. Это все помехи, которые следовало отфильтровать. И только затем мозг начал интерпретировать полезную информацию, взвешивая на обонятельных рецепторах повисшие в воздухе молекулы. От реки пахло тиной, значит, русло не пересохло совсем, как бывало, но насколько оно полноводно, с моей позиции было не понять. Берег впереди густо зарос плакучими ивами, их кроны заслоняли обзор, поэтому даже в бинокль невозможно было определить, сколько воды сегодня протекает по руслу. Кроме тины, ветер приносил запах соли и йода – море начиналось примерно в километре от нас к западу.

Я поднял руку и показал Ксюше жестами языка охотников:

«Займи мою позицию. Ружье оставлю, пойду налегке».

Ксюша не очень умело крикнула сойкой, что на нашем тактическом языке означало «информация принята, исполняю». Я хмыкнул и, освободившись от ружейного ремня, пополз в сторону реки.

Земля была густо усыпана прошлогодней листвой, поэтому ползти было легко, локти проваливались в мягкое. Через каждые пять метров я останавливался, прислушивался и принюхивался. Оглянувшись, я все же увидел Ксюшу, она заняла мою позицию, одной рукой вскинула к плечу оставленное мной ракетное ружье, а другой прижала к глазам бинокль, чтобы лучше видеть мои жесты, если что. Как ребенок, право. Впрочем, она была младше меня, и ей лишь недавно исполнилось шестнадцать. Имела право на ребячество в разумных пределах.

Принюхавшись в очередной раз, я напрягся. К запаху тины, исходящему от реки, прибавились новые нотки. Вроде бы и похожие, но все же отличающиеся. Это был запах земноводной твари, я бы его ни с каким другим не спутал. Точнее, так пахла не сама тварь, а воздух, выходящий через ее дыхальца, которые открываются, когда жабры окончательно высыхают. Значит, чудище выбралось из моря около часа назад, с учетом жары.

Я поднял руку и показал условный жест, сложив пальцы «крабом». Он означал, что я учуял тварь, которую мы привыкли называть панцирным патрульником.

После этого от меня уже не зависело ничего. Оружия у меня никакого не осталось, кроме старого зазубренного водолазного ножа. Впрочем, если бы даже я не оставил ракетное ружье Ксюше, от него все равно не было бы никакого проку на короткой дистанции. Ракета, это совсем не то, что винтовочная пуля. Так шарахнет, что самому мало не покажется.

Поэтому против панцирных патрульников хорошо работала тактика, когда один остается без оружия, налегке, другой прикрывает метров с пятидесяти, чтобы иметь достаточно широкий угол обстрела. И когда патрульник бросится на безоружного, надо драпать изо всех сил, стараясь разорвать дистанцию. А стрелок, который с ружьем, стреляет, когда патрульник отстанет. Эти твари быстро бегать не могли, но обладали удивительной выносливостью, легко загоняли человека в одиночку, когда тот выбивался из сил. Но если людей двое, один бегает, другой стреляет, тогда шансы есть.

Я бегал лучше Ксюши. У нее уже выросла заметная женская грудь, приводившая меня порой в смущение, да и бедра стали пошире. И хотя Ксюша всячески храбрилась, я видел, что новые пропорции снижают резвость ее движений. Переход во взрослый возраст, и все такое. Зато стреляла она, как бог, хладнокровно, выверено, словно замораживая присущий ей темперамент, оставляя снаружи только скорость реакции и точность движений. Когда она оставалась у меня за спиной с ракетным ружьем или с дальнобойной винтовкой, я чувствовал себя намного увереннее, чем если бы сам взял оружие.

Я задумался. Когда патрульник за тобой гонится, это намного лучше, чем когда он сидит в засаде. Стоит к нему приблизиться, он выплюнет четыре длинных липких щупальца, оплетет тебя ими, и пиши пропало. Тогда уже и ракетное ружье не поможет. Поэтому тварь надо было как-то выманить, а лучше всего она реагирует на звук. Я поискал взглядом упавшую толстую ветку, чтобы можно было бросить ее в сторону реки, но ничего подходящего не обнаружил.

Подняв руку, я показал пальцем направление, в котором, на мой взгляд, притаился патрульник, а жестом обозначил предполагаемую дистанцию до него.

«Пусти ракету, пусть вылезет», – отдал я команду на языке охотников.

Ксюшу не надо было упрашивать, когда речь заходила о стрельбе. Я переполз за ствол ближайшей акации, на всякий случай, а она прицелилась между ивами, и выжала спуск. Ухнул стартовый заряд, выплевывая ракету из ствола, затем резко пшикнул включившийся маршевый двигатель, и ракета, рассекая воздух стабилизаторной турбинкой, с воем устремилась к цели. Над землей за один миг прорисовалась ровная, без баллистического изгиба, дымная трасса, и тут же от реки шарахнуло взрывом. Над кронами ив поднялся темно-серый грибовидный клуб дыма, а через секунду сквозь листву посыпались комья речных водорослей и обломки веток. Под конец сверху опустилась освежающая водяная пыль, и между стволами акаций засияла четвертинка радуги.

После такого патрульник обязан был выскочить из ивняка, и завертеться, щелкая панцирными конечностями, в попытке оценить обстановку. Тут-то Ксюша бы его и накрыла второй ракетой. Но ничего подобного не произошло. Я глянул на Ксюшу и развел руками. Она в ответ пожала плечами.

«Продуктивный диалог», – с иронией подумал я.

Впрочем, у происходящего могло быть три объяснения. Первое – я ошибся, меня подвело обоняние, и никакой патрульник у реки не прятался. Второе – я наоборот слишком точно определил направление и дистанцию, из-за чего Ксюша угодила точно в тварь, и прикончила ее. И третье – патрульник опытный, хорошо чует людей, и в его биотехнологическом мозгу запустилась особая программа, запрещавшая ему сумбурные действия, заставлявшая затаиться и ждать добычу. Третье было бы самое неприятное, но и против такого нами была выработана особая тактика.

Ксюша меня отлично видела, поэтому, не предупреждая ее, я пополз вдоль русла вниз по реке. Идея была простой – если патрульник за мной бросится, он проявит себя, и Ксюша укосорезит его ракетой. А если останется в засаде, я спущусь к реке в другом месте, ниже, и оттуда смогу увидеть тварь.

Биотехи не выносили пресной воды, поэтому патрульник не мог укрыться в реке. Жабры у них намного сложнее, чем у рыб, и тоньше мембраны, как нам рассказывал Дохтер, чтобы эффективнее снабжать огромные туши кислородом. Но из-за этого в пресной воде, имеющей меньшую плотность, жабры начинали кровоточить, и это убило бы любого биотеха. Поэтому ни один из них в пресную воду никогда не полезет, этому препятствовала программа, зашитая в геном на заводе. В общем, я был уверен, что смогу разглядеть укрывшуюся в засаде тварь.

Пробравшись между ивами, я соскользнул по влажному крутому берегу, и оказался у самой воды. Не смотря на жару, уровень реки оказался высоким, а это означало несколько сытых дней для нас с Ксюшей и для других ребят в поселке. Если, конечно, разберемся с патрульником.

Но стоило мне бросить взгляд на восток, я понял, что опасности нет. Захотелось крикнуть Ксюше, чтобы расслабилась, но ближе к морю могли шастать другие твари, так что нельзя было поддаваться эмоциям, пусть и положительным. Как бы там ни было, патрульник издох, валялся на берегу с развороченным панцирем и раскинутыми в стороны крабьими лапами. Единственной ракетой, фактически наугад, Ксюша его достала. Не чудо ли? Но я это, понятное дело, списал не на чудо, а на свои способности корректировщика. Ведь именно я указал верное направление и дистанцию. Но и Ксюша, конечно, редкий везунчик.

Вскарабкавшись по мокрому береговому склону, я выбрался из ивняка, и помахал Ксюше, мол, все нормально, двигай сюда. Она же, в ответ, показала рожками два пальца, давая мне понять, что по тактическому регламенту она должна находиться от меня не менее, чем в двадцати метрах. Я показал ей рожу и высунул язык. Все же девчонки часто бывают куда большими занудами, чем пацаны, и более склонны выполнять правила. Хотя, наверное, с точки зрения природы, оно оправдано. Пришлось жестом показать ей, что у нее мое ружье. Тут она уже сдалась, не оставлять же меня без оружия. Только рукой безнадежно махнула.

Я подполз к ней, и устроился на боку.

– Патрульнику капец, – сообщил я, не скрывая гордости. – Учись указывать цели.

– Ага. – Ксюша фыркнула. – Я его видела, когда стреляла.

– Что? – Я не сумел скрыть досаду.

– Что слышал. Панцирь блеснул на солнце.

– Тьфу на тебя.

– Да ладно. – Ксюша примирительно потрепала меня по взъерошенным волосам. – Даже если бы я его не увидела, все равно бы попала. С дистанцией ты ошибся метров на пять, а вот направление указал точно.

У нее самой волосы выглядели шикарно, они были короткими, выше плеч, переливчатого каштанового тона. Наверное, во всем поселке она одна могла похвастаться опрятной прической. После того, как мы лишились всех взрослых, кроме Дохтера, стричь нас стало некому. А из Дохтера парикмахер, как из селедки гарпун. В результате мы с мальчишками стригли друг друга, или вообще сами себе обрезали волосы перед зеркалом, без особых затей. Девчонки дружно взяли за моду отращивать длинные косы, и только Ксюша, продолжая стричься по-мальчишечьи, сумела сохранить ту нотку изысканности, из-за которой при ее появлении у всех пацанов начинали ярче блестеть глаза. И я не был исключением. Исключением я был в другом. В том, что Ксюша последний год водилась из всех мальчишек только со мной, а других все чаще называла малышней или вообще дураками, в зависимости от ситуации. И хотя она по характеру была не то что бы грубоватой, но жесткой местами, со мной она была много мягче, чем с другими. Намного мягче.

Мне это льстило, конечно. Я понимал, что когда подрастем немного, чтобы Дохтер нам страшилками баки не забивал, именно я с наибольшей вероятностью буду выбран Ксюшей в качестве пары. А от одной мысли об этом у меня ладони потели от предвкушения. Хотя, конечно, за время, которое нас отделяло от этого будущего, я еще сто раз мог накосячить. Но я старался об этом не думать, потому что когда очень хочется пасть в цель, и все на тебя при этом глазеют, наверняка промахнешься. Лучше не думать, а делать. А там поглядим.

– Как там река? – спросила Ксюша.

– В лучшем виде, – ответил я. – Полнехонька. Можно двигать к морю. При таком притоке пресной воды в бухту, торпеды туда не сунутся.

– Можно, но осторожно, – хмуро уточнила Ксюша. – Земноводные могут шастать у берега.

Тут она была права. Земноводным было без разницы, опреснена акватория бухты, или нет. Пресной воды они боялись не меньше, чем торпеды и мины, но им не было необходимости в нее соваться. Они выбирались из моря там, где оно еще сохраняло безопасную для них соленость, и по берегу, ножками, топали в зону патрулирования. На такой жаре они без воды могли часа по три обходиться, так что надо было все время оставаться начеку.

– Жрать охота, – признался я.

– Мне тоже. Есть сушеная ставридка. С того раза.

– Нет. Давай уже доберемся до места, там свежей наловим.

Ксюша сглотнула слюну, и кивнула.

Ползти дальше смысла не было, да и тактическую дистанцию соблюдать – тоже. Лес все больше редел, хорошо просматривался, и в случае чего, можно было бы заранее разглядеть рыскающую вдоль побережья тварь. А тогда уже разбежаться, и занять огневые позиции.

Тактические правила, конечно, нарушать нельзя, у моря всякое может случиться, и надо было бы все же разойтись на положенные двадцать метров, но до чего же приятно было вот так, брести с Ксюшей по лесу, и смотреть на ее ладное тело, затянутое в пятнистый маскировочный комбинезон. На таком открытом пространстве опасность могли представлять только грибы и капканы, да и то, если ворон считать, а не внимательно глядеть под ноги. Это лишь кабинетные программисты, создававшие геном биотехов, считали, что если гриб, к примеру, зароется поглубже в листву, то его не заметишь. Ага, конечно. Когда гриб выкапывает ямку, чтобы укорениться, он неизбежно из-под слоя земли вынет несколько мокрых листьев. И даже если они успеют высохнуть, все равно останутся пятнами на ровном нетронутом слое.

– Стоп! – приказал я, заметив пару таких темных клякс на листве впереди.

Ксюша замерла, хоть картину с нее пиши.

– Гриб, – пояснил я. – На десять щелчков правее сухого тополя.

– Вижу, – шепнула Ксюша. – Обойдем, или прикончим?

– Когда мы с тобой тварей обходили?

Она довольно улыбнулась, и первой попятилась назад. Гриб, конечно, никаким грибом не был на самом деле, просто мы их так называли за встроенный инстинкт, заставлявший их закапываться в грунт и ожидать жертву. На самом деле, это было небольшое существо, похожее на осьминога, способное, выбравшись из воды, проползать довольно большие расстояния. Значительные популяции этих тварей когда-то создали в прибрежной зоне обширные минные поля, по словам Дохтера, и многие люди тогда погибли, пока не научились замечать места залегания биотехов. В теле каждого, как и у большинства тварей, находилась полость с жиром, куда, при необходимости, впрыскивалась азотная кислота из специальных желез, и ферменты, для стабилизации реакции. Реакция приводила к синтезу нитрожира, мощной взрывчатки, сравнимой по фугасному действию с нитроглицерином. Пять килограммов такой смеси – не шутка, плюс к тому готовые осколочные элементы, в виде толстых хитиновых пластин. Осколки представляли большую опасность, так что надо было отойти подальше, иначе Дохтеру придется в очередной раз запускать операционного робота и доставать из наших тел куски раздробленного хитина. Вот только отходить надо было не назад, как решила Ксюша, а в сторону, чтобы не удаляться от моря. Я ей показал новое направление, она кивнула.

Через пару минут на пути обнаружился скальный выход, за которым можно было укрыться от осколков.

– Хорошая позиция, – оценил я. – И дальше отходить не надо.

Мы укрылись за похожим на пирамиду камнем, Ксюша сняла с плеча винтовку.

– Может лучше из ружья шарахнуть? – спросил я.

– Не спортивно, – пробурчала Ксюша.

– Зато эффектно и эффективно.

– Патронов у нас полсотни, а ракет только десять, – урезонила меня она.

С этим уже не поспоришь.

Достав один из винтовочных патронов, Ксюша покатала его на ладони, проверяя баланс. Не понравилось. Взяла другой, тоже покатала.

– Пойдет, – сообщила она, и открыла затвор винтовки.

Как Ксюша готовится к выстрелу, про это можно кино снимать, а потом показывать каждую неделю, и никому не надоест. Сначала она мягко дослала патрон пальцем в патронник, и лишь потом аккуратно закрыла затвор. Так она берегла боеприпас даже от незначительных повреждений при входе в ствол. Затем легла на спину, секунд двадцать смотрела на зеленые кроны акаций, давая глазам отдохнуть, и дышала, насыщая кровь кислородом. Мне всегда казалось, что сам я бы попал в такую, довольно простую цель, как гриб, и без всех этих тонкостей, но Ксюше, похоже, сама подготовка к точному выстрелу доставляла не малое удовольствие.

Я тем временем достал из ранца лазерный дальномер, и замерил дистанцию.

– Двести пятьдесят пять, – сообщил я.

Дальномер имел пятиметровую градацию шкалы, и им при всем желании невозможно было измерить дистанцию с точностью до метра. Ксюша, не отрывая взгляда от листьев над головой, потянулась к прицелу, и повернула барабан корректировки по вертикали на несколько щелчков. Затем она ненадолго прикрыла веки, заставляя зрачки расшириться, чтобы увеличить количество света, падающего на сетчатку. Комбинезон обтягивал ее фигуру, не скрывая, а скорее подчеркивая детали. Пользуясь тем, что она не видит меня, я не удержался и бросил взгляд на ее бедра. Сердце забилось чаще, и я отвел взгляд.

Ксюша подняла веки, перевернулась на живот, взяла винтовку, и приняла положение для стрельбы с колена, уперев цевье в камень. Полгода назад, как раз при взрыве гриба, ее простенькая оптика вышла из строя, теперь приходилось пользоваться обычным открытым прицелом, но она и с ним показывала чудеса. Она вдохнула полной грудью, вжала приклад в плечо, выдохнула наполовину, замерла, и потянула спуск. Ее движения при этом больше напоминали движении точного механизма, чем живого человека.

Мощно щелкнул винтовочный выстрел, раскатившись по лесу. Пуля до цели на такой дистанции летит четверть секунды, я успел прильнуть к камню, когда впереди ярко полыхнуло мощным взрывом. Мы с Ксюшей вжались в землю, и тут до нас докатилась ударная волна с грохотом взрыва вдогонку. Но высовываться было рано, осколки летят медленнее, чем звук, и нужно было дождаться, когда они с воем промчатся мимо нас.

И тут, прямо на моих глазах, Ксюша исчезла. Но я знал, что никакой мистики в этом нет. Просто панцирный патрульник с такой скоростью подтягивает к себе жертву, что человеческий глаз не всегда успевает это движение отследить. Видимо тот, которого мы подстрелили, был в лесу не один, и его собрат подкрался к нам сзади, пока Ксюша целилась, а я глядел на ее девичьи прелести, вместо того, чтобы, согласно тактическим правилам, озираться вокруг.

В общем, в случившемся я был виноват. И я чуть было не вскочил на ноги, чтобы кинуться на тварь с водолазным ножом. Хорошо, что не успел. Осколки плотного хитина, разогнанные взрывом гриба, с воем и жужжанием разорвали воздух над головой и вокруг меня. Пока хитин покоится в полости гриба, там мокро, поэтому за осколками оставались отчетливые паровые следы. Пять таких полос угодили в морду патрульника раньше, чем он успел раскрыть створчатую пасть. Один, видать, попал в нервный центр под панцирем, потому что тварь тут же отпрянула назад, села на рачью задницу, подогнула лапы и испустила дух.

– Якорь тебе в зад! – выругалась Ксюша, опутанная еще дергающимися щупальцами патрульника. – Какого дьявола ты по сторонам не смотришь?

Правду мне говорить не хотелось, я лишь опустил глаза.

– И долго я так буду лежать? – поинтересовалась Ксюша.

Я, наконец, чуть пришел в себя, бросился к ней, и перерезал щупальца.

– Вот он мне спину дернул, аж позвонки разошлись… – пожаловалась Ксюша. – Резкая тварь. Помоги подняться.

У меня похолодела спина. У патрульника достаточно силы и скорости, чтобы рывком сломать позвоночник и взрослому человеку.

– Ногами пошевели, – произнес я, чувствуя, как сел голос.

– Вот дурак! – Ксюша пошевелила ступнями.

Я наклонился к ней, она обняла меня за шею, и я помог ей встать.

– Поясница будет болеть, – пожаловалась она.

Ее винтовка отлетела довольно далеко в сторону, но ломаться в ней уже было нечему, к тому же лиственный покров как ковер, способен и не такой удар погасить.

– Извини, – произнес я.

– Да ладно. – Ксюша отмахнулась. – Опять на грудь пялился, когда я глаза закрыла?

– Нет… – честно ответил я.

– А куда?

Я снова опустил взгляд.

– Трудно с вами, пацанами, – вздохнула она. – Но и без вас тоже не очень. Скучно. А так веселья, хоть отбавляй.

Я ощутил, как наливаются жаром кончики моих ушей и щеки.

– Ты вообще в курсе, что я уже выбрала? – спросила Ксюша, повернувшись ко мне спиной.

Жар на моей коже сменился ледяным холодом. Я понял, о чем речь, но заподозрил, что она назовет другое имя. Не мое.

– В курсе? – с нажимом переспросила она.

– Нет, – выдавил я из себя.

– Ну, тогда я ставлю тебя в известность, – не оборачиваясь, продолжила она. – Во избежание подобных, и других последствий, чтобы ты успокоился, и не пялился на меня в неподходящее время, я тебе официально сообщаю, что я в тебя влюблена, и выбрала тебя в качестве пары. И через несколько лет я стану твоей женой, мы с тобой будем спать в одной постели, и делать все, что на тот момент разрешит Дохтер.

У меня в горле застрял ком такого размера, что не получалось сглотнуть.

– В общем, подожди немного, не торопи события, – добавила она, закидывая винтовку на плечо.

Но позвонки ей похоже, действительно дернуло не слабо, она скривилась, и опустила винтовку прикладом на землю.

– Я виноват, мне нести, – твердо заявил я, усиленно отгоняя в воображении роящиеся эротические фантазии.

– Не имею возражений. – Она оставила в руке винтовку, а на меня нагрузила рюкзак поверх моего ранца. – И если в бухте спокойно, будешь еще, в наказание, мне массаж спины делать.

«Ага, в наказание…», – Мне пришлось представить вкус кислючей незрелой ежевики, чтобы губы невольно не растянулись в улыбку.

Мы двинулись вниз по склону, уже не нарушая правил. Ксюша впереди, я сзади. Есть хотелось сильно, но дохлый патрульник, оставшийся позади, не вызывал аппетита не смотря на схожесть с крабом. Никто из нас никогда не ел мясо биотехов, и не собирался этого делать. И дело не в каких-то табу, и не в отравленном мясе. Просто все знали, что для повышения сообразительности тварей, при их создании, использовались гены человека, в числе прочих.

Лес становился все реже, но на открытых участках, куда солнечный свет попадал беспрепятственно, разрастался густой и колючий подлесок, состоящий местами из христова терновника, а местами из ежевики. Некоторые ягоды уже созрели и почернели, другие оставались красными. Мы с Ксюшей не удержались, устроили привал, и принялись собирать урожай, стараясь не пораниться о длинные колючие ветви. Не смотря на голод, я почти не ел, все собирал для Ксюши. После пары жменей сладких ягод она перестала дуться, и на ее лицо вернулась привычная улыбка.

– Сам поешь, – рассмеялась она. – Извинения приняты.

– Мне оно не поможет, – признался я. – Что есть, что нету. Мне бы рыбки свеженькой.

Мы двинулись дальше. Ксюша расходилась после рывка, уже не морщилась, и винтовку закинула на плечо. А у меня от ежевики ладони стали фиолетовые, как у Дохтера, после того, как он пытался сделать чернила для ведения дневника поселения.

За кустами христовой колючки открылось море. Ну, не само по себе, а длинная узкая бухта, уходящая строго на запад. Оба ее берега были холмистыми и извилистыми, и на этих холмах виднелись развалины древнего города. В небо, подобно гнилым зубам, торчали бетонные каркасы многоэтажных домов, обломки заводских труб, а некоторые дома даже не плохо сохранились. Те, что были подальше от моря.

Примерно в двух километрах от нас к западу, из воды торчали стальные мачты и надстройки затопленных кораблей. Собственно, они и обозначали, хотя и очень приблизительно, границу безопасной зоны. Их потопили биотехи, но другие корабли, находившиеся совсем близко к нам, по-прежнему стояли у причалов. Некоторые накренились от воды, попавшей в трюмы, но большинство стояло ровно, хотя на бортах и виднелись пятна ржавчины вдоль ватерлинии.

Такая странная сохранность кораблей объяснялась очень просто. В бухту впадала река, и опресняла всю акваторию восточнее затопленных кораблей. Биотехи не могли зайти дальше. Ну, если река полноводная, то не могли. А когда пересыхала, то заходили, но уцелевшие корабли не топили, потому что не чуяли внутри людей. Какой смысл подрываться попусту?

А вот в затопленных, кораблях, люди когда-то были. Мы иногда находили после шторма на берегу человеческие черепа. Впрочем, трагедия с неудавшейся крымской эвакуацией произошла очень давно, задолго до моего рождения, и даже до рождения Дохтера. И задолго до нашего появления в этих местах. А потом стало еще хуже, поскольку биотехи перестали различать своих и чужих, а начали топить все суда, где чуяли людей. Без разбору. Видать, где-то кто-то ошибся, разрабатывая искусственные мозги.

Очень скоро в моря и океаны стало не выйти. Да и на побережье людям грозила опасность. Они надолго отпрянули от соленой воды, боясь к ней приблизиться. А Крым вообще опустел, и превратился из полуострова в остров, когда уровень суше чуть опустился. Тут до любого, фактически, населенного пункта, донные платформы могли добивать ракетами. Многие жители погибли в разгаре войны, при попытке эвакуации, а когда международный конфликт затух, как огонек без воздуха, остатки населения отсюда вывезли по воздуху, гравилетами и баллистиками.

А потом всего один человек взялся все изменить. Андрей Вершинский. Он первым создал подводный корабль-батиплан, и начал бить на нем биотехов страшным боем. Не он их боялся, они его. Затем он нашел уцелевшие военные корабли, вроде тех, что тут стоят, и пошел в наступление. Он целый торговый караван провел через океан от Суматры до Индии. Вот шороху понаделал! В него сразу из Метрополии начали инвестировать капиталы, и дело пошло.

Так, собственно, и появились первые отряды охотников. Сделали несколько учебок, и начали готовить людей для уничтожения биотехов. Охотникам даже разрешили получать данные с уцелевших сателлитов, построили заводы по производству вооружений и техники. Начался самый настоящий штурм бездны с целью вернуть человечеству океан.

Мало кто из мальчишек не мечтал стать охотником. Но у нас, в закрытом море, которое почему-то называлось Черным, шансов на это не было. Охотники не заявлялись сюда, у них полно было работы в других местах. Черное море отгородили автоматическими батареями, не давая биотехам из него выбраться, а людей на побережье почти не осталось, так что и защищать было некого. Вообще-то людей вокруг Черного моря не осталось вовсе, а мы тут оказались настолько случайно, что случайнее некуда. Никто и не знал, что мы тут, а сообщить никак не получилось бы. Да даже если бы про нас кто узнал, все равно на остров в Черном море никто бы соваться не стал ради сотни выживших после крушения баллистического лайнера.

С тех пор мы тут так и жили. Образовали нечто вроде колонии. Пока были взрослые, они делали вылазки в город, приносили оттуда оружие, боеприпасы, пригоняли технику. Поселок построили вдали от моря, куда земноводные не добирались. Зверья вокруг было много, можно было охотиться. Ну и ягоды, грибы, рыба в реке.

А потом взрослых не стало. Очень быстро. Все вымерли за две недели. Все, кроме Дохтера. Никто толком не знал, что случилось, но Дохтер предполагал, что дело в каком-то вирусе или бактерии, то ли передающемся половым путем, то ли как-то активизирующемся от секса. В общем, кто этим занимался, все умерли. А у Дохтера женщины не было, он выжил. Ну и дети выжили по той же причине. То есть, мы.

Без взрослых стало трудно. Дохтер строго запретил выбираться в город, кишащий земноводными. К тому же, именно там, в городе, кто-то из взрослых первым подхватил заразу, и принес ее в поселок. Боеприпасы стали дефицитом, их можно было расходовать только в бою, никак не для охоты. Наступили голодные времена. Рыба в реке иногда была, иногда уходила выше по течению. Звери быстро научились осторожности, и не всегда попадались в силки.

Зато в бухте рыба водилась всегда. И если река хорошенько наполнялась, появлялась возможность безопасно рыбачить. Рыба была хорошей едой, и ее было много.

К морю ходили только самые старшие. Мы с Ксюшей, и еще шестеро.

Так странно исполнились наши детские мечты. Мечтали стать охотниками, бороться с биотехами, вот, боремся. Не так, как хотелось нам в Метрополии, но все же.

Иногда мы мечтали угнать один из кораблей, выйти в море, и добраться до Босфора, где живут другие люди. Я не исключение. Все мечтали начать там новую жизнь, поступить в учебку охотников. Но потом мы взрослели, и понимали, что ничего такого не выйдет. С кораблем нам не справиться, с вооружением тоже. Да и если бы был среди нас настоящий капитан, из взрослых, из бухты не выйти, так как она полностью перекрыта затопленными кораблями. Их нужно либо взрывать, либо пилить плазменными резаками. На это у нас не было ни ресурсов, ни умений. Все что мы знали, черпалось из рассказов взрослых, из книг и фильмов, сохранившихся в базе баллистика.

А стоит выйти в открытое море, все окружающие торпеды и мины тут же возьмут корабль в оборот.

Хотя, последний аргумент мы всерьез не принимали. Все знали, что много десятилетий назад, когда ни меня, ни Ксюши, ни даже Дохтера еще и на свете не было, даже когда сам Вершинский был еще нашего возраста, ему с родителями удалось спастись от катастрофы на острове именно морским путем. Тогда мало кто выжил, но мы были бы готовы рискнуть. Любой из нас, и все вместе.

Тут у нас не было перспектив. Повзрослеем, постареем, умрем, ничего, после себя не оставив. Вряд ли, после произошедшего со взрослыми, кто-то из нас решился бы на полноценный секс ради зачатия новых детей. А Дохтер, по достижении соответствующего возраста, обещал нам рассказать об альтернативных способах удовлетворения основных инстинктов. Будто мы сами об этом не знали. С одной стороны смешно, с другой грустно.

Наконец, мы с Ксюшей вышли на берег моря. В бухте было спокойно, река разбавляла соленую воду пресной настолько, что за преграду из затопленных кораблей твари сунуться не могли, а потому ближайшая акватория, не смотря на ругающий вид открытой воды, опасности не представляла.

Ксюша скинула ранец, и достала из него рыболовную сеть, а я свинтил боковые держатели, продел их в металлические проушины на краях сетки, и мы получили отличный бредень.

Не раздеваясь, Ксюша первой залезла в мутную от речного ила прибрежную воду. Я предпочел бы увидеть ее без комбинезона, но не было смысла его снимать, ведь так он и выстирается, заодно, и высохнет потом прямо на теле. В такую жару это истинное удовольствие.

Ветра не было, воду в бухте покрывала лишь едва заметная рябь. Мы двинулись с Ксюшей вдоль берега, держась за концы сети, и вдруг меня кто-то крепко ухватил за ногу. Первой мыслью было, что это донный капкан, и я изо всех сил выкрикнул Ксюше:

– Беги!

Обычно капкану нужно секунд пять на анализ ситуации, понять, что попалось. И когда поймет, он взорвется, и тогда не только меня разнесет в клочья, но и Ксюшу покалечит подводной ударной волной, если ноги в воде останутся.

Ксюша, умница, мешкать не стала, бросила сеть, и рванула к берегу, подняв тучи брызг. Но в следующий миг я понял, что схватил меня не капкан. Во-первых, у капкана двустворчатый хитиновый захват очень твердый и цепкий, тогда как через ткань комбинезона я ощущал на лодыжке скорее плоть, чем хитин. Во-вторых, то, что меня держало, было скользким. Настолько, что у меня появилась идея вырваться.

Я коротко присел, и, хотя вода доходила почти до шеи, рванулся в сторону берега, сразу ощутив, что нечто, державшее меня, соскочило с ткани комбинезона, даже не повредив ее.

– Вырвался! – крикнул я Ксюше.

Она не обернулась, выскочила на берег, и вскинула к плечу ракетное ружье, готовая в любой миг прижать спусковую пластину. Ствол был направлен на меня, но обижаться тут было не на что. Ксюша права, ведь в такой ситуации что угодно могло выскочить из-за моей спины.

Но через пару секунд мне пришла первая здравая мысль.

– В реке полно пресной воды! – озвучил я ее. – В бухте не может быть биотехов!

Ксюша ружье не опустила. Умница.

– Но что-то там есть? – спросила она, не сводя с меня взгляда через окошко прицельной планки.

– Что-то мягкое и слабое, – ответил я. – Может, занесло биотеха в пресную воду, и он подыхает?

– Выбирайся, давай! – посоветовала Ксюша. – Если он подыхает, может и рвануть.

Мысль была дельной, но не успел я сделать и шага, как из воды позади меня что-то вздыбилось. Я заметил само движение лишь периферийным зрением, но силуэт предмета мне показался поразительно знакомым, и не смотря на желание дать деру, я обернулся.

Из воды торчал заряженный гарпунный карабин. Таким оружием были вооружены лишь охотники, другим оно было без надобности. Сверкающий наконечник крупнокалиберного активно-реактивного гарпуна вздымался из воды, а ниже была видна часть ствола и магазинный короб. Через секунду оружие начало снова погружаться, но я уже не стал мешкать, схватил карабин за обрезиненное цевье и потянул на себя. Карабин не поддался, кто-то его держал под водой, за рукоять. Тогда я нырнул, и нащупал в мутной воде человеческое тело в облегающем гидрокомбинезоне.

– Тут охотник! – высунувшись из воды, выкрикнул я. – Живой!

Ксюше не надо было это объяснять и доказывать, наконечник гарпуна она тоже прекрасно видела. Через полминуты мы уже обвязали невидимое под водой тело веревкой. И, поднатужившись, общими усилиями вытащили его на берег.

Это определенно был взрослый мужчина, одетый в ладный гидрокостюм из толстого губчатого материала, со шлемом на голове. Видимо ощутив, что теряет силы, он накинул лямку ремня гарпунного карабина себе на запястье, чтобы не лишиться оружия. В сознании был мужчина или нет, понять было сложно, да и сложно было определить, жив ли он до сих пор. Дело в том, что когда охотники ныряют, они делают себе инъекцию особой грибковой культуры, которая, потребляя сахар, выделяет кислород прямо в кровь чтобы заменяя дыхание. При этом дыхательный рефлекс отрубает начисто, обычным путем не поймешь, жив человек или нет.

Я подумал, что надо послушать сердце, но Ксюша меня опередила, опустилась на колени, и прильнула ухом к груди охотника.

– Жив, – через несколько секунд заявила она. – Надо шлем снять, а то когда действие грибка кончится, охотник не сможет дышать.

Как снимать шлем, никто из нас не имел ни малейшего представления, мы знали об охотниках лишь из книг и фильмов. Ни я, ни Ксюша живьем их не видели никогда. Пришлось повозиться, но пока мы были этим заняты, мужчина начал подавать признаки жизни, сначала стянул перчатку с руки, потом открыл защелку шлема освободившимися пальцами. Дальше мы ему помогли, и стянули шлем.

Перед нами был глубокий старик. Ему уже наверняка стукнуло больше семидесяти, точнее трудно было сказать, так как никого старше этого возраста мы не видели, и его лицо почти полностью скрывала маска подшлемника. Но все равно были видны морщины, и пряди седых волос, а веки были дряблыми. Сделав несколько глубоких вдохов через клапан подшлемника, он повалился на бок, и принялся отстегивать тяжелый гарпунный карабин от запястья.

Честно говоря, если перед нами из воздуха материализовалась фея с крылышками, или Баба-Яга пролетела в ступе, мы бы удивились ничуть не больше, чем при виде живого охотника. Откуда ему тут взяться? В закрытом море, на забытом всеми острове…

– Взрослые далеко? – хрипло спросил он, не без труда восстановив дыхание.

Мы с Ксюшей переглянулись.

– Взрослых тут нет, – ответила она.

– Я вижу, что нет. Спрашиваю, далеко они?

– Не ближе, чем в Турции, – хмуро ответил я. – Вы знаете, где находитесь?

– Крым, Севастопольская бухта. Так?

– Да, – мы с Ксюшей дружно кивнули.

– Примерно десять лет назад тут произошла катастрофа баллистического лайнера, – не без труда начал объяснять старик. – Недавний орбитальный мониторинг показал в устье реки наличие поселения. Вы об этом что-то знаете?

– Конечно. Мы с этого лайнера и из этого поселения, – ответил я.

– Далеко до него? Я представления не имею, в какой части бухты нахожусь.

– В самой восточной. Тут река впадает в море.

– Устье реки Черной, – пробормотал старик. – Значит, до поселения километров пять. Так?

– Примерно, если в обход.

– Мне в моем состоянии не добраться, – заявил старик. – Нужны взрослые. Позовите их, я тут подожду.

– Взрослых тут нет. Все умерли, – выпалила Ксюша. – Никого не осталось.

Лицо старика приняло озадаченное выражение, но он не стал переспрашивать, мол, уверены мы в том, что говорим, или нет. По нам, наверное, все было видно.

– Все погибли, – повторил я на всякий случай. – Точнее умерли. От болезни. Но мы вам поможем добраться до поселения.

– Если нет взрослых в этом нет смысла, – с грустью произнес старик.

– Вы охотник? – осторожно спросила Ксюша, садясь на песок.

Вопрос был глупый. Никто, кроме охотников, не имел доступа к данным орбитального мониторинга, и она прекрасно это знала. Никто, кроме охотников, не пользуется дыхательным грибком. И никто, кроме охотников, не вооружен бесполезными на суше тяжелыми гарпунными карабинами, предназначенными лишь для уничтожения биотехов на глубине.

– Да, я охотник, – ответил старик, и снял с головы подшлемник.

Мы с Ксюшей ахнули. Мы его узнали. Мы сотню раз видели это лицо на фотографиях в энциклопедии, и в документальных фильмах.

– Меня зовут Андрей Вершинский, – добавил он, поднимаясь на ноги. – Слышали о таком?

Глава 2. «СТАРИК И МОРЕ»

Наверное, если бы в бухту вошел парусник под алыми парусами, с дрессированными мартышками на вантах и с енотом в качестве капитана, мы с Ксюшей меньше бы обалдели. Перед нами стоял сам Вершинский, великий охотник по прозвищу Хай. В общем, мы рты раскрыли, да так и глазели на старика. Ксюша сидела с винтовкой у ног, а я стоял и думал, как себя дальше вести.

– Чего уставились? – пробурчал Вершинский. – Звать-то вас как?

Мы не любили называть друг друга по имени, потому что каждый мальчишка и каждая девчонка в поселке считали себя охотниками. И не без оснований. У каждого из нас на счету было по несколько десятков убитых тварей. Охотники же вместо имен используют прозвища, которые служат им еще и как позывные.

– Меня зовут Долговязым, – собравшись с духом, ответил я. – Это Чайка, она у нас самый меткий стрелок в поселке.

– О, как! – Вершинский улыбнулся, не скрывая иронии. – Охотники, значит? И много тварей набили?

– За сегодня? – спокойно поинтересовалась Ксюша. – Или вообще?

Вершинский осекся. Он хотел отпустить еще одну шуточку, но почему-то не стал. Я подумал, что интуиция у него та еще, раз он не стал развивать эту тему. Но Ксюша не дала ему ограничиться паузой.

– Сегодня только двух. Один гриб, и один панцирный патрульник, – сообщила Ксюша.

– Два патрульника, – поправил я ее, без всякой задней мысли. – Ты же еще у реки одного ракетой накрыла.

– А, ну да. Забыла. Извини.

Я заметил, что Вершинский оказался в той же неловкой позиции, какую минуту назад занимали мы с Ксюшей. Теперь он глазел на нас, отвесив челюсть, а мы улыбались.

– Так не шутят, – произнес он наконец.

– Какие уж шутки. – Ксюша пожала плечами и удобнее устроилась на песке. – Один меня чуть не слопал. Поэтому я его и запомнила. А первого я и не видела, мне Долговязый на него дал наводку.

– Не видела? – возмущенно воскликнул я. – Ты же говорила, что панцирь блеснул!

– Ну, может панцирь, может река. – Ксюша виновато развела руками. – Я не уверена. Да какая разница? Сдохла тварь, можно порадоваться.

– Кого вы называете панцирными патрульниками? – немного придя в себя, уточнил Вершинский.

– Ну таких… – Я пошевелил в воздухе мальцами, показывая, как ползают крабы. – С щупальцами на морде. Здоровенные.

– Разные, – поправила меня Ксюша. – Есть побольше, есть поменьше. Сегодня да, крупненький попался. Второго я не видела, извини.

– СМ-19? – спросил Вершинский.

– Да откуда же нам знать, – удивился я. – У нас же тут нет Каталога.

– И далеко отсюда вы их уничтожили?

Видно было, что Вершинский нам не верит, но чувствует себя неловко. Интуиция ему подсказывала, что обвинять нас во лжи не стоит, а боевой опыт не давал ему возможности поверить в то, что двое подростков могли уконтропупить за одно утро трех тварей.

На самом деле, хотя у нас и не было Каталога Вершинского, но я точно знал, что цифра в каталожном названии биотехов всегда указывает массу заряда из нитрожира для торпед и мин, а для сухопутных полную массу тела. Для мин в тоннах, для торпед в килограммах. Это означало, что Вершинский был уверен, что панцирный патрульник весит менее двадцати килограммов. Ну, вроде как мелкая тварь. Но это, конечно, было не так. Наши-то весили будь здоров, под тонну.

– Ближайший в десяти минутах ходьбы, – сообщила Ксюша. – И от гриба воронка там же.

– Помогите костюм снять, – попросил Вершинский.

Нам было не трудно. Я так и вообще это счел за честь. А вот Вершинскому физические упражнения давались с заметным трудом – он пыхтел, сопел, стягивая непослушную мокрую ткань с тела, и не мог удержаться, стоя на одной ноге. Нам приходилось с двух сторон поддерживать его под руки.

Наконец, совместными усилиями, мы освободили его от тяжелого костюма с притороченным позади боевым каркасом, из которого торчали наконечники гарпунов. Ксюша тактично отвернулась, пока Вершинский, достав одежду из герметичного отсека каркаса, влезал в форменные синие брюки и рубаху охотника. Хотя, наверное, такт тут был ни при чем, просто старческая нагота выглядела не очень-то привлекательно. Наконец, Вершинский оделся, и снова натянул в качестве обуви рубчатые ботинки от гидрокостюма.

Я понял, что Вершинский собирается нас проверить, сходить и посмотреть туши тварей. При таких раскладах Ксюшу следовало оставить на пляже, а самому сопровождать старика. Взвесив все за и против, я подумал, что тут безопаснее, чем возвращаться в лес, где можно нарваться на гриб, на патрульника, или на стайку змеевиков. Но вот как ей об этом сказать?

– Наловишь рыбы, пока мы пройдемся? – как бы между прочим спросил я у Ксюши.

– Ага. Щас, – Ксюша иронично фыркнула. – Шнурки на ботинках выглажу, и сразу же пойду ловить. Решил меня поберечь?

– Да ну тебя! – Я понял, что из моей затеи не выйдет ровным счетом ни фига. – Просто жрать хочется, я думал, время сэкономить.

– Вот и сэкономим. Мы с дедом сходим, а ты пока рыбы наловишь.

Спорить с Ксюшей обычно чуть менее продуктивно, чем пытаться остановить лайнер на баллистической траектории при помощи резинки от трусов, натянутой поперек курса. Лично мне ни разу не удалось в препирательствах с ней настоять на своем.

Когда Вершинский и Ксюша скрылись за кустарником, я закинул бредень и минут за пятнадцать наловил не мало жирной ставридки. Разобрав содержимое ранца, я сложил костерок из топливных брикетов, собрал решетку для жарки, и поставил ее под углом к огню, чтобы до рыбы доходил только жар, а не пламя. Если бы костер был не из брикетов, а из дров, можно было бы дождаться, когда они выгорят до углей, и на их жару запечь рыбу. Но брикеты углей не оставляли, а возиться со сбором сучьев мне было лень.

Выпотрошив ставридку и натерев ее специями, я закрепил тушки на решетке. Затем чуть разгреб полыхающие брикеты, чтобы сделать жар от огня равномернее, и принялся следить за процессом. В таких условиях упустить момент и спалить рыбу – проще простого. А опозориться перед Вершинским не хотелось.

Я задумался, что может измениться в нашей жизни с его появлением. По всей видимости, изменится все. Вершинский ведь является командиром всех охотников на Земле. А это уже целая армия. Конечно, раз они нас нашли, то теперь тут не бросят. Пригонят гравилеты, отбомбятся, расчистят плацдарм, погрузят нас всех, по очереди, и увезут на большую землю. Там врачи, конечно же, разберутся со странной болезнью, убившей взрослых, и мы сможем жить, как нормальные.

Я не имел ничего против этого. Конечно, на большой земле Ксюша меня точно не бросит, ведь мы с ней вдвоем навсегда останемся частью нашего затерянного мира, о котором мало кто помнит. А нормальная жизнь с Ксюшей это, наверное, и есть счастье. Устроимся работать, как когда-то работали наши родители в Метрополии. Найдем жилье…

Размечтавшись, я чуть не прозевал момент, когда ставридка покрылась румяной пузырчатой корочкой, и ее надо было перевернуть. Он нее распространялся восхитительный запах, от которого на голодный желудок даже голова немного кружилась.

Вскоре я услышал неумелый крик сойки и усмехнулся. Это Ксюша сигналила, что они на подходе, чтобы я не дергался. Через пару минут они с Вершинским выбрались из леса на пляж. В руке Вершинский держал отломанный хитиновый ус патрульника, а у Ксюши был до предела довольный вид.

– Признаться я удивлен, – произнес Вершинский, усаживаясь на песок рядом с костром. – Я уже говорил это Ксюше.

«Ого, так она уже для него Ксюша», – подумал я с плохо осознаваемой неприязнью.

Раньше она любому бы, кроме меня, в лоб дала, если бы назвал ее по имени, а не по прозвищу. А тут сама раскололась, я ведь ему ее имени не говорил. Хотя, чему удивляться? Вершинский. А ревновать глупо. Ему же в обед будет сто лет. А может и больше.

– У вас и обед готов? – Вершинский потянул носом.

Я чуть не прыснул со смеху, а чтобы это не бросалось в глаза, склонился над костром и убрал в сторону уже готовую ставридку на решетке. От рыбы исходил ароматный пар.

– Ну, вы даете… – Видно было, что Вершинский действительно удивлен. – Пахнет отменно.

– На вкус еще лучше, – заявила Ксюша. – Долговязый у нас один из лучших коков в поселке. Угощайтесь. Нам все равно еще бредень закидывать, на всех ловить.

Она принесла с края леса несколько широких лопушиных листьев, и мы разложили на них ставридку, чтобы остывала быстрее.

Вершинский взял остывающую рыбину, со знанием дела очистил, закинул в рот. Мы с Ксюшей присоединились к пиршеству. Голод начал медленно, но уверенно, отступать.

– Вы нас спасете? – неожиданно для самого себя, спросил я. – Заберете с острова?

Вершинский перестал жевать, глянул на меня затем, не спеша, доел рыбину и вытер губы обрывком листа.

– Хотите на материк? – уточнил он. – Или сразу в охотники, судя по прозвищам?

Я стушевался. Ну, не ожидал я такого лобового захода, насыщенного недоброй иронией, как мне показалось. А потом я попытался взглянуть на себя самого глазами Вершинского, и от этого стало еще хуже. Мы ведь, по сути, малявки. И все эти наши подвиги по уничтожению патрульников, которыми мы с Ксюшей решили без затей прихвастнуть, мало что значили. Перед кем мы решили хвастаться? Перед Вершинским? Да он в нашем возрасте, вел куда более опасную, чем наша, жизнь. Он не только уничтожал биотехов, когда другие к океану подойти боялись, он при этом жил среди бандитов, а не в уютном поселке, участвовал в стрелковых дуэлях за деньги, и делал многое из того, от чего бы я, без преувеличения, замарал бы штаны. Для него это все иначе совсем выглядит чем для нас. Для него это курьез, не более. Детки, убивающие тварей по пути на рыбалку. А наша попытка натянуть на себя героическую шкуру настоящих охотников, по сути, смех на палке. Мы от охотников отличались одним очень важным признаком. Мы убивали тварей только по необходимости, когда они вставали между нами и едой. А охотники убивали тварей по долгу службы, делая это не ради себя, а ради всего человечества.

Я впервые об этом всерьез задумался, впервые со всей очевидностью понял разницу между детской мечтой и реальностью.

– На материк, – выдавил я из себя.

– В охотники нас не возьмут, – спокойно добавила Ксюша. – Мы еще возрастом не вышли.

Все же она редкая умница, тут уж, как ни крути. Я даже заметил что от ее слов сам Вершинский испытал нечто вроде стыда за проявленную иронию. Ксюша, одной простенькой, но предельно честной фразой, снова перевернула ситуацию до полной противоположности. И теперь Вершинский лишился права на иронию, а мы, наоборот, такое право приобрели. Мы ведь, в отличии от охотников, не имели права выбора, сражаться или нет. Нас сама судьба поставила в условия, когда не сражаться с тварями мы не могли.

Вершинский проглотил все это, несколько секунд переваривал, затянув неловкую паузу, потом выдал:

– Дело не в возрасте, – сообщил он. – Точнее, в вашем возрасте, с шестнадцати, с восемнадцати дет, как раз самое время поступить в учебку охотников. А с вашими навыками… – Вершинский задумчиво повертел в руке обломанный ус патрульника. – Вы там себя нашли бы, при желании. Проблема в другом. Вывезти с острова я вас пока не могу. Я, в общем-то, такой же пленник тут, как и вы.

– В каком смысле? – осторожно спросил я.

– В самом прямом. У вас ведь нет никаких средств дальней связи?

Я покачал головой, заподозрив недоброе.

– Рация лайнера вышла из строя, – сообщила Ксюша. – Взрослые, пока были живы, пробрались в город, там в бывшем штабе флота нашли центр связи, но не смогли запустить энергетическую установку, которая его питала. Затем Виктор Сергеевич с группой добровольцев пробрался на один из военных кораблей. Они считали, что рация корабля может работать в автономном режиме, без запуска основных систем. Покопавшись, они смогли найти аварийный буй, взяли его, запустили. Но к нам никто не прилетел, никто даже не сбросил посылку с баллистической траектории. Больше никто не пытался. Слишком опасно лазить на корабли, а специалистов по радиотехнике и корабельным машинам среди наших взрослых не нашлось. Все решили, что на большой земле, получив сигнал, просто не стали рисковать из-за нас.

– Дело не в этом, – Вершинский покачал головой. – Просто система аварийных буев завязана на сателлиты. Большинство из них вышли из строя, новых нет, системами аварийного спасения в океане никто не занимается и никто не ведет их мониторинга. Но, в любом случае, я тут один. И при мне тоже нет средств дальней связи.

Мы с Ксюшей принялись закидывать Вершинского вопросами мол, как же такое могло произойти. Оказалось, что сам Вершинский, и другие люди, входившие в руководство отрядом охотников, достаточно давно поняли, что оборонительная стратегия в деле борьбы с биотехами терпит крах. Да, Вершинскому удалось провести караван через Индийский океан, и даже организовать нечто вроде постоянного, хотя и нерегулярного, сообщения между Австралией, Суматрой и материковой Индией. Да, охотникам удалось установить хоть какой-то контроль над миграцией биотехов в Средиземном море, расставив автоматические ракетно-бомбовые батареи в ключевых местах побережья. Да, была разработана достаточно эффективная тактика прикрытия боевых кораблей с воздуха превентивными бомбовыми ударами. Да, при помощи некогда могучей японской корпорации «ХОКУДО», обосновавшейся в Европе, удалось создать роботизированные комплексы по уничтожению ракетных платформ, и даже, в какой-то мере, поставить контролируемые биотехнологии на службу охотников, не только выпуская дыхательный грибок и другую полезную химию в промышленных масштабах, но и начав разработку биотехнологических глубинных скафандров жидкостно-жаберного типа, взяв за основу несовершенные довоенные модели. Но все это носило оборонный, а не наступательный характер. Для перехода в наступление, для настоящего штурма бездны, человечеству в целом и охотникам в частности требовался значимый перевес, некий прорыв, способный дать возможность если не полностью очистить внутренние моря и прибрежные океанические зоны, то, хотя бы, проредить численность биотехов до вменяемой отметки. Они ведь не могли размножаться, их просто слишком уж много наделали перед войной. И если их убивать в достаточных количествах, это могло бы коренным образом переломить ситуацию и вернуть человечеству контроль над морями и океанами.

– Но в какой области искать это преимущество? – глядя на нас, спросил Вершинский. – В свое время я выиграл, завладев эскадрой боевых кораблей, уцелевших на заброшенной островной военной базе. Я решил, что если значительно увеличить численность флота, если модернизировать корабли силами «ХОКУДО», можно будет перейти в наступление.

Честно говоря, мне его рассуждения показались сомнительными. Да, существует, конечно, теория о неизбежном переходе количественных изменений в качественные, но вряд ли это смогло бы сработать в данном случае. Корабли – это все же корабли. Их сколько есть, столько есть. Новые строить долго и дорого, даже если за спиной охотников и стоят готовые к действию заводы и фабрики. А ведь в боях с биотехами потерь точно не избежать. С другой стороны, Вершинский опирался на собственный опыт, которого у меня и на сотую долю процента не было. Возможно, он несколько упростил ход своих размышлений, озвучивая его детям, поэтому в нем появилась некая нелогичность, но я решил, что это не очень важно, так как не мне принимать решения.

– Я был уверен, что условия на острове не уникальны, – продолжил Вершинский. – Там закрытую бухту впадала река, опресняя воду. Из-за этого твари не могли зайти в акваторию, что и позволило кораблям уцелеть. Мне казалось, что таких бухт по миру должно быть не мало. Я засел за изучение сначала географических карт, затем за данные снимков с сателлитов. К сожалению, все вышло не так, как я ожидал. На всем земном шаре мне удалось найти меньше десятка подобных мест. А изучение найденных документов дало мне информацию о нескольких замаскированных базах военных субмарин, спрятанных в штольнях. Они меня мало интересовали, так как довоенные субмарины были очень уж уязвимы в случае атаки биотехов. Но в этих штольнях могли укрыться от орбитального мониторинга и надводные корабли.

– Одно из таких мест у нас, – произнесла Ксюша. – И корабли тут есть.

– Совершенно верно. Наша главная база расположена в Мраморном море, под прикрытием автоматических береговых батарей. Поэтому мы с командой решили в первую очередь обследовать Севастопольскую бухту, так как до нее от нас, можно сказать, рукой подать, а остальные подобные места только за океаном.

– С командой? – У меня возникло недоброе чувство.

Вершинский сощурился, от чего морщины на его лице заполнились густыми тенями на ярком солнце. Он в полной тишине съел еще пару рыбин, и начал рассказ. Говорил он будто через силу, рубленными сухими фразами. Но даже такой стиль повествования порождал в моем сознании яркие образы, настолько точным был Вершинский в каждом из своих слов.

Оказалось, что они выдвинулись от береговых батарей Стамбула на скоростном ракетном катере, оборудованном подводными крыльями. Кроме того, корабль был оснащен дополнительными активными и пассивными средствами обороны, а так же имел на борту четыре компактных скоростных батиплана на случай необходимости в мобильном конвое. Эти подводные аппараты в качестве силовой установки использовали водородные реактивные двигатели и могли разгоняться в подводном положении до пятидесяти узлов на глубинах до двухсот метров. Этого в Черном море хватало за глаза и за уши, ведь оно хоть и довольно глубокое, но жизнь в нем теплится только на глубинах до ста пятидесяти метров, из-за сероводородного слоя. Твари же в сероводороде жить не могли, их жабрам нужен кислород. А значит, на глубинах свыше двухсот метров охотникам тут ничего грозить не могло.

Именно за счет удивительных качеств этих батипланов, и нескольких более глубоководных, построенных на заводах «ХОКУДО» при помощи Альбиноса, Вершинскому удалось в свое время провести караван судов через Индийский океан. Теперь же задача стояла проще – пересечь Черное море от берега, который когда-то занимала Турция, до юго-западной части Крыма, где глубоко в остров врезалась Севастопольская бухта, опресненная рекой Черной.

Когда они стартовали, береговые батареи провели массированную артиллеристскую подготовку глубинными бомбами. Насколько добивали, настолько и расчистили акваторию на всех глубинных эшелонах. Ну, а дальше своим ходом. В первую очередь врубили ультразвуковую защиту. Ее излучатели смонтировали прямо на подводных крыльях, чтобы они в любом случае оставались в воде. В результате вокруг корабля, в радиусе с четверть мили, торпеды не могли пользоваться своими ультразвуковыми органами из-за мощных помех. Без них тварям не удалось бы ни ориентироваться в пространстве, ни согласовывать действия внутри атакующей стаи. Этот метод тоже себя хорошо показал.

Там же, в обтекаемом коконе под подводным крылом, был установлен мощный радар, способный заранее засечь торпеды и мины на приличном удалении. В случае, если такое произойдет, предполагалось накрывать стаю на подходе из нескольких дальнобойных ракетно-бомбовых установок.

В общем, Вершинский, как обычно, все хорошо рассчитал. Не смотря на преклонный возраст. Но море, как это часто бывает, внесло свои коррективы.

Заслышав шумы корабля, твари самых разных калибров начали стягиваться к источнику звука. Радар их засек штатно, а когда торпеды вышли на встречный курс и приблизились на пятимильную отметку, по ним шарахнули из ракетно-бомбовых установок. Уже имея опыт морских переходов, Вершинский загрузил столько снарядов, сколько вместилось, потому что удары реактивными глубинными бомбами издалека еще в Индийском океане показали свою высокую эффективность против торпедных стай.

Но проблема оказалась не в количестве снарядов, а в ограничениях на предельную плотность огня. Установки не могли палить непрерывно, их надо было перезаряжать. Поначалу этот факт ни у кого не вызывал опасений, так как били на полных пять миль, а это расстояние ни одна торпеда не преодолеет за короткое время, пока осуществляется перезарядка.

Члены экипажа работали, как черти в аду, подтаскивали бомбы, снаряжали кассеты установок. Но вскоре Вершинский понял, что каждая перезарядка, за счет потери времени, укорачивает огневую дистанцию примерно на один кабельтов. После четырех перезарядок расстояние до фронта атакующих торпед уменьшилось на полмили, и Вершинский понял, что если кольцо биотехов будет сжиматься с такой скоростью, то до входа в Севастопольскую бухту твари прорвут оборону и смогут впрямую атаковать несущийся к цели корабль.

Понимая, что дело может кончиться худо, он вышел на связь с береговой базой, и запросил поддержку с воздуха. Идея была рискованной, потому что гравилеты с большой высоты стрелять не могли, а на малой их вполне могла накрыть дремлющая донная ракетная платформа. Но Вершинский был уверен в успехе, так как Черное море имеет важную особенность, удачную для людей, и не очень удачную для тварей. В нем, на глубинах свыше ста метров, никакой жизни нет, потому что в воде растворен не кислород, а сероводород. Это исключало существование ракетных платформ на большей части черноморского дна. Угнездиться они могли только вдоль северного побережья, в районе, где некогда стояла Одесса, и непосредственно у входа в Севастопольскую бухту. Там глубины варьировались от ста пятидесяти до ста метров, и эти воды вполне могли стать пристанищем для донных платформ. Поэтому Вершинский задумал нетривиальный тактический ход – на глубокой воде экономить ракетно-бомбовые боеприпасы, дав волю своему превосходству в воздухе, обстреливая стаи торпед с гравилетов. Более того, часть транспортных гравилетов он задействовал для пополнения уже частично израсходованного боекомплекта артиллеристских установок путем тросовой отгрузки снаряженных кассет прямо на палубу корабля, идущего полным ходом.

Крейсерская скорость гравилетов втрое и даже вчетверо превышала скорость корабля. Они догнали его на четверти задуманного пути, и сразу начали уничтожение торпедных стай с воздуха. Это дало отдых и экипажу, и самим ракетно-бомбовым установкам. Капитан, не снижая скорость, принял на борт груз боеприпасов с двух транспортных гравилетов.

Когда первое звено гравилетов отстрелялось и повернуло в сторону Босфора, расчистив путь, их место заняло второе. Экипаж корабля отдыхал и набирался сил.

Биотехи тоже поменяли тактику. Это были умные твари, и они умели оценивать обстановку. Обычно они перли нахрапом лишь поначалу, но потом, выяснив сильные стороны противника, они отходили на безопасное расстояние, и начинали выискивать прорехи в обороне.

Торпеды поняли, что атаковать корабль, пока он прикрыт с воздуха, будет сложно. Для этого ведь надо сосредоточиться, а по сосредоточенной стае огонь сверху получался наиболее эффективным. Это приводило к бесполезным потерям. И хотя инстинкт самосохранения у биотехов был намного менее развит, в сравнении с естественными видами живых существ, но все же он был зашит в их геном в достаточной степени, чтобы побудить их к повышению эффективности тактики и стратегии.

В результате торпеды прекратили непрерывный напор и рассредоточились, что сделало прикрытие с воздуха бессмысленным. И хотя антигравитационный привод Шерстюка не требовал для работы ни топлива, ни каких-то иных видов энергии, но водород был необходим для питания ходовых турбин, а его запасы на гравилетах не были бесконечными. И чем больше корабль удалялся от береговой базы, тем большие расстояния приходилось преодолевать гравилетчикам, чтобы обозначить в небе свое присутствие, необходимость в котором, по сути, отпала.

Взвесив все факторы, Вершинский принял непростое для себя решение вернуть гравилеты на базу. Все равно ближе к Крыму держать их в воздухе не получится – слишком опасно. Там глубины меньше, и дно уже выше границы сероводородного слоя, а значит, на нем могли расти донные ракетные платформы, способные поражать воздушные цели.

Но когда гравилеты скрылись на горизонте, торпеды не сразу ринулись в атаку. Вершинский надеялся именно на подобное развитие событий, и не ошибся. Зачастую действия торпед было сложно предсказать, иногда невозможно в принципе, но Вершинский к этому привык, и старался, по возможности, отслеживать причины того или иного наблюдаемого поведения биотехов. И это все чаще давало положительный результат, хотя и не все их способности можно было объяснить с привычных научных позиций. Иногда казалось, что их связь с донными платформами лежит в области телепатии, или чего-то подобного. Но в одном Вершинский был уверен точно – читать мысли людей твари не могли. По крайней мере, торпеды и мины. А это означало, что, находясь под водой, они не могли знать, что гравилеты уже улетели. И чтобы не стать жертвами новых ударов с воздуха, им придется выждать какое-то время, а потом, малыми силами, провести разведку. И тут Вершинский надеялся их обмануть. Ведь у торпед нет способа отличить корабельный ракетно-бомбовый удар, от воздушного ракетного удара с гравилетов. И если прицельно ударить по первой же приближающейся стае разведчиков, то это могло вынудить биотехов продолжить использовать тактику выжидания, к которой они перешли из-за обстрелов с воздуха. А это позволит выиграть время, оттянуть массированную атаку, а потом ворваться на корабле в опресненную бухту, куда твари уже не сунутся.

Корабль двигался полным ходом, с шелестом рассекая воду опорами крыльев. Силовая установка у него была еще довоенная, дизельная, а потому в воздухе за кормой оставалась сизая пелена дыма. Ветер крепчал, и это обрадовало Вершинского потому, что он, как никто другой, знал – в шторм биотехи немного теряют чутье. А это хоть крошечное но преимущество.

Вершинский взобрался в ходовую рубку и запросил данные с радаров. Верхний показал, что гравилеты удалились уже более, чем на пятьдесят километров, а подводный радар, что биотехи на расстоянии более чем в пять миль формируют вокруг корабля кольцо, но в атаку не спешат. Вершинского так и подмывало отдать команду на обстрел тварей из бомбовых установок, но он сдержался. Это бы сразу дало торпедам понять, что поддержки с воздуха больше нет. А так можно было тянуть время.

Подводный радар хорошо брал до семи миль, но максимум амплитуды сканирующего сигнала находился в горизонтальной плоскости. Такого типа радары хороши были в Черном море, где биотехи не могли нырять глубоко из-за сероводородного слоя, а потому не были способны атаковать корабль снизу. В океане же приходилось использовать радары с гораздо меньшей дальностью обнаружения, в районе всего двух миль, зато с полусферическим обзором, позволяющим регистрировать цели, напирающие из глубины под килем. Но тут важна была дальность, поэтому Вершинский оснастил ракетный катер именно таким оборудованием.

Составляя свой знаменитый каталог биотехов, Вершинский фиксировал все факты, какие только можно было заметить. В статью о каждой твари входили не только ее тактико-биологические характеристики, но и повадки, характерные реакции на ту или иную тактику противника, вариации поведения для различных ареалов обитания, спектрограммы голосов, интерпретации подаваемых сигналов, видовые фонетические сигнатуры и многое другое. Но сколько бы усилий ни вкладывалось в создание и дополнение каталога, время от времени биотехи умудрялись выкинуть какой-нибудь новый фокус, которого от них не ожидал никто.

Не было сомнений, что твари пользовались не только алгоритмами, зашитыми в геном на заводе, но и в огромной степени совершенствовали их, изучая людей. Когда это стало ясно, более понятной стала и роль донных ракетных платформ. Эти огромные подводные чудища, прокачивающие через себя тонны воды чтобы питаться планктоном, выполняли не только, и даже не столько ракетно-ударную функцию для поражения воздушных целей и населенных пунктов в глубине материковой зоны, сколько играли информационную роль хранилищ знаний, собранных торпедами и минами. Ведь мелкие твари жили не долго, их задачей было настигнуть цель и взорваться, тогда как донные платформы до сих пор оставались для человека фактически неуязвимыми. Именно они могли собирать донесения от торпед, хранить их, анализировать их колоссального объема мозгами, а затем транслировать мобильным тварям. Принцип был ясен, не ясным оставался способ коммуникации между торпедами и платформами. Они общались на таких расстояниях, что акустику можно было исключить смело. Разным охотникам в разное время приходили идеи о телепатической связи, но Вершинский не принимал это, не имея четких доказательств. Он больше был склонен придерживаться химической версии, согласно которой общение происходило посредством сложных феромонов, выбрасываемых тварями в воду. Вершинский питал надежду, что если не он, то кто-то после него сумеет разгадать этот молекулярный язык, и использовать его знание против тварей. Но пока до этого было далеко, сама версия еще требовала фактологических подтверждений.

Пока тайный язык биотехов не был понятен людям, биотехи могли многое противопоставить каталогу Вершинского, в том числе и собственный «каталог людей», хранящийся в нейронных тканях донных платформ. Из-за этого, как ни старайся, как ни выискивай неожиданные тактические ходы, рано или поздно все равно столкнешься с сюрпризом.

Но и Вершинский хорошо знал повадки тварей. Чем дольше они двигались вместе с кораблем, не пытаясь приблизиться, тем большее беспокойство вызывала такая, не характерная для них, тактика. Обычно они всегда пробуют оборону на прочность, жертвуя несколькими особями. С их точки зрения это оправдано, так, в конце концов, можно даже узнать, не кончились ли у людей снаряды, запас которых никогда не бывает бесконечным. Тут же они вели себя кардинально иначе. Со стороны кормы их почти не было, а по курсу и с бортов очень много. Весь этот начиненный нитрожиром клин двигался с той же скоростью, что и корабль, при этом ни одна тварь не пыталась к нему приблизиться. Поначалу это казалось закономерным, ведь недавно торпеды, пытавшиеся лечь на атакующий курс, сразу уничтожались гравилетчиками с воздуха. Но время шло, торпеды, судя по тому, что о них знал Вершинский, просто обязаны были начинать пробовать приблизиться. И чем дольше этого не происходило, тем тревожнее становились мысли. Вершинский заподозрил, что одна из донных платформ на северном мелководье уже проанализировала ситуацию и выработала для торпед новую тактику, о которой пока ничего не было известно.

И он был прав. Проанализировав спектральные и амплитудные характеристики активных локационных средств корабля, донная платформа Р-16 определила, что максимум дальности и разрешающей способности радара находится в горизонтальной плоскости, а сканирование глубин под днищем затруднено, и осуществляется только сонаром, бьющим на сто с лишним метров. В многотонном мозгу платформы хранилась оперативная карта всей акватории Черного моря, данные о которой поставлялись мобильными биотехами, и тварь отлично знала, что погружение любого биотеха на глубину свыше ста пятидесяти метров неизбежно приведет к его гибели. А на меньших глубинах к кораблю снизу не подобраться – засечет сонар.

Разбив собственную мозговую ткань на систему активных биохимических зон, платформа Р-16 организовала из них холотропную нейронную сеть, при помощи которой построила несколько моделей различных тактических ситуаций. Большинство из них, с лежащей в основе тактикой фланговых нападений группами различного размера, было смещено в рейтинг низких приоритетов по эффективности, поскольку корабль обладал значительной огневой мощью и был прикрыт с воздуха гравилетами. Но платформа понимала, что авиация людей не сможет работать, если войдет в зону поражения ее ракетами. Надо было дождаться этого момента, а затем начать прощупывать оборону торпедами.

Но попусту терять время платформа не умела. Войдя в боевой режим, она продолжала просчитывать тактические ситуации, двигаясь в математическом выражении перпендикулярно кривой Гаусса, от зоны наивысшей вероятностной эффективности к зонам решений с низкими вероятностями разрешения. В одной из таких низковероятностных зон ракетная платформа Р-16 создала модель, при воплощении которой, в теории, можно было, пожертвовав малым числом торпед и одной мощной миной, поразить корабль, движущийся именно на подводных крыльях. Ни для каких других кораблей такой тактический прием не годился, поэтому его приоритет в расчетах оказался крайне низким. Но все другие ходы в сложившейся ситуации и вовсе не вели к успеху при виртуальном моделировании, и алгоритмы мышления платформы потребовали более детальной проработки единственного теоретически допустимого варианта.

Сложность практического воплощения модели состояла в том, что она требовала тактики «захода из глубины», применимой в условиях океана, годной даже в Средиземном море, но невозможной в условиях Черного моря. Поднырнуть ниже горизонта сканирования торпеды тут не могли. Точнее могли поднырнуть, но не смогли бы выжить при этом. Но обдумывая варианты, платформа Р-16 пришла к выводу, что для претворения плана в жизнь выживание торпед не потребуется, если, кроме них, использовать очень тяжелую мину. Тонн на двадцать.

В памяти платформы хранились постоянно обновляемые сигнатуры всех биотехов доступной акватории, и среди них имелось целых шесть тяжелых мин Б-22. Не тратя времени попусту, платформа отправила сигнал легким скоростным торпедам ГСТ-20, чтобы те произвели транспортировку одной мины на линию курса корабля. И хотя точно невозможно было знать, зачем люди предприняли вылазку в открытое море, но, перебирая возможные варианты, платформа пришла к выводу, что единственной практически целесообразной точкой на карте могла быть для них Севастопольская бухта, в которой можно было спрятаться от биотехов.

Соединив в уме точку предполагаемой цели и точку текущего местоположения корабля, платформа Р-16 пришла к выводу, что корабль, если считать его курс кратчайшим, движется именно туда, а значит, на его пути можно установить мощную мину. С учетом того, что устанавливать ее придется на глубине более двухсот метров, мина должна быть мощной. Но даже громада, начиненная двадцатью тоннами нитрожира, не сможет пробить кораблю днище, если взорвется под ним на глубине в двести метров. Правда в данном случае этого и не требовалось. Корабль двигался на подводных крыльях, сделанных из относительно тонкого металла, и малейшая деформация формы этого профиля будет иметь катастрофические последствия на той скорости, какую развивал корабль.

Сложнее было создать сценарий детонации такой мины. Ведь, погрузившись на глубину больше ста пятидесяти метров, она окажется ниже границы богатых кислородом водных слоев, и очень быстро задохнется. Платформа Р-16 попыталась высчитать точное время погружения, чтобы мина, еще находясь в сознании, могла бы взорваться точно под кораблем. Но расчеты не дали нужного результата – корабль двигался слишком медленно, и мина в каждой из виртуальных моделей погибала раньше, чем корабль достигал нужной точки.

Пока платформа Р-16 напрягала мозги в поисках решения, корабль продвигался все дальше к намеченной цели. И с каждой милей беспокойство Вершинского нарастало. Он понимал, что если бы у биотехов не было на примете никакого тактического решения, они бы тупо напирали со всех сторон, мирясь с потерями, в надежде, что у людей закончатся боеприпасы. Так они поступали всегда. Отсутствие активных действий со стороны тварей означать могло только одно – решение у них есть, но на подготовку к атаке нужно или время, или провести ее можно лишь в каком-то определенном месте.

И уже минут через десять Вершинский понял, что прав.

– Дистанция до биотехов по правому борту сократилась на три кабельтова! – доложил дежурный на радаре. – На четыре кабельтова! Они пошли в атаку!

– Держать курс! – приказал Вершинский. – Влево не уходить! Они нарочно нас вынуждают к маневру, прут с одной стороны. Огонь по правому флангу!

Вершинский подозревал, что торпеды, напирая лишь с правого борта, пытаются свернуть корабль с курса на мину, или на какую-то неизвестную отмель, где могла находиться донная платформа с боевым охранением. Допускать этого было нельзя.

Взвыли ракетно-бомбовые установки, отправив широким веером десятки глубинных бомб.

– Центральная группа уничтожена! – доложил дежурный на радаре. – Фланговые уцелели обе.

– Огонь по готовности! – приказал Вершинский. – Целеуказание по радару. Курс не менять!

Когда скоростные торпеды СТ-15 доложили о сохранении курса, платформа Р-16 успокоилась. Ее хитрость удалась. Люди подумали, что их попытались вынудить на маневр, тогда как на самом деле платформе было выгодно именно сохранение курса. И теперь люди будут его держать, пребывая в уверенности, что биотехам хотелось бы сдвинуть их с него.

– Они что-то задумали, – сообщил Вершинский капитану корабля. – Нашли способ нас потопить. Но им нужно время, и нужно отвести нас с курса левее. Во времени мы их ограничить не можем, а с курса отклоняться нельзя. Объявите тревогу по кораблю. Экипажу экипироваться на случай подрыва, по полному снаряжению для выживания. Все четыре батиплана изготовить к бою, экипажам занять места.

– Есть! – ответил капитан, и принялся отдавать распоряжения вахте по внутренней связи.

Вершинский покинул мостик, и спустился на вторую палубу к специалистам по снаряжению. Там, свободные от стрельб и вахты уже получали необходимое снаряжение – гидрокостюмы, инъекторы с глюкозой, дыхательным грибком и другой химией, необходимой людям на глубине. Бойцы специально подготовленного отряда стрелков вооружились тяжелыми гарпунными карабинами, чтобы занять места у фальшбортов, на случай необходимости десантирования. Их боевые каркасы за спиной были оснащены мощными химическими двигателями, по устройству похожими на разгонные модули активно-реактивных гарпунов. В случае необходимости охотник с таким каркасом мог развивать скорость, превышающую скорости биотехов, оторваться от них, и прицельно разить из гарпунного карабина. К сожалению, запас хода таких двигателей был невелик, и боевые пловцы, по сути, являлись смертниками. Но они, ценой жизни, много раз спасали корабли, расчищая им путь, и давая уйти из мест концентрации биотехов под прикрытием батипланов.

Не было на свете охотника, который не знал бы Вершинского, но это не отменяло для него протокола получения снаряжения. Он протянул одному из оружейников жетон-заменитель, в обмен на который получил почти такую же, как у боевых пловцов, экипировку и такой же гарпунный карабин. Разница между его снаряжением и стандартным заключалась лишь в более тщательном подгоне деталей, в их более частой замене, а так же в наличии, кроме маршевых моторов каркаса, еще дополнительных, намного менее мощных, но способных работать гораздо дольше. Необходимость такого дополнения была связана с возрастом Вершинского. Любой охотник, кроме него, мог долго плыть под водой за счет одной лишь собственной физической силы. Но Вершинский был стар, и только его статус не позволял ему быть списанным по возрасту. Но на здоровье он не жаловался, и никто лучше него не смог бы командовать боевыми пловцами.

Конечно, сразу соваться в воду он не собирался. Да и статус ему не позволял этого сделать. Снаряжение было рассчитано на крайний случай. По сути, на случай, когда неизбежность гибели становится очевидной, чтобы принять смерть с гарпунным карабином в руках, а не в качестве легкой цели для тварей. Пока такой момент не наступил, место Вершинского было во флагманском батиплане. Живучесть этого подводного корабля превышала живучесть боевого пловца на порядки, но место в нем могли занять всего четыре члена экипажа, не больше.

Вершинский задумался. Перед ним стоял выбор, поверить своему чутью и спустить батипланы на воду сразу, или понадеяться на лучшее и вернуться в ходовую рубку. Все говорило о том, что доверять надо чутью. Не думая больше, Вершинский облачился в костюм боевого пловца и поспешил в ангар хранения батипланов. Оттуда, через вахтенного, он связался с капитаном, и приказал сыграть полную боевую тревогу, включая спуск батипланов на воду.

Уверившись, что корабль уверенно держит курс и не собирается от него отклоняться, платформа Р-16 подала сигнал транспортируемой мине начать набор глубины. Это произошло в десяти милях по курсу корабля, чтобы люди точно не засекли данный маневр. Торпеды, работавшие своими водометами для придания ей движения, уши на верхние эшелоны, ближе к поверхности, чтобы, когда корабль приблизится, не мельтешить на радаре. В это же время, по сигналу платформы Р-16 все биотехи, взявшие корабль в клин, бросились в массированную атаку, чтобы сосредоточить огонь ракетно-бомбовых установок у самой поверхности и приковать к нападающим стаям внимание операторов на радаре.

Прорваться торпеды не успевали, артиллерии хватало огня для сдерживания, но при каждой перезарядке твари сокращали дистанцию кабельтов за кабельтовым. Это не беспокоило капитана, ведь на верхнем радаре уже можно было различить мыс Фиолент, за которым открывался вход в Севастопольскую бухту. Капитан знал, что как бы торпеды ни напирали, они не смогут приблизиться к кораблю ближе, чем на два кабельтова, потому что корабль был наглухо прикрыт ультразвуковой защитой. Стоило торпедам войти в зону ее поражения, на их ультразвуковые органы чувств обрушивались помехи такой колоссальной мощи, что твари глохли, слепли, немели, и лишались всякой возможности выполнять боевую задачу. Чаще всего, ошалев от такого удара, они взрывались, вызывая цепи вторичных детонаций у соседей по стае. А с дистанции в два кабельтова ни одна торпеда или мина не могла нанести кораблю критических повреждений. Бояться стоило лишь мощных фугасов под днищем, но капитан был уверен, что снизу людей защищает сероводородный слой.

Мина погружалась все глубже, и когда корабль приблизился на расстояние обнаружения, она скрылась от радара в сероводородном слое. Уже не имея возможности дышать, но следуя тактическому заданию платформы Р-16, она стабилизировала свое положение в глубинном эшелоне, и удерживала его до самого наступления смерти. Когда перестало биться сердце мины, и угасла функция ее мозга, мина уже не могла детонировать по собственной воле. Роль детонатора платформа Р-16 отвела другим тварям.

Когда корабль оказался почти над миной, десяток стремительных торпед СТ-15 ринулись не к кораблю, а вниз. Операторы на радаре хотя и отследили этот маневр, но не придали ему значения, так как, в случае захода под днище, торпеды будут уничтожены боевыми пловцами из тяжелых карабинов с управляемыми активно-реактивными гарпунами. Вот только атаковать корабль эти торпеды не собирались. Две первых торпеды нырнули в сероводородный слой, и забились в конвульсиях над миной. Две других дождались, когда корабль окажется точно над ними, и подорвались. Вода, уплотненная взрывом до прочности бетона, разлетелась во все стороны ударной волной, настигла умирающие торпеды, и вызвала в них вторичную детонацию. Они тоже рванули, и передали волну мертвой мине. От мощного удара двадцать с лишним тонн нитрожира детонировали, вызвав компрессионный гидравлический удар такой силы, что он со скоростью быстрее скорости звука разлетелся в форме сферы, достиг поверхности моря, и, словно исполинским молотом, ударил корабль по подводным крыльям.

Металл не выдержал нагрузки, крыло изменило профиль на отрицательный, клюнуло вниз, и его тут же выломало из днища набегающим на скорости потоком воды. На полном ходу корабль вонзился форштевнем в водную гладь, а в огромную пробоину потоком хлынула вода, сметая все на своем пути.

Для людей, находившихся внутри корабля, происходящее воспринялось как сокрушительный удар, словно корабль на полном ходу налетел на бетонный пирс. Людей и предметы сорвало с места и швырнуло вперед могучей силой инерции. Тела рвало на части об углы переборок и створки люков, зажимало между кронштейнами, отрывало руки ноги и головы пролетающими мимо предметами. Одна из ракетно-бомбовых установок сорвалась с турели, развернулась, и дала залп из всех направляющих по ходовой рубке, из которой сыпались стекла и летели обезображенные тела людей. Из сорванных с места и лопнувших баков полилось топливо, сразу воспламенившееся от многочисленных искр, фонтаном летящих из электрораспределительных щитов. Пары топлива воспламененные в замкнутом пространстве машинного отделения, перешли из режима горения в режим детонации, разнося металлические переборки, и превращая все, что не было закреплено, в разящие осколки. Палубу ангара для хранения батипланов вздыбило, как земную кору во время извержения вулкана, а из трещин вырвались языки пламени и удушливый смрад.

К счастью, в первый момент Вершинского швырнуло на достаточно гладкую переборку спиной. При этом толстый материал гидрокостюма и боевой каркас в огромной степени смягчили удар. Но когда снизу рвануло топливо, вторичный удар оказался сильнее первого. Палубу вздыбило, батипланы сорвал с мест, и одним из них едва не придавило к переборке Вершинского. Из последних сил, задыхаясь от топливного смрада, он успел увернуться.

В создавшейся ситуации батиплан для него был единственным возможным спасением. Не теряя времени, Вершинский вскарабкался на борт, приложил запястье к кодовому замку, а когда шлюзовой люк открылся, ввалился в него.

К этому времени пылающее топливо добралось до крюйт-камеры, где хранился огромный запас снарядов для ракетно-бомбовых установок. И хотя снаряды и не стояли на боевом взводе, огонь нагрел детонаторы, и те рванули, инициируя основные заряды. Цепь детонации пронеслась по крюйт-камере за мельчайшие доли секунды, сконцентрировав в отсеке настолько сокрушительную энергию, что она в буквальном смысле разорвала корабль надвое, извергнув в небо огромное красно-черное грибовидное облако.

Вершинского снова приложило к переборке, на это раз менее удачно, плечом и головой, от чего он на какое-то время потерял сознание. А когда пришел в себя, понял, что не может дышать – вода затопила шлюзовую камеру. Вершинский выхватил из футляра на поясе инъектор, впрыснул себе в запястье сначала порцию глюкозы для питания дыхательного грибка, а затем сам грибок. Вот только грибку требовалось время на то, чтобы поглотить глюкозу и начать выделять в кровь необходимый мозгу и тканям кислород. Поэтому сразу после инъекции ситуация не улучшилась, и Вершинский понимал, что она еще минуты две-три не улучшится, а это означает, что гипоксия точно приведет его к потере сознания примерно через минуту.

Не теряя времени, Вершинский попытался активировать насосы, выкачивающие воду из шлюзового отсека, но те работать отказались наотрез. Внешний люк оставался открытым, за ним чернела полная темнота. Было ясно, что ангар с батипланами затоплен, но до какой степени поврежден сам корабль, Вершинский не представлял. Впрочем, после прогремевших взрывов корабль на плаву остаться не мог, и наличие воды в отсеках являлось вполне закономерным.

Корабль быстро погружался на дно, приближаясь к границе сероводородного слоя. Уровень кислорода в крови Вершинского неуклонно снижался. Легкие рефлекторно пытались сделать вдох, но Вершинский заблокировал клапан подшлемника, чтобы не нахлебаться воды. Его грудь лишь беспомощно билась в спазмах, а сердце то и дело сбивалось с ритма. Где-то полыхнуло светом, и почти сразу по металлическим переборкам шарахнуло ударной волной. Похоже, торпеды, затопив корабль, рыщут в глубине, убивая выживших охотников. В проеме шлюза снова полыхнуло. Полыхнуло далеко, и стало ясно, что батиплан каким-то образом вывалился из ангара и опускается на дно отдельно от корабля. Вокруг была только вода, в которой виднелось множество черных силуэтов легких торпед, предназначенных для борьбы с боевыми пловцами. И силуэты самих пловцов тоже были видны, с кавитационными следами от маршевых двигателей. Вершинский понял, что торпеды не просто добивают пловцов. Нет, идет бой, и он просто обязан принять в нем участие. Для него это был шанс погибнуть в бою, а не умереть на больничной койке, чего он боялся намного больше, чем биотехов.

Но эта мысль пришла слишком поздно, воздуха не хватало, и каждое движение давалось с огромным трудом. Нужно было дождаться, когда грибок в крови начнет выделять кислород. Уже чувствуя, что теряет сознание, Вершинский услышал как заработал гидравлический привод створки шлюзового люка. По какой-то причине компьютер все же воспринял команду, но с большим опозданием, когда она уже была не нужна. Но подумать об этом Вершинский уже не успел – его сознание погрузилось в кромешную тьму.

Очнулся он от стука собственного сердца. Грибок выделял кислород, и организм, жадно его впитывал. Открыв глаза, Вершинский понял, что лежит на палубе батиплана, возле шлюза. Внешний люк шлюза закрыт, но вода откачана не полностью и заливает палубу. При этом из всей системы освещения горели только аварийные лампы. Это было плохим знаком – батиплан получил значительные повреждения и не смог запустить главную силовую установку. Нужно было добраться до ходовой рубки, чтобы провести диагностику и понять, какие системы еще остались в строю.

Освободившись от тяжелого карабина и боевого каркаса, чтобы не мешали в тесном коридоре маломерного батиплана, Вершинский попробовал протиснуться по узкому коридору в рубку, но это оказалось не так-то просто. Неуправляемый батиплан продолжал погружаться, вращаясь вокруг собственной оси, из-за чего палуба то и дело менялась местами с переборками. Наконец Вершинский все же добрался до кресла и, пристегнувшись ремнем, попытался оживить приборную панель. Это удалось, но во время попытки стабилизации положения подводного корабля в пространстве автоматика выдала сигнал о невозможности запустить главную генераторную турбину. Работали только электрические водометы, хода которых надолго не хватит из-за невозможности зарядить аккумуляторы от основной силовой установки. Автопилот с их помощью все же завершил стабилизацию, но это не решало проблемы.

Вершинский ощутил себя совершенно беспомощным. Там, наверху, шел бой, и люди в этом бою были заведомо обречены на поражение и гибель. В его распоряжении был батиплан. И хотя он бы, конечно, не смог бы переломить ход столкновения с биотехами до такой степени, чтобы они проиграли схватку, но все же в сухом остатке был бы совершено иной расклад. И надо же было такому случиться, что проклятая турбина не пожелала запускаться.

Психанув, Вершинский бросился обратно к шлюзу. Теперь это далось легче, потому что батиплан занял устойчивое положение килем вниз, и продолжал погружение в таком состоянии. Вершинский собрался уже надеть на себя боевой каркас, взять карабин, покинуть бесполезный батиплан, вырваться из шлюза наружу, и вступить в бой с торпедами, но в это момент палубу под ногами тряхнуло. Батиплан достиг дна.

Это означало, что он опустился на глубину порядка трехсот метров, и находится сильно ниже верхней границы сероводородного слоя.

Вершинский замер, глядя на рычаг отпирания шлюза. Перед ним встала сложная этическая дилемма, которую он не мог разрешить нахрапом. С одной стороны он хотел немедленно вступить в бой и погибнуть вместе с товарищами. С другой он понял, что если добраться до безопасной Севастопольской бухты на батиплане, завладеть боевыми кораблями, стоящими в бухте, то можно будет потом нанести биотехам значительно больший урон, чем сейчас, бросившись в последний бой с гарпунным карабином наперевес.

Стоило оно того? По здравому размышлению стоило. Вершинский закрыл глаза и сел на палубу, опершись спиной о переборку. Постыдное решение спасти свою шкуру? В какой-то мере да. Но так могут подумать лишь другие. Сам Вершинский прекрасно понимал, что предпочел бы гибель в бою, а не смерть в постели. Он бы выбрал первое, но человечеству, как виду, нужно было второе. А ведь Вершинский всю эту Большую Охоту на биотехов затеял не ради себя, не ради выставления напоказ собственной доблести. Нет. Он начал Большую Охоту ради того, чтобы вернуть человечеству океан. Никак иначе. Именно океан, и именно всему человечеству.

Он подобрал карабин, каркас, оттащил их в рубку, и закрепил на месте стрелка. Что делать дальше, он знал прекрасно. В первую очередь, погасить весь свет. Выключить все, что можно выключить, даже прожектора. Нужен только компас, ничего больше. Потому что цель лежала на севере. О том, чтобы вести огонь из орудий батиплана, не было и речи. Но биотехи не могут сунуться так глубоко в сероводородный слой. И под его защитой на маневровых моторах можно добраться почти до самой бухты. Почти. А дальше?

– А дальше? – хором спросили мы с Ксюшей.

– Дальше я добрался до границы сероводородных глубин, – ответил Вершинский. – Батиплан мог пройти и дальше, заряда хватало, но без возможности использовать бортовые орудия, я не стал выходить в чистую воду. Твари бы засекли батиплан и уничтожили его вместе со мной. Допускать этого было нельзя, и я рискнул оставить его под прикрытием сероводорода, а сам рвануть на каркасе до берега.

– Очуметь! – не удержался я от восклицания. – По чистой воде, с одним карабином?

Вершинский усмехнулся.

– Молодой человек, были времена, когда батипланов у нас вообще не было. Мы с Алексом пару лет обходились без них. Десантировались с гравилета, погружались с грибком в крови, и долбили тварей в два ствола из самодельных гарпунных карабинов. И побеждали. А тут всего-то надо добраться до берега. Не велика задача. Пострелять, конечно, пришлось, но, как видишь даже гарпуны остались. А вот дыхательный грибок меня подвел. У меня-то запаса глюкозы не было. Одна инъекция. Когда уровень глюкозы в крови упал, грибок начал погибать, и дышать мне становилось все труднее. А я и так немного выбился из сил под конец.

– Не мудрено! – Я едва не присвистнул.

– Если бы не вы, я бы, наверное, до берега не дополз, – признался Вершинский. – Я уже не соображал даже, на какой глубине нахожусь. Если бы ты мне на руку не наступил, так бы и отдал концы в этой луже. В двух шагах от цели, что называется. Спасибо.

– И что теперь делать? – осторожно спросила Ксюша.

– Как что? – Лицо Вершинского изобразило искреннее удивление. – Я же рассказал вам свой план. Починить батиплан, завладеть кораблями, и надрать биотехам задницу так, чтобы извести их поганое племя под корень.

Мы с Ксюшей молча переглянулись.

– Сдрейфили? – с усмешкой поинтересовался Вершинский.

– Нет, – ответил я. – Но как мы позовем на помощь охотников?

– Пока никак. – Вершинский развел руками. – Разве что если получится запустить в полноценном режиме радиорубку одного из кораблей. Но это чуть позже. Мне тут надо осмотреться, понять собственные и ваши возможности. Одному мне не справиться, староват я. Но если вы согласитесь… Хотели же вроде в охотники?

У Ксюши от такого предложения глаза заблестели. Я, впрочем, тоже отказываться не собирался. Отвечать Вершинскому было глупо, у нас на лицах все было написано.

– У вас в поселении сахар есть? – спросил он.

– У нас есть даже чистая глюкоза! – выпалил я, понимая, к чему он клонит. – У Дохтера!

Глава 3. «ИСХОД»

Вершинский помог нам наловить рыбы для ребят, затем снарядил свой карабин активным гарпуном, на случай, если столкнемся с тварями на пути в поселок, и мы двинулись обратно. Путь наш лежал на восток, прочь от реки, к двум достаточно высоким холмам, вздымавшимся чуть больше, чем в километре от моря.

Не смотря на тяжелую поклажу из рыбы и заметную хромоту Вершинского на правую ногу, шагали мы достаточно быстро, стараясь поскорее выбраться из опасной зоны, где еще могли рыскать земноводные твари. Впрочем, змеевики могли отползать от воды и на десяток километров, этим, собственно, и объяснялся выбор места для поселка.

После крушения взрослым пришлось принимать решение, как далеко уходить от лайнера, совершившего вынужденную посадку. От него до воды километр. Это слишком близко. А бросать лайнер и уходить в леса, на восток, не очень умно, так как пришлось бы очень много на себе перетаскивать. И все равно бы не удалось перенести в одну ходку, да и в десять не вышло бы. Но, к счастью, при самой первой разведке, взрослые нашли довольно большой карьер, где некогда добывали известняк, скорее всего для строительства. Карьер представлял собой двухсотметровую воронку на вершине холма с отвесными склонами. И хотя отвесным склон был только со стороны реки, с севера упирался в развалины небольшого города, а с востока был окружен лесом, но этого вполне хватало. Змеевики – глупые твари. Они прут всегда по кратчайшему пути от воды до цели, и им, чтобы до нас добраться, в любом случае надо карабкаться вверх по отвесной известковой стене. А сделать этого они не могли – падали и взрывались.

В общем, поселок основали в хорошем месте, прямо на дне карьера. И лайнер рядом, и твари не добираются, и озеро прямо в карьере. Его наполняли дожди и подземный ключ, бивший со дна. В озере можно было купаться и пить из него. Это было очень удобно и экономило массу сил.

Конечно, расслабляться было нельзя, и мы всегда держали часовых со стороны реки на кромке карьера. В любую погоду, особенно в дождь, когда жабры тварей не пересыхали, давая им возможность пробираться на приличные расстояния. Один раз когда ливень шел неделю кряду, пяток патрульников несколько часов пытались штуромвать стену, потом начали искать обходной путь. Мы одного забили, кидая сверху острые глыбы, а потом он рванул и убил другого. Остальных же пришлось отстреливать из ракетных ружей, расходуя драгоценные боеприпасы.

– Поселок там? – спросил Вершинский, когда мы вышли из леса, и на холме стало видно троих часовых с винтовками.

– Ага, – с довольным видом ответил я.

– А забираться как?

– По веревочной лестнице, – ответила Ксюша, и осеклась.

Я тоже чуть сбавил шаг. До нас дошло, что Вершинский не вскарабкается по веревочной лестнице на высоту в сорок метров.

– Или в обход, – сказал я подумав. – Не особо далеко. Крюк километра в три получится, если по старой дороге.

– Лучше в обход, – глуховатым тоном сообщил Вершинский.

Я понял, что ему и карабин-то тащить не просто, не то что по лестницам карабкаться. Но предложить помощь я постеснялся.

Ксюша помахала часовым рукой, а я поглядел в бинокль на их реакцию. Заметили. Хорошо, не придется в воздух палить. А то бывало, что пригреются на солнце. Старшим сегодня был Щепа, он тоже глядел на меня в бинокль.

«Кто с вами?» – спросил он жестами на языке охотников.

«Сам Вершинский», – ответил я.

Щепа показал жест, который означал вопрос: «у тебя достоверная информация?» Но в контексте было понятно, что спрашивал он, шучу я или нет.

«Не шучу», – показал я побуквенными жестами.

Так говорить получалось медленнее, чем жестами-понятиями, но зато разночтений не возникало.

«С Луны свалился?» – Щепа тоже перешел на побуквенные жесты.

«Из моря. Он старый, не поднимется по стене. Пойдем в обход».

«Принял», – ответил Щепа, и послал одного из часовых вниз, в поселок.

Я покосился на Вершинского. Он-то наверняка понимал Язык Охотников, и вряд ли ему понравился набор жестов, выражающий смысл «он старый». А может, ему было без разницы. Я не представлял, что может чувствовать мужчина в его возрасте. Меня бы эпитет «малявка» обидел, хотя, по факту, я как раз малявкой и был.

Мы направились на север, в обход холма. Вскоре из сухой осоки и зарослей чертополоха проявилась старая и сильно растрескавшаяся от времени дорога. За долгие годы стеклоновое покрытие кристализировалось на солнце, и теперь отсвечивало радужными отблесками на сколах. Мы с Ксюшей давно здесь не были, нам проще было подняться по лестнице, а не топать в обход.

Чем больше мы продвигались на север, тем целее становилась дорога. Трещины виднелись только по краям, а посередине покрытие было ровным и гладким, отливало антрацитовой чернотой и от него, нагретого солнцем поднимались потоки теплого воздуха. Впереди показались первые развалины, пока еще одноэтажных зданий. Судя по компрессионным ангарам, когда-то здесь стояла водородная станция. За развалинами начинались густые заросли миндаля и сирени. По весне зацветали сначала деревья, потом кусты, и тогда мы ломали ветки сирени, чтобы порадовать наших девчонок. Это не вредило сирени, от этого она лишь гуще росла.

Вершинский принюхался. У меня нюх тоже не последний, но я ничего не чувствовал, кроме запаха пыли, нагретого солнцем стеклона и грибного духа из теней кустарника.

– Что там дальше? – спросил Вершинский.

– Развалины. Город. Дома до четырнадцати этажей.

Вершинсктй опустил карабин к ноге, достал из герметичной сумки на боевом каркасе карту, и пару минут ее изучал.

– Очень интересно, – произнес он. – Город Инкерман. Тут должны быть штольни. Вы их находили?

– Что? – Я не понял смысл незнакомого слова.

– Штольни, такие подземные тоннели. – пояснил Вершинский. – Очень большие. Там был расположен завод по производству вин.

– Мы тут почти не бывали. – Ксюша пожала плечами. – У моря интереснее, там корабли. Взрослые проводили разведку, но ничего интересного не нашли. Они организовывали экспедиции на юг, в большой город. Оттуда приносили оружие, лекарства…

– Сюда как быстрее добраться? – Вершинский ткнул пальцем в карту.

Я сориентировался и ответил:

– Это наш холм, только северо-западный склон. Это дальше, чем нам сворачивать, если идти в поселок.

– Надо бы посмотреть. Странно, что вы не знаете о штольнях. В них укрываться надежнее и проще, чем на холме.

Честно говоря, меня разобрало любопытство. Я попытался представить большие тоннели в горе, но я понимал, что представлю все равно не то, что есть на самом деле.

– Сходим, – ответила Ксюша, все решив за меня. – Но если бы эти ходы там были, взрослые бы их нашли.

Мы продрались через кусты сирени, но за ними было не лучше. Улицы города между руинами домов тоже изрядно заросли чертополохом, шиповником и христовой колючкой. Особенные хлопоты доставляла христова колючка – если ее шипы впились в одежду, то надо освобождаться осторожно, а то еще больше зацепишься с каждым движением.

От домов, по большей части, остались только бетонные каркасы. Всю кладку, да и вообще все, в чем были щели, развалила и растащила растительность. Сначала в щель набивалась пыль, затем там прорастало семечко, и начинался процесс. Поэтому город больше всего походил на одновременно замершие скелеты великанов. Даже под ярким солнцем среди бела дня это вызывало тягостное чувство. Отчасти и поэтому мы сюда никогда не совались.

Ближе к холму кустарник на улицах сменился деревьями, в основном это была акация, отчасти миндаль, кривоватый, похожий на карликов с поднятыми руками, а так же молодые пирамидальные тополя с серебристой листвой. Двигаться стало легче, и мы прибавили шаг. Наконец мы оказались в тени, которую отбрасывал крутой склон холма. Мне стало совсем не по себе, и я, честно говоря, пожалел, что мы послушали Вершинского, и поперлись сюда, неизвестно зачем.

Я понимал, что крупных тварей тут быть не может, от моря уже далековато, но вот змеевики, наоборот, могли прятаться в тени, чтобы жабры не пересыхали. Я остановился и принюхался, силясь уловить характерный запах. Но не его я почуял, а едва уловимый запах падали.

– Что-то не так? – тут же насторожился Вершинский.

– Мертвячиной воняет, – сообщил я. – Может птица издохла, может змеевик не успел вернуться в море.

– Змеевики всегда взрываются, когда умирают, – покачала головой Ксюша.

Я знал это не хуже нее, а сказал лишь затем, чтобы напомнить Вершинскому о биотехах. Впрочем, это было глупостью. Уж кто-кто, а он о биотехах думал, наверное, всегда. Мы свернули на боковую улочку, и вскоре нашли дохлую чайку. Воняло определенно от нее. Но нельзя сказать, что меня это сильно успокоило. Скорее даже наоборот.

Я поднял голову, и посмотрел на листву молодой тополиной поросли, торчащей из окон верхних этажей. Одна сторона листьев у тополей была темной, другая серебристой, и по ним из-за этого легко было определять силу и направление ветра. Направление мне не понравилось. За нашей спиной осталась небольшая площадь, и тут ветер крутило вихрем. Я понимал, что до меня попросту не долетают никакие запахи со стороны. А это плохо.

Я хотел было что-то сказать, но в этот момент Вершинский, совершенно неожиданно для меня, резко развернулся, одновременно скидывая карабин с плеча, и почти без прицела, с бедра, шарахнул гарпуном в заросли акации, из которых мы недавно выбрались. Воздух рассекло струйкой пара, оставшейся за стабилизаторами снаряда, а через миг глухо ударило сначала одним взрывом, затем сразу вторым, намного мощнее первого. Мы с Ксюшей бросились на землю, Вершинкий лишь присел на одно колено. Ударная волна прошла через нас упругим жаром, и со шмелиным воем мимо пронеслось несколько крупных обломков сучьев. А вот у нас за спинами, подточенное дождями и редкими морозами, осело довольно большое здание, подняв в воздух настолько густую тучу пыли, что мы на время потеряли друг друга из вида.

Я тут же кинулся к ближайшему зданию, где его помнил, чуть не налетел башкой на бетон, но проскользнул в оконный проем цокольного этажа и занял стрелковую позицию. Ракетное ружье – не то оружие, из которого можно палить попусту, не видя куда. Так что я даже не стал снимать его с предохранителя, всегда успею.

– Все живы? – донесся до меня хрипловатый голос Вершинского.

– Со мной порядок! – отозвался я.

– Все отлично! – раздался звонкий голос Ксюши.

Вскоре, в вихрящихся клубах пыли я разглядел прихрамывающую фигуру в гидрокостюме. Это был Вершинский, и карабин он держал наготове, уже снарядив его вторым гарпуном. Меня это обеспокоило. Судя по мощному взрыву, выстрел Вершинского достиг цели и угодил в какую-то крупную тварь. Сам гарпун так рвануть не может. Но как биотех, тем более крупный, мог оказаться так далеко от моря? И если один тут, так близко от нашего поселка, то и другие могут остаться.

– СМ-1200, – произнес Вершинский, забираясь ко мне в окно. – Такой же, каких вы сегодня прикончили.

– Далековато от моря, – произнесла Ксюша, закашлявшись от пыли.

– Могут быть и другие, – предупредил Вершинский. – Если я прав, у них тут может оказаться нечто вроде гнезда. Далеко ваш поселок?

– До карьера отсюда километра два по прямой, – ответил я.

– Ладно, подкрепление звать не будем, – заявил Вершинский. – Попробуем сами справиться. Но соблюдать осторожность и двигаться только за мной. Все ясно?

Мы с Ксюшей по очереди кивнули.

– Даже если бы захотели, не смогли бы позвать, – добавил я. – Рации нет.

– Вообще? – удивился Вершинский.

– Вообще есть, но они на крайний случай, и на рыбалку мы их не берем. Там, что случись, рация не поможет. А их не так много.

Пыль постепенно рассеивалась вихревым сквозняком, крутившимся на площади. Вершинский поднял с земли оброненную карту, покрывшуюся серым порошком раскрошенного строительного композита, и снова с ней сверился. Ступая за ним, мы добрались до склона холма, но сразу стало ясно, что искать тут особо нечего. Склон холма несколько раз обрушался с этой стороны. То ли от ударной волны, долетавшей от взрывов в море, то ли его подтачивали подземные воды. Так или иначе о поиске входов в какие-то подземелья не могло быть и речи – вдоль всего склона валялись глыбы, против которых не хватило бы всей имевшейся у нас взрывчатки.

– И все же СМ-1200 как-то сюда прополз, – задумчиво произнес Вершинский, перепрыгивая с глыбы на глыбу. – Я думал, что выходы штолен сохранились, а сами ходы залиты водой и сообщаются с морем.

Я подумал, что нам бы пришлось несладко, окажись старик прав. У нас бы тогда под боком оказались, без преувеличения, врата в обитель чудовищ.

Мы двинулись обратно тем же путем, каким сюда и пришли. Ксюша показала мне за спиной Вершинского, чтобы тот не видел, жест, означающий крайнюю степень удивления. Я ей ответил:

«Да, старик отжег».

Неожиданно Вершинский обернулся.

– Я может и старик, – произнес он вслух. – Но не рекомендую думать, будто что-то можно незаметно сделать у меня за спиной.

«У него глаза на затылке что ли?» – подумал я с беспокойством.

Честно говоря, я представления не имел, как можно было увидеть мои или Ксюшины жесты. Разве что у него только в боевом каркасе припрятано какое-то распознающее устройство. Но это я посчитал маловероятным.

Осмотрев место взрыва, мы нашли куски панциря и лапу патрульника. А они редко, почти никогда не бродят по одному.

– Вот я старый дурак! – воскликнул Вершинский с довольным видом, и хлопнул себя по лбу свободной от карабина ладонью. – Это ведь город! Город, понимаете? А в приморских городах канализационные тоннели всегда выходят к морю, где стоит очистная станция. Очистная станция давно разрушена, а потому сейчас под нашими ногами плещется море. Надо найти люки!

Я сразу понял, о каких люках идет речь. Только в том городе, где мы жили до злополучного полета на баллистике, канализация не вела в море. Через пять минут поисков, мы нашли сначала наглухо забитую ливневую решетку, а затем и металлический люк, с зияющей трещиной посередине. Вершинский вынул из ножен боевой кинжал, подковырнул им половинку люка, и, не заглядывая, кинул вниз расчекованную ручную глубинную бомбу.

– В стороны! – приказал он. – Замедлитель на пятнадцать секунд!

Взрывом шарахнуло мощно. Остатки крышки люка вынесло в небо, как снаряд из пушки, а через миг следом ударил вверх мощный фонтан, выплеснувший не только воду, но и пятерых змеевиков. Ксюша среагировала быстрее меня, поразив двух тварей двумя выстрелами из винтовки, едва их туши шлепнулись в размокшую пыль. Те рванули, сбив нас с ног ударной волной, но зато и другие твари детонировали. Старые руины, и без того доживавшие свой посмертный век, не выдержали натиска нескольких взрывов, и начали оседать, как снег под лучами весеннего солнца. Стало почти темно, как бывает за пару минут до рассвета, пыль закрыла солнце, и сквозь ее клубы на нас еще несколько секунд рушился поток водяных брызг. Пыль и земля под нами раскисла, и мы, когда поднялись, сделались похожими на упырей, которые в полночь вылезли из гнилого болота.

– Красавчик! – рассмеялась Ксюша.

– На себя посмотри! – Я показал ей язык и обратился к Вершинскому: – Патрульник через такой люк не выберется.

– Очевидно. – Он кивнул. – Значит, есть дыра побольше. Или провал где-то, или они вылезают через развалины насосной станции. Это надо будет учесть, но того, что я искал, мы не нашли. Так что веди в поселок.

Я выполнил указание не без удовольствия. Не очень-то хотелось встретится с чем-нибудь крупным на узкой улочке между развалинами.

– А что конкретно вы пытались найти? – решилась спросить Ксюша.

На мой взгляд она уже, на каком-то генетическом уровне, начинала понимать свою власть над мужчинами, и предполагала, что ей не откажут.

Но Вершинский промолчал, внимательно оглядывая окружающее пространство.

– Я поняла, что вы искали штольни винного завода. Но зачем? – не унималась Ксюша. – Если для выхода к морю, то мы его нашли, мне кажется. А еще зачем?

– Я же вроде говорил, – покосившись на нее, ответил Вершинский. – В штольнях могут быть важные ресурсы. У меня есть данные, что подземные сооружения вблизи моря использовали военные для своих нужд. Задолго до войны. Но я точно не знаю, какие из штолен.

– А их несколько? – Я не смог сдержать удивления.

– В этом районе мне известно два места с подземными сооружениями. Это штольни винного завода, но они завалены, а другие штольни морских арсеналов. Они интересуют меня намного больше, но они на другой стороне реки. То место нахрапом не взять, судя по снимкам с орбиты.

На подходе к поселку нас встретили часовые. Для них появление Вершинского было не меньшим чудом, чем для нас с Ксюшей, но все старались вести себя сдержанно.

– У вас есть кто-то главный? – напрямую спросил Вершинский.

– Конечно, – ответил я. – Дохтер. Он единственный взрослый из нас.

– Мне надо с ним поговорить.

– Он уже ждет, – сообщил один из часовых по прозвищу Баклан. – Рыбы принесли?

Я чуть подпрыгнул, чтобы показать, что ранец за спиной не пустой.

– Это супер! – Баклан приободрился, он был известным любителем скушать лишнего, за что и получил свое прозвище. – Тащите на камбуз. Мы Вершинского сами к Дохтеру отведем.

Он был прав. Мы с Ксюшей двинулись по тропинке направо, она вела к хозяйственным постройкам, а Вершинский с часовыми отправились по более крутой тропинке налево, туда, где располагалось жилье.

На камбузе дежурил Пучеглазый. Видно было, что новость о прибытии Вершинского дошла до него, он суетился больше обычного, но тоже не хотел показывать излишних эмоций.

– Хорошая рыба сегодня, – приговаривал он, хотя рыба была самой обычной. – И много как наловили.

– Нам помогли, – я решил избавить его от мучений и попыток «сохранить лицо». – Слышал, мы кроме рыбы Вершинского в море выловили?

– Ну. Щепа рассказал всем. Но без подробностей. Как вы его нашли?

– Говорю же, выловили. Из моря. В самом прямом смысле слова.

Мы с Ксюшей вкратце рассказали Пучеглазому, что произошло на берегу. Тот местами удивлялся, поржал в том месте, где мы описали выражение лица Вершинского, когда он вернулся из леса, держа ус патрульника, а потом спросил напрямую:

– Они нас спасут?

– Они? – Ксюша вздернула брови.

– Ну, охотники.

– Он один, – ответил я, и опустил глаза. – Один и без связи.

Дальше пришлось разбирать рыбу молча. Мы с Ксюшей помогли ее почистить и выпотрошить, после чего делать на камбузе нам стало совсем нечего.

– Не хочу в поселок, – призналась Ксюша.

Я не мог себе объяснить почему, но меня тоже туда не тянуло. Наверное, беда была в том, что появление людей в нашем затерянном мире должно было все изменить. Оно, конечно, изменит. Но не совсем так, как нам бы хотелось.

– Пойдем на Край, – предложил я.

Краем мы называли небольшой участок выработки, где она производилась сразу с двух сторон карьера, с внутренней и внешней. В результате часть холма превратилась в высоченную, метров шестьдесят высотой, белую стену из оголенного известняка. Туда мало кто ходил, но оттуда открывался великолепный вид одновременно на Западную Гору со Склоном Циклопов, на море, на реку и на поселок. Это было «наше место». Мы с Ксюшей забирались туда и подолгу молча сидели, глядя на живописные красоты. Ксюша бала единственным человеком на свете, с кем интересно было молчать, а не только болтать без умолку. Хотя и поболтать с ней было приятно, но тем для разговора в нашей жизни было не так уж много. А вдыхать запах ее волос я мог бесконечно. Ксюша наверное не знала, а может и догадывалась, почему днем я садился так чтобы она оставалась между мной и морем, а вечером, наоборот, садился ближе к морю. Все дело было в бризе. Днем он дул с моря, вечером с берега. Я садился так, чтобы он всегда дул от Ксюши ко мне. Мне нравилось, как она пахнет.

Мы скинули ранцы, отложили оружие, и уселись на гребне «стены», примяв горькую полынь и пряные степные травы. До одури хотелось Ксюшу обнять. Не так, как в кино это делали взрослые, а просто положить руку на плечи. Но я сдержался.

– У меня странное чувство, – поделилась Ксюша, неожиданно прижалась ко мне и без затей положила голову мне на плечо. – Вершинский… Он опасный.

– Не мудрено, – я чуть было не пожал плечами, для меня это было очень привычное и естественное движение, но тогда бы я потревожил Ксюшу. – Он охотник. Убил много тварей. И много людей.

– Да. Он другой, чем мы. Не просто старше, а совсем из другого теста. Тебе не показалось, что он нас водит за нос?

– В каком смысле?

Нельзя сказать, что я вообще ее не понял, но лучше было уточнить.

– Когда он предложил починить батиплан, это на меня произвело сильное впечатление, – произнесла Ксюша, не отрывая щеки от моего плеча. – Я прямо представила, как мы ныряем, и все такое. Потом представила, как Вершинский нас учит управлять кораблем, и мы всем поселком выходим в море под прикрытием батиплана…

– Ну, да. У меня тоже такие картинки в голове нарисовались.

– Но когда он предложил сначала пойти в город, искать какие-то штольни, вместо того, чтобы прямиком дуть к Дохтеру в поселок, я как-то призадумалась. А потом он начал искать канализацию, потом сказал про другие штольни. Это странно для человека, который прибыл сюда, как рассказал, чтобы захватить уцелевшие корабли в бухте.

– Да странно, – ответил я. – Думаешь, он нам заливает цистерны, потому что мы дети? Ляпнул про батиплан, чтобы нас воодушевить?

– Не знаю. Все же Вершинский. Но он одержимый, это однозначно. И непонятно, что у него на уме. И я не знаю, как ко всему относиться. Но его рассказ вызывает сомнения.

– У нас особо и выбора нет, – подумав, ответил я. – Или жить, как жили, до конца дней, или попробовать что-то другое.

Ксюша подняла голову с моего плеча, потерла щеку, и глянула с обрыва на море.

– А ты бы что выбрал? – спросила она, и легла у моих ног, положив затылок мне на бедро.

У меня чаще забилось сердце.

– Я хочу быть с тобой, – едва выдавил я из себя, боясь, что если сделаю паузу, на продолжение может не хватит духу. – По-настоящему.

– По-взрослому, ты хотел сказать? – она улыбнулась и закрыла глаза, сделавшись похожей на довольную кошку.

– Ну… Да. Честно говоря, я готов рискнуть жизнью ради этого, пойти за Вершинским, в бездну куда угодно. – Чем больше я говорил, тем больше набирался смелости. – Тут мне все нравится. Но я не готов прожить всю жизнь, не имея возможности…

Тут я запнулся, не находя подходящего слова.

– Я тоже хочу, – негромко произнесла Ксюша. – Хочу быть с тобой. Вершинский меня напугал, правда. Но не настолько, чтобы я сдрейфила.

– Он сильное впечатление производит, тут не поспоришь. Но он прожил долгую полную приключений жизнь. И выжил. Возможно, нам есть чему у него поучиться.

– Я поняла, как он увидел, что мы переговариваемся жестами за его спиной. Он привык держать перед собой карабин таким образом, что видит отражение на полированной поверхности наконечника гарпуна. Это у него на рефлексах, похоже, он об этом не думает.

– Ни фига себе…

Мы посидели еще немного. Мне было очень приятно ощущать близость Ксюши и я не хотел прерывать это состояние ни ради чего. Только когда она подняла голову с моего бедра, я согнул ногу в колене, потому что она затекла.

– Пора в поселок, – вставая на ноги, сказала Ксюша. – Честно говоря, у меня дурное предчувствие.

У меня на душе тоже было тревожно, но я не стал нагнетать обстановку. Впрочем, этого и не потребовалось. Мы еще не перемахнули через холм, отделяющий хозяйственную часть от жилой зоны поселка, а уже услышали голос Дохтера. Говорил он на повышенных тонах, и его, то и дело, поддерживала гулом толпа ребят.

– Вы не имеете права! – Дохтер то и дело срывался на визг. – Что вы предлагаете? Пустить детей на смерть? Вы с ума сошли? Настоящий Вершинский никогда бы такого не предложил! Вы самозванец, немного похожий лицом на великого охотника.

– Ни фига себе! – произнесла Ксюша, и присела на корточки, знаком показав, чтобы и я последовал ее примеру.

Мы залегли, и проползли с десяток шагов по-пластунски, подтягивая за собой ранцы и оружие. Добравшись до вершины холма, откуда уже было видно строительные бытовки, которые использовались для жилья, мы укрылись за высокими метелками полыни, и принялись наблюдать за тем, что происходило внизу.

А внизу Дохтер, взобравшись на помост, с которого делал все объявления, вещал, размахивая руками. Вокруг него собрались ребята, кроме работавших на камбузе и несших службу по периметру лагеря. Вершинский стоял у самого помоста, глядя на Дохтера снизу вверх. Карабин он держал гарпуном вверх, и я понял, что Ксюша права, он всегда видел в отражении происходящее за его спиной.

– Вы отказываете мне в помощи? – уточнил Вершинский.

Он тоже был вынужден повысить голос, чтобы перекричать шум толпы.

– Вы это помощью называете? Бросить неподготовленных детей в глубину, чтобы они, своими жизнями, расчистили вам путь к батиплану? Это массовое убийство, а не помощь.

– Хорошо, я понял. – Вершинский кивнул. – Справлюсь сам. Глюкозу хотя бы дадите?

– Я вам ничего не дам, – окончательно осмелев, сообщил Дохтер. – Даже больше того. Я вас арестую. И, при случае, передам в руки настоящих охотников.

– Вы серьезно? – Вершинский опустил карабин прикладом на землю, оперся на него и расхохотался. – Вы меня арестуете?

– Вы напрасно смеетесь! – осадил его Дохтер. – Я вас и пальцем не трону. Вас арестуют дети. Вы же не станете драться с детьми.

Смех Вершинского прервался, словно его отсекли ударом глубинного кинжала.

– Детьми прикрыться решил? – чуть подавшись вперед, переспросил Вершинский.

Я увидел, как Ксюша, коротко перекатившись чуть ниже по склону холма, вскочила на ноги и бросилась к Северном Гребню карьера.

«Оставайся на месте! – показала она жестами уже на бегу. – Прикрывай Вершинского с ружьем. А я сверху, с винтовкой!»

Я снял ружье с предохранителя и крикнул, не высовываясь.

– Эй, внизу! Здесь Долговязый. У меня ружье. Чайка в засаде с винтовкой. Как она стреляет, вы знаете. Если кто хоть двинется в сторону Вершинского, тут же склеит ласты.

– Ты станешь стрелять в своих товарищей? – крикнул Дохтер, пытаясь найти меня взглядом.

– Тут как получится. Говорю же, у меня ружье. Кого посечет, того посечет. Но целиться, для начала, буду в вас.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы вы отвяли от Хая. Если дрейфите, сидите тут, никто не мешает. Мы с Чайкой пойдем с ним. Попробуете помешать, мне терять нечего. Я тут гнить не намерен.

– Ах, вот, в чем дело! – Дохтер рассмеялся, а потом обратился к ребятам: – Долговязый же у нас типа Ромео. Его не устраивает наше сообщество, потому что тут нельзя делать с девочками то, что делали взрослые мужчины с вашими мамами. И от чего все умерли.

Толпа дружно заржала, делая неприличные жесты.

Впрочем, такое отношение ко мне я уже замечал. На Ксюшу многие заглядывались, и многих бесило, что она отдает предпочтение мне. Вершинский тем временем сделал несколько шагов назад, сквозь толпу, но его облепили, а Кузнечик схватился за его карабин. И тут с севера прозвучал хлесткий винтовочный выстрел. Кузнечик вскрикнул, завертелся волчком, забрызгал всех вокруг кровью из переломанного пулей плеча, и грохнулся на землю, визжа как поросенок.

– Следующей полетит ракета! – предупредил я. – Хай одет в кевларовый гидрокостюм, ему ничего не будет. Все в стороны от него!

Но, вместо того, чтобы ринуться врассыпную, как я ожидал, толпа рванула в мою сторону. Но им бежать было сложно, вверх по склону холма. Четверо, во главе с Корягой, остались рядом с Вершинским.

Я размышлял лишь секунду. Чего тут было размышлять, если все было ясно? Если я хочу Ксюшу, мне надо вырваться из поселка, из-под власти Дохтера, из системы его запретов, вылечиться от этой гадской болезни, и… В общем, я прицелился, и выпустил ракету так, чтобы она попала между мной и рвущейся на вершину холма толпой.

Жахнуло знатно, я использовал ракету с двумя красными рисками, для большего эффекту. Такие ракеты, кроме боевого заряда, оснащены еще медленно горящими зажигательными элементами. Пылающие звездки фонтаном взмыли в небо, вместе с известковой пылью, оставляя за собой белые дымные трассы. А потом посыпались вниз. Толпа дрогнула и ринулась назад, чтобы уйти от падающих сверху огненных точек. Большинству это удалось, но трое упали в траву, катаясь и пытаясь засыпать пылью пороховые комочки, попавшие на кожу. Щелкнул еще один винтовочный выстрел, и я увидел, как Коряга рухнул на спину, неприлично ругаясь, и подтянув к животу колено простреленой ноги.

– Всем собраться у озера! – приказал я, привстав на одно колено, и перезаряжая ружье. – Я повторяю, мне терять нечего.

Дохтер так и остался стоять на помосте. Вершинский пинками разогнал троих пацанов, и что-то крикнул Дохтеру. Мне пришлось отправить в сторону толпы еще одну ракету, чтобы окончательно убедить их выполнить мой приказ, и сосредоточиться на берегу озера. Больше всего я волновался, что меня снимет кто-то из часовых. Но, с другой стороны, они прекрасно понимали, что против Ксюши у них нулевые шансы.

Вскоре со стороны принадлежащего Дохтеру вагончика прибежал Чучундра, и передал Вершинскому несколько пластиковых коробок. Тот кивнул, закинул карабин на плечо, и двинулся в сторону тропы, по которой мы его сюда привели. Я жестами показал Ксюше, чтобы его встречала, а сам рванул к камбузу. Там Баклан уже пожарил первую партию рыбы, и я, экспроприировав несколько порций, рванул наперерез Вершинскому.

Он меня заметил.

«Проходите, сверху прикроет Чайка, я со спины», – показал я ему жестами.

Мы двинулись боевым порядком – Вершинский впереди, а я позади него, спиной вперед, направив ствол ружья в сторону поселка. Сверху снова выстрелила винтовка. Похоже, Дохтер пока не собирался отказываться от идеи погони. И что ему так припекло-то? Ну, ушел Вершинский. Ушли мы. Убудет от него, что ли?

– К развалинам! – приказал Вершинский.

– Там же твари.

– Сейчас они меньшая угроза, чем люди.

Я не был с этим согласен на сто процентов, но спорить не стал. Мне вдруг пришла в голову мысль, совершенно очевидная, но почему-то мое внимание на ней сосредоточилось только теперь. Ведь я прикрываю спину самому Хаю. Я! Да еще и в паре с Ксюшей. Это ведь вообще отрыв башки. Нечто нереально крутое.

Воодушевившись, я решил Вершинскому вообще не перечить. Кто он, а кто я?

На склоне холма показалась Ксюша. Она спускалась приставными шагами, держа винтовку наготове. И сбавил темп, чтобы, чтобы дать возможность Ксюше занять позицию между мной и Вершинским. Оказавшись у стеклоновой дороги, мы резко свернули на север, к руинам города.

– Спасибо, что помогли! – Вершинский присел на корточки, положил карабин у ноги, открыл багажный отсек боевого каркаса, и уложил туда конфискованные коробки с глюкозой. – Теперь надо среди руин найти такое здание, которое не рухнет от любого взрыва. Покрепче, в общем. Мы заберемся наверх, и крупные твари не смогут к нам сунуться.

– А змеевики? – уточнила Ксюша.

– Против змеевиков у меня есть средство, не волнуйтесь.

Я вспомнил хорошую двенадцатиэтажку с бетонным каркасом и сохранившимися панелями стен, недалеко от площади, и повел всех туда. Вершинский, осмотрев высотку, мой выбор одобрил. Внутри мы нашли две пустых лифтовых шахты, и лестницу, ведущую наверх. По сути эта лестница была единственным путем наверх. Вершинский пропустил нас вперед, и установил на ступеньку какое-то устройство.

– Ультразвук, – пояснил Вершинский. – Так штука молчит, но стоит к ней приблизиться змеевику, или другой твари, сработает сенсор, пошлет сигнал нам, наверх, а по твари шарахнет ненаправленным ультразвуком. Змеевиков это дезориентирует. Иногда они взрываются, иногда просто уползают подальше.

Мы поднялись до второго этажа, и Вершинский активировал ловушку с маленького, похожего на брелок, пульта.

– И много у вас всяких штучек? – спросила Ксюша.

– Кое что есть.

Забраться на двенадцатый этаж с ранцами и оружием стоило нам приличных усилий, а Вершинскому, хромавшему на правую ногу, и подавно. Пришлось три раза останавливаться, чтобы он мог перевести дух. На двенадцатом этаже мы прошлись по коридорам, и выбрали в качестве убежища на ночь большую трехкомнатную квартиру, часть окон которой выходило на юг. К сожалению, самого поселка видно не было, мешал склон холма, но вот тропа, по которой нас могли навестить незваные гости, просматривалась отлично.

Комната была завалена обломками прохудившейся мебели.

– Дежурство по очереди? – спросил я.

– Нет необходимости, ответил Вершинский, и достал из своей заначки штуковину, похожую на маленький бинокль. – Датчик движения. Отследит меняющиеся пиксели на матрице, подаст сигнал.

– Типа автоматической камеры? – уточнил я.

– Она самая. Спецвариант для боевых условий.

– Круто! – Ксюша подошла поближе, помогла Вершинскому закрепить устройство на остатках оконной рамы.

– Отлично. – Вершинсий потер ладони. – Теперь надо подумать об ужине.

Я с довольным видом достал из ранца изъятую с камбуза рыбу.

– Ну ты молодец, Долговязый, – рассмеялся Вершинский. – Настоящий охотник.

– Это почему? – чуть надула губы Ксюша.

– Потому что настоящий охотник всегда стремится к месту, которое ближе к камбузу, и подальше от штаба.

Мы рассмеялись. Вершинский встал около окна, и неожиданно спросил, не глядя на нас:

– Где похоронены ваши взрослые?

Мы с Ксюшей глянули друг на друга. На ее лице читалось не меньшее удивление, чем на моем.

– Всех сожгли, – ответил я.

– А что за болезнь была, подробно? Как заражались, какие симптомы?

Описывать подробности при Ксюше я стеснялся. Но она меня выручила.

– Дохтер сказал, что это связано с сексом. Болезнь то ли передавалась половым путем, то ли возбудитель активировался от секса. Поэтому умерли только взрослые.

– А Дохтер? – уточнил Вершинский.

– У него не было женщины, – ответил я.

– Интересно… – Вершинский повернулся к нам, и оперся спиной о голую бетонную стену. – Вы говорили, что все взрослые умерли за неделю.

– Чуть меньше, чем за две, – поправил я.

– А когда стало понятно, что это от секса?

– Дохтер сразу выдвинул такую теорию. Другие сказали, что это невозможно, что дело в другом. Но тогда было непонятно, почему умерли только взрослые, которые занимались сексом. А дети и Дохтер не заболели.

– И ты хочешь сказать, что взрослые продолжили заниматься сексом, зная, что от него уже кто-то умер? – удивился Вершинский.

– Не знаю. Они же это в одиночестве делали… – Я пожал плечами, чувствуя себя ужасно неловко.

Но Ксюша, о которой я больше всего волновался, как раз признаков неловкости не выказывала. Это меня немного успокоило.

– На самом деле, я не знаю такой болезни, которая активируется от секса, – признался Вершинский. – Честно говоря, я вообще сомневаюсь в такой возможности.

– Но ведь были болезни, передающиеся половым путем! – похвасталась познаниями Ксюша.

– Это совсем другое. – Вершинский покачал головой. – Вирус или бактерия должны откуда-то взяться, чтобы потом передаваться. И меня удивляет этот срок – две недели. Если Дохтер забил тревогу, все наверняка временно воздерживались от секса.

– Ну, может они заразились раньше, а болезнь проявилась позже? – предположила Ксюша.

– С такой разницей не бывает. Если заразились одновременно, то там разница в проявлении симптомов всего несколько дней. К тому же я не знаю ни одной болезни, передающейся половым путем, от которой люди бы умирали так быстро.

– Может, она не передавалась. – Ксюша поделилась одной из версий, которыми нас кормил Дохтер, когда все произошло. – Возможно, вирус только активировался во время секса.

– Как именно?

– Ну, во время возбуждения же происходят какие-то особые биохимические процессы, они и запускают механизм вируса. Поэтому Дохтер запрещал нам не только секс, но и вообще всякое возбуждение. Ну, руками там друг друга удовлетворять, целоваться.

– И он вам все это подробно объяснял? – удивился Вершинский.

– Ну, да, – я пожал плечами. – Когда взрослых не осталось. Собирал отдельно мальчиков, отдельно девочек, и рассказывал, чего делать нельзя. Картинки показывал.

– Девчонкам тоже, – подтвердила Ксюша. – Он сказал, что когда мы вырастим, наш иммунитет найдет способ подавлять вирус, и тогда можно будет заниматься сексом. Но надо подождать.

– Это бред, – уверенно заявил Вершинский. – Не зря я заподозрил неладное. Так, Ксюша… Нет, Долговязый, давай-ка, дуй в коридор. Мне надо твоей даме задать несколько очень интимных вопросов, ответы на которые тебе лучше не знать. Захочет, сама передаст наш разговор. Но это важно.

Мне не оставалось ничего иного, как подчиниться. Но уже минут через пять Вершинский позвал меня обратно. Лицо у Ксюши было пунцовым. Ее мало чем можно было смутить, но если это произошло, то вопросики были те еще. Я решил никогда не спрашивать у нее о произошедшем разговоре. Хотя любопытство меня едва ни разрывало.

– Я пришел к выводу, что ваши взрослые погибли не от болезни, – уверенно заявил Вершинский. – Никакие концы с концами не сходятся. Нигде и никогда о такой болезни никто слыхом не слыхивал.

– Может, из города занесли? – вспомнил я еще одну весрию Дохтера.

– То, что я сейчас узнал от Ксюши, однозначно указывает на то, что ни одна из озвученных вами версий не выдерживает никакой критики. Так попросту не бывает. Но у меня родилась версия, которая способна объяснить все. Суть в том, что у Дохтера не было женщины. И не было уже давно. А у других они были. И ни одна женщина не соглашалась с ним лечь. Почему?

– Ну, он противный, – призналась Ксюша. – Ладони у него мокрые, я говорила. Он еще в детстве пытался нас соблазнять, даже глюкозки давал, которые воровал у отца, чтобы за них кто-то из нас ему письку показал.

У меня начали возникать смутные подозрения о теме их тайной беседы. Мне сделалось не по себе. Впрочем, я тоже помнил наклонности Дохтера насчет девочек, даже когда мы были еще совсем мелкие.

– В общем, он ждал. Ждал, что кто-то подрастет из девчонок, обратит на него внимание. Но этого не происходило. Тогда у него в голове возник план. Убить всех взрослых и взять колонию под свой полный контроль.

– А смысл? Все равно девчонки выбирают мальчишек, а не его, – удивился я.

– Какой толк от их выбора, если Дохтер запретил вам любые физические отношения? И он полностью владеет вашими умами. В его руках находится как бы сакральный ключ.

– Что это? – не понял я.

– Право давать ответы на все вопросы. Право быть единственным достоверным источником любых вопросов о мире. Когда-то сакральный ключ был у религии, потом перешел к науке, затем перешел к средствам массовой информации. А у вас, после смерти других взрослых, он остался у Дохтера. Что случилось со взрослыми? Ответ дает Дохтер. Почему это случилось? Ответ снова у Дохтера. А больше узнать не от кого. Приходится верить тому, что есть, А своего жизненного опыта у вас не хватает, понять, что вас дурачат. Причем, в корыстных целях. Установив контроль над колонией, он получал возможность контролировать любые сексуальные проявления как у мальчиков, так и у девочек. Возможно, ему бы со временем удалось кого-то из девочек соблазнить, под видом проверки реакции на возбуждение…

Я заметил, что Ксюша опустила глаза. У меня куча картинок в воображении промелькнула, и мне сразу захотелось не просто убить Дохтера, не просто отомстить за гибель взрослых, а кишки из него выпустить, и заставить их жрать. Но я взял себя в руки. Гнев в бою не помощник. В бою помогает только слепая свирепость. А это вещи разные.

– В общем, у Дохтера был мотив, очень явный, избавиться от взрослых. И была возможность. Он ведь врач, постоянно делал прививки, колол витамины. Он мог что угодно занести любому. И выдать это за «инфекцию из города, активирующуюся от секса». Причем, пока взрослые не все умерли, он эту идею не очень педалировал, понимая, что она шита белыми нитками. Симптомы болезни, которые мне описала Ксюша, очень похожи на признаки столбняка. Вырастить эту страшную бактерию не составляет труда. При минимальных навыках. Я не могу этого доказать, трупов нет, исследование на столбнячные токсины не провести. Но то, что взрослые умерли но от загадочной болезни, о которой никто в целом мире не слышал, это можно считать доказанным.

– На основании чего? – не понял я.

– На основании моих ответов на его вопросы, – сухо ответила Ксюша. – Доктор нам точно врал, можешь не сомневаться. Если бы он сказал правду, я бы уже была мертва.

У меня ком подступил к горлу, и я воздержался от дальнейшего разговора, чтобы не выдать себя дрожащим голосом.

– Это объясняет и то, почему Дохтер не оказал мне помощь, и никого со мной не отпустил.

– Да, это очевидно, – кивнула Ксюша за меня, сообразив, что со мной творится неладное. – Мы для него ресурс. Мальчики один ресурс, девочки другой. Вот же гад… Трудно поверить, но ведь… Да, никаких сомнений.

Я постарался силой воли унять бешенный стук сердца в груди, но это мне не удалось. Ладони и лоб вспотел. Чтобы скрыть, что происходит внутри меня, я встал у окна и посмотрел наружу. Близился вечер. Преследовать нас, похоже, никто не собирался. По крайней мере пока. Но ночью никто не отважится соваться в развалины, в этом я был совершенно уверен.

– Я знаю, есть трупы, которые можно исследовать, – вспомнил вдруг я. – В городе, в здании штаба ВМФ. – Во время одной из вылазок Гофманы не вернулись, два брата. А на следующий день умерли их жены. Тащить их не стали, сжигать тоже. Боялись здание штаба подпалить. А там же оружие еще было. Дохтер хотел было специальную вылазку туда организовать, чтобы трупы все же сжечь. Но взрослые, кто остался, отклонили эту идею. А нас он в город не отпускал.

– Это мы возьмем на заметку, – пообещал Вершинский. – И если дело дойдет до суда, то хорошо будет иметь доказательство. Но лично для меня вина Дохтера доказана.

– А что дальше? – напрямую спросил я.

– Дальше? – Вершинский задумался. – Вы меня очень выручили, ребята. Очень не хотелось бы бить пацанов. Выручили, и я буду с вами откровенен. Скажу то, что говорить не собирался никому. Вам тоже. Слишком это важное дело, чтобы поднимать волну раньше, чем получу хоть какой-то результат.

– Это касается штолен? – напрямик спросила Ксюша.

– Да. Но это длинная история. Вкратце скажу лишь, что тут может найтись штука, которая для победы над биотехами может оказаться намного важнее стоящих в бухте кораблей. И не ради кораблей я затеял экспедицию. И не собирался я поднимать батиплан. Толку от него ни малейшего. Главный силовой агрегат нам тут не починить.

– Интригует, – усмехнулась Ксюша. – Зачем же вы сообщили Дохтеру, что собираетесь поднять батиплан? Зачем просили ребят к этому привлечь?

– Я заподозрил вашего Дохтера сразу, как только увидел. Интуиция. Мелочи. Взгляд, движения. Ваш рассказ о взрослых, умерших от болезни. Все это сложилось, и я решил проверить, как он отреагирует.

– Вы необычный человек, – произнесла Ксюша.

Наверное, я все же сгущал краски. Если бы ее рассказ для Вершинского содержал совсем уж ужасающие подробности, она бы так быстро в себя не пришла. Мне стало полегче дышать. Но настроение у меня все равно было мрачнее тучи. Солнце все ниже клонилось к темным скальным склонам Горы Циклопов.

Глава 4. «СЕРАЯ РАСЧЕСКА»

Честно говоря, на меня версия Вершинского насчет Дохтера произвела большее впечатление, чем я ожидал. По первому делу, конечно, шок, плюс у меня еще из головы не выходило, что там могло случиться между Ксюшей и Дохтером, но по мере подготовки помещений к ночлегу, шок отступал, да и мысли все больше фокусировались не на прошлом, а на будущем. Ведь если вирус был придумкой Дохтера, и никакой такой болезни в природе не существовало, то между мной и Ксюшей, в плане физической близости, не оставалось никакой стены. Хотя, конечно, это с моей стороны и с моей точки зрения. Что там у Ксюши в голове происходило, я представления не имел, а спрашивать, да еще сразу, да еще в лоб, конечно, было бы слишком. Уж если я терпел раньше, то и дальше со мной ничего не случится, и ничего у меня не отвалится.

Впрочем, я заметил, что и Ксюша вела себя посмелее. Раньше она не позволяла мне долго себя целовать, чтобы не вызвать у меня излишнего возбуждения и связанных с этим последующих проблем, не позволяла пялиться на самые интересные, с моей точки зрения, формы тела. Нет, не запрещала, но превращала это в шутку такого уровня, что у меня и возбуждение пропадало махом, и желание повторять ситуацию. На какое-то время. А в этот вечер, когда Вершинский ушел грохотать мебелью в другую комнату, мы с Ксюшей придвинули стол к окну, взобрались на него с ногами, и долго, со вкусом, целовались на фоне заката. Это было неимоверно, головокружительно, как не было еще ни разу ни с ней, ни, тем более, с кем-то другим. Впервые, нам ничего не мешало, и впервые Ксюша не отстранилась, а все больше распалялась сама, крепко жмурясь от наслаждения, которе тут же передавалось и мне. У меня, грешным делом, возникли даже мысли сделать новый, еще неизведанный шаг, но я сдержался. Теория Вершинского могла оказаться только теорией, хотя и весьма правдоподобной. Пока не попадем на большую землю и не сдадим анализы, рисковать не стоит. Я не за свою шкуру боялся, а не хотел навредить Ксюше.

Вскоре стало совсем темно. Вершинский, судя по отсутствию звуков из его комнаты, улегся спать, да и нам пора было об этом подумать. Мы слезли со стола и осмотрелись. Выбор для лежанки был невелик. Диван, некогда служивший хозяевам постелью, совсем прохудился, и из него торчали заржавленные пружины. Мы перевернули его, я снял с покосившегося шкафа тяжелую дверцу, и отбил ей ножки, чтобы не торчали и не мешали. Сверху мы застелили одежду из шкафа и улеглись.

Ксюша свернулась калачиком и почти сразу уснула, посапывая, как наш кот по прозвищу Балбес. Я осторожно ее обнял и тоже закрыл глаза. Мы впервые легли вместе спать. Ну, совсем уж как взрослые. Для меня это было знаковое событие. Я старался успокоиться, но сон все равно не шел, я невольно прислушивался к дыханию Ксюши и к биению ее сердца.

К счастью крутившиеся в голове фантазии все же трансформировались в не менее яркие сны. Проснулся я от злого солнечного блика, бьющего прямо в глаза. Надо же было уцелеть всего одному стеклу в высотном доме напротив. И в таком месте, что восходящее солнце отражалось, и било мне прямо в лицо. Я поднялся с дивана и протер веки. Выспался отлично, не смотря на неприятное пробуждение. А Ксюша продолжала спать, отвернувшись к стене. Я решил ее не будить, а посмотреть, что делает Вершинский, если проснулся.

Оказалось, проснулся. Он сидел посреди комнаты, разложив на полу и стульях содержимое своей поклажи. Чего там только не было! У меня глаза разбежались. Кроме боевого планшета охотника я разглядел еще несколько известных мне предметов, вроде ручных глубинных бомб, автоматического пистолета Бирюкова с верхним спуском и пищевых брикетов. Среди всего этого великолепия было странно увидеть самую обычную, на вид металлическую, расческу. Она лежала среди прочего, тускловато отблескивая. Мне показалось, что она сделана из анодированного алюминия. Но удивило меня не только, что эта штуковина вообще нашла себе место в боевом каркасе Вершинского, но и то, что ее край был словно слизан. Не откушен, не отрезан, а скорее растворен чем-то, способным разъедать алюминий. Щелочью, например. Не хватало края и двух зубцов. То есть, по большому счету, расческа была негодной, но все же Вершинский таскал ее в рюкзаке.

Что значила для него эта расческа я спрашивать не стал, да и назначение большей части вещей являлось для меня тайной. В частности вовершенно непонятной была вешица, над которой колдовал Вершинский, когда я вошел. Штуковина была чем-то похожа размером и формой на обычную мыльницу, только черного цвета. Вершинкий подключил ее проводом к боевому планшету и вносил какие-то данные. Сначала я подумал, что это, наверное, какой-то внешний накопитель информации, типа кристалла, на какие пишут фильмы, но большей емкости. Затем я усомнился, потому что когда Вершинский глянул на меня и приветливо кивнул, я разглядел на экране планшета себя самого, с вытянутым от любопытства лицом. То есть, штуковина была оборудована, как минимум, видеокамерой.

– Еще одна сторожевая штучка? – догадался я.

– Нет, скорее разведывательная, – усмехнувшись, ответил Вершинский. – Это дрон с автопилотом. Слышал о таких?

Я слышал, но не думал, что бывают такие маленькие, с мыльницу.

– Я ввел в него данные о навигационных точках и двух сателлитах, которые помогут ему ориентироваться в пространстве, – произнес Вершинский, когда я кивнул. – Будем надеяться, не заплутает. Но, если что, вернем на ручном управлении.

– А что мы будем разведывать? – поинтересовался я.

– Вот тот склон, – Вершинский указал на Гору Циклопов. – Никто из вас там не был?

– Взрослые пытались забраться на гребень, но не вышло. А в обход далеко. Мне кажется, там был мощный взрыв, поэтому на склоне такие огромные камни валяются.

– Тебе верно кажется.

– Тогда там не может быть ничего интересного, – уверенно заявил я. – После такого-то взрывища.

– Взрыв произошел не в прошлую войну, а в позапрошлую, – удивил меня Вершинский.

– Это когда были фашисты?

– Именно. Внутри этой горы располагались штольни с арсеналами и заводом по производству взрывчатки. Когда фашисты приблизились, завод взорвали. Вся гора буквально взлетела на воздух, и осыпалась этими каменюками.

На пороге появилась Ксюша.

– Страшно представить, – произнесла она. И добавила с упреком в мой адрес: – Мог бы и разбудить.

Я не ответил. Она и так знала, почему я ее не разбудил, просто девочкам положено бурчать на мальчиков, чтобы не расслаблялись. Вот она и бурчала. Такая игра, правила которой были понятны нам обоим. Только мне, в отличие от Ксюши, эта игра не казалась обязательной.

Вершинский тем временем выдвинул из «мыльницы четыре стойки, к которым крепились небольшие ажурные сферы антигравитационных приводов, шагнул вперед и без затей выкинул «мыльницу» через окно. Та падала лишь какую-то долю секунды, затем крутанула лихой пируэт, стабилизировалась в пространстве, активировав приводы, включила маршевый импеллер, и начала набирать высоту. Вскоре она полностью скрылась из виду, слившись с небом.

– Я установил дрону эшелон повыше, чтобы ваши ребята не сбили его, когда будет проходить над карьером, – пояснил Вершинский.

Он установил планшет на стул так, чтобы нам хорошо было видно изображение на мониторе. Камеру дрон нес отличную, и даже не смотря на почти километровую высоту, куда он забрался, землю можно было различить во всех деталях. Мы с Ксюшей разглядели пацанов в карьере, они под командой Дохтера делали утреннюю пробежку, и часовых по краям карьера, и лес внизу, и даже отблеск реки, похожей на мятую серебряную струну.

Я подумал, что Ксюша права. Все поведение Вершинского говорит, что ни корабли в бухте, ни даже батиплан, оставленный на дне, не занимают его в такой степени, как желание обследовать штольни. Это не могло быть банальной придурью или банальным любопытством. Все, что я знал о Вершинском, было несовместимо с понятием «банальный». У него была цель. Ясная и четкая. Даже более ясная и четкая, чем он нам озвучил.

И тут, я думаю, дело было не в недоверии. Он просто не хотел раньше времени озвучивать что-то, что могло не подтвердиться. Потому что погоня за призраками – это тоже не про него.

– После той войны с фашистами на том же месте, только на другом склоне горы, снова обустроили арсеналы флота, – продолжил он. – Там штольни уцелели при взрыве, их отремонтировали, построили новые. И эти арсеналы действовали до самой войны, и после ее начала, когда война уже шла не между странами, а между человечеством и биотехами.

– Ну, да… – я вяло пожал плечами, пытаясь спровоцировать Вершинского на большую откровенность. – Там могло остаться что-то полезное.

– Да, могло. – Тот не поддался на провокацию, и уставился в монитор планшета.

Мы с Ксюшей переглянулись. Похоже, думали мы об одном и том же. Не знаю как ее, а меня любопытство едва ни распирало. Что же в этих арсеналах могло быть такого уникального?

В любом случае было ясно, что Вершинский основывается не на слухах и предположениях, а на некой документации, попавшей в его руки. Его неуверенность наверняка была обусловлена не сомнением в достоверности почерпнутой информации, а в ее текущей актуальности. Говоря проще, Вершинский боялся, что кто-то раньше него уже умыкнул нечто, что нужно было ему самому. Но тогда возникал еще более любопытный вопрос – кому, кроме охотников, могла занадобиться штуковина, способная изменить ход войны с биотехами? И если кто-то такой существует, то за каким ему эта штука, если он не охотник?

Предположить можно было много чего, но самым достоверным мне показалось предположение, что у этой штуки могло быть не одно, а несколько назначений. С биотехами связано одно, а другое, возможно, нужно кому-то, кроме охотников.

Кроме того, мое любопытство разжигало понимание, что Вершинский зря не станет суетится и сомневаться в успехе своего предприятия. Если он подозревает, что кто-то мог его опередить, то он подозревает, и кто это мог быть. Враг? Конкурент? Но кто может составить конкуренцию отряду охотников? Да даже одному Вершинскому, если уж всерьез рассуждать.

В легендах, да и в официальных историях о создании отряда охотников, значимую роль играл Альбинос, с которым у Вершинского всегда были сложные отношения, к сохранению паритета в которых приходилось постоянно прикладывать усилия. История умалчивала имя этого таинственного персонажа, сохранив лишь прозвище, под которым он был известен Вершинскому. Это была единственная фигура, способная сравнится с Вершинским по ряду признаков, и способная составить ему конкуренцию хоть в чем-то. Но Альбинос, насколько я понимал, был старше Вершинского, и, скорее всего, уже умер от старости. А если и не умер, то представлял собой стрика, еще более дряхлого, чем Вершинский.

Поразмышляв таким образом, я понял, что мои предположения лишены всякого смысла. У меня попросту было мало данных для выводов. И если я хотел удовлетворить свое любопытство, мне следовало расслабиться, и позволить реке времени донести меня до нужных событий естественным путем.

Дрон, между тем, двигался вперед. Пролетев высоко над нашим карьером, он достиг русла Черной и оказавшись вне досягаемости для выстрелов вооруженных винтовками часовых, начал снижаться, согласно введенной в него программе. Глядя на монитор, мы разглядели огромные глыбы скальной породы с куда большей подробностью, чем это можно было сделать посредством бинокля. Впрочем, разглядывать особо было нечего – глыбы как глыбы. Но через несколько секунд в кадре мелькнула колючая проволока, и Вершинский дал команду дрону зависнуть.

Проволока тянулась вдоль склона, и достаточно хорошо сохранилась, хотя в некоторых местах обрывалась, разрушенная солеными ветрами с моря. За ней склон Горы Циклопов выравнивался в плато а еще через сотню метров отвесно обрывался в нечто похожее на наш карьер.

Большая часть его дна представляла собой ровную поверхность, покрытую настолько толстым слоем стеклона, что он не растрескался, и сквозь него не проросла трава и деревья. Пространство было разбито на десяток площадок, похожих на парковочные, и выполнявших ту же функцию. На них ровными рядами стояли машины. Военные. Среди них можно было различить большие фургоны, грузовики, и приземистые броневики, чем-то похожие на бурых жаб.

– Кажется, гравилеты! – произнесла Ксюша, показав в угол экрана.

Возможно, она был права, хотя машины, напоминавшие устаревшие летательные аппараты времен начала войны, были покрыты синтетическими чехлами.

– А вот и штольни! – Вершинский расплылся в довольной улыбке.

Он опустил дрон пониже, и мы разглядели несколько стальных ворот арочной формы, имевших в высоту не меньше пяти метров.

– Странно, что твари не уничтожили ничего, – удивился я.

– Ничего странного, – ответил Вершинский. – Место такое. Напрямую с моря не забраться, мешают глыбы. А в обход очень далеко. У любого земноводного жабры высохнут.

– Как же мы сами туда попадем? – встревожилась Ксюша.

– В обход, конечно, – Вершинский дал дрону команду на возвращение. – Но у нас жабры не пересохнут, и время есть. Главное, что база в том состоянии, в котором я ожидал ее увидеть. Ее не эвакуировали. Не успели. Представляете, сколько всего там?

– Одни гравилеты чего стоят! – подтвердила Ксюша. – На них же можно улететь на большую землю, сообщить там про Дохтера…

– Это да, – ответил Вершинский.

На мой взгляд, как-то вяло, и у меня возникло подозрение, что даже такая ценность, как летающие машины, не была для Вершинского приоритетом. Что-то он собирался отыскать в самих штольнях.

– Может, и батиплан не понадобится доставать со дна, – добавил он. – Это рискованная затея, а при наличии гравилетов довольно бессмысленная. Для начала, думаю, один гравилет надо запрограммировать и отправить к нашим, на автопилоте. Место для взлета не лучшее, может пальнуть донная платформа, где-то она тут прячется, в районе Одессы, но шансы есть. Возможно, мы найдем чем прикрыть гравилет. А дальше будет легче. Прибудут охотники, и мы тут устроим раскудрявую канитель.

Он улыбнулся.

В принципе, перспективы вырисовывались довольно радужные. При наличии такого количества гравилетов можно было отправить шесть штук на убой, а потом, когда платформа изведет все ракеты в пусковых шахтах, спокойно взлететь самим. На выращивание новых ракет платформе понадобится не меньше двух недель, в зависимости от калибра, может и больше месяца. Но если по первому взлетевшему гравилету она стрелять не станет, значит, у нее в программе зашито ограничение по числу целей. В общем, с этим не трудно разобраться, даже если бы Вершинского не было.

– А это не муляжи? – вдруг спросила Ксюша. – Ну, для обмана противника. Чего их бросили? Могли же на них улететь!

Мы с Вершинским переглянулись. Тот хмыкнул, и, взяв разведывательную машинку на ручное управление, заставил ее вернуться, выключить импеллер, и двигаться на самой малой высоте по воле ветра, как аэростат.

– Не похоже на муляжи, – произнес Вершинский, вглядываясь в монитор. – Но они под чехлами. Полной уверенности быть не может. Придется рисковать.

Он вернул дрон под управление автопилота и дал ему команду на возвращение. У меня же мысль, высказанная Ксюшей, засела в голове, и начала разрастаться во все большую неуверенность. Ведь взрослые тут все обшарили. Наверняка нашли эти склады. Ну, Гора Циклопов – место приметное, и уж точно разведчики отправились посмотреть, что там. Нашли колючую проволоку, поняли, что место обжитое, секретное, добрались до гребня, глянули вниз…

И тут возникает вопрос, почему мы все не улетели отсюда? Ведь гравилет, это не древний вертолет, которым надо уметь виртуозно управлять. Гравилет сам в небе держится, только задавай ему направление турбинами. С этим и ребенок справится. Но что-то ведь помешало взрослым это сделать, хотя все бы хотели отсюда убраться.

Когда дрон вернулся, влетев точнехонько в окно, я поинтересовался о дальнейших планах Вершинского. Вместо внятного ответа он велел отдыхать до особых распоряжений. Обижаться было глупо, и мы с Ксюшей покинуликвартиру, чтобы обследовать весь этаж. Обследовать, конечно, было нечего, но нам обоим хотелось поговорить наедине, без чужих ушей. Наверху мы не нашли ничего интересного, стальной чердачный люк оказался заперт на поржавевший висячий замок, и мы спустились на несколько этажей вниз. Только там, этажей на пять ниже, начало пахнуть жизнью, голубиным пометом, кошачьей мочой. Скорее всего, представители руинной фауны не трудились забираться высоко наверх, даже те, которым природа подарила крылья.

– Наверняка, тут и крысы есть, – поморщилась Ксюша.

– Пожалуй.

Я вкратце рассказал о посетивших меня мыслях, и Ксюша поспешила заметить, что у нее они тоже возникли.

– Самое простое предположение обычно бывает самым верным, – прикинула она. – А самое простое, что взрослые не добрались до гребня и не видели склады. Все же карабкаться по глыбам Горы Циклопов – задачка та еще.

– Ну, да. – Я кивнул скорее из уважения к версии. – Но ведь экспедиции отходили и дальше, до самого города. И туда тоже путь не простой.

– В городе точно можно было найти что-то полезное. Это очевидно. А есть ли смысл карабкаться на неприступные скалы – большой вопрос. У взрослых же не было такого дрона, как у Вершинского.

В таком виде ее версия показалась мне более достоверной. Но если ее принять, можно было расслабиться, а расслабляться мне пока казалось недопустимой роскошью.

– Или туда не просто попасть, – предложил я другой вариант. – Или там кишат твари, которых мы с воздуха не заметили. Или ловушки расставлены. Или взрослые туда попали, и поняли, что это не гравилеты и машины, а муляжи для противника.

– Про муляжи я первая сказала.

– Да. Но что если ты права? Там, под тентами, действительно ни фига не разглядеть толком.

– Мне кажется, мы с тобой оба из мухи слона делаем. Там могло вообще не оказаться гравилетов. И все равно бы мы пошли за Вершинским. Разве нет?

Я задумался. Она по всем пунктам была права. Не важно что конкретно там можно было найти. Важно, что мы шли туда вместе с Вершинским.

Мы вернулись наверх и застали Вершинского за изучением бумажной карты. Мне казалось странным, что он ей пользуется, а не выводит изображение местности на экран боевого планшета. Но потом понял – он осматривал сразу большую площадь. На планшете это не очень удобно, а так сразу виден весь большой лист.

– Тут есть старая дорога, – заметив нас, произнес Вершинский. – Она идет петлей, изгибается на сто восемьдесят градусов. Склон крутой, и хотя он близко к морю, тварям нелегко будет вскарабкаться наверх.

– Не важно, как далеко море, – уточнил я. – Твари вылезают не из бухты. В бухте сейчас вода пресная, им тут не выжить. Земноводные выбираются из воды раньше, там где вода солонее, и прут по берегу на те расстояния, куда им позволяют удалиться постепенно пересыхающие жабры. Чем дальше мы удалимся по берегу в сторону открытого моря, где вода солонее, тем будет опаснее. А на восток, соответственно, безопаснее.

– Еще канализацию надо учитывать, – напомнила Ксбша. – Раз в ней живут биотехи, значит в нее вода попадает соленая, не от русла реки.

Вершинский глянул на нее, задумался.

– Да, это важно, – произнес он. – Соленая вода в систему канализаций может попадать только через штольни, ведущие от города, где нет реки. А это значит, что канализационная система Инкермана, где мы сейчас, и Севастополя, растянувшегося вдоль всей бухты, представляет собой единую систему подземных сооружений. Здесь очистных сооружений не видно, у них характерная и узнаваемая архитектура, значит канализация тут не может впадать в море. Она в него впадает дальше, за пределами безопасной опресненной зоны.

– Тогда нападения из-под земли можно всюду ожидать. – Я поежился.

– Да, – заявил Вершинский, сверившись с картой. – Надо держаться подальше от городов, и восточное направление для этого подошло бы отлично, но им очень уж далеко обходить. Впрочем, смотрите, нужная нам дорога сразу за рекой, и если преодолеть эту водную преграду, не придется удаляться на запад, к разветвленным городским подземным системам. Река тут широкая?

– В любом случае мелкая, – ответила Ксюша. – Воробью по колено. Если надо, вброд перейдем. Главное, чтобы тварей не было.

– Тогда ждать нечего! – Вершинский решительно встал в полный рост. – Надо доесть остатки еды, и двигать в путь. К вечеру будем на складе, по моим подсчетам, если не случится чего-то экстраординарного.

Мне и думать не хотелось о том, что экстраординарным мог посчитать Вершинский.

Мы доели остатки рыбы, и осторожно двинулись в низ. Вершинский собрал установленные им ловушки, закинул их обратно в багажный отсек боевого каркаса. Я убедил Вершинского, что мне следует идти первым, и Ксюша меня поддержала. Она подтвердила, что моему носу нет равных, и что я смогу загодя учуять тварь, если она где-то прячется.

Мы осторожно двинулись вдоль развалин по улице. За мной и чуть слева следовал Вершинский, а Ксюша замыкала группу, стараясь ступать бесшумно, и прислушиваясь к окружающим звукам. У нее слух был не хуже, чем у меня нюх.

Над бухтой кружили чайки, голуби перелетали с одной из разрушенных высоток на другую, но мы это уже научились мысленно вносить в список помех и не реагировать на цели в воздухе. Никогда никто не видел летающих биотехов, значит, их, скорее всего, не существовало. И это не могло не радовать – хоть одна из стихий была свободна от них.

Иногда мы видели кошек, стремительными тенями ныряющих в зияющие окна цокольных этажей. На такие объекты, двигающиеся по земле, наши органы чувств реагировали острее. Тут могли притаиться змеевики, но они были медлительнее кошек, и больше стелились вдоль грунта. По змеевикам у нас специалистом была Ксюша, поэтому мы с Вершинским, ближе к окраине, разошлись в стороны, чтобы не мешать ей стрелять.

Наконец наш отряд выбрался из теней, которые отбрасывали скелеты домов. Солнце, зависшее над Горой Циклопов, ударило нам в глаза. Ночью жабры у биотехов пересыхают намного медленнее, чем днем, и жара еще не наступила, так что шансов нарваться на каких-нибудь выползней было у нас не мало.

Я предложил не сворачивать с дороги, во-первых, чтобы держаться подальше от карьера, где можно было без труда нарваться на часовых Дохтера, а во-вторых, раз уж мы собирались перебираться через реку, то ближе к бухте когда-то был мост. Он, конечно рухнул от взрывов, но по упавшим плитам было проще перебраться на другой берег, чем просто по скользкому дну.

Вдруг ветер донес до меня тревожный запах. Такую вонь, весьма характерную, издавала только слизь змеевиков. Я прочертил пальцем змейку по воздуху, подавая Ксюше условленный знак. Она вся превратилась в слух и напряглась, как кошка. Вершинский сбавил шаг.

«Змеевик», – показал я ему побуквенными жестами языка охотников.

Ксюша вскинула винтовку к плечу.

Утренний бриз поддувал с моря, это означало, что змеевик ближе к воде, чем мы. Заряд у него не очень большой, но если близко рванет, да еще чуть зарывшись в каменистый грунт, как они часто делают, мало не покажется.

Вершинский жестами показал, чтобы мы круче сворачивали на юг.

«Обойдемся без моста», – показал он.

В этом был резон. Мы резко изменили направление, но запах, который должен бы сделаться слабее, только усилился. У меня чаще забилось сердце.

– Змеевик не один! – произнес я вслух, понимая, что маскировка в акустическом спектре уже не имеет смысла. – Южнее еще один или два.

– Давно такого не было, – насторожилась Ксюша.

– Чего не было? – уточнил Вершинский.

Ксюша объяснила ему, что иногда такое бывает, что змеевики прут десятками, иногда сотнями. Но чаще это бывало в дождливые дни и никогда не случалось летом.

– Они нас от реки отсекли, похоже, – прикинул я. – Непонятно, чего они всполошились.

Вершинский молча скинул боевой каркас на землю, и выхватил из багажного отделения боевой планшет.

– Они ориентируются при помощи ультразвука, – пояснил он. – Сейчас полную карту составим, сколько их, и где находятся.

Мы с Ксюшей приблизились и тоже глянули на экран. Там неспешно прорисовывалась карта, на которой пульсирующими изумрудными точками обозначились несколько десятков целей. Причем двигались они в основном по руслу реки, в сторону карьера. Но с ними и так все было понятно. Мое внимание привлек большой пульсирующий кружок изумрудного цвета на границе экрана, там, где располагался наш поселок.

– Ультразвуковой генератор, – объяснил Вершинский. – Мощный. Или сонар от чего-то, или, возможно, посадочный ультразвуковой высотомер от баллистического лайнера. Ваш Дохтер, похоже, решил нас приговорить таким образом.

– Ни фига себе… – выдохнула Ксюша. – Он что, нарочно выманивает змеевиков?

– Судя по количеству, со вчерашнего вечера, – прикинул я. – Не пройти нам теперь через реку. Да вообще, надо драпать на север.

– Драпать нам нельзя, – уверенно заявил Вершинский. – Нам надо в арсенал.

– Не получится, – поддержала меня Ксюша.

– Что-то вы рано сдрейфили, салаги, – усмехнулся Вершинский. – Тут тридцать змеевиков. Медлительных, ползающих не в своей среде. А вы в своей среде, на суше.

– И что? – Я уставился на него, не понимая, к чему он клонит.

– А то, что мне в одиночку приходилось сражаться с сотней торпед, которые куда быстрее змеевиков, и находятся в своей среде. А я находился в чужой, в океанской глубине. Если вы тут сдрейфили, как вы можете думать об охоте в океане?

У меня руки похолодели, но ясно было, что он прав. Что мы совсем, ни в каком виде, не готовы к настоящей охоте. Да, мы убивали тварей, и даже тяжелых патрульников. Убивали их по необходимости, и всегда отступали, если не были уверены в своей позиции. Перед нами никогда не стояло цели непременно куда-то пройти, непременно выполнить какую-то поставленную задачу. А у охотников, у настоящих охотников, такая задача была всегда. И это всегда была боевая задача, а не банальная необходимость сходить к бухте за рыбой.

– Умеете обращаться с ручными «глубинками»? – спросил Вершинский.

Мы с Ксюшей покачали головами. Мы их у Вершинского увидели в первый раз вживую, до этого только в кино. Какое уж там «обращаться»…

– Ладно. – Он достал одну из глубинных бомбочек, размером чуть больше теннисного мяча, и показал поворотное кольцо с делениями. – Повернуть до отказа против часовой. Это означает взрыв с замедлением на нулевой глубине, то есть, в воздухе. Замедление десять секунд. Кинули, дождались взрыва, только потом можно двигаться вперед.

– А кидать куда? – всполошился я.

– Тебе никуда не придется кидать, у тебя ракетное ружье, – пояснил Вершинский. – Будешь из него пробивать нам путь, с большой дистанции. А бомбочки нужны, чтобы не дать змеевикам зажать нас с флангов. Понятно? Кидать буду я и Ксюша. А ты будешь стрелять вперед по моей команде. Что такое полярные координаты, знаешь?

– Нет, – ответил я, чувствуя, что голос мой сделался хриплым.

И было с чего. На меня нежданно негаданно свалилась настоящая боевая задача, с полярными координатами, целями, флангами, тактикой, приказами и всем прочим, из чего каждый день состоит жизнь настоящих охотников.

– Шкалу компаса представь, – начал объяснять Вершинский. – Под девяносто градусов север, юг. Восток, запад. И еще деление на сорок пять градусов, юго-восток, юго-запад…

– Это понятно! – Я поспешно кивнул.

– Вторая команда – дистанция в метрах, – продолжил Вершинский. – Третья команда, последняя, «Огонь». Ясно.

– Да.

– Тогда не дрейфить, и начинаем, – он выдал Ксюше пять бомбочек.

Она рассовала их по карманам куртки.

– Юг, пятьдесят, огонь! – отдал команду Вершинский.

Я шарахнул из ружья, и когда впереди полыхнуло вспышкой. Тут же рванул вперед. Но Вершинский удержал меня за ворот неожиданно крепкой, совсем не стариковской, хваткой.

Тут же воздух содрогнулся еще несколькими взрывами – это подорвались раненные змеевики, а затем вторая волна – это детонировали сородичи, находившиеся слишком близко к подранкам. В результате одним выстрелом мы расчистили приличный сектор. Вершинский тут же метнул бомбочку, метров на двадцать, и жестом показал: «Ложись!»

Мы вжались в грунт, впереди загрохотало, заухало взрывами, да так, что я ощущал, как земля под нами дрожит.

– Вот теперь вперед! – рявкнул Вершинский. – И впредь без команды ни шагу!

Мы помчались к реке, огибая свежие дымящиеся воронки. Сверху на нас еще сыпались листья и комья травы. В воздухе висел мерзкий запах паленого нитрожира и плоти.

– Юго-запад, тридцать, огонь!

Я замешкался, забыл перезарядить ружье. Вершинский таким выразительным взглядом на меня посмотрел, что я чуть в штаны не наделал, честное слово. Если бы он еще и рявкнул впридачу, я бы точно обделался, кроме шуток. Но он воздержался. Наконец я загнал ракету в казенник, и выстрелил в указанную точку. Пройдя через кроны прибрежных ив, ракета рванула в русле реки. И вот тут началось, так началось. Там змеевики двигались более плотной массой, а потому мое попадание вызвало несколько волн детонаций, да таких сильных, что в нашу сторону полетели крупные фрагменты деревьев, очерчивая траектории дымными следами. Но команды «ложись» не было, так что я переборол в себе страх, и не сбавил ходу.

Я заметил активное шевеление травы с флангов. Похоже, змеевики, поняв нашу тактику, сообразили, что мы пробиваемся напролом. Пытаться перекрыть нам путь – себе дороже, поэтому они, наоборот, теперь расступались и пытались рассредоточиться, чтобы не нести столь колоссальные и бессмысленные потери.

Те, что ближе, начали закапываться в грунт, и взрываться уже осознанно. Засвистели камни, разрывая воздух подобно осколкам.

– Ложись! – приказал Вершинский.

Но было поздно. Один из камней задел мне правое бедро. И не так, чтобы вскользь, а как следует лупанул в мышцу. Хорошо, что не в голову. Но боль все равно была лютой, настолько сильной, что я не удержался и взвыл, выронив ружье. Ногу словно парализовало. Ксюша бросилась ко мне, но ее сбило с ног новым взрывом.

– Когда я приказываю ложиться, надо ложиться! – рявкнул на нее Вершинский.

Мне захотелось ему врезать, но боль в ноге отвлекла от этих мыслей.

– Из винтовки прицельный огонь! – приказал Вершинский.

Ксюша встала на одно колено, выхватила левой рукой из кармана горсть патронов и уложила винтовку цевьем на сгиб левого локтя. Винтовка у нее была однозарядной, но Ксюша давно научилась использовать ладонь левой руки, как магазин, ловко закидывая в пространство между затвором и казенником очередной патрон из горсти. Она выталкивала его из общей кучи щелчком большого пальца, и он всегда попадал пулей вперед под готовый закрыться затвор сразу после экстракции гильзы от предыдущего выстрела. При этом стрелять у нее получалось быстрее, чем у любого из мальчишек, вооруженного самозарядной магазинной винтовкой. Она принялась прицельно бить змеевиков с такой скоростью, что выстрел происходил раньше, чем гильза от предыдущего успевала упасть в растущую вдоль реки осоку.

Вершинский выпустил два гарпуна по левому флангу. Те рванули так, что вызвали новую волну вторичных детонаций. Нас так закидало травой и землей, что мы стали похожи на болотные кочки.

– Вперед! – приказал Вершинский, не удосужившись узнать, могу ли я вообще подняться на ноги.

Ксюша помогла мне подняться, и я запрыгал на одной ноге, лишь иногда опираясь на подбитую. Перелома не было, но мышцу мне отсушило как следует.

Чем больше я опирался на ногу, тем большее ее отпускало. Боль осталась дикая, но хоть двигаться можно было. Мы миновали реку вброд, воды было до середины голени, так что это не составило труда. Река заметно обмелела со вчерашнего дня, и это не предвещало ничего доброго. Чем меньше воды в реке, тем выше соленость в бухте, и тем меньше безопасная зона.

– Вот же тварь, Дохтер! – не удержался я от эпитета. – Точно у него рыльце в пуху.

Ксюша промолчала с хмурым видом. У меня это снова вызвало беспокойство.

– Использовать ультразвук для приманивания тварей, это, конечно, хитро, – продолжал ворчать я. – Особенно когда поселок в неприступном карьере. Гад.

– Попытка использовать биотехов в собственных интересах никого еще не доводила до добра, – неожиданно для меня ответил Вершинский. – Я видел тому примеры. Добро не получится делать из зла, как бы ни хотелось верить в такую возможность. А вот наоборот получается.

Я заподозрил, что речь идет об Альбиносе. Но обстановка не способствовала любопытству.

В предельном темпе мы удалились от реки на юг, пересекли старое железнодорожное полотно, и сбавили ход только добравшись до стеклонового шоссе, тянувшегося вдоль Горы Циклопов.

Между шоссе и первыми глыбами Горы Циклопов лежали развалины небольших одноэтажных домов, густо поросшие ежевикой и кустами шиповника. Лезть в эту чащу не было никакого желания.

– Ты классно стреляешь, – похвалил Ксюшу Вершинский. – Быстро и точно, да еще из однозарядной винтовки. Не видел таких стрелков даже среди матерых охотников.

– Им такой навык без надобности, – скромно ответила Ксюша.

– Да как сказать. – Вершинский усмехнулся.

Плотные заросли колючих кустов тянулись вглубь метров на пятьдесят, а то и на семьдесят, а за ними уже вздымался крутой склон, состоящий из каменных глыб, каждая от двух до пяти метров в диаметре. Если бы не размер камней, все это было бы похоже на груду темного гранитного щебня. Но я знал, что это не гранит, а тот же известняк, что и в карьере, просто потемневший от времени. Как далеко заросли простираются в обе стороны, было не разглядеть.

– Нда.. – протянула Ксюша. – Кажется, я знаю, почему наши взрослые не добрались до арсенала.

– В здравом уме не полезешь, – подтвердил я, подтянув подбитую ногу. – Особенно, если не знаешь, есть там что-нибудь, или нет. У взрослых не было дрона.

– Но мы знаем, что там, – ответил Вершинский. – И понимаем, что любые усилия оправдаются.

– Если вообще проход туда есть, – пробормотала Ксюша.

Ей, похоже, тоже досталось при взрывах. Но я не мог понять, куда ее ударило. Просто было видно, что ей больно, и она не в духе. К счастью, крови нигде заметно не было, скорее всего, прилетело камнем, как и мне.

– Здесь без мачете, напалма и альпинистского снаряжения точно не пройти, – согласился Вершинский. – Придется двигаться по дороге на запад. Есть место, где она делает поворот на сто восемьдесят градусов, и уходит наверх. Попробуем этот путь.

– Опасно, – заявила Ксюша. – Дохтер приманивает тварей ультразвуком, они прут с запада, и вы предлагаете двигаться им навстречу? А еще канализация, не забывайте. Мы так далеко на запад никогда еще не уходили.

– У меня ракет осталось мало, – сообщил я.

Вершинский тоже порядком извел свой запас гарпунов. Мы не были готовы к полноценному бою, в этом не оставалось сомнений. С другой стороны, отступать нам тоже было некуда, и пополнить боеприпасы негде. В поселок мы вернуться не могли, а где-то в другом месте мы тоже без припасов не протянули бы. Не крыс же ловить и есть, в самом деле.

Ксюша попросила ее подождать, и направилась к зарослям. Мы с Вершинским синхронно отвернулись, чтобы избавить ее от необходимости глубоко забираться в колючий кустарник.

Прошло минут десять, потом еще половина от этого. Мы с Вершинским обеспокоенное переглянулись.

– Знаешь… – сказал он негромко. – Могу об заклад биться, что она твоя будущая невеста. Так что давай, глянь, что там. Если ты ее увидишь без штанов, тебе это с рук сойдет, а я не готов погибать от пули в лоб.

– Как-то неудобно…

– Неудобно гарпун в кармане носить и боком на батиплане плавать.

Я хмыкнул и обернулся к зарослям. Ксюши видно нигде не было. Я присел, осторожно придерживая подбитую ногу и осмотрел пыль на обочине. Следы рубчатых подошв вели в восточном направлении. Я двинулся по ним, окликнув Вершинского.

– Что за дьявол? – спросил он.

– Я не знаю. Следы теряются за изгибом дороги.

До изгиба, ограничивающего видимость, было метров пятьдесят. За ним я увидел огромный камень, метров семь в диаметре, откатившийся дальше других от склона Горы Циклопов, и лежащий у самой обочины. За ним лежало еще несколько, поменьше. Вокруг них густо росла ежевика, через которую нечего было и думать пробраться без проведения взрывных работ. Я обошел камень, но следы однозначно заканчивались возле него. В принципе, скала была очень угловатой, и забраться на не составляло труда. Я заметил следы пыли на нескольких выступах, видимо, Ксюша тут и влезла наверх. Позади слышались приближающиеся шаги Вершинского.

Я последовал примеру Ксюши и забрался на скалу. С нее открывался хороший вид во все стороны.

– Что там? – спросил Вершинский.

Со скалы можно было перепрыгнуть на следующий камень, чуть ниже этого, и расположенный ближе по склону. Но не успел я примериться чтобы прыгнуть, как впереди шарахнуло мощным взрывом. В воздух взлетели фрагменты колючих кустов.

– Глубинная бомбочка, – крикнул мне снизу Вершинкий.

Я набрался решимости. Чтобы прыгнуть, но тут, прямо на склоне Горы Циклопов, появилась Ксюша и помахала нам рукой.

– Я проход сделала! – крикнула она. – Давайте сюда! С камня на камень!

– Вот же, дьявол! – выругался Вершинский. – Я не вскарабкаюсь!

– Давайте сюда каркас, и я вам помогу, – сказал я. – Дальше легче.

Но даже когда я разгрузил Вершинского, забрав у него боевой каркас и карабин, подъем дался ему с не малым трудом. И дело было не в том, что Вершинский старый, а в том, что он был значительно больше нас с Ксюшей, и его ноги едва умещались на скальных выступах.

Перепрыгнуть с камня на камень мне не составило труда, а вот Вершинского мне пришлось хватать за руку, чтобы удержать от падения после прыжка. Но дальше пошло легче. Следующий камень стоял ближе, мы спрыгнули на него, а дальше пришлось слезать. Несколько минут назад нам бы пришлось слезать в заросли ежевики, но Ксюша, умница, расчистила путь глубинной бомочкой, создав проплешину шириной метра в три. По ее краям еще дымились изогнутые колючие ветви.

– Добро пожаловать! – встретила нас Ксюша, и подала Вершинскому руку, чтобы тот вскарабкался.

– Зря шум подняла, – пробурчал тот. – Дальше-то что? По этим глыбам без снаряжения все равно не вскарабкаться. Бомбу зря истратила.

– Ничего не зря, – спокойно ответила Ксюша. – У меня есть идея, но к ней нужен источник света.

– Фонарь имеется. – Вершинский забрал у меня свой каркас и достал из багажного отсека химический фонарь. – Но дальше-то что? Поясните, сударыня, будьте любезны.

– Что будет, если муравья пустить в кучу щебня? – Ксюша решила задать наводящий вопрос вместо предметного объяснения. – Он пролезет меду камнями, как по ходам. Глыбы не прижаты одна к другой вплотную. Между ними можно пролезть, а не карабкаться.

– Это ничего не даст, – покачал головой Вершинский. – Нам же нужно наверх, на гребень, чтобы…

– Чтобы потом спуститься с него к штольням? – с усмешкой спросила Ксюша. – С дрона было видно, что штольни в арсеналах идут с юга на север. То есть в нашу сторону. И примерно на нашем же уровне, понимаете?

– Нет.

– Ну, как нет? – удивилась Ксюша. – Вы же сами рассказывали, что тут был военный завод, который взорвали. Он же тоже располагался в штольнях. Я подумала, что штольни арсенала, это уцелевшие части тех же штолен, в каких располагался военный завод. Когда их взорвали, северная часть штолен взлетела на воздух, и осыпалась этими глыбами. А южная уцелела, мы это видели с дрона. И выходит, нам не надо карабкаться вверх, чтобы потом снова спускаться вниз.

– Вот, чертовка! – рассмеялся Вершинский. – Может быть, может быть. Если только штольни арсеналов не запломбированы строительным композитом. А то бы любой дурак мог бы туда попасть. Не думала об этом?

Ксюша надула губы и не ответила.

– Но я бы проверил, – успокоил ее Вершинский. – Чтобы запломбировать штольни такого размера, нужна уйма композита. Куда проще поставить решетки или стальные щиты.

– Чем одно лучше другого? – не понял я.

– Второе легче взорвать. – Вершинский похлопал меня по плечу. – Главное не застрять между этими глыбами.

Мы спустились со скалы и осмотрелись. Ксюша была права щели между глыбами были достаточного размера. Чтобы попытаться по ним пролезть. Мы выбрали самый широкий проем, Вершинский достал фонарик, отдал его Ксюше, и велел ей лезть первой.

– Почему она? – спросил я.

– Она самая маленькая, – объяснил Вершинский. – Если застрянем, ей проще будет развернуться и поменять направление.

Я не понял, какая разница маленькому лезть вперед, или крупному, но спорить не стал.

Ксюша, взяв фонарь в зубы, забралась в проем между глыбами, я двинулся за ней, а Вершинскому пришлось, в отличие от нас, пригнуться. Но и мы недолго наслаждались комфортом. Лазы между глыбами имели очень разный размер, кое где приходилось пробираться на четвереньках, и мы боялись, что Вершинский не сможет за нами пролезть. Он снял боевой каркас, приторочил к нему карабин, и волочил это все за собой.

Дышать было не очень приятно – от каждого движения в воздух поднималась едкая известковая пыль. Видно тоже было плохо. Точнее, Ксюше, наверное, видно было хорошо, мне хуже, а Вершинский, пробирался уже в полной темноте. Иногда, правда, сверху пробивался дневной свет через щели между глыбами. Но чем дальше мы продвигались, тем глубже в недрах горы пролегал наш путь, и тем реже наверху мелькал солнечный луч.

Постепенно глыбы становились все меньше. Я сообразил, что дело не в том, как мы продвинулись на юг, а в том, насколько глубоко мы находимся. Когда произошел подрыв завода, куски породы неравномерно перемешались, мелкие просыпались вниз, крупные остались наверху. Это для нас имело неприятные последствия. Во-первых, вместе с размером камней менялись и размеры проходов – они становились все уже. Во-вторых, мелкие валуны хуже друг за друга держались, и порой мы ощущали, как в камнях происходит неприятное шевеление, если мы цепляли одну из глыб.

– Старайтесь не шевелить камни, – пробурчал сзади Вершинский.

– Как их не шевелить, если мы по ним ползем? – огрызнулась Ксюша.

Она была права. Если поначалу мы двигались по грунту, потом по скалам, то теперь перебирались с одного валуна на другой, а остальные нависали над нами, не добавляя уверенности в завтрашнем дне.

– Девочка, ты сама это затеяла, не забыла? – спросил Вершинский.

В отличие от меня он не собирался церемониться с Ксюшей. К моему удивлению это вызвало во мне не раздражение, а наоборот, уважение, так как сам я себе этого позволить не мог, хотя иногда и надо бы.

Ксюша не ответила, лишь громче запыхтела впереди.

Сверху раздался неприятный гул. Видимо, мы все же расшевелили неустойчивую конструкцию. Вершинский закопошился сзади, доставая что-то то ли из кармана форменных штанов, то ли из боевого каркаса.

– Все под большой камень! – приказал он.

– Придавит же! – попробовал возразить я.

– Живо!

Вершинский, для доходчивости, подтолкнул меня кулаком. Я прополз на карачках, и прижался к единственной огромной глыбе, которую можно было заметить в свете фонарика. Ксюша устроилась рядом, поджав ноги и перехватив фонарик рукой, чтобы не держать его зубами. Вершинский передал мне боевой каркас с карабином, и я заметил в его руке то, что меньше всего ожидал увидеть – серую алюминиевую расческу с обгрызенным уголком. К еще большему моему удивлению, Вершинский внимательно осмотрел глыбу, и вставил расческу стоймя, как подпорку, между укрывшей нас скалой и валуном поменьше.

– Вы думаете, эта расческа выдержит, если скала нас придавит? – поразился я.

– Уши закройте, рты откройте, – приказал Вершинский. – Буду взрывать.

– Вы с ума сошли? – выкрикнула Ксюша.

Но он, не обращая на наши возмущения никакого внимания, швырнул глубинную бомбочку вперед, в одну из зияющих щелей между глыбами. В замкнутом пространстве ухнуло так, что я думал, у меня кишки наружу вылезут через все имеющиеся физиологические отверстия тела. В голове помутнело, но даже через свист в ушах я услышал, как вся каменная конструкция загремела, проседая, переваливаясь и перемешиваясь. В конце концов, эта волна дошла и до нас. Глыба, под которой мы пряталась, сдвинулась под натиском проседающей породы, завалилась на бок и…

В общем, она уперлась в выставленную Вершинским подпорку. Подпорку из алюминиевой расчески. Клац, и встала. Как вкопанная. Видно было, с какой колоссальной силой давит на расческу глыба, потому что валун, в который она упиралась, начал проседать в грунт. Но расческа не изогнулась и на миллиметр.

– Что это? – ошарашено спросил я.

– Сейчас нет времени объяснять, – ответил Вершинский. – Порода переформировалась и заняла устойчивое положение. И оно будет сохраняться, пока стекающая с дождями вода не проточит новые полости. Дальше вам придется двигаться без меня.

– Что? – хором воскликнули мы с Ксюшей.

– Вперед гляньте, – посоветовал он. – Проход стал уже, я не пролезу. А сзади нормально, даже шире стало. Я выберусь там же, где мы сюда влезли. Вы поднимите один из гравилетов, и прилетите за мной.

– Я не умею управлять гравилетом! – попробовал возразить я.

– В этом нет ничего сложного. Рычаг слева от сиденья пилота управляет приводом Шерстюка. Чем больше рычаг поднять, тем больше подъемная сила антграва. Главное не опускай его резко, а то шмякнитесь брюхом о грунт. Вообще его резко нельзя двигать. Ясно? Ни вверх, а то взлетите на пять километров, ни в низ, а то разобьетесь.

Я кивнул, чувствуя, что у меня мурашки бегают по всему телу.

– Насчет турбин я не уверен, – продолжил он. – Приводу Шерстюка не нужно топливо, а вот турбинам нужно. И если гравилет не заправлен, то турбины запустить не выйдет. Скорее всего, он не заправлен. Поэтому вам с Ксюшей нужно будет слаженно действовать вдвоем, чтобы подогнать гравилет ко мне.

– Как?

– Ты видел хронику позапрошлой войны, как перемещали дирижабли для обороны городов с воздуха?

– Да. На веревках, как воздушные шарики.

– Верно. Гравилет, считай, тот же воздушный шарик. Когда сферы привода смещены одна относительно другой, он теряет в массе, становится легче воздуха. Так же ведет себя аэростат. Понимаешь? Нужно привязать к опоре гравилета веревку. Ее вы на складе точно найдете. Затем потребуется поднять гравилет со дна карьера. Там, в вышине, вас подхватит ветер, и отнесет чуть на восток, на гребень горы. Там одному из вас надо вылезти, и тянуть гравилет, как шарик на ниточке, перескакивая с глыбы на глыбу. С опорой на веревку это будет не сложно. Только не держитесь за веревку а обвяжитесь ей! Ясно? Обязательно обвяжитесь, а то ее вырвет из рук. Вы меня поняли?

Я снова кивнул. Но ужас предстоящего меня в буквальном смысле переполнял и захлестывал. У меня даже пальцы похолодели от страха. Ну никак не ожидал я такого поворота событий. Точнее я не ожидал, что на меня, с самого утра и без всякой подготовки, взвалится такая колоссальная мера ответственности.

– Еще важный момент, – продолжил Вершинский. – Ни в коем случае не поднимайте гравиелет выше, чем требуется.

– Чтобы донная платформа в нас не пульнула ракетой, – добавила Ксюша.

– Верно, молодцы. Вот вам три бомбочки, если придется что-то взрывать. А теперь вперед. И не дрейфить, салаги! Живей, живей!

Меня аж трясло, но нам ничего не оставалось, как двинуться в очередную нору между глыбами. Дальше лазы стали такими узкими, что мне пришлось снять ружье и толкать его перед собой. Позади раздался глухой грохот, но у меня не было сомнений, чем он вызван. Это Вершинский выдрал из под глыбы свою удивительную расческу. Что за тайна связана с ней? Этот вопрос одолевал меня с не меньшей силой, чем страх грядущих впереди событий.

«А ведь охотники так и живут, – подумал я, старясь взять себя в руки. – Каждый день».

От этой мысли мне стало немного легче. Но уверенность, что я решу стать охотником, когда выберемся отсюда, в значительной мере ослабла. Я не был уверен, что сгожусь для такой службы. А ведь всего пару дней назад все, кто ходил к морю за рыбой, считали себя героями. И мы с Ксюшей не исключение. А как мы вчера потешались над Вершинским, вертевшим в руке ус убитого нами патрульника? Нам казалось, что мы впечатлили предводителя всех охотников. Даже не смешно уже. Сегодня за малую часть дня я уже пережил больше опасностей, чем за все время жизни в Крыму без взрослых. А Вершинский даже не поморщился ни разу.

Через какое-то время мне показалось, что проходы между камнями стали пошире, и можно было двигаться, не притираясь к камням плечами. Я не сразу сообразил, что теперь камни ограничивали проходы лишь по бокам, а сверху их не было. Мы ползли уже не по норам, а петляли на четвереньках между камнями. Я придержал Ксюшу за ногу.

– Что такое? – она обернулась.

– Глянь наверх.

Она подняла лицо, затем посветила фонариком. Но луч терялся во тьме, ни от чего не отражаясь и ничего не освещая. Мы поднялись на ноги. Окружавшие нас камни доходили почти до высоты нашего роста, некоторые были ниже. Мы словно стояли посреди сада камней, разбитого исполином.

– Кажется, ты права, – произнес я. – Мы добрались до уцелевшей штольни.

– Потолка не видать. – Ксюша поёжилась. – Какие же эти штольни огромные?

– Мы еще в них не попали толком. Лишь из завала выбрались. Надо стену найти.

Мы направились влево, огибая глыбы, и метров через десять разглядели в свете фонаря укрепленную композитом стену. Свет от нее почти не отражался, потому что ее покрывала то ли копоть, то ли черный грибок. Мы осторожно двинулись вдоль нее. Камней вокруг становилось все меньше, а еще через пару минут завал кончился, и можно было пробираться вперед без всяких препятствий.

– Под ноги смотри, – предупредил я Ксюшу. – В полу могут быть открытые технологические колодцы.

Метров через сорок мы наткнулись на стоящие в несколько рядов заводские токарные станки. Они были покрыты толстым слоем почерневшей известковой пыли.

– Точно, завод! – Я приободрился. – Не ошибся Вершинский.

Мы ожидали, что наткнемся на какую-то решетку, или стальные щиты, которые придется взрывать, но вместо того наткнулись на самый обычный КПП, с остекленной будкой и шлагбаумом, под которым было несложно пролезть, пригнувшись. В будке мы нашли кусок газеты с следами какой-то сгнившей еды, и пластиковый стакан, черный изнутри от остатков некогда жившей в нем плесени. В комнате отдыха кушетка была застелена шерстяным одеялом, рассыпавшимся в прах от моего прикосновения.

Мы направились дальше. Через несколько метров переступили каменный порог, за которым начиналось узкоколейное полотно, обрамленное платформами из шершавого и плотного композита. Ширина штольни, по моим прикидкам, была не меньше шестидесяти метров, а высота потолка метров десять. Я перевесил ружье на плечо, а Ксюша закинула за спину свою винтовку. Тут было сухо. Очень. Не могло тут быть биотехов.

Вскоре мы добрались до первого бокового ответвления. Этот проход был вдвое меньшего размера, чем основной, и вел в гулкую темноту, отвечавшую эхом на каждый звук. Мы решили никуда не сворачивать, держаться железной дороги, так как она, безусловно, должна была привести нас к воротам.

Но сколько же всяких интересных объектов попалось нам на пути! Много машин, легковых, грузовых, бронированных. Все было покрыто тем же черным налетом, что и все здесь, но чем дальше от завала, тем слой налета становился тоньше. К тому же на технике не заметно было и тени каких-то намеренных или случайных повреждений. Затем мы нашли настоящую заправочную станцию. Сначала странную, со словами «Бензин», «Керосин», «Масло» и «Дизель», потом уже нормальную, водородную. Так же мы нашли станцию для зарядки аккумуляторов, но откуда она брала энергию, я понять не смог. Иногда вдоль стен можно было разглядеть стойки с экзоскелетами, наверное погрузочными, гидравлические домкраты и подъемники, электрические краны. Мы даже нашли несколько предметов, похожих то ли на ракеты, то ли на реактивные торпеды.

В конце концов, мы уперлись в высоченные стальные ворота. Закрыты они были наглухо. Я поискал хоть что-то похожее на замок, но ничего такого не обнаружил. А вот Ксюша умница, забралась в остекленную будку, такую же, как у завала, и нашла там что-то вроде сейфа с надписью «Аварийное открывание ворот». На столе стояла электрическая лампа. Сейф был заперт.

– Взрывать? – спросила Ксюша.

– Нет. Мы же не знаем, что внутри. Можем повредить механизм, тогда не порадуемся. Надо попробовать гидравлическим домкратом сорвать дверцу.

Я мог бы один сгонять за домкратом, но Ксюша не пожелала оставаться одна, в темноте. Когда же мы домкрат нашли, я порадовался, что Ксюша со мной, так как был он настолько тяжелый, что мы вдвоем еле докатили его до будки и затолкали внутрь. Упереть домкрат в край дверцы сейфа и сорвать ее с петель не составило труда.

Внутри оказался рычаг гидравлического привода. Мы взялись его качать, и через пару минут сдвинули ворота примерно на полметра, впустив в штольню поток яркого дневного света. Протиснувшись наружу, мы оказались в довольно большом котловане, в том самом, который видели через камеру дрона.

Порывшись среди зачехленной техники, мы убедились, что это не муляжи. Все было настоящим, включая два десятка гравилетов. Из чехлов мы вытащили несколько нейлоновых строп и, выбрав самую длинную, получили буксировочный трос для гравилета, длиной метров десять, а то и больше. Стропой покороче я привязал опору гравилета к стальной балке, огораживающей стоянку.

– Надо сначала попробовать на привязанном, – пояснил я Ксюше. – Чтобы не взмыл. Ты пока снаружи останься.

Мы закинули все наши вещи и оружие в десантный отсек. Я забрался в кабину, и у меня глаза разбежались от количества и разнообразия приборов на панели. Я ожидал, что органы управления будут проще, как на гражданских машинах. Но рычаг, про который говорил Вершинский, к счастью, оказался на указанном месте, слева от кресла. На нем была блокирующая кнопка, я нажал на нее и осторожно потянул рычаг вверх. Вдоль корпуса заскрежетала запылившаяся от времени металлическая тяга, поворачивающая сферы привода Шерстюка относительно друг друга. Гравилет дернулся, но от земли не оторвался.

– Работает! – сообщил я. – Но рычаг очень тугой, все застоялось. Боюсь тягу порвать. Смазать бы чем-то. Сгоняешь за маслом на заправку?

– Хорошо. Только не начуди тут без меня.

Я усмехнулся. Минут через десять Ксюша принесла металлическую кружку, полную машинного масла, а в алюминиевой плошки керосин.

– На всякий случая, – сказала она, поставив масло и керосин на площадку.

Мы нарезали ветоши из чехлов, протерли приводы, до каких дотянулись, керосином, потом смазали маслом. Я вернулся в кресло и опробовал рычаг. На это раз он подался легче, и без жуткого скрежета. Я осторожно поднимал рычаг, и всем телом ощущал, как гравилет становится легче, как выгибаются под ним опоры, выравнивается уставшая от нагрузки обшивка.

– Есть отрыв! – радостно закричала Ксюша. – Есть! Ты в воздухе!

Я зафиксировал рычаг блокирующей кнопкой, и гравилет стабилизировался на заданной высоте.

Мы привязали к опоре длинную веревку, а вторым концом я обвязал Ксюшу вокруг пояса – ей предстояло буксировать машину.

– Давай пока попробуем тут, – предложил я. – Не отвязывая от балки. Мне надо понять, насколько тянуть рычаг, чтобы тебя саму не оторвать от земли.

Все оказалось проще, чем я ожидал. Смазанная керосином тяга ходила хорошо, и я мог регулировать подъемную силу очень точно. А даже если иногда Ксюша взлетала в воздух, я чуть опускал рычаг, и плавно возвращал ее на землю.

Потренировавшись так с полчаса, мы решили отвязать гравилет от страховочной балки. Честно говоря, у меня сердце забилось чаще, мало ли что может пойти не так. Но Ксюша была спокойна, и в меня это вселяло уверенность.

Мы осторожно отбуксировали гравилет к воротам. Оттуда до гребня было в прямом смысле слова рукой подать.

– Забирайся! – велел я Ксюше.

– Зачем, я же привязана! Поднимай машину!

У меня вспотели ладони, но я не стал спорить. Хотя предчувствия у меня были недобрые. Я представил, как после взлета налетает ветер, кидает гравилет на стену, он падает, и давит собой Ксюшу снаружи.

Я вспомнил, что Вершинский велел взлетать не у стены, а подальше, чтобы ветром нас она гребень горы. Я уже понимал, что он прав, что так и надо было поступить, но заставлять Ксюшу тащить машину обратно, мне не хотелось.

Сквозняк в котловане карьера был нехороший, его крутило вихрем, и хотя скорость перемещения воздуха была едва заметной, это могло сильно повлиять на траекторию ничего не весящего гравилета.

Я собрался, откинул сомнения, и потянул рычаг на себя. Гравилет мягко оторвался от площадки, и начал уверенно набирать высоту, выбирая стропу, к которой была привязана Ксюша. Но, глянув на стену с воротами, я понял, что гравилет движется с нарастающим ускорением, и может слишком сильно рвануть Ксюшу. Рвануть, и переломать ей кости.

Я попытался снизить скорость подъема, но, из-за спешки и мыслей о Ксюше, опустил рычаг слишком глубоко, от чего меня тоже предостерегал Вершинский. Машина подо мной ухнула вниз, как оборвавшийся лифт. Я на миг зажмурился, представив, как падающий гравилет размазывает Ксюшу по бетону. Скорее рефлекторно, чем осмысленно, я рванул рычаг вверх, и меня вжало в кресло ощутимым ускорением. Для Ксюши такой рывок точно оказался бы смертельным, и мне снова пришлось утапливать рычаг вниз.

После нескольких таких метаний, мне все же удалось стабилизировать гравилет на одной высоте. Сердце у меня колотилось так, что едва не выскакивало наружу, а по спине пот тек ручьями.

– Что ты там дергаешься? – крикнула снизу Ксюша. – Все ведь было нормально.

– С привязанным было нормально, – ответил я. – Оттащи меня от стены, пожалуйста, не могу взлететь, она мне мешает.

Ксюша выполнила мою просьбу.

– А теперь подтяни к земле, – попросил я. – Хочу понять, как твой вес действует на подъемную силу.

Ксюша, перебирая стропу руками, подтянула гравилет к земле, и я посадил его, без риска разбить опоры о стеклон площадки. Секунд десять потребовалась, чтобы перевести дух и смахнуть пот с бровей. Никогда еще в жизни мне не приходилось делать ничего труднее.

– Залезай внутрь, так легче и быстрее будет, – велел я Ксюше. – Не могу скорость рассчитать, чтобы тебя не дернуло слишком сильно.

Она что-то пробурчала, но забралась в десантный отсек, не отвязывая веревку. Тут я уже осмелел, и плавно потянул рычаг вверх. Гравилет мягко оторвался от земли, и я, хотя и не без труда, не без рывков, стабилизировал его, а затем, еще сдвинув рычаг вверх еще буквально на миллиметр, дал машине возможность медленно подниматься вверх.

Как и предполагал Вершинский, на высоте в пятнадцать метров, судя по альтиметру, нас подхватил легкий бриз, и потащил на восток, к изогнутому гребню Горы Циклопов. Делать мне было нечего, и я принялся изучать приборы. Один из них показывал уровень водорода в топливных элементах турбин. И, судя по цифрам на шкале, машина была заправлена на девяносто пять процентов.

– Слушай, а ведь машина заправлена! – вскликнул я. – Может запустить турбину?

– Не вздумай! – одернула меня Ксюша. – Ты с приводом-то едва справляешься, куда тебе до турбин?

Конечно, она была права. Просто удачный взлет вызвал во мне опьяняющую эйфорию, ее необходимо было сдерживать. Когда мы поравнялись по высоте с гребнем горы, я снова опустил рычаг на пару миллиметров, и мы полетели по ветру, параллельно земле. У меня все лучше получалось справляться с этим рычагом, так напугавшим меня поначалу.

Когда нас донесло до гребня, оказалось, что опоры выше него всего сантиметров на тридцать, так что не было необходимости садиться на кривую поверхность глыб, чего я боялся, а Ксюша просто спрыгнула с опоры, и начала спокойно наматывать стропу на локоть, чтобы выбрать петлю.

Но вот дальше все пошло совсем не по плану Вершинского. Ветер оказался сильнее, чем мы ожидали, а гравилет имел не малую парусность. Ксюша стравливала стропу, сколько могла, а когда та закончилась, она изо всех сил пыталась удержаться, упиралась ногами, но ее волокло по скале.

Я растерялся. Я не был к этому готов. Я не понимал, что в данной ситуации лучше, поднимать машину выше, чтобы оторвать Ксюшу от опасных камней, или, наоборот, попытаться посадить гравилет на скалы. Пока я думал, Ксюшу стянуло с края скалы, и она ухнула в щель между глыбами. Гравилет сильно рвануло, и он начал снижаться, потому что к нему добавился вес Ксюши, повисшей на стропе. У меня началась паника, хотелось потянуть рычаг сильнее, чтобы поскорее вытащить Ксюшу из камней, если она вообще жива. Но я помнил слова Вершинского, что главное не взмыть слишком высоко, а то нас засечет и накроет ракетой донная платформа.

Поэтому я выбрал рычаг лишь немного. Гравилет начал подниматься, я смотрел через нижний иллюминатор, врезанный между двумя креслами, видел, как вытягивается из расщелины стропа. Затем показалась Ксюша, но висела она мешком, не показывая никаких признаков жизни. Мне показалось, что я увидел кровь на ее щеке, но потом тело развернуло ветром, и я уже не мог рассмотреть подробности.

К счастью, склон уходил вниз, избавляя меня от необходимости набирать высоту. Гравилет двигался почти горизонтально, но скалы теперь были далеко от спины Ксюши. Я не выдержал, и разрыдался. Я пытался себя уверить, что она не обязательно умерла, что она могла быть без сознания, но что-то внутри говорило мне, что подо мной на стропе висит труп.

Вскоре ветер отнес гравилет примерно на километр к востоку, скалы кончились, подо мной виднелось стеклоновое полотно дороги. Я работал рычагом очень аккуратно, пока не поймал такое его положение при котором он снижался едва заметно. Но такой медленный спуск имел свои минусы. Я уже не успевал сесть на дорогу, и бризом нас понесло дальше на восток. Наконец, Ксюшино тело коснулось травы между рекой и дорогой, и стало выполнять функцию якоря. Ее волокло по полю, приминая высокую осоку, ломая чертополох, а у меня из глаз лились слезы.

Глава 5. «ДЫХАНИЕ СМЕРТИ»

Глядя, как Ксюша, увлекаемая гравилетом, кувыркается в траве, подобно тряпичной кукле, у меня сжалось сердце. Я не выдержал, и сильнее сдвинул рычаг привода, чтобы поскорее сесть и по крайней мере себя избавить от мучений и неизвестности.

Секунд через пять я довольно жестко посадил гравилет в высокую сухую траву, выпрыгнул из кабины, и помчался к тому месту, куда приземлилась Ксюша.

Лицо у нее было в крови, но раны видно не было, кровь текла откуда-то из-под ее густой шевелюры. Я упал на колени, прижал ухо к груди Ксюши, но биения сердца не ощутил. А вот дыхание было, слабое, едва заметное, и с неприятным хлюпающим призвуком. Ее левая рука выглядела ужасно, она опухла, покраснела и была неестественно выкручена в районе запястья, а чуть выше локтя, пробив кожу, торчала кровоточащая обнаженная кость. Я растерялся. Я не знал что делать, и ощущал себя совершенно беспомощным. Я ничего не мог один, и не мог бросить Ксюшу, чтобы идти искать Вершинского. И я понимал, что радости от того, что она еще жива, нет никакой. Потому что по всем признакам ее травмы были настолько тяжелыми, что ее надо было срочно доставить в стационар. Не в доморощенную санчасть, в какой нас латал после ранений Дохтер, а в настоящую больницу, с опытными врачами, с операционными роботами и с большим запасом заменителя крови. Вот только до ближайшей такой больницы от нас было километров триста, и даже на гравилете, врубив турбины на полную, это полтора часа полета. И я не был уверен, что у Ксюши есть эти полтора часа.

Хотя, у нас в поселке тоже был операционный робот, и Дохтер даже научился с ним кое-как обращаться, чтобы доставать из наших рук и ног осколки хитина. Но это старинное оборудование, снятое взрослыми с уцелевшего корабля, и умения Дохтера никак не вязались у меня с тем жутким впечатлением, которое оставляли Ксюшины травмы.

Из моих глаз непрерывным потоком текли слезы, и я ничего не мог с этим поделать. Они мешали смотреть, мешали думать, но не мог их остановить.

И тут меня осенило. Я со всех ног рванул к гравилету, выхватил из десантного отсека ружье, и пульнул ракетой в западном направлении. Она разорвалась посреди поля, подняв в воздух комья земли. Вокруг загорелась сухая трава, источая струйки редкого белого дыма. Я достал из ранца бинокль, и стал вглядываться в заросли вдоль дороги. пока не заметил Вершинского, выбравшегося на звук взрыва.

До него было около километра.

– А-а-а-а! – заорал я и заскакал на месте, как обезьяна, махая ружьем.

Вершинский увидел меня, и показал знаками языка охотников:

«Что случилось?»

«Ксюша ранена, умирает, скорее идите сюда», – показал я в ответ.

Я понимал, что старик не сможет преодолеть этот километр бегом, путаясь в траве, сбивая ноги по буграм и рытвинам. Нужно было набраться терпения. Все, что я мог, уже было сделано. Но время работало не на нас. Лицо Ксюши бледнело, хлюпающий звук в дыхании слышался все сильнее.

Я подумал, что может лучше приподнять ей голову, чтобы легче дышалось, но тронуть ее боялся, чтобы не сделать хуже. Минут через пять, запыхавшись, как марафонец после дистанции, до нас доковылял Вершинский.

– Она упала на скалы, – уже не пытаясь сдержать слез, пояснил я.

Вершинский осмотрел раненную.

– Закрытый перелом лучезапястной кости, – поставил он диагноз. – Открытый перелом плеча. Черепно-мозговая травма. Закрытая. Звук из груди плохой. Похоже, что сломанное ребро пробило то ли легкое, то ли грудину. Лучше бы грудину.

Не раздумывая, он выхватил боевой кинжал из ножен и разрезал на Ксюше футболку, обнажив всю верхнюю часть ее тела. Я впервые увидел Ксюшину грудь голой, но мне было не до эротики, так как сантиметров на пять ниже правого соска из тела торчал обломок ребра.

Я сглотнул, и снова подавился слезами.

– Так! – рявкнул на меня Вершинский. – Сопли в сторону, не до них сейчас. В гравилете, на левой переборке в десантном отсеке должен быть оранжевый аварийный ящик. В нем аптечка. Живо за ней!

Я рванул вперед быстрее, чем если бы меня патрульник дернул своими щупальцами. Влетев в десантный отсек, я открыл аварийный ящик, нашел пластиковый контейнер с красным змеем, обвивающим чашу, и бросился с ним обратно наружу.

Вершинский открыл аптечку, цепким взглядом оценил ее содержимое и первым делом достал какой-то плоский пакет, разорвал его быстрым движением, вытащил из упаковки квадратный силиконовый пластырь. Обломок ребра, торчащий из раны на груди, Вершинский без затей затолкал пальцем внутрь грудины, а саму рану заклеил пластырем.

– Сейчас давление в грудине восстановится, и ей легче будет дышать.

Так и вышло, очень быстро Ксюша задышала глубже и чаще, а хлюпающий звук стал тише, а затем и вовсе пропал. Я взял ее руку, и уже без труда нащупал пульс. Нельзя сказать, что это меня успокоило, но появился хотя бы намек на надежду.

– Теперь другая проблема, – объяснил мне Вершинский. – Кровь из порванных обломком ребра тканей сейчас уходит внутрь грудной клетки. И когда ее станет много, она не даст легким расправляться, и Ксюша задохнется. Поэтому кровь из грудины надо периодически откачивать.

– У нас есть чем? – с надеждой спросил я.

– Нет, – отрезал Вершинский. – Есть игла для внутривенных вливаний, но у не диаметр мал, ей много не высосешь, и помпы нет.

– Я мог бы хоть ртом высасывать! – выпалил я.

– Это бессмысленно. Ксюше нужна квалифицированная медицинская помощь. В первую очередь, операционный робот, чтобы сшить сосуды и остановить внутреннее кровотечение. Так же ей нужно вливание крови и исследование мозга, а возможно и его искусственная стимуляция. До нашей базы лететь полтора часа, даже больше. Но при таких травмах Ксюша может не прожить полтора часа. Особенно с учетом травмы головы и внутреннего кровотечения. Но даже если она проживет полтора часа, лететь мы все равно не можем. Ракетные платформы не дадут.

– Операционный робот есть у нас в поселке, – заявил я. – Пока взрослые были живы, они сняли его с одного из кораблей и запустили в строй. Дохтер умеет с ним управляться.

– Я сам умею управляться с операционными роботами, – отмахнулся Вершинский. – Но вряд ли Дохтер обрадуется, когда мы обратимся к нему за помощью.

– Да плевать на него! – со злостью произнес я. – У нас же есть гравилет, ракетное ружье, винтовка, ваш карабин, бомбочки. Используя превосходство в воздухе и ваш боевой опыт, мы бы всему поселку могли надрать задницу.

– Экий ты бодрый! – Вершинский поморщился. – Гравилет без турбин не стоит ничего.

– Он заправлен на девяносто пять процентов!

Я заметил, как глаза Вершинского загорелись. Я знал, ему необходим гравилет, чтобы на нем вернуться на базу. Если это заправлен, заправлены и другие. Он заглотил наживку. Но я не смог его подсечь.

– Я не буду стрелять в детей. – заявил он. – Точка.

– Да как вы можете? – Я сжал кулаки. – Это ведь из-за вас, из-за вашего дурацкого плана Ксюша упала. Вы должны мне помочь ее спасти.

– Да? Ксюша упала не из-за моего плана. Она упала потому, что у тебя, салага, руки растут из кормового отсека. Ты не по возрасту самоуверен, и вполне по возрасту неопытен и глуп. Вот почему она упала. А вся моя вина состоит в том, что мне больше не к кому обратиться за помощью, кроме двух салаг, половина из которых – девчонки.

Я его чуть не ударил, но у меня опустились руки.

– Она умрет. – Я сел на корточки и закрыл лицо руками.

Вершинский молча поднялся с травы и направился к гравилету.

– Он не только заправлен, – донесся из кабины голос Вершинского. – Он еще и в полном боевом обвесе. Шестнадцать ракет, четыре бомбы. Ладно, салага, не дрейфь. Сопли в сторону, я сказал!

Мне пришлось убрать от лица ладони и обернуться.

– Уговорил, – пробурчал Вершинский. – Ракетами можно не только убивать, но и до усрачки напугать толпу подростков во главе с педофилом. К тому же, я думаю, вашему Дохтеру за одно приманивание тварей ультразвуком, положено примерно надрать задницу. И лучше раньше, чем позже. А то еще уведет детей в леса, с него станется. Видал я в молодости одного такого Крысолова. Правда, на его счастье у него не было педофильских наклонностей.

Я обомлел. Слово «педофил» окончательно выбило меня из колеи. Я понял, что Вершинский так нее назвал бы Дохтера, если бы Ксюша не рассказала нечто такое, что позволило бы употребить это слово. Но сейчас точно было не до рефлексий такого рода. Зато мотивация надрать Дохтеру задницу у меня дошла до зашкаливающих значений.

«Убью, – подумал я твердо. – Даже если Вершинский будет против. Дождусь момента и убью».

– Погоди, турбину запущу, – пробурчал Вершинский. – Пока она будет прогреваться, наложим Ксюше на руку шину, и будем аккуратно грузить на борт.

Он повернул выключатель подачи тока на стартер турбины, нажал пусковую кнопку, но ничего не произошло.

– Мы застряли, – произнес Вершинский пощелкав выключателями.

– Что такое? – У меня похолодела спина.

– Аккумуляторы сели, их не хватит на раскрутку турбин. Нужен внешний источник питания.

– Что же делать?

– Ну… Есть один способ запустить турбины без подключения к энергостанции, но он экстремальный. Очень. Я поднимусь повыше, и если меня не собьет платформа, спикирую вниз, и попробую раскрутить турбину набегающим потоком воздуха.

– А если собьет?

– Успокойся, салага! – одернул меня Вершинский. – Если собьет, то ты пойдешь за помощью к Дохтеру. У вас в поселке есть все необходимое, включая операционного робота. А потом ты, тайком от Дохтера, расскажешь друзьям о гравилетах. Соберешь команду, доберетесь до арсенала в обход, дождетесь хорошего ветра, и без включения турбин, на самых малых высотах, доберетесь до любой земли. Понятно?

– Да.

Я представил все это, и мне стало дурно.

«Хоть бы у него все получилось!», – подумал я с замиранием сердца.

Ведь если у него не получится, и даже если Ксюша каким-то чудом при этом выживет, мы с ней снова застрянем в Крыму, да еще и под властью Дохтера. Я на это готов был пойти только ради спасения Ксюши от смерти. Но будет ли ее жизнь лучше смерти в лапах Дохтера? У меня не было ответа на этот вопрос. Да он сейчас и не требовался. Ситуация сложилась так, что делать надо было все, что возможно. О последствиях думать придется потом.

– Ну, тогда пробуем! – Вершинский махнул мне рукой из кабины.

Он потянул рычаг привода, резво оторвал гравилет от земли, и начал набирать высоту. Машина бесшумно взмыла в воздух и стало казаться, что она стремительно уменьшаться. Я смотрел в небо, сощурившись от яркого солнца. Чем выше гравилет поднимался, чем дольше находился он в небе, тем тревожнее мне становилось. Я вслушивался в малейшие колебания воздуха, боясь услышать надрывный гул, похожий на рев баллистического лайнера на взлете. Я боялся ракет. Хотя, конечно, они не могли прилететь так быстро, даже если платформа их уже выпустила. Биотехнологические ракеты не разгонялись быстрее звука, они протискивались сквозь воздух, как тяжелые, защищенные хитиновой броней насекомые, сжигающие в утробах тонны нитроклетчатки для разгона на траектории. Это было самое страшное оружие тварей, способное поражать цели довольно далеко от воды.

Я потерял гравилет из виду на фоне раскаленного солнцем неба, так высоко поднялся Вершинский. И вдруг до моего слуха донесся нарастающий свист. У меня сердце забилось чаще, взгляд заметался над деревьями, ища приближающиеся ракеты. И лишь через пару мгновений я понял, что свист издавал падающий с небес гравилет. Да, именно падающий, а не пикирующий, потому что крыльев у него не было, и со сдвинутыми сферами привода Шерстюка он падал, как чугунная чушка, сорвавшая со стропы погрузочного крана. Я разглядел машину, несущуюся к земле на безумной скорости и понял, что если она впечтается в грунт, то оставит воронку метров десяти в диаметре. Я ждал воя запустившихся турбин, но напрасно. Гравилет начал замедляться, и метрах в тридцати надо мной завис в воздухе.

– С первого раза не вышло! – крикнул сверху Вершинский. – Но раскрутка была, и выхлоп был. Турбины в порядке, надо пробовать, пока не запустятся.

«Или пока вас не собьют», – подумал я, ругая себя за пессимистичный настрой.

Еще несколько дней назад я мечтал стать охотником. Всерьез. Но какой же, к дьяволу, из меня герой? Гравилет пригнать не сумел без потерь, над раненным рыдаю, ракет боюсь. Не ракет даже. Нет, не ракет, а необходимости возвращаться в поселок, к Дохтеру, если вдруг Вершинский погибнет. Меня оторопь от одной мысли об этом брала.

Вершинский снова поднял гравилет, и я сжал кулак свободной руки, чтобы все получилось. Раздался уже знакомый свист и вдруг, после двух хлопков свист превратился в знакомый до слез вой водородных турбин. На этот раз он прозвучал слаще самой замечательной музыки.

– Получилось! – закричал я. – Получилось!

И вдруг к вою турбин добавился тяжелый, плотный, басовитый рев приближающейся ракеты. Я глянул в небо – гравилет был еще высоко, Вершинский вел его по спирали, давая прогреться и разогнаться до полных оборотов турбинам. А ракета мчалась к нам с юго-запада, продавливая воздух тупым хитиновым лбом.

И я понял, что никто, кроме меня, не спасет ситуацию. Больше попросту некому. Вершинский был занят управлением, и не мог слышать ракеты из-за воя турбин. Радары тех времен еще не были настроены на фиксацию биотехов, а были рассчитаны лишь на обнаружения металлических объектов и наведенных ракет противника.

Надо было действовать. Молниеносно. Без раздумываний и рефлексий.

Я вывалил из карманов ружейные ракеты, выбрал из них осколочную, загнал в казенник ствола и вскинул приклад к плечу, широко расставив ноги для большей устойчивости. Я видел приближающуюся ракету, ее хитиновый панцирь блестел на солнце, но она была высоко, очень высоко. А мне еще не приходилось стрелять из ружья по так высоко расположенным целям. Да и вообще я не мог вспомнить случая, когда бы мне приходилось стрелять вверх.

Зато я вспомнил недавнюю свою мысль, что воздушная стихия, дескать, неподвластна была биотехам. Глупая мысль. Иллюзия, возникшая лишь от того, что ракетные платформы очень редко пускали свое оружие в ход. О, нет! Биотехи владели всеми стихиями. Морями и океанами владели они безраздельно, а на земле и в воздухе ударить могли в любой момент.

Ракета мчалась очень уж высоко. Я не мог взять прицел, не мог высчитать траекторию. Мне пришлось положиться на интуицию, как при стрельбе из лука или из детской рогатки. Но в детстве мы ведь с мальчишками попадали из рогаток по пустым картриджам от тоника! Мы знали, как полетит камень определенного веса при определенном натяжении жгута. Но ведь из ружья я стреляя уже больше, чем из рогатки! Да, у меня был опыт, и я очень хорошо представлял траекторию снаряда.

Я опустил планку прицела, чтобы не мешала. Любой бы пальцем у виска повертел в этот момент, но меня она действительно лишь сбивала с толку, пользы от нее в сложившейся ситуации не было ни малейшей. Прикинув в уме возможную траекторию снаряда, я мысленно соединил ее с траекторией приближающейся ракеты, взял упреждение с учетом ее скорости и вектора движения, выдохнул, вжал приклад в плечо, и нажал спусковую пластину.

Ухнуло. Снаряд покинул ствол, оставляя завитый штопором дымный след, и устремился прямиком в голубое небо, почти по строго вертикальной траектории. Но это лишь в первые мгновения казалось, что она совсем вертикальная. Постепенно дымный след начал загибаться на юго-запад, все сильнее, сильнее, описал дугу, начал снижаться, и тут я понял, что попал. В этом не было никаких сомнений. Я почти физически увидел точку в пространстве, где столкнутся две ракеты – моя, и выпущенная донной платформой.

Живая ракета налетела на мой снаряд с такой скоростью, что стальная болванка проломила лобовой хитиновый обтекатель, рассекла мышцы, управляющие передними стабилизаторами, и вскрыла полость с нитрожиром. Едкая жидкость потоками полилась на землю, на лету превращаясь в мелкодисперсную масляную смесь, а ракета неуклюже вильнула, вошла в штопор, и рухнула, примерно в километре от нас к востоку, запалив траву догорающим твердотопливным двигателем.

Я опустил ружье, чувствуя, как дрожат колени. Вершинский сделал еще круг и посадил гравилет в нескольких метрах от меня. Лицо его было совершенно спокойно, хотя он, безусловно, видел, что произошло.

– Молодец, – похвалил он, выбираясь из кабины. – Опасный ход, но раз повезло, то и повезло.

Его реакция показалась мне странной. Другой бы хоть как-то выразил свои чувства, а тут полный ноль. Ну не могло быть ему все равно! И выстрел был выше всяких похвал. А тут «молодец», и точка.

Нет, что-то тут было не так. Я заподозрил, что чувства, наоборот, слишком сильно взыграли у Вершинского. Настолько, что ему пришлось взять эмоции под полный контроль. Он счел более правильным не выразить ничего, чтобы не выразить слишком много. Возможно, что-то в его жизни было связано с похожим событием, что-то очень важное для него.

Он присел возле Ксюши, оттянул ей веко, посмотрел на зрачок, но сжал губы, явно недовольный результатом осмотра.

– Надо спешить, – произнес он.

Мы погрузили Ксюшу в десантный отсек, я сел с ней рядом, потому что в кабине, где занял место Вершинский, от меня толку не было. Впрочем, тут его не было тоже, но это пока дело не дойдет до стрельбы.

Вершинский потянул рычаг, мягко оторвав гравилет от земли. Я прикрыл голую Ксюшину грудь своей курткой. Мне это показалось в тот момент очень уместным.

– Высоко подниматься нельзя, платформа заметит, – произнес я на всякий случай.

– Она нас не может заметить, – спокойно ответил Вершинский. – Как она может заметить воздушную цель черте где, находясь на глубине в сотню метров за десятки километров от нас?

– Но она же стреляла только что! И очень прицельно.

– Нас видят мелкие твари. Ну, к примеру МЗБ-3, эти ваши змеевики, или те, что крупнее, вроде СМ-1200, и передают координаты платформе.

– Как? – я округлил глаза от удивления.

– Ни у кого пока нет ответа на этот вопрос. Возможно, ты его найдешь, когда вырастешь.

– Это плохо. Под нами змеевиков, как выползней после дождя. Их же Дохтер приманил, гад.

– Поэтому нам надо вернуться на стоянку гравилетов в арсенале, – разворачивая машину на сто восемьдесят градусов, заявил Вершинский.

– Что? Вернуться? Ксюша же умирает!

– Если не вернемся, все умрем, и она тоже. Платформа по нам пальнула, она не успокоится, и будет бить, пока у нее ракеты в шахтах не кончатся. Но мы ей сейчас обеспечим изрядный расход боеприпасов. Другого выхода нет.

Я понял, что Вершинский задумал. У платформы ведь строго определенное число ракет в шахтах. Иногда две, иногда четыре, иногда шесть. И если она все выпустит, то новые вырастут в шахтах не скоро, недельки две потребуется новым личинкам, чтобы нажрать нужный литраж нитрожира и сформировать нужный тоннаж нитроклетчатки для старта. Одну ракету платформа уже выпустила. Значит, осталось, самое большое, пять. И если мы сейчас запустим в небо пять гравилетов, платформа будет вынуждена отстрелять весь боекомплект.

– Хотите поднять гравилеты, чтобы платформа по ним, а не по нам палила?

– Верно мыслишь, салага. Другого выхода нет.

– А другой платформы рядом быть не может?

– Нет, – уверенно ответил Вершинский. – Они никогда не вырастают близко одна к другой. Их икринки всегда начинают развиваться только там, где погибла какая-то из платформ, чтобы ее заменить. И никогда они не перекрывали друг другу сферы влияния.

Вершинский вел машину почти у самой земли, чтобы минимизировать риски. Пестрый ковер растительности под нами двигался так быстро, что у меня слегка голова кружилась, а воротник рубашки трепетал от набегающего потока ветра. Но риски все равно оставались, и я поглядывал через боковой люк, чтобы, если что, повторить свой отчаянный выстрел. Хотя, конечно, такое попадание основывалось скорее на везении, чем на точном расчете.

Перевалив через гребень Горы Циклопов, Вершинский посадил гравилет в котловину, на ту же площадку, с которой я поднял его около часа назад.

– Живо наружу! – приказал Вершинский. – Нужно поднять в небо пять гравилетов. Пусть платформа по ним отстреляется. Ты поднимай два, я остальные. Только будь осторожен, не взлети вместе с одним из них.

Всего на стоянке осталось двадцать четыре машины, и я не собирался взлетать ни на одной из них. Вместо того, чтобы выполнить приказание Вершинского, я сорвал с ближайшего гравилета чехол, вытащил из него стропу, и крикнул:

– Погодите! Зачем из них выпрыгивать в воздухе? Можно привязать к балке, поднять, а потом перерезать веревку. Так в сто раз безопаснее. И они быстрее будут взлетать!

– Умен! – сощурившись, произнес Вершинский, и принялся мне помогать.

Меньше минуты у нас ушло, чтобы привязать обрезками стропы все пять гравилетов к стальной балке, которую я использовал для испытательного полета. Вершинский поочередно поднял их в воздух, и они повисли, как воздушные шарики на веревочках. Отсутствие необходимости выпрыгивать на ходу давало возможность поднять рычаги посильнее, чтобы гравилеты быстрее взмыли в небо. Иначе бы нам пришлось поднимать их намного медленнее, а на это не было времени.

А так, едва мы перерезали веревки, машины взлетели на приличной скорости, и быстро скрылись из виду на фоне выгоревшего белесого неба.

– Ждать не будем, – сообщил Вершинский. – Быстро на борт!

Я не стал спорить, забрался в десантный отсек, а Вершинский занял кресло пилота.

– Платформа всегда спешит уничтожить цели, которые могут быстро выйти из зоны досягаемости ее ракет, – объяснил он, отрывая гравилет от земли. – Она сначала ударит по более высоким и скоростным целям. Не по нам.

Мне его утверждение показалось сомнительным, но ждать несколько минут, пока платформа отреагирует и пока ракеты долетят до целей было выше моих сил.

– Но улететь мы пока не можем, – добавил он. – Я боюсь, что платформа, узнав про арсенал, лупанет по площадке. Тогда всей технике тут капец, а она нам нужна позарез.

– И что вы хотите?

– У нас ракеты на подвеске, салага! Будем убивать тварей, если полетят в нашу сторону.

Он был прав. Авиационными ракетами, особенно когда их в достатке, много легче поразить ракету на траектории, чем из ружья. Они бьют дальше, точнее, и их можно выпустить несколько, с разным упреждением. На одну тварь точно нарвется.

Вершинский не стал поднимать машину высоко, остался ниже гребня Горы Циклопов, немного маневрируя турбинами, чтобы нас не сносило ветром. С гравилетом он управлялся мастерски, приятно было смотреть. Вот только Ксюша становилась все бледнее, и губы у нее приобрели очень нехороший синюшный оттенок. Я взял ее за руку, чтобы ощущать ее пульс. Так мне было спокойнее. Пульс был лучше, чем пока Вершинский не приклеил ей пластырь к груди, но слабел, я это отчетливо ощущал.

Честно говоря, я уже пронимал, что шансов у Ксюши мало, если они вообще есть. Но бороться я собирался до самого конца. В любом случае. А если она умрет, я хотел лично выдрать кадык Дохтеру, из-за которого, по сути все это произошло. Хотя, если честно, я бы с великим удовольствием вырвал ему кадык, даже если Ксюша выживет. Может даже с большим удовольствием.

– Она умирает, – произнес я громко, чтобы Вершинский услышал.

– Следи за пульсом, – сухо произнес он. – Если сердце остановится, тут же сообщи мне.

Я не понял, чем это может помочь, и меня это нисколько не успокоило. Время шло, а мы болтались в воздухе, не в силах сделать ничего. И тут над нами ухнуло. Мощно. Воздух содрогнулся, а потом от гор еще несколько раз отразилось эхо. Так рвануть могла только биотехнологическая ракета, попавшая в гравилет.

– Один, – произнес Вершинский, внимательно оглядывая западную часть неба.

Далеко к востоку с неба начали падать обломки, оставляющие дымовые следы. В какой-то мере это было даже красиво. Белые нити были чем-то похожи на ветви гиганской плакучей ивы. Вершинский запустил секундомер на большом водолазном хронометре, который носил на левой руке циферблатом внутрь.

– Пятнадцать секунд! – сообщил он. – Обычно платформа сразу пускает ракеты по числу целей, чтобы пилотам было сложнее прикрывать друг друга. Больших пауз быть не должно. Тридцать секунд!

Нового взрыва все не было.

– Платформа двухшахтовая, – сообразил я. – У нее кончились ракеты. Или она раньше их отстреляла, и не успела вырастить новые.

– Сорок пять секунд!

Я сжал губы.

– Шестьдесят! – Вершинский кнопкой остановил ход секундомера. – Вперед! Отстрелялась тварь!

Он потянул рычаг привода на себя, дал ход турбинам, и заложил над гребнем Горы Циклопов эффектный вираж с легким креном. Мы вырвались на оперативный простор.

Глава 6. «ПРИКРОЙ, АТАКУЮ!»

Вершинский поднял гравилет выше. Земля, похожая на лоскутное одеяло, мелькала проеме люка, подернутая белесой дымкой от догоравшей сухой травы у дороги. Но вместо того, чтобы устремить машину к нашему поселку, Вершинский продолжил дугу и ушел с нужного курса.

– Теперь можем смело маневрировать по высоте, – сообщил Вершинский. – Но нам понадобится еще один гравилет.

– Что? – я всполошился.

– Что слышал, салага. Я не смогу эффективно управлять боевой машиной, когда на борту раненная. Поэтому ты останешься в кабине этого гравилета, а я пересяду в один из тех, что сейчас уходят по ветру на восток.

– Но я управлять не умею!

– Тебе и не надо. Будешь аккуратно маневрировать и создавать видимость боевого присутствия. Дам команду, начнешь стрелять. Только не по людям, дьявол бы забрал вашего Дохтера.

Он подтянул рычаг, и мы начали быстро набирать высоту. У меня дух захватило и защекотало глубоко в животе.

– Сюда полезай! – приказал Вершинский.

Я перебрался из десантного отсека в кресло второго пилота, ощущая, как заложило уши от перепада давлений.

– Вот это сектор тяги турбин, – показал Вершинский на два рычага. – Две ручки, правая турбина и левая. Вперед больше ходу, назад меньше. Аккуратно с ними. Это понятно?

– Да.

– Разность тяги турбин для поворота вокруг оси можно более точно задавать педалями. Давишь левую, нос машины уходит вправо, давишь правую, наоборот. Ходом ручки вперед и назад изменяешь тангаж и чуть меняешь тягу привода. Наклоняешь ручку вперед, гравилет уходит в пикирование, тянешь на себя, полого взмываешь с тангажем на хвост. Ручка влево, гравилет дает крен влево, и с этим креном боком уходит влево. Вправо, соответственно, наоборот. Этого тебе хватит, – под конец заявил Вершинский. – И надень гарнитуру, я организую связь.

Он нахлобучил мне на голову увесистую довоенную гарнитуру из металла и пластика. Я ее поправил, глянул на альтиметр и обомлел. Мы поднялись на полных три тысячи метров и продолжали набирать высоту. Далеко на востоке виднелась черная точка, примерно на нашем эшелоне. Постепенно в ней начал различаться силуэт дрейфующего гравилета. Одного из четырех уцелевших.

– У гравилетов потолок четыре тысячи метров, – пояснил Вершинский. – Привод Шерстюка мог бы поднять и выше, но там не хватит кислорода для работы водородных турбин, поэтому автопилот не дает набрать высоту больше этой ни при каких обстоятельствах. Чувствуешь, что дышать стало сложнее?

Я кивнул.

– Турбинам еще сложнее, – заверил меня Вершинский. – им больше воздуха нужно. Так что все гравилеты, которые мы запустили, стабилизировались на четырех тысячах метров. И один мы сейчас подберем. Держи курс на него, салага. Метрах в двухстах от гравилета уберешь тягу турбин в ноль.

Он переключил управление на меня.

Я так нервничал, что не обратил бы внимание на затрудненность дыхания, если бы Вершинский об этом не сказал. Но он сказал, и меня это ввергло в панику, сердце заколотилось, едва не выскакивая из груди. Вершинский же спокойно выбрался из кресла, и перелез в десантный отсек. У меня моментально вспотела и спина, и ладони, и голова закружилась, и волосы встали дыбом по всему телу. Большего страха я в жизни своей не испытывал.

Вершинский взял свой карабин, пристегнул к гарпуну шкотик, а боевой наконечник снял. Я сразу понял, что он задумал.

– Скорость сбавь до нуля! – приказал Вершинский.

Я потянул на себя оба рычага тяги, турбины перешли на басовитый, чуть похлопывающий гул. Нас окутало облако пара.

– Это турбины захлебываются водородом при недостатке воздуха, – объяснил Вершинский. – Подай рычаги чуть вперед, самую малость.

Я осторожно выдвинул рычаги. Турбины завыли гораздо стабильнее, забирая из атмосферы чуть больше необходимого им кислорода, без хлопков, а тяга почти не увеличилась.

– Отлично! – похвалил меня Вершинский, вскинул карабин к плечу и пальнул в дрейфующий гравилет.

Гарпун с хлопком преодолел расстояние, разделявшее две машины, пробил обшивку правее десантного люка, и застрял в пробоине, величиной с кулак. Вершинский подтянул шкотик, и через минуту оба гравилета встали борт в борт. Вершинский перекинул в десантный отсек дрейфующей машины сначала свой увесистый боевой каркас, затем карабин, потом перепрыгнул сам. От толчка гравилеты начали расходиться, Вершинский ловко перерубил шкотик кинжалом, и помахал мне рукой.

Странно, но когда я остался в кабине один, мне стало легче. Ушел страх ошибиться на глазах у Вершинского. Теперь я мог действовать намного аккуратнее, медленнее, не боясь насмешек. И это вселило в меня заметную долю уверенности.

– Как ты? – раздался в наушниках его голос.

– Живой, – ответил я.

– Я пойду ведущим, ты держись за мной, но не в кильватере, а чуть правее. Это место ведомого. Если что, я буду уходить в левый вираж, а ты в правый, чтобы избежать столкновения. Погоди, я только турбины запушу.

Я заметил, как Вершинский опустил рычаг привода до отказа, и его гравилет болванкой рухнул вниз, чтобы на скорости запустить турбины набегающим потоком воздуха. Пользуясь случаем, я осторожно и без спешки покачал ручку, меняя положение машины в пространстве, затем еще осторожнее, вывел вперед рычаги сектора тяги турбин и описал в воздухе широкий круг, работая одновременно ручкой и педалями.

Эмоции бушевали во мне, но теперь страх быстро уступал место нарастающей уверенности. У меня получалось! Пока Вершинский запускал турбины, я сделал пару аккуратных разворотов на малой скорости и даже сумел описать нечто похожее на «змейку». Если бы не умирающая Ксюша в десантном отсеке, я бы, пожалуй, испытал настоящий восторг от проделанного. А так мне было приятно совершить ради нее хотя бы маленький подвиг.

– Упражняешься? – раздался в наушниках голос Вершинского. – Молодец, получается.

Я развернул машину на месте, и увидел, как его гравилет поднимается к западу от меня, занимая тот же эшелон. Турбины уже работали, оставляя за собой едва заметные шлейфы пара.

– Тут дышать трудно, скоро в сон потянет, – напомнил Вершинский. – Давай снижаться, только без рывков. Сначала ручкой, и только если получается слишком полого, добавляй рычагом привода.

Вот этого можно было не уточнять. Я и так винил себя в произошедшем с Ксюшей, и знал, что к этому привели именно мои ошибки в пилотировании. Поэтому я не удостоил Вершинского ответом, а лишь потихоньку начал выводить ручку от себя, пустив машину в пологое пикирование.

– Так до вечера будем снижаться, – прокомментировал Вершинский. – Добавь рычагом привода.

Я добавил, ощущая, как кресло подо мной ушло вниз. Подправился. Управление рычагом привода почему-то давалось мне труднее всего.

Чуть увеличив тягу турбин, я сообщил Вершинскому, что могу двигаться быстрее, и вскоре мы оказались примерно в двух километрах от карьера, вне зоны досягаемости ракетных ружей

– Стоп! – скомандовал Вершинский.

Я сбросил скорость. Теперь турбины без труда работали на холостых оборотах, им вполне хватало для этого воздуха, они не парили и не хлопали, как на высоте четырех километров.

– Слушай план, – произнес Вершинский. – Я захожу на цель, отстреливаю часть боекомплекта ты за это время медленно движешься к карьеру. Если понадобится, я дам команду, и ты пальнешь ракетами по краю поселка. Прицел и ракеты активируются красным тумблером на уровне колена. Пуск с гашетки на ручке. Желтый тумблер активирует сброс бомб с той же гашетки на ручке.

– Вижу, – сообщил я.

– Ну и отлично. По моей команде сядешь на берег озера. Вот и все. Проще некуда.

Но у меня эта простота вызвала неприятное чувство. Так же просто на словах выглядел план Вершинского, согласно которому Ксюша на веревке должна была перетащить гравилет через Гору Циклопов.

Вершинский дал турбинам тяги, заложил эффектный вираж и направил гравилет к поселку в карьере. На подходе он пульнул ракетой, уложив ее за окраиной поселка, при этом подняв в воздух такой столб известковой пыли, что последствия взрыва было бы видно даже из города, если бы кому-то было оттуда смотреть.

– Подтягивайся, пусть увидят два гравилета, – приказал Вершинский.

Я аккуратно вывел ручки тяги в сектор среднего хода, подогнал гравилет ближе, снова убавил тягу до холостого хода, и завис метрах в ста левее Вершинского.

– Я же велел держаться правее меня! – пробурчал тот. – Ладно. Если что, я ухожу вправо, ты влево. Ручку влево, если из ружей начнут стрелять. Понял?

– Да!

– Левая рука та, в которой ты ложку не держишь, – с иронией добавил Вершинский.

Сначала я обиделся, потом понял, что он прав. Нужно было зафиксировать мое внимание на этом, раз я уже один раз допустил ошибку с выбором стороны. От лагеря нас отделяло метров шестьсот, а это уже, действительно, опасная дистанция, могут ракетой достать. Пришлось внимательно смотреть вперед, и быть готовым, если что, уложить ручку влево.

Вершинский включил громкоговоритель, и прокричал:

– Всем в карьере. Прошу тихо и мирно сложить оружие. Иначе от поселка яма останется. У меня двадцать ракет и четыре бомбы. И у Долговязого столько же.

Но внизу ничего не произошло. Никто не вышел с поднятыми руками, никто не стал сваливать оружие в кучу. Поселок выглядел совершенно безлюдным, и я подумал было, что Дохтер, испугавшись возмездия, увел оставшихся пацанов и девчонок на север, в леса подальше от моря. Я хотел было высказать это предположение, но не успел.

– Долговязый управляет гравилетом? – послышался в наушниках удивленный голос Дохтера. – Кто бы мог подумать!

Нащупал нашу частоту. Ну и хорошо, так даже лучше.

– Я им не просто управляю! – ответил я, и совершил аккуратный, но эффектный маневр бокового смещения, как бы показывая, что обе машины готовы к атаке. – Я еще и пальнуть могу.

Я перевел красный тумблер в боевое положение, и на лобовом стекле возникла проекция колиматорного прицела. Осторожно двигая ручкой и педалями, я навел его на точку метрах в пятидесяти от дома Дохтера, и выжал гашетку. Гравилет слегка качнуло, и дымная трасса ракеты ушла вперед, с небольшим баллистическим искривлением. Через пару секунд в воздух взмыл еще один фонтан известковой пыли.

– За то, что ты сделал с Ксюшей, а может и с другими девчонками, я твою голову в твою жопу засуну, и заставлю жрать твое же дерьмо, – пообещал я. – А пока быстро все сложили оружие на берегу озера. Я вам, блин, не Вершинский, я знаю, сколько в поселке стволов, и каких. И знаю, сколько людей. Не досчитаюсь хоть одного, не обижайтесь. У меня ни один волос дыбом не встанет, если применю ракеты на поражение.

Я заметил, как Вершинский показал мне через окно поднятый вверх большой палец. Меня это здорово ободрило.

– Протекла, значит, твоя Ксюша. Не постеснялась, – с усмешкой ответил Дохтер. – Да и хрен с ней. Я знал, что вы с Вершинским вернетесь. Говно если уже прилипло, его хрен ототрешь. А даже если ототрешь, вонь все равно останется. Но вам тут ловить нечего. Вам придется нас или убить, или тихо, мирно, пойти по всем известному адресу. Рекомендую второе. Не думаю, что если перебьете детей, спать потом сможете.

– А ты как спишь, перетрахав двенадцатилетних девчонок под видом зондирования? – спросил у него Вершинский. – А, тварь? Зонд ты им вводил или что-то другое?

– Какая разница? – рассмеялся Дохтер. – То есть, если бы я им зонд туда вводил, вы бы не имели претензий, а так у вас претензии есть? В чем разница, если они ничего не видели из-за ширмы? С их точки зрения нет разницы, зонд это был или нет. Зонд намного больнее, он из твердого и холодного медицинского композита. Вам просто завидно, что я получил удовольствие, о котором вы можете только мечтать.

Я не выдержал, навел прицел на дом Дохтера, и выжал гашетку. Впрочем, я знал, что рация у него не дома, а на посту наблюдения. И, раз он говорит с нами в эфире, его дома нет. Но все равно было приятно. Да и вышло эффектно до крайности – попав в дом, ракета зарылась сначала в землю, а затем рванула, подняв грунт и обломки досок метров на семьдесят вверх.

В ответ по нам начали палить из ракетных ружей – шесть дымных полос устремилось в нашу сторону, но я аккуратно сместил ручку влево, и гравилеты разошлись, пропустив снаряды мимо себя. Внизу и сзади раздались хлопки взрывов – это рвались ружейные ракеты, не попавшие в нас.

– Летите нахрен отсюда, – зло произнес Дохтер. – Вы можете висеть там сколько угодно, но приблизиться мы вам не дадим. А вы стрелять не станете, я это знаю отлично.

– А если я сейчас включу громкоговоритель и расскажу всем, что ты, урод, делал с девочками? – поинтересовался Вершинский. – Не думаешь, что пацаны тебя сами на кол посадят?

– За идиота меня держите? – рассмеялся Дохтер. – Да я еще ночью, когда вы только ушли, уже знал, что вернетесь. Я запер девчонок в колодце, а мальчишкам сказал, что еще месяц назад разработал лекарство от вируса, и они теперь смогут шпилить девочек, когда захотят, и каких захотят. Как думаете, дадут они вам лишить их этого удовольствия? Хрена с два.

Я вызвал Вершинского и попросил его подняться на мой эшелон.

«Он врет. – передал я ему жестами, чтобы Дохтер не подслушал. – Не все мальчишки такие. У многих с девчонками была любовь. Они не станут защищать Дохтера. Он наверняка запер большинство пацанов вместе с девчонками в колодце, а в поселке осталось меньше десятка конченных ублюдков, кому с девочками не светило, как и Дохтеру».

«И что? – показал в ответ Вершинский. – Где этот колодец?»

«Колодец, это небольшая вертикальная шахта, пробитая в известняке. Он к востоку от поселка, метров триста. Нам надо спешить, Ксюша умирает».

«Я не смогу стрелять в детей. Даже в тех, кого ты называешь ублюдками».

Я понял, что мне его не убедить. Да и я сам, честно говоря, не был уверен в своей версии. Зато я был уверен, что если версия верна, если кто-то из ребят согласился принять условия Дохтера, то любой из них, и все вместе, заслуживают смерти. Потому что на мой взгляд, не было деяния более мерзкого, чем взять девчонку силой. И даже просто хотеть этого, согласиться принять это в качестве награды – уже преступление.

И у меня в голове созрел план. Совершенно безумный. Но мне было без разницы, безумный он или нет. Потому что если Ксюша умрет, я все равно не представлял, как буду жить дальше. И во мне все больше крепла уверенность, что мне лучше или победить, спасая Ксюшу, или умереть вместе с ней. Не лучше, конечно, но точно проще. И я выбрал именно этот путь. Вот только не мог я пойти в атаку с Ксюшей на борту. Я слишком плохо управлял гравилетом, почти никак, а потому резких маневров избежать не выйдет.

Но я придумал, как это решить.

Я снял с головы гарнитуру, вылез из кресала, забрался в десантный отсек, и оттуда, через люк, показал Вершинскому:

«Ксюша умерла. Пульса нет».

Мне претило так врать, я боялся, что мои слова могут сбыться, но другого способа выманить Вершинского я не видел. На что я надеялся? Не знаю. Но у меня в памяти засел приказ Вершинского сообщить ему, если у Ксюши пропадет пульс. Я не знал зачем, я не знал, что будет дальше, но я был уверен, что Вершинский причалит ко мне и заберется в десантный отсек моего гравилета. А мне только это и было нужно.

И он, действительно, направил свою машину ко мне.

– Лови шкотик! – крикнул он мне, и бросил обломок гарпуна с пристегнутым к нему шнуром.

Я поймал, это было не трудно, и стянул оба гравилета вместе. Едва они стукнулись бортами, Вершинский перепрыгнул в мой, а я в его, прямо в прыжке разрезав шкотик водолазным ножом.

– Ты что творишь? – крикнул Вершинский.

– То, что должен! – едва не сорвав голос, ответил я.

От толчка после моего прыжка гравилеты быстро расходились, и Вершинский при всем желании не перепрыгнул бы уже расстояние между ними. Наверное он мог бы вскочить в кресло пилота, догнать меня… Но что потом? Стрелять по мне? Таранить? Смысл в этом какой?

Я вспомнил, как в старом фильме про великую войну против фашистов один летчик кричал другому по рации: «Прикрой, атакую!» Меня это воспоминание воодушевило, я и себя представил летчиком, который идет в свой последний бой против фашистов.

Я натянул на голову гарнитуру, добавил тяги турбинам, чуть вывел вперед ручку, заводя гравилет в пологое пике на лагерь, и выкрикнул в микрофон:

– Прикрой, атакую!

Прицел был включен, я навел его на площадку перед бараками, из-за которых по нам стреляли, и выпустил подряд три ракеты. Дымные трасы тугими жгутами прочертили пространство между разогнавшимся гравилетом и целью. Полыхнули яркие вспышки, в небо взмыли фонтаны огня и камней, а ударной волной смело бараки, словно они из бумаги были, а не из дерева и камня.

Никто не ответил ружейным огнем хотя я точно знал, что прямым попаданием никого не задел. Слишком далеко легли мои ракеты от огневых укрытий противника. Но я так целил специально. Нет, мне не жалко было пацанов, защищающих Дохтера за право пошпилить наших девчонок. Я бы их с удовольствием перебил. Но мне не хотелось лишнего выслушивать потом от Вершинского. И я решил убивать только в крайнем случае.

Через пару секунд я заметил метнувшиеся между бараками тени.

– Обосрались, ублюдки! – сквозь зубы процедил я, закладывая ручку вправо.

Придавив еще и педаль, я загнал машину в дугу, но тут в опасной близости от левого борта все же пронеслась ружейная ракета, пущенная кем-то из пацанов. Развернуться я не успевал, а шороху надо было добавить, я выключил красный тумблер, включил желтый, и сбросил бомбу, не видя куда. Внизу так шарахнуло, что меня ощутимо приложило по заднице креслом, и я от души порадовался, что на борту нет Ксюши.

Достигнув северного края карьера, я убавил тягу турбин и педалью развернул гравилет на месте, носом к поселку. Бомба произвела значительные разрушения, намного большие, чем ракета. От бараков и домиков остались одни основания в радиусе метров пятидесяти от воронки.. Я снова переключил тумблеры, чтобы стрелять ракетами, но пыль после взрыва начала оседать, и видимость снизилась почти до нуля. Сносило ее медленно, потому что ветра почти не было, наступило время полуденной смены бриза

– Как включить громкоговоритель? – спросил я у Вершинского, зная, что теперь ему проще мне помогать, чем пугать карами.

– Зеленый тумблер слева от ручки, – пробурчал он в ответ.

Я щелкнул выключателем и произнес в микрофон:

– Я не Вершинский, мне плевать, если я кого-то угроблю. Еще один выстрел в мою сторону, и я весь поселок сровняю с землей. Есть желающие сдохнуть сегодня? Дохтер всем нам врал, не было никакой болезни. Он убил взрослых, чтобы получить неограниченный доступ к нашим девчонкам.

По мне снова пальнули из ружья, но на это раз с поста наблюдения, и я понял, что это Дохтер. Я поздно заметил ракету, она попала моему гравилету в хвост, и в клочья разнесла горизонтальные стабилизаторы. В десантном отсеке начался пожар, а гравилет завертелся на месте по часовой стрелке, и у меня не получилось его сразу стабилизировать. Наконец мне пришло в голову добавить тяги правой турбине, гравилет повернулся еще раз, все медленнее, замер на секунду, и начал закручиваться в обратную сторону. Я снова подтянул рычаг тяги, и выпустил по посту наблюдения подряд три ракеты. Через миг здание взлетело на воздух. Это было одно из немногих почти целиком каменных зданий, его еще взрослые строили из камней и известковых блоков с карьера, а теперь крошево этого камня сначала взмыло на стометровую высоту, а затем начало падать с небес на поселок. Я попытался развернуть гравилет и броситься наутек, но без стабилизаторов это вышло плохо, я замешкался, и одним камнем угодило точно в турбину, пробив ее кожух. Раздался мерзкий скрежет, из пробитой турбины повалил пар, и мне пришлось убрать тягу до нуля, чтобы гравилет не завертело на месте.

Но это мало что улучшило, потому что пожар в десантном отсеке набирал силу, меня начало душить дымом, я опустил рычаг привода, и жестко впечатал гравилет полозьями в грунт.

Сорвав с головы гарнитуру, я вывалился из кабины наружу, давясь от кашля, но быстро сообразил, что без оружия мне придется несладко. Пришлось продышаться, задержать дыхание, и вернуться в десантный отсек за гарпунным карабином Вершинского. Там, в черном угарном дыму, среди гудящего и хлопающего пламени, что-то разглядеть было решительно невозможно. Но мне под руку сразу попался боевой каркас, я вытащил его и отбросил в сторону, зная, сколько в нем всего ценного для выживания. Чтобы найти сам карабин, пришлось пошарить еще, но вскоре я нащупал приклад с накладкой из ребристого силикона, и вытащил оружие из отсека.

Пожар разгорался, и если так дело пойдет, то вскоре огонь доберется до водородных ячеек. Взорваться они не взорвутся, а вот огня могут добавить как следует, поэтому надо было уносить ноги. К тому же, взорваться могли не водородные ячейки, а остатки ракетного и бомбового боекомплекта.

Одной рукой я подхватил боевой каркас, другой карабин, и под прикрытием оседающей пыли кубарем скатился к кустам у озера. Не смотря на то, что я удалился от места взрыва, видимость была почти нулевой. Мелкая известковая пыль никак не оседала, к ней начал подмешиваться дым из подожженных взрывом построек, а через секунду снова рвануло, там, где я оставил пылающий гравилет. Водородные ячейки взорваться не могли, так что, скорее всего, это или Дохтер сделал контрольный выстрел, на случай, если я замешкался, или начал взрываться оставшийся боекомплект. А там будь здоров, не кашляй, сколько взрывчатки.

Снова ухнуло, да так, что уши заложило, сверху снова начали сыпаться камни, и мне пришлось, пригнувшись, отступать на юг, чтобы не прилетело по башке тяжелым предметом. Я забеспокоился, как бы моими усилиями не испортилась санчасть с операционным роботом, или энергостанция, без которой робот не будет работать. И время шло, а я все топтался на месте.

Ребят я не особо опасался. Я знал, что за Дохтером могло пойти не больше десятка самых тупых, завистливых, а следовательно, трусливых. Я был уверен, что они уже сдрейфили, и пытаются сменить портки за кустами, побросав ружья. Сам Дохтер тоже ни особым умом, ни особой храбростью не отличался. Но мы с Вершинским его в угол загнали. Всякий знает, что даже заяц, если его в угол загнать, превращается в тварь опасную. Так что Дохтер мог преподнести сюрпризы, и с ним надо было ухо держать востро. И пока он непонятно где, ни о какой посадке Вершинского с Ксюшей речи быть не могло, а значит, не могло быть о речи о проведении спасительного лечения.

В общем, нейтрализация Дохтера превратилась для меня в первостепенную задачу. Обстреляв гравилет, он наверняка надумает его осмотреть, что давало мне теоретическую возможность напасть на него с тыла. Я мог обежать озеро, мне бы хватило на это и сил, и дыхания, даже с учетом пылевой и дымовой завесы. Но я не был уверен, что справлюсь с гарпунным карабином. Я видел их только в кино, и там они были другой модели. Конечно, не надо много ума, чтобы прицелиться и нажать спусковую пластину, похожую на такую же у ракетного ружья. Но органов управления у карабина было намного больше, чем у ружья, не менее десятка кнопочек и переключателей. Какой из них предохранитель? Какой включает прицел? Как снарядить карабин новым гарпуном после выстрела? Ничего этого я не знал.

Исходя из такой ситуации, мне и тактику придется выбрать. Безошибочно. Иначе, даже с учетом того, что Дохтер наш – рохля, могу огрести не слабо. К тому же Дохтера могла спасти только быстрая расправа надо мной и Вершинским. Чтобы все тайны нашего острова остались тайнами навсегда. А значит, он сделает все, что может для этого, и даже то, чего обычно не мог.

Тактическая идея в моей голове возникла довольно простая. Исходил я из факта, что мне неизвестно, стоит карабин на предохранителе или нет. Узнать это можно было, лишь прицелившись и нажав спусковую пластину. Но я не был уверен, что после этого смогу перезарядить карабин. Значит, целиться и стрелять надо сразу в Дохтера, без этапа промежуточных испытаний. А если карабин все же не выстрелит? Вряд ли я смогу быстро найти предохранитель, и у меня не было ни малейшего желания делать это под прицелом противника. И получалось, что надо было мне прицелиться и попробовать выстрелить из укрытия. А вот если выстрела не получится, тогда уже думать, что делать дальше. Главное, чтобы Дохтер меня при этом не видел, а я бы его видел прекрасно.

В общем, мне в любом случае требовалось обогнуть озеро, и я, не раздумывая, пустился бегом. Местность была знакомой, и даже в условиях значительной задымленности мне не составило труда описать дугу по берегу, и оказаться у разрушенного мной наблюдательного пункта. Точнее у воронки, которая осталась на его месте и в которую я кубарем свалился, не ожидая ощутить яму там, где ее раньше не было. Видимость же на месте взрыва была почти нулевой, пальцев на вытянутой руке не разглядеть как следует.

Чуть отдышавшись после броска, я выбрался из воронки, и, сильно пригнувшись, осторожно направился к упавшему гравилету. Я был уверен, что Дохтер прошел тем же путем, и я окажусь у него за спиной. Главное было не шуметь, что сложно сделать, когда под ногами кучи камней и свернутых досок. Но я старался. Особенно страшно было наступить на торчащий гвоздь, поэтому двигался я стелющимся шагом, не поднимая ног высоко.

Чем больше я удалялся от развороченного пункта наблюдения, тем лучше становилась видимость. И, наконец, я разглядел впереди силуэт Дохтера. Ну, я не видел, что это именно он, но понятно было, что он крупнее любого из мальчишек, и в руке у него ракетное ружье. Я остановился, прильнул к уцелевшей стене барака, и вскинул к плечу карабин. Вжал приклад в плечо, прицелился по стволу, так как прицел не был включен, положил палец на спусковую пластину, готовый ее прижать… Но меня словно парализовало. Я с ужасающей ясностью понял, что не могу выстрелить в человека.

Да, я легко убивал тварей. Никогда не рефлексировал на охоте, и даже из гравилета долбил ракетами, зная, что под прицелом люди. Но это другое. Я знал, что там пацаны, в укрытиях, но не видел их. И злости на них мне с лихвой хватало, чтобы выжимать гашетку. А тут передо мной была человеческая спина. И я знал, что с ней будет, попади в нее широкий наконечник гарпуна. Я это так отчетливо представил, что у меня ком подкатил к горлу, а палец на спусковой пластине словно стал чужим.

Но это был не просто человек. Это был Дохтер, который, уже вне всяких сомнений, использовал Ксюшу в своих грязных целях, а теперь она и вовсе могла умереть. Ее жизнь на одной чаше весов, на другой жизнь выродка.

Я ощутил, что снова контролирую палец. Я пару раз глубоко вдохнул, как это делала Ксюша перед выстрелом, замер, и прижал спусковую пластину.

Глава 7. «ПОЕДИНОК»

Я знал, что лучший выстрел всегда тот, которого сам не ждешь. Когда выжимаешь спусковую пластину, а оно вдруг – бах! Если же к выстрелу готовишься, то тело на рефлексах, помимо воли, пытается как-то компенсировать предполагаемую отдачу: то плечом вперед дернет, то руку напряжет, чтобы ствол удержать от ухода вверх. А это уже все, не выстрел, а смех один. Но в моей ситуации я выстрела ждал совершенно осознанно. Во-первых, дистанция до цели была такой маленькой, что хрен промахнешься. Во-вторых, меня больше заботило, стоит карабин на предохранителе или нет.

Поэтому я выжал спусковую пластину, наверное, чересчур резко, да только не было смысла сетовать по этому поводу, потому что карабин все равно не выстрелил. Раздался едва слышный щелчок электронного шнеллера, и все, ничего больше, гарпун остался в стволе.

Я выдохнул. Вообще-то, результат был вполне логичным. Такой опытный воин, как Вершинский, не кинул бы карабин в отсек гравилета, не включив предохранитель. Но попробовать стоило. Отрицательный результат – тоже результат. Хотя я бы сейчас предпочел положительный. Хотя бы по той причине, что Дохтер продолжал осторожно продвигаться к развороченным останкам гравилета, держа наготове ракетное ружье, прислушиваясь к каждому звуку вокруг. А у меня в руках только тяжелый предмет. Но я понимал, что в рукопашной с Дохтером, если я попытаюсь его прикладом по башке огреть, шансов у меня мало. Хотя бы из-за разнице в массе. Не было у меня иллюзий по этому поводу. Много раз я видел, как в мальчишеских потасовках побеждал не тот, кто лучше стоял на ногах или быстрее двигался, а банально тот, кто заметно выигрывал в массе тела. Дохтер весил килограммов девяносто, а я едва пятьдесят, это если вместе с трусами и курткой.

Но тут мой взгляд остановился на полированном наконечнике гарпуна, торчащего из ствола. Острый, как бритва, из первосортной легированной стали, похожий скорее на хирургический инструмент, чем на грубое оружие, шириной с мою ладонь, хищно изогнутый к острию, он даже в пыли и дыму опасно поблескивал и скалился режущей кромкой. Гарпун, сам по себе, был оружием. Даже без карабина.

Я вспомнил, как в детстве меня удивила реакция огромной бездомной собаки на кошку. Собака не то что в два раза больше кошки весила, а на порядок превышала ее в массе, но когда кошка зашипела, выгнула спину и показала когти, собака отступила. Потому что когти – штука страшная. Даже если ты намного легче противника.

Я вынул из боевого каркаса один из оставшихся там гарпунов, и взвесил в руке, прикидывая баланс. Он был сильно перетянут в сторону наконечника, а значит, сохранит стабильность гарпуна на траектории, если его бросить в спину Дохтера. Тупо, как копье. Но для такого броска дистанция была уже великовата. К тому же копье лучше кидать с разбегу, тогда скорость броска приплюсуется к моей скорости, и толку будет больше.

Я пристегнул карабин к боевому каркасу, сделал несколько глубоких вдохов, поудобнее перехватил гарпун, и рванул вперед.

Видно еще был плохо, но я мчался изо всех сил, и фигура Дохтера начала четче прорисовываться из размытого силуэта. Это определенно был он. Я поднял руку с гарпуном, еще прибавил ходу, и был готов метнуть импровизированное копье, когда мне под ногу подвернулась одна из валявшихся по всюду досок.

Все произошло так стремительно, так неожиданно, так невпопад, что я вообще никак не успел среагировать, и растянулся на земле метрах в десяти позади Дохтера, едва не разрубив сам себе лицо наконечником гарпуна.

Дохтер, естественно, обернулся, и наши взгляды встретились. Мимика на его лице изобразила богатую гамму чувств, начиная от крайнего испуга когда он представил, чтобы с ним произошло, если бы я не споткнулся, заканчивая пылающим торжеством, когда он понял, что в данный момент полностью контролирует ситуацию. Он растянул губы в зловещей улыбке и поднял ствол ракетного ружья.

Первой моей мыслью было перекатом уйти в сторону, а затем уже, прикрывшись остатками стен от прямого выстрела, думать, как поступить дальше. Но в следующий миг стало ясно, что доска, о которую я споткнулся, валялась тут не одна, что я находился в самой гуще обломков одного из разрушенных взрывом бараков. Я лишь мельком окинул взглядом доступное для наблюдения пространство, и ужаснулся, сколько вокруг огромных гвоздей торчало из досок остриями вверх. Чудом было, что я ни на один из них не напоролся, когда рвался в атаку, не видя ничего, кроме широкой спины Дохтера. Но теперь у меня идей кататься тут точно не было. Даже бегать тут нужно было, внимательно глядя под ноги.

А что еще делать? Вскочить? Так на это понадобится столько времени, что Дохтер точно успеет пробить мне грудь ракетой. Она прошибет меня навылет, и рванет далеко позади, когда сработает замедлитель, или когда ее траектория соприкоснется с землей.

Но если не вставать? Я вдруг со всей ясностью осознал, что, вопреки всем рефлексам, это и есть выигрышная стратегия. Не вставать! Ведь Дохтер не сможет в меня выстрелить, пока я лежу на земле. Нас разделяло меньше десятка метров, и если ракета рванет, пробив меня и врезавшись в землю, Дохтеру тоже не поздоровится. Его не только моими кишками заляпает, но и как следует приложит ударной волной, камнями и досками, из которых угрожающе торчат гвозди. Для выстрела по лежачему безопасное расстояние составляет не меньше двадцати пяти метров, а лучше все тридцать.

Дохтер тоже это понимал, а потому, выждав пару секунд, и сообразив, что у меня на уме, рванул на север, в гору, чтобы разорвать дистанцию. Пытаться метнуть ему в спину гарпун из моей позы было бессмысленно, а потому я схватил ближайшую ко мне доску с гвоздями и швырнул ее Дохтеру в ноги.

Бросок получился на редкость удачным – один из гвоздей попал острием Дохтеру в левую лодыжку, тот взвыл от боли, опустил ствол ружья, рывком выдрал острие из ноги, и прицельно кинул доску в меня. Но я ее видел, и без труда сбил с намеченной траектории ударом гарпуна.

Дохтер, прихрамывая, снова пустился в гору. Для него было жизненно важно увеличить расстояние между нами. А я не мог ему воспрепятствовать, потому что, стоило мне вскочить на ноги, я бы стал легкой и безопасной мишенью для выстрела из ракетного ружья. Мне оставалось только встать на четвереньки, и огибая доски, тоже двигаться на север. С учетом хромоты Дохтера мне удавалось хоть немного растянуть время, не давая дистанции увеличиваться стремительно.

Дохтер на бегу обернулся, думая, как поступить, и принял единственно верное для него решение. Он вскинул ствол ружья и пульнул ракетой так, чтобы она рванула метрах в десяти у меня за спиной. Я все понял еще до выстрела, но ничего не мог с этим поделать. Полыхнула вспышка стартового заряда, ракета вылетела из ствола и с воем пронеслась над моей головой. Позади меня рвануло так, что на миг мир поплыл перед глазами, а по телу десятками кнутов ударила настолько острая боль, что я не выдержал и закричал. Но тут же поднятая взрывом пыль забила мне нос и рот, я закашлялся, и меня вырвало съеденной утром рыбой.

Когда пыль рассеялась, я увидел, что Дохтер уже переломил ружье, и достает из кармана новую ракету, чтобы снарядить оружие для второго выстрела. Мне было совершенно ясно, что нового взрыва мне не пережить. А переживу второй, меня третий угробит. Я грешным делом подумал отползти в укрытие, но мне в спину и в правое бедро впились гвоздями две доски, заметно ограничив мою мобильность.

В общем, я попал в совершенно безвыходное положение. Наверное, впервые в жизни. Я уже думал подняться во весь рост, чтобы принять смерть не на карачках, но тут другая мысль вспышкой пронзила мой мозг. Я отложил гарпун, сорвал с каркаса снаряженный карабин, и направил его на Дохтера.

Вот он сдрейфил сразу! Он же не знал, что я представления не имею, как привести оружие в боеспособное состояние. Его взгляд вперился в хищно сверкающий наконечник, лицо побледнело, рот раскрылся, а ракета, которую он достал из кармана, выскользнула из пальцев, упала на землю и скатилась по склону в мою сторону.

Но это не могло длиться долго. Если я не выстрелю еще пару секунд, Дохтер поймет, что у меня что-то заклинило, и тут же пустит в ход ракетное ружье. Я надеялся лишь на свойственную Дохтеру трусость, и она меня не подвела – он рванул вверх по склону, сильно прихрамывая, и петляя, как заяц, чтобы затруднить мне возможность точного выстрела. Он не оглядывался, и это дало мне возможность выдернуть доску из ноги. До доски, впившейся гвоздями в спину, я дотянуться рукой не смог, поэтому мне пришлось использовать другую палку, как рычаг. Боль была адская, у меня слезы из глаз ручьем покатились, но все же я доску выдернул, и стало полегче.

Между тем Дохтер взобрался на отрог холма, и двинулся по нему, почти скрывшись из виду в дыму и пыли. Я едва различал его мечущуюся фигуру, и боялся, что если он сейчас опомнится и начнет по мне палить издалека, пусть и не прицельно, мне тут точно не поздоровится.

По большому счету, у меня было два пути. Первый – попытаться найти укрытие. Но какой в этом смысл? Только тянуть время. Второй – достать Дохтера, прикончить его, дать возможность Вершинскому сесть и воспользоваться операционным роботом для спасения Ксюши. Другими словами, выбора у меня не было. Только вперед. Но при этом нельзя расслабляться, а то легко можно было ракету в башку получить.

Я вскочил, едва снова не взвыв от боли и, припадая на раненную ногу, бросился за Дохтером. Больше всего я боялся, что он обернется, увидит меня в полный рост, и всадит мне ракету в грудину. Но его так напугал отточенный наконечник гарпуна, что он продолжал петлять и метаться. Это было мне очень на руку. У Дохтера была ранена левая лодыжка, у меня правое бедро, но он был напуган, а я предельно зол, что давало мне мотивационное преимущество. К тому же я не выписывал кренделя, пер напрямик, а прямая линия, как известно, короче ломанной. В результате я хоть и медленно, догонял Дохтера, оставляя ему все меньше шансов на выстрел. Я стремился к патовой ситуации, когда мое неумение снять карабин с предохранителя будет полностью компенсировано невозможностью для Дохтера стрелять ракетой с короткой дистанции. А дальше разберемся, дьявол бы его забрал.

По пути я подобрал оброненную Дохтером ракету и сунул в карман. Ружья у меня не было, но мы с Ксюшей давно придумали способ, которым можно и без выстрела активировать запал, и использовать ракету в качестве замены ручной гранате.

Бедро у меня болело дико, штанина пропиталась кровью – видимо один из гвоздей задел довольно крупный сосуд. Все это вынимало силы, а может и потеря крови сказывалась. Мне показалось, что рана лодыжки у Дохтера менее серьезная, чем у меня. Дистанция сокращалась все медленнее, а сил у меня оставалось все меньше.

И тут Дохтер обернулся и увидел меня. Он не мешкая вскинул ружье и пальнул ракетой, но я кинулся на землю сразу, как только увидел его затравленный взгляд. В результате снаряд пронесся надо мной и рванул далеко за спиной. Тут, на отроге холма, не было ни камней, ни досок, грунт был ровным и в какой-то мере даже мягким – известковая пыль, поросшая невысокой полынью и ковылем. Это давало мне намного больше возможностей для маневра, хотя проделывать все это с пробитой спиной и ногой – то еще удовольствие.

Видимость тут была значительно лучше, потому что пыль от взрывов уже порядком осела, а дым стелился ниже, вдоль склона. До меня вдруг дошло, что если Дохтер поднимется еще выше, то вообще выйдет из зоны запыленности, и его с гравилета заметит Вершинский. По детям он стрелять не станет, это понятно, но вот Дохтера без затей нахлобучит, это уж как выпить дать.

Пальнув в меня, Дохтер переломил ружье и начал снаряжать его новой ракетой. Он это делал очень неловко, что дало мне возможность вскочить на ноги, и, стиснув зубы от боли, еще немного сократить дистанцию. Когда замок ружья клацнул, я снова бросился на землю, метрах в десяти от Дохтера, даже меньше. Он держал меня на прицеле, но не мог выстрелить, пока я распластался на грунте, как камбала на дне. Наши взгляды скрестились, как у древних ковбоев во время дуэли. Дохтер чуть поднял ствол, видимо, намереваясь повторить свой недавний удачный трюк – выстрелить дальше, в опасной близости от меня, но в безопасной от себя. Но, подумав, стрелять не стал. Скорее всего понял, что там ему помогли раскиданные всюду доски с гвоздями, а тут взрыв только пыль поднимет, и не причинит мне вреда. К тому же Дохтер не мог прихватить с собой очень уж много ракет, он неизбежно вынужден был их экономить.

Наша игра в гляделки затянулась, а мне надо было выдавить Дохтера из пылевого облака под прицел Вершинского. Чтобы придать противнику ускорения, я из положения лежа снова прицелился в него из гарпунного карабина. Но на это раз я решил не делать это вхолостую. На цевье карабина было всего восемь кнопок, и я подумал, что, нажимая их по очереди, я в конце концов неизбежно наткнусь на кнопку предохранителя и приведу оружие в боеспособное состояние. Чтобы не путаться, я решил начать с дальней от себя кнопки. Но только я ее нажал, сразу стало ясно, что это не предохранитель, потому что перед моим лицом расцвел веер азимутов голографического прицела.

Это Дохтера моментально деморализовало. Если он и думал до этого, что я не могу справиться с карабином и выстрелить из него, то теперь уверенности в этом поубавилось сильно. Ход мысли был ясен – если я знаю, как прицел включить, то и с другими органами управления разобрался. Увидев включенный прицел, Дохтер так сдрейфил, что снова показал мне спину, и, петляя, принялся удаляться вверх по отрогу. Я улыбнулся. Еще пара секунд, и его станет видно ос гравилета. В какой-то мере это меня даже расстроило. Вершинский без затей пристрелит его, а я бы сам хотел Дохтеру кишки выпустить.

Между тем, как я и ожидал, страх выгнал Дохтера наверх, и он выскочил из спасительной пылевой завесы. При этом он через плечо то и дело поглядывал на меня, чтобы я не поднялся и не разорвал дистанцию. Он надеялся оторваться от меня метров на тридцать, и прицельно накрыть ракетой. И тут меня уже поза камбалы не спасет.

Но стоило Дохтеру оказаться вне облака пыли, Вершинский его заметил, и дал по нему очередь из бортового пулемета. Пули прошли метрах в пяти от ног Дохтера, подняв высокие фонтаны известковой пыли. Я сначала не понял, почему Вершинский не ударил ракетой, но потом сообразил, что он не видит меня в пыли, не знает, где я и как далеко от противника, боится зацепить меня взрывом, поэтому использует пулемет.

Тут у Дохтера началась паника. Он понял, что из пылевого облака ему выскакивать точно нельзя, дернулся сначала ко мне, вниз по отрогу, потом понял, что это не в его интересах, и, кубарем скатившись ниже, рванул вдоль отрога обратно к поселку. При этом гребень прикрыл Дохтера и от меня, и от пуль Вершинского. Однако, мне это скорее было на руку, потому что Дохтер не мог меня видеть, а это давало мне широчайший простор для маневра.

В первый момент я чуть было не рванул прямо за Дохтером, но потом сообразил, что стоит мне оказаться на гребне отрога, я стану отличной мишенью. Я не стал переваливать через него, а тоже бросился вниз, но по другую сторону от гребня, чтобы Дохтер меня не видел. На бегу, чтобы не мельтешило в глазах, я выключил прицел карабина. Боль в бедре сделалась тупой, отдавалась во все тело, а от потери крови у меня начало шуметь в глазах. Сердце работало как-то странно, меняя ритм, и это меня беспокоило. Дыхание тожесбилось быстрее, чем я ожидал. Пришлось сбавить темп, улечься на землю и, прикрывшись полынью, заглянуть через гребень отрога.

Дохтера я сразу увидел, не смотря на дымовую завесу. Нас разделяло чуть больше тридцати метров. Он отстал, и теперь мне достаточно было просто скатиться с отрога, чтобы оказаться перед противником. Но, прежде, чем это сделать, я включил прицел, навел его на Дохтера и попробовал вторую кнопку. К сожалению, сразу стало понятно, что и это не предохранитель, так как кнопка включила систему адаптации эргономики. Удобно кстати, и я чуть укоротил приклад и сдвинул цевье на себя, но больше времени терять было нельзя. Я выключил прицел, прицепил карабин к каркасу, чтобы не порезаться о наконечник гарпуна, и кубарем бросился вниз по склону.

Боль тут же ударила по всему телу, известковая пыль налипла на пропитанную кровью штанину. Дохтер тоже увидел меня на белесом склоне отрога, вскинул было ружье, но было уже слишком поздно. Нас разделяло метров пятнадцать, и я прыгнул изо всех сил, чтобы еще сократить расстояние. Приземление после прыжка далось мне плохо, я оступился, подвернул раненную лодыжку до хруста, вскрикнул, еще пролетел кубарем, и распластался почти у самых ног Дохтера.

Он не стал мешкать, перехватил ружье, и попытался ударить меня в лоб прикладом, но я подставил руки, убрал голову, и перекатом ушел метра на два в сторону. Попытался отстегнуть карабин с каркаса, но не успел – Дохтер снова кинулся на меня. Гарпун достать было проще, я вырвал его из гнезда, перехватил, как копье, и ткнул в сторону Дохтера наконечником.

– А что ты на такой зонд скажешь? – прошипел я, едва не теряя сознание от боли и потери крови. – Хочешь, я тебе его засажу, как ты Ксюше?

Но встать я не мог. Стоит мне оказаться на ногах, Дохтер тут же пальнет в меня ракетой, ничем не рискуя. С такого близкого расстояния она прошибет мое тело на вылет, и пролетит еще метров сорок, прежде чем войдет в склон за моей спиной и взорвется.

– Щенок! – Дохтер сплюнул, и начал меня обходить, пользуясь моей пониженной мобильностью.

Ствол ружья он с меня не спускал, думал, что у меня сдадут нервы, и я вскочу на ноги. Но я лишь вертелся на месте, чтобы все время быть лицом к противнику. Наконец, он ринулся в атаку, но я чуть привстал и метнул гарпун Дохтеру в брюхо. Ему пришлось развернуть корпус, но лезвие все равно его вскользь зацепило, распороло ветровку и бок. Крови брызнуло много, ее алые пятна отлично были видны на склоне, засыпанном известковой пылью. Дохтер вскрикнул, но в несколько шагов все же достиг меня и так приложил мне прикладом в челюсть, что у меня в глазах потемнело.

Но лежачее положение дает свои преимущества, главное из которых – отсутствие необходимости удерживать равновесие. Я уперся ладонями в грунт, согнул колено, и пнул Дохтера в пах левой ногой. Такой удар, да еще когда упрешься спиной в землю, да еще снизу вверх, дорогого стоит. Дохтер аж ногами от земли оторвался сантиметра на два, взвыл, согнулся пополам, и задницей рухнул на землю. От такого приземления его палец непроизвольно прижал спусковую пластину ружья, оно выстрелило, пустив ракету под сорок пять градусов.

Такого развития ситуации Дохтер не ожидал. Ему нужно было секунды три, чтобы перезарядить ружье, но я, получив возможность вскочить в полный рост, не собирался ему давать ни малейшей форы. Прыгнув с места, я принялся молотить Дохтера ногами, куда придется. Он отбивался, подставляя под мои удары ружье, я лупил в металл, но боли почти не чувствовал. Она была такой сильной, что уже перевалила некий порог возможности восприятия. Вот только толку от моих ударов было немного. Дохтер извернулся, и мощно пнул меня в раненное бедро. Я взвыл от боли и рухнул на правое колено. Воспользовавшись моментом, Дохтер вскочил, и, все еще не в силах разогнуться, бросился наутек в сторону поселка, на ходу доставая из кармана ракету.

Я, не долго думая, сорвал с каркаса карабин и включил прицел. Мне пришло в голову, что я зря начал пробовать кнопки с дальней от себя. Предохранитель, скорее всего, наоборот, мог быть ближней к стрелку кнопкой. Я нажал ее, и тут же выругался от разочарования – она тоже не была предохранителем, а лишь включала лазерный целеуказатель.

Дохтер продолжал удаляться, и мне нельзя было тратить время даром. Пришлось вскочить. Не в силах встать на вывихнутую лодыжку, прыгая на одной ноге, я попытаться сократить дистанцию до безопасной. Дохтер тоже бегал не быстро – и на левую лодыжку припадал, и мое попадание по яйцам скрутило его в бараний рог, не давая разогнуться.

Он переломил ружье, сунул в казенник ракету, закрыл замок, обернулся… У меня мелькнула мысль, что пришел мой конец, потому что ничего не мешало Дохтеру прицельно пальнуть в меня, но вторая моя мысль оказалась куда более продуктивной. Я понял, что зря сетовал на крайнюю кнопку, включающую лазерный целеуказатель. Ох, как зря! Ведь лазер, по сути, сам по себе – оружие. Конечно, таким лазером, какой установлен на карабине, не разрежешь человека пополам, но у меня и не было такой задачи на данный момент.

Когда Дохтер развернулся ко мне всем телом и вскинул ружье к плечу, я включил голографический прицел, и по нему направил лазер точно в лицо противника. Дохтер тут же зажмурился, но прицельно стрелять с закрытыми глазами сложно, а открыть их, когда тебе в лицо светят достаточно мощным лазером, тоже не выйдет.

И все же он пальнул наугад. Или нечаянно. Так или иначе, промахнулся он не сильно – ракета прошла в полуметре правее меня, и рванула далеко за спиной. Ружье снова опустело, и это снова дало мне шанс.

Только теперь я не собирался ни пытаться разорвать дистанцию, прыгая на одной ноге, ни искать этот проклятый предохранитель. Я достал из кармана оброненную Дохтером ракету, бросил себе под ноги, и одним ударом приклада отбил у нее стартовый заряд. Внутри, я знал, от размыкания с зарядом сработала защелка, приводящая взрыватель во взведенное состояние.

Дальше проще – я схватил ракету, повернул кольцо замедлителя на три секунды и метнул в Дохтера. Ракета, кувыркаясь, описала в воздухе дугу, упала на грунт, прокатилась еще немного по склону, и рванула метрах в пяти от Дохтера, мигом скрыв его от меня за столбом взметнувшейся пыли.

Я знал, что взрыв ракеты хотя и смертельно опасен на таком расстоянии, не всегда убивает мгновенно, да и не всегда причиняет смертельные ранения. Мне очень не хотелось, чтобы Дохтер, если он уцелел, шарахнул бы в меня ракетой, когда пыль осядет. Поэтому, используя карабин, как костыль, я принялся огибать место взрыва по дуге. И секунд через двадцать увидел Дохтера.

Его довольно далеко откинуло взрывом, прямо туда, куда я бросил первый гарпун. И теперь этот гарпун Дохтер крепко сжимал двумя руками, и с ним, пошатываясь, как пьяный, от контузии и ранений, он пер на меня. Зрелище было жутким, Дохтера сильно посекло осколками, его грудь и живот были в крови, и видно было, как из трех крупных ран кровь льется заметными струйками. В лицо ему тоже что-то попало – под правым глазом кожу сняло до черепа. Все это делало Дохтера очень похожим на зомби из фильма.

Гарпун, это вам не ракетное ружье. От бритвенно острого наконечника руками уже не прикроешься. Я перехватил карабин так, чтобы бить гарпуном, как штыком, но понял, что затея не очень. Длины это не добавляло, а вот масса карабина мешала, и рубящих ударов им не нанести. Пришлось откинуть оружие и вытащить из боевого каркаса один из трех оставшихся гарпунов.

Я тоже перехватил его двумя руками, как секиру, и первым нанес удар, когда Дохтер приблизился. Наши импровизированные топоры со звоном скрестились, и мы принялись молотить друг друга, еле стоя на ногах. Из-за того, что мы оба были без сил, удары получались редкими, но я лично сдаваться не собирался. Звон стоял на всю округу, и краем глаза я разглядел, как из-за уцелевших строений выходят пацаны с ракетными ружьями.

Их было всего шестеро, или уцелело шестеро. Вся армия Дохтера, выставленная против нас с Вершинским. Но никто из них не осмелился вмешиваться в наш поединок. Они опустили ружья и раскрыв рты глазели, как мы рубимся на гарпунах. Зрелище было, наверное, то еще.

Поначалу я потеснил Дохтера, но он, не смотря на страшные раны, все же стоял на двух ногах, а я на одной. И силы быстро меня покидали. В результате уже через полминуты отчаянной схватки Дохтер начал меня теснить в сторону обрыва. Это было плохо. Драться на краю карьера у меня не было ни малейшего желания, так как скакать по узкой кромке на одной ноге – дело довольно опасное. Стоит чуть потерять равновесие, и полетишь вниз. Дохтер это понимал, и хотя я несколько раз пытался перехватить инициативу боя, у меня это не получалось. Дохтер не давал себя обойти, его гарпун несколько раз просвистел лезвием у самого моего лица, а мне противника толком достать еще ни разу не удалось.

Через минуту он все же вытеснил меня к самому краю карьера, на то место, которое мы с Ксюшей называли своим. Стена, кромка. В какую сторону ни упади, все равно крышка. А у меня правое бедро уже сводило судорогой от боли, и на правую лодыжку не наступить. Я мог прыгать только на одной ноге, и понимал, что мне так долго не продержаться.

Зато мы вышли из дымовой завесы, и Вершинский увидел нас обоих, рубящихся на самом краю, как двое рыцарей на крепостной стене. Его гравилет висел всего метрах в ста к югу от нас, но выстрелить в Дохтера, не зацепив меня, Вершинский боялся. Ксюша бы смогла, я знал, и меткости бы у нее хватило. Но она истекала кровью в отсеке, и это хоть и приводило меня в отчаяние, но и сил добавляло.

Решив все же перехватить инициативу, я провел пару колющих выпадов, но отсутствие равновесия помешало сделать их достаточно длинными, и Дохтер без особого труда их отбил, провел контратаку, и распорол мне левое плечо. Я вскрикнул от боли, и едва не сорвался с обрыва. Дохтер метнулся, чтобы меня добить, пока я балансировал, но я сделал рывок вперед, рухнул на колени, и всадил наконечник своего гарпуна глубоко Дохтеру в выставленную правую ногу. Он вскрикнул, отшатнулся назад, но наступить на пробитую ногу уже не смог, я повредил не только мышцу, но и кость. В результате он тоже оказался на коленях, и мы продолжили рубку в таком положении.

Но тут уже я получил преимущество. Когда бьешься, стоя на коленях, работать приходится всем корпусом, а Дохтеру в этом мешали многочисленные осколочные раны на животе и груди. К тому же кровь он терял быстрее меня, и это все больше сказывалось на его скорости.

Наконец, мне удалось его тоже достать в правую руку. Он перехватил гарпун левой, но ловко ей работать не получалось, в результате чего я провел еще две хороших атаки, зацепив Дохтеру плечо и грудь. Это его разозлило, на что я и рассчитывал. Он взревел, как медведь, и занес гарпун над головой, пытаясь поразить меня мощным рубящим ударом сверху. Но я не стал его отражать. Я решил поставить на собственное преимущество в скорости, сделал быстрый тычок, и вонзил наконечник гарпуна Дохтеру ниже подбородка.

Руки Дохтера так и замерли в верхней мертвой точке. Мой гарпун, почти не встретив сопротивления, вошел в шею, перерубил ее вместе с верхними позвонками, и полностью отсек Дохтеру голову. Он выпустил из руки гарпун, и тот, блеснув, как уходящая в глубину рыбка, устремился с обрыва. Из обрубка шеи толчками ударили вверх две кровавых струи, облив меня алым душем с головы до ног. Тело Дохтера медленно завалилось на спину и задергалось в конвульсиях.

А у меня так голова кружилась от приложенных усилий и потери крови, что я просто лег на спину, прекрасно зная, что не смогу сам перебраться с кромки в поселок. По мне скользнула тень гравилета – это Вершинский направил машину на посадку возле колодца.

Глава 8. «КРОВАВАЯ КЛЯТВА»

Пыль оседала, мой подбитый гравилет догорел и почти не дымил, поэтому, чуть повернув голову, я увидел, как Вершинский посадил машину у колодца и принялся сбивать камнем замок с решетки, которой был закрыт выход. Я хотел крикнуть, что выпустить ребят и потом можно, что сейчас надо спасать Ксюшу, но сил на это не было. В какой-то миг я даже подумал, что Ксюша уже умерла, поэтому Вершинский и не торопится отнести ее в санчасть. Но когда несколькими ударами замок оказался сбит, я понял, что Вершинский снова прав, как всегда. Ему нужна была помощь, сам бы он, хромая на правую ногу, не смог бы дотащить Ксюшу до операционного робота, даже если бы знал, где у нас устроена санчасть.

Впрочем, прав оказался и я. Стоило Вершинскому сдвинуть решетку, из колодца принялись выбираться не только девчонки, но и большинство наших пацанов. Там были почти все, за Дохтером пошли очень немногие.

Вершинский, красноречиво жестикулируя, что-то принялся объяснять, тыкать пальцем в гравилет, и уже через минуту Клякса, Чучундра, Коротышка и Жесткий рванули к поселку и притащили оттуда доски для импровизированных носилок. Девчонки под руководством Чернухи обогнули озеро и направились к санчасти, скорее всего, готовить операционного робота, бинты, стерильные тампоны, анестезию и другое, что нужно для операции. Чернуха в этом хорошо разбиралась, она много нарядов провела по санчасти. И в ней я был уверен, Дохтера она ненавидела. Раньше я не понимал за что, теперь было ясно, что пластиковая операционная ширма, за которой Дохтер прятался, совершая свои преступления, не ото всех скрыла суть происходящего. А может Дохтер не сразу догадался ее использовать.

Ко мне Вершинский направил Бодрого и Гориллу, как самых здоровых. С минуту они рассматривали обезглавленное тело Дохтера, поглядывая на меня со смесью уважения и опаски, затем помогли мне подняться, и я поковылял по гребню стены в сторону поселка, опираясь на их плечи. Горилла прихватил мой победоносный гарпун, непонятно зачем. Вывихнутый голеностопный сустав у меня распух так, что ботинок трещал, и наступать на ногу было решительно невозможно. Мы успели добраться только до спуска, когда ребята принесли доски, сложили их в подобие носилок, переложили на них Ксюшу и понесли в сторону санчасти.

– Тебя тоже зашивать придется, – пробурчал Бодрый, глядя на мои штаны, густо пропитанные кровью.

– Это после Ксюши, – ответил я.

– Что с ней? – глуховатым тоном спросил Горилла.

Пришлось рассказать.

– Охренеть. – Бодрый присвистнул. – Я бы вообще обосрался управлять гравилетом.

– Я не обосрался. Даже пострелять удалось ракетами, и бомбу скинуть. Потом Дохтер сбил меня из ружья.

– Ващееее! – протянул Горилла. – Настоящий воздушный бой. Как думаешь, Вершинский возьмет нас в свою команду? Мы же умеем убивать тварей.

– Это смех на палке, – честно ответил я. – Ты бы видел Хая в бою, выпал бы в осадок ровным слоем. Я видел. Это словами, блин, вообще не передать, правда. Нам до него, как до Метрополии ползком. Если все охотники таковы, или таковы хотя бы наполовину, нам учиться еще и учиться до их уровня. Но, я думаю, кого-то из нас Хай выберет. Самых лучших. Ему ведь нужно молодое пополнение, как ни крути.

Горилла и Бодрый спорить не стали, видно было по ним, что они пытаются представить, каков Вершинский в бою.

– А донную ракету он из чего сбил? – осторожно спросил Бодрый.

– Это не он. Это я. Из ружья.

– Гонишь? – вытаращился на меня Горилла.

– Неа… – спокойно ответил я. – Но это чистой воды везение.

Вскоре под ногами захрустел гравий, мы спустились со склона в разрушенный мною поселок и направились в сторону санчасти. Пахло гарью, оседающей пылью и моей кровью. Я представил, как мальчишки подняли Ксюшу на операционный стол и ушли, понурив головы, как девчонки ее раздели и встали рядом, чтобы ассистировать, как Вершинский запустил робота, надел перчатки… Дальше я представлять не хотел, мне и так было плохо.

Я ковылял так медленно, что до санчасти мы добрались только минут через десять. С этого края поселок вообще не пострадал от моих ракет, домики стояли тесно, и я не сразу заметил, что Чернуха с девчонками топчется у входа в санчасть, вместо того, чтобы помогать Вершинскому. Это меня удивило.

– Вы чего тут, а не внутри? – крикнул я.

– Хай нас выгнал! – ответила Чернуха. – Сказал, что мы грязные, а ему надо создать стерильную зону.

«Ни хрена себе, – подумал я. – Как он ее собрался создать в деревянном бараке?»

Честно говоря, это меня встревожило. Не потому, что операция сложная, это было понятно и так, полостная операция простой быть не может, а от того, что Вершинский наверняка выставил девчонок под благовидным предлогом, который к реальности не имел отношения. Но я ничего не мог с этим поделать, мне оставалось лишь довериться Вершинскому и терпеливо ждать, чем все закончится.

– И он велел пока твои раны обработать, – добавила Чернуха, похлопав по стандартному полевому медицинскому контейнеру, висящему у нее на плечевом ремне.

– Это мне что, штаны снимать? – смутился я.

– Думаешь, я хозяйства твоего испугаюсь? – фыркнула Чернуха.

Ребята хихикнули.

Девчонкам тоже было интересно узнать, от чего пострадала Ксюша. Мне не особо хотелось рассказывать, к тому же я сам в произошедшем был виноват, но глупо было обижать ребят отказом. И еще, пустившись в повествование, можно было мысленно перенестись в прошлое, чтобы меньше думать о будущем.

Мне все же пришлось стянуть штаны и остаться в плавках и рубашке, иначе Чернуха бы не отвязалась. Горилла усадил меня на лавочку рядом с бараком, остальные расселись полукругом в траве. Но я задумался, о чем можно рассказывать, а что лучше сохранить в тайне. Без разрешения Вершинского я решил опустить все, связанное с серой расческой. С ней была связана необъяснимая для меня самого загадка, никакой материал не мог обладать такой удивительной прочностью, какой обладала эта простецкая штука. И я вдруг подумал, что это как-то может быть связано с поисками Вершинского. Не хотелось ему подкузьмить длинным языком, рассказывая о своих подвигах. Так что мне пришлось подумать, мысленно выкинуть расческу из истории, и только потом начать свой рассказ. А вот девчонок я решил не щадить, в деталях рассказать им про Дохтера, и что он им засовывал, вместо зонда. Я был уверен, что в этой важной части повествования Чернуха скажет свое веское слово, и поддержит версию, чем здорово поднимет мой авторитет в глазах ребят.

Но я сразу это не мог вывалить, надо было последовательно все изложить. Чернуха села у моих ног и принялась обрабатывать раны, начав с самой серьезной, на бедре. Запаяла разорванный сосуд лазерным скальпелем, потом начала устанавливать пластиковые скобы. Был больно, но мне при всех не хотелось даже морщиться. Чтобы отвлечься, я начал рассказ с самого начала, с того момента, как мы покинули поселок с Вершинским и Ксюшей.

Постепенно, по мере повествования, я вдохновлялся все больше, добавлял к сухому перечислению событий все больше драматических красок. Пересказывая версию Вершинского о гибели взрослых, я заметил, что почти все девочки потупили взгляды, а в глазах Чернухи, наоборот, мелькнула злость. Но она ничего не сказала. Впрочем, я ее понимал. И понимал, почему никто из девчонок ничего не рассказывал об этом нам, мальчишкам.

На том месте, где Вершинский заметил наши с Ксюшей жесты в отражении полированной стали наконечника гарпуна, я ударился в подробности, чем привел слушателей в восторг. Другие ребята, добравшись от колодца, тоже рассаживались вокруг меня, и даже прихвостни Дохтера слушали меня. Садиться со всеми они опасались, держались поодаль, чтобы удрать, если им кто-то попробует предъявить претензии. Но оружия при них уже не было. Сами побросали, в этом у меня не было ни малейших сомнений.

Момент, где Ксюша упала, я рассказывал в гробовой тишине, а когда дошел до сбитой мною ракеты, Белобрысый присвистнул и произнес:

– А не заливаешь?

– Не заливает! – с почтительного расстояния ответил Гром, один из пошедших за Дохтером. – Я сам это видел в бинокль.

Народ притих. Горилла повернулся к прихвостням Дохтера и махнул им рукой, садитесь мол. Они осторожно приблизились, но никто не подвинулся, чтобы их пропустить, и они тихонько сели за спинами остальных.

Когда я рассказывал о своих попытках освоения боевого пилотирования, меня прервал Вершинский, появившись в дверном проеме санчасти. На нем был зеленый операционный халат, от груди до пояса забрызганный кровью, и полностью окровавленные перчатки. Я чуть язык не прикусил, увидев его.

– Долговязый ко мне! – приказал Вершинский. – Чернухе остаться, будешь связной. Остальным заниматься делом! Нашли время сидеть! Надо потушить, что горит, затем собрать оружие, провести ревизию. Выполняйте!

Ребята поднялись и, сгруппировавшись вокруг Гориллы, двинулись к разрушенной части поселка. Все забыли, что у меня вывихнута лодыжка, дьявол бы их всех побрал. Я поднялся с лавочки и, так и оставшись без штанов, слегка опираясь на руку Чернухи, поскакал на одной ноге к дверям санчасти.

– Дальше он сам, – сказал Вершинский Чернухе. – За стенку подержится. Ты сиди на лавочке до особых распоряжений.

Он дал мне опереться о его руку, и мы скрылись в полутьме коридора.

– Умерла? – негромко спросил я.

– Разговор у меня к тебе есть. Серьезный, – вместо ответа сообщил Вершинский.

– Она умерла? – повторил я уже с нажимом.

Вершинский промолчал. Мне хотелось ему врезать за это молчание, но я, закусив губу, поковылял дальше, одной рукой опираясь о стену, другой держась за руку Вершинского.

Наконец, держась за косяк, я перескочил через порог операционной. Ни о какой стерильной зоне, как я и подозревал, тут речи не шло. Ксюша, совершенно голая, с ног до головы забрызганная кровью, лежала на операционном столе. Из ее левой руки торчал, пробив кожу, острый обломок кости, на пол капали густые капли крови, образовав лужицу. Щупальца операционного робота свисали с кронштейна, как ветви плакучей ивы над рекой. Я понял, что сейчас разревусь. На пульсовом мониторе тянулась бесконечная прямая линия – сердце Ксюши не билось. На церебральном мониторе активность еще сохранялась, видимо, Ксюша умерла всего минуту назад.

– Сопли не распускать! – приказал Вершинский. – У меня к тебе предельно важный вопрос. Назови мне причину, по которой я не могу оставить сейчас все, как есть, обесточить операционного робота, похоронить Ксюшу и вызвать сюда охотников.

– А что еще можно сделать? – я не удержался и заревел.

– Я задал важный вопрос. Тебе надо ответить. Время идет, и работает не на нас.

И я тут же понял – что-то сделать все же можно. Иначе Вершинский не стал бы задавать такой идиотский вопрос. Что-то сделать можно, но это «что-то», если оно будет сделано, накладывало на Вершинеского некую ответственность. Колоссальную, как я догадался. И сейчас он спрашивал меня, есть ли у меня аргументы, которые побудят его взять на себя эту ответственность.

Я стиснул кулаки и выпалил:

– Мы вам жизнь спасли. Вы бы там задохнулись, у самого берега.

– Аргумент… – Вершинский кивнул. – Но этого мало. Если я сейчас применю экстремальный способ реанимации, это будет иметь и для меня, и для тебя, и для Ксюши, и для всех, кто в поселке, серьезные последствия. Оно стоит того?

– Да! – горячо ответил я. – Кто продолжит вашу Большую Охоту, когда вы умрете, а ваши сегодняшние охотники состарятся? Есть у вас человек, обязанный вам больше, чем жизнью? Если вы сейчас спасете Ксюшу, любым способом, у вас такой человек появится.

– Это я и хотел услышать, – спокойно ответил Вершинский. – Ты хорош. Ты уже отличный воин, ты сбил ракету из ружья, как я в далекой молодости. А потенциал у тебя и вовсе огромный. Но хороших воинов у меня до фига. Мне нужны люди, которые никогда и ни в чем не будут перечить мне, которые будут выполнять мои приказы так же беспрекословно, к выполнила бы их служебная собака. Даже еще более беспрекословно. И при этом чтобы они сохраняли способность думать собственной головой.

– Я согласен!

– Хорошо, но и это не все. Все, что ты увидишь сейчас, и в ближайшие несколько суток, полностью изменит твою жизнь, изменит твое представление о реальности вообще, и о человеческих возможностях в частности. И все это должно оставаться в строжайшей тайне до моих особых распоряжений. А если я умру, не оставив распоряжений, все, кого мы сейчас привлечем, должны будут хранить эту тайну до самой смерти.

– Мы кого-то еще привлечем? – удивился я.

– Да. Вдвоем нам с тобой не управиться. Я присмотрел Чернуху, поэтому и оставил ее под видом связной. Что скажешь?

– Она ненавидела Доктора, похоже, он ее в открытую принуждал к сексу, без всякой ширмы и рассказов про зонды. Она будет вам благодарна, что избавили ее от этого. Она очень хорошо разбирается в медицине, знает природу, ягоды всякие, силки для охоты ставит лучше всех, готовит хорошо, стреляет неплохо.

– Пойдет. Не ошибся я, значит. Еще кто?

– Чучундра! – сорвалось у меня с языка.

– Это еще почему? – Вершинский вздернул брови. – Мне он показался рохлей.

– Он и есть рохля. Он в поселке занимал низшую ступень иерархии. Подай-принеси. Если вы придадите его жизни значимость, он на вас молиться будет.

– А ты не дурак совсем, – одобрительно кивнул Вершинский и глянул на церебральный монитор.

Похоже, времени на экстремальную реанимацию оставалось не много.

– Что насчет Гориллы?

– Нет, – уверенно ответил я. – Он лидер. Он постоянно будет с вами конкурировать.

– Нам нужен хотя бы один здоровяк.

– Тогда Бодрый. Он крепкий, быстрый, и без амбиций. Всегда был в тени Гориллы, никогда не пытался с ним конкурировать.

– Хорошо. А теперь главное. Нам надо всех увести из поселка. Всех, кроме названных тобой. Это обязательно. Потому что если кто-то останется, нам тайну не сохранить. Все будет происходить очень громко.

– Я знаю, как это сделать! – уверенно заявил я.

– Точно?

– Да!

– Осечки не будет?

– Да нет же, говорю вам! Сто процентов!

– Хорошо. Тогда подними рубашку до первой кровоточащей раны.

– Что?

– Ты обещал не перечить! – рявкнул на меня Вершинский. – Не задавать глупых вопросов, а делать, что сказано! Ты поклялся на крови, которая сейчас льется из Ксюши!

– Простите, – пробормотал я, поднимая край окровавленной рубахи на пузе.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Да что там не ожидал! Я такого и в дурном сне представить не мог, и вообще если бы мне кто сказал, что такое возможно, я бы только пальцем у виска повертел.

Короче, этого в двух словах и не описать. Хотя, в первую очередь я опешил от того, что Вершинский вынул из кармана ту самую серую расческу, о которой я не стал никому рассказывать. Это настолько не вязалось с ситуацией, с разговором, который мы только что вели, с телом Ксюши, лежащим на столе, что у меня с языка чуть не сорвалось удивленное восклицание. Но я сдержался, стараясь быть верным данному обещанию. Я просто остался стоять на одной ноге, задрав рубашку на животе.

Вершинский же поднес расческу к ране тем краем, который был как бы оплавлен, и серый металл, стоило на него попасть капле крови, стал на глазах разжижаться. Через секунду на краю расчески висела крупная капля, с горошину величиной, похожая на шарик ртути. И только капля сформировалась, Вершинский резко одернул расческу на себя. Я не ожидал этого, испугался, и чуть не грохнулся вперед. Пришлось пару раз прыгнуть на одной ноге, и взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие.

От резкого движения шарообразная капля разжиженного металла сорвалась с края расчески и упала на пол. Я ожидал, что она дыру прожжет в ламинате, но нет, она отвердела еще в воздухе, стукнувшись о пол куском серого твердого металла. Вершинский спокойно сунул расческу обратно в карман, присел, подобрал кусочек металла, и протянул мне.

– К ране приложи. Тебе этого будет достаточно. А Ксюше потребуется намного больше.

Меня так и подмывало задать кучу вопросов, но я сдержался, и не вымолвил ни слова. Я зажал между пальцев протянутый Вершинским кусочек металла, и приложил к ране на пузе. Он тут же снова превратился в жидкость, и подобно жутковатому живому существу, уполз внутрь пореза.

Это было так жутко, что словами не передать. В какой-то момент у меня даже мелькнула шальная мысль, что я слишком уж много надавал обещаний, и может мертвым лучше оставаться мертвыми, чтобы не вышло как у Стивена Кинга в книжке про кладбище домашних животных. Но тут меня накрыло так, что на миг я начисто потерял сознание. А в себя пришел уже на полу.

Боли от падения не было. Точнее, вся боль, которой было пронизано мое порядком израненное тело, стремительно из него утекала, словно кто-то где-то выдернул воображаемую сливную пробку. Раны чесались. Все сразу. Но когда я взглянул на окровавленный живот, задрав рубашку до подбородка, моим глазам предстала столь невероятная картина, что я чуть снова не вырубился. Рана, к которой я поднес кусочек металла, выплавленный из загадочной расчески, затягивалась сама собой, как если бы ее кто-то снял на видео, а затем бы показывал бы ролик задом наперед. Секунд через пять рана затянулась вовсе, не оставив ни малейшего намека на шрам, а еще через пару секунд из моего бедра начали с щелчками выскакивать пластиковые скобы, которыми Чернуха сшила самую опасную рану. Они именно выскакивали, словно кожа, срастаясь, выплевывала из себя все инородное.

Через десять секунд затянулись все раны, и лишь кожа оставалась покрытой пятнами запекшейся крови. Я открыл было рот, чтобы хоть как-то выразить распиравшие меня эмоции, но Вершинский это пресек, рявкнув коротко:

– Молчать!

Я прикусил язык, но меня обуревала такая насыщенная гамма чувств, что я все же приоткрыл рот и задышал часто-часто, как собака, когда хочет пить. Но голова кругом не пошла, как это бывает при таком типе дыхания, зато тело начало наливаться ощутимой, даже пугающей силой.

Я продолжал лежать на полу, а Верщинский, тем временем, присел на корточки рядом со мной и бесцеремонно задрал мне верхнее веко на правом глазу.

– Смотреть на свет! – приказал он.

Я вперился в яркий прожектор операционного робота, но привычной боли от яркого света не ощутил.

– Пока лежать, не двигаться, – велел Вершинский.

И тут меня начало колотить. Сильно. Мышцы сводило, дергало, зубы стучали. Вершинский положил мне руку на грудь и придерживал, не давая выгнуться дугой. Это длилось секунд десять, не больше, я даже толком не успел испугаться, а затем на меня накатила расслабленность, и я, выдохнув, распластался спиной по полу.

Вершинский глянул на церебральный монитор, отпустил меня, поднялся в полный рост, снова достал из кармана расческу и шагнул к операционному столу, на котором лежало тело Ксюши без признаков жизни. Расческу он поднес к ране выше Ксюшиного локтя, откуда торчала кость. Стоило серому металлу приблизиться к ране, он тут же принялся разжижаться, вытягиваться, словно его притягивало магнитом, и по дуге затекать в рану. Но если мне досталась доза с горошину, то в Ксюшу вылилось раза в четыре больше, прежде чем линия на пульсовом мониторе дернулась. Затем она дернулась еще и еще, принялась извиваться. Вершинский тут же одернул расческу от раны, ее край моментально отвердел, а Ксюшино сердце забилось, набирая темп, и вскоре по монитору пошли одинаковые ритмичные волны.

Я хотел увидеть, как затягивается рана, но тут Ксюша дернулась, изогнулась дугой, снова грохнулась спиной на стол, да с такой силой, что щупальца робота закачались, как ветви на ветру.

– Живо сюда! – крикнул Вершинский, обернувшись ко мне.

Я вскочил на ноги, сделал шаг, и лишь тогда понял, что без малейшего дискомфорта могу наступать на вывихнутую лодыжку. Да и вывихнутой она уже не была, сустав работал штатно, и отек сошел без остатка. Это было за гранью моего понимания, но я уже и не пытался что-то понять.

– Держи ее! – подогнал меня Вершинский. – Мне не справиться!

Вообще-то в нем весу было сильно больше, чем во мне, но Ксюша продолжала дергаться и извиваться на столе, а силы Вершинского не хватало, чтобы ее удержать. Мне пришлось положить ладони на ее голый живот, чуть выше лобка, и прижать к столу. У меня это получилось без малейших усилий. Ксюша дергалась, но я ее прижал, и она уже не билась о стол.

– Рука! – велел Вершинский.

Я схватил Ксюшу за правую руку, и прижал запястьем к животу. При этом Вершинский не мог справиться с другой рукой, хаотично дергавшейся во все стороны. На ней уже не было раны, и никаких признаков перелома я тоже не разглядел. В какой-то момент Ксюша шарахнула кулаком в край стола, и в месте удара осталась вмятина, словно туда ударили здоровенной кувалдой. Вот тут-то меня окончательно начало накрывать ощущением невероятности происходящего. У меня тут же ворох мыслей прошелестел в голове, главной из которых была мысль, что делаем мы нечто очень запретное, потому Вершинский и взял с меня клятву сохранить все в тайне.

Неожиданно Ксюша перестала дергаться, расслабилась, а огромная рана на ее груди начала сходиться краями, пока не срослась совсем, всего за каких-то секунд десять. Даже шрама не осталось. Но зато под кожей, я это отчетливо видел, что-то продолжало активно шевелится, и я вдруг понял, что под действием неведомой силы это встают на место и срастаются ребра.

Зрелище было жутким, но вскоре Ксюша совсем успокоилась, на ее теле не осталось ран, а задышала она, спокойно и мощно, как крупный зверь.

– Пока все, – сообщил мне Вершинский. – Можно отпустить. Сам как?

– Странно, – честно ответил я.

– Ты пока еще не представляешь, насколько странно. Но у нас мало времени. У Ксюши сейчас высокий метаболизм ее состояние будет быстро меняться, и часа через три снова наступит смерть. Тогда придется дать ей меньшую дозу, часов через двенадцать еще меньшую, и так, пока она полностью не выйдет из цикла.

– Дозу чего? – осторожно спросил я.

– Вещества, из которого сделана моя расческа. Но об этом поговорим позже. Разговор выйдет долгий, не простой и очень секретный.

– Меня тоже из цикла надо будет выводить?

– Надеюсь, нет, – пробурчал Вершинский. – Ты получил маленькую дозу, сам оклемаешься через сутки. Приятно не будет, но потерпишь, не барышня. Сейчас важно другое. Сейчас нам надо собрать всех наших, Чернуху, Чучундру и Бодрого, а остальных немедленно увести из поселка. Ты обещал, не облажайся. Я останусь с Ксюшей. Пока сам не позову, сюда никому не входить.

– Тут где-то раненные еще должны быть, кого мы вчера подстрелили, когда уходили, – напомнил я. – Кузнечик и Коряга. Они не смогут уйти.

– Пусть их несут на носилках, мне без разницы, – раздраженно прервал меня Вершинский. – Обещал, делай.

– Хорошо.

Я покинул операционную, и побрел по коридору к выходу. Вот только предстать перед Чернухой живим и здоровым, без объяснений, я не мог. Я понимал, если она меня увидит без намека на раны, которые она сама обрабатывала, это может вызвать у нее шок и потерю адекватности. Сейчас этого никак нельзя было допускать.

Оставаясь в тени коридора, я позвал:

– Чернуха!

– Да! – раздался ее голос снаружи.

– Можешь мне штаны закинуть?

– Ой, блин, Долговязый, чем ты меня можешь удивить?

– Закинь, говорю.

– Затейник, – с иронией пробурчала Чернуха, и вскоре в проходе мелькнули брошенные комом штаны.

Я их подобрал, натянул. Так было лучше. Ран видно не было, а окровавленная ткань заставит видеть то, чего уже нет. Воображение – сильная штука. Симулируя сильную хромоту и держась за дверной косяк, я перебрался через порог и доковылял до лавочки.

– Ты уже ходишь? – удивленно воскликнула Чернуха.

– Хай большой мастер вправлять суставы, – выдал я приемлемое, на мой взгляд, объяснение. – Чайка тоже в порядке. Заштопали.

– Фух… – Чернуха выдохнула с облегчением. – А я уж думала, что все. Ну, когда Хай тебя позвал. Мне показалось, что он хотел дать тебе возможность попрощаться с Чайкой.

– Нет. Помощь нужна была. Все в порядке. Хай мне еще кучу поручений надавал. Пока он там возится… Первым делом надо найти Кузнечика и Корягу…

– Чего их искать? – удивилась Чернуха. – Они тут, в санчасти, в реабилитационном блоке. Их туда Дохтер отправил, после того, как заштопал. Дал им снотворного, они дрыхнут, наверняка, до сих пор. Еще что надо?

– Выключить ультразвуковой генератор, – жестким тоном произнес я.

– Что? – Чернуха вытаращилась на меня.

– Что слышала. После того, как Дохтер вас запер в колодце, он на стене поставил ультразвуковой генератор и приманивал змеевиков, чтобы они не дали нам пройти мимо карьера.

– Тварей на людей натравил? – Чернуха никак не могла поверить услышанному.

– А что, по твоему, он не способен на преступления? – холодно поинтересовался я.

Она опустила взгляд, поняла, о чем я.

– Да, способен, – ответила Чернуха. – Был способен. Как будет возможность, я еще найду способ тебя отблагодарить за то, что ты ему башку снес. Пока прост скажу спасибо.

Я включил скромность и промолчал.

– Надо срочно найти генератор и выключить его, – прервала паузу Чернуха.

– Да, – я решил еще чуть подогреть ее решимость. – Хай сказал, что когда змеевиков много, они по цепочке могут передать наши координаты донной платформе, и она нас накроет ракетами. Она две ракеты выпустила, две еще могли остаться. Я не могу сам, у меня нога. Пойди к Горилле, объясни ему ситуацию. Пусть узнает у прихвостней Дохтера, где он установил генератор. Объясни ситуацию с ракетами. И скажи, что Хай велел всем уходить из поселка на север, к мосту через долину.

– Уходить?

– Обязательно, – подтвердил я. – Даже если платформа по нам не долбанет, долбанут охотники, чтобы расчистить место от тварей, которых Дохтер подманил ультразвуком. Хай их уже вызвал, на гравилете есть достаточно мощная рация.

Я и не думал раньше, что смогу так вдохновенно и складно врать. Но я обещал Вершинскому увести ребят из поселка, и я знал, как это сделать.

– Короче, Хай велел всем добраться до моста, подальше от моря, разбить там временный лагерь на краю дороги, и ждать прибытия охотников. Гориллу он назначил старшим.

– Горилла лопнет от гордости, когда я при всех это скажу, – рассмеялась Чернуха.

– Ага. Это то, что ты должна объяснить Горилле и остальным, – глуховатым тоном произнес я. – А теперь то, что есть на самом деле.

Чернуха глянула на меня с нескрываемым интересом.

– Хаю нужна команда. Мы сейчас в непростой ситуации, долго объяснять подробности, объясню по ходу дела. Но суть в том, что он выбрал тебя, меня, Чайку, а я еще порекомендовал Чучундру и Бодрого. Мы станем отрядом специального назначения тут, до прибытия охотников. И наша миссия будет очень секретной. Никто не должен знать, что будет происходить в поселке в ближайшие пару суток. Именно поэтому обязательно надо увести отсюда всех ребят, кроме нас с тобой, Чучундры и Бодрого. Ясно?

– С Чайкой что-то не так? – догадалась Чернуха.

– С ней все будет нормально, даже лучше, чем ты можешь предположить. Но есть нюансы. Ладно. Я тебе сейчас кое что покажу, только ты в обморок не падай.

Я поднялся с лавочки, спустил штаны, и дал Чернухе убедиться в отсутствии у меня ран.

– Обалдеть… – протянула она, ощупывая мое бедро. – Это как?

– У Хая есть мощнейший стимулятор регенерации. Секретная разработка. Чайка умерла на столе, он ее буквально оживил этой штукой. Но при введении больших доз там какие-то серьезные побочные эффекты. Хай сам не справится, ему нужны помощники, которые будут посвящены в тайну. Это мы. Остальным надо уйти.

– Ясно, – ответила Чернуха. – Все сделаю. Что сказать Бодрому и Чучундре?

– Скажи, что Хай их вызвал, пусть идут сюда, – закончил я, надевая штаны. – И сама возвращайся, когда проводишь Гориллу с ребятами.

– Хорошо.

Я заметил огонек в глазах Чернухи. В этом не было ничего удивительного. Любой из нас обалдел бы от гордости, если бы великий Хай выбрал его в свою секретную команду. И лишь я знал, что предстоящие несколько дней не будут занимательной игрой, а сделают нас, скорее всего, совсем взрослыми. И станет нам уже совсем не до игр в героев. Нам придется на самом деле влезть в их дырявые шкуры.

Глава 9. «НЕУЯЗВИМЫЙ»

Я не хотел удаляться от санчасти, вдруг Вершинский позовет, но мне было любопытно, что делается в поселке, и как Чернуха справляется с возложенной на нее миссией. Просидев так на жаре около часа, я хотел было уже подняться с лавочки и хотя бы одним глазком взглянуть с пригорка на поселок, но тут в дверях санчасти показался Вершинский. Я вскочил на ноги, демонстрируя готовность к действию.

– Расслабься, салага, – Вершинский жестом велел мне вернуть задницу на лавочку, а сам направился в мою сторону. – Пока все нормально. Метаболизм у твоей Джульетты в рамках цикла. А сам как себя чувствуешь?

– Мне-то что? – Я пожал плечами.

– Гарпун через плечо, – пробурчал Вершинский. – Ты тоже принял дозу реликта.

– Чего принял?

– Долгая история. Не ощущаешь прилива сил, тяги к агрессии?

– Вроде нет. А должен?

– Через часик, через пару, твое нынешнее безоблачное состояние может пойти рябью, – ответил Вершинский. – Ты должен быть к этому готов. И еще… Почему ты не пристрелил Дохтера из карабина? Я понимаю, рубка на гарпунах весьма эффектна. Но не очень эффективна.

– Я не нашел, как снять карабин с предохранителя, – сконфузившись, ответил я. – Нашел кнопку адаптации, включения прицела, включения лазера… Лазер, кстати, мне очень помог.

– Ясно. – Вершинский поднял облокоченный на лавочку карабин, сел рядом со мной и положил его себе на колени. – Вторая кнопка от стрелка – предохранитель.

Он нажал ее, и я увидел, как замерцал рубиновой искоркой индикатор готовности к бою.

– А почему не первая? – решил выяснить я. – Было бы удобнее.

– Чтобы каждый салага не палил без разрешения, – чуть усмехнувшись, ответил Вершинский. – А третья кнопка самая важная. Если стреляешь, нажав ее, гарпун взорвется при попадании, а если нет, то поразит цель, как копье, в пассивном режиме.

Я было подумал, что когда-то и сам Вершинский был салагой, но тут же понял, что мысль абсурдна. Не мог он быть салагой никак. Он самый первый охотник, некому его было считать салагой.

– Оружие и каркас без присмотра не оставлять, – велел Вершинский, вставая, и передавая мне карабин. – Пока не прибудут охотники, ты назначаешься старшим после меня. Карабин тебе пока вместо значка, для поднятия авторитета.

«Но пускать его в ход вам не разрешается ни при каких обстоятельствах, – вспомнил я фразу из стариной книги, некогда захватившей меня. – Ни при каких обстоятельствах, вы меня поняли?»

Но Вершинский ничего такого не добавил.

– Вы их еще не вызвали? – спросил я. – Но можете?

– Охотников? В гравилете есть рация. Ее хватит. Но никто из охотников не должен видеть того, что тут будет. Поэтому с вызовом повременим. Это тайна, которую ты обещал хранить.

– Но я не знаю ничего об этом… Как его… – Я помнил, что Вершинский называл вещество, но уже забыл, как.

– Реликт. – подсказал Вершинский, повернулся ко мне спиной и скрылся в дверном проеме санчасти.

Начинался закат. Свет солнца, клонившегося к морю, приобретал все более заметный красноватый оттенок, жара быстро теряла силу и отступала, подгоняемая вечерним бризом. Чернуха еще не вернулась, и это было странно, потому что у ребят, если они двинутся к мосту, около часа уйдет на дорогу, а лагерь, по прибытии, удобнее разбивать засветло, а не по темноте. С другой стороны я понимал, что всем надо собраться. Ясно же, что поселку конец, и больше сюда никто не вернется.

Конец наступал и нашей прежней жизни. Но меня это волновало куда меньше, чем состояние Ксюши. В конце концов я не выдержал, закинул на спину каркас Вершинского, водрузил карабин на плечо и направился на запад, где с пригорка открывался отличный вид на поселок. Точнее на то, что от него осталось.

Заняв удобную позицию, я разглядел внизу колонну из ребят во главе с Горилой. Они бодрым шагом двигались в сторону северо-западного выезда из карьера. Все были при оружии, у старших за спиной покачивались объемные рюкзаки, а раненных несли на носилках. Горилла молодец, он умел организовать ребят, все у него были при деле, не зависимо от возраста. Глянув левее, я заметил на склоне Чернуху, Чучундру и Бодрого, у всех тоже болтались за спиной рюкзаки, к которым было приторочено оружие. У Бодрого тяжелый «Бастард-Композит» с ленточной подачей патронов, у Чучундры ракетное ружье, а у Чернухи легкая охотничья винтовка. Я поспешил вернуться на лавочку, так как не знал, рассказала ли остальным Чернуха про мое чудесное исцеление. Не хотелось никого шокировать.

Поднявшись на пригорок, Чернуха увидела меня и помахала рукой, а я ей в ответ. Ребята подошли и расселись на лавочке справа от меня, а рюкзаки и оружие сложили у ног.

– Горилла увел всех, – сообщила Чернуха. – Если не будут сопли жевать, до темноты разобьют лагерь. Покажи им.

– Ногу? – уточнил я.

– Нет, блин, задницу. – фыркнув, ответила Чернуха.

Я встал с лавочки и уже привычным движением спустил штаны.

– Хрена се… – протянул Бодрый, оглядывая мое бедро. – Хрен бы поверил, если бы сам не увидел. Что это?

– Думаю, это вопрос к Хаю, – ответил я, натягивая штаны. – Все знают, почему остались тут?

– Чернуха сказала, что Хай нас выбрал, – неуверенно пробормотал Чучундра. – Странно это. Особенно в моем случае. С какого перепугу меня можно было выбрать для чего-то серьезного?

– Для очень серьезного, – заявил я, затягивая пояс надетых штанов и снимая боевой каркас.

Чучундра удивленно приподнял брови, в глазах Бодрого блеснул нескрываемый интерес. Я уселся на лавочку.

– Уполномочен заявить официально, что… – Мне пришлось выразительно поставить карабин у ноги, чтобы придать словам вес. – Короче, нас всех Хай выбрал в свою новую команду особого назначения. На нас будет возложена особо секретная миссия, которую Хай не может поручить никому из действующих охотников.

– Это значит, что мы тоже теперь охотники? – осторожно поинтересовался Бодрый.

– Нет, – спокойно ответил я. – Чтобы стать охотником, надо пройти учебку, зазубрить кучу теоретических знаний, выработать кучу полезных навыков. И, скорее всего, нам это предстоит. Но сейчас мы не охотники. Мы личная гвардия Хая. И никто, кроме нас, в эту гвардию не входит.

– Охренеть. – Бодрый присвистнул. – Так даже круче. Ну, лично мне. А что надо делать?

– Прежде всего, хранить тайну, – раздался со стороны санчасти голос Вершинского.

Мы как по команде повернулись к нему. Он сделал несколько шагов в нашу сторону, остановился, сцепил за спиной руки и отставил ногу, как положено по стойке «смирно». Затем медленно, внимательно, оглядел нас по очереди, с головы до ног. Не знаю, как другим, а мне не по себе стало от столь пристального изучения.

Солнце низко склонилось над морем, светило, как прожектор, вдоль улицы, от чего тень Вершинского выглядела длинным чернильным росчерком на розовой известковой пыли. Его темно-синяя форма в угасающем красноватом свете дня сделалась почти черной, и черты лица стали жесткими, как у статуи в школьном кабинете для рисования.

Он достал из кармана серую расческу, заметно потерявшую в длине. Видимо, он уже дал Ксюше вторую дозу.

– Чернуха, говорят ты стреляешь хорошо? – сощурившись, поинтересовался Вершинский, подняв расческу на уровень глаз и глядя на нас сквозь зубья. – Со какой дистанции попадешь вот в это?

Мы с него взгляд не спускали, как загипнотизированные.

– Метров с пятидесяти, думаю, из винтовки не промахнусь. Ну, может не с первого раза, – негромко ответила Чернуха.

– Хорошо. – Вершинский повернулся к нам спиной, и принялся отсчитывать шаги, удаляясь на восток, вдоль улицы.

Я сглотнул, понимая, что Вершинский собирается продемонстрировать невероятную прочность материала. И, возможно, раскрыть нам его тайну. У меня сердце забилось чаще, но только этим дело не ограничилось. Стоило возбуждению охватить меня, оно начало овладевать телом уже неконтролируемо, наливать его силой, упругостью и желанием что-то сломать. Я даже кулаки сжал, чтобы не шарахнуть с размаху по доске, на которой мы сидели. Меня прошиб холодный пот, а волосы по всему телу встали дыбом. Похоже, Вершинский не просто так интересовался моим состоянием, вот оно и начало меняться.

Тем временем Вершинский отсчитал нужное число шагов, ощупал толстенную доску такой же лавочки, как и наша, устроенной у самого крайнего дома, нашел щель между доской и бревном, и вставил в нее расческу. Я подумал, что это он зря. Каким бы прочным ни был материал расчески, при попадании ее вырвет пулей и унесет черте знает куда. А нам что-то надо давать Ксюше, пока цикл не закончится. Но лезть с советами к великому Хаю у меня не повернулся язык.

Вершинский направился к нам, и в нем уже с трудом угадывался старик, представший перед нами утром. Его походка стала пружинной, очень уверенной, хотя хромота на правую ногу все равно была очень заметна.

– Огонь по готовности! – приказал он, продолжая вышагивать в нашу сторону.

Чернуха отстегнула полуавтоматическую винтовку от рюкзака у своих ног, перехватила ее поудобнее, стволом вниз, а когда Вершинский оказался за ее спиной, присела на одно колено, сняла оружие с предохранителя и выстрелила. Пуля выбила фонтанчик щепок и древесной пыли из лавочки чуть левее расчески. Чернуха сделала несколько вдохов, снова вжала приклад в плечо и произвела еще один выстрел, на это раз точный. Мы даже головы невольно вжали плечи, с таким резким визгом пуля срикошетила от расчески.

Меня больше всего удивило, что после попадания винтовочной пули расческа так и осталась торчать из щели. Будь на ее месте стальная пластина, ее бы не только продырявило, но и выбило на много метров. А расческа приняла пулю, да еще с рикошетом, и осталась на месте. Чернуха тоже это заметила и теперь смотрела поверх прицела взглядом, полным удивления.

– Оружие на предохранитель, – скомандовал Вершинский.

Вслед за ним мы отправились посмотреть на результат попадания. Ребята поудивлялись, пощелкали языками, а я попытался выяснить причину того, что удивило именно меня.

– Как она в щели осталась при таком ударе? – осторожно спросил я.

– В этом главная особенность вещества, под названием реликт, – объяснил Вершинский. – Оно не просто прочное. Оно именно поглощает приложенную к нему энергию, и отправляет неизвестно куда. Альбинос считал, что на квантовый уровень существования материи. У меня нет причин это оспаривать. Причем, если мощность приложения энергии низкая, материал этому сопротивляется не очень активно. Возьми ее в руку.

Я взял. Расческа, как расческа, но заметно тяжелее, чем я ожидал.

– Теперь медленно перемести ее в сторону.

Я переместил, ощущая, что расческа имеет инерцию заметно большую, чем ее масса. Это было поразительно. Всем же известно, что гравитацйионная масса всегда равна инерционной. Но тут расхождение было заметным даже без точных приборов.

– А теперь быстрее, – велел Вершинский.

Я попробовал резко сместить кулак с зажатой в нем расческой, и ощутил, что инерционное сопротивление заметно возросло, хотя масса осталась той же.

– Понял? – с усмешкой спросил Вершинский. – Дело не в прочности. Реликт, из которого сделана расческа, превращает любой вид энергии в нечто иное, чего мы не способны воспринимать.

– В темную энергию? – спросила Чернуха.

– Может и в темную. – Вершинский пожал плечами. – Никто точно не знает. Но представьте, какой инерцией обладает эта расческа, при попытке сдвинуть ее не со скоростью кулака, а со скоростью пули. При попадании пули она ведет себя примерно как килограмм реальной массы. Конечно, если расческу на веревочку подвесить, пуля ее откинет. Но если хорошо закрепить, как в нашем случае, пуля отскакивает, расческа остается на месте.

– Идеальная броня, – произнес Чучундра.

Вершинский глянул на него искоса и произнес негромко:

– Вот, поэтому я и здесь.

Мы притихли, поняли, что сейчас он расскажет нечто важное, нечто такое, что свяжет нашу новую команду единой и неразрывной тайной. Но вместо этого он словно вынырнул из раздумий, глянул на часы и произнес уверенным тоном:

– Так. Время истекает. Вторую дозу я дал Чайке полчаса назад, значит, еще через полчаса она выйдет из комы. Надо срочно перенести ее в колодец, иначе нам всем не поздоровится.

– В какой колодец? – вырвалось у меня.

– В котором Дохтер держал ребят, – отрезал Вершинский.

Я попытался возразить, но не успел. На меня нахлынула новая волна того же странного чувства, какое я уже испытал недавно, когда тело налилось буйной силой, волосы встали дыбом, сердце перешло на повышенные обороты, и возникло почти непреодолимое желание что-то сломать.

Но если в первый раз мне удалось сдержаться, не ударить кулаком в доску, на которой мы в тот момент сидели, то теперь непривычная сила и волна агрессии овладели мной настолько, что я не смог с собой совладать, снял с плеча карабин, перехватил его, как копье, и бросился на Вершинского.

– Не отдам! – прорычал я, и что было сил, ударил его острием гарпуна в живот.

Но вместо того, чтобы пройти через живую плоть, как сквозь масло, наконечник с глухим стуком остановился, а меня самого откинуло силой моего же удара на метр назад. От неожиданности я выпустил карабин, но тот не упал, потому что Вершинский со скоростью змеиного броска поймал его в воздухе, рванулся вперед, и придал мне неслабое ускорение ударом приклада. Я окончательно потерял равновесие, и позорно шлепнулся на задницу метрах в трех перед ногами Вершинского.

Тот резво вскинул карабин к плечу и прижал третью от себя кнопку на цевье. Это означало, что если он в меня пальнет, детонирует боевой заряд гарпуна, а там взрывчатки до фига, тварям хватает.

Я попытался взять себя в руки, но это оказалось не так-то просто. Лишь прижатая кнопка детонатора удерживала меня от немедленного повторения атаки. Ребята за спиной Вершинского рты раскрыли от удивления, сам он стоял в эффектной стойке, чуть подогнув колени и наклонившись вперед для компенсации отдачи при выстреле, а я сидел на заднице, буравя противника взглядом.

– Дыши! – приказал Вершинский. – Как можно глубже, прокачивай легкие!

Моего контроля хватило на то, чтобы выполнить приказ, я задышал глубоко и часто, и сразу стало легче. Мышцы начали расслабляться, а желание немедленно кого-то убить растворялось в крови вместе с избытком адреналина. И тут я заметил, совершенно отчетливо, что Вершинский дышит в точности, как и я. И тут у меня мозги окончательно встали на место.

Я понял, что Вершинский, не будь дураком, себе тоже влил небольшую дозу реликта, чтобы не оставаться с голой жопой среди двух ежей – меня, принявшего реликт, в Ксюши, которая приняла сильно больше. Вершинский прекрасно знал, как действует на человека это вещество, и знал, что моя вспышка агрессии – лишь дело времени. И хотя я вешу меньше Вершинского, ему со мной было бы не справиться, в силу его возраста и принятого мной реликта. Вот он и вкатил себе реликт, когда я не видел.

Я вспомнил, как пуля отскочила от расчески, вспомнил, как у меня из кожи выскакивали хирургические скобы, вбитые Чернухой. Похоже, что стоит реликту попасть в кровь, он всему телу передает свои свойства, делает каждую клетку тела настолько же непробиваемой, как он сам. Это полностью объясняло, почему мне не удалось насадить Вершинского на гарпун, как жирную скумбрию на шампур. В его крови, как и в моей, был реликт. Вершинского он тоже побуждал к агрессии, как и меня, и ему, при выплесках адреналина, тоже нужно было прогонять через себя много воздуха, как турбине на повышенных оборотах.

Так мы и глядели друг на друга, дыша, как два быка, готовые сцепиться рогами из-за коровы. Вот только рога у Вершинского были сильно круче моих, мой одурманенный мозг понимал это, и не давал телу сигнала к атаке.

Наконец я продышался настолько, что меня совсем отпустило.

– Кажется, все, – пробормотал я.

– Оружия ему пока не давать, – спокойно произнес Вершинский. – Это последствия приема реликта, которым мне пришлось ставить Долговязого на ноги после ранений.

– Он и человека делает бронированным? – удивился Чучундра.

– Да. Пулей не прошибешь, – подтвердил Вершинский. – Но, кроме того, при выбросе даже малого количества адреналина в кровь, реликт тут же побуждает к почти неконтролируемой агрессии.

– Но вы его тоже приняли, Хай? – осторожно поинтересовалась Чернуха.

– Конечно. У меня тут двое непробиваемых салаг, без всякого опыта контроля, а мне что с ними прикажите делать? Пришлось истратить ценнейший ресурс и на себя. Но, надеюсь, не пожалею об этом.

– В каком смысле? – напрямик спросил Бодрый.

– В самом прямом. Само существование реликта является тайной. И не просто тайной, а тайной, которую из живых теперь знаю лишь я и вы. О свойствах реликта, как и о нем самом, в наше время неизвестно вообще никому. О сохранении этой тайны позаботились очень мощные силы, суть которых я сам не до конца понимаю. Возможно, кто-то из вас когда-нибудь докопается до истины. Но сейчас есть задачи важнее.

– Твари в океане, – произнес я.

– Да. – Вершинский кивнул. – Много десятилетий я пытаюсь хоть как-то проредить их численность. Я создал отряд охотников, под моим руководством построены заводы, на которых делают необходимую для охоты технику. Но наших сил, не малых, надо признать, хватает лишь для обороны. Мы кое где отвоевали побережье, смогли взять под частичный контроль Средиземное море. Но этого мало. Нужен настоящий, полноценный штурм бездны. И, на мой взгляд, без применения реликта он невозможен.

– Что вам мешало создать непобедимый отряд подводных бойцов? – удивилась Чернуха. – Дали бы им реликт, и отправили бы крошить биотехов…

– Вот это и помешало. – Он ткнул в мою сторону стволом карабина, из которого угрожающе торчал наконечник гарпуна. – Поначалу я считал, что реликт – это только броня. От Альбиноса мне достались четыре батипална с броней из реликта и вот эта расческа. Ничего больше. Как-то раз, во время шторма, после доброй драки с тварями, я вернулся на борт батиплана с приличной раной. Кровь попала на корпус, и тогда я узнал, что реликт – не только броня, но и мощнейший стимулятор, регенератор, а так же причина неконтролируемой агрессии. Я превратился в зверя, и убил двоих человек, находившихся со мной на борту. И больше я реликт не применял никогда. А батипланы с броней, в виде тончайшего напыления из реликта, почти не использовал. А если использовал, на борту находился лишь я сам, и никого больше. Тогда я не нашел людей настолько мне верных, что им можно было бы доверить эту тайну. Но вы – дело другое. Вас даже не обязательно связывать клятвой. Вы мне обязаны настолько многим, что, я надеюсь, добровольно станете эту тайну хранить.

– Я точно впишусь! – заявила Чернуха.

– Я бы за вами и так пошел на край света, – поддержал ее Бодрый.

– Я подавно, – поддакнул Чучундра. – Можете из моей шкуры хоть причальный канат сплести, буду рад.

– Вы спасли Чайку. – Я тоже решил при всех сообщить о своих намерениях. – И теперь моя жизнь принадлежит вам.

– Вот и отлично, – спокойным тоном ответил Вершинский. – Теперь нам надо срочно опустить Чайку в колодец. Долговязый в этом участвовать не будет, потому что если у него от эмоций скакнет адреналин, нам придется снова его успокаивать, а времени на это нет. Если Чайка очнется не в колодце, она тут разнесет нахрен все. И никто из нас не сможет ее остановить, потому что она приняла самую большую дозу реликта.

Я думал, меня свяжут, но ничего такого Вершинский предпринимать не стал, а велел мне прогуляться до разрушенной части поселка и обратно, подышать воздухом. Последнее, кстати, он не в фигуральном смысле советовал, а мне действительно надо было глубоко дышать каждый раз, когда накатывали уже знакомые адреналиновые ощущения.

Когда я спускался с пригорка, алый круг солнца коснулся нижнем краем черты морского горизонта, и начал быстро за нее погружаться. Стремительно наступали короткие местные сумерки, над головой в темнеющем небе начали зажигаться первые звезды, и первые сверчки завели серебристые трели в зарослях полыни на склоне. Бриз быстро выметал остатки духоты и жары, словно спешил замести за собой все следы жуткого прошедшего дня. Я шагал налегке, не было при мне ни оружия, кроме зазубренного водолазного ножа, ни боевого каркаса, ни карабина, ни верного ракетного ружья. Вершинский приказал мне оставаться безоружным, пока весь реликт не выйдет из моего организма. И обижаться тут было решительно не на что. Я сам не хотел ни новых приступов агрессии, ни, тем более, их последствий. И о Ксюше я старался тоже не думать, по тем же причинам.

Внизу стало ясно, что в поселке уже догорело все, что могло гореть. Целых строений не осталось вовсе, в темнеющее небо торчали покосившиеся обугленные бревна. Под ноги тоже надо было смотреть внимательно, чтобы не напороться на гвоздь. Но у меня не было фонаря, и я уж было решил дальше не выдвигаться, но тут меня одолело столь сильное любопытство, что я не смог с ним совладать. Мне страсть как захотелось выяснить, насколько сильно изменил мое тело реликт. Ведь, если я Вершинского не смог проткнуть гарпуном, то и мне не страшны торчащие из досок гвозди. Однако я был далек от мысли пуститься бежать бегом через руины. Вместо этого я осторожно двинулся вперед, ощупывая подошвами ботинок почву под ногами, и вскоре нашел доску с гвоздями.

Подняв ее, я для начала потыкал в железное острие пальцем, но, не ощутив боли нажал сильнее. Потом сильнее, сильнее, и так давил, пока торчащий из доски гвоздь не начал вылезать шляпкой из древесины.

– Хрена се! – не удержался я от восклицания вслух. – Если научиться себя контролировать, полезная ведь штука.

Наигравшись с гвоздями, я вытащил из ножен на поясе зазубренный водолазный нож и, уже смелее, полоснул себя по тыльной стороне ладони. Результат оказался нулевым. Ни боли, ни раны. А вот звук меня поразил. Он был не таким, как если бы я по камню провел лезвием, или по броневому листу, а оказался самым обычным, каким и должен быть звук скользящего по человеческой коже ножа.

Окончательно набравшись смелости, я присел на корточки, упер нож рукояткой в утоптанную землю и со всей силы хлопнул ладонью по острию. И ничего. Я даже удара не ощутил, словно вся кинетическая энергия, как о том и говорил Вершинский, просто утекла неизвестно куда или неизвестно во что преобразилась.

Я и так находился под впечатлением от произошедших событий, но это меня вообще выбило из равновесия. Я вдруг представил, что было бы, если бы я всех, кто сейчас в поселке, убил, забрал бы у Вершинского расческу, никому бы ничего не рассказал, и стал бы единственным на Земле неуязвимым человеком. Я бы мог, к примеру, найти место на побережье, куда власть Метрополии не особо дотягивается, и где правят бандитские группировки, всех там без труда перебить и установить полное господство над территорией любого размера.

Но стоило моей фантазии разыграться, я тут же понял, что не все так уж просто. Если задаться целью меня остановить, то ничего особо сложного в этом нет. Достаточно сделать сетку из тонких тросов, поймать меня ей, посадить в какую-нибудь бронированную бочку и дождаться, когда реликт выйдет из организма. А там уже делай со мной, что хочешь.

Такая перспектива здорово меня остудила, я снова начал глубоко дышать, и через минуту меня уже полностью отпустило.

– Эй, Долговязый! – раздался сверху голос Чернухи. – Где ты там? Возвращайся, Хай зовет.

Я поднялся на ноги, сунул водолазный нож в ножны и побрел вверх по склону. Стало уже совсем темно, над головой набирал яркость пылающий Млечный Путь, словно кто-то рассыпал алмазную крошку по небу. В зарослях полыни я заметил двух светлячков. Лесистый восточный горизонт озарился тонкой полоской света – это означало, что скоро взойдет луна.

Глава 10. «БОЙ ПОД ЛУНОЙ»

Когда мы с Чернухой добрались до санчасти, Вершинский сидел на лавочке один. Каркас и карабин он небрежно облокотил о деревянную стену, но я знал, что мало в мире найдется людей, способных застать первого охотника врасплох и завладеть его оружием или снаряжением.

– Где все? – спросил я.

– Всем приказано спать до утра, – сообщил Вершинский, чуть повернув голову в нашу сторону. – Я велел организовать кубрик. Чернуха, если стесняешься пацанов, найди себе где-нибудь место, и тоже ложись спать. Если не стесняешься, то ребята в соседнем бараке. Только спасть означает спать, а не травить анекдоты. Завтра работы будет невпроворот, всем хватит. Долговязый остается со мной.

Чернуха пожала плечами и направилась к соседнему бараку.

– Садись. – Вершинский хлопнул ладонью по лавочке у бедра.

Я сел. Вокруг заливались сверчки.

– Трудная будет ночь, – произнес Вершинский. – Ты уж не подведи.

– Не подведу, – пробурчал я в ответ. – Где мое ружье и рюкзак?

– У Бодрого. Тебе оно сейчас совершенно без надобности. Ты уже ощутил, какая агрессия рождается наличием реликта в крови. Ксюша приняла дозу значительно больше твоей. Она до утра вообще нормально соображать не сможет. Считай, что в колодце у нас сидит злобный зверь, шкуру которого не пробить ни из какого оружия, но силы которого достаточно, чтобы согнуть через колено ствол ракетного ружья.

У меня снова начало клокотать внутри. Не мог я воспринимать Ксюшу в качестве зверя.

– Дыши, дыши, – посоветовал мне Вершинский. – А то опять задницей в пыль.

Я продышался. Помогло. Но внутри по-прежнему клокотало.

– И долго это продлится? – спросил я напрямик.

– Тебя часика через два отпустит. Но пока будет все хуже и хуже. Поэтому держи себя в руках, сколько сможешь.

И тут воздух содрогнулся от мощного удара. Звук был таким словно кто-то в восточной части карьера шарахнул кувалдой в известняковую стену.

– Ну, начинается. – Вершинский поднялся, велел мне надеть его боевой каркас, а сам закинул на плечо гарпунный карабин. – Идем, а то будет дел.

Я сразу понял, куда идти. К колодцу. Снова грохнуло, на этот раз еще сильнее. Над лесом на востоке засеребрилась четвертинка восходящей полной луны. У меня волосы по всему телу вздыбились, и мне пришлось снова сделать с десяток глубоких вдохов. Но помогло не очень. Меня начинало колотить крупной дрожью.

– Что-то я не очень себя контролирую, – уведомил я Вершинского.

– Придется держаться, салага. Одному мне не справиться.

Легче от его слов мне точно не стало. Мы обогнули барак и двинулись на восток, к колодцу. Кода до него оставалась пара шагов, Вершинский велел мне остановиться достал из каркаса за моей спиной мощный фонарь и протянул мне.

– Держи. Назначаешься ответственным за свет. У меня руки будут заняты, скорее всего.

Я не нашел никакого повода для гордости в назначении быть ответственным за свет, так как луна уже вышла до половины из-за горизонта, и ночь обещала быть ясной. Но спорить с Вершинским было глупо, по меньшей мере. Он явно знал и что делает, и что говорит.

Впрочем, его правота стала очевидной, стоило нам заглянуть через край колодца. Жерло цилиндрической ямы было закрыто решеткой, запертой вместо замка на толстый стальной штырь, а внутри царила тьма, которую лишь усиливал зарождающийся лунный свет.

И тут снова грохнуло, да так, что я вибрацию грунта ощутил через подошвы ботинок. С края колодца вниз посыпалась мелкая известковая пыль.

– Пока решетка на месте, волноваться особо не о чем, – сообщил Вершинский. – Но наша задача постараться сделать так, чтобы она оставалась на месте.

– А что с ней может стать? – удивился я.

– Что угодно, – пробурчал Вершинский. – Посвети вниз.

Я включил фонарь, присел на корточки у края колодца, глянул в непроницаемую черноту, и тут же разогнал ее мощным лучом света. Ксюша стояла у стены, упершись в нее лбом и рычала. Глухо, от живота, как рычат готовые к драке собаки. Затем она шарахнула кулаком в стену, с которой в нескольких местах отвалились куски и рухнули вниз, оставляя за собой пылевые следы.

Ксюша была полностью голой, но никаких эротических переживаний на этот раз у меня это не вызвало. Обрывки ее одежды валялись на полу колодца, кожа казалась синюшной, как у покойника, а непрерывное рычание и судорожные подергивания мышц вызвали всего одну ассоциацию – с зомби из фильмов. И тут на меня накатило сильнее прежнего. Я принялся судорожно дышать, но это не помогало. Я ощутил, что меня накрывает огромной черной волной, от которой нет никакого спасения.

Через секунду Вершинский отбросил карабин, выхватил у меня фонарь, что-то крикнул, но я не понял. Точнее я осознал, что не разбираю русского языка. Фраза прозвучала для меня как тарабарщина, не имеющая ни малейшего смысла. А через миг навалилась тьма, наполненная колючими искрами. Я был погружен в нее секунду, наверное, затем вынырнул в реальность, лежа на спине, и хватая ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба. По моим мышцам пробегала волна неконтролируемых спазмов и мне пришлось всю волю собрать в кулак, чтобы не обмочиться и не обгадиться.

Внезапно надо мной навис Вершинский, наступил мне коленом на грудь и прижал к земле.

– Дышать! – взревел он страшным голосом.

Теперь я понимал его отчетливо.

– Молодец. – Вершинский чуть убавил громкость голоса. – Еще, еще!

Я открыл рот и пыхтел, как предохранительный клапан на соляной электростанции, пока меня немного не отпустило. А когда отпустило, Вершинский помог мне подняться на ноги и всучил фонарь.

– Ты его чуть в колодец не уронил! – посетовал он. – Нам нужно видеть, что происходит внизу и быть готовым к неожиданностям. Свети!

Мне пришлось взять себя в руки и направить луч вглубь колодца. От увиденного я чуть снова не вырубился. Стало ясно, что Ксюша все это время не от банальной ярости долбила кулаками в стену, а целенаправленно выкрашивала куски известняка, выдалбливая в породе нечто вроде ступеней. И когда я посветил в колодец, она таким образом преодолела уже добрую половину расстояния до решетки.

– Вот, дьявол! – выругался Вершинский, и принялся копаться в багажном отсеке боевого каркаса у меня за спиной. – Стой, не дергайся.

Ксюша подняла лицо и глянула на меня. Может и не на меня вовсе, скорее всего, ее внимание привлек яркий свет, но лицо у нее было таким, что и в дурном сне не приснится. Оно было искажено, исковеркано гримасой ярости, но при этом создавало впечатление безжизненности, как жуткая маска из модельного композита. Все Ксюшины мышцы, включая мимические, пребывали в состоянии гипертонуса, что и создавало столь дикое впечатление.

Наконец, Вершинский достал что искал, и, скосив взгляд, я разглядел в его кулаке глубинную бомбочку. Мне пришлось напрячься и погасить эмоции. Умом я понимал, что он собирается делать, и что в нынешнем Ксюшином состоянии это ей точно не повредит, но любая явная агрессия в ее адрес все равно вызвала бы у меня выброс адреналина со всеми вытекающими из этого последствиями. Мне пришлось в зародыше погасить ярость, чтобы вновь не сорваться.

– В сторону! – приказал Вершинский.

Я отпрянул, а он повернул кольцо замедлителя и швырнул бомбочку вниз между прутьев решетки. Через пару секунд мощно ухнуло, выбив из колодца густое облако известковой пыли. Решетка грохнула, но штырь и петли выдержали натиск ударной волны.

– Свет! – рявкнул Вершинский.

Я направил фонарь вниз, и в клубах пыли увидел Ксюшу, распластанную на полу. Но у меня сердце не успело ёкнуть, как она вскочила на четвереньки и тут же прыгнула вверх, совершенно на звериный манер. Прыжок вышел высоким, до половины глубины колодца, но достать до решетки Ксюша не смогла, и рухнула вниз, приземлившись на ноги с высоты в полных три метра.

– Полезет по стене, кидай! – Вершинский сунул мне в руку еще одну глубинную бомбочку, а сам бросился за карабином.

Но Ксюша не полезла, она снова прыгнула, на это раз не вертикально, а чуть вбок, чтобы обеспечить себе кратковременную опору. Едва ее нога коснулась стены, она снова прыгнула и уцепилась руками за прутья решетки. Я опешил, но спохватился и метнул бомочку. Та рванула на дне колодца, снова выбив в небо клубы пыли и мелких кусков породы, но Ксюша удержалась и отогнула один из прутьев решетки с такой силой, что металл со скрежетом оторвался от мест сварочного крепления. Затем она поменяла руки и с такой же легкостью оторвала от решетки еще один прут. В результате образовалась дыра, через которую Ксюше не составило труда выбраться наружу. Она подтянулась и уже через миг встала в полный рост на краю колодца, озаренная светом восходящей луны.

Обнаженная, напряженная, до предела возбужденная, полная кипящей агрессии она напомнила мне ведьму, какие устраивали шабаш в лунном свете. Без всякого стеснения расставив ноги для большей устойчивости, расправив плечи и выставив грудь, она переводила взгляд с меня на Вершинского, словно оценивая, какую из двух целей поразить первой. Я был ближе, но Вершинский опаснее, так как уже добрался до гарпунного карабина и разворачивал его наконечником в сторону колодца.

Похоже, не смотря на кажущееся отсутствие осознанности, ум Ксюши все же работал. Если бы в ней остались только звериные инстинкты, она бы кинулась на Вершинского, ведь оружием владел только он. Но она бросилась на меня, видимо от уверенности, что этим не позволит Вершинскому выстрелить. Но он все равно выстрелил, кода она почти схватила меня. Тяжелый гарпун попал ей точно в бок, кинетической энергией ее развернуло и сбило с намеченной траектории, а затем полыхнуло взрывом, раскидав нас в разные стороны. Вершинский был настроен решительно и выстрелил при нажатой кнопке инициации детонатора. Но я не ощутил ни удара, ни боли, и даже яркая вспышка с мощным грохотом не оказали на меня поражающего воздействия. Фонарь выбило из моей руки и он, погаснув, кувыркнулся в лунном свете, упал и покатился вниз по склону.

Я вскочил на ноги после падения и заметил, что Ксюша присела на корточки, опираясь руками о грунт, как пантера перед прыжком и буравит меня взглядом.

– Расческа! – прохрипела она. – Дай!

Почему эта фраза обращена ко мне, я не сразу понял, но когда Ксюша снова бросилась на меня, стало ясно, что ее целью является боевой каркас у меня за спиной. Скорее всего Ксюша считала, что расческа там, внутри, и хотела ей немедленно завладеть. При этом, когда она с рычанием рванула в мою сторону, на меня накатила новая адреналиновая волна, то ли от страха, то ли от бессилия, то ли от привычного ожидания схватки. Так или иначе, я рефлекторно ушел с линии атаки, и сделал подсечку, как на тренировках, пока взрослые еще могли их проводить. Ксюша кувырком покатилась в залитой лунным светом полыни, вскочила на четвереньки и мы с ней снова скрестили взгляды, как шпаги на древней дуэли.

Мысли в моей голове роились при этом невеселые. Было очевидно, что Вершинский собрал нас в команду всего с одной целью – получить возможность тайно использовать реликт в охоте на биотехов. Но если кроме бронированных батипланов он собирался применять реликт еще и таким образом, вливая его в кровь для создания неуязвимых бойцов, я был готов ему оппонировать, не смотря на данные обещания. Я не был в восторге даже от своего нынешнего состояния, а уж о Ксюшином и говорить нечего.

Она снова рванула ко мне, и на это раз увернуться не получилось, мы сцепились, как два мартовских кота в палисаднике, и покатились вниз с пригорка шипя, кряхтя и обмениваясь совершенно нерезультативными ударами. Я не ощущал ни боли, ни урона, хотя Ксюша пару раз со всей силы ткнула мне пальцем в глаз. Наконец мне удалось упереться ей в грудь ногой и оттолкнуть от себя, но когда она отскочила, я увидел в ее руках остатки изорванного боевого каркаса. Все вещи из него были раскиданы по склону по пути нашего совместного перемещения.

При этом, копаясь в обрывках кевлара, Ксюша ко мне лично никакого интереса не выказывала, а когда не нашла расческу, бросилась вверх по склону, едва не обнюхивая каждую упавшую вещь.

Я представления не имел, что будет, если она доберется до Вершинского и отнимет у него расческу. Но стоило мне явственно представить предмет из реликта, во мне тут же словно поселился кто-то другой, вытеснив из сознания меня прежнего. Не вытеснив даже, а попросту отняв у меня прежнего бразды управления телом. Я все воспринимал, все осознавал, вот только телом моим уже управлял не разум, а совершенно дремучие инстинкты, никак не связанные с эволюцией рода людского. Я взревел, как медведь, получивший заряд картечи в мошонку, и, наклонившись вперед так, что едва руки до земли не достали, помчался следом за Ксюшей. И цель у меня была всего одна – та самая расческа, дьявол бы ее забрал куда подальше.

Вершинский сразу понял, что меня накрыло как следует, потому что и слепой бы понял это по моим действиям. Он встал, широко расставив ноги, наклонился вперед, вскинул карабин к плечу, и пальнул в меня с дистанции метров в пятьдесят. Гарпун угодил мне точно в грудь и взорвался, хотя ни боли, ни даже удара, как такового, я не ощутил. Меня пару раз перевернуло в воздухе, швырнуло на землю, а одежда на мне загорелась, тоже не причиняя ни малейшей боли. Я помотал головой, поднялся на ноги, и, даже не пытаясь сбить пламя, снова рванул в сторону Вершинского, оставляя позади себя дымный хвост, как комета. Обрывки каркаса и оставшиеся гарпуны были раскиданы по всему склону, и, выстрелив в меня, Вершинский уже не имел возможности перезарядить карабин. Я снова взвыл, на это раз это был клич победы, ведь никаких препятствий на пути к цели не оставалось. Вряд ли Вершинский набил полные карманы глубинных бомбочек. И у меня сомнений не было, что если мы с Ксюшей согласованно насядем на него вдвоем, то даже отменная боевая подготовка не позволит ему отстоять расческу. А что будет, когда мы ей завладеем, у меня не было ни малейшего представления.

Мы с Ксюшей переглянулись и оба сбавили темп. Она поняла, что теперь у меня те же мотивы, как у нее, и цель точно такая же. Меня охватила еще большая радость, чего уж греха таить, от ощущения, что мы с Ксюшей снова напарники и снова действуем заодно. Мы с ней взревели в унисон, и, набирая скорость, помчались на Вершинского с двух направлений, как атакующие хищники.

На мне догорела одежда, и ее остатки слезли с меня, как старая кожа со змеи. Меня это окрылило, я словно освободился от сдерживающих меня пут – социальных, этических, да и вообще человеческих. Я и ботинки сбросил, пытаясь избавиться от всего, что делало меня человеком. Мы с Ксюшей впервые оказались друг перед другом полностью обнаженными, но теперь ее тело не казалось кошмарным, как у зомби, а наоборот, омытое лунным светом, представлялось мне запредельно совершенным, еще более манящим, чем прежде. Я ощутил, как сам наливаюсь новой, дополнительной силой, сильно замешанной на эротическом подтексте. У меня возникла эрекция, и Ксюша, скосив взгляд, наблюдала за мной, и от этого возбуждение во мне нарастало, как снежный ком, все больше и больше замутняя сознание. Я знал, что если бы не расческа, которую надо обязательно добыть, я бы сейчас мчался не навстречу Вершинскому, а навстречу Ксюше, чтобы овладеть ей по-настоящему, по-взрослому, даже по звериному. И она бы точно не отказала мне.

При той мощности, которую теперь развивали наши мышцы, мы бы, наверное, могли обогнать собаку, испуганную выстрелом. Нас отделяло от цели всего метров десять, когда с запада, со стороны санчасти, ухнул выстрел из ракетного ружья. Между нами полыхнуло. Попадание было метким, ракета угодила точно в центр воображаемого треугольника, на углах которого мы все располагались. Вершинского отшвырнуло в сторону колодца, а нас с Ксюшей друг от друга. Потребовалась секунда, чтобы снова встать на ноги, но Вершинский тоже принимал реликт и был не медлительнее нас. Он, не вставая, схватился за решетку, и одним мощным рывком выдрал ее из всех креплений. Мы с Ксюшей бросились на него, но проклятый взрыв слишком сильно отбросил нас, и мы не успели – Вершинский проскользнул в колодец, повис, схватившись руками за прутья, и, раскачиваясь, как гимнаст, сдвинул решетку так, чтобы она закрыла жерло колодца.

С учетом силы, какую продемонстрировала Ксюша, сгибая и корежа металл, эта решетка не представлялась мне серьезной преградой на пути к цели, но когда Ксюша попыталась ее приподнять, оказалось, что коса нашла на камень – Ксюша тянула решетку на себя, а Вершинский удерживал ее, упираясь ногами в стенку колодца.

Железо заскрипело от напряжения, но в это момент прямо под ногами у Ксюши разорвалась ружейная ракета. Я был близко, меня швырнуло от колодца, а Ксюшу перевернуло в воздухе и отбросило метра на три вперед. Вскочив на ноги я обернулся, и увидел на западе, у торца санчасти, а так же на южной стене и на вершине пригорка силуэты трех стрелков, резко очерченные лунным светом. Понятное дело, что это были Чучундра, Бодрый и Чернуха. Причем, у Чернухи было, скорее всего, именно мое ружье, своего у нее сроду не водилось.

Стрелки располагались тактически грамотно, не сбились в кучу, как это было бы если бы они спросонья выскочили, услышав взрывы. Они прикрывали друг друга с приличного расстояния, сохраняя возможность держать под прицелом колодец. К бабке ходить не надо, сами они до этого хрен бы додумались, а Вершинский нас с Ксюшей переиграл. Пока я экспериментировал с ножом и грезил о захвате фронтира, он отдал ребятам необходимые распоряжения, под видом, будто отправил их спать. И мое ружье отдал Чернухе, дьявол бы ее взял за задницу.

Если бы мы даже с Ксюшей ринулись на любых двух стрелков, третий нам бы все равно не дал беспрепятственно достигнуть цели, имея достаточно времени на перезарядку, что обеспечило бы ему нужную плотность огня. Остальные тоже не стали бы покорно ждать нашего приближения, так что лобовая атака в сложившейся ситуации вообще не имела ни малейшего смысла.

Нужна была хитрость, но ум у нас с Ксюшей хотя и работал, но не был отстранен реликтом от управления телом. От бессилия я едва взвыл, понимая, что нам не дадут выковырять Вершинского из под решетки, и сделать с этим пока ничего нельзя.

Внезапно я услышал неподалеку журчание, но не стал оборачиваться, сразу понял, что это Ксюша справляет малую нужду. У меня тут же возник такой же позыв, и я не в силах его сдерживать, слил из организма лишнюю жидкость. Удивительно, но как только я закончил, у меня заметно увеличилась ясность мысли, и в голове начали рождаться рассыпавшиеся недавно логические цепи.

Неподалеку валялся гарпунный карабин, но он был разряжен, а четыре оставшихся гарпуна Ксюша собственноручно выпотрошила намного ниже по склону. Но никакого другого выхода, кроме как снять стрелков из гарпунного карабина, я не видел. Обернувшись к Ксюше, которая не спешила подниматься с корточек и тоже оценивала ситуацию, я с огромным трудом выдавил из себя три слова:

– Гарпуны. Склон. Надо.

В глазах Ксюши читалась усиленная работа мысли, затрудненная наличием реликта в крови. Я не был уверен, что она вообще понимает слова, ведь и я сам, не смотря на меньшую дозу, в какой-то момент не понял речь Вершинского. Пришлось осторожно, бочком, начать двигаться к оброненному карабину, в надежде, что Ксюша как-то сама соединит одну информацию с другой.

И она поняла. Не вставая, она сложила руки, рухнула на бок и колбаской покатилась прочь от колодца, вниз по склону. Никто из ребят не стрелял, видимо, им было строго настрого приказано выполнять лишь полученные инструкции, и не импровизировать в условиях полного непонимания происходящего. Это нам было на руку.

Наконец я заметил, как Ксюша добралась до первого гарпуна. Я боялся, что она схватит его, и побежит наперевес с ним ко мне, став очень удобной мишенью для любого из стрелков с ракетными ружьями. Но нет. Она поползла, прикрывая гарпун телом так, чтобы никто его не увидел. И это меня озадачило. Я вдруг отчетливо осознал, что на одних звериных инстинктах так действовать не получится, а это значит, разум возвращается не только ко мне, но и к ней. И это могло быть обусловлено только одним – частичным выводом реликта из организма вместе с мочой, от которой мы недавно избавились.

И тут же возникло еще более острое желание завладеть расческой. Я понимал, что если реликт выходит из организма, его надо восполнить. Сердце забилась чаще, хотелось броситься к колодцу, разорвать решетку руками, выволочь Вершинского наружу и вытрусить все содержимое его карманов.

Я повернулся к колодцу и встретился взглядом с Вершинским, который продолжал висеть на руках, ухватившись за прутья.

– Отпускает? – спросил он.

– Кажется, – не без труда произнес я. – После того, как поссал. Нужен еще реликт. Дайте расческу!

– Это уж хрен тебе по колено, салага. – Вершинский задороно заржал. – Ее у меня нет. Она у Бодрого.

– Врете! – я сорвался на крик. – Вы бы ее никому не отдали!

Ксюша тем временем добралась до второго гарпуна, и, пряча оба снаряда под собственным телом, поползла обратно.

– Ксюша в себя придет не скоро, – сообщил Вершинский, не обращая внимания на мои истерики. – Ей нужно еще два, а то и три раза опорожнить мочевой пузырь, прежде, чем реликт выйдет из организма настолько, чтобы она начала соображать хоть немного. И если ты не хочешь, чтобы она убила кого-то из ребят, ты должен делать, что я скажу. Выполнишь все, я дам тебе еще немного реликта и будем уменьшать дозу постепенно.

На слова о постепенности уменьшения дозы я не особо обратил внимание, ухватившись за главное – мне пообещали реликт. Не важно сколько, важнее принять его как можно скорее.

– Что нужно делать?

– Пока Ксюша меня снизу не видит, ты отодвинешь решетку, выпустишь меня и дашь уйти. Реликт я оставил на дне колодца. Твоя задача – заманить в колодец Ксюшу. Мы вас закроем, а выпустим только когда весь реликт выйдет из ваших тел.

План показался мне очень сумбурным, но перспектива получить еще одну дозу подавляла все другие мотивации. Я схватился за решетку и одним рывком сдвинул ее в сторону. Вершинский перебрался руками по прутьям, подтянулся и выбрался наружу. Не вставая, чтобы не попасть в поле зрения Ксюши, он кубарем перекатился, забрал свой карабин, и только потом вскочил на ноги и бросился бегом в сторону санчасти.

Мне хотелось как можно скорее спрыгнуть в колодец и добраться до оставленного там реликта, но тут до меня дошло, что я при всем желании не смогу его принять. Ведь он разжижался только при соприкосновении с кровью, а как я пущу себе кровь, если даже стальное лезвие не способно пробить насыщенную реликтом плоть? Я выхватил нож, полоснул себя по руке, но никакого эффекта это не возымело.

Отчаяние охватило меня, я пинком отбросил решетку, но тут понял, что надо взять себя в руки и просто дождаться, когда весь реликт выйдет из организма, а потом принять новую дозу. Ксюша тем временем преодолела половину расстояния до колодца и я направился ей на встречу, уже не пытаясь ни от кого прятаться.

– Где карабин? – с трудом произнесла она, когда до нее оставалось метра три.

– Мы не сможем принять реликт, пока он весь не выйдет из тела, – сообщил я. – Кожу не пробить Хай сбежал, реликт остался на дне колодца. Мы его разделим с тобой.

Ксюша отбросила гарпуны и поднялась во весь рост. В лунном свете, обнаженная, без тени стеснения, она выглядела не просто великолепно, а волшебно, как часть моих самых смелых мечтаний. И я тоже, уже совершенно не стыдясь вновь возникшей эрекции, протянул ей руку. Ксюша с интересом глянула мне ниже пояса, затем словно облизала взглядом от бедер до груди и сжала мою руку в непривычно горячей ладони. У меня сердце готово было выскочить из груди, по всему телу выступила сначала холодная, затем горячая испарина. Мы шагнули друг к другу, Ксюша потерлась щекой о мое взмокшее плечо, а затем прижалась ко мне всем телом, животом и бедрами, от чего по всему моему телу прошло нечто вроде судороги. Я ощутил, что она тоже вся мокрая.

Я без труда поднял ее на руки и понес к колодцу, утопая в аромате ее волос. Но уже через несколько шагов я ощутил, что голым ногам больно ступать по камням. Похоже, реликт покидал тело не только с мочой, но и с потом. Споткнувшись, я чуть было не уронил Ксюшу, но мне удалось аккуратно поставить ее на ноги.

– Что такое? – уже почти нормальным голосом спросила она.

– Я принял раза в три меньше реликта, чем ты. Он выходит. Ногам больно.

Она что-то ответила, но я не понял что именно, потому что мощный приступ головокружения свалил меня с ног и утопил в черноте бессознательного состояния.

Глава 11. «ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС»

Утром я проснулся, или скорее очнулся на кровати в санчасти. Подташнивало, голова немного кружилась, а пить хотелось так, словно я неделю пересекал пустыню, причем, в качестве вьючного верблюда. К счастью, кто-то заботливо оставил на тумбочке полный стакан воды. Я приподнялся, схватил его, и жадно осушил в несколько гулких глотков. Стало легче. Голова перестала кружиться, но в ушах все равно шумело. А вот воспоминания жуткого дня и ночи оставались отчетливыми.

Я был в одних плавках, кто-то снял с меня всю одежду. Откинув простыню, я обнаружил на левой руке с десяток крошечных ранок, оставленных пневматическим инъектором. Выходит, за ночь меня нашпиговали уколами. Не мудрено, что состояние так себе. Я поискал глазами одежду и заметил ее в углу у окна, аккуратно сложенную на самодельном табурете. Никто из пацанов не стал бы ее так складывать, значит, или Ксюша очнулась раньше меня, или меня раздевала Чернуха.

Одевшись, я выбрался из барака. Утро было ранним, солнце сияло над волнистой полосой леса к востоку от карьера, отбрасывая длинные тени. Бухту с пригорка было видно отлично, она растянулась, как рыбина на песке, поблескивая рябью, похожей на чешую. Земля еще не успела толком прогреться, и бриз дул в сторону моря, принося с луга за карьером ароматы разнотравья. Прислушавшись, я различил голос Вершинского, отдававшего команды. Я направился на звук, и вскоре вышел к ровной площадке, на которой стоял гравилет. Вершинский сидел на ящике, а Бодрый, Чучундра и Чернуха загружали в отсек оставшееся оружие, боеприпасы и другие ценности, оставшиеся после ухода наших.

Ксюши нигде видно не было. С одной стороны, мне стало не по себе, но ни Вершинский, ни ребята не выказывали никаких признаков беспокойства, что несколько меня удивило.

– О! – Вершинский обернулся на звук моих шагов. – Очнулся. Как самочувствие?

– Таксебечно, – отшутился я, хотя на душе скребли кошки.

Вершинский поднялся с трудом. Он снова выглядел как старик, точно так же, как когда мы его выволокли на берег из бухты. Не осталось в нем ничего от пружинной походки и молниеносной реакции, какую он вчера демонстрировал после приема реликта.

– Где Ксюша? – напрямую спросил я, понизив голос, чтобы ребята не слышали.

– Отпросилась погулять, – не моргнув глазом, ответил Вершинский.

Но я сразу понял, что дело не чисто. Что-то случилось, но что, я не понимал.

– Вы ее одну отпустили? – напряженно спросил я.

– С ней ничего уже не случится, – ответил Вершинский, сделав легкий акцент на слове «уже». – Ладно, давай пройдемся. Я тебе покажу где она.

Я больше не знал, что спросить. Просто поплелся за Вершинским, который велел мне повесить на спину его каркас и взять карабин. Ему тащить оружие и снаряжение в гору было тяжело, я это сразу понял.

Минуты через три мы добрались до восточного края карьера, вскарабкались на насыпь, и я сразу увидел Ксюшу. До нее было метров двести, она сидела на краю луга у изгиба реки и плела венок из маленьких желтых цветов. Ее безмятежный вид, отсутствие при ней винтовки, рюкзака, и этот венок из цветов настолько не вязались с моими недавними воспоминаниями, что я малость обалдел.

– У нее что, кукушка улетела? – осторожно поинтересовался я.

– Что? – Вершинский не понял моего сленга, потом до него дошло. – Нет. С головой у нее все нормально. Просто ей надо привыкнуть.

– К чему? – Я сглотнул, и решительно посмотрел на Вершинского.

– К новому статусу. – Он отвел взгляд. – Мне не удалось ее вывести из цикла.

– Это как?

– Откуда мне знать? Видимо, есть какая-то предельная доза реликта, после которой выйти из цикла уже невозможно. Слушай, не кипятись! Я действовал наобум! Никаких данных об исследовании реликта мне найти не удалось. Я сам его принимал малыми дозами, снимал с напыления на броне батиплана, а не с расчески. И перестань буравить меня взглядом! Когда Ксюша лежала мертвая, я задал тебе вполне конкретный вопрос, на что ты готов ради того, чтобы она ожила. Ты сказал, что на все. Вот она, живая. Остынь. Или было бы лучше, если бы я ее не оживлял?

Такая постановка вопроса поставила меня в тупик.

– Я без претензий. – Мне пришлось отвести взгляд. – Что значит «не смогла выйти из цикла»? Как это выражается?

– Ну, обычно, если принять реликт, то через некоторое время он выходит с мочой и потом. Ты валяешься какое-то время без сил, в полной апатии, не ешь пару дней, потом активность восстанавливается. Так было со мной…

– И с другими, – догадался я.

– Нет, с другими как раз вышло иначе, – голос Вершинского сделался глухим. – Я раскрыл тайну одному человеку. Близкому другу. Соратнику. Бойцу. Чтобы не портить броню батиплана, смывая с нее кровью драгоценное напыление, он спер у меня расческу, и вкатил себе столько реликта, сколько приняла кровь. Он хотел драться с биотехами и побеждать. В этом была мотивация его поступка. Тогда мы и узнали, как реликт действует на человека в предельной дозе. Ну, сверхсила, звериные повадки, неконтролируемая агрессия. А когда реликт вышел, мой соратник умер. И чтобы его оживить, я дал ему вторую дозу, уже не предельную. Но подействовала она, как предельная, разве что приступов агрессии было меньше, и она дольше выводилась из организма. Но когда она вышла, снова наступила клиническая смерть. Пришлось еще раз вкатить. На третий раз агрессия вообще не проявилась, и я решил, что мой друг выходит из цикла, еще пара доз, и все. Но у меня не получилось это проверить. Пользуясь собственной неуязвимостью, мой друг ушел в океан, крушить биотехов. И крушил, крушил, крушил… Ему бы вернуться, но ярость захватила его, и он прозевал выход реликта из организма. Ну, а дальше клиническая смерть вдали от меня. И вдали от реликта. Но я был уверен, что он выходил из цикла.

– На основании чего? – Я повернулся к Вершинскому спиной и стал глядеть, как Ксюша доплела венок, надела себе на голову и подставила лицо солнцу.

– На основании того, что с каждым приемом снижалась агрессия, а промежутки между приемом и клинической смертью с нескольких часов удлинились до двух дней. У Ксюши так же.

– Что у нее так же, если одна ночь прошла? – с раздражением спросил я и осекся.

Я вспомнил про десять ранок у меня на руке. Сомнительно, чтобы все они появились за одну ночь.

– Вы меня накачали седативами? – не оборачиваясь, спросил я.

– Да. Пять дней прошло. Промежуток между приемами реликта у Ксюши тоже удлинился. Но из цикла она не выходит.

– Может, мало времени?

– Может, – ответил Вершинский. – Но я не могу дольше держать тебя в анабиозе. Так что придется тебе принять все, как есть. Расчески осталось три четверти. Доза для поддержания цикла требуется самая малая. В общем, хватит надолго. Есть еще один батиплан, с которого часть брони слизана, и толку от него чуть. Там тоже надолго хватит, но его в кармане не потаскаешь, не расческа. Возможно, через месяц или два Ксюша выйдет из цикла. Или промежуток между приемами вырастет до года. Я не знаю. Но надо быть готовым, что из цикла она не выйдет, и ей периодически придется вводить реликт. Я стар, я не могу брать на себя такую ответственность, и не смогу быть всегда рядом. А ты сможешь. И, будь добр, не допусти того, чего я допустил со своим другом. Не дай Ксюше остаться одной, когда реликт выйдет из ее организма.

Он достал из кармана расческу и без затей протянул мне. Я взял. А что еще оставалось. Насколько ее хватит? На год? На месяц? Никто не знал.

– Приступы агрессии у не прекратились, – добавил Вершинский. – Точнее, она без труда их контролирует. Неуязвимость и суперсила остались. Не хочется сейчас об этом говорить, но это плюс.

Возразить было нечего. Выбор у меня был невелик. Или бы Ксюша умерла пять дней назад, или умрет позже. Но нам ведь всем умирать. Так что я все больше приходил к выводу, что поступил верно.

– От твоего обещания я тебя освобождаю. – Вершинский вздохнул. – Я рассчитывал на другой исход. А при таком ты мне ничего не должен.

– Выгоняете? – не оборачиваясь, спросил я.

– Нет. Захотите, останетесь. Я буду рад.

Мы помолчали с минуту, глядя, как Ксюша встала и пошла побродить в траве на лугу.

– Я останусь. И Ксюша останется, – уверенно заявил я. – Просто мне теперь тоже надо будет привыкнуть. Но не к тому, что она стала пуленепробиваемая. Мне придется привыкнуть к тому, что раз в несколько дней она будет умирать у меня на руках.

Скосив взгляд, я заметил, как Вершинский сжал губы.

– Кроме расчески реликта больше нет, – объяснил мне он. – Я надеялся, что найду хоть что-то на базе. Беспилотники, броню, хоть что-то, что можно использовать для охоты. На базах, брошенных до войны, что-то должно было остаться, если верить Альбиносу. Тут одна из них. Проблема в том, что реликту нельзя придать другую форму, кроме той, что придана ему на заводе. Но, кроме расчески, я видел его только в виде тончайшего напыления. Если мы что-то найдем, всегда можно снять деталь с напылением, пластину, штангу, крепеж. Понимаешь? Нам надо найти еще что-то. Тогда ты всю жизнь сможешь держать Ксюшу в цикле.

Это было ясно, но меня и не требовалось мотивировать. Теперь я был мотивирован по самое некуда и без намеков Вершинского. Я ощутил, как за несколько минут перестал быть мальчиком, и сразу стал мужчиной.

– Зачем же вы загружаете гравилет, если нам еще базу обследовать? – удивился я.

– Мы не будем ее обследовать, – ответил Вершинский. – Мы переберемся туда сами, займем эту базу, превратим в свою, а затем двумя гравилетами, с тобой вместе, перевезем ребят во главе с Гориллой, вызовем охотников, и отсюда начнем штурм бездны. Удобнее места не придумать. Тут бухта, корабли, штольни. И, возможно, реликт.

– Не понимаю, – я пожал плечами. – Вы же говорили, что само существования реликта должно оставаться тайной. Если мы всех перевезем на базу, охотники туда прилетят, какая же это тайна? Зачем мы ребят из лагеря увели?

– Все же ты еще салага, – Вершинский добродушно усмехнулся. – Ребят мы увели, потому что ты, я, Ксюша, были накачаны реликтом. Ты и Ксюша впервые. И любой бы, кто ваше поведение лицезрел, сразу бы понял, что происходит нечто из ряда вон. Но Ксюша за пять дней научилась себя контролировать. Кто поймет, что с ней что-то не так? А реликт? Если в него не стрелять и не дать ему соприкоснуться с кровью, кто поймет, что это какое-то необычное вещество? Никто. Знать обо всем будет только наша команда. А если кто-то столкнется с чем-то необычным, в первую очередь оповестят меня. А я уже найду как разрулить ситуацию. Главное не палиться явно.

– Что это значит?

– Ну… Представь Ксюшу в бою. Это будет выглядеть необычно. От нее же реально будут пули отскакивать. Ну, кто-то подумает, что не попадают, а если кто близко окажется? Поэтому в бой со всеми вы ходить не будете. У вас будут только специальные задания. Это и будет способствовать сохранению тайны.

– Когда на базу? – спросил я.

– Через полчасика.

– Ясно. – Я сунул расческу в карман, поудобнее перехватил карабин, и начал спускаться с насыпи.

Вершинский развернулся, и побрел обратно к гравилету, прихрамывая на правую ногу.

На лугу трава была зеленой, не такой сухой и колкой, как вдоль склона Горы Циклопов. Хотелось снять ботинки, но это было глупо, черте на что можно было наступить босиком. Трава шелестела, когда я задевал ее штанинами, и Ксюша не могла меня не услышать. Но она не обернулась, даже когда я был в двух шагах у нее за спиной. Я скинул на землю боевой каркас, отложил карабин, и уверенно, не как раньше, совсем по-взрослому, обнял Ксюшу за плечи и прижал к себе. Она не отстранилась, а чуть запрокинула голову, прижавшись затылком к моей щеке. В носу у меня защекотало от цветочной пыльцы с венка на ее голове, но чихнуть в такой ситуации было бы совершенно не к месту, и я сдержался.

– Вершинский сказал, что выхода не было, – прошептала она, все еще не поворачиваясь ко мне. – Он сказал, что я умерла.

– Это правда, – так же шепотом ответил я, снимая венок с ее головы.

– Но ведь Вершинскому на меня было бы наплевать. Он бы не стал на меня тратить ценный ресурс. Я думаю, что при нем умерло очень много людей, хотя расческа была у него в кармане. Что он взял с тебя за мою жизнь?

– В смысле? – Я сделал вид, что не понял.

– Ты ведь выкупил мою жизнь, иначе быть не могло. Только ты мог убедить Вершинского применить реликт, когда ничего другое не вернуло бы меня.

– А, ты об этом… Ну, я обещал ни в чем не перечить ему, и стать его рабом до конца его жизни. Малость, в общем. Малость за счастье оставить тебя в живых.

– Я думала, так только в кино бывает, – прошептала она. – Или в старинных легендах. Помнишь, Орфей спустился в царство мертвых, чтобы вернуть в мир живых свою женщину. Я себя именно так и чувствую. Мы оба заплатили большую цену, чтобы остаться вместе. Но вытащил меня именно ты. И ты убил копьем моего дракона.

– Это ты драматизируешь. – Я набрался смелости, отбросил венок, и развернул ее за плечи лицом к себе.

Она тоже повзрослела за эти пять дней. Наверное даже больше, чем я. Я вдруг понял, что все мои мечты о Ксюше, все эротические фантазии на ее счет были, по сути, смешными и детскими. До сегодняшнего дня.

– Выйдешь за меня замуж? – напрямик спросил я.

– Мы еще мелкие для этого.

– Пять дней назад были, теперь нет.

– Тьфу, дурачок. – Ксюша закрыла глаза и прижалась щекой к моему плечу.

Я поцеловал ее за ухом. Ее кожа была мягкой и бархатной, ни за что не скажешь, что от нее сейчас пуля отскочит.

– Понятное дело, что пока нас никто не зарегистрирует, – согласился я. – Разве что Вершинский, как капитан. Капитанам дана такая власть.

– Глупости это все. – Ксюша в ответ поцеловала меня в шею, от чего у меня словно солнце внутри зажглось. – Какая разница, замуж, не замуж. Нас обручило нечто большее, чем человеческая воля и власть.

– Наверное, – согласился я, боясь спугнуть долгожданное счастье. – Но мне очень хочется сказать одну фразу.

– Так скажи, – прошептала Ксюша.

– Пока смерть не разлучит нас, – произнес я.

Ксюша открыла глаза, и наши взгляды встретились.

– Глупая фраза, – сказала она.

– Почему?

– Потому что она для других, не для нас. Пустой пафос. Нас с тобой смерть будет разлучать каждые три дня. Я буду умирать рядом с тобой много раз, если не выйду из цикла. Нам обоим к этому придется привыкнуть.

– А я буду возвращать тебя в мир живых, – продолжил я. – Вершинский отдал мне расческу. И вернул мне данное ему обещание. Мы можем уйти, когда захотим, куда захотим.

– Это лучше любого обручального кольца. – Ксюша улыбнулась.

– Что? – не сообразил я.

– Расческа. Она лучше любого обручального кольца. Я ведь не смогу сама принять реликт. Пока он не выйдет, вторую дозу не принять. А когда выйдет, я умираю. Мне от тебя никуда не деться, даже если ты станешь старым, лысым, и ужасным занудой. Есть только один вариант от тебя избавиться.

– Это какой? – Я понял, что она шутит.

– Ночью я могу задушить тебя подушкой, сил у меня теперь хватит, забрать расческу, отдать любовнику, и сбежать с ним.

– Тогда ты нарушишь клятву, – с серьезным видом заявил я. – Нельзя никому раскрывать тайну реликта.

– А я ее не давала! – Ксюша показала мне язык.

– Тьфу на тебя! – рассмеялся я.

Ксюша подняла брошенный мной венок и надела мне на голову.

– Вот тебе венец, раз ты так хочешь, – с улыбкой произнесла она. – И можешь называть меня женой. Я не против. Все это необычно. Мы с тобой повзрослели раньше, чем у нас было время привыкнуть к этому.

– Факт.

– Меньше недели назад ты пялился на мою грудь, когда думал, что я не вижу, – как бы за между прочим вспомнила Ксюша. – А теперь ты запросто можешь потрогать ее.

Я замер, словно меня изнутри залили строительным композитом. У Ксюши и раньше получалось меня шокировать, но тут дело было в другом. Не в шоке, который я испытал от неожиданности и от того, с какой простотой Ксюша это произнесла. Нет. Я понял, что не просто могу это сделать, не просто Ксюша мне позволила, а я сейчас действительно подниму руку и положу ее Ксюше на грудь.

Я так и сделал. Ладонь моя наполнилась, а внутри разгорелся такой огонь, что меня мигом в жар бросило. Я поцеловал Ксюшу в губы, потом еще и еще, а она ответила так страстно, что я начал терять связь с реальностью. Я прижал Ксюшу к себе, мы слились в поцелуе, и словно рухнули в темную бездну бесконечной вселенной. Я перестал ощущать свое тело, и ее тело, мы как два сгустка энергии клокотали рядом друг с другом, как клокочут в гравитационных полях две звезды парной системы. Пространственно-временной континуум затрещал по швам, расползались координаты, смещались орбиты, ломались оси. Я ощутил, что она первой начала снимать с меня одежду, и мне стало плевать, увидит нас кто-то с насыпи или нет. Я расстегнул на Ксюше рубашку, обнажил ее грудь и прильнул губами к ее соску. Она утянула меня за собой, и мы рухнули в траву, где окончательно избавились от одежды.

Я знал, что делать, а Ксюша была настолько возбуждена, что мне не составило труда войти в нее уверенно и мощно, как велел мне инстинкт и страсть. И тут меня накрыло столь мощной волной наслаждения, что раньше я не мог бы представить и сотой доли такого яркого ощущения. Ксюша застонала и впилась пальцами в мои плечи. Мы почти не двигались, лишь вздрагивали вместе навстречу друг другу, и от каждого из этих толчков по моим нервам пробегала все более яркая волна света, пока он не заполнил меня целиком и не взорвался в голове, как водородная бомба. Но мы так вжались друг в друга, и было так хорошо, что мы только замерли, не размыкая тела, чувствуя, как вселенная поворачивается вокруг нас.

Лишь через минуту мы нашли в себе силы ослабить объятия. Я перевернулся на спину, а Ксюша устроилась щекой у меня на груди. Страсть медленно угасала, как заготовка меча, вынутая из горна, но по мере ее остывания во мне, подобно алмазу, крепло нечто большее, чем страсть, нечто большее, чем самое яркое наслаждение. Я понял, что это и есть любовь. И настоящей она бывает не до, как представлялось мне раньше, а именно после. Только она решает, что будет после, отвернешься ты на бок, или не захочешь отодвинуться даже на толщину волоса.

Над нами парили чайки, бриз крепчал, все больше нагибая траву.

– Надо идти, – сказала Ксюша.

Мы оделись, не глядя друг на друга, потому что откатившая страсть оставила место смущению. Но как только Ксюша застегнула пуговицу на рубашке, я тут же взял ее ладонь в свою. Так бывает, если очень хочешь пить. Вроде и некуда воде поместиться, а жажда все равно мучает. Так и мы с Ксюшей, удовлетворенные и уставшие, все равно не хотели разрывать возникший между нами контакт.

Я поднял карабин, Ксюша накинула каркас на одно плечо, и мы направились в сторону карьера.

– Я благодарна Дохтеру, – неожиданно произнесла она. – Если бы не он, у нас бы ничего не получилось. Вообще никогда. Я же непробиваемая теперь.

Я хмыкнул, сообразив, что она говорит о девственности. Так уж мир устроен, что событие, кажущееся несомненным злом, иногда имеет последствия, превращающие его со временем в очевидное добро. И выходит, что нет смысла страдать раньше времени, да и радоваться тоже. Когда событие происходит, никак нельзя понять, каким будут его последствия.

Мы взобрались на насыпь и увидели гравилет, полностью готовый к отправке.

– Ничего не будет, как раньше, – сказала Ксюша. – Вряд ли сейчас вообще можно представить, что нас ждет впереди.

– Штурм бездны, – ответил я.

– Это понятно, – отмахнулась Ксюша. – Но каким он будет? Мы все мечтали стать охотниками. Но разве могли бы такое вообразить, что с нами произошло?

– Как-то будет. – Я пожал плечами. – Так даже интереснее. Мы много лет знали, что будет завтра, а толку? Лучше было, чем сейчас?

– Может уже никогда не будет лучше, чем сейчас. – Ксюша понизила голос.

– А может станет в тысячу раз лучше. Сейчас размялись, а потом как зажжем!

Она рассмеялась, не отпуская моей руки. И мне плевать стало на все дурное, что могло ждать нас впереди. Я был счастлив. Здесь и сейчас.

«Сейчастье, – подумал я. – Наверное так это слово и получилось».

Вершинский помахал нам рукой. Пришлось отпустить Ксюшу и прибавить шаг. Впереди нас ждали новые приключения.

Глава 12. «ТРУДОВОЙ ДЕСАНТ»

Первым делом, после того, как я вышел из цикла, мы с Вершинским и Ксюшей обследовали базу, каждый ее закоулок, но не нашли никакого реликта. Вообще ничего. Иногда казалось, что нашли, но каждый раз на поверку это оказывалось напыление на деталях из каких-то металлов или неизвестных нам полимеров. Только через два дня, когда Вершинский убедился в отсутствии реликта, мы с ним двумя гравилетами, на малых высотах, чтобы не попасть под удар ракетной патформы, начали перевозить отряд Гориллы.

Перебравшись на базу, ребята начали обживаться, Вершинский расконсервировал солнечно-соляную электростанцию и развернул узел дальней связи с антенным полем на гребне Горы Циклопов. Когда все было готово, он сообщил охотникам в Турции о своем местоположении.

Но первыми в Крым должны были прибыть не совсем охотники, а скорее технический персонал. Кораблями из Турции в Крым добираться было опасно и хлопотно, биотехов в поверхностных водах тут было до фига и чуть больше, донные платформы контролировали все доступные гравилетам высоты, а порт для приема баллистических лайнеров наверняка был разрушен. Так что к вопросу подошли радикально – решили сбросить людей и грузы в стратосферных капсулах прямо с баллистиков, без посадки.

Трудность состояла в том, что стратосферные капсулы при снижении на парашютах, неизбежно попали бы в зону действия донных платформ, и их бы посбивали ракетами. Но Вершинский и тут нашел выход. Суть его идеи заключалась в снаряжении автопоезда и выдвижении нашей специальной группы далеко на север, более чем на полсотни километров, почти в самый центр нашего острова, где некогда, вдали от моря, располагался город Симферополь. Согласно записям, найденным на базе, до войны под Симферополем существовал крупный баллистический порт, и если уж куда скидывать «трудовой десант», то лучше туда. Во-первых, никакая платформа так далеко не добьет ракетами, а значит, спускающиеся на парашютах стратосферные капсулы будут в безопасности. Во-вторых, порт лучше строить там, где он некогда уже был, потому что хоть что-то осталось наверняка, и меньше надо будет таскать через море. А без порта ни о каком штурме бездны и речи быть не могло, нам нужно было, как минимум, доставить сюда батипланы.

С неделю мы все, включая ребят Гориллы, а не только нашу группу, под руководством Вершинского трудились над расконсервацией трех грузовиков. А когда с этим закончили, пришлось учиться ими управлять. В этом уже участвовала только наша спецгруппа, зато в полном составе. Все разбились на пары, я с Ксюшей, Бодрый с Чернухой, Чучундра с Вершинским, приняв должность его личного порученца. Мы образовали три экипажа для трех машин, чтобы вести их посменно, и принялись кататься по территории базы. Сложного в этом ничего не было, все машины были последнего довоенного поколения, имели, кроме ручного режима переключения передач, еще и продвинутый автоматический, с учетом характера местности и тактической задачи. Была особая программа для движениях в горах, по ровной местности, по сильно пересеченной.

Недостатка в топливе не было, от энергии солнечно-соляной станции мы могли сколько угодно разлагать воду из подземного источника, забивая водородом топливные ячейки. Обучение вождению продвигалось быстро, вскоре мы уже могли выехать на горную дорогу, ведущую прочь от моря в сторону города, и там занимались вождением без опасности нарваться на земноводных тварей. Вершинский даже велел выстроить из шестов нечто вроде ангара, и мы тренировались в него заезжать.

Время между приемом реликта и смертью у Ксюши все время удлинялось, но не равномерно, а какими-то странными и непонятными скачками. Вершинский велел мне взвешивать расческу до и после очередного приема, чтобы понять, какой дозы насколько хватает. Быстро стало понятно, что от дозы это вообще не зависит, и ее можно давать самую минимальную. Поняв это, и ради экономии ценного невозобновляемого ресурса, я выучился так резко одергивать руку, что в кровь Ксюши попадало несколько миллиграммов реликта. Но от чего-то длина периода в цикле все же зависела, и нам надо было выяснить, от чего. Потому что пока мы этого не знаем, оставлять Ксюшу одну было совершенно недопустимо. Никогда нельзя было точно знать, когда у нее наступит клиническая смерть, когда ей понадобится ввести очередную дозу реликта. Зато у меня был повод постоянно ходить за ней по пятам, и никто, даже Вершинский, не мог бы мне этого запретить. Ксюша же этому была рада. Мы с ней все больше врастали друг в друга, и все тоньше начинали друг друга чувствовать.

Через две недели каждодневных занятий мы научились в достаточной мере управлять грузовиками и были готовы к дальнему походу. Гориллу Вершинский назначил комендантом базы и велел обживать ее в наше отсутствие. Силами ребят и девчонок мы загрузили в кузова машин, много чего полезного, начиная от пищевых концентратов, коих на базе отыскалось несметное количество, заканчивая двумя шаговыми погрузчиками для проведения тяжелых работ. Кроме того взяли горы инструментов, сварочное оборудование, средства обеспечения устойчивой дальней радиосвязи, сорок единиц самого разного вооружения, начиная от мощных ракетных ружей военного образца, уже оснащенных голографическими смарт-прицелами, и заканчивая двумя крупнокалиберными станковыми пулеметами, к которым имелось море боеприпасов. Натянув тенты, мы разбились на экипажи, заняли место в машинах и тронулись в путь.

Двигаться прямо на север, к Большому Мосту, у нас не было возможности, так как маленький мостик через нашу речку давным-давно разрушили биотехи. Пришлось выехать на дорогу, ведущую вдоль Горы Циклопов, и сначала отклониться к востоку, где, согласно найденным на базе картам, имелась крупная развязка, а затем, по одной из дорог взять курс на северо-запад.

Участок дороги вдоль Горы Циклопов был нехорошим местом, потому что рядом протекала река. Я взялся вести машину, а Ксюша, вооружившись мощным армейским ракетным ружьем, способным бить на полных два километра, прикрывала машину, по грудь высунувшись из люка на крыше кабины. В любой момент можно было ожидать атаки змеевиков или земноводных тварей побольше, а то и ракетного удара с платформы.

Первым двигался грузовик Вершинского, он сам его вел, затем мы с Ксюшей, а замыкал колонну экипаж Бодрого.

Вдоль дороги росли густые кусты ежевики, в которых легко могли спрятаться патрульники и змеевики, а подрыв даже одной твари на такой малой дистанции способен был не только грузовик разнести, но и посерьезнее дел наделать. Поэтому Чучндра, высунувшись из люка в кабине Вершинского, сначала бил по кустам короткими очередями, затем уже колонна медленно продвигалась вперед. Чернуха со скорострельной винтовкой оглядывала через оптический прицел округу на случай атаки змеевиков, а Ксюша, как самая быстрая и меткая их нас, готова была встретить из ружья приближающиеся ракеты на траектории. Благо, в отличии от моего случая, ружье у нее было не в пример лучше, и у смарт-прицела имелась даже специальная программа для поражения воздушных целей.

На отметке первых пятисот метров, после одной из очередей Чучундры, из кустов выскочило два патрульника. Один случайно раненный в нервный центр, плохо ориентировался, то и дело вертелся волчком, второй бросился в атаку. Его, как наиболее опасную цель, Чучундра остановил длинной пулеметной очередью, отстреляв при этом остатки ленты. Бил он по ногам, прекрасно зная, что и сотней пуль, попавших в корпус, такую тварь хрен выведешь из строя. Это возымело успех – лишившись нескольких лап, патрульник грохнулся на стеклон, а Ксюша добила его из ракетного ружья. Пока она перезаряжала ракету, Вершинский по рации приказал мне уйти на левую обочину, а сам свернул вправо, дав Чернухе возможность хотя бы немного притормозить из винтовки оставшегося патрульника. Винтовка была отличной, прицел превосходным, но тварь, даже раненная в нервный центр, так быстро перемещалась, что хрен в нее из винтовки попадешь. Я уже думал, что нам каюк, когда сверху, с гребня Горы Циклопов нас поддержали огнем из ружей ребята Гориллы. Никакого приказа у них на это не было, просто они забрались на гребень поглазеть, как мы уезжаем. Ну и ружья прихватили, понятное дело, не шарахаться же без них. Что было бы, если бы не счастливый случай, сказать трудно. В лучшем случае пострадали бы грузовики, и нам бы пришлось подгонять новые и заниматься разгрузкой-погрузкой в очень нехорошем месте.

Прежде, чем двинуться дальше, Вершинский приказал Горилле сверху обстрелять кусты из ружей на полных два километра. Боеприпасов на базе было без счета, и тактика оказалась хорошей – у дороги, за глыбами, прятались еще два патрульника, которых Чучундре из пулемета было не достать. Их расстреляли четырьмя ракетами и мы получили возможность, наконец, удалиться от реки и от моря на достаточно безопасное расстояние.

– Всем спасибо за работу, – поблагодарил Вершинский в эфире.

Дорожная развязка меня поразила. Строили ее на совесть, и все эстакады полностью сохранились, ни одна не рухнула. Мы свернули и по одной из них двинулись через горы на север. Тут места были спокойными и живописными, поначалу дорога тянулась между густыми зарослями дубняка по холмам, затем мы выбрались на довольно высокое плато, одна сторона которого, на западе, обрывалась в море, а к востоку были видны массивные гряды гор, за которые цеплялись белые облака. Заросли дубняка вокруг сменились на пронизанный солнцем сосновый лес, а затем, по мере продвижения дальше на север, по обе стороны дороги потянулись бескрайние степи. Море было видно на западе, но оно было так далеко, что никакая из земноводных тварей не смогла бы преодолеть такую уйму сухого пространства. Километров десять, а то и больше.

Мы с Ксюшей, на ходу сменяя друг друга за рулем, двигались до темноты. По темноте нам Вершинский ехать не дал, мы поужинали концентратами, переночевали, каждый экипаж в своей машине, а утром продолжили путь, и задолго до полудня добрались до Симферополя.

Гигантские небоскребы, растянутые между землей и небом сферами антигравитационных приводов Шерстюка, местами сохранились, местами рухнули, а местами оторвались от оснований и висели в воздухе серыми громадами. Ветра, дувшие тут десятки лет без людей, растащили парящие в воздухе полуразрушенные здания на многие километры по степи с запада на восток. Зрелище было обескураживающим, как во сне, и Вершинский приказал остановить машины, чтобы дать нам возможность вволю поглазеть на руины, висящие между землей и небом. Некоторые небоскребы имели такую колоссальную меру инерции, что оставили при движении по ветру длинные коридоры среди уцелевших зданий. Меня это зрелище поразило до глубины души, да и другие, включая Вершинского, не остались равнодушными.

– Под руинами не проезжать, – приказал он минут через десять. – Все, поехали, хватит пялиться.

Приказ был простым и очевидным, но выполнить его оказалось непросто. Некоторые громады домов висели непосредственно над дорогой, отбрасывая на землю растянутые утренние тени. Но, поскольку обломков на дороге не наблюдалось, можно было сделать вывод, что все, способное осыпаться, уже осыпалось, и под руинами получится проскочить. Но все равно у меня каждый раз дух захватывало. Вблизи было видно, что небоскребы изрядно поросли буйной зеленью и даже деревьями, семена которых занесло ветром. Когда мы проезжали под висящими остовами зданий, из них стаями вылетали вспугнутые птицы, устроившие там гнездовья. Они кружили какое-то время, пока грузовики удалялись, а затем возвращались на насиженные места.

Наконец мы добрались до баллистического порта, который оказался куда меньше разрушен, чем мы ожидали. В принципе это понятно, большинство донных платформ не могли добивать ракетами на сорок километров от побережья, так что все разрушения, по всей видимости, носили природный характер. Неплохо сохранились и посадочные полосы, и даже стартовые катапульты, которые, может и починить получится, чтобы не строить новые. Терминал тоже сохранился неплохо, даже акриловые панели уцелели местами.

Мы остановились метрах в пятистах к востоку от полосы. Вершинский приказал вынуть из кузова и запустить водородный генератор, поставить первую палатку и развернуть в ней узел дальней связи. Мы принялись за работу, первым делом установив на растяжках несколько телескопических антенн, раздвигающихся с помощью лебедок и тросов. С возведением палатки и развертыванием узла связи мы провозились часа два, зато потом у нас появилась не только связь с Гориллой, что тоже было неплохо, но и через ретранслятор на базе можно было обмениваться сообщениями с Турцией.

Вершинский вышел на связь с континентальной базой и дал добро на запуск баллистика. Лететь тут не много, расстояние чуть больше трехсот километров, и можно было даже с учетом аэродинамических стратосферных маневров ждать десант уже минут через тридцать.

По приказу Вершинского Бодрый установил тяжелый высокоапертурный бинокль на треноге, чтобы в режиме реального времени наблюдать за высадкой. Вскоре после взлета командир баллистика сообщил нам курс, удаление и скорость. Вершинский приказал включить многоканальный посадочный маяк, сочетавший в себе поляризованную наводящую глиссадную систему для выхода баллистика на нужный азимут, а так же лазерную подсветку для первичного наведения управляемых стратосферных капсул на нужную точку. Потом, когда они выбросят парашюты, их понесет по ветру, поэтому нашей задачей было рассчитать посадочное упреждение, чтобы не собирать потом людей и грузы по степи в радиусе нескольких десятков километров.

Сами мы во всем этом не разбирались никак, но полны были решимости выполнять команды Вершинского, который, казалось, разбирался вообще во всем. По крайней мере во всем, что было хоть как-то связано с процессом охоты.

Наконец мы услышали знакомый басовитый гул баллистика.

– Наблюдаю лайнер визуально! – сообщил Бодрый, прильнув к окулярам бинокля.

– Есть захват маяка! – отозвался в эфире штурман баллистика. – Начинаю сброс.

– Есть отрыв капсул! – отчеканил Бодрый.

– Десять капсул по азимуту! – сообщил штурман. – Провожу аэродинамический разворот. Захожу на второй заход с обратного курса.

Баллистик прошел над нами на стратосферной высоте, и был он таким огромным, что в лучах солнца его можно было разглядеть невооруженным глазом. А вот капсул видно не было, их наблюдал только Бодрый в бинокль.

Командир первого десантного звена доложил, что принял сигнал лазерного наведения, и капсулы раскрыли контрольные плоскости для аэродинамического маневрирования.

Между тем баллистик скинул второй десяток капсул и уже прямым курсом продолжил двигаться на юг. Даже после разворота у него сохранялся достаточный запас высоты, чтобы не опасаться поражения биотехнологическими ракетами.

Командир второго десантного звена доложил о захвате наводящего сигнала, а я разглядел десять едва заметных точек первого звена. Судя по постоянным докладам, они уже находились на высоте пяти километров, и готовы были выпустить первую серию стабилизирующих и тормозных парашютов.

Я не спускал с них глаз. Для меня все это было невиданным чудом, в котором мне довелось принимать непосредственное участие. Я попросил у Бодрого поглядеть в бинокль, и застал выброс и отстрел первой парашютной серии. Еще через минуту капсулы выпустили основные трехкупольные системы, которые постепенно снизили их скорость до посадочной. В километре над землей они медленно опускались, совершая мягкий дрейф на восток, по ветру. Но мы, согласно расчетам Вершинского, заранее взяли упреждение при наведении, и если ветер кардинально не изменит направления, капсулы приземлятся чуть западнее палатки, почти точно на полосу.

Так и вышло. Капсулы, каждая размером с два наших грузовика, приземлились двумя плотными звеньями в километре к западу, ближе к инфраструктуре порта, чем находились мы сами. Приказав нам нести дежурство по узлу связи, Вершинский сунул в ухо горошину рации малой дальности, взял одну из машин, частично нами разгруженную и поехал встречать людей.

Не было его четыре часа, а когда он вернулся, сообщил о дальнейших планах. Согласно им наш «трудовой лагерь» решено было разбить на функциональные зоны. То место, где стояла палатка становилось штабной зоной, место приземления капсул зоной хранения ресурсов, а между ними надо было возвести зону для работы и проживания. Фактически, прямо на полосе.

Но затем Вершинский меня удивил.

– Ребятам понадобятся грузовики, – сообщил он очевидное. – Возить оборудование и людей на полосу, собирать уцелевшие строительные материалы. Кроме того, после экспертизы инфраструктуры будет ясно, что понадобится для реанимации порта, и будет еще много десантов, пока мы не обеспечим баллистическим лайнерам штатную посадку и взлет. Учитывая все это нам надо переформировать экипажи машин с парных на одиночные. Первую машину я доверяю Бодрому, вторую Чернухе. Чучундра остается начальником узла связи. Третья машина со мной, Долговязым и Чайкой выдвинется с разведывательной миссией дальше на север.

– Почему не со мной? – с едва заметной обидой спросил Бодрый.

– Потому что неизвестно, что нас там ждет, – жестоко отрезал Вершинский. – А раз так, в группу войдет Чайка с реликтом в теле, и Долговязый, который ее сможет реанимировать.

– Я бы тоже смог, – пожал плечами Бодрый.

Чернуха при этом глянула на него искоса.

– А я бы мог просто приказать тебе заткнуться, – спокойно ответил Вершинский. – Но я объясню всем, один раз, чтобы этот вопрос больше не возникал. Чайка и Долговязый приписаны друг к другу навечно. В буквальном смысле, пока смерть не разлучит их. И это не потому, что они мои любимчики, у меня любимчиков нет. Это потому, что Долговязый жизненно заинтересован в экономии реликта. Это потому, что только Долговязый научился вводить минимальную дозу, буквально миллиграммы, для поддержания цикла у Чайки. Никто больше, включая меня, этого делать не умеет. Поэтому где Чайка, там Долговязый. Это раз. А два – Чайка будет всегда там, где труднее и опаснее всего. По понятным причинам. Вопросы есть?

– Никак нет! – ответили мы хором.

Весь вечер Бодрый, Чернуха и Чучундра получали от Вершинского инструкции на предстоящие несколько дней. И хотя он утверждал, что любимчиков у него нет, я заметил, что любимчиком у него стал Чучундра. Именно ему он отводил роли и должности, где работать следовало головой, а не мышцами, именно его он назначил сначала своим порученцем, теперь начальником узла связи, и, по сути, временным начальником штаба. Чучундра воспринимал это вполне трезво, хотя, зная его, я не сомневался, что внутри у него все клокотало от счастья. Ведь при Дохтере он был в самом низшем социальном статусе после малявок, а тут стал альфой. Ну, после Вершинского, понятное дело. И я искренне был за него рад.

Затем мы временно перебазировались в складскую зону и при помощи прибывших десантников разгрузили все три машины. Ребята из «трудовго десанта» были облачены в технические комбинезоны песочного цвета, а не в темно-синюю форму охотников, поэтому я про себя решил их называть техниками. Они и моря наверняка вблизи никогда не видели. Хотя, откуда мне это знать?

Переночевали мы вшестером в палатке узла связи, устроив перед сном в свете газового фонаря нечто вроде праздничного ужина по поводу начала нового этапа в освоении нашего острова. Техники привезли кое-что из свежих продуктов и консервов, мы наварили картошки и открыли банки с рыбой. Вершинский произнес речь о том, что баллистический порт в Крыму изменит все, и саму охоту, кардинальным образом, так как сюда станет можно доставлять тяжелые и габаритные грузы, даже батипланы и ракетно-бомбовые установки, а затем построить заводы для производства всего необходимого прямо на месте.

Поутру, раздав последние распоряжения, Вершинский приказал Ксюше занять место водителя, а мы с ним уселись в два пассажирских кресла справа. Ксюша провела грузовик по хорошо сохранившейся посадочной полосе, и выехала на дорогу севернее руин Симферополя, чтобы не проезжать под парящими остовами зданий. И только там Вершинский поведал нам тонкости своего плана. Мы, честно говоря, такого не ожидали, и челюсти отвесили от удивления.

Суть состояла в том, что в ста километрах к северу от Симферополя, судя по найденным на базе картам и документам, которые Вершинский тщательно изучил, располагалось огромное озеро Донузлав, отделенное от моря насыпью, шириной более километра. Длина береговой линии озера составляла больше ста километров, а площадь почти полсотни квадратных километров. У меня эти цифры в голове не укладывались.

К сожалению, согласно документам, озеро в устье имело достаточную соленость для обитания биотехов, а вот дальше от моря оно было пресным, что могло дать возможность создать еще один форпост, не хуже Севастопольской бухты. Кроме того, в насыпи, похоже, имелся управляемый канал, через который батиплан или другое судно могли бы попасть из озера сразу в открытое море. Глубина озера на момент составления документов составляла чуть более тридцати метров.

Так ли это на самом деле, существует это озеро или нет, что в нем изменилось, предстояло нам выяснить в ходе разведывательной миссии.

Дорога за Симферополем оказалась еще более унылой, чем до него – вообще взгляду не за что зацепиться. Местами основное стеклоновое шоссе сворачивало на запад и проходило от моря в опасной близости. Туда Вершинский ехать не разрешал, корпел над картой и велел сворачивать на какие-то козьи тропы, мощенные пыльной гадостью, на вид похожей на смесь битума со щебенкой. Смесь эта явно не отличалась прочностью, всюду растрескалась, местами обломки смыло водой до грунта, местами вообще росли деревья, которые приходилось огибать через степь. Иногда Вершинский сам садился за руль, и мы ползли с черепашьей скоростью, ковыляя колесами по рытвинам и булыжникам.

Таким образом на преодоление ста километров у нас ушло больше четырех часов, с учетом двух остановок – одна на завтрак, другая просто отдохнуть и побродить по степи, в которой уже ощущалось приближение осени.

Почти у самого озера неплохо сохранился малоэтажный поселок. Заехав в него под поднятым шлагбаумом КПП, мы, не покидая машин, провели наружный осмотр несколько зданий, и пришли к выводу, что никаких следов взрывного воздействия или ракетных ударов не наблюдалось, а вот последствия атаки крупных земноводных тварей были налицо – растерзанные автомобили, характерные рытвины и царапины от лап, перевернутые киоски и сметенные до основания торговые павильоны. Чуть дальше обнаружилась стоянка автобусов, от которых остались одни шасси, все остальное было сорвано и разбросано по округе. Поселок атаковали массировано, но не наблюдалось следов боя, оружия, баррикад или человеческих останков. Похоже, жители покинули поселок заранее. Но место оставалось опасным.

– Стоп! – приказал Вершинский.

Он перебрался за руль, а нам с Ксюшей велел снять тент и знать место в кузове с двумя ракетными ружьями. От более легкого вооружения толку против крупных земноводных никакого. Вершинский развернул грузовик и направил его прочь от поселка, на восток, вдоль берега озера.

– Чем ближе к устью, тем выше соленость, – пояснил он. – Начать нужно с простого. На востоке в озеро впадает река, там вода пресная, оттуда и начнем разведку.

Он оказался прав. В нескольких километрах к востоку мы обнаружили поле, уставленное огромными ветряками, некогда обеспечивающими округу электричеством. В остановившихся лопастях посвистывал западный ветер. А за полем, на самом берегу озера, оказался такой же поселок, какой мы покинули. Между этими населенными пунктами, если по прямой, было километров пятнадцать. Но тут не наблюдалось ни малейших признаков нападения биотехов.

– Не расслабляться! – предупредил нас Вершинский. – Местность выглядит безопасной, и должна быть такой, теоретически, но ушки держать на макушки.

Он провел грузовик по улочкам поселка и мы выехали к пирсовой зоне. Там у причалов мы сразу заметили несколько десятков совершенно неповрежденных кораблей. С первого взгляда было понятно, что корабли боевые – выкрашены в одинаковый серый цвет, а на борту разнообразные орудийные установки. Даже крена не дал ни один. А правее, в открытых эллингах, стояли странные машины, тоже серые, но представлявшие собой угрожающего вида гибриды корабля и транспортного гравилета с огромными турбинами.

– Ни хрена себе! – воскликнул Вершинский, слишком резко нажав на тормоз. – Да тут целый флот!

– А это что? – Ксюша указала на машины с турбинами.

– Корабли на гравитационном подвесе, – с довольным видом ответил Вершинский.

Я о таких никогда не слышал, но по виду Вершинского было ясно, что все это очень круто. Но, самое главное, в поселке не наблюдалось ни единого следа биотехнологической атаки. Ни с воды, ни с земли, ни с воздуха.

Мы выбрались из машины, прихватив оружие. Вершинский свой гарпунный карабин оставил на базе, а тут повесил через плечо легкий пулемет с коробчатым магазином. Здания вблизи пирсовой зоны представляли собой длинные одноэтажные ангары из пористого композита, в которых даже окна уцелели, а за ними виднелись силуэты мостовых кранов и прочего оборудования. Чуть дальше начиналась, видимо, жилая и административная зона. Там дома были повыше, от трех до пяти этажей, тоже целехонькие. И я понял почему. Вокруг простиралась степь, деревья тут не росли, а значит и семена их не заносило ветром. А ковыль и полынь были слишком слабы, чтобы взламывать стеклон и крошить строительный композит.

– Донная платформа, которая у развалин Одессы, сюда не добивает ракетами, – продолжил мою мысль Вершинский. – А вода на таком расстоянии от моря уже слишком пресная, чтобы биотехи могли в ней жить. А ближе к нашему берегу платформы в море не выживут из-за сероводородного слоя. Не зря я делал ставку на Крым!

Мы осмотрели одно из зданий, поднявшись по лестнице на пятый этаж. Это был замечательный жилой дом, с длинными коридорами на этажах, от которых в обе стороны располагались просторные квартиры. По правую руку трехкомнатные, по левую двухкомнатные. Канализация и водопровод, ясное дело, не работали, но в поселке наверняка имелась пара солнечно-соляных станций, от которых раньше работала инфраструктура, и от которых ее можно заново запустить при минимальных усилиях. А может и ветряки получится реанимировать.

Я распахнул дверь одной из трехкомнатных квартир и осторожно перешагнул порог, держа ружье стволом вниз. Впрочем, от ружья в помещениях толку ноль, а вот пулемет Вершинского и винтовка Ксюши тут выручат, если что. Мебель вся была целой, только покрыта, как и пол, густым слоем пыли.

– Прибраться тут не помешает, – произнесла Ксюша у меня за спиной. – А так, можно жить.

Я вышел на балкон, спугнув ворону, чистившую перышки на перилах. С него открывался великолепный вид в западном направлении до самой насыпи, отделявшей озеро от моря. Разрушенный поселок тоже был виден, потому что степь тут была достаточно ровной, а перепады высот на пологих холмах не превышали нескольких метров. Но между руинами и нами словно проходила невидимая граница. Она и по земле проходила, и по воде, и даже по небу. Там, за границей, царила смерть, а тут, судя по веселым чертикам в глазах Вершинского, скоро расцветет новая жизнь.

Я поставил ружье у ноги и взял Ксюшу за руку. Она тоже опустила винтовку. Тут в оружии надобности не было, разве только ворон пугать. Но там, за невидимой границей, оно нам точно понадобится. В этом не было ни малейших сомнений.

– Отсюда и начнем, – произнес Вершинский.

– Что? – уточнил я.

– Расчищать Черное море, – ответил он. – Сделаем тут мощный форпост, уничтожим платформы, чтобы можно было летать, истребим биотехов под корень, и двинемся дальше, расчищать океан. Природа на нашей стороне. Она создала это озеро, она создала сероводородный слой в море, не позволяющий донным платформам расти, где попало. Учебку тут сделаем. Вам надо многому научиться. И курс будет ускоренным, уж извините.

– За что? – Ксюша почуяла неладное.

– Поблажек не будет, – ответил Вершинский. – Что не дойдет через голову, будет доходить через задницу.

Честно говоря, меня его слова нисколько не остудили, а скорее наоборот. Морально я был готов идти в бой хоть сейчас. Но ясно было, что я пока даже не знал, для чего все кнопки на цевье гарпунного карабина. И я понял, что и мой жизненный путь перечертила невидимая граница. До нее я был пацаном, а перешагнув стану охотником.

Далеко на западе поблескивала полоска моря. И чем дольше я смотрел на нее, тем больше она меня манила.

Глава 13. «КРАСНЫЙ ЦВЕТОК»

Ходовая рубка батиплана была освещена только мерцанием шкал на приборах и ровным светом ходового монитора. Боевой радар попискивал, предупреждая о приближении биотехов. Я придавил правую педаль и чуть заложил ручку управления, заводя подводный корабль в глубокий вираж с небольшим дифферентом на нос.

– Огневой пост рубке! – произнес я в микрофон гарнитуры.

– На связи огневой пост! – ответил в наушниках голос Ксюши.

– Доложи характер целей, – попросил я.

– Три «Стрелки», азимут двести восемьдесят, удаление тысяча двести. Скорость двадцать пять узлов, догоняют с кормы.

– Уходить не будем, будем атаковать, – предупредил я.

– Ясное дело! – отозвалась Ксюша.

Она уже давно заметила, что я люблю покомандовать, и принимала этот мой бзик, как милую безобидную чудину. Я отдавал себе отчет, что играю в крутого охотника, и мне это нравилось. А еще больше мне нравилось, что мы с Ксюшей все чаще понимали друг друга без слов. Но главное – мы не прощали друг другу недостатков. Ни Ксюша мне, ни я Ксюше. Мы попросту и без затей любили недостатки друг друга не меньше, чем любили достоинства. Это создавало между нами некий незримый для окружающих резонанс, в энергии которого мы с ней купались, как в лучах солнца. Мы и раньше неплохо понимали друг друга, но только после настоящего секса, ставшего у нас регулярным и частым, это понимание сделало качественный скачок. В какой-то момент я понял, что секс, по сути, является моделью любого взаимодействия между людьми. И если в сексе есть взаимопонимание, в другом оно тоже образуется, при обоюдном желании и усилии.

Я довернул вираж, принимая от Ксюши отчеты об изменении азимута цели по полярным координатам. Дистанция тоже начала сокращаться.

– Азимут ноль, удаление восемьсот, – сообщила Ксюша, когда я закончил маневр. – Готова к лобовой атаке.

Но «Стрелки» на то и «Стрелки», что лобовой атаки не признают. Алгоритмы работы их мозга побуждают этих тварей охотиться парами или тройками, при атаке разделяться, и описывать противофазные дуги при заходе на цель. Это делает их практически неуязвимыми для медлительных подводных ракет, и бить их приходится гарпунами, что тоже не просто.

– Огонь по готовности! – приказал я. – Формула «один на три»!

Но Ксюша всегда была готова. И реакция у нее стала – будьте нате. Я не успел фразу закончить, как экран сонара пошел густой рябью от нескольких выстрелов, произведенных с неравными промежутками времени. Первым янтарной искоркой по экрану ушел «гарпун на испуг», следом три «на поражение». От первого «Стрелки» бросились врассыпную, две влево, под разными углами, одна вправо. А Ксюша, поняв, куда уклоняется большинство, стала закладывать ручку управления гарпунами, чтобы поразить костяк стаи.

Я пожалел, что у нас сегодня только один стрелок в огневом комплексе, потому что если бы их было двое, второй мог привязать один гарпун ко второй ручке и попытаться догнать тварь, улепетывающую вправо. А так она, до второго залпа, могла свинтить на такую дистанцию, с которой ее запросто уже не возьмешь. Дать второй управляемый залп, пока гарпуны первого привязаны к ручке, не получится.

Первый гарпун, не привязанный к управлению, как и было задумано, умчался вдаль. Я представил, как он несется вперед, рассекая воду и оставляя за собой трассу из пузырьков химического реактивного привода. Зато тройка управляемых снарядов, оснащенных не только широкими наконечниками, но и мощным полимерными зарядами, по Ксюшиной воле начали закладывать угрожающую торпедам дугу. При этом, хотя все три гарпуна двигались группой и получали команды о смене направления с одной ручки, Ксюша поворотом диска могла увеличивать или уменьшать расстояние между мчащимися снарядами. Это изменяло площадь возможного поражения.

Через несколько секунд стало ясно – тварям не уйти. Ксюше удалось, несмотря на дуговые маневры торпед, завести гарпуны им в хвост, а это означало гарантированную победу. Снаряды двигались намного быстрее «Стрелок», и теперь, сколько бы те ни метались, гарпуны догонят их. Ксюша повернула диск на ручке, разводя гарпуны в стороны так, чтобы обе твари оказались зажаты в треугольник между снарядами, а затем кнопкой подрыва инициировала заряды.

Боевой монитор пошел рябью, сначала от подрыва гарпунов, затем, намного сильнее, от вторичной детонации биотехов. Но третья тварь, продолжая описывать дугу и удаляться, пережила догнавший ее фронт ударной волны. Нас тоже качнуло.

Отпускать торпеду, хотя и улепетывающую, было не в наших правилах.

– Дай мне последнюю! – попросила Ксюша.

Она бы могла ударить гарпунами из пушки по правому борту и без моей помощи, но на такой дистанции это не имело смысла – «Стрелки» обладали развитым мозгом и легко считали варианты уклонения даже от скоростных целей, если у них было достаточно времени на сам маневр. Нашей задачей было не дать этого времени твари.

– Внимание! Переход на маршевый! – предупредил я.

Я вывел рукоять сектора тяги в красную зону, и меня заметно вдавило спиной в кресло. На реактивной тяге, в коконе образуемого дюзами пара, батиплан был способен развивать вполне себе самолетные скорости, так как не испытывал сопротивления жидкой среды. Монитор переключился в режим дополненной реальности, компилируя данные с радара и сонаров в понятное человеку изображение. От камер на маршевом режиме толку не было ни малейшего, их объективы не могли видеть сквозь полуметровую пелену из кипящей воды и пара.

Тактическая идея была простой – сократить дистанцию, а уже затем стрелять. Потому что «Стрелка» вынуждена будет высчитать траекторию батиплана, а когда пушка выплюнет гарпуны, у них будет другая траектория, непредсказуемая, и ее снова надо будет высчитать. Но при выстреле с малой дистанции тварь если и сможет найти верную дугу для уклонения, то физически не успеет выполнить сам маневр.

Мне пришлось заложить батиплан в приличный вираж, и тут требовалась огромная осторожность и верность руки, потому что если сменить вектор ходя слишком активно, батиплан на вираже мог вывалиться из парового кокона, врубиться носом в воду, а это то еще удовольствие. Считай, что в стену, с учетом скорости. Это заставляло вести дугу намного более пологой, чем требовалось, теряя драгоценное время. Но я был намерен его компенсировать на ровном участке.

– Приготовиться к залпу! – произнес я в микрофон. – Формула «три на три»! Не забудь упреждение маршевого режима!

– Не учи ученого! – пробурчала Ксюша в ответ.

Продолжение этой фразы знал любой салага: «Съешь говна печеного!» Но Ксюша не стала ее произносить до конца, в отличие от других, уже много лет прослуживших, охотников. Она не хотела меня обижать, просто напомнила, что стреляет заметно лучше меня.

Я знал, что она обожает применять скорострельное гарпунное орудие, это и ей позволяло ощущать себя полноценным охотником. Три янтарных искорки выскочили по центру экрана и устремились к удирающей «Стрелке». Ксюша била с упреждением, но «Стрелка» была сильна в уклонении, и тут же метнулась от приближающихся снарядов. Но на то и была рассчитана формула «три на три». Ксюша выпустила еще три гарпуна, на этот раз уже понимая, куда поворачивает тварь. И, увернувшись от первой тройки гарпунов, бесцельно взорвавшихся на безопасном от нее удалении, торпеда попала под ударную волну трех других, и тут же детонировала.

– Есть! – радостно выкрикнула Ксюша.

Но тут я понял, что нам конец. «Стрелки» не были основными целями, они нас тупо заманили на крупную пятитонную мину, которая рванула почти точно у нас под днищем. Мониторы и индикаторы на приборах тут же погасли, а под потолком рубки зажегся яркий свет.

– Все, приплыли, – прозвучал в динамиках голос Вершинского. – Незачет. Я что, не рассказывал о тактике загона на мину?

– Рассказывали, – пробурчал я в микрофон гарнитуры.

– Хреновая работа, салаги. Давайте, выбирайтесь наружу, буду вам устраивать разнос по всем правилам.

Я отстегнул ремни, снял гарнитуру, бросил ее на пульт и выбрался из кресла. Нельзя сказать, что я был расстроен. Обучение есть обучение, сразу великим не стать. Но вот получать разнос от Вершинского было удовольствием ниже среднего. Он умел не просто отчитывать, а давить, эмоционально, причем так, что хотелось от этого защититься, выкрутиться, а то и огрызнуться в ответ. Но делать этого нельзя было категорически. Приходилось терпеть, гасить в себе эмоции и впитывать суть сказанного, а не форму подачи материала.

Мы с Ксюшей встретились в коридоре симулятора.

– Сейчас старик нам вставит фитиль, – с улыбкой сказала она.

– Судя по тону, сантиметров двадцать, – прикинул я.

– Ага, в диаметре. – Ксюша фыркнула.

Мы выбрались через люк, имитирующий бортовую шлюзовую камеру. Время близилось к обеду, судя по солнцу, пробивавшемуся через узкую полосу окон в ангаре. Вытянутый стальной «блин» симулятора стоял на шести гидравлических опорах, чтобы отрабатывать крен, тангаж, проход ударной волны и ускорение маршевого привода. Вершинский ожидал нас у лесенки, в любимой позе по стойке «вольно», чуть отставив ногу, заложив большой палец левой руки под ремень и пошлепывая себя по голени «профессорским» стеком с серебряной рукояткой. На голове его красовался темно синий берет, в цвет мундира, тогда как на нас с Ксюшей были голубые технические комбинезоны, застиранные едва не до дыр, а головных уборов не было вовсе. Вершинский учил тут не только нас, он занимал, среди прочих руководящих должностей, еще и должность командира учебки, читал лекции для всех будущих охотников, проводил практические занятия по курсу стрельб и управления основным малоглубинным батипланом.

– Что, сдрейфили, салаги? – рассмеялся он. – Спускайтесь, спускайтесь. Время получать люлей.

Мы спустились и встали плечом к плечу по стойке «смирно».

– Курсант Долговязый и курсант Чайка работу на симуляторе закончили! – доложил я на правах старшего. – В условном бою были условно поражены условной миной противника.

– Ага, условно… – Вершинский сощурился и перестал пошлепывать стеком по голенищу штурмового ботинка. – На этом условности кончились. Вы теоретический зачет по тактике «Стрелок» сдавали?

– Так точно! – ответил я, вытянувшись еще больше, и чуть приподняв подбородок.

Ксюша тоже старалась, выпятив вперед грудь, упруго выпиравшую под тканью комбинезона.

– И какого дьявола вы тогда нарвались на мину? – Вершинский чуть склонил голову, глядя мне точно в глаза. – Это же детская ловушка.

– Поддались азарту! – отчеканил я.

– Ты-то ладно. А Чайка?

– Люблю колотить из гарпунной пушки! – отрапортовала она.

– С таким азартом колотить тебе надо поварским молотком по отбивным на камбузе, – спокойно ответил Вершинский. – И если так будет продолжаться, ты туда точно отправишься. А Долговязый тебе в помощь, посуду мыть. Это ясно?

– Так точно! – хором ответили мы.

Угрозы подобного рода не были фикцией, мы с Ксюшей, действительно, почти за каждую такую ошибку отбывали пару, а то и тройку, нарядов по камбузу. Развлечение так себе. Я уже ожидал вынесение подобного приговора, но вместо этого Вершинский дал команду «вольно» и вкрадчиво спросил:

– Сегодняшняя ошибка заключается в чем? Долговязый?

– В недостатке внимания? – предположил я. – Проморгал мину на боевом радаре?

– Чайка?

– Ну… Мы слишком сфокусировали внимание на основных целях. А фокус внимания всегда приводит к сужению восприятия.

– Лучше. Но дело, не в этом. Вы просто как были салагами, в душе, так и остаетесь. Почти два года обучения медузе под купол. Я тут разрываюсь между ста делами, трачу на вас времени больше, чем на других, а все, как о пирс гладким камешком. В одно ухо влетает, в другое вылетает без малейшего сопротивления той среды под черепом, которая должна быть мозгом, а не сгустком соплей

«Начинается, – подумал я. – Вот зачем он давит и обзывается? Какой в этом смысл? Ничего кроме злости и отторжения не вызывает. Почему нельзя объяснить спокойно?»

Я невольно сжал губы, и это от внимания Вершинского не ускользнуло.

– Злишься? – спросил он, чуть наклонив голову, как это делают хищные птицы, высматривая добычу. – Отвечать!

Я сглотнул и ответил:

– Так точно! Злюсь!

Он покосился на Ксюшу, но у нее выражение лица было каменным.

– Злишься. А что есть злость? Чайка!

– Злость, есть эмоция! – отчеканила она.

– Верно. А эмоции в бою недопустимы. Любые! – Вершинский выразительно поднял рукоять стека. – Думаете, я такая тухлая мойва, что давлю на вас, кричу, обзываюсь, ради собственного удовольствия? Нет. Я давлю на вас совершенно намеренно, чтобы вызвать в вас эмоции. А проявлять вам их при мне запрещено. И что остается делать? Взять их под контроль. Не давать им проявляться в действии, даже если это действие – одно лишь выражение лица. Вот в чем залог победы в бою. Не отсутствие чувств! Нет. Эмоции – это не чувства. Эмоции, это именно проявление чувств, доступные для наблюдения со стороны. Поскольку я или любой другой, не телепаты, и никто не может залезть вам в голову, он может узнать о ваших чувствах только и только делая выводы изнаблюдения вашего поведения. Долговязый, повторить!

– Вывод о чувствах можно сделать только по наблюдаемому поведению! – Рявкнул я, делая короткую паузу после каждого слова.

– Верно. Так вот, теперь главное. Если вы, подобно сухопутным крысам, обывателям, позволите чувствам влиять на ваше поведение, вы погибните в глубине. Погибните неизбежно, не поможет вам ни реакция, ни сила, ни самое лучшее снаряжение, ни самое мощное оружие. Пока ваши чувства хоть как-то, хоть в малости, хоть в сжатых губах, выражены в поведении, вам конец в первом же бою. А он будет если не сегодня, то завтра. Или послезавтра. Готовы вы к нему? Я считаю, что нет. А если нет, то, закончив учебку, вы пойдете в техники, хвосты заносить батипланам. А настоящие охотники будут на вас поплевывать с высоты ходовой рубки. Я давлю на вас затем, чтобы вы, какие бы чувства ни бурлили внутри, не дали бы им возможность хоть как-то проявиться снаружи. Это главнее, чем умение точно стрелять на полигоне. Потому что полигон – это не глубина. Вы, даже больше того, ваше подсознание должно привыкнуть к тому, что выражать чувства действием недопустимо.

– Разрешите вопрос! – выпалила вдруг Ксюша.

– Валяй, салага. – Вершинский глянул на нее с любопытством и опустил стек.

– Меня никто не может вывести так, чтобы я показала свои чувства каким-то действием. Только вы. Потому что… – Она моргнула, и чуть не шмыгнула носом. – Потому что только от вас это по-настоящему обидно. Только перед вами и перед Долговязым я открываюсь. Но когда я перед ним открываюсь, он не бьет меня наотмашь, как вы.

– Да, он тебе засаживает вместо этого, – спокойно ответил Вершинский.

И мне в который уж раз за прошедшее с нашего знакомства время захотелось его убить. Но… Я вдруг ощутил в себе нечто новое. Я понял, совершенно внезапно и для себя неожиданно, о чем ведет речь Вершинский. До меня дошло, что он прав, причем, на все сто. Я вот, сейчас очень зол. Но если я проявлю эту злость в действии, кинусь на него с кулаками, он отправит меня в нокаут одним ударом, я потеряю сознание, обоссусь и обосрусь на глазах у Ксюши, а потом еще неделю, если реликт не приму, буду ходить со здоровенным фингалом под глазом. Но если я сейчас ни одним мускулом это не покажу, спокойно соберу дурмана в степи, сварю яд, делая вид, что всем доволен, ничем не выдам свою неприязнь, то я не только смогу отравить Вершинского, н ои меня еще никто не поймает, потому что никто на меня не подумает. Так же и с биотехами. Когда действие совершается на эмоциональном накале, оно ведет по самому короткому и как бы простому пути. Но эффективности в этом пути ноль. Куда лучше с холодным сердцем обойти противника с фланга и ударить тогда, когда он от тебя удара не ждет, потому что твое желание никак не проявлено в твоем поведении, а значит, недоступно для наблюдения.

Я заметил, что Вершинский искоса следит за мной. Любопытство – тоже эмоция. И он не сумел его скрыть.

– Долговязый! – рявкнул он, повернув ко мне лицо.

– Я!

– Ты расслышал мою последнюю фразу?

– Так точно! Разрешите доложить?

– Валяй.

– Мне фиолетово. Знаете почему? Потому что вы похожи на злого начальника из кино. Комический персонаж, который по сценарию должен на всех орать и обзываться.

Ксюша сдержалась, не фыркнула. Я заподозрил, что и до нее дошло то же самое, что до меня.

Вершинский напрягся. Сильно.

– У вас эмоция видна, – сообщил я. – Вам даже в покер с таким лицом играть опасно, не то что в глубину уходить. Без штанов уйдете от игрового стола.

И тут Вершинский, совершенно неожиданно рассмеялся. Не заржал, как ржут люди, скрывая обуревающую их ярость, а совершенно по доброму, искренне, даже слеза выступила в уголке левого глаза. Он ее смхнаул и приказал коротко:

– За мной.

Он первым направился к выходу из ангара, прихрамывая на правую ногу сильнее обычного. Мне показалось, он иногда жалеет, что преподавателям по форме одежды положен стек, а не трость. Я понял, что от эмоции, которая меньше минуты назад почти сжигала меня, остался пшик и вонючее облачко дыма. Теперь мне было искреннее жаль Вершинского. Хотя бы потому, что ему уже никогда не уйти в глубину. Разве что в мешке, когда будут хоронить с почестями. Мы двинулись следом за ним, не зная, чего ожидать.

Покинув ангар, Вершинский повел нас через плац, мимо камбуза, прямиком к озеру, туда, где располагалась пирсовая зона. Мы с Ксюшей переглянулись. Куда он нас повел и зачем, у меня не было ни малейших идей.

За сетчатым забором учебки поселок жил обычной жизнью, налаженной за почти два года процветания и развития. Слышались звонкие удары мяча со стороны стадиона, где-то лаяла собака, кричали, играя, дети. Вдоль одноэтажного здания камбуза разросся жасмин. Стояло начало марта, и от кустов с белыми цветами распространялся возбуждающий аромат.

На северном КПП Вершинский предъявил наши временные пропуска.

– Заранее сделал! – шепнул я Ксюше.

– Подстава какая-то, – ответила она. – Мины, на которую мы нарвались, не было на радаре.

Действительно, радар позволяет засекать любых биотехов в радиусе действия. Да, нас одолел азарт. Да, мы бросились расстреливать «Стрелку», но если бы радар засек мину, мы бы ее заметили. Нет, Вершинский нам эту мину подсунул намеренно, а затем обвинил в ошибке. Он это умел хорошо – манипулировать, играть на особенностях характера. Даже наши с Ксюшей чувства он использовал в собственных целях, даже факт наступившей у нее зависимости от реликта. Но мы на него злились хоть и сильно, но не долго. Было в нем нечто такое, что не позволяло на него обижаться всерьез. Была в нем некая глубокая, структурная правота. Да, он был дернутый на всю голову, и кукушка у него давно улетела, это любому понятно. Но вместе с тем бывает такой вид сумасшествия, от которого аж слезы наворачиваются на глаза и мурашки бегут по коже.

Я не помнил источник, но где-то читал про сумасшедшего, который себе возомнил, дескать, красный цветок, растущий на клумбе под окнами психлечебницы несет угрозу всему человечеству. И все беды, смерти, катастрофы, стихийные бедствия – от него. Дурь дурью, короче. Но потом этот сумасшедший, не имея другого способа уничтожить цветок, выкинулся из окна, чтобы раздавить опасное растение собственным телом. Он осознанно пожертвовал жизнью ради спасения человечества. И тут уже задумаешься, такой ли уж он сумасшедший. Вершинский был как раз из таких. Он и собой всегда был готов пожертвовать, и другими. Ну, и вместо красного цветка у него было нечто куда более осязаемое, опасность чего была очевидна. Но я иногда задумывался, что бы стало с Вершинским, если бы в океане не завелись биотехи.

Миновав КПП, мы следом за Вершинским выбрались на дорожку, ведущую к пирсам. В наземных цехах стоял шум, визг карбомерных пил, за окнами полыхали отсветы плазменной сварки. За два неполных года охотникам, прибывшим с материка, удалось ввести в эксплуатацию девяносто процентов надводного флота, включая несколько турбинных гравиопланов. Эти машины, как выяснилось, способны были двигаться над поверхностью воды или суши, за счет привода Шерстюка, при этом развивали приличную скорость, могли доставлять людей и технику, а так же осуществлять огневую поддержку ракетно-бомбовыми системами.

Серые громады кораблей возвышались у пирсов. Это были эсминцы класса «Гарпия», которые охотники дружно переименовали в класс «Гарпун». Вооружение у них было – волноваться не надо, даже ракеты остались, способные нести ядерные фугасы. Вот только сами боеголовки увезли во время эвакуации. Но применять их, чтобы уничтожить всем надоевшую платформу на шельфе возле руин Одессы, Вершинский бы все равно не решился. Радиоактивное заражение было бы гарантировано, а вот пострадает ли платформа на глубине ста метров – вопрос.

За пирсами располагалась небольшая водная станция с лодочным причалом, двумя эллингами и бассейном для игры в водное поло. Там, ошвартованная к плавучему причалу, нас ожидала весельная лодка, возле которой переминался с ноги на ногу Чучундра с багром у ноги. На корме лодки был от борта до борта натянут черный перлитовый тент. На нем блестели свернувшиеся шариками крупные капли воды, видимо с весел, когда их ставили на уключины.

За два года Чучундра возмужал, понабрался уверенности в себе, и один раз Вешинский мне впрямую выразил благодарность, что я порекомендовал непутевого, казалось бы, парня для принятия в нашу команду. На Чучундре красовался мундир старшего курсанта, а не технический комбез, как у нас с Ксюшей.

Мы спустились с пологого берега и шагнули на скрипучий причал, качающийся на восьми полимерных пантонах. Я обожал это ощущение, этот первый шаг с твердой суши на зыбкую палубу. У меня сразу сердце забилось чаще.

Зачем Вершинский устроил это представление, я понятия не имел. Но он ничего и никогда не делал просто так. Такая натура.

– За время дежурства происшествий не случилось! – доложил Чучундра, вытянувшись по струнке. – Лодка к выходу готова, согласно судовому предписанию!

– Долговязый на весла! – приказал Вершинский, указав стеком на среднюю банку. – Чайка за рулевого.

В таких ситуациях я не знал, как реагировать. С одной стороны понятно – мальчикам тяжелую работу, девочкам легкую. Но с другой, Ксюша-то на реликте. У нее мышцы во время периода превращались в подобие гидравлических приводов, способных часами работать без устали. Ей что грести, что кино смотреть – одинаково. А мне нет.

В общем, суть наказания стала понятна. Как минимум, для меня. Что приберег Вершинский для Ксюши, пока можно было только гадать. Но уж точно не греблю, ей это ни в какие ворота.

Нет, конечно, меня радовало, что Ксюша, вместо утомительной работы на камбузе, покатается на лодке по озеру, подышит воздухом, а я, как истинный герой, за нее приму наказание в полной мере. Но мне непонятно было, что задумал Вершинский. Для меня в этом была интрига.

Впрочем, скоро эти мысли меня покинули, я уселся на банку лицом к корме и стал ждать, когда Ксюша отдаст швартовый. Вершинский, сунув стек под мышку, устроился на носовой банке, чтобы глядеть вперед, держась одной рукой за край борта. Ксюша спустилась с пирса последней, заняла место на кормовой банке, достала из рундука под ней компас и повесила на карданный подвес перед собой.

– Протянуться! – подал команду Вершинский.

Мы с Ксюшей принялись перебирать руками по стенке пирса, чтобы дать шлюпке ход. Она заскользила по водной глади, а на ее бортах заплясали солнечные блики.

– Оттолкнуть нос!

Чучундра при помощи багра оттолкнул нос лодки, и мы начали отдаляться от пирса. Редкий для этих мест восточный ветер подхватил лодку, облегчая отход.

– Весла на воду! Курс триста тридцать! – приказал Вершинский.

Я с плеском опустил весла, распугав мелких рыбешек у самого дна.

– Левым, раз! – скомандовала Ксюша, глядя на стрелку компаса. – Левым два! Левым три! Навались! Раз! Два! Три!

Я выставил лодку по курсу и принялся грести, подхватив ритм, который задала Ксюша. С моей точки зрения можно было бы Ксюшу посадить за вторе весло, для снятия с меня части нагрузки, а Вершинскому самому выполнять функции рулевого. Но мне ли спорить с великим Хаем?

За прошедшие почти полтора с лишним года он заметно сдал, а я, наоборот, порядком окреп, нарастил мышцы, чего нельзя было сказать о Ксюше. Она вообще теперь менялась медленно, нагрузки для нее были не нагрузки, а потому и мышцы не росли. Более того, ее тело после каждого приема реликта словно заново выстраивалось по никой генетической матрице. Нельзя сказать, что оно вообще не менялось, нет, она повзрослела, у нее фигура стала еще более женственной, грудь увеличилась весьма заметно, но вместе с тем внешние воздействия, вроде силовых тренировок и тренировок по задержке дыхания, результата не давали почти никакого. Впрочем, оно Ксюше и не надо было, у нее силища без тренировок была такая, что можно без труда рельсу через колено согнуть. И еще Ксюша стала бесплодной. Честно говоря, когда это выяснилось по отсутствию женских гормональных циклов, я не мог понять, огорчило меня это, или наоборот обрадовало. Ее, похоже, обрадовало, и не слабо, потому что сексом она стала заниматься с каким-то новым упоением, которого раньше не было, видимо, из-за страха беременности. Впрочем, такое ее отношение к ситуации и у меня вскоре вызвало положительные эмоции.

Я налегал на весла, стараясь держать курс относительно выбранного на берегу здания. Так нас учили на занятиях по морской навигации. Лодка скользила легко, оставляя за веслами буруны, а за кормой клиновидный след. Ветер поддувал с востока, и если у берега он был почти незаметен, то вскоре мне пришлось по команде Ксюши больше загребать левым правым, чтобы не сбиваться с курса.

Курс, кстати, был странным. Не точно на север, к противоположному берегу, а с небольшим отклонением к западу, в сторону более соленой воды. Чего этим добивался Вершинский? Нервы нам пощекотать? Непонятно. Особенно в отношении Ксюши, рядом с которой, мне казалось, хоть тонну нитрожира взорви, у нее даже прическа не растреплется. Реликт в ее теле поглощал любые внешние воздействия. Вообще любые. Не зависимо от силы. Да и мое отношение к биотехам давно изменилось на более холодное и расчетливое. В не малой степени благодаря тренировкам на живых тварях.

Конечно, в стандартную учебную программу такие тренировки не входили. Подобные вылазки, замаскированные под ходовые испытания гравиопланов, касались всего трех людей. Ксюши, меня и Вершинского, а остальные члены спецгруппы прикрывали нас в наше отсутствие. Благо, гравиоплан не требовал полного оснащения командой, им из рубки мог управлять единственный пилот. Его роль выполнял Вершинский, а мы, для всех, согласно судовому предписанию, выполняли роль курсантов на ходовой практике.

Нет, Вершинский не давал нам нырять в открытом море, да и выход гравиоплана за насыпь не остался бы ни для кого незамеченным. Но тут, в озере, вблизи канала, соединявшего его с большой водой, иногда попадались патрульные торпеды. Не говоря уж о земноводных, которые часто грелись, подставляя панцири солнцу. Даже с борта, с расстояния в двести метров, монстры выглядели устрашающе. Патрульники, с которым удавалось справляться на старом месте, тут казались мелочью, а доминировали биотехи намного крупнее, некоторые были вооружены лишь боевыми конечностями, а некоторые, как выяснилось, были начинены нитрожиром, как торпеды и мины.

Тут мы с Ксюшей и тренировались. Не часто, чтобы не расходовать попусту реликт из расчески. Потому что меня Вершинский без реликта под воду не отпускал, чтобы в случае ошибки не расплющило ударной волной. Мы охотились тайно, пока Вершинский на гарвиоплане описывал круг по озеру. Уничтожив несколько тварей, или, если не повезет, сами попав под удар, мы возвращались в пресную воду, где нас Вершинский незаметно поднимал на борт.

На этих тренировках раскрылся главный секрет, от чего зависит у Ксюши длительность периода в цикле. Оказалось, что чем мощнее смертельное воздействие на тело, тем быстрее выходит реликт. И задержка мочеиспускания тут не спасала – если реликт попадал из крови в мочевой пузырь, толку от него уже не было.

В обычном состоянии длительность периода от приема до смерти у Ксюши составляла уже дней семь-восемь, и медленно увеличивалась. Но после таких тренировок, если рядом с нами взрывалась торпеда, способная нас убить, длительность периода сокращалась на треть. То же оказалось и с физическими нагрузками, чем их больше, тем быстрее завершался очередной период.

Меня это, кстати, не касалось. В отличие от Ксюши, я выходил из цикла штатно, через несколько дней апатии и беспамятства. Но зато мне для входа в цикл требовалась большая доза, чем Ксюше для его поддержания, поэтому подобными тренировками мы не злоупотребляли. Но и тех, что удалось провести, хватило для отработки тактики и стратегии в наших уникальных условиях.

Но сейчас речь вряд ли шла об очередной тренировке. Лодка для этого подходила плохо. Почему было не взять гравиоплан? Зачем было ломать комедию с провалом теста на симуляторе? Я чувствовал, что затевается нечто новое и грандиозное, не смотря на скромный масштаб вылазки. Но что – не понятно.

Примерно через километр я начал уставать, но команды «отставить» не было, и я молча продолжал грести, выполняя Ксюшины команды по выравниванию курса. И только когда мы почти достигли другого берега, Вершинский приказал поднять весла на борт. Я выдохнул с облегчением.

– Ну что, салаги… – Вершинский снял берет, завернул в него стек и бросил на банку. – Готовы к первому боевому заданию?

– Так точно! – ответили мы с Ксюшей, не представляя, о чем пойдет речь.

– Новый период у тебя вчера начался? – спросил он у Ксюши.

– В ночь со вчера на сегодня, – ответила она. – Сейчас, если без внешних воздействий, он длится дней семь-восемь.

– Отлично. – Вершинский кивнул. – Поэтому я и назначил операцию на сегодня. Плюс редкий восточный ветер, он нам поможет. Здача непростая, и вы точно попадете под несколько взрывов. Пока Чайка свеженькая, период сразу не кончится. А Долговязому это вообще без разницы, у него цикл всегда с нуля.

Я заволновался и сказал:

– Все равно неизвестно, насколько хватит защитного действия реликта! Она же не попадала под несколько взрывов сразу! И если вы нас в море собираетесь отправить…

– Сдрейфил, салага? – Вершинский нахмурился. – Операция продлится сутки, не больше. Каким бы сильным ни было воздействие, оно не вышибет из тела весь реликт сразу. Чайка, на весла, а то Долговязый что-то прокис.

Оправдываться не имело смысла. Я уступил место Ксюше, а сам устроился на кормовой банке, за компасом.

– Курс десять! – приказал Вершинский.

Ксюша налегла на весла.

– А нам так и сидеть в позе срущих собак? – донесся из под тента голос Чернухи.

– Пока да, – фыркнув, ответил Веришинский. – Пока не зайдем в бухту, где нас не видно, сидеть тише мыши.

Мне сразу стало понятно все. И почему мы вышли на лодке, а не на гравиоплане, и почему Вершинский спрятал под тентом Бодрого с Чернухой. Он хотел соблюсти максимальную секретность.

Все тренировки на симуляторе записываются. И камер в ангаре – полно. Вершинский подсунул нам виртуальную мину, чтобы мы провалили тест, а потом под объективами камер устроил нам выволочку. Для чужих глаз. В это время, а может и раньше, Бодрый, Чернуха и Чучундра подготовили шлюпку к выходу. Когда мы уйдем в глубину, Бодрый и Чернуха займут наши места, и никто не заметит подмены. Наверняка Вершинский вписал нас в учебный поход, а Бодрого с Чернухой куда-то еще, чтобы легально убрать их с глаз.

Ксюшины руки работали, как шатуны паровой машины, не быстро, но мощно. Лодка легко разрезала воду форштевнем, композитные весла изгибались и потрескивали от избыточной нагрузки.

Теперь было ясно, зачем понадобилось точно выдерживать курс – Вершинский собирался загнать лодку в одну из бухт, которыми был изрезан северный берег озера, чтобы с базы не разглядеть нас было даже в бинокль.

Наконец, база пропала из вида, мы зашли в небольшую бухту, похожую на хвостик запятой.

– Весла на борт! – приказал Вершинский. – А вы можете вылезать.

Лодка продолжала скользить по инерции, клином разгоняя волны по гладкой воде. Бодрый и Чернуха на четвереньках выползли из-под тента. Лодка уперлась носом в дно песчаного пляжа, метрах в двух от уреза воды.

– Миссия совершенно секретная. – Вершинский поднялся на ноги, прихрамывая перебрался на корму, и сам отстегнул тент от левого борта.

На дне лежало несколько стандартных алюминиевых контейнеров для снаряжения.

– Согласно журналу распределения курсантов, – продолжил он, – Бодрый и Чернуха поехали на станцию Южная-2, а вы, в наказание за провал теста, под моим присмотром будете бегать по степи за дроном. Учебный кросс по пересеченной местности, это называется. Поход намечен как бы с ночевкой, никто нас не хватится. На самом деле вам предстоит разведывательная миссия. Но иллюзий не надо, одной разведкой дело не ограничится, драться точно придется, биотехи вас сразу возьмут в оборот. Но мне надо понимать, насколько реально подобраться к платформе, которая угнездилась у побережья Одессы. Она тут единственная, и если мы ее уничтожим, это откроет нам возможность очистить от тварей всю мелководную северную акваторию. А там, где глубоко, платформ нет, они не могут жить в сероводородном слое. Фактически, это ключ ко всему Черному морю и к объединению сил крымского форпоста с силами континентальных баз в Турции.

Он сделал паузу, затем продолжил:

– Батиплан мы пока использовать не можем. Батипланы, защищенные броней из реликта у меня спрятаны на Суматре. Возможности доставить их сюда пока нет, к тому же их неуязвимость будет слишком заметна, если действовать в составе звена, а если в одиночку – подозрительно. Обычный батиплан не пробьется через боевое охранение платформы.

– Вплавь? – Я не мог поверить своим ушам.

– В свое время мне с напарником удалось уничтожить платформу вдвоем, без батиплана. Мы разработали план с применением гравилета и мощной бомбы. Сейчас у нас нет ни того, ни другого, но перед вами не стоит задача уничтожить платформу. Цель в другом. Нужно выяснить как можно более точные ее координаты, а по структуре боевого охранения определить ее класс. Исходя из этого мы разработаем уже вполне легальный план по ее уничтожению.

Бодрый выгрузил на берег контейнеры со снаряжением, отдельно два боевых каркаса, один с гарпунами для тяжелого карабина, другой с магазинами для легкого скорострельного карабина.

– На неуязвимость надеяться не надо, – добавил Вершинский. – Защита реликтом в крови только на крайний случай. Потому что вас взрыв не уничтожит, а вот оборудование не уцелеет точно. Вы останетесь без оружия, без снаряжения, а главное, без дыхания. Я не думаю, что отсутствие воздуха вас убьет, реликт не позволит умереть клеткам мозга без кислорода, он их в любом случае регенерирует. Но дискомфорт наверняка будет, и не слабый.

– А дышать как? – удивился я. – Под реликтом инъекцию не сделать, ни ввести ни грибок, ни глюкозу.

– Так же, как на тренировках, – ответил Вершинский.

– На тренировках мы ныряли с воздушкой, на тридать метров, – произнесла Ксюша. – А тут на сто пятьдесят, а то и на двести понадобится, если уходить от тварей в сероводородный слой. От воздушки при быстром всплытии начнется кессонка. Сосуды забьет пузырьками азота, и не будет разницы, что так, что вообще без дыхания. Дискомфорт, как вы говорите, будет обеспечен.

– Верно. – Вершинский кивнул. – Поэтому пойдете на чистом кислороде, с картриджами. От ксилорода одна беда – выжигание легких, но под реликтом это вам не грозит. Точнее тебе. А Долговязый пойдет без реликта, с грибком в крови и со всей стандартной химией.

Я едва не крякнул, услышав это. Чего угодно я ожидал, но только не этого.

– Как? – вырвалось у меня.

– Так. Я уже объяснил, что под взрыв вам попадать нельзя. Если попадете, все равно останетесь с голыми задницами, все сорвет и уничтожит ударной волной. Вам придется всплывать, и вплавь, ручками и ножками, добираться до берега под непрерывным натиском биотехов. Я даже аварийный маяк не смогу вам дать, потому что его в блин превратит любым взрывом. Под взрыв вам попадать нельзя. Поэтому Долговязый пойдет с грибком, это обеспечит ему мобильность. Штатная химия позволит ему думать быстрее, двигаться быстрее, ускорит его реакцию. Это все он знает на практике, по тренировкам в бассейне. Ничего нового. То есть, он будет тебя, Чайка, прикрывать. А ты его. И вы вместе будете двигаться к цели. И только если вас зажмут наглухо, так что не отстреляться, а это не произойдет моментально, разрешаю Долговязому принять реликт. Только ради выживания, никак иначе. Все ясно?

– Так точно! – хором ответили мы.

Бодрый в это время открыл один из контейнеров, и достал из него то, что я увидеть точно не ожидал. Это была ажурная двойная сфера гравитационного привода от малого глайдера, размером чуть больше крупного апельсина. Ее элементы были сдвинут полностью, обратный вектор силы равен нулю. Бодрый бросил ее в траву и принялся цеплять стропу с двумя комплектами альпинистских трапеций.

– Полетим? – догадался я.

– Да, – ответил Вершинский. – Удачное стечение обстоятельств. Чайка на свежем периоде, и восточный ветер. В море он будет сильнее, и вас достаточно быстро донесет до цели. Главное, не подниматься слишком высоко. Вряд ли платформа будет стрелять по столь незначительной цели ракетами, но рисковать не стоит.

И тут меня накрыло довольно мощной волной тревоги. Пожалуй, я только в этот момент осознал, насколько серьезное и опасное дело нам предстоит.

Глава 14. «СПАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО»

Через пару часов небо окончательно затянуло низкими тучами. Ветер крепчал, и нас с Ксюшей несло на приводе, как на воздушном шаре, все дальше и дальше на запад. Мы висели на альпинистских подвесках, накрепко пристегнутые к приводу, Ксюша управляла вертикальной тягой, подкручивая верньер на тросике, а я держал ладонь на рукояти ножа, готовый при первом же намеке на смертельную опасность пустить себе кровь на расческу. Вершинский выдал мне поясной подсумок, чтобы я держал расческу в нем, а не в кармане, и велел прорезать отверстие в клапане, через которое часть расчески была видна. Стоило мне полоснуть по руке ножом и прижать рану к отверстию, как реликт сам устремится в кровь, сделав меня на время неуязвимым. Главное вовремя одернуть руку, чтобы не стать таким, какой стала Ксюша. А это могло произойти, прими я слишком большую дозу.

На нас были гидрокостюмы самой последней модели, с гермошлемами, тут уж Вершинский не поскупился, но пока мы не закрывали забрала, а то через них не поговоришь. Хотя, конечно, можно общаться жестами, но было лень.

Тучи неслись, казалось, над самыми нашими головами. Поначалу мы не взлетали выше тридцати метров, как велел Вершинский, но затем у Ксюши не выдержали нервы. Она не из трусливых, тем более с реликтом в крови, но когда портативный локатор показал, сколько биотехов стягивается к нам, мы все же поднялись на полных двести метров. Конечно, она заботилась обо мне. Ей взрыв повредить не мог, разве что уменьшил бы время периода, но она не хотела, чтобы я пострадал при неожиданном взрыве, пока еще не принял реликт.

Ясно было, что торпеды, ведущие нас под поверхностью океана, уже сообщили платформе о нашем приближении. Я их иногда видел не метками на экране радара, и темными силуэтами под серой поверхностью моря, когда они мелькали между пенными гребнями волн. Их было много.

Я невольно задумался о сути нашей миссии. Нам надо было уничтожить платформу. Сложно? Очень. Это не по силам охотникам с батипланами и бомбовыми установками, потому что боевое охранение из торпед и мин не даст ни одному подводному аппарату добраться до цели. О кораблях и речи быть не могло, о гравилетах тем более, а на пустые гравилеты, набравшись опыта, платформа давно реагировать перестала. Ее было не обезоружить ложными целями, не обезоружить, не принося человеческих жертв. И лишь мы с Ксюшей, обладая временной неуязвимостью, можем попробовать сделать это.

Страшно? Честно говоря, меня аж колотило, но я бы никогда этого не показал Ксюше. А она мне, даже если тоже боялась. Возможно, на это и рассчитывал Вершинский, поощряя наши отношения. Он был уверен, что мы станем спасать друг друга даже ценой собственной жизни. А заодно, в этом порыве, сможем спасти и все человечество.

В этом ведь и был смысл. Именно в этом, а не в уничтожении отдельно взятой платформы.

Любой смысл, заключенный в абстрактной идее, такой, как честь, достоинство, победа над страхом или спасение всего человечества, чаще всего, бывает предельно персонифицирован, заключен в противостоянии человека с отдельно взятым, понятным, совершенно материальным врагом. Но, вступая в противостояние с чем-то овеществленным, человек порой, иногда не осознавая этого, поднимает знамя огромной идеи, и действует, исходя из нее.

Я снова вспомнил о немецких фашистах, и о наших предках, вставших живой стеной против них. Каждый солдат, державший на прицеле фашиста, не просто готовился уничтожить личного врага. Каждый солдат, дравшийся с отдельно взятым фашистом, поднимал знамя спасения всего человечества от фашизма вообще, от самой идеи фашизма, овеществленной в одном человеке, вставшем на путь зла.

И я сейчас ощущал, пусть и очень тонкую, едва ощутимую, нить связи со своими далекими предками. Потому что платформа, которую мы намеревались убить, была не просто злобным монстром, притаившемся на морском дне. Она была настоящим хтоническим злом, как бы пафосно это ни звучало. Малой частью великого зла, сотворенного людьми и восставшего против них. А мы с Ксюшей, волей случая, стали единственными, кто мог бы сразиться с ним. Так получилось. Было в этом что-то от рыцарства и от древнего героизма.

Хотя, можно было бы обойтись и без этого пафоса. Все было проще, понятнее, но вместе с тем не теряло от этого важности. Ведь платформа на шельфе возле руин Одессы была, без преувеличения, ключом ко всему Черному морю. Уничтожив ее, рассеяв боевое охранение по обширной акватории, охотники получили бы возможность крушить биотехов с воздуха, беспрепятственно закидывая глубинными бомбами. Это был шанс за время жизни одного поколения очистить целое море от тварей, а затем, используя Черное море, как мощный форпост, очистить от биотехов и Средиземное море. А ведь это не шуточки, связать водным путем два континента – Европу и Африку. Это если не спасение человечества, то огромный шаг к нему. И судьба подарила возможность сделать этот шаг именно нам. Так время ли дрожать от страха?

– Твари стягиваются еще и с флангов, – гладя на радар, произнесла Ксюша. – Кажется, мы приближаемся к цели. Это уже охранение платформы.

– Возможно, но берега не видать, – ответил я. – Это плохо. Это значит, что мы сильно отклонились к югу, и нам придется двигаться под водой на север, пока радар не покажет платформу. Нас сомнут. Даже если я накачаюсь реликтом, это поможет лишь выжить, не победить, потому что близкий взрыв уничтожит и снаряжение, и оружие. Мы останемся голыми под водой. И твой период от каждого взрыва будет сокращаться.

– На несколько часов его точно хватит, – без особой уверенности в голосе ответила Ксюша. – Но в главном ты прав. Близкий взрыв сделает нас безоружными. Нельзя его допускать.

– Как же ты его не допустишь? Ну, какое-то время можно отстреливаться, но гарпуны закончатся, и тогда что?

Честно говоря, затея Вершинского казалась мне теперь совершенно невыполнимой. Ну как два человека, пусть даже неуязвимых, могут достигнуть платформы, оставаясь вооруженными? Никак! Торпеды будут напирать со всех сторон, гарпуны у нас скоро кончатся, а глубинные бомбочки детонируют от близких взрывов. С нас все сорвет, включая одежду, и мы останемся в глубине, голые и беспомощные. В лучшем случае нам удастся выжить, если у Ксюши не закончится текущий период от чрезмерных нагрузок.

И тут она меня огорошила заявлением.

– У меня есть идея, – произнесла она так тихо, что я едва расслышал ее голос за свистом ветра в ажурной сфере привода.

Честно говоря, у меня похолодело в груди. Мне Ксюшин тон не понравился. Не было в нем оптимизма, одна лишь голая решимость достигнуть цели.

Я глянул на нее вопросительно, не стал ничего переспрашивать, боялся выдать бушующие эмоции дрогнувшим голосом.

– Никакая тварь не станет взрываться рядом с платформой, – уверенно заявила Ксюша. – Нам просто надо добраться до нее раньше, чем нас торпедируют.

– Просто? – Тут уж я не выдержал, и сорвался на крик. – Это просто по-твоему?

– У нас другого выхода нет, – спокойно ответила Ксюша.

– У нас никакого выхода нет. Если бы нас не отнесло к югу, если бы мы оказались точно над платформой, и то нам пришлось бы преодолеть…

Я запнулся. Мне вдруг стало ясно, что сероводородный слой Черного моря способен дать нам шанс на победу. Да что там нам! Всему человечеству!

Ксюша улыбнулась, она поняла, какая мысль возникла у меня в голове.

– Что нам пришлось бы преодолеть? – уточнила она, чтобы я высказал это вслух.

Меня затрясло, но не было уже ни сил, ни желания это скрывать.

– Сто метров, – произнес я вслух.

– Именно! – Ксюша ободряюще улыбнулась, и начала подкручивать верньер привода, чтобы опуститься пониже. – Всего сто метров воды. Потому что глубже платформа расти не может. Ниже ста пятидесяти метров уже сероводородный слой. Но банка, на которой живет тварюка, наверняка на меньшей глубине, потому что на пределе слоя платформа расти бы не стала. Допустим, сто метров. И сама туша еще метров тридцать в высоту. Остается всего семьдесят метров. Понимаешь?

Я понимал. Это и ребенку было бы ясно, что ни одна тварь, даже не очень крупная, не взорвется на расстоянии семидесяти метров от платформы. И если мы окажемся точно над ней, то нас будет не поразить. Никто не осмелится, не позволят зашитые на заводе инстинкты. А если кто и взорвется, то мы все равно победим. Да, с нас сорвет одежду, мы останемся без оружия, но выживем, а платформе конец.

Но волна эйфории, накрывшая меня, быстро схлынула. Мы же летели по ветру, у нас не было турбин, и мы не могли по собственной воле выбрать направление для движения.

– Нас сносит на юго-запад, а платформа на севере, – прикинул я, хотя на радаре ее еще не было видно.

– Это не страшно, – ответила Ксюша, осторожно продолжая подкручивать верньер, управляющий высотой привода.

– В смысле?

– Ну, древние воздухоплаватели ведь как-то достигали цели на воздушных шарах, – с усмешкой ответила она. – У них даже соревнования были, кто точнее выйдет на цель.

– И как им это удавалось?

У меня по этому поводу не было ни малейших идей.

– Очень просто. Атмосфера неоднородна, и ветер на разных высотах никогда не дует в одну сторону. Нам нужно постепенно менять высоту, пока мы не нащупаем ту часть вихревого потока, которая вынесет нас к платформе. А ты смотри на радар. Как нас начнет сносить ближе к нужному курсу, скажешь.

И я уткнулся в радар. Нет, я, конечно, никогда не считал девчонок глупее пацанов, и уж тем более Ксюшу. Но все же меня иногда поражала ее способность выкручиваться из самых, на мой взгляд, безвыходных ситуаций. А тут она сама себя перепрыгнула на две головы.

Мы медленно, очень медленно опускались. Определить направление ветра относительно сторон света было сложно, и я бы с этим не справился, если бы не радар. Но в какой-то момент, когда Ксюша опустила привод до сорока метров, я увидел смещение меток в нужном направлении.

– Стоп, – выкрикнул я.

Ксюша с довольным видом повесила радар на шею и сняла с каркаса скорострельный карабин.

– Где там твоя расческа? – сощурившись, спросила она. – Давай, шевелись, а то нам сейчас начнут мять бока. Пора убить парочку тварей.

Она была права, тянуть дольше не имело смысла. И хотя Вершинский велел использовать расческу лишь в крайнем случае, но вряд ли он мог предвидеть сложившуюся ситуацию. Он думал, мы атакуем платформу водным путем, я буду героически санадалить из карабина во все стороны, прикрывая Ксюшу, а она доберется до платформы и подорвет ее кассетой глубинных бомб. Да, конечно, с ядреной химией, какую выдавал нам Вершинский, можно было и так. Но не в нашем случае. Нас сильно отнесло ветром, мы не видели на радаре платформу, а значит водный путь отменялся. Все планы летели к дьяволу, и без реликта в крови от меня толку в этой битве не будет. Я выхватил нож, кольнул себя в большой палец, и прижал ранку к отверстию в подсумке. Меньше секунды, знакомые ощущения, я одернул руку, чтобы не перебрать с дозой, и думал только о том, чтобы не выронить нож. Но Ксюша, умница, выхватила его, когда меня окончательно вырубило.

Очнувшись, я первым делом увидел кинжал. Ксюша протягивала его мне, и я сунул его обратно в ножны на поясе. Затем я достал из каркаса кассету с глубинными бомбочками. Было ясно, что на такой высоте нас точно попробуют поразить. Нам нужно было снизить возможный натиск, иначе твари могли повредить привод, и нашей затее тогда точно конец. Подняться выше мы не могли, там ветер дул не в том направлении.

Я хотел было вынуть одну бомбочку из кассеты, чтобы метнуть вниз и хотя бы отпугнуть тварей, но одна из торпед опередила меня. Она разогналась под водой до предельной скорости, пробила поверхность моря, и вылетела вверх метров на десять. Секунды ей не хватило до взрыва, потому что Ксюша успела раньше. Гарпун, вылетевший из ее карабина, прочертил воздух и вспорол твари брюхо вместе с полостью для нитрожира. Дымящаяся вязкая жижа струей утекла в море, а торпеда завертелась волчком и по параболической траектории рухнула следом, подняв фонтан брызг.

Меня охватил мощный приступ агрессии, так всегда бывало после приема реликта, но я продышался и взял собственное тело под контроль. С каждым разом это давалось проще и проще. Меня отпустило, я взял себя в руки, повернул кольцо замедлителя, и швырнул бомбу вниз. Метки на радаре шарахнулись в стороны и начали набирать глубину, но Черное море это вам не океан, тут глубже ста пятидесяти метров не нырнешь. Правда и бомбочка не очень мощная, но я надеялся не на ее силу взрыва. Я рассчитывал, что металлическое ядрышко, размером чуть меньше апельсина, будет под действием силы тяжести погружаться не многим медленнее, чем торпеды, уходящие в глубину по касательной к плоскости дна.

И я не ошибся. Когда бомбочка рванула, раздув под водой белесый пузырь разлетевшейся в стороны водной массы, ударная волна от нее настигла пару торпед, и они детонировали с гораздо большей мощью, чем мой первичный боеприпас. А дальше больше. Торпеды, преследуя нас, слишком сблизились, и теперь у них не было возможности удалиться друг от друга на безопасное расстояние. Мой взрыв привел к детонации двух торпед, но ударная волна от них была намного сильнее, чем от бомбочки, распространялась дальше, вызывая все новые и новые детонации. Я невольно втянул голову в плечи, хотя с реликтом в крови мне ничего не грозило. Вокруг вздымались фонтаны пены, а брызги от них, влекомые ветром, сделали поверхность наших гидрокостюмов блестящей.

– У тебя тяжелый карабин, он понадобится в глубине! – крикнула Ксюша, перекрикивая грохот падающей воды. – Возьми радар и швыряй бомбочки, я буду бить тварей, которые выскакивают из воды!

В ее меткости сомневаться не приходилось, она из всего стреляла заметно лучше меня, да и лучше любого, кого я знал. Она стянула через голову ремень с радаром и передала мне, а я, боясь упустить столь важный инструмент, тут же повесил его на шею. Лишь затем сверился с сеткой на мониторе. Нас сносило не совсем в нужную сторону, и платформы пока не было видно.

– Нам бы забрать чуть к востоку! – сказал я.

Ксюша вместо ответа указала взглядом на болтающийся тросик с верньером управления, мол, лови верный ветер, а сама чутко осматривала окружающее пространство на предмет появления новых целей.

– Близко нет никого! – успокоил ее я. – Расчистило взрывом! Крути сама! Я буду смотреть на радар.

Она фыркнула, взяла тросик и спустилась еще чуть ниже, потому что волны по воде шли куда надо, а значит, и низовой ветер подхватит нас нужным курсом. Но двадцать метров, до которых мы опустились, это совсем ничего, и тут уже ухо надо было держать востро.

– Есть, есть! – закричал я, глядя на монитор. – Мы на курсе!

К сожалению, радар показал не только это, но быструю стаю «Стрелок» из десяти особей, несущуюся под водой в нашу сторону. Эти юркие твари на спаренных водометах могли разгоняться настолько, что и до нас допрыгнут. Я показал экран Ксюше.

– Сразу атаковать не будут, – уверенно заявила она. – Не дуры же скопом прыгать. Они возьмут нас в кольцо, и начнут доставать по очереди, чтобы в случае подрыва других не гасить.

Это было плохо, потому что я не мог метать бомбочки далеко, твари останутся в безопасности до момента атаки, а дальше как повезет. Если Ксюша попадет точно в боевую полость торпеды, наша взяла, а нет, так шарахнет, что без потерь точно не обойдется. Больше всего я боялся за целостность оружия. Особенно уязвимым был голографический прицел моего тяжелого карабина, а без него этой штукой только головастиков в болоте глушить.

Мы с Ксюшей не отрывали взгляд от радара.

– Я же говорила! – пробурчала она.

«Стрелки», действительно, разделились на две группы по пять особей, растянули строй и принялись нас огибать на приличной дистанции, по полкилометра в каждую сторону. На экране это было похоже на огромную крабью клешню, собирающуюся стиснуть нас в смертельном захвате.

– Одна не справишься! – заявил я, отстегивая от каркаса тяжелый гарпунный карабин.

Я вспомнил, как меньше года назад не мог понять, какой кнопкой это грозное оружие снимается с предохранителя. Но теперь я был другим, и карабином владел совершенно в иной степени. Вершинский меня натаскивал именно с этим оружием, а Ксюшу гонял на полигоне с легкой скорострелкой, намеренно формируя из нас команду, способную согласованно выполнить сложные тактические задачи. Скорость и мощь, вот во что он превратил нашу пару. Скорость и мощь, помноженные на неуязвимость, возведенные в степень отваги, с которой мы будем друг друга прикрывать, случись что. Хитрый, дьявол, этот Вершинский. Иногда мне хотелось врезать ему между глаз тяжелым прикладом, но я помнил, чем это закончилось в первый раз, и больше не пробовал. А во сне бывало. Правда тоже не без тяжелых для меня последствий.

– Гарпуны береги! – велела мне Ксюша. – Помни, они понадобятся нам в глубине.

Это понятно, но если твари начнут прыгать очень уж часто, Ксюша не справится. Физически не хватит плотности огня. Она не могла из легкой скорострелки поражать тварей под водой, да и прицел ей не давал такую возможность, а вот мой тяжелый «елдомет», как называл его почему-то Вершинский, был для этого приспособлен прекрасно. Я не знал, что такое «елда», но название мне нравилось на подсознантельном уровне, а конструкция тяжелого карабина вызывала глубокое уважение. Особенно прицел. Имея собственный радар и мощный вычислитель на колбе Марковича, эта штука могла не только видеть цели под водой, и в воздухе, но также с точностью вычислять упреждения для поражения целей при стрельбе из воздушной среды в водную и обратно. Сейчас эта функция была как нельзя кстати.

Я включил устройство, и над прицельной планкой голубоватым сиянием расцвел волшебный цветок с трепещущими лепестками трех гиперболических меток. Через миг, словно вредители на этих лепестках, обозначились янтарные точки торпед. Цветок распустился, вычислитель скорректировал метки, и теперь я мог с текущей позиции поразить любую из торпед. Вот только гарпуны надо было беречь.

– Стреляй только в том случае, если в атаку пойдет сразу две и больше, – предупредила Ксюша. – С одной я правлюсь сама.

Я знал что она не бахвалится попусту, а действительно справится.

– Принял! – сообщил я.

Внутри меня все клокотало, это реликт при выбросе адреналина побуждал к мощной немотивированной агрессии. Я знал, это помешает стрельбе, если адреналиновую бурую не сжечь глубоким дыханием. Пришлось запыхтеть, хватая ртом воздух, но Ксюша знала за чем так и почему. У нее этот эффект перестал проявляться на пятом периоде, а у меня каждый раз, хотя управлять этим становилось все легче.

Клешня на экране радара превратилась в кольцо, нас зажали и могли атаковать в любой момент. Все зависело от того, рискнут ли торпеды разом ринуться со всех сторон. Я был уверен, что не решатся они на это. По крайней мере с первых заходов. Ведь подрыв любой из них на траектории грозил всем вторичной детонацией при высокой скученности. Хотя, беречь себя они не собирались, и видно было на мониторе, что с юга подтягиваются десятки новых тварей, готовых прийти на смену погибшим сородичам. Но нам уже поздно было бояться, потому что некуда было бежать. Нам оставалось лишь драться, спина к спине, как древние пираты у мачты. Только вместо мачты был натянут между нашими спинами трос подвески, а ветер пел свою вечную песню не в парусах, а в ажурной сфере привода Шерстюка.

«Мы спина к спине у мачты, против тысячи вдвоем!», – вспомнил я слова старой пиратской песни.

Голубоватые метки прицела трепетали перед моим лицом, торпеды кружили, перекрикивались в глубине, как дельфины, распределяя роли в предстоящей атаке. А нас все больше сносило в нужную сторону. Меня подмывало глянуть на радар, вдруг там появилась платформа, но нельзя было отвлекаться, иначе Ксюше могло не хватить огня.

Вдруг торпеды ринулись, сразу четыре, но не с одной стороны, а с противоположных направлений, чтобы при попытке отбить атаку труднее было переводить прицел. Я помнил, что говорила Ксюша, но тут уже не до переговоров, решение пришлось принимать самому.

Я понимал, что чем дальше торпеды, тем больше у меня времени на их поражение, а дальнобойность у активно-реактивного гарпуна не слабая, особенно под водой. В общем, тянуть не имело смысла, я поймал одну из атакующих торпед в пересечение двух парабол, и выжал спусковую пластину. Отдачей шарахнуло знатно, и это было бы без разницы на земле, когда ты стоишь в боевой стойке, как Вершинский, согнув ноги и чуть наклонившись вперед. Но когда ты болтаешься на подвеске, как карась на леске, тут дело другое. Нас раскачало, и я понял, что из-за моей поспешности все теперь полетит к дьяволу, потому что Ксюша не успеет стабилизировать прицельную линию для точного попадания. Ну просила же она меня не стрелять первым! Что меня дернуло? Избыток агрессии от реликта, или банальный недостаток терпения?

К счастью, мой гарпун достиг цели, и детонировал в туше, выкинув куски плоти вместе с водой метров на десять. Я мигом перезарядился, отдавая себе отчет, что мой прицел, в отличие от Ксюшиного, захватит цель при любой болтанке. Куда бы я ни стрельнул после захвата, стоит гарпуну оказаться в воде, он тут же направится точно в цель. Поэтому, не дожидаясь стабилизации троса, я поймал в прицел янтарную искорку и пальнул еще раз. Нас закрутило отдачей, но мне на это было плевать, я загнал в ствол еще один гарпун, но прицелиться не успел, потому что ближайшая к нам торпеда выпрыгнула из воды. И тут, совершенно для меня неожиданно, рявкнул карабин Ксюши. Гарпун с воем рассек воздух, попал твари точно в кошмарную морду, прошил и ее вдоль хорды, вскрыв боевую полость, и вылетел из жерла правого водомета. Торпеда, уже безопасная, чуть подергивающаяся в конвульсиях, пролетела буквально в паре метров под нашими ногами и плюхнулась в воду.

– Прекрати палить! – рявкнула Ксюша. – Я же просила!

Нас продолжало крутить, хотя и намного медленнее. Четвертая торпеда прыгнула точно по ветру, но Ксюша умудрилась снять и ее, только не одним выстрелом, а двумя. Как можно было попасть с обычным открытым прицелом в столь сложную цель из такого невыгодного положения, понять было невозможно.

Я глянул на радар, чтобы точнее отследить расстановку сил и оторопел. На экране было видно платформу, причем, на глубине всего в пятьдесят метров, а это значило, что жерла ее шахт находятся лишь метров на двадцать ниже поверхности моря. От этого у меня произошел такой выброс адреналина, что я не смог с ним справиться, и взревел, как лось, учуявший самку.

Ксюша влепила мне знатную оплеуху. Боли я не почувствовал, реликт ее гасит в ноль, но в себя это помогло мне прийти.

– Надо прыгать! – выкрикнула она, когда я перестал орать, и задышал, как носорог перед атакой. – Мы не сможем эффективно стрелять с троса. Качает!

Но у меня была другая идея.

– Вверх! – скомандовал я.

Ксюша потянулась было к верньеру, но у нас не было времени его наворачивать, поэтому я, защелкнув карабин в захват каркаса, подтянулся на тросу и руками раздвинул сферы привода, сразу сантиметра на три. Нас так рвануло вверх, что если бы не реликт, у меня бы позвоночник в плавки осыпался. Под нами ухнуло взрывом, но мы были уже метрах в двухстах от воды. Привод ракетой пробил пелену туч, увлекая нас за собой, и лишь поднявшись километра на два, начал замедлять скорость подъема.

– С ума сошел? – Ксюша повертела пальцем у виска. – Я чуть карабин не уронила.

– Чуть не считается, – напомнил я, не спуская взгляда с показаний радара.

Мне было важно, куда на этой высоте дует ветер. Дул он, к счастью, почти точно с запада, видимо холодный поток наверху двигался противоположно нижнему. Это было не самое выгодное для нас направление, но лучше, чем наоборот. Если нас очень уж снесет на восток, мы знали, на какой высоте есть компенсирующий поток воздуха.

– Нам все равно придется нырять! – сказала Ксюша.

– Но не так далеко!

– Что ты предлагаешь?

– Найти нужное направление ветра не у самой воды, а повыше, – прикинул я.

Ксюша задумалась.

– Если тут ветер тянет на восток, а ниже на запад, значит, это нечто вроде горизонтального вихря. Возможно, он затягивает массу воздуха к берегу, ведь днем земля теплее воды. Если окажемся между двумя слоями, можем добраться до цели.

Она закрепила карабин, и начала подкручивать верньер. Мы остановились и начали медленно опускаться вниз. Я постоянно сверялся с показаниями радара, и вскоре заметил, что ветер начинает подтягивать нас в нужную сторону.

– Есть! Хватит крутить! – остановил я Ксюшу.

Более выгодной позиции трудно было придумать. Нас тащило по ветру на высоте более километра, точно на платформу, и мы могли опуститься ей чуть ли не в пусковые шахты, чтобы убить ее. И ни одна торпеда нам не сможет в этом помешать.

Я изменил масштаб показаний радара на более общий, и стало видно эшелоны боевого охранения платформы. Торпеды и мины располагались шестью кольцами, и мы двигались над ними к центру этой системы, где, как паук, притаилась огромная, грозная и очень умная тварь.

– Чем ближе подберемся, тем меньше будет натиск, – размышляла Ксюша. – Крупные твари не смогут взрываться вблизи платформы. Но слишком точно по ветру мы не выйдем. Плыть все равно придется.

Она была права. Ветер хоть и утягивал нас в нужную сторону, но мы промахивались больше, чем на километр. Километр в таких условиях, все равно что расстояние от звезды до звезды. Но если не примем верное решение, нас утащит еще дальше. Минута, максимум две, и расстояние начнет увеличиваться.

И тут я заметил на радаре то, что с самого начала нашей миссии боялся увидеть – ракетный пуск. У платформы нервы не выдержали, и она приняла решение за нас, пульнув ракетой. Раньше она думала, что обойдется, что торпеды нас нахлобучат, или что мы слишком мелкая цель для такого удара. Но теперь мы подкрались к ней так близко, что она пустила в ход главный калибр.

Я, честно, говоря, не успел ничего сделать, а Ксюша коротко и резко ударила меня в грудь ногой, точно по кнопке, размыкающей ремни подвески. Замок щелкнул, и я полетел вниз, со всем своим снаряжением.

Дух захватило, конечно, хотя с реликтом в крови можно хоть из стратосферы прыгать вниз головой, ничего не будет, кроме вмятины в грунте. Но инстинкты к этому приспособлены не были, и адреналинчик в кровь заструился в изрядных количествах. Я не успел погасить его действие, меня охватил мощный приступ ярости, но именно в состоянии крайней агрессии я собрался и понял, как сокрушить врага.

Подо мной ведь кишели твари, и если я плюхнусь в воду с карабином, они атакуют меня с короткой дистанции, не дающей времени на выстрел. Но у меня был не только карабин! Не мешкая, я сорвал с каркаса кассету с бомбами, и метнул три штуки в разные стороны, едва повернув кольцо замедлителя. Внизу ухнуло, мощно, затем еще и еще, расчищая мне плацдарм вторичными детонациями. Я закрыл забрало шлема и, для гарантии, швырнул еще одну бомбу, но она взорвалась, уже не зацепив тварей, потому что их подо мной не осталось.

Через миг я с огромной силой врубился в воду, а на такой скорости что вода, что стеклон – без особой разницы. Хорошо, что под реликтом боли не чувствуешь, а то бы я вспомнил все дурные слова, и еще бы новых пару десятков придумал.

На глубине восьми метров квантовый мозг гидрокостюма пришел в себя, замерил давление и наполнил балластные полости газом, обеспечив мне нулевую плавучесть. До слуха донесся еще один мощный удар, чуть к северу, это, наверняка, в воду врубилась Ксюша. Я вывел проекцию показаний радара на забрало шлема, он показал расчищенный круг радиусом метров пятьсот, с границ которого к нам устремились сотни озлобленных тварей. Платформа крупной янтарной каплей мерцала в километре к северо-западу. Ксюшу я тоже видел, ее гидрокостюм, как и мой, давал на радаре гранатовую метку.

Провернув кислородный картридж, я сделал первый вдох. В голове заметно прояснилось, так как чистый кислород намного эффективнее сжигал адреналин, чем обычный воздух.

«Что делать?» – спросил я жестами языка охотников.

«Прикрывай, я к платформе», – пробежала по акрилу забрала строчка Ксюшиного ответа.

Конечно, она была права. Пока между ней и огромным монстром не было преград, но километр – не малое расстояние для химических водометов наших костюмов. И скорость они дают втрое меньшую, чем могли развиватьторпеды.

Конечно, был шанс, что Ксюша приблизится к платформе раньше, чем торпеды ее атакуют. Но этот шанс мог ей дать только я. Можно было, конечно, героически занять позицию и молотить из карабина во все, что движется, пока не кончатся гарпуны, но у меня была идея получше. Я врубил водомет, и средним ходом, не меняя глубинного эшелона, устремился строго на запад, а потом по дуге, огибая платформу, чтобы оказаться с другой стороны, чем Ксюша.

Торпеды, естественно, разделились, с каждой секундой сокращая дистанцию. Но чем ближе они подтягивались, тем меньше расстояние оставалось между ними. Я ждал того момента, когда они сблизятся достаточно, чтобы вызвать волну вторичных детонаций. Наконец, я посчитал, что пора, сорвал карабин с каркаса, прицелился, и пустил гарпун в самую гущу ближайшей стаи.

Ждать результата было некогда, я произвел перезарядку, и пальнул в авангард второй стаи, которая мчалась на северо-восток, чтобы поразить Ксюшу.

Первый гарпун подорвался удачно, вызвав волну вторичных детонаций, и обезопасив меня на время с этого направления, а вот второй поразил лишь три головных торпеды, остальные, пользуясь большой дистанцией выстрела, успели броситься в разные стороны. Но тут же, едва прошел фронт ударной волны, они снова рванули вперед. Мне оставалось лишь врубить водомет на полную, и броситься им наперерез.

Борясь с сопротивлением набегающего потока воды, я не без труда перезарядил карабин, прицелился в одну из боковых торпед, захватил цель и пустил гарпун. Попадание оказалось точным, гарпун рассек тушу, промчался поперек стаи, зацепив еще пару тварей, а затем я его подорвал, с гораздо лучшим результатом, чем первый.

Но нас начали поджимать с флангов. Я понял, что находясь на большом расстоянии от Ксюши не сумею ее защитить, так как у торпед будет время броситься врассыпную. Мне же было выгодно собирать их в плотную стаю, тогда они неизбежно будут подрывать друг друга.

Вот только мозгов у тварей было слишком уж много, а у платформы еще больше. Может даже больше, чем у нас с Ксюшей на двоих. Так или иначе, но Ксюша не преодолела еще и трети пути, а торпеды уже кардинально сменили тактику. Видимо в их геноме было зашито представление о конечном количестве боеприпасов у людей, и они перестали напирать массой, а стали бросаться в атаку по одиночке.

Это был наихудший вариант из всех возможных. Я не мог не стрелять, потому что любая из торпед, догнав Ксюшу, лишила бы ее и костюма, и оружия, и снаряжения. Но стреляя по каждой торпеде в отдельности, я быстро изводил гарпуны.

В такой ситуации находиться далеко от Ксюши было вообще неоправданно, потому что если мы рядом, гарпунов уйдет в два раза меньше, чем если на каждого из нас будет приходиться по торпеде при каждой новой атаке. Поняв это, я заложил дугу и, оставляя позади себя след из пузырьков, устремился за Ксюшей.

Пару раз пришлось стрелять, не сбавляя скорости, затем еще раз, когда я уже видел Ксюшу глазами, а не на радаре. Но обстановка ухудшалась с каждой секундой, потому что теперь торпеды нападали не только с юга, но и с восточного направления, заставляя тратить в два раза больше гарпунов.

В конце концов, они у меня закончились, и я бросил карабин, чтобы уменьшить сопротивление среды. К счастью, наши с Ксюшей траектории, наконец, сошлись, и она отдала мне свою скорострелку. Прицел там был плохонький, дальнобойность тоже оставляла желать лучшего, зато боеприпасов было побольше, и я не замедлил этим воспользоваться.

«Еще бы метров триста, и они уже не смогут взрываться», – показала мне Ксюша.

Я заметил, что у нее к каркасу была приторочена сфера привода Шерстюка. Это какое же надо иметь самообладание, чтобы хладнокровно сложить сферу в нерабочее положение, когда на тебя мчится биотехнологическая ракета? Зато наличие сферы давало нам шанс уйти после драки вверх, а не грести ручками и ножками на север, как предрекал Вершинский, да еще под непрерывными ударами торпед. Вот только если нас начнут долбить всерьез, сферу может погнуть, и тогда от нее будет ни малейшего проку.

На нас напирали, я отстреливался во всех направлениях, пронзая воду десятками гарпунов, но с каждым разом торпеды взрывались все ближе и ближе, все сильнее прессуя воду ударными волнами. Наконец одна рванула так близко, что у меня лопнуло забрало шлема.

Вода хлынула внутрь, от неожиданности я ее нахлебался, задержал дыхание, но что делать дальше не знал. И тут нас достали уже всерьез, стразу с двух направлений. Еще взрыв, и у меня заклинило водомет. Ксюша дернула меня за каркас и поволокла, а я, пока хватало дыхания, отстреливался, но следующим взрывом на мне разорвало гидрокостюм, и вышибло воду из легких. Единственное, на что меня хватило, это вытащить из подсумка драгоценную расческу и зажать ее в кулаке. Затем шарахнуло еще и еще.

Боли я не чувствовал, но почти ничего не видел из-за яростных вспышек. Мозг мой кипел, его клетки массово умирали от кислородного голодания, но тут же регенерировали от реликта, выжирая из меня калории с той же скоростью, с какой гоночный турбокар жрет водород.

Так плохо мне не было еще никогда. Нет, это была не боль, но нечто более страшное. Я каждый миг умирал, но тут же возрождался, как грешник в аду, обреченный на вечные смертные муки.

И вдруг все стихло. Я задыхался, но не мог умереть от удушья, вода упруго обтекала меня, и я понял, что меня тащит Ксюша, но не за каркас, от которого ничего не осталось, а прямо за волосы. Мыслительные процессы восстанавливались у меня в голове, и я понял, почему все стихло. Мы настолько приблизились к платформе, что торпеды уже не могли нас атаковать, они не могли взрываться, не боясь повредить платформе. А она была рядом. Огромная, колоссальная туша, груда плоти, обросшая со всех сторон трепещущими жабрами, зияющая десятками ртов, поглощающих и процеживающих планктон.

И тут до меня дошло, что никто из людей, наверное, кроме испытателей на заводе, ничего подобного не видел и видеть не мог. Мы с Ксюшей были первыми из людей, подобравшимися к платформе вплотную. Вот только предстали мы перед чудищем голыми, у нас не осталось ни оружия, ни взрывчатки, ни сферы привода. Нам нечем было убить эту тварь. И нам некуда было деваться.

Я разжал кулак, увидев на ладони расческу. Но чем она могла помочь нам сейчас?

И вдруг я заметил, что и у Ксюши рука не пуста. В ней тускло поблескивал клинок боевого кинжала. От рукояти ничего не осталось, пластик не выдержал взрывов, но сталь устояла и это было единственным оружием в нашем распоряжении.

Я ухватился за один из якорных жгутов платформы, устав бороться с архимедовой силой, которая стремилась вытолкнуть меня на поверхность. Без костюма и балласта под водой находиться приятного мало, особенно когда организм постоянно конвульсирует от удушья. Ксюша тоже последовала моему примеру, зажала лезвие кинжала в зубах и, перебирая руками по жгуту, оказалась у самой платформы.

Держась одной рукой, она нанесла чудовищу несколько длинных глубоких ран, из которых в воду тут же хлынула кровь.

«Жди тут!» – велела она жестами.

Я не особо понял что она собиралась сделать, но когда увидел, оторопел. Ухватившись за край раны, Ксюша протиснулась внутрь и скрылась из виду внутри огромной туши. Вскоре кровь из раны пошла сильнее, а затем и вовсе полилась потоком. Ясно было, что Ксюша внутри орудует лезвием, нащупывая во тьме уязвимые органы. Через минуту тело платформы пошло рябью, задрожало, задергалось, а из раны выбралась Ксюша.

Было ясно, что пока платформа окончательно не испустит дух, торпеды атаковать нас не смогут. Но зато когда ей придет конец, мы окажемся в самом настоящем аду.

«Держись за жгут. Жди!» – показала Ксюша, и несколькими мощными гребками устремилась на юг.

Я прождал ее минуту, две, три. Вдалеке полыхнула вспышка взрыва, видно какая-то из торпед попыталась атаковать. Но еще через минуту я разглядел в полутьме глубины сначала темный силуэт, а затем Ксюшу со сферой привода в одной руке и кинжалом в другой. Сфера была целой, и от нее тянулся размотанный трос с подвесками.

Глава 15. «НОВЫЕ ЦЕЛИ»

Ксюша умерла минут через десять после того, как мы, пробив толщу воды, взмыли в хмурое небо на прицепленной к приводу подвеске. Ее тело дернулось несколько раз в конвульсиях и повисло на полимерных ремнях, тут же впившихся в голое тело.

Я где-то слышал, что когда человек умирает, он становится легче на двадцать один грамм. Но это мог сказать лишь тот, кому не приходится каждую неделю смотреть, как умирает его самый любимый человек. Фигня это на постном масле. Умирая, человек становится намного тяжелее. И дело не в его физической гравитационной массе, а в том, что пока мы живы, мы непрерывно, ежесекундно боремся с окружающей средой, даже не замечая этого. Мы бегаем, прыгаем, удерживаем тело в состоянии непрерывного равновесия, мы мягкие, гибкие, устремленные к неким целям. Я много раз подхватывал Ксюшу на руки, и кружил с ней, не испытывая ни малейшего дискомфорта. А попробуй так покружи, держа на руках мешок с песком, весящий те же самые пятьдесят килограммов, что и Ксюша. Хрен получится. Когда Ксюша умирала, она становилась тяжелее, превращаясь в груду атомов общей физической массой в свои пятьдесят килограммов, утрачивая присущую ей при жизни легкость.

А еще, когда Ксюша умирала, я никогда не мог сдержать слез. Хорошо, что она меня при этом не видела.

Я подождал немного, чтобы ее кожа утратила свойства реликта, сделал надрез кинжалом и приложил к ранке чудом уцелевшую расческу. И тут же одернул, стоило реликту разжижиться и скользнуть внутрь остывающего тела. Его надо было экономить.

Я с ужасом подумал, что было бы, упусти я расческу во время одного из чудовищных взрывов, накрывших нас. Я бы сейчас не слезами давился, а выл бы на серые тучи, несущиеся у нас над головой.

Пришлось осторожно отрезать тесьму от одного из ремней подвески, накрепко привязать к ней расческу и обернуть вокруг талии, затянув на узел. Только после этого мне стало чуть полегче. А вскоре и Ксюша сделала первый вздох своего нового периода.

Ее щеки порозовели, и через минуту она открыла глаза. Я не успел вытереть лицо от слез.

– Сколько? – прошептала она. – Через сколько я умерла после взлета?

– Очень быстро, – ответил я. – Минуты через три. Еще бы парочка взрывов, и ты бы умерла там, в глубине.

– Это хреново. – Ксюша принялась растирать онемевшую кожу рук, живота и бедер.

Она была совсем голой, но давно уже перестала меня стесняться. А вот моя нагота тяготила меня в отсутствие эротического подтекста.

– Хреново. – Я и вытер слезы, пользуясь тем, что Ксюша отвернулась. – Можно было надеяться, что периода хватит на пару суток. А так это ни в какие ворота. Одна массированная атака, и вся твоя неуязвимость выветривается.

– Хуже другое, – нахмурившись, ответила Ксюша. – Хуже, что тебе придется постоянно принимать реликт, чтобы быть со мной рядом в подобных стычках. Одной бы мне этой расчески хватило лет на сорок, наверное. А на двоих нет.

– Если периоды будут такими короткими, как предыдущий, то и тебе не хватит на сорок лет, – жестко ответил я.

На самом деле, это понятно было обоим, и словами тут не было смысла сорить. Мы оба понимали, что Ксюшина неуязвимость в качестве оружия годилась не очень, а уж если по мне, так не годилась совсем. Но это лишь с нашей точки зрения, разумеется. Любой другой человек, включая Вершинского, понимал, что Ксюша, пока период не кончится, способна сунуться в самую гущу тварей и выполнить боевую задачу. Выполнить, да. Спасти человечество. Но что будет потом? Кто спасет ее саму, кроме меня?

Можно было вообще отказаться от идеи служить в охотниках. Уехать в Метрополию, подальше от океанов, устроиться рабочими на какую-нибудь полимерную фабрику, трудиться, как все, зарабатывать деньги, выходить в отпуск, бродить по столицам Европы, а ночами любить друг друга неистово. Тогда расчески точно хватит лет на сорок, а может и больше.

Конечно, я Ксюше предложил такой вариант. И, конечно же, она отказалась.

– Что-нибудь придумаем, – она потрепала меня по волосам. – Но раз уж так вышло, мы не можем сидеть, как лягушки в болоте. Будет только хуже, поверь.

Я ей верил. А как не поверить, если я сам смог бы перебраться в Метрополию только ради Ксюши? Самому мне там вряд ли бы место нашлось. Только ради нее. И она права, захирели бы мы там. Точно, вне всяких сомнений. Так что нечего слезы лить. Никому не суждено жить вечно. А прока живем, надо черпать полной ложкой, вот и все.

Ксюша начала настраивать привод, чтобы поймать нужный ветер, но я понимал. что это пустое. У нас не было компаса, не было радара, и направление мы могли определить только по размытому световому пятну на тучах.

На меня иногда накатывали приступы агрессии, но я держался, привык уже. Я заметил, что когда накрывает сильнее, это заканчивается цикл. Тоже состояние не из приятных. Наконец меня вырубило, а когда я очнулся, рядом свистел турбинами гравилет. Ксюша шлепала меня ладонями по щекам.

– Хватит! – взмолился я. – Как они нас нашли?

– По радару, наверное, как еще?

Через стекло кабины я увидел Вершинского. За штурвалом он был один, ни штурмана, ни второго пилота, а когда гравилет развернулся и мы оказались рядом с боротом, стало понятно, что и в десантном отсеке никого нет.

Впрочем, чего еще ожидать при уровне нашей секретности? Похоже, Вершинский не врал, мы действительно были его специальной командой, единственными людьми, кому он решился доверить тайну реликта.

Ветер продолжал нас сносить, Вершинский умело маневрировал машиной, держась к нам боротом, и вскоре я уже смог уцепиться пальцами за кромку люка. Подтянувшись, обдирая колени, я заполз внутрь, затем подал руку Ксюше и затащил ее в отсек вместе с приводом. Она тут же сдвинула сферы, снизив вертикальную тягу до нуля, чтобы сфера не пробила потолок отсека, когда мы отцепимся.

Я заметил, что Вершинский то и дело бросает взглядна монитор обзора отсека. Мне снова захотелось свернуть ему шею, чтобы не пялился на Ксюшу, пока она голая. Но весь реликт из моей крови уже перешел в мочевой пузырь, так что я без труда это желание подавил.

На сиденье валялись два комплекта униформы, наши, которые мы оставили у лодки, когда переодевались в гидрокостюмы. Я был рад, что Ксюше не придется ходить голой весь полет. Мы быстро оделись, и я сунул расческу в карман.

Турбины взвыли, гравилет описал дугу, и устремился на восток.

– Чем вы ее? – без предисловий спросил Вершинский, искоса глянув на нас.

Ксюша молча села и показала кинжал с раздробленной рукоятью.

– Мощно. – Вершинский решил обойтись без демонстрации бурных эмоций. – Молодец, не растерялась. А вот Долговязого ждет примерная взбучка.

– Это еще за что? – пробурчал я.

– За невыполнение прямого приказа, – спокойно ответил Вершинский. – Из-за того, что вы оба оказались голыми, без оружия и снаряжения, мне пришлось идти на очень рискованный шаг, лететь за вами, с опасностью раскрыть тайну реликта. Я что велел? Прикрывать Ксюшу! Прикрывать, а не сопровождать. Прикрывать с приличной дистанции, и самому отстреливаться, чтобы не торпедировали.

– Да как это возможно? – Я не выдержал и сорвался. – Тварей там тьма тьмущая. Нам так насовали, что Ксюша умерла сразу, как только мы выбрались. Еще бы чуть дольше провозились, или еще бы несколько взрывов, она бы умерла под водой. И я бы ничего не смог сделать, чтобы ее спасти. Вы это понимаете?

– Расческу не потерял? – вместо ответа спросил Вершинский.

– В кармане, – отрезал я.

Ясно было, что взывать к чувствам Вершинского бесполезно. У него их не было. Или никогда не было, или не осталось от них ничего.

– Хоть в чем-то преуспел, – продолжил он.

– В чем-то? – Я снова вспылил. – Мы уничтожили платформу! Убили, нахрен, ее. Все море теперь свободно для полетов. Это не считается?

– Убила ее Ксюша, – упрямо заявил Вершинский. – А ты должен был ее прикрывать. Без реликта в крови. Это важно.

– Важно? С какого перепугу важно, как именно мы убили платформу, если ей конец?

– Потому что она не одна в океане, – спокойно ответил Вершинский.

Это меня проняло. Меня бесило, что как ни крутись, а Вершинский всегда оказывался прав. Хоть убейся, хоть «Стрелку» живьем запихай себе в задницу. Все равно он будет прав. И единственный способ остаться правым – в точности выполнять его приказы, иногда непонятные, кажущиеся абсурдными.

– Хорошо! – Я уселся рядом с Вершинским в кресло второго пилота. – Допустим, я не прав. Давайте спокойно разберем ситуацию.

– Нечего тут разбирать. Ты не выполнил приказ. Я приказал тебе не принимать реликт, а ты принял.

– Я не об этом. Подождите, не злитесь, пожалуйста. Я правда хочу понять, в чем смысл. Точнее в чем конкретно я не прав.

– Хорошо, давай по порядку, – согласился Вершинский. – Во-первых, я рассчитывал, что ты, сохранив оружие и снаряжение, а главное радар и навигационное оборудование, сможешь самостоятельно эвакуировать Ксюшу после уничтожения платформы. Почему это важно? Я отвечу. Это важно потому, что эвакуацию пришлось организовывать мне. И как, по-твоему, я мог это сделать, не привлекая внимания ни к вашему отсутствию, ни к тому, что вы сделали? А совершили вы невозможное, пойми, Долговязый. Невозможное. Если кто-то узнает о том, что произошло, мне придется ответить, как двое салаг с голыми жопами уничтожили платформу. А главное, почему средство, дающее человеку такие возможности, находится в распоряжении двух салаг, а не в распоряжении отряда охотников и адмиралтейства. Это понятно?

– Да, – пробормотал я.

– Это означает, что когда Чучундра вас снова засек по радару над морем, чего не должно было случиться, мне пришлось где-то искать гравилет, чтобы снять вас с неба. А где я его мог взять, не привлекая внимания? На базе? Снарядив экипаж, записав маршрут в журнал полетов? Так ты думаешь?

– Нет, – ответил я, опустив взгляд.

– Конечно нет! – Вершинский вспылил. – Я же не могу прийти на собрание адмиралтейства, все им рассказать, как есть, и передать расческу в их распоряжение. Или могу? Пусть распоряжаются, пусть берегут для особых специальных операций. Может быть, когда-нибудь, они решатся применить реликт, и где-нибудь атаковать биотехов силами особой ударной группы, напичканной реликтом по самые брови. А потом все умрут. Так же, как Ксюша. Ты понимаешь это? Ты понимаешь, что при всей этической чистоте любого из членов адмиралтейства, собрание большинством голосов пожертвует любым из охотников, и десятком, и сотней, ради каких-то глобальных целей.

Я это понимал, но отвечать не хотелось. А Вершинский продолжил:

– И вот я, не имея возможности взять гравилет легально, вынужден был пересечь озеро вплавь, чтобы не демаскировать лодку, Бодрого и Чернуху. Затем мне пришлось найти причину, почему я должен отправиться на северную точку, не вызывая подозрений, взять машину, пару водородных ячеек, чтобы хватило топлива до Одессы и обратно, но отправиться не на северную точку, а в разрушенный сухопутными биотехами поселок Мирный. Хватит глаза прятать!

Мне пришлось поднять взгляд, хотя уже было понятно все. Я представил, как Вершинский оставил машину за КПП поселка, чтобы земноводные твари его не учуяли, а сам, прихватив легкий гарпунный карабин и взвалив на плечи ранец с парой водородных ячеек, пешим порядком вторгся в зону активности патрульников и прочей гадости, кишащей в поселке. И не было у него реликта в крови, и не было у него прикрытия, и не было такого тяжелого вооружения, которым он оснастил меня. Ему пришлось, отстреливаясь от тварей, найти ангар, запустить один из гравилетов, и на малой высоте, чтобы не быть обнаруженным с базы, умотать на запад, спасать нас.

– Это я велела ему принять реликт, – сказала Ксюша, встав у входа в кабину. – Нас сильно снесло, нам пришлось ловить ветер нужного направления, меняя высоту. Мы опустились так низко, что «Стрелки», разогнавшись, едва не допрыгивали до нас. Я боялась за Долговязого.

Вершинский не ответил. Воцарилась долгая, гнетущая пауза. Только ветер хлопал в проеме люка и турбины свистели на одной ноте.

– Я тоже виноват, – наконец произнес Вершинский. – Я донес до вас, как важно уничтожить платформу. Но у меня не было времени объяснить вам, что намного важнее разработать тактику эффективного применения реликта в таких операциях. Точнее я объяснил, но до вас не дошло. Вы понимаете, что мы не можем откатать эту тактику на симуляторах? Нам нужны цели, реальные цели. И не какие-то, а лишь которые ни одному отряду охотников, кроме нашего, не по зубам. Вот на что имеет смысл тратить драгоценный ресурс в виде реликта. Он не восполним. У нас его мало. А океан огромен. И нам надо найти способы, как взять эту бездну штурмом.

– Мы ничего не могли в той ситуации, – уверенно заявила Ксюша.

– Хорошо. Допустим. – Голос Вершинского сделался мягче. – Что помешало?

– Способ доставки, – ответила Ксюша.

Я уступил ей место, а сам встал между двумя креслами.

– Нам пришлось менять высоту, ловить ветер, – продолжила она. – Нас атаковали задолго до того, как мы сами готовы были нанести удар. Отстреливаться мы не могли, нас раскачивало на подвеске, а «Стрелки» прыгали и прыгали. Долговязому грозила реальная опасность, а вы приказали ему принять реликт в случае опасности. Так что мы выполнили приказ, а не нарушили его. Кроме того, мы успешно выполнили миссию. Платформа убита. И мы приобрели кое-какой опыт, узнали то, чего не знали раньше.

– Например? – заинтересовался Вершинский.

– Во-первых, от реликта мало толку, если нечем дышать. Мозг умирает и регенерирует непрерывно, в голове каша, нет ни малейшей возможности сосредоточиться, целиться, брать упреждение. Толку от бойца в таком состоянии ноль. Можно выполнять лишь простейшие действия, не более. Во-вторых, я умерла через несколько минут после того, как мы взлетели. Трудно сказать, сколько торпед нас поразило, казалось, что взрывы идут непрерывно, но даже если их было очень много, все равно предел моего периода ясен. Весь реликт при такой нагрузке можно извести за часы, а не за сутки, как мы думали.

– Да, это важно, – нахмурившись, согласился Вершинский. – Лучше знать пределы возможностей.

– Таким образом, Хай, мы для совершенствования вашей тактики сделали сегодня больше, чем вы за годы предположений и умозрительных прикидок.

Вершинский хмыкнул. Я знал, что Ксюша его восхищала, но тут она его реально уложила на обе лопатки.

– Хорошо, с этим понятно, – невозмутимо ответил он. – Значит, с учетом этого опыта нам надо разработать более эффективную тактику.

– На чем тренироваться-то? – спросил я. – Платформе конец.

– Ну, новые цели я вам найду. – Вершинский сразу повеселел. – Целей полон океан, дорогие мои. Проблема не в этом.

– А в чем тогда? – Я устал стоять и вернулся в десантный отсек, чтобы сесть на лавку.

– Сегодня все было бы намного проще, если бы нам не приходилось соблюдать высочайшую степень секретности, – ответил Вершинский. – Если бы нам не надо было прятаться, Бодрый и Чернуха могли бы прикрывать Чайку, а не прохлаждаться на берегу. Чучундра мог бы выполнять функции навигатора и акустика, освободив вас от этого. Я мог бы поднять гравилет сразу, как только Чучундра сообщил бы о поражении цели. Это был бы совсем другой бой, с совершенно иным распределением и расходом ресурса. Вот чего бы я хотел.

– Но мы не можем, – вставила Ксюша.

– Здесь не можем. – Вершинский кивнул. – Но я для того и записал вас всех в учебку, для того и гонял на бесполезных для вас симуляторах, чтобы пустить адмиралтейству пыль в глаза. Я вас готовил, как специальную группу. И все это знают. Пришло время это использовать.

– Как? – осторожно спросила Ксюша.

– Создать свой форпост там, где адмиралтейство не сможет отслеживать каждый ваш шаг. Вас пятеро, вы отлично обучены, у вас есть реликт, есть желание убивать тварей, вы можете о себе позаботиться…

– Без вас? – в голосе Ксюши прозвучали нотки ужаса.

– Нашли няньку! – пробурчал Вершинский. – Ну, не могу я с вами никак. Тут основная база, тут адмиралтейство. Мое место здесь, а не с вами на передовой. Вы уничтожили платформу, это значит, что теперь рядовые охотники смогут расчистить все Черное море с воздуха. Полностью. Вы понимаете, насколько это важно? Черное, Азовское, затем и Средиземное. Это огромная акватория, которую без вас еще годами бы пытались освободить от тварей. Это акватория, через которую можно будет проложить стратегически важные морские пути. Азия, Африка, Европа, смогут организовать трафик такого объема, о котором раньше, с одними баллистиками, никто и мечтать не мог. Но что будет потом?

– В смысле? – не понял я.

– Что ждет всех за Средиземным морем? – Вершинский глянул на меня через плечо. – А? Там, дорогие мои, океан. Атлантический, Индийский, Тихий. И ни один человек туда не сунется, пока вы не разработаете тактику уничтожения океанских платформ. И пока вы не уменьшите их численность до вменяемого значения.

– Впятером? – уточнила Ксюша.

– Пока впятером, – спокойно ответил Вершинский. – Но зато у вас будет нечто, чего нет ни у кого. А если кто-то узнает, что оно вообще существует, я предстану перед советом адмиралтейства в бледном виде. Чего не хотелось бы.

– Батиплан с броней из реликта? – догадался я.

– Да, – подтвердил Вершинский. – Ни в борт, ни в лоб его биотехам не взять. С кормой хуже. Водометы тоже имеют напыление из реликта, но как показала практика, ударная волна близкого взрыва, попав в компрессионные полости, способна вывести из строя турбины в местах соединения валов с подшипниками. Тогда останется только маршевый двигатель. Кроме того порты пуска подводных ракет уязвимы, когда открыты. И сочленения приводов внешних орудий. При лобовой атаке выходят из строя камеры ходовых мониторов, мембраны сонаров, решетки радаров. Такое попадание вас внутри не убьет, но способно обездвижить даже при уцелевших турбинах, так как вслепую двигаться практически невозможно. Но главное, если батиплан получит такие повреждения, вам его будет уже не починить. И доставить другой будет очень сложно. Даже один сложно, но с этим справимся.

– А куда доставлять-то? – решил я выяснить главное.

– На остров в Атлантике, – спокойно ответил Вершинский.

А мы с Ксюшей челюсти невольно отвесили. Да и не мудрено.

– В обморок падать только не надо, – усмехнувшись, предупредил Вершинский. – Остров не такой, как в детских книжках рисуют, типа, кучка песка и одна пальма. Площадь триста квадратных километров, имеется горный гребет и несколько рек, впадающих в океан. Прибрежный ландшафт изрезан бухтами и лагунами. В часть из них впадают реки, опресняя довольно большие участки акватории.

– Вы там были? – спросила Ксюша.

– Там нет. Но с подобного острова, правда в индийском океане, началась операция «Караван». Так что вопросом я владею, не волнуйтесь.

– И как мы туда попадем? – спросил я, подозревая ответ.

И не ошибся.

– Десантируетесь с баллистика, – ответил Вершинский.

Гравилет начал снижаться, чтобы уйти от радаров базы, и вскоре мы заметили впереди полоску крымского берега. Честно говоря, план Вершинского меня ошарашил. Не тем, что нам придется управлять настоящим батипланом и сражаться с чудовищами в океане, а тем, что мы останемся впятером. У меня много было претензий к Вершинскому, но проведя с ним год, я уже не представлял, как жить без его команд, грандиозных планов, без его мотивирующих разносов, да и без него самого. Он нам всем во многом заменил отца, хотя по возрасту годился в деды. Он нас многому научил, но морально я не был готов покинуть базу и уйти в самостоятельный глубокий рейд. Да еще в океан, где людей не было уже лет шестьдесят, а то и больше. Остров, подумать только! Остров в океане. Хорошо хоть большой.

– И когда? – спросила Ксюша.

– Не завтра, – скупо ответил Вершинский. – Нам обязательно, жизненно необходимо обкатать тактику поражения донных платформ, при которой Ксюша будет выполнять роль единственной боевой единицы, а остальная команда будет ее прикрывать. Иначе эффективности мы не добьемся, и никуда я вас не отпущу.

– Как это сделать? – решил выяснить я.

– К западу от Керченского пролива, на отмели, растет еще одна платформа. Для нас это хорошая тренировочная цель. Очень удобная. Удобна она тем, что далеко от любой базы, и никто не сможет сунуть нос в наши секреты. Поэтому в ближайшие дни я поставлю в адмиралтействе вопрос о необходимости разведывательной миссии в том районе, и на разведку, в учебных целях отправлю вас пятерых.

– Одних? – снова напрягся я. – Вы не поедете?

– Мне там нечего делать. Я с вами в море не полезу, а напутственное слово могу дать и по рации. Привыкайте к самостоятельности. Я тоже не вечен.

Это прозвучало жестко, хотя и понятно, что правда. Но как – то очень уж мы к Вершинскому приросли. Я так уж точно.

Глава 16. «МЫМРА»

Честно говоря, тревога, связанная с автономным рейдом без участия Вершинского, начала меня отпускать, когда я увидел выданную нам для этой миссии машину. Точнее тревога осталась, но восторг ее пересилил. Да и можно ли было остаться равнодушным, когда перед тобой не какой-то грузовик из старых военных запасов, а специально созданная на заводах охотников амфибия среднего морского класса? Я, вот, не смог. Да и никто из нас.

Мы впятером стояли у входа в ангар, сощурившись от яркого весеннего солнца и отвесив от удивления челюсти, а старшина, в обязанности которого входило передать нам технику, поглядывал на нас с усмешкой.

– Офигели, салаги? – спросил он, пошлепывая себя по голенищу ботинка старшинским стеком.

– Так точно, офигели! – отрапортовал Чучундра.

Неделю назад, когда Вершинский назначил командиром отряда не меня, не Бодрого, не Чернуху или Ксюшу, а Чучундру, никто не удивился. Как ни странно, я бы сам поступил точно так же, и не было по этому поводу ни у кого никаких обид. В отличие от нас с Бодрым, Чучундра не имел даже намека на командирские амбиции, а потому всегда думал прежде всего об эффективности действий, а не о том, как выслужиться. Это же отсутствие амбиций делало его идеальным исполнителем приказов вышестоящего начальства, что тоже имело смысл, особенно в автономном рейде, когда приказы до нас будут доходить только во время сеансов связи. При этом у Чучундры и своя голова была на плечах, и он лучше нас всех умел ею пользоваться.

Ксюша на роль командира группы не годилась по понятным причинам – ей всегда придется уходить в глубину, и всегда ей придется балансировать на тончайшем лезвии между жизнью и смертью. Капитану место на мостике, а не среди абордажной команды. Чернуха же на эту роль не годилась по причинам гораздо глубоким, чем любая из наших, даже с учетом Ксюшиной. Она крепко застряла в странных, на мой взгляд, отношениях, чередуя свой выбор между Бодрым и Чучундрой чуть ли ни каждую неделю. Вершинский, как и я, предполагал, что если она тут определиться не в состоянии, то выработать боевую тактику в сложных условиях рейда ей тем более будет не по силам. Она и сама это понимала не хуже нас, так что тоже не претендовала на лидера.

Дав вволю наглядеться на нашу будущую боевую машину снаружи, старшина велел забраться всем внутрь через бортовой люк. Места там оказалось больше, чем я ожидал. Кабину сконструировали на двоих, видимо, на командира и пилота, а сразу за ней, по оба борта, располагались два огневых модуля, разделенные центральным проходом, у каждого свой пульт и свое кресло. Напротив люка, через который мы забрались, виднелось место акустика, оснащенное шестью мониторами для вывода проекций радаров и сонаров, а так же модулем дальней, ближней и гиперволновой связи.

Внутри пахло гидравлической жидкостью, новой краской и еще не обтертой полимерной обшивкой сидений. Машина была совершенно новой, в этом не было ни малейших сомнений.

Судя по количеству кресел получалось, что экипаж машины ровно пять человек. Я заподозрил, что когда Вершинский набирал из нас команду, он не случайно взял именно пятерых, а возможно сразу прикинул для всех боевые роли. С него станется.

– Машина не штурмовая, а рейдовая. – объяснил старшина. – Она рассчитана не на скоротечный бой, а на длительную автономную работу, например, в разведке. Поэтому десантного отсека тут нет.

Он открыл овальный люк, ведущий в кормовую часть. Внутри оказалось отлично оборудованное пространство на пять лежачих мест. Четыре койки в два яруса располагались по бортам, а пятая вдоль задней переборки. Над ней виднелся еще один люк, меньшего размера. В этот кормовой люк можно было попасть только с пятой кровати и только перебравшись через нее. Я заподозрил, что такое необычное расположение не случайно – койка предназначалась для командира, в обязанности которого входил контроль за доступом к люку.

– Там грузовой отсек, – объяснил старшина, проследив за моим взглядом. – Провизия, боеприпасы, оружие. Койка перед ним командирская. Остальные поделите путем мирных переговоров. С сегодняшнего дня, согласно штатному расписанию, ваш кубрик здесь. Будете привыкать и обживаться.

– Машина тут и будет стоять? – уточнил Чучундра.

– Куда поставите, там и будет стоять, – с усмешкой ответил старшина. – Моя задача передать вам ее, она в вашем полном распоряжении. Порядок перемещения стандартный, выезд за пределы базы согласно транспортному регламенту.

Я заметил, как Чучундра напрягся, пытаясь сдержать эмоции.

– То есть, мы на ней и на камбуз к ужину можем подъехать? – на всякий случай спросил Чучундра.

– Хоть к обеду. Если управлять научитесь. Симуляторы для всех модулей в ангаре. Доступ для вас круглосуточный. Роли в экипаже распределите по своему усмотрению. Моя задача только передать вам технику и кодовые ключи от модулей.

Он протянул Чучундре пачку карточек и шагнул к люку.

– А, еще! – он задержался, ухватившись рукой за кромку брони. – В экспедиционном варианте идет прицеп с гравилетом.

Он выбрался через люк и направился к ангару.

– Та ни хрена себе! – первой не выдержала Чернуха. – Это же охренеть какая круть! Целый дом на колесах. Наш дом!

– Да еще и бронированный, – добавил Бодрый, и уселся в кресло акустика.

Он попрыгал, проверяя амортизатор и щелкнул тумблером питания на панели пульта. Но это не произвело никакого эффекта. Чучундра хмыкнул и выдал ему из стопки карту активации.

– О, блин, точно! – Бодрый шутливо шлепнул себя по лбу. – Машина-то новая.

Он сунул карту в щель на панели, включил многоканальный приемник и быстро настроил один из портов на волну гражданской радиостанции базы. Там крутили ритмичную электронную музыку. Мы начали выходить из первоначального шока. Музыка настраивала на боевой лад.

Мы с Ксюшей тут же заняли кресла стрелковых комплексов, она по правому борту, я по левому.

– Не-не! – остудил нас Чучундра. – Карточки я вам не дам. Вдруг оружие заряжено, разнесете базу к дьяволу.

Ксюша поморщилась.

– Да ладно тебе! – сказала она. – Это же стандартные пульты, как на батипланах. Мы с Долговязым уже столько намотали на симуляторах, что с закрытыми глазами…

– Так то на симуляторах, – не дал ей закончить Чучундра. – Можете не мечтать. В пределах базы стрелковый комплекс активировать запрещаю.

Чернуха стрельнула глазками на Чучундру и протянула руку. Тот фыркнул и выдал ей карту активации панели пилота. Чернуха тут же забралась в кресло и активировала оба ходовых монитора. За пару секунд камеры адаптировались к яркому дневному свету и показали окружающее пространство в высочайшем разрешении. Видны стали дома инженерного корпуса, а слева камбуз рядового состава, окруженный кустами жасмина.

Чучундра с серьезным видом занял командирское кресло и активировал свой пульт картой.

– Тронуться с места сможешь? – спросил он Чернуху.

– Ну, тут есть гидравлический автомат, типа как на грузовиках, и куча режимов к нему, в которых я не разбираюсь ни фига, – призналась Чернуха. – Штурвал удобный, аж ваще! Ручных режима четыре. Вот, горный имеется даже. Но без симулятора я бы остереглась. Ни мощность не понятна, ни к габаритам не привыкла. Ну и с органами управления надо освоиться, где что и как.

– И чего ты тогда время теряешь? – покосился на нее Чучундра. – К обеду не успеть, а к ужину я бы хотел подкатить на колесах.

– Разрешите выполнять? – весело спросила Чернуха.

– Желательно бегом, – в тон ей ответил Чучундра.

Чернуха погасила пульт, прошмыгнула между нами и скрылась в проеме люка.

– Надо ей с обеда чего-нибудь принести, – прикинул я. – До ужина мы ее потеряли точно.

Все рассмеялись, а я задумался, почему такое важное мероприятие, как передача боевой техники, проводил не Вершинский. Но какой-то смысл в этом был. Вершинский ничего просто так не делал. Возможно, начал приучать нас к мысли, что придется справляться самим. И он прав, имея такую машину, можно много из каких передряг выкрутиться.

Чтобы не сидеть без дела, мы с Ксюшей тоже перебрались в ангар и поработали на симуляторах огневого комплекса. Оказалось, что разница с орудийным пультом батиплана была значительной, тут имелись пулеметы, управляемые и неуправляемые ракеты и даже выдвижная орудийная башня с пушкой калибра 45 мм. Перемещаясь в водной среде можно было использовать такие же, как на батипланах, подводные ракеты. При этом любой из двух стрелков мог взять контроль над любой орудийной, ракетной или стрелковой системой, что позволяло работать одновременно в нескольких направлениях, по разным высотным эшелонам, из разных огневых систем, брать цели как на ручном прицеливании, так и с автоматическим захватом, а затем поражать их в широком диапазоне скоростей под любыми углами к горизонту. Кроме того, система имела множество предустановленных профилей для полностью автоматического обнаружения и уничтожения целей, начиная от профиля «защита лагеря от наземного нападения», заканчивая профилем «отражение биотехнологической ракетной атаки». Последнее меня особо порадовало, так как палить по ракетам из ружья у меня больше желания не было.

Мы так заигрались, что сами опоздали на обед. Я уж было собирался расстроиться по этому поводу, но тут расслышал грохот камбузных бачков в руках какого-то салаги. Я повернулся и разглядел силуэт на фоне ярко освещенного входа в ангар. Салага осторожно остановился на пороге и позвал:

– Долговязый, Чайка, Чернуха! Вы здесь?

Я понял, что он нас не видит, глаза еще не адаптировались к полутьме ангара после яркого солнца.

– Все здесь, – ответил я.

– Приказано вам доставить горячее питание, – сообщил салага. – Где будете кушать?

– Давайте на воздухе, – предложила Ксюша. – А то у меня от мониторов глаза на затылке.

– Тогда уж на броне, – отозвалась Чернуха высунувшись из макета кабины.

Она была права. Мы выбрались наружу, и я заметил, что люк амфибии заперт. Видать, Чучундра и Бодрый нас отвлекать не стали, но сами от обеда решили не отказываться. Впрочем, нам это никак не могло помешать пообедать на броне.

Салага, конечно, офигел, когда мы забрались по кормовой лесенке на крышу амфибии и велели подать бачки туда.

– Это ваша, что ли? – осторожно спросил он.

– Наша, – с довольным видом ответила Чернуха. – На днях в глубокий рейд уходим. На восток, к Азову.

– Да ладно… – Салага решил, что мы над ним шутим.

Я прикинул, что, в принципе, любая из наших карточек должна отпирать люк. Водительская так уж точно.

– Чернуха, прокатишь нас вокруг ангара?

– Запросто! – ответила она.

Ей не составило труда соскользнуть вниз и открыть люк своей картой.

– Полезай к нам, – посоветовала Ксюша салаге. – Чего челюсть отвесил?

Его не надо было упрашивать. Я подал ему руку и затянул к нам на крышу. В центральном желобе видно было пушку задвинутой орудийной башни. Зашипел стартер, раскручивая турбину, и через пару секунд она взвыла, уверенно и мощно, неспешно набирая обороты. Гидравлические приводы автомата соединили силовой агрегат с трансмиссией, и амфибия плавно тронулась с места, шурша всеми восемью колесами по композитным плитам площадки.

Это было так круто, что словами не передать, но Чернухе этого показалось мало, и она дважды коротко рявкнула мощным гудком, звук которого эхом раскатился по всей базе. Салага аж присел.

Вскоре я увидел Чучундру и Бодрого, спешащих к нам со стороны камбуза. Чернуха их тоже заметила, и вывернула машину им навстречу. Зашипели пневмоприводы тормозов, и многотонная громада плавно остановилась.

– Уже катаемся? – весело спросил Чучундра.

– Осваиваем матчасть, – ответила Чернуха через внешний громкоговоритель.

Чучундра и Бодрый забрались внутрь, а Чернуха вернула амфибию к ангару и забралась к нам наверх, пока еда не остыла. В бачках оказался наваристый гороховый суп с копчеными ребрышками, а на второе картошка с рыбными котлетами. В термосе плескался холодный компот. Ребята с приусадебного хозяйства на северной точке работали исправно, но не это меня удивило, а само меню. Не жиденький супец с надоевшей кашей, а прямо вообще! Один аромат чего стоил.

– Довольствие по четвертому классу? – уточнил я.

– По третьему, – поправил меня салага. – Вас сегодня с пятого сразу на третий перевели. Жирнее кушает только высший офицерский состав и адмиралтейство.

На вторе каждому из нас полагалось аж по две здоровенных рыбных котлеты. Чернуха взяла одну из своих, положила на хлеб и протянула салаге.

– Угощайся, – сказала она. – Где ты такое еще попробуешь?

– Спасибо. – Салага смутился, но сэндвич взял.

Высота амфибии была чуть больше трех метров, и с крыши была видна почти вся база. Я расселся на теплой от солнца керамической броневой плите, облокотился спиной о выступающую башенку командирского перископа и с наслаждением уплетал картошку и котлеты из миски. С запада поддувал легкий бриз, принося запах соли и сухих водорослей.

Наконец мы доели, салага собрал бачки, а термос с компотом и кружки оставил, велел пустую посуду сдать к ужину. Он спустился по лесенке и направился в сторону камбуза. Я глядел на него сверху и ощущал, как моя тревога рассасывается. Когда я впервые услышал от Вершинского, что нам предстоит самостоятельный рейд, я думал о трудностях, об ответственности, мной владела неуверенность. Но теперь осталась мысль только о невероятной свободе, которая ждала всех нас в этом рейде. Полная свобода, полнейшая, какой у нас не было никогда. Сначала родители ограничивали, потом Дохтер, потом устав и дисциплина учебки. А тут, на тебе! Делай, что хочешь, получая приказы раз в неделю. Эта мысль никак не желала уложиться у меня в голове, но была на удивление приятной.

Я обнял Ксюшу, а Чернуха положила голову ей на плечо. Мы пили прохладный компот из кружек, щурились на отблеск солнца в озерной глади и наслаждались моментом.

– Какой класс амфибии? – спросил я Чернуху.

– «ММ-21», – ответила она. – А что? Морская, среднего класса, двадцать первая модификация.

– Не знаю. – Я задумался. – Мне кажется, надо дать ей имя.

– Может Марина? – предложила Ксюша. – Ну, типа морская.

По тону было понятно, что ей все равно, просто она хотела поддержать мое предложение. К сожалению, я все чаще замечал, что безразличие начинает становиться чертой ее характера. И винил в этом реликт. Нет, не в том плане, что он как-то влиял на психику. Просто если ты раз в неделю умираешь и воскресаешь, нет ничего удивительного, неизбежно иначе начинаешь смотреть на жизнь. Ксюша и раньше старалась не выказывать эмоций, а над моими посмеивалась, но теперь это приобрело какой-то иной масштаб, затронуло не только внешние проявления, но и внутренние, как мне казалось. Хотя, что я мог знать о ее внутренних проявлениях? Не телепат ведь.

– Я думаю, надо всех позвать, – прикинул я. – Мы теперь экипаж.

– А я бы вздремнула полчасика. – Чернуха мечтательно потянулась, как сытая пантера. – Тут нельзя спать. Солнце шпарит, сгорим.

Она была права. Мы перебрались на корму и по очереди спустились вниз.

– Я считаю, что девочки должны занять нижние койки, – уверенно заявила Чернуха. – А мальчики верхние.

У меня не было возражений. Через люк мы протиснулись в прохладу основного отсека. Бодрый сидел в наушниках и слушал эфир. Что там могло быть интересно, я понятия не имел, разве что отсюда Турцию ловит, или станции в горах Болгарии. Увидив нас, он сдвинул наушник с одного уха. Чучундра дремал на своей койке одетым, поверх покрывала.

– Командир, есть идея! – Мой голос вырвал его из дремоты.

– Ну? – не открывая пробурчал он.

– Давай назовем машину. Класс «ММ-21». Чайка предложила Марину, но так ведь платформы называются. Не хочется называть машину, как тварь.

– Кстати, это правильно! – поддержал меня Бодрый. – Заодно будет нам позывной.

В голове вертелись разные варианты, но тут я вспомнил батиплан, который Альбинос выдал много лет назад Вершинскому. Его назвали без пафоса, в шутку, потому что корма у него была широкой, и потому что переделан он был из шпионского робота. Его назвали «Шпик толстогузый», и именно это название стало легендарным, а не «Коча», как назывался первый построенный батиплан.

Я поделился этим соображением с остальными. Ксюша пожала плечами, Чернуха хмыкнула, Бодрый задумчиво почесал макушку, а Чучундра воскликнул:

– Мымра! Две буквы «м» в названии серии. Их если пытаться подряд произнести, по любому получится «мым».

– Точно! – радостно поддержал его я.

На мой взгляд это было самое то, что нужно.

– Клевый позывной! – Бодрый улыбнулся. – Мымра, на связи!

И в тот же момент динамик свободного порта ближней связи щелкнул, а затем из него раздался голос Вершинского.

– Внимание в эфире! Хай вызывает «ММ-21». Повторяю! «ММ-21», Хаю на связь!

– На связи «Мымра»! – ответил Бодрый.

– Молодцы, осваиваетесь, – одобрительно хмыкнул Вершинский. – Чернуха, ездить пробовала?

– С утра на симуляторе. – доложила она. – И по площадке прокатилась. Машина послушная. Привыкать надо, но в принципе, пара дней, и я смогу ее задом в ангар загнать.

– Пока не надо, – ответил Вершинский. – Тонкой пластике будем учиться потом. Сейчас мне важно вас подготовить к рейду. Я вас внес в транспортный журнал на выезд за пределы базы. Нужно покататься немного. Жду вас у южных ворот.

Нас не надо было уговаривать. Чернуха тут же запрыгнула в кресло пилота, Чучундра перебрался в командирское, а мы с Ксющей заняли места за огневыми пультами. Взвыли приводы люка, устанавливая броневую крышку на место, мощно зашипел газовый стартер, турбина взвыла, разгоняясь. Чернуха включила ходовые мониторы, врубила трансмиссию и не спеша покатила прочь от ангара.

Не смотря на внушительную высоту, машина имела собранный, даже приземистый вид и выверенные пропорции, так что ширина у нее была соответствующей, и когда мы выкатили на улицу, там кроме нас места уже никому не осталось. К счастью, движение на базе трудно было назвать оживленным, хотя одному водителю грузовика все же пришлось заехать колесами на бордюр, чтобы нас пропустить. Чернуха ухнула ему гудком в знак благодарности, в ответ водитель с улыбкой показал выставленный вверх большой палец.

Гражданские взирали на нас с почтением. А смуглые пацаны, из детей перебазировавшегося к нам турецкого контингента, забросили в кусты колесный обод, с которым играли, и долго бежали за нами следом.

Наконец Чернуха вывернула на главную дорогу поселка, тут было попросторнее, и она поддала газу. У КПП нас ждал Вершинский, держа под мышкой складной стульчик. С ним он выглядел потешно, как рыбак, собравшийся на речку ловить леща. Через плечо у него висел мощный бинокль. Чернуха лихо тормознула у обочины, загудев приводами разъединения трансмиссии. Турбина низким тоном загудела на холостых оборотах.

– Чучундра, выйди отметиться в журнале, – произнес Вершинский в эфире, прижав в ухе горошину рации.

Когда с формальностями было покончено, Вершинский забрался через люк, тут же расселся в кресле командира, а Чучундре предложил складной стульчик, поставив его между нашими с Ксюшей креслами. Автоматический шлагбаум поднялся, Ксюша тронула машину, и мы покатили на юго-восток.

– Надо обогнуть озеро, – поделился планами Вершинский. – Как будет развилка, сворачивай.

– На северную точку, к свинарникам? – удивилась Чернуха.

– Почти. Я там для вас приготовил кое-какое развлечение.

Чернуха усмехнулась и поддала газу. Турбина взвыла, «Мымра» чуть присела на заднюю четверку колес, и начала уверенно разгоняться по пустому стеклоновому шоссе.

Вскоре мы свернули строго на север, по отремонтированному мостику пересекли речушку, впадающую в озеро, и покатили почти точно на север. Там, на другом берегу и подальше от выхода к морю, тихую и мирную службу нес сельскохозяйственный корпус, бойцов которого мы ласково звали свинюшниками. Корпус состоял, по большей части, из проштрафившихся бывалых охотников и приставленных к ним бесперспективных салаг, которым таким образом предлагался шанс набраться перспективности. Я был уверен, что мы едем туда, затариться каким-то особым провиантом для рейда, но нужный поворот мы проехали. Чернуха спрашивать ничего не стала, ждала указаний.

– Сбавь скорость, скоро будем сворачивать прямо в степь, – приказал Вершинский.

Я много раз слышал от него, что по тем или иным надобностям он бывал на северной точке. Я никогда на это не обращал внимания, но сейчас задумался, что ему вообще было делать на другом берегу озера? Свиней инспектировать? Теперь это казалось мне очень странным.

Чернуха, аккуратно водя ручкой штурвала, съехала с шоссе на запад. «Мымра», отрабатывая адаптивной подвеской, перекатила колеса через глубокий кувет, чуть увеличила и без того внушительный клиренс, и покатила через степь, оставляя позади пыльный след. Дождей не было больше двух недель, земля хрустела под протекторами и рассыпалась в прах. Иногда колеса налетали на довольно большие валуны, вросшие в грунт, но «Мымра» проходила их без малейшего затруднения, обозначая препятствия лишь звонкими, похожими на удары мяча, ударами туго накачанных баллонов.

Вскоре ровная степь вздыбилась довольно высокими холмами, и Чернуха аккуратно правила по ложбинам между ними. Ясно было, что мы с каждой минутой приближаемся к морю, и, не смотря на мощную броню, мне снова стало не по себе.

– Курс триста! – приказал Вершинский.

Чернуха заложила штурвал вправо и мы заехали на вершину холма.

– Стоп!

Зашипели тормоза. Вершинский тут же поднялся и выдвинул из броневой стойки между кабиной и огневыми пультами неприметную лесенку. По ней, прихватив складной стульчик, он вскарабкался наверх и открыл незамеченный нами люк на краю крыши, правее ствола орудийной башни. Это было намного удобнее, чем открывать основной люк, выбираться наружу, а потом залезать по кормовой лестнице. А при форсировании водных преград и вовсе незаменимо.

– Давайте за мной! – велел нам Вершинский, и скрылся на крыше.

Мы с Ксюшей выбрались первыми, за нами остальные. С крыши стоящей на холме амфибии вид открывался до самого моря, но не оно меня удивило, а два довольно больших водоема, раскинувшихся между нами и морем.

– Соленые озера, – пояснил Вершинский. – Я тут для вас полигон устроил. Будем учиться вождению и стрельбе.

Я пригляделся и рассмотрел что-то похожее на полосу препятствий, состоящую из нескольких рвов, насыпей и самих озер, которые, как я понял, придется форсировать на амфибии. Я прикинул, как тут кто-то работал экскаваторами и грейдерами. Не позавидуешь. До моря километра три, земноводные запросто могли преодолеть это расстояние, если услышали шум техники. Но раз выкопали, значит, была возможность.

– А не слишком близко к морю? – осторожно спросил я. – Земноводные не мешали строительству?

– Не мешали, – ответил Вершинский. – Ладно. Давайте по местам. Я останусь тут, на холме, буду отдавать команды, как и какие препятствия преодолевать. И оружие активировать не забудьте, включая главный калибр. Там будет несколько мишеней.

Он скинул в полынь складной стульчик и, придерживая бинокль на ремне, спустился на землю по кормовой лесенке. Мы через верхний люк вернулись на свои места. Чучундра выдал нам с Ксюшей карты от огневых пультов, и мы их тут же активировали.

– Всем готовность! – дал он команду. – Чайке контроль над орудийной башней, Долговязому фронтальные пулеметы. Без приказа огонь не открывать!

– Принял! – ответил я.

– Есть! – доложила Ксюша.

– Бодрому активировать основные радары.

– Готово!

– Чернуха, трансмиссию на старт!

– Есть!

Под ногами, в броневом чреве амфибии загудела гидравлика трансмиссионных приводов. Тормозная система пшикнула и разжала колодки.

– Как вы? – раздался в эфире голос Вершинского.

– Экипаж к прохождению полосы готов! – доложил Чучундра.

– Вы бы башенку с пушкой выдвинули, красавцы, – с усмешкой в голосе посоветовал Вершинский.

Глава 17. «В ЛОВУШКЕ»

Ксюша сжала губы и коснулась пальцем мерцающей клавиши, приводящей в боевую готовность наш главный калибр. Я взялся за гашетку и подключил к ней оба фронтальных пулемета.

– Пристегнитесь! – сказала Чернуха.

Все тут же спешно клацнули застежками ремней противоперегрузочной системы. Умница, Чернуха, а то мы расслабились на эмоциях. Было бы дел. Кувыркались бы, как лягушонки в коробченке. Так не ровен час нос о броню расквасить.

– Заезд на время! – сообщил Вершинский. – Не пройдете норматив, будете повторять, пока не уложитесь. Старт!

Приводы под днищем сцепили трансмиссию с раздаткой турбины, машину рвануло вперед, как спортивный катер, но ремни, натянувшись по команде инерционных датчиков, надежно удержали нас в креслах.

«Мымра», набирая ход, устремилась с холма. У меня в животе защекотало, но Чернуха уверенно держала курс.

– Зайти на полосу с юга! – приказал Вершинский. – Канонирам готовность.

Я глянул на расчерченный сеткой прицела монитор лобового огня, но куда стрелять, не понял. Я думал увидеть какие-то мишени из пластиковых щитов, или может быть траншейные стенды, но ничего подобного не было. Зато для Чернухи было работы нормально – впереди уже видны были рытвины и искусственные бугры.

– Потрясет! – предупредила она, но скорость не сбросила.

Я вцепился левой рукой в подлокотник кресла, а правой в гашетку управления пулеметами.

– Есть три цели! – наконец сообщил Бодрый. – Координаты полярные, азимут триста пятьдесят, удаление километр.

– Что за цели? – спросил я, пытаясь совладать с голосом, дрожащим от тряски. – В прицеле не видно!

– Радарные. Метка СМ-1200.

Слово «радарные» однозначно указывало, что речь идет о биотехнологических тварях, которые маркировались чипом радара. СМ-1200 – марка хорошо знакомого нам панцирного патрульника. Не смотря на охватившие меня эмоции, я сумел с собой совладать и переключить прицел с визуального на радарное маркирование. Ксюша за спиной сделала то же самое.

– Цели наблюдаю! – сообщил я. – Курс сближающийся.

– Отклоняться нельзя, с полосы уйдем! – предупредила Чернуха.

Я заметил, как Ксюша включила автомат заряжания главного калибра и активировала спусковую педаль. Я вывел на второй монитор данные с башни, чтобы понимать, куда Ксюша целится и не дублировать ее огонь огнем пулеметов. Мы так много раз работали в паре на симуляторе. На третий монитор я вывел визуальную проекцию, чтобы лучше ориентироваться в обстановке.

Патрульники мчались к нам от озера. Сразу понятно стало, почему по словам Вершинского твари не мешали строить полигон. Не мешали, конечно. Они помогали. Добровольно стали частью испытательного пространства, мишенями, перебравшись в озеро из моря на шум техники.

Раньше мы сталкивались с ними в лесу, они и там развивали сумасшедшую скорость, а тут, в степи, где им ничего не мешало, и вовсе мчались со скоростью, больше подобающей автомобилю.

– Готова открыть огонь! – сообщила Ксюша. – Прицел уверенный.

Я скосил взгляд на второй монитор, определил, что она взяла на прицел самую левую тварь, оставив мне двух правых под пулеметный огонь. На мой взгляд можно было бы выйти патрульникам точно в лоб, так стрелять было бы удобнее, но мы не выбирали маршрут, нам его проложили, и нужно было держаться полосы, чтобы выполнить условия теста.

Я сместил ручку микшера, давая прицелу возможность захватить цель, но не передавая ему контроль полностью, чтобы он не мешал мне принять решение о переводе огня, если потребуется.

– По пулеметам прицел уверенный! – доложил я.

В это время «Мымра» прыгнула с насыпного трамплина, всеми колесами оторвавшись от грунта. Короткий миг невесомости, удар о грунт, но система орудийной стабилизации сработала на все сто, не выпустив цели из сеток.

– Огонь! – приказал Чучундра.

Первой шарахнула Ксюша. Пушка выплюнула подкалиберный оперенный снаряд с такой мощью, словно великан по броне ударил кувалдой. Через миг левого патрульника разнесло в кровавые клочья, а я с удовольствием стиснул гашетку, к которой были привязаны два одноствольных лобовых пулемета. Две коротких очереди. Автомат, согласно установкам микшера, четко перевел огонь между целями, послав по шесть пуль в каждую. Патрульники кувыркнулись, беспорядочно мотая в воздухе крабьими лапами, и остались лежать в траве.

– Еще двенадцать целей! – сообщил нам Бодрый

Его радар брал биотехов на значительно большем удалении, чем наши прицелы, работавшие только на дистанциях эффективного огня. Это было оправдано, лишние метки сильно бы мешали и отвлекали внимание от целей, в которые можно попасть. Но знать, что ждет впереди, тоже необходимо, для этого Бодрый всматривался в свои мониторы и сообщал нам тактическую обстановку за пределами дальнобойности огневых средств.

– Тяжелые «блины», – добавил он, сверившись с марками. – По сорок килограммов.

– Курс? – уточнил Чучундра.

– Мы прямо на них прем. Они вдоль полосы лежат в соленых лужах.

Это было плохо. Развернуться или свернуть мы не могли, испытание шло на время, а прорываться можно было только с серьезным боем. Но тут я подумал, что в настоящем рейде будет еще труднее. Сможет ли Вершинский нас отпустить, если мы на полигоне, в тепличных, можно сказать, условиях, не выполним поставленную задачу? Какой от нас тогда вообще может быть толк?

– Долговязый, Чайка, сможем прорваться? – напрямую спросил Чучундра.

Похоже, он пришел к тем же выводам.

– Прорвемся, – ответил я. – Скорость не сбавлять. Нам самим нужно понять, на что у нас хватит плотности огня, а на что нет.

С другой стороны, если мы ошибемся, машине точно конец. Фугас может повредить броню в воздушной среде, только если под днищем взорвется, и вряд ли нам грозила смертельная опасность от малоподвижных «блинов». Но вот «Мымра» до рейда точно не доживет, потому что от нее, кроме брони, ничего не останется. Колеса свернет наверняка, подвеску приведет в негодность. Ее без буксира и до базы-то будет не допереть. А какой буксир годится для такой громадины?

Но это означало лишь, что нам ошибаться нельзя. Только это, и ничего больше.

Вообще мало кто понимает, что как бы быстро ни менялась обстановка, события все равно не происходят одновременно. Да, впереди нас ждали приличного веса земноводные мины, да, их многовато, двенадцать. Но все двенадцать не окажутся на дальности поражения сразу. А значит, их не двенадцать, по сути, а ровно столько, сколько в каждый миг покажет прицел.

– Формула два! – выкрикнула Ксюша.

Это означало, что она уничтожает цели слева направо, а я справа налево. При недостатке огня очень важно не молотить вдвоем в одну точку.

Как только в правой части прицельной сетки мелькнула первая изумрудная метка, я тут же прижал кнопку захвата цели и дал короткую пулеметную очередь. Этого хватило, пули попали в полость с нитрожиром, и смесь рванула от удара, подняв в небо высоченный столб из комьев земли. Тут же Ксюша ухнула главным калибром, тоже уверенно поразив цель. Детонация оказалась настолько мощной, что глушануло соседний «блин», и он тоже взорвался.

Визуальный монитор заволокло пылью, но прицелы формировали синтетическое изображение, основываясь не только на видимой части спектра, но и на данных радара, сонара и тепловых матриц. Нам с Ксюшей пыль была нипочем, да и Чернухе тоже. Она быстро переключила ходовые мониторы на синтетику, и, не сбавляя скорости, преодолела подряд три довольно высоких насыпи. Секунды две, наверное, «Мымра» летела по воздуху, подобно гигантском снаряду из фантастической пушки. За это время я успел привязать два пулемета к двум разным ручкам и сместить ползунок микшера в сторону большего влияния автомата захвата цели. Он отлично себя показал, я мог на него положиться.

Едва «Мымра» коснулась колесами грунта, в левой части прицела мелькнула метка, и Ксюша тут же пальнула в нее и попала, не смотря на приличную ударную перегрузку, вдавившую нас в сиденья. Но автомат заряжания главного калибра работал слишком медленно для наших условий, ему почти секунда требовалась на подачу в ствол нового снаряда и на впрыск газо-воздушной смеси в метательную камеру. За это время появились еще три метки, в левой части экрана и только одна справа.

Мне пришлось палить с двух рук, как древнему ганфайтеру на Диком Западе. Автомат заряжания закончил свою работу, Ксюша отправила снаряд точно в цель, но остальную работу нужно было доделывать мне. Я вцепился в обе гашетки, и сдвинул пулеметы так, чтобы две цели оказались в зоне захвата. А дальше, как на симуляторе. Нажатие кнопки захвата, короткая очередь, снова кнопка, за ней очередь. Автомат работал безупречно, меня так и подмывало вывести микшер на сто процентов, а под свой контроль взять выдвижные пулеметы по бортам. Но у меня на это времени не было.

– Чайка, бортовые пулеметы, микшер до упора на автомат! – выкрикнул я.

Пока перезаряжался главный калибр, Ксюша успела нажать клавишу приводов, выдвигающего из бортов две пулеметных башни с сектором обстрела по сто градусов каждая. В случае близкого взрыва их свернет к дьяволу, в отличие от лобовых стволов, утопленных в броневые колодцы, но ситуация требовала высокой степени риска.

Башни выдвигались медленнее, чем хотелось бы. Прицел показал еще четыре метки, но к этому моменту перезарядился главный калибр, Ксюша топнула по спусковой педали, и меток стало три. Я вдавил обе гашетки, но первый «блин» оказался к нам уже слишком близко, и когда он рванул, в нашу сторону ударила взрывная волна и плотный вал земляных комьев. У меня тут же вспыхнул рубиновым цветом индикатор боеготовности левого пулемета. То ли его заклинило от взрыва, то ли повредило попавшим в колодец комом земли, но стрелять из него было уже нельзя.

Мне пришлось потратить драгоценную секунду на разведение гашеток, затем отдать микшер автомата, целиком принимая управление на себя. Ксюша снова ударила главным калибром, и тут зажглись изумрудные искорки индикаторов боеготовности бортовых башен. Впереди снова рвануло, то ли от Ксюшиного попадания, то ли «блины» уже начали нас атаковать. Мы получили в лобовую броню новую порцию пересохшей глины, но правый пулемет сохранил боеспособность, и я поразил из него две цели, а последнюю сняла Ксюша главным калибром.

Я уже подумал, что мы зря выдвигали бортовые башни, но тут Бодрый выкрикнул:

– Тридцать скоростных целей по левому борту! Сближение! Курс сто восемьдесят по полярным, удаление три километра.

Этого стоило ожидать. Дремавшие на морском берегу земноводные твари, заслышав пальбу и взрывы, поспешили принять участие в любимом для них развлечении, которого они ждали всю свою жизнь. Конечно, они не собирались упускать шанса.

К счастью, мы полностью разобрались с «блинами», но до конца навороченной Вершинским полосы из рвов и насыпей было еще пилить и пилить. От лобовых пулеметов при атаке с борта толку не дождешься, у них для этого слишком узкий угол обстрела, а вот левая бортовая башня теперь могла сослужить нам добрую службу.

– Дальше полоса сложная! – предупредила Чернуха. – Слева кучи земли насыпаны, они между нами и морем.

– Высота? – спросил я у Бодрого.

– Два с половиной метра.

Это означало, что земляные брустверы иногда будут оказываться между нами и напирающими тварями, не давая вести по ним огонь из бортовой пулеметной башни. Но главный калибр располагался выше, земляные валы не могли создать ему помех для стрельбы. Вот только огня у пушки не хватит. Твари приближаются быстро, их много, а перезарядка занимает секунду.

Надеяться, что Чернуха успеет преодолеть маршрут раньше, чем твари до нас доберутся, не стоило. Это было бы прекрасно, преодолеть полосу, вернуть себе неограниченную маневренность, и расстрелять напирающих чудищ из всех стволов. Но не получится. Слишком быстро они бегают, дьявол бы их побрал.

Оставалось действовать с максимальной эффективностью в сложившейся ситуации. Понятно, что нас от моря отделяет не сплошной вал земли, а лишь несколько десятков отдельно насыпанных терриконов. Между ними есть промежутки, через которые можно стрелять при должной сноровке.

Амфибия мчалась вперед, биотехи, растянувшись боевым полумесяцем, напирали со стороны моря.

– Взрывающиеся твари есть? – уточнил я.

– Больше половины, – ответил Бодрый. – «СМР-1800».

Это было плохо. При такой массе боевого заряда мы не могли подпустить тварей близко. Чернуха это понимала, и выжимала из «Мымры» все, что позволяла сильно пересеченная местность. Но тут нас тряхнуло сильнее обычного, затем еще и еще. Я глянул на визуальную проекцию и понял, что строители полосы хаотично нарыли в грунте ям, которые нахрапом было не взять. Чернуха вынуждена была сбросить скорость, потому что не ровен час было застрять.

И тут первые метки изумрудными искрами появились на прицеле. Но первым на них отреагировал не я, а автомат наведения, включенный Ксюшей. Левая башня без команды открыла весьма эффективный огонь по фронту тварей, убив нескольких. Остальные вынуждены были сломать строй и броситься в стороны, виляя и петля, чтобы затруднить работу стрелкам. Тут автомат перестал справляться, он вынужден был выцеливать тварь, срезать ее короткой очередью, затем переводить огонь дальше, и все повторять снова. Наверняка существовал более эффективный предустановленный профиль, но мы с Ксюшей не углублялись настолько в изучение вверенной нам матчасти.

Я понял, что мне надо брать пулемет на ручное управление, иначе нас точно достанут, просто не хватит огня.

И тут я вспомнил, что у нас есть ракеты. Ксюша в очередной раз пальнула из пушки, а я снял с ручки управление бесполезным уже лобовым пулеметом и одним поворотом энкодера перебросил на прицел управляемые ракеты. Сетка тут же сменилась на планарную, показав не только все двадцать напиравших тварей, но и еще больше сотни отдыхающих на морском берегу. Значит, дальности у ракет хватало аж до пляжа. Это было не просто хорошо, это было замечательно. Я скосил взгляд на индикатор первой кассеты, он показал наличие как раз двадцати ракет. Можно было выпустить их все одним залпом, положившись на автомат наведения, цепко держащий биотехов по радарным меткам. С едва слышным гулом над головой открылся порт правой установки, а затем зажегся изумрудный индикатор боеготовности, означающий, что направляющие вышли штатно и наведены на цель. Я не без удовольствия сжал гашетку.

Наверху раздалось мощное шипение, погромче турбинного стартера, и установка дала залп. На прицеле тут же появился стройный рой из рубиновых точек, каждая из которых обозначала ракету. Подчиняясь командам автомата наведения, каждая из ракет захватила свою цель, рой разделился, и мы увидели на мониторах серию точных попаданий, за секунду выкосивших остатки напиравшей на нас стаи.

– Ни хрена себе! – произнес Бодрый.

Зажегся янтарный сигнал перезарядки, автомат поднял опустевшие направляющие и подал из новой кассеты еще двадцать ракет.

Чернуха в это время почти преодолела так затормозившее нас препятствие, а слева потянулись обещанные кучи земли. Автомат захвата цели тут же замерцал рубиновым светом, а внизу прицела высветилась надпись: «Отказ захвата цели».

– Сейчас ускоримся, – пообещала Чернуха.

Я глянул на ходовой монитор, там, действительно виднелись последние ямы, а за ними лишь здоровенная лужа. Но в ней точно никто не мог притаиться, иначе радар бы показал тварь. Я уже приготовился переключить пулемет на ручной режим и открыть огонь, но в этот момент произошло то, чего не ожидал никто. Стоило нам чуть прибавить ход и заехать передними колесами в лужу, как «Мымра» проклюнула носом, подняла фонтан воды, и намертво застряла в отрытом под ее размер котловане. Нас изрядно тряхнуло, турбина взвыла, и автомат отключил от нее трансмиссию чтобы исключить разрушительную нагрузку.

– Приехали, – пробормотал Чучундра.

Чернуха зыркнула на него взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Могу тебя за штурвал пустить, – пробурчала она.

Наши с Ксюшей пульты замерцали индикаторами отказа, «Мымра» провалилась так глубоко, что даже главный калибр оказался закрыт бруствером слева, не говоря уж о пулеметной башне. Кроме того, мы начисто потеряли ход.

– Больше сотни целей начали движение от моря! – сообщил Бодрый.

Биотехи всегда идут на звук боя. И под водой, и на суше.

– Отбиваться можем только ракетами, – сообщил я. – Им не нужна прямая наводка, бьют они далеко и не промахиваются.

– Сколько их у нас? – спросил Чучундра.

Я провернул энкодер, выбирая нужный пункт меню, сверился с данными по двум портам и сообщил:

– Было шесть кассет, по три на порт. Одну отстреляли. Осталось ровно сто снарядов.

– Тварей больше, – прикинул Бодрый, глядя на монитор локатора.

Чучундра подумал несколько секунд, затем отстегнул ремни, выбрался из кресла и скрылся в люке жилого отсека.

– Хватит сидеть! – донесся оттуда его голос. – Подходим, получаем оружие.

Всем было ясно, что он задумал. Но спокойно к этому отнеслась только Ксюша. Конечно, можно сохранять высокую степень спокойствия, если тебе удалось ножом вспороть брюхо донной платформе, словно селедке.

Все получили из рук Чучундры легкие гарпунные карабины. Кроме Чернухи, она осталась за штурвалом.

– Есть идеи, как вытащить «Мымру»? – спросил я у нее.

– В комплекте должны быть домкраты, – задумчиво ответила она. – Если один поставить под днище и поднять передок до уровня земли, вторым можно подтолкнуть сзади, и колеса встанут на грунт. А дальше она выберется, мощности хватит.

Я просунулся в люк и сообщил Чучундре, чтобы выяснил, где лежат домкраты. Они оказались тяжеленные, и вытащить их можно было только через боковой люк, но «Мымра» отказалась его открывать, так как порог был ниже уровня воды.

– Бомбочки! – сказала Ксюша.

До нас тут же дошло, что она имела ввиду. Чучундра притащил из кормового арсенала кассету с ручными глубинными бомбами, и все, кроме меня по очереди выбрались на крышу. Я остался за огневым пультом, надо было отстрелять все ракеты по приближающимся тварям. Я задал нужный профиль автомату наведения с отсрочкой на одну минуту, и тоже выбрался наверх, прихватив карабин.

– Все с крыши! – крикнул я. – Сейчас ракеты пойдут, поджарят вам задницу.

Мы, оскальзываясь на броне, заляпанной окровавленными фрагментами биотехов, перепрыгнули на высокий бруствер, отделявший нас от моря и мешавший применить другие огневые средства. Через несколько секунд автомат дал первый залп, отправив ракеты на полных два километра, в самую гущу тварей, затем начал перезаряжать направляющие. Ксюша спрыгнула вниз, игнорируя лесенку, и заложила под передок «Мымры» две бомбочки. Броня у амфибии крепкая, ей такой взрыв, что слону дробина, а вот землю вывернуть должно было знатно. Так и вышло. Через пару секунд ухнуло, подняв в воздух кучу камней и грязи. Чернуха запустила турбину, врубила трансмиссию, и попробовала в раскачку выбраться из ямы, но сходу не получилось. При повышении нагрузки до критической, трансмиссионный автомат отсоединял турбину, чтобы не рвать приводы. Ксюша задействовала еще пару бомбочек, уже дальше от брони, и тут же ушла в небо вторая партия ракет. Система автоматического захвата цели работала безупречно.

Мы с бодрым и Чучундрой залегли на краю бруствера. Отсюда тварей уже можно было без труда разглядеть. Было их много. Намного больше, чем у нас оставалось ракет.

– Разомнемся? – спросил Чучундра, снимая с предохранителя свой карабин.

Я был не против, хотя дистанция до целей была еще слишком велика для такого оружия. Но в том, что его придется пустить в ход, не было ни малейших сомнений.

– Выбивать надо тех, что способны взрываться, – велел нам Чучундра. – У них метка на прицеле «СМР-1800». От патрульников спрячемся под броней и решим, что делать.

Идея была здравой. Мы включили прицелы, но они еще не распознавали меток на таком расстоянии. Зато визуально атака земноводных панцирных тварей наблюдалась вполне отчетливо. Аж мороз по коже. Мне она что-то напоминала, я несколько секунд не мог понять, что, но потом до меня дошло. Так выглядела атака древней кавалерии в кино. Туча пыли, множество мелькающих ног. Только тут противник был облачен в панцирную броню, и ног у каждого было побольше, чем у лошади, даже с учетом всадника.

– Формула три! – приказал Чучундра.

Это означало, что мы с ним будем крошить тварей по флангам, а Бодрый по центру строя.

«Мымра» еще раз пальнула ракетами, хорошенько проредив фронт, и твари начали растягиваться в стороны, выдвигая фланги рогами полумесяца. На прицеле начали возникать метки.

– Огонь! – приказал Чучундра.

Мы тут же начали молотить одиночными, легкие гарпуны с воем уносились вдаль по параболическим траекториям, и вскоре до нас донесся гул мощных взрывов. За спиной в небо ушли еще двадцать ракет. Затем еще и еще.

Я сосчитал количество залпов, и понял, что больше их не будет.

Обернувшись, я разглядел, как Ксюша снова закладывает бомбочки. Она преуспела, но нужно было еще несколько подрывов, чтобы в достаточной степени сровнять передний край ямы, давая «Мымре» возможность выбраться своим ходом.

– Ракеты кончились! – сообщил я.

Тварей оставалось еще штук пятьдесят, не меньше, а расстояние до них сокращалось с каждой секундой. Мы увеличили, насколько могли, плотность огня, но это помогало не очень. В каждого крупного панцирника нужно было всадить по нескольку гарпунов, иначе они категорически отказывались дохнуть.

Чернуха пробовала аккуратно раскатать перед машиной грунт колесами, шла враскачку, немного вперед, потом назад, разгонялась и снова проезжала вперед. Но это отнимало непозволительно много времени. Взрывать что-то уже толку не было, и Ксюша с карабином перебралась к нам. Тварей оставалось еще штук тридцать, из них взрывающихся не меньше двух десятков.

– Быстро все под броню! – велела нам Ксюша.

При всем ужасе ситуации она была права. Она единственная могла отражать атаку на таком расстоянии, когда от нас уже кишки полетят.

– Все вниз! – официально приказал Чучундра.

Мы перепрыгнули обратно на крышу и полезли вниз. А что еще было делать?

Опустившись в кресло огневого пульта, я вывел на монитор визуальную проекцию с левого борта, чтобы видеть Ксюшу. Ракеты кончились, орудийная и пулеметные системы работать не могли, им мешал бруствер. Чернуха упрямо работала рычагом тяги и трансмиссии, гоняя машины взад и вперед. Получалось у нее неплохо, судя по увеличивающемуся тангажу на корму. Передок поднимался, это означало, что у нас есть все шансы выехать из ямы, через взорванный и укатанный передний край. Но время шло, и твари приближались.

Ксюша ритмично долбила из карабина, но при всей ее блестящей огневой подготовке плотности огня ей критически не хватало. У меня мелькнула безумная мысль, всем дать понемногу реликта, выбраться наружу, и, не боясь взрывов, как следует дать биотехам прочихаться. Но вот же как вышло! Именно в этот миг я понял, что Вершинский прав. Прав и тактически, и стратегически, и вдоль, и поперек. Нам не реликтом надо было накачиваться, его так надолго не хватит, а учиться прикрывать Ксюшу, которая была обречена до конца дней жить с реликтом в крови. Нам нужна была новая тактика.

Эта мысль о правоте Вершинского привела меня к другой, намного более важной в сложившейся ситуации. Я понял, что мы далеко не все огневые ресурсы пустили в ход.

– Ружья! – закричал я, словно мне раскаленная пулеметная гильза попала за шиворот. – Чучундра, ружья!

Тот понял сразу, и молнией рванул в кормовой отсек. Бодрый за ним. Получив ружья с патронташами, мы открыли второй верхний люк, по левому борту, оба высунулись по грудь из-под брони, и навесным огнем, как древние минометчики, принялись поливать тварей.

Мы не видели куда бьем, но ракеты взрывались, перебивая осколками и разогнанными камнями тонкие ноги тварей.

– Три румба левее! – раздался через громкоговоритель голос Чучундры.

Мы перевели огонь, и увидели, как в небо над краем бруствера взмыли от наших взрывов комья земли, чьи-то лапы и куски панцирей. Самые нервные твари не выдержали и начали подрываться, в надежде поразить Ксюшу, но ее это не взволновало нисколько, она, наоборот, привстала на колено, и начала добивать кассету с гарпунами, быстро переводя огонь.

– Под броню! – приказал Чучундра.

Мы пригнулись, турбина взвыла, и «Мымра» медленно, натужно, как муха из сиропа, выбралась из ямы. На панели левого огневого пульта замерцала изумрудная искорка полной боеготовности пулеметной башни. Я спрыгнул с лесенки, вывел микшер автомата на сто процентов, давая пулемету выбирать цели по радарным меткам, а сам взял управление главным калибром, и принялся лупасить биотехов прямой наводкой.

Твари напирали, напоминая танки и кавалерию одновременно. Но автомат наведения пулемета сам сменил профиль, и начал поливать очередями, быстро проредив правый фланг напирающих чудищ.

Ксюша, быстро сообразив, что к чему, разогналась и одним невероятно длинным прыжком преодолела расстояние от бруствера до отъезжающей амфибии.

– Гони! – крикнул я Чернухе.

Она тут же вывела рукоять акселератора, и «Мымра» рванула вперед. Я развернул ствол главного калибра, чтобы не мешать пулемету расчищать ближний фланг, и устроил не слабую сумятицу в центре. Мне удалось вызвать не меньше трех подрывов, а твари уже сбились в плотную кучу, и начали убивать друг друга вторичными детонациями.

Ксюша проскользнула в люк, забралась в кресло и пристегнулась.

– Сможешь задом ехать? – спросила она Чернуху.

– Легко!

– А боевой разворот проведешь?

– Запросто, только разогнаться надо!

– Как сможешь, делай полный разворот и жми задом дальше по полосе.

Я понял, что она задумала, отдал ей главный калибр, а сам взял управление лобовым пулеметом. Пока он смотрел в обратную от противника сторону, но скоро все должно было поменяться.

Чернуха разогнала «Мымру», заблокировала левую четверку колес, заложила штурвал, и огромная амфибия, подобно гоночному автомобилю, ушла в занос, развернулась на сто восемьдесят градусов, кормой по ходу движения, и продолжила путь по полосе задним ходом.

У меня на прицеле отобразились метки, и я, загнав микшер на двадцать процентов, принялся прицельно уничтожать догоняющих нас тварей из рабочего лобового пулемета.

Когда твари чуть отстали и растянулись, по ним ударили обе бортовых башни, перебив их секунд за десять.

– Все цели уничтожены! – доложил Бодрый.

На ходовом мониторе отчетливо был виден дым, который источали разогретые промасленные стволы. Чернуха тем же экстремальным манером развернула «Мымру», мы продолжили путь, и, преодолев с десяток рвов и брустверов, оказались на финише.

– Полоса преодолена! – доложил Чучундра в эфир.

– Вижу, – ответил в динамиках голос Вершинского. – Молодцы. Хорошо справились. Жду на холме.

«Ни хрена себе! – с удивлением подумал я. – Это называется хорошо справились? И только?»

Впрочем, можно было предположить, что Вершинский за свою долгую и полную приключений жизнь видал выступления покруче нашего.

Чернуха по широкой дуге развернула «Мымру» и погнала прочь от моря в сторону холмов.

– Стой! – внезапно произнесла Ксюша, глядя на ходовой монитор.

Чернуха остановила «Мымру», и мы все бросили удивленные взгляды на Ксюшу.

– Все нормально, – отмахнулась она. – Откройте люк. Я не уверена, но кажется я увидела дикие пионы.

– Что? – не сразу сообразил Бодрый.

– Пионы. Цветы. – Ксюша отворила боковой люк и спрыгнула в высокую ароматную полынь.

Мы все выбрались следом за ней. Высоко в небе, зависнув, как гравилет перед посадкой, пел жаворонок. Ксюша вернулась по следам амфибии метров на двадцать и присела на корточки. Я направился следом за ней и действительно увидел алые цветы за валуном. И тут же остановился, заметив, что Ксюша смахнула слезу. Но она не отвернулась, как раньше бывало в подобных случаях. Я осмелел и присел рядом с ней.

– Мы это точно закончим. – произнесла она. – Мы должны.

– Что?

– Загнать тварей в такие глубины, откуда они побоятся нос высунуть.

Я не был уверен, что за одну человеческую жизнь это возможно, но спорить не стал.

– Идем. – Ксюша поднялась, и направилась обратно.

Я взял ее за руку, так было намного лучше.

Когда мы расселись по местам, Чернуха загнала «Мымру» на холм, и мы там подобрали Вершинского. К моему удивлению он не стал выгонять Чучундру из командирского кресала, а сам уселся на раскладной стульчик.

– Прошлым летом Чайка и Долговязый вытащили меня из воды, – после недолгой паузы произнес он. – Они оба очень гордились, что убили парочку земноводных тварей. И думали, что удивили этим меня.

Честно говоря, мне стало стыдно.

– Сегодня вы меня тоже не удивили, – добавил он. – Но сегодня вам есть чем гордиться. Всем. И мне тоже.

Отвечать не хотелось. Я эмоционально вымотался до предела, да и остальные, конечно, тоже. Мы вернулись на дорогу, обогнули озеро, и покатили по дороге в сторону базы. На КПП Вершински попросил его выпустить. Когда он уходил, я заметил на мониторе, как дежурный по КПП пялится на нашу машину, грязную, опаленную ракетными пусками, заляпанную внутренностями и кусками панцирей биотехов. Уж не знаю, что творилось у него в голове, но когда открылся шлагбаум и мы покатили дальше, он отдал нам салют приложив руку к берету.

Мы подогнали «Мымру» к ангару, выбрались наружу и, без затей, разлеглись на прогретых за день композитных плитах. Делать не хотелось ничего, и лишь чувство голода напоминало, что двигаться все же придется.

Вечерело. Я первым поднялся и осмотрел левый лобовой пулемет. Оказалось, что взрывом в броневой колодец просто накидало комьев земли. Я их вычистил, проверил боеготовность на пульте, и довольный вернулся к остальным.

Наконец склянки ударили к ужину.

– На броню! – приказал Чучундра.

Мы вскарабкались по лесенке на крышу, Ксюша выдвинула башню главного калибра, а Чернуха малым ходом подкатила к камбузу, куда прибывал личный состав со всей базы. И, конечно, все глазели на нас. Мы спустились с брони, грязные, как черти, немного обалдев от избытка внимания. Несколько салаг приблизились, оглядывая останки биотехов, прилипшие местами к броне.

Кусок шипастой лапы отвалился от брони, и шлепнулся в пыль возле ног одного из салаг. Тот попятился.

– Это вы их? – спросил он.

– Да, там, у моря, – ответил я, и, вопреки уставу засунул руки в карманы.

– Рейд?

– Да какой там рейд. – Бодрый небрежно отмахнулся. – Так, поохотились. Рейд нам еще предстоит.

Глава 18. «ЗДЕСЬ ВОДЯТСЯ ЛЬВЫ»

Небо было затянуто тонкой пеленой светло-серых туч. Солнце пробивалось через них без труда, висело впереди, напоминая раскаленную до бела монету в кузнечном дыму. Чернуха вела «Мымру» по стеклоновому шоссе прямиком на юг, а я высунулся из правого люка и щурясь, чтобы слезы не летели из глаз, ловил ртом набегающий поток воздуха. Так странно я себя еще не чувствовал никогда. Я даже и помыслить не мог, что смогу ощущать такое безбрежное, ничем не ограниченное состояние свободы и счастья. До звона, до физически ощутимых вибрация во всем теле, словно вдоль моего позвоночника были натянуты поющие струны из серебра.

Слезы у меня выступили не только от ветра. Я потому и вылез по грудь из люка, чтобы ребята надо мной не ржали. Я не мог сдержаться. Это были слезы счастья, немыслимого, невозможного, которое не могло бы случиться в моей прежней жизни, если бы в ней не появился Вершинский со своей расческой. И я готов был ему простить все, что от него натерпелся, всю его несдержанность, далеко за границами хамства, я готов был ему простить, что он Ксюшу сделал такой, какой она стала. Я готов был ему что угодно простить, за этот миг острого, пронизывающего наслаждения жизнью, какого я без него никогда бы не испытал. Этот миг стоил многого, без преувеличения и без прикрас.

Впереди возвышались горы. Те самые, которые я разглядел туманной дымкой вдали, когда сбросили «трудовой десант» под Симферополем. А теперь, вот они, массивные глыбы, словно выбитые из-под земли кулаком древнего бога. Судя по карте, прежде чем выехать на Южное шоссе, нам предстояло перевалить через Ангарский перевал. Мы к нему приближались, турбина натужно выла, пожирая водород из ячеек, шоссе забирало вверх все круче и круче.

По краям дороги темно-зеленой пеной протянулись низкорослые, но густые, местные леса. Местами эта пена становилась белой или розовой от цветущего жасмина и миндаля. Было так красиво и так легко, словно это сон был, а не явь. Но от того, что все происходило на самом деле, ощущение создавалось еще более щемящее. Я знал, что как бы дальше ни сложилась моя жизнь, я этот миг уже никогда не забуду. Он останется во мне, и я смогу вновь его переживать снова и снова, если мне станет плохо. Это было сокровище. Не такое, как всякие там бриллианты, которые могут у тебя украсть или сам потеряешь. Это не мог у меня украсть никто. И даже если меня посадить в темницу без окон, я всегда смогу закрыть глаза и оказаться на этой дороге, в преддверии гор и среди розовых цветов миндаля.

Наверное, в этот миг во мне родилось бесстрашие. Мне плевать стало на то. что ребята будут подшучивать надо мной, я спустился в отсек и хотел было сам посмеяться над ними, что они не видят всей этой красоты, но осекся.

Плакали все. И Чучундра, и Чернуха смахивала рукавом слезы с носа, и Ксюша протерла щеку пальцами, и даже Бодрый шмыгал. Они смотрели на ходовой монитор, и плакали от счастья, уже не стесняясь друг друга. И я понял, что этот миг объединил нас больше, чем недавний бой с биотехами на полигоне. Мы теперь все стали родственниками, не зависимо ни от чего. И пусть Чернуха с Ксюшей временами бурчат друг на друга и обмениваются колкостями, пусть Бодрый иногда подтрунивает над Чучундрой, это нельзя принимать всерьез.

– Полезайте на броню! – предложил я, не пытаясь скрыть слезы. – Там в сто раз лучше.

– И Чернуху одну тут оставим? – Бодрый глянул на меня с непониманием.

Я предпочел заткнуться, но усидеть было сложно. Я глянул на ходовой монитор и понял, что мы скоро достигнем гребня перевала.

– Давайте остановимся и погуляем! – предложил я. – Не здесь, а на самой вершине. Оттуда может быт видно море.

– Вершинский же сказал, что когда пройдем перевал, надо выехать на южное шоссе, – напомнил Чучундра.

– Вершинский? – Я улыбнулся. – Вы что, не поняли главного?

– Чего, главного? – пробурчал Бодрый.

– Того, что Вершинский остался на базе. У нас с ним даже связи нет, пока не развернем пункт и не поднимем антенну. Это наш рейд. Не Вершинский теперь главный, а Чучундра. Что он скажет, то мы все и будем делать. Мы сами по себе. Мы вообще можем ехать не только по этой дороге, а свернуть в любом месте. К примеру, у этого озера. – Я ткнул пальцем в монитор, на который Чучундра вывел карту. – Наловить рыбы, устроить пикник. С костром, со всеми делами. Или, вот, тут на карте написано «водопад». Кто-то из вас вообще видел водопад не на картинке?

В отсеке воцарилось молчание, только турбина завывала, подталкивая «Мымру» к гребню перевала.

– Из графика выбьемся, – осторожно нарушил молчание Чучундра.

– И что? Нам разве дали какие-то сроки? Нам назначен день, когда мы должны уничтожить платформу? Или есть срок, когда мы должны поднять антенну?

Снова никто не ответил. Да оно и понятно. Мы ведь никогда не жили без строгих правил. Сначала взрослые решали, что нам делать, что нет, в каком интернате учиться, о какой специальности мечтать. Потом наставники в интернате. А после крушения лайнера за нас все решал Дохтер. Мы так привыкли ходить на веревочке чужих решений, приказов и правил, что теперь не могли этого сделать даже когда от веревочки уже ничего не осталось. Никого нет из взрослых, никто из наставников не может нам ничего велеть, Вершинский командует на базе, а Дохтеру я снес башку лезвием гарпуна. Веревочка осталась лишь в наших головах. И кроме меня некому было ее оборвать там, где она осталась. Потому что голову Дохтеру снес именно я, и это мы с Ксюшей приняли решение поддержать Вершинского, после чего первыми сбежали из лагеря.

– Мы теперь можем делать, что хотим и когда захотим, – уверенным тоном произнес я. – Это наш рейд. Вершинский нас для того в него и отправил, чтобы мы научились принимать решения сами, а не выполнять одни лишь приказы. Оставшись одни, мы вынуждены будем начать думать собственными головами. Другого пути для нас нет.

– Как-то это странно, – признался Бодрый.

– Думаешь, мне не странно? – с вызовом спросил я. – Мы все прошли один путь и слеплены теперь из одного теста. Но мы не должны ходить, как коза на веревке, когда нет ни веревки, не пастуха.

– И что ты предлагаешь? – спросила Ксюша.

– Мы просто боимся, – ответил я. – Все непривычное пугает, и мы боимся поступить, как поступать не привыкли. Умом мы понимаем, что это не страшно, но Вершинский мне во время одной из тренировок сказал, мол, подсознание реагирует только на то, что оно способно воспринять непосредственно. На факты и на очевидность. Нам надо, пусть через силу, сделать непривычное, тогда подсознание поймет, что в этом нет ничего страшного.

– Праздник непослушания, – хмыкнув, произнесла Чернуха.

– Да! – поддержал я ее. – Именно! Праздник непослушания. Давайте устроим его.

– Будем делать, что хочется? – Заинтересовался Чучундра.

– Нет! – я помотал головой. – Мы не привыкли к такому, и поэтому нам не хочется ничего, и ничего не захочется. Давайте будем делать просто что-то непривычное, кому что придет в голову.

– Ну… – неуверенно протянула Чернуха. – Я бы водопад посмотрела. Наверное.

– Принимается! – тут же поддержал ее Чучндра. – Чернуха, останови на гребне перевала, там в сторону должна уходить грунтовка, судя по карте. Она в обход горы ведет к водопаду.

Наконец, мы достигли седловины перевала, но никакой грунтовки увидеть не удалось – все заросло лесом. Зато открылся такой вид, от которого дух захватило.

Чернуха нажала на тормоз, остановив «Мымру» на спуске.

– К дьяволу монитор! – прошептала она. – Давайте, действительно, прогуляемся.

Чучундра возражать не стал, похоже, он целиком принял мою концепцию «праздника непослушания».

– Так, только осторожность соблюдать все равно, – проинструктировал он нас. – Долговязый берет ружье с боекомплектом, Чайка винтовку, Бодрый ручной пулемет.

– Ну… – Бодрый сделал недовольную мину. – Вместо праздника непослушания начинается праздник переноски тяжестей.

– На тебе пахать можно! – урезонил его Чучундра.

С этим трудно было поспорить, и мы все получили выданное Чучундрой оружие. Сам он взял пистолет БМФ-400, боевой планшет с картой и бинокль, а Чернухе всучил легкий гарпунный карабин. Перед выходом я установил для автомата управления огнем стандартный профиль «оборона лагеря», чтобы ни один чужак без рейдового жетона, какие висели у нас на шее, не смог подойти к амфибии беспрепятственно.

Ксюша выбралась из люка первой. Это уже привычка. И у нее привычка, первой соваться в потенциально опасную среду, и у нас тоже привычка, не лезть никуда вперед нее. Последним, как и положено капитану, амфибию покинул Чучундра.

Оказавшись на обочине, я присел на корточки и провел ладонью по шершавому покрытию шоссе. Оно было теплым, не смотря на сплошную облачность – жаркое крымское солнце и через тучи припекало изрядно. Дорога уходила вниз серпантином, и с этой стороны склона все было иначе. Вместо густого леса торчали вдоль обочины свечки пирамидальных кипарисов и простирались редкие заросли можжевельника. Но главное, впереди было море. И я впервые за всю свою жизнь, глядел на него без малейшего содрогания. Никогда раньше мне не удавалось увидеть море так издалека, километров двенадцать до него было, не меньше. С учетом отсутствия ракетных платформ в этих глубоких, насыщенных сероводородом водах, мы были в недосягаемости для биотехов. А красота была сказочной. Все ландшафты в моей жизни были более или менее плоскими, ничего выше Горы Циклопов, едва превышавшей шестьдесят метров, мне видеть не приходилось. А тут я даже не брался оценить высоту, она была настолько большой, что береговая линия далеко внизу была подернута голубоватой дымкой из-за колоссального объема воздуха, через который приходилось смотреть.

– Слов нет, – произнесла Чернуха. – Но к водопаду, наверное, не проехать.

– Раньше отсюда в обход горы к водопаду вела грунтовка. – Чучундра провел пальцем по экрану планшета. – Но что от не могло остаться за десятилетия запустения?

– А если пешком? – осторожно спросила Ксюша.

К моему удивлению Чучунда, вместо того, чтобы отвесить колкость, принялся всерьез рассчитывать маршрут.

– Отсюда километра три, – прикинул он. – Полчаса в одну сторону.

У меня, честно говоря, засосало под ложечкой. После недели занятий по изучению огневых комплексов «Мымры» у меня сомнений не было, что автомат не подпустит к ней никого, кроме нас, но все же казалось неимоверно диким оставить машину без присмотра на целый час, а может и больше. Но никого, кроме меня, похоже, это не испугало.

– Тут могут быть люди, – заявил я.

Чучундра покосился на меня, не скрывая иронии.

– Откуда? – спросил он.

– Могли остаться, одичать. Что ты лыбишься? Мы что, весь остров обследовали? Нет. Летали над ним? Нет. На западе точно никого не осталось, иначе мы бы наткнулись на следы, тут ты прав. Но на западе людям и делать нечего, степи одни. А тут лес, звери наверняка. Ну, сам подумай, неужели все люди без исключения могли покинуть остров?

– Под прицелом ракетных платформ? – Бодрый хмыкнул. – Драпанули все, благо, были баллистики. Нечего сомневаться. Это сейчас тут места дикие, а тогда были цивилизованные. Эвакуация проходила штатным порядком, по спискам.

– А ты свечку держал, – поддел его я.

Бодрый только рукой махнул, мол, что со мной разговаривать.

– Я считаю так. – Чучундра подвел итог. – Даже если Долговязый неправ, исключать возможность наличия одичавших аборигенов мы не имеем права. А это значит, в первую очередь, что надо снять профиль автомата управления огнем.

– Разрешишь вопрос? – почти по уставу спросил я.

– Хочешь выразить непонимание, – с улыбкой ответил Чучундра. – Спрашивали, отвечаем! Если тут есть дикари, то когда они сунутся к «Мымре», она их перебьет из пулеметов. Смысл в этом какой? Закроем машину, что они с ней сделают? Угонят?

– Бомбу могут подложить, – прикинул Бодрый. – Колеса ножичками почикать.

– Ты же только что не верил в дикарей, – поддела его Ксюша.

– Это я в рамках модели. – Бодрый закинул пулемет на плечо.

– Можно профиль оставить, а прицел сбить, – предложил я. – Если кто сунется, «Мымра» начнет колотить поверх голов. Дикари испугаются и убегут. Не могу я представить дикаря, который полезет на стреляющий пулемет, чтобы почикать колеса ножиком.

– Дельно, – согласился Чучундра. – Выполняй.

Я с довольным видом забрался в отсек, дублировал профиль, и сменил точку прицеливания в копии, которую назвал «Защита лагеря – пальцем в небо». Девчонки прихватили еще пару фляг с водой, на всякий случай.

– Ну, в путь! – сверившись с компасом, отдал команду Чучундра. – Прогуляемся через лесок.

Брести по лесу, не опасаясь наткнуться на биотехов, тоже было в вышей степени забавно. Так далеко от моря ни змеевики не могли забраться, ни, тем более патрульники. Тут в ветвях щебетали птицы, где-то в стороне трещали сороки и все это настолько напоминало райскую идиллию, что у меня невольно возник крамольный вопрос, который тут же вслух повторила Чернуха.

– Нафиг нам вообще теперь воевать? – спросила она на полном серьезе. – У нас же есть целый дом на колесах, а можно еще землянок нарыть, или избушек настроить. Тут ни на завод не надо ходить, как в Метрополии, ни лезть в море, кишащее монстрами. Целый огромный мир в нашем распоряжении. Сколько мы ехали от базы? Часов пять же, не меньше. А до Керчи еще столько же пилить. Тут на всю жизнь нам места хватит. И ребенка можно родить.

Я заметил, что от последней фразы Ксюша напряглась.

– Ты сначала реши, от кого, – пробурчала она.

– Долговязый бы как раз подошел, – поддела ее Чернуха. – А то Чучундра умный, Бодрый сильный. Их бы вместе смешать.

– Миксер можно добыть на камбузе, – посоветовала Ксюша. – Возьми от обоих удой, хорошенько перемешай и используй по назначению. Может, чего и получится.

Чернуха беззлобно показала ей язык.

– Не будет тут скоро никакого огромного и пустого мира, – произнес Чучундра. – Убьем платформу под Керчью, и все. Сначала охотники тут баз понастроят, потом приедут фермеры, пастухи, и уже лет через пять или десять будет тут почти так же, как было прежде. Мечты это все пустые.

Возразить на это было нечего, и мы принялись карабкаться по довольно крутому склону, по возможности цепляясь за стволы шумящих на ветру буков.

Вскоре мы вышли на большую поляну. Гора отсюда была видна во всем ее великолепии. Мы по очереди брали у Чучундры бинокль и глазели на огромные каменные скульптуры, похожие на людей. Понятно, что их веками вытачивал ветер, но сходство было поразительным.

– Прикиньте, это место называлось Долиной приведений, – глядя на карту, сказал Чучундра. – А гора Димерджи. Надо к югу забирать. Обойдем гору, и там водопад.

Наглядевшись на диковинные скальные выступы, мы продолжили путь, и вдруг птицы с дальних деревьев поднялись и закружили на фоне туч. Чучундра поднял руку, мы тут же остановились и присели.

– На карте тут деревня обозначена. – негромко произнес Чучундра. – Может, Долговязый оказался прав.

Но не успел я порадоваться признанию моей правоты, как воздух содрогнулся от мощного басовитого рыка. У меня от него моментально кровь в жилах заледенела.

– Лев! – уверенно заявила Ксюша.

– Откуда тут львы? – побледневшими губами спросил Чучундра.

– Только из зоопарка, – прикинула Чернуха. – Вырвались, размножились, одичали.

Бодрый снял пулемет с плеча и хотел было передернуть затвор, но я его остановил:

– Пулями их не особо остановишь. Одного еще можно. А если несколько, то фиги с две.

– Львы вроде не охотятся стаями, – попытался всех успокоить Чучундра.

Рык раздался снова, я поднял взгляд, и увидел на склоне горы, метрах в трехстах от нас, трех великолепных зверей, одного льва и двух львиц.

– Ну его в пень, этот водопад, – прошептала Чернуха. – Вместе с праздником непослушания. Надо когти отсюда рвать.

Чучундра жестом дал команду к отступлению, мы осторожно попятились, и скрылись в лесу. Едва львов перестало быть видно, мы развернулись, и дали такого деру, что уже через пару минут, высунув языки, добрались до «Мымры». Затем спешно открыли люк, забрались под броню, и только там отдышались.

– Они красивые, – сказала Ксюша.

– Что ж ты их погладить не осталась? – съязвила Чернуха.

– Жалко зверей, – спокойно ответила Ксюша. – Обломают об меня когти, потом как им охотиться?

Чернуха фыркнула, и включила стартер.

– Вот тебе и огромный прекрасный мир, – ставил слово Бодрый. – Избушки, землянки, и вся фигня. Под броней в этом прекрасном мире как-то надежнее.

Чернуха тронула «Мымру» с места, и мы покатили по шоссе дальше. Оно, виляя, спускалось по склону, образуя повороты с углом в сто восемьдесят градусов. Чернуха вела огромную машину по такой дороге не без труда. Но примерно через час мы с левым поворотом выехали на южное шоссе. Оно было широким и прямым. А внизу, еще километрах в трех, виднелось море.

– Долговязый, смени профиль на дежурный по меткам, – приказал Чучундра. – На таком расстоянии от воды уже не мудрено нарваться на земноводных.

Я перевел огневой комплекс в режим обнаружения биотехов по радарным меткам и, наконец, позволил себе расслабиться. От недавнего восторга ничего не осталось, мозги встали на место под напором суровой реальности. В этом мире, похоже, безопасных мест не осталось вовсе. Неизведанных много, как во времена древних мореходов, а безопасных нет. Я вспомнил, что на старинных картах белые пятна земель неизведанных обозначались надписью на латыни: «Здесь водятся львы». Но забавным мне это теперь не казалось ни в какой мере. Я ощущал себя нашкодившим ребенком, которого взрослые поймали за чем-то запретным и поставили в угол.

«Вот нам и праздник непослушания», – подумал я.

Лишь отойдя немного от пережитого ужаса, я снова высунулся через люк, но теперь воспринимал все окружающее намного спокойнее. Прививка неограниченной свободы начинала постепенно рассасываться внутри организма.

К вечеру, по мере приближения к Феодосии, дорога подступала все ближе и ближе к морю. Стало ясно, что так и нарваться не долго, поэтому Чучундра велел свернуть на север при первой возможности, что Чернуха с радостью сделала. На душе стало спокойнее, но теперь, чтобы добраться до Керчи, придется искать обходные пути. В принципе, проходимость у «Мымры» отличная, на ней можно и прямиком через степь проехать вообще без всякой дороги, но Чучундра не хотел прибегать к столь радикальным мерам без крайней необходимости. Поэтому мы, отмахав пару десятков километров, для гарантии, снова свернули на восток на первом же попавшемся перекрестке.

До заката оставалось еще часа два, когда Чернуха заметила на ходовом мониторе довольно большое озеро, не отмеченное на карте. Было оно километра три в дину, и больше километра в ширину.

– Самое место сделать привал, – прикинул Чучундра. – Местность открытая, степь кругом. Но бдительность терять больше не стоит.

«Потому что здесь водятся львы», – подумал я.

На этот раз никто не стал меня отговаривать от установки боевого профиля на автомат управления огнем. И насчет наличия оружия никто возражать не стал. Но место было, действительно, прекрасным. Ни львов, ни людей не было видно до самого горизонта.

Бодрый достал несколько топливных брикетов, и мы разожгли костер на само берегу озера. Постепенно запад наливался алыми красками.

– Надеюсь, тут все мальчики видели, как устроены голые девочки? – неожиданно спросила Чернуха. – Вода пресная, тварей тут нет. Я бы искупалась. Но не в одежде же лезть. Даже плавки не успеют высохнуть до заката.

Не дожидаясь ответа, поскольку он был очевиден, она разделась и зашла по колено в воду.

– Теплющая! – сообщила она.

Мне ее аргументы насчет одежды показались странными. У каждого из нас было по нескольку комплектов униформы, плюс техничка, плюс гидрокостюмы, плюс плавки и купальники. Не было никакой необходимости купаться голой. В этом спектакле было какой-то подтекст. И почему-то мне показалось, что касался он не кого-то, а лично меня. Я невольно задержал взгляд на фигуре Чернухи, она, скосив глаза, это заметила, улыбнулась, и щучкой скользнула в воду. Ксюша в это время присела на корточки, разглядывая пробившиеся из полыни цветы. Она находилась к нам спиной, и ничего не могла заметить. Наверное именно поэтому мне стало стыдно.

«Бред какой-то, – подумал я. – К чему этот цирк?»

Ответа у меня не было, и у меня всерьез мелькнула мысль задать Чернухе, при случае, прямой вопрос на данную тему. Что она хотела показать этим безусловно красивым, но несколько странным выступлением? Но надолго задуматься мне не дали. Закончив разглядывать цветочки, Ксюша, к моему удивлению, тоже разделась до гола, и нырнула в озеро, грациозно скользя между удивленными взглядами Чучундры и Бодрого. А я не ревность к своему удивлению испытал, а что-то куда более похожее на гордость, мол, поглядите, какая у меня девчонка. А Бодрый, без зазрения совести, за спиной Ксюши показал мне поднятый большой палец.

И тут до меня начало доходить, что праздник непослушания все же состоится сегодня. Просто чуть позже. И править бал на нем будем не мы, мальчишки, а прекрасная половина нашей команды. У меня заколотилось сердце, и чтобы его унять, я тоже скинул с себя всю одежду, включая плавки, которые вполне можно было оставить, и нырнул вслед за девчонками.

Когда мы вылезли, мокрые и голые, уже совершенно не стесняясь друг друга, костер разгорелся. От него веяло теплом, а языки живого огня бросали искры в остывающее небо. Было во всем этом нечто настолько первобытное, что даже львы в этом мире показались более уместными, чем несколько часов назад.

Ксюша прижалась ко мне на глазах у всех. Такого под надзором взрослых точно никто бы из нас не решился сделать. Но именно это добавляло к яркости момента пряную каплю неизведанных раньше эмоций.

Приближалась густая южная ночь. Первая ночь настоящей свободы.

Глава 19. «ЧУЧУНДРА»

Я висел в зеленом сумраке, не ощущая ни верха, ни низа, ни сторон, ни ориентиров, ни чувства гравитации. Почти ничего, даже собственного дыхания, потому что я не дышал в привычном смысле слова, а нужный мне кислород выделял содержащийся в крови грибок-мутант.

Глубина почти в сотню метров. Я мог бы нырнуть и глубже, мне ведь, в отличие от биотехов, плевать было на расположенный подо мной сероводородный слой. Я не дышал, мою кожу защищал высокотехнологичный гидрокостюм с герметичным шлемом, мне ничего не грозило от соприкосновения с растворенным в воде ядовитым газом. Но я – охотник. Мне нечего делать там, где нет притаившихся в глубине тварей. А твари в сероводородную область если по каким-то причинам и попадали, то дохли там в течение пары минут.

Я стравил немного воздуха из балластной полости костюма и опустился чуть ниже, чтобы проекция показаний глубиномера высветила на прозрачном щитке шлема ровную цифру в сто метров. На такой глубине лишь сознание, восприятие и глухие удары сердца в груди сигнализируют, что ты еще жив. Я включил голографический прицел тяжелого гарпунного карабина, но он не показал ни одной цели, только две рубиновых искорки высвечивали положение Чернухи и Бодрого, а мерцающая янтарная положение Ксюши. Вершинский оснастил все ее снаряжение другим маркером, чтобы мы точно знали где она в каждый момент.

«Мымра» отработала отлично, нанесла рассредоточенный бомбовый удар с берега, полностью расчистив участок акватории от биотехов. Скоро они стянутся сюда в огромных количествах, это ясно, тогда начнется работа, ради которой нас Вершинский забросил в этот рейд. Нашей задачей тут было сделать то, чего не делал до нас никто, и что никто не должен был видеть. От нас требовалось разработать новую, невиданную ранее тактику применения реликта в борьбе с биотехами. Причем, при катастрофической ограниченности самого реликта. С ним уходила в глубину лишь Ксюша, потому что без него она не то что в глубину уйти не могла, она не могла без него жить. Остальные же, включая меня, реликт в кровь вводить не имели права. Ни при каких обстоятельствах. И нам нужно было на практике выяснить, какую поддержку нужно оказать Ксюше, чтобы она могла выполнять сложнейшие боевые задачи, вроде уничтожения донных платформ, в условиях обычного или усиленного патрулирования акватории торпедными стаями.

Часть тактики была понятна и проверена – это «бомбовый удар Альбиноса», как называл его Вершинский. По сути, реактивные глубинные бомбы укладывались квадратом с таким расчетом, чтобы ни одна тварь не избежала первичной или вторичной детонации. Для автомата управления огнем программисты написали превосходный профиль, справившейся с этой задачей. И вот теперь я, Ксюша, Бодрый и Чернуха получили возможность повиснуть на границе чистой воды и сероводородного слоя в полном покое. Вот только длиться он долго не мог.

Остальные элементы тактики, кроме бомбового удара, нам предстояло разработать самостоятельно.

«Чайка: Выхожу на азимут 120, – появилась изумрудная строка на акриловом щитке моего шлема. – Удаление до внешнего круга 1800 метров».

К счастью, с сателлита удалось точно локализовать донную платформу в акватории под Керчью. Для нас это большой плюс, не придется шарить вслепую, ориентируясь лишь по мощи напора боевого охранения. Жаль, что с сателлитов нельзя было так же ловко платформы уничтожать. Даже с баллистиков уничтожать их не получалось, так как на низких высотах их сбивали биотехнологическими ракетами, а из стратосферы не удавалось провести результативного бомбометания. Если часть боеприпасов и достигала поверхности моря в нужной точке, бомбы и головные части ракет тут же уничтожались силами боевого охранения задолго до достижения заданной глубины.

Ксюша врубила водомет, и первой двинулась навстречу внешнему кольцу обороны вокруг платформы. Честно говоря, у меня мурашки побежали под гидрокостюмом, и успокаивало лишь то, что дальнобойность основных ракетных средств «Мымры» позволяла ей поддержать нас огнем.

После «праздника непослушания» мы развернули центр связи, оправили доклад Вершинскому, а затем несколько дней разрабатывали план нападения на платформу с учетом строжайшего запрета на применение реликта всеми, кроме Ксюши. Теперь нам предстояло претворить его в жизнь.

Радар дальнего обнаружения спроецировал на забрало моего шлема несколько стремительных изумрудных точек, заходящих с правого фланга.

«Твари справа, азимут 210», – передал я жестами Языка Охотников, которые вычислитель преобразовал в текст и разослал всем абонентам.

«Вижу, пять „Стрелок“, – сообщила Чернуха. – Беру на себя».

Ее метка отклонилась вправо, и тут же в наушниках раздался голос Чучундры:

– Бодрому взять левый фланг. Долговязый прикрывает Чайку.

Сам Чучундра в море лезть не стал. Командир из него был отличный, тактик и стратег тоже, а вот бойцов мир видал и получше, так кто в глубине от него проку не было, но за «Мымрой» надо было кому-то приглядеть. Ну и общее руководству, куда уж, к дьяволу, без него.

Чернуха дала «двоечку» гарпунами очень удачно, от первого снаряда «Стрелки», как водится, увернулись, разделившись на две стаи, одна тут же нарвалась на второй гарпун, а Ксюша долбанула вслед еще одним, снова очистив акваторию. Бодрому работы было пока поменьше, так как с левого фланга нас прикрывала береговая линия, и туда твари не скоро набьются.

«Вижу метки боевого охранения, – доложила Ксюша. – Две группы по десять «Сирен».

«За ними скорее всего мина, будь осторожна», – предупредил я.

«Чайка: Не учи ученого», – высветилось у меня на шлеме.

– Отставить базар в боевом эфире! – осадил ее Чучундра. – Даю бомбовую поддержку, азимут 120, удаление 1800».

Это было мило с его стороны, так как справа на нас начали напирать. Чернуха выпустила сразу пять гарпунов, ее поддержала еще двумя Ксюша, а остальное доделали вторичные детонации. Тут же долетели выпущенные «Мымрой» бомбы, и радарная проекция впереди пошла рябью от четырех десятков взрывов. А потом ухнула достаточно тяжелая мина. Там еще вода не успела успокоиться, а Ксюша уже ворвалась в боевое охранение на водометах. Я устремился за ней, прекрасно понимая, что «Мымра» хотя и добьет далеко, но ей нужно время на перезарядку ракетных направляющих.

«Бодрый, хватит филонить, поддержи Чайку, – передал я в эфир. – А то ракушками обрастешь».

Ну, и тут началось. Все, в общем-то, шло по плану, мы двигались по азимуту сто двадцать «ударным ромбом», как окрестил его Чучундра. Строй, действительно, вышел хорошим – Ксюша, как самая неуязвимая, торила дорогу при поддержке собственного карабина, моего огня с тыла, и флангового огня Бодрого и Чернухи. Пока этого натиска хватало, а если твари прорывались с правого фланга, Чернуха и Бодрый брали их в огненный клин, так что нам с Ксюшей на эти атаки отвлекаться не приходилось. Мы с ней, как две акулы, мчались в сумерках глубины, не только видя сообщения на акриловом мониторе шлема, но и почти физически ощущая друг друга.

Мелькнула мысль, что секс много дает для взаимодействия в бою, так как партнера не просто понимаешь, а можно предсказывать его физиологический ответ на те или иные воздействия со стороны событий и окружающей среды. Глядя лишь на проекцию радара, я отчетливо понимал, когда Ксюша уйдет левее, когда правее, и почему. В результате мы выполняли маневры синхронно, как рыбы в стае. От этого к боевому куражу все больше примешивалось дополнительное яркое ощущение, очень приятное.

Но постепенно, по мере удаления от берега, нас стали зажимать, потому что твари иногда прорывались не только с правого, но и с левого фланга. Даже при бомбовой поддержке «Мымры», возникало ощущение, что вот-вот не хватит огня. Радарная проекция полыхала рубиновыми трассами гарпунов, зелеными сполохами детонаций, изумрудными искрами напирающих биотехов.

Шел бой, да такой, в какой мы даже на симуляторе не попадали. Но, в отличие от симулятора, адреналин в крови здорово содействовал проворству в прицеливании и уничтожении тварей.

«Нам бы отряд раза в два больше, – подумал я. – Было бы легче».

Но у меня было подозрение, почему Вершинский не спешил доверять еще кому-то тайну реликта. Дело было не только в сохранении самой тайны, но и в том, что требовалось разработать тактику для минимальных групп, чтобы устроить потом штурм бездны разом, по сему миру, не давая биотехам времени перегруппироваться, а платформам выработать систему противодействия. Смысл в штурме бездны был только в этом случае, а если затянуть его, твари найдут, как противостоять людям.

И дело было не в реликте, как таковом, а в уместности его применения именно сейчас. В бою, когда тактика отработана, одну неуязвимую Ксюшу можно с той же эффективностью заменить десятком боевых пловцов с гарпунными карабинами. Другое дело, что Ксюша была незаменима именно для выработки тактики, так как если она ошибется и попадет под несколько взрывов, с ней ничего не станет, мы ее отобьем и вытащим. А вот если десяток боевых пловцов попадут под удар, им конец.

Честно говоря, меня в связи с этим распирало от гордости. Кто бы мог подумать, что мне судьба даст шанс торить дорогу в океан всему человечеству? Наша миссия в этом плане была не менее значима, чем миссия Вершинского. Без нас штурм бездны еще годами не начнется, охотники будут барахтаться в прибрежных водах, так как информации о донных платформах мало, о тактике их охранения и того меньше, и все это не узнать никак, если не сунуться в самое пекло, как мы сейчас. У нас у единственных есть такая возможность.

Но чем глубже мы вклинивались «ударным ромбом» структуру боевого охранения, тем жарче становилось. Я едва успевал перезаряжать карабин, Бодрый оказался полностью связан боем на левом фланге, Чернухе на правом приходилось отдуваться одной, а спереди тварей было столько, что нашего совместного с Ксюшей огня едва хватало. Больше всего я боялся, что близким взрывом Ксюше разнесет акриловое забрало шлема, и она останется без связи. Я понял, что необходимо как-то и чем-то продублировать основной монитор, чем-то более крепким, но раздумывать на эту тему было некогда. Нас уверенно теснили, а скорость продвижения вглубь обороны противника замедлялась все больше.

Через минуту наша атака почти захлебнулась, нас зажали в кольцо, напирали не только с обоих флангов, но и с тыла, так что мне пришлось врубить водометы на реверс, и двигаться задом наперед, отстреливаясь, подобно древней тачанке. Из-за этого я начал все больше отставать, растягивая «ударный ромб» по вектору движения. Чтобы этого не допустить, пришлось сбросить скорость Ксюше, а это давало тварям время перегруппироваться.

«Три амфибии, если поставить их рядом, дали бы достаточную степень бомбовой поддержки, – прикинул я. – И две в резерв, на всякий случай».

У меня в голове, не смотря на необходимость непрерывно удерживать цели в голографической сетке, начала вырисовываться структура минимального боевого ударного подразделения для уничтожения донной платформы.

Мы продвинулись на треть структуры боевого охранения, когда стало ясно, что нам тупо не хватит боеприпасов, о чем я тут же сообщил в эфире.

– Всем уйти в сероводородный слой! – приказал Чучундра.

Я тут же выполнил приказ, вырубив реверс водомета, дав ему полную фронтальную тягу и ушел в глубокое пике, оставляя за собой плотный след пузырьков газа. Судя по показаниям на радарной проекции, никто не зазевался, все отреагировали своевременно.

Но просто опуститься в сероводородный слой оказалось мало, надо было нырнуть метров на триста, чтобы ощутить себя в безопасности. Торпеды тоже ринулись за нами, и пока у них жабры не сводило от сероводорода, еще могли наносить удары. Хотя вскоре стало ясно, что им же это и вредит – взрывами так перемолотило сероводородный слой, что концентрация смертельного для тварей газа повысилась до самой водной поверхности. Торпеды начали хаотично взрываться, ошалев от токсина, а кто не взорвался, передохли уже минут через пять в ядовитом облаке.

«Мило, – передала в эфир Ксюша. – Неожиданный поворот».

«Вершинский прав, – ответил я. – Никто, кроме нас не выработает тактику. Только мы, и только методом проб и ошибок».

– Я вообще меток на радаре не вижу, – выразил удивление Чучундра.

«Они сероводород взрывами взбаламутили, – объяснила Чернуха. – И передохли от него на всех эшелонах, до самой поверхности».

– Радиус? – уточнил Чучундра.

«Метров триста, четыреста. – прикинул я. – Можно сказать, вся площадь нашего ромба».

– Понял, проанализируем.

«Эй, аналитик, нам-то что делать? – спросил Бодрый. – Гарпунов мало осталось».

– Двигайтесь в сероводороде к берегу, – приказал Чучундра. – Понятно, что нахрапом платформу не взять, но мы сегодня выяснили много нового и важного. Я расчищу вам путь бомбами.

Он был прав, миссия хоть и не увенчалась победой, но мы на это не особо рассчитывали. Зато информации набрали море.

Сделав строй теснее, мы направились в сторону берега, не покидая сероводородный слой. Поначалу тварей не было, все передохли, но стоило нам продвинуться к берегу на полкилометра, над нами стали барражировать угрожающие тени, а радар показал не менее сотни скоростных торпед выше сероводородного слоя. Похоже, платформа запретила им мутить воду, и они ждали, когда глубина не позволит нам прятаться в ядовитой области. У нас на четверых не набралось бы и пятидесяти гарпунов, так что отстреливаться было глупо, только боеприпасы тратить. При этом дно полого поднималось вверх, грозя выгнать нас из спасительного сероводородного полога.

Я доложил об этом Чучундре, тот велел остановиться, и вскоре по ушам ударило серией подводных взрывов, а затем ухнуло сильнее, волной вторичных детонаций. Ясно было, что это «Мымра» снова расчищает акваторию, тоже критически расходуя боеприпасы.

Через пару минут удары глубинных бомб стихли, мы врубили водометы на полную, и устремились к берегу кратчайшим путем, вынырнув из сероводородного слоя. Не смотря на расчистку, радар показал мчащиеся к нам цели, а укрыться уже было негде – дно поднялось выше сероводородного слоя.

– Я извел все глубинные бомбы, – сообщил нам Чучундра. – Шевелите ластами, прикрыть вас больше нечем.

На самом деле, были еще ракеты, но они предназначались для стрельбы по сухопутным целям, и под них не было соответствующего профиля, чтобы использовать вместо глубинных бомб. Сам бы я смог изменить установки, но не взялся бы объяснять Чучундре, как перепрограммировать автомат управления огнем. Оставалось уповать на скорость, выжимая из водометов все, на что те были способны. С меня напором воды едва гидрокостюм не срывало, но торпеды двигались намного быстрее. Им до нас нужно было преодолеть приличное расстояние, но было ясно, что придется отстреливаться.

Ксюша первой выстрелила, пока твари шли густым строем, и за счет вторичных детонаций уничтожила пять торпед. Остальные шарахнулись в стороны, давая нам хоть и небольшую, но все же фору. Появился шанс успеть добраться до берега, хоть и призрачный, но только я об этом подумал, сверху на нас рухнула огромная туша биотехнологической ракеты. В первый миг я решил, что платформа по нам пальнула, но взрыва не было, туша тонула и беспорядочно дергала стабилизаторами. Приглядевшись, я разглядел, что весь ее головной панцирь изуродован, а из дыр на теле изливаются потоки крови вперемешку с пузырящимися лентами нитрожира. Это была битая тварь, и снять ее с траектории могла только «Мымра», активировав на автомате противоракетный профиль. Значит, платформа засекла амфибию на берегу, и пробует достать ее своим главным калибром. Сколько у нее шахт, ни у кого не было ни малейшего представления, но нашего зенитного боезапаса должно было хватить при любых раскладах.

И все было бы хорошо, если бы обрывок плоти от тонущей ракеты, которую нам пришлось экстренно огибать, не попал Бодрому в раструб водомета. Крыльчатку турбины тут же заклинило, внутри каркаса полыхнуло сгоревшей от огромного тока обмоткой, и Бодрый остался далеко позади. Я, честно говоря, растерялся, не зная, что делать. Вернуться с Чернухой и тащить его вдвоем немыслимо, это будет такая низкая скорость, что твари нас настигнут в два счета.

Но Ксюша сориентировалась в обстановке моментально.

«Жмите вперед!» – приказала она, а сама рванула назад.

Я понял, что она задумала. Она решила перекинуть свой ранец Бодрому, а самой остаться, пользуясь неуязвимостью. Вот только неуязвимость эта была весьма условна, я это по прошлой вылазке знал. Мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не рвануть вслед за Ксюшей. Впрочем, стоило мне продышаться и погасить первый приступ отчаяния, у меня в голове созрела продуктивная идея. И требовала она, наоборот, мчаться не за Ксюшей, а к берегу. Что я и сделал, выжимая все соки из водомета.

Глянув на радар я заметил, что Бодрый, взяв Ксюшин ранец, уже мчался за нами, но все же мы сильно растянули строй.

«Бодрый, Чернуха, – передал я в эфир. – Доберетесь до берега, из воды не вылезать, прикрывать Чайку, пока твари вас за пятки не станут кусать».

«А ты?» – спросила Чернуха.

Но у меня уже не было времени отвечать, дно резко начало забирать вверх, я тоже вырулил, на полной скорости вылетел из воды, как дельфин, и плюхнулся на песчаный пляж. Все кругом заволокло дымом, что горело и где, мне некогда было разбираться, но ясно было, что ракета, которая рухнула нам на голову, была не единственной. Отбросив карабин и избавившись от каркаса, я со всех ног бросился к «Мымре». К счастью, боковой люк был открыт, я ворвался в отсек, бесцеремонно вышвырнул Чучундру из кресла огневого пульта и принялся перепрограммировать ракетный профиль для стрельбы по подводным целям.

– Ты что? – Чучунда вытаращился на меня. – А если платформа опять…

– Прикуси язык, – посоветовал я.

На радаре было видно, как Ксюша, Бодрый и Чернуха молотят гарпунами по прорывающимся торпедам. Половину снарядов уже извели. Но зато я успел полностью перепрограммировать профиль и дал полный ракетный залп по радарным меткам. Ракеты описали крутые баллистиченские дуги, врубились в воду, и устроили биотехам настоящий ад в квадрате километр на километр. Но с боков твари все же прорвались, и я сразу потерял метки Бодрого и Чернухи. Высунувшись из люка, я увидел их бегущими по пляжу, ясно было, что у них кончился боезапас.

– Готовь два полных боекомплекта! – рявкнул я на Чучундру.

Того не надо было упрашивать, его как ветром сдуло в сторную оружейного отсека. К этому времени Ксюша тоже перестала стрелять и к ней с двух сторон устремились по пять «Стрелок». У меня всего секунда была на принятие решения, потому что ракетные направляющие встали в боевое положение и были готовы дать залп. Но куда? Бить по приближающимся «Стрелакам»? Но тогда прорвутся еще торпеды, и «Мымра» не успеет перезарядить направляющие.

И тут Ксюша меня удивила. Оказывается, у нее не закончились гарпуны, она сэкономила парочку и пальнула с близкой дистанции в левую стаю, затем сразу в правую, пока первый гарпун мчался к цели. Оба выстрела оказались удачными, и хотя «Стрелки», как обычно, шарахнулись в сторону, после взрывов остались всего две торпеды из десяти. Одна, разогнавшись, прямым попаданием торпедировала Ксюшу, вторая выждала проход ударной волны, и тоже атаковала. Я в это время снова дал полный ракетный залп и отправил направляющие на перезарядку.

Бодрый и Чернуха, выхватив протянутые Чучундрой через люк кассеты с гарпунами, помчались обратно к морю.

– Притащи мне тяжелое ружье, – велел я.

Чучундра даже спрашивать не стал, зачем, просто принес и выдал мне здоровенное ракетное ружье с зенитным голографическим прицелом.

– Видел, как я управляюсь с профилем? – спросил я.

Чучундра кивнул.

– Не давай торпедам прорваться и докладывай мне обстановку непрерывно, – велел я.

– А ты куда? – осторожно спросил Чучундра.

– На пороге посижу.

– Против ракет, с ружьем?

– А ты забыл, что я из обычного ружья сбил одну? С этим-то точно управлюсь. Не давай торпедам прорваться! И не вздумай изменить профиль, если платформа ракетой пальнет. Удавлю.

Видимо, получилось веско, Чучунра побледнел, уселся в кресло огневого пульта и стал ждать окончания перезарядки направляющих. Бодрый и Чернуха плюхнулись в воду.

– Бодрый рванул вперед, за Чайкой, – сообщил Чучундра. – Чернуха у берега, пока не стреляет.

«Умница подумал я, не тратит гарпуны без смысла».

«Мымра» шарахнула еще одним ракетным залпом, расчищая еще один квадрат километр на километр.

– Чайки нет на радаре, – сообщил Чучундра. – Бодрый движется по синусоиде, ищет.

Это понятно, так и должно быть. Взрывами «Стрелок» с Ксюши сняло все оборудование, она сейчас голышом, но от двух взрывов период у нее не закончится точно. Главное, чтобы Бодрый ее поскорее нашел, от этого зависит очень многое. В первую очередь, хватит ли у «Мымры» огня держать оборону.

– Ракета! – выкрикнул Чучундра.

Этого стоило ожидать. Я отшагнул от «Мымры», встал в полный рост и вскинул ружье к плечу. Перед моим лицом расцвел цветок голографичсекого прицела и я сразу увидел приближающуюся биотехнологическую ракету. Вот только платформа схитрила, и ракета была не одна, а две, одна за другой. Ясно было, что я даже ради спасения жизни не успею перезарядиться, чтобы поразить обе.

Честно говоря, меня это здорово деморализовало. Я не знал, выдержит ли «Мымра» прямое попадание или нет, но все же одно попадание лучше двух, а потому мне следовало собраться в полной мере и сбить на траектории хотя бы одну тварь.

Метка на прицеле из рубиновой стала янтарной, это означало, что ракета приближается к точке возможного поражения. А когда метка окрасилась изумрудным цветом, я прижал спусковую пластину. Стартовый заряд был мощным, и мне как следует приложило в плечо отдачей, через миг врубился маршевый двигатель, и мой снаряд умчался вдаль, оставляя дымный след. Но перезарядиться я не успевал точно, я даже второго заряда не взял.

Ухнул новый залп «Мымры». Я боялся, что Чучундра все же сменил профиль от страха, и выстрелил по второй ракете, но нет, снаряды ушли в море. Рев приближающейся ракеты уже был слышен, и тут произошло то, чего я не ожидал. Чучундра протянул мне через люк заряженное и полностью готовое к бою ружье.

– Люк задрай! – приказал я, принимая оружие, и вскидывая его к плечу.

Ракету уже было видно глазами, когда я прижал пусковую пластину. Два снаряда встретились метрах в двухстах от пляжа и на высоте метров в сто. Ружейный заряд прошил лобовой обтекатель и рванул внутри, вызвав детонацию нитрожира. А в брюхе ракеты его до хрена.

Короче, я даже не понял, что произошло, только вспышку помню, и все. А потом очнулся, лежу на спине, вокруг все горит, а Чучундра носится вокруг меня с огнетушителем и сбивает пламя с травы. И тут я почувствовал боль, да такую, что у меня чуть мозг не взорвался, я глянул на кисти рук, думая, что там одни головешки остались, но ничего страшного не увидел, ну, пара ожогов от травы, не более.

Отбросив опустевший огнетушитель, Чучундра за шиворот затащил меня в люк и оставил на полу отсека, а сам помчался куда-то наружу, я не понял зачем. У меня лишь одна мысль в голове крутилась, что надо дать еще один залп, чтобы прикрыть Ксюшу. Но когда я дополз до огневого пульта, стало ясно, что взрывом свернуло направляюще, поскольку монитор показывал критическую неисправность и неготовность к стрельбе. Зато радар продолжал работать, и я увидел, что Бодрый возвращается, но к нему со всех сторон мчатся торпеды, а у Чернухи не хватает огня. И вдруг еще один гарпун ушел к цели, потом еще и еще. Не понимая, что происходит, я высунулся из люка, и увидел, как Чучундра без гидрокостюма, в одной униформе, вынырнул из воды, продышался, и снова погрузился на задержке дыхания. В руке у него был мой карабин, который я бросил, когда выбрался из воды.

Если бы не Чучундра, Бодрому бы не успеть. А так он дотащил Ксюшу до берега на своем водомете, все выбрались из воды и бросились к «Мымре». Чернуха на ходу сняла шлем, отдала его вместе с карабином голой Ксюше, первой забралась в люк, села в кресло пилота и запустила турбину. Остальные протиснулись на свободные места. Люк встал на место, «Мымра» сдала задним ходом, развернулась на выгоревшем участке леса и устремилась к Озеру Непослушания, как мы его прозвали. Там у нас был развернут пункт связи.

Глава 20. «РЕМОНТ»

«Мымра», прогибая кустарник на заросшей грунтовке, докатила до шоссе, взвыла турбиной, вскарабкалась на стеклон и, набирая ход, покатила на запад. Ксюша, никого особо не стесняясь, натянула на голое тело штаны и форменную рубаху с эмблемой охотников на рукаве. Впрочем, после нашей ночи непослушания, стеснению в команде попросту не осталось места. От Ксюшиного гидрика, каркаса и снаряжения не осталось вообще ничего, все слизало ударной волной близких взрывов

– Дали нам просрасться, – первым нарушил тишину Чучундра.

– И боекомплект извели порядком, – глянув на индикаторы, добавил я. – Бомбы полностью, ракет немного осталось, но какой с них толк, если направляющие перекосило?

– Боекомлект как раз есть, – пробурчал Чучундра. – В арсенале бомбовые кассеты, кассеты с ракетами, и патронов до хрена. Но кроме пулеметов и главного калибра у нас ничего не работает.

Чернуха сбавила ход и выкатила на перпендикулярную мощеную дорогу, ведущую на север, к Озеру Непослушания. После того, как мы встретили львов, у нас отпали всякие опасения по поводу возможной встречи с одичавшими людьми. Никаких следов недавней разумной деятельности мы не встретили на всем пути, а потому без затей разбили у озера нормальный лагерь с четырьмя палатками, в одной из которых устроили жилье мы с Ксюшей, в другом Чернуха с Чучундрой и Бодрым, а в двух других располагался приемо-передающий центр дальней связи, камбуз и складские помещения. Озеро располагалось на достаточном удалении от моря, чтобы можно было не опасаться земноводных тварей. Отличный форпост для штурма бездны.

Честно говоря, мы не особо рассчитывали убить платформу с первого раза, но все же понесенные нами технические потери несколько меня деморализовали. Чтобы меньше грузиться, я стал собирать в голове отчет для Вершинского, сколько по моему мнению может понадобиться сил для более успешного нападения на платформу.

Чернуха, между тем, съехала с дороги, и по нашим старым следам покатила к озеру через степь, местами поросшую кустами христовой колючки, кривыми деревцами миндаля, а у самой воды пирамидальными тополями. Раньше, до войны, в восточной части озера было нечто вроде места отдыха, мы нашли там разрушенную эстраду из белого камня, несколько десятков рядов бетонных возвышений, видимо, на них сидели зрители, и облупившееся бетонное изваяние мальчика с моделью планера в руке. Когда-то ко всему этому вела дорожка, вдоль которой высадили тополиную алею, но за многие годы старые тополи дали потомство в виде зарослей молодых деревьев. У самого озера мы нашли круглую площадку, вымощенную плитами из строительного композита и отгороженную от воды полукруглыми перилами из порядком поржавевших стальных труб.

Поначалу нас удивило, что парк для отдыха и развлечений кто-то устроил в степи, где нет никакого жилья, но потом, при обходе озера, в северной части мы нашли довольно обширную и странную на наш взгляд жилую зону. Это была большая квадратная площадка, полкилометра на полкилометра, полностью покрытая стеклоном, и отгороженная забором из металлической сетки, закрепленной на столбах из стальных труб. По всей площадке виднелись ровные ряды небольших фундаментов из дешевого рыхлого композита. Вообще это нас испугало, если честно, потому что фундаменты от домов не остаются просто так. Обычно дома сносит взрывом, а это означало, что платформа, не смотря на наши расчеты, могла добивать сюда ракетами. Но затем до нас дошло, что никаких взрывов тут быть не могло, иначе бы ограждение из сетки точно снесло, а она стояла, ржавая, местами покосившаяся от просадок грунта, но не имевшая никаких следов повреждений взрывами. Мы исследовали фундаменты, и обнаружили потеки от расплавленных полимерных панелей. И стало ясно, что не взрывами уничтожены эти домики, а пожаром. Это нас успокоило.

Бодрый предположил, что тут мог быть поселок каких-то рабочих или ученых, а Чернуха сказала, что раньше в такие поселки свозили детей для летнего отдыха. Но по мне для летнего отдыха домики располагались слишком уж далеко от моря. Никаких предметов быта нам найти не удалось, ни осколков посуды, ни чайников. Лишь в середине поселка мы обнаружили пятиметровый круг, вымощенный керамической плиткой, а из него торчали трубы с жидкостными кранами, словно тут мыли людей или какую-то технику. Не найдя никаких артефактов, мы больше не возвращались туда, а лагерь разбили на противоположном южном берегу озера.

Чернуха загнала «Мымру» между жилыми и техническими палатками, чтобы, если что, быстро можно было добраться до брони из любой зоны лагеря. Вместо стандартного боевого оборонного профиля я включил собственный, который назвал «пугач». Суть его состояла в том, что если сенсоры засекут что-то живое и крупное, «Мымра» пальнет в воздух из главного калибра. Любого дикого зверя, что одиночку, что стаю, это отпугнет с гарантией, да и людей, если не привыкли к огнестрельному оружию. Не хотелось попусту никого убивать. Особенно зверей.

Девчонки, умнички, тут же сообразили, что после пережитого потрясения всем надо устроить добрый прием пищи, и лучше горячей. Они, забрав Бодрого, чтобы было кому картриджи с концентратами открывать, отправились к камбузной палатке, а мы с Чучундрой побрели в центр связи, держать ответ перед Вершинским.

Выслушав краткий доклад, он в первую очередь выяснил наши координаты, и лишь узнав, что мы разместились достаточно далеко от моря, успокоился, и велел перейти к подробностям. Я начал излагать свои соображения, рассказал, что нам удалось продвинуться в глубину боевого охранения на треть, даже нашими скудными силами, и если бы нам хватило плотности огня и боеприпасов, мы бы смогли выполнить поставленную боевую задачу. Так же я взял на себя смелость прикинуть, что взамен одной Ксюши можно задействовать десяток боевых пловцов, а если к ним приставить еще десяток пловцов прикрытия, а на берегу оставить три амфибии для бомбовой поддержки и еще две в резерве, вероятность победы можно довести до ста процентов. Но главной проблемой, на мой взгляд, являлась ограниченность боеприпасов. Тут на мой взгляд могли бы помочь батипланы, но Вершинский тут же дал мне понять, что о батипланах мечтать нечего, их в такой операции задействовать не выйдет, нужно искать другие решения.

– Батипланы хороши в быстрых рейдах, – объяснил он. – Их главное преимущество – скорость и способность долгое время вести огонь. Они выходят из безопасного порта, выполняют боевую задачу по прикрытию боевых пловцов, затем возвращаются в безопасный порт. Но у вас нет безопасного порта, нет никаких штолен, опресненной бухты или чего-то такого, где батиплан может укрыться от биотехов после выполнения миссии. Вы, после атаки можете просто выйти на берег, а батиплан нет. Его торпедируют, к дьяволу, когда закончатся боеприпасы. Так же я не могу выслать батиплан с базы, так как, пока он до вас дойдет вдоль южного берега Крыма, он изведет весь боекомплект, тупо отстреливаясь от наседающих тварей. И вам от него не будет толку, и обратно он вернуться не сможет. Ваша задача, находясь на месте, придумать что-то еще более эффективное, чем двадцать пловцов и пять амфибий. Понятно?

– Так точно! – хором ответили мы с Чучундрой.

– К вечеру я вам посылку пришлю баллистиком из Турции, – обрадовал нас Вершинский. – Еды пришлю и много боекомплекта под ваши калибры.

– С боекомплектом проблема, – опустив взгляд, сообщил Чучундра. – Когда по нам долбанула платформа, у нас направляющую погнуло. Мы остались без зенитных и бомбовых средств.

– Молодцы, что я могу сказать, – пробурчал Вершинский. – Как дети малые. Неужели не понятно, что при ракетной атаке направляющую надо убирать?

– А отстреливаться чем? – осторожно спросил Чучундра.

– Ничем. На кой дьявол я дал вам амфибию? Чтобы вы на каждую сраную ракету реагировали? У вас шесть зенитных ракетных ружей, вам мало, что ли? Понабирал детей в охотники, теперь мучаюсь.

– Ну, просрали мы, я согласен, – ответил Чучундра. – Но теперь-то что делать? На базу?

– На хреназу, – спокойным тоном ответил Вершинский. – Через пять минут пришли мне снимки погнутых направляющих с нескольких ракурсов. Все, конец связи.

Пришлось нам вооружиться планшетом, забраться «Мымре» на крышу, и отснять согнутый кронштейн ракетной установки. Зачем это понадобилось Вершинскому, мы понятия не имели. Возможно, он хотел уточнить модель, чтобы скинуть нам к вечеру такую же с баллистика, вместе с инструкциями по демонтажу и установке. Но ни я, ни Чучундра не были уверены, что в поле с такими работами можно справиться.

– Хотя, конечно, если вместе с новыми направляющими и инструкциями нам скинут весь необходимый инструмент, – прикинул я. – Может, и починим.

– А если нам скинут еще бригаду ремонтников, то точно починим, – не скрывая иронии ответил Чучундра.

Вернувшись за пульт дальней связи, мы перекинули Вершинскому фотографии с планшета, он пару минут думал, затем задал неожиданный вопрос:

– Толстые деревья поблизости есть?

– Есть тополя. – ответил я, не понимая, к чему он клонит. – Старые, еще с войны.

– Отлично. Возьмите буксировочный трос, один конец прицепите к дереву, другой к направляющей, и потихоньку откатывайте амфибию, чтобы трос натягивался все сильнее. Судя по фотографиям, смещение по одной оси. Есть шанс выровнять таким образом.

– Тросом? – уточнил я.

– Нет, головой о нее побейся, – ответил Вершинский. – Выполнять, о результатах доложить.

Он отключил канал, оставив нас в предельной растерянности. С одной стороны мы прекрасно понимали, что он задумал, но с другой эта затея казалась совершенно невыполнимой. Но приказ получен, надлежало его выполнять.

К этому времени девчонки закончили готовить обед, позвали нас на камбуз, и мы расселись вокруг стола в палатке. Бодрый зачерпнул половником из бачка и налил нам в миски рыбного супу, заваренного на консервах и концентратах. Впрочем, со специями, доставленными с турецкой базы, вышло очень даже неплохо, а на голодный желудок тем более.

Минуты три мы тарахтели ложками, выгребая рыбную гущу из мисок, а когда чуть утолили голод, рассказали, что приказал нам сделать Вершинский.

– Не реально! – заявил Бодрый. – Чуть с вектором ошибемся, и все, пипец. Согнем приводные рычаги, тогда уже и направляющие сменить не получится, только всю систему доставать из броневого колодца. А это лишь на базе. Не лучше ли одну «башку» заменить?

– Прежде, чем умничать, ты бы поглядел, как «башка» крепится, – посоветовал я. – Там разборки и сборки дня на три, при наличии сноровки, опыта, инструкций и специального инструмента.

– Можно домкратом попробовать ее выгнуть обратно, – прикинула Чернуха.

– А упереться во что? – спросил я.

– Упереться можно было бы в край броневого колодца, – прикинула она. – Но домкраты здоровенные, не влезут.

Я заметил, что Ксюша задумалась, и заподозрил, что ей в голову пришла продуктивная идея, которую необходимо доработать. Молчание длилось с минуту. Мы доели суп и каждый помыл за собой посуду.

– Вершинский прав, – произнесла Ксюша, снова усаживаясь за стол. – Основную нагрузку должен взять на себя трос. Чернуха отлично управляется с «Мымрой», и может откатываться очень по малу. А все неточности вектора я подправлю.

И тут я вспомнил, с какой легкостью Ксюша гнула прутья решетки, когда мы ее заперли в колодце. У нее бы, наверное, и без троса вполне хватило сил гнуть сталь такой толщины, из какой была склепана ракетная установка.

– А без троса нельзя? – напрямую спросил я. – Чего мучиться? Упрешься и выгнешь.

– Нет, с тросом безопаснее, – без всяких эмоций ответила Ксюша. – Пусть он тянет, а я легонько подправлю. Иначе сверну, или вообще с корнем выдерну установку.

Я понял, что она не бравирует, не бахвалится. Просто констатировала факт. Да, с тросом, пожалуй, направляющая будет целее, чем если Ксюша силу не рассчитает. И от этой мысли мне вдруг сделалось так грустно, что захотелось выйти из палатки, стиснуть кулаки, и некоторое время стоять неподвижно, пережигая нахлынувшие эмоции. Но я сдержался, остался за столом. При этом расческа, лежащая в чехле на поясе, словно жгла мне тело через одежду, оставаясь такой же холодной, как и всегда. Я вдруг отчетливо осознал, что запрет Вершинского на применение реликта провел жесткую грань между мной и Ксюшей.

Пока мы оба не очень-то ее ощущали, но, как ни крути, я оставался человеком, а Ксюша уже не совсем человек. Ведь человек – это не просто короткое слово, нет. Человеком можно считать лишь тех, кто поступает, как человек. В неких видовых рамках. Любой человек поступает так или иначе в ответ на воздействия со стороны окружающей среды, со стороны других людей или общества в целом. Теперь у Ксюши не было необходимости откликаться на воздействия среды так же, как нам. Ей не надо было прятаться от пуль и снарядов, даже при нападении биотехов она могла, я это знал по опыту, выдержать без выхода из периода больше двадцати прямых попаданий. Она не могла замерзнуть, задохнуться, оцарапаться. Она и одежду-то носила не по необходимости, как мы, не для защиты от холода и не чтобы уберечь кожу от повреждений. Нет. Она носила униформу и гидрокостюм только чтобы быть похожей на нас. Потому что она нас любила, каждого по своему, а меня больше всех. Но иногда, в таких ситуациях, какая возникла с поврежденной ракетной установкой, ее кардинальное отличие от всех нас появлялось резко и выпукло. Оно било по восприятию, по осмыслению, даже по гордости било.

За прошедший год я это иногда замечал, но когда мне тоже приходилось принимать реликт, это нас с Ксюшей снова надолго сближало и стирало различия. Наверное так же сближает наркотик двух наркоманов. А если одному удалось соскочить с иглы, что тогда? Тогда пропасть. Вот и выходило, что я соскочил, а ей не суждено это сделать никогда. Да, сейчас ей еще не лень вести себя по человеческим правилам, носить одежду, не демонстрировать свою силу и неуязвимость на каждом шагу. Но я не знал, надолго ли ее хватит, и что станет с нашими отношениями, когда ей надоест прикидываться человеком.

Подумав, мы, вопреки приказу Вершинского, решили использовать не буксировочный трос, а шкотик потоньше. Если Чернуха ошибется и даст больше газу, шкотик лопнет раньше, чем свернет направляющую. Отогнав «Мымру» на восточный край озера, мы один конец шкотика привязали к самому толстому тополю, а другой к направляющей. Я занял место за огневым пультом, чтобы следить за индикацией положения ракетной установки, а Ксюша забралась на крышу, проверила достаточность упора для ног, взялась руками за согнутый кронштейн и сказала в микрофон гарнитуры:

– Я готова. Чернуха, сдавай самым малым назад.

«Мымра», коротко прошипев тормозами, чуть провернула колеса, натянув шкотик до звона. Кронштейн крякнул, напрягся, заскрежетал и потихоньку стал поддаваться. Но тут же, как мы и предполагали, его начало закладывать на бок. Ксюша, не мешкая, уперлась руками и сдвинула установку в нужном направлении. У меня на панели индикатор перестал полыхать красным и замигал.

– Есть нужный вектор! – доложил я.

– Чернуха, еще! – попросила Ксюша. – Тем же ходом.

Метал кронштейна взвыл и задрожал, это и через броню чувствовалось.

– Еще! – произнес я.

Наверху хлопнуло – порвался шкотик.

– Веревке конец, – сообщила Ксюша. – Долговязый, много еще?

– Самую малость, – ответил я. – Индикатор показывает уже не изгиб, а отклонение вектора.

– В ту же сторону подтянуть? – спросила Ксюша.

– Да, и чуть на правый борт. – Я сверился с индикатором отклонения основной оси направляющей.

Наверху заскрежетало. Точка на моем мониторе дрогнула, сдвинулась, но слишком сильно ушла вправо.

– Больше назад! – попросил я.

Кронштейн мощно крякнул, я думал все, металл лопнул, но нет, индикатор сначала мигнул, затем загорелся зеленым.

– Стоп! – закричал я. – Дайте попробовать задвинуть ее.

Я прижал клавишу дезактивации ракетной установки, и она послушно ушла в броневой колодец. Но надо было еще проверить перезарядку. Чучундра с Бодрым достали из арсенала кассету с ракетами, их у нас было больше, чем бомб, подняли наверх через лук и установили в зарядный тендер.

Я дал команду на активацию, ракетная установка штатно вышла, подняла направляющие в зенит, а подающие поршни попробовали загнать ракеты на место, но те чуть уперлись, и снаряды ушли обратно в тендер.

– Чуть влево надо вернуть, – сообщила Ксюша, наблюдавшая за перезарядкой непосредственно с крыши. – Буквально полсантиметра.

Она несколько раз качнула кронштейн, у меня индикатор мигнул, но снова загорелся зеленым.

– Попробуй еще, – сказала Ксюша.

Я повторил операцию активации, установка ушла, вышла, и на это раз поршни штатно установили ракеты на месте.

– Есть, ура! – выкрикнул я. – Мы снова в строю. Надо только прицел проверить.

– И что ты собираешься использовать в качестве мишени? – осторожно спросил Чучундра. – Тут же степь ровная.

– Можно тот круг за озером, в поселении, из которого трубы с кранами торчат, – прикинул я. – Но это надо дрон поднимать, а то «Мымре» никак не прицелиться без проекции сверху.

– Ну, поднимай, разрешаю, – ответил Чучундра.

Я провернул энкодер на пульте и вывел на монитор меню управления прицельным дроном. Машинка простая, с импеллером и четырьмя приводами Шерстюка, вроде той, что была у Вершинского, когда мы проводили разведку штолен. Дрон был необходим для стрельбы по невидимым целям, расположенным за стенами, холмами или в складках местности. А поскольку круг из керамической плитки иначе не разглядеть, пришлось задействовать возможность глянуть на местность с высоты птичьего полета. Дрон штатно вышел из гнезда на крыше и завис на высоте пятидесяти метров в ожидании команд автомата управления огнем, с которым он был связан непрерывны каналом связи.

Я перевел управление дроном на ручку, развернул его и на малой скорости провел над озером курсом на север. Когда фундаменты поселения четко прорисовались на мониторе, я выбрал профиль прицеливания по контрастной точке и выделил на экране круг в качестве мишени. Автомат управления огнем сигнализировал о захвате цели, я установил контроль над одной ракетой, и, предупредив всех в эфире, наступил на спусковую педаль.

Ракета ушла высоко вверх, оставляя за собой дымный шлейф, затем скорректировала траекторию, и, поплевывая огнем из стабилизирующих дюз, устремилась вниз, к цели. За озером шарахнуло взрывом, я глянул на ходовой монитор Чернухи, и увидел грибовидное облако дыма. Нужно было подождать, когда его снесет ветром, чтобы оценить точность попадания.

Через минуту стало ясно, что ошибка вышла значительной. Все же вернуть направляющую в прежнее положение с ювелирной точностью нам не удалось. Но у меня была задумка, как это исправить. Я разделил огневые профили всего вооружения, и отдельно, не трогая другие, ввел поправку только для ракетной установки, зная расстояние между реальным попаданием и местом, куда я целился. Когда автомат управления огнем принял корректирующие данные, я снова соединил все профили в единую огневую систему.

Теперь следовало проверить огневые средства раздельно, убедиться, что поправка, внесенная для ракетной установки, не скажется на пулеметах и главном калибре. Для начала я пустил еще одну ракету, и на этот раз попал точно в центр круга, оставив на его месте воронку и развернутые, как лепестки, трубы. Затем Чернуха вернула «Мымру» обратно в лагерь, я попросил Бодрого швырнуть в озеро пустой картридж, оставшийся от приготовления обеда, и поразил качающуюся на воде мишень короткой пулеметной очередью. Проверять главный калибр не имело смысла, если пулемет пристрелян точно, то и профиль пушки не пострадал.

Переведя огневой пульт в пассивный режим, я выбрался через люк из-под брони. За мной спрыгнула на прибрежный песок Чернуха. Ксюше лень было спускаться по лесенке, и она спрыгнула к нам с крыши.

«Да, ей все чаще надоедает прикидываться человеком», – с грустью подумал я.

– Устал? – спросила она, как ни в чем ни бывало.

Честно говоря, я не нашелся с ответом. Мы все, за исключением Ксюши, вымотались изрядно. Всем досталось при неудавшемся штурме платформы. И ей досталось больше всех – два прямых попадания. Но по ней и не скажешь.

«Придираешься, – подумал я с неприязнью. – Устал, расстроен из-за поражения, и придираешься. Она спросила из вежливости, а ты шьешь ей бесчеловечность».

Я собрался и ответил:

– Конечно, устал. Как и все мы.

– Надо отдохнуть до вечера, – разрядил обстановку Чучундра. – А то Хай накидает нам подарочков, еще и разгружать будем до ночи.

Он определенно был прав. Ксюша взяла меня за руку и повела к нашей палатке. Внутри она сразу разделась, и голой юркнула под одеяло на лежанке, заменявшей кровать. Я стянул с себя рубашку и штаны, оставшись в плавках, и тоже забрался под одеяло. Ксюша прижалась ко мне всем телом.

– Ты все больше меняешься, – произнес я, не в силах скрывать, что меня мучило.

– И давно ты стал замечать?

– Ну… Наверное, месяцев пять назад впервые задумался. Ты совсем перестала стесняться. Год назад ты смеялась надо мной, если я задерживал взгляд на твоей груди или на бедрах. Но чем дальше, тем меньше ты стеснялась.

– Глупости. – Ксюша улыбнулась и прижалась щекой к моему плечу. – Мы стали как муж и жена. Разве жена должна стесняться мужа?

– Я радовался. Ты становилась все более страстной, открывалась. Но потом я понял, что ты не стесняешься вообще, не во мне дело. Когда мы переодевались перед тренировками, ты могла раздеться до гола перед всеми. А Чернуха никогда, хотя она спит то с Чучундрой, то с Бодрым, а может и с двумя сразу, если судить по ночи непослушания. Но меня и Хая она стеснялась.

– Ну… Да. Ты прав.

– Тебе начинает надоедать прикидываться человеком, – озвучил я свою недавнюю мысль. – Ты все меньше стесняешься своего тела, тебе лень спускаться по лесенке, прыгаешь с крыши. Тебе вообще надоело прятать свою неуязвимость и прикидываться, что ты такая же, как мы все. Пока я сам принимал реликт, было полегче. Но после того, как ты ножом убила платформу, мне уже трудно воспринимать тебя, как раньше.

– Мне самой себя трудно воспринимать, как раньше, – призналась Ксюша. – Чем дольше я на реликте, чем длиннее становятся периоды, тем больше разных изменений в теле. Во мне словно клокочет темная сила, которую я не могу обуздать, а могу лишь куда-то направить. В секс, например.

– Это мне нравится, – произнес я. – А если не в секс?

– Тогда трудно. Эта сила постоянно пытается выразиться в агрессии, как в первые дни, пока периоды были совсем короткими.

– Да уж. Меня тоже накрывало. Знаешь…

– Что?

– Если бы у нас было до фига реликта, я бы стал, как ты. У нас бы период кончался в разное время, мы бы оживляли друг друга, и оба стали бы другими.

– Но тогда мы бы не смогли быть охотниками, – огорошила меня Ксюша.

– Почему?

– Потому что нам стало бы плевать на людей. Это трудно выразить словами, но меня в человеческих рамках держишь только ты. Если бы не ты, я бы просто встала и ушла. И никто бы не смог меня остановить.

Я сжал ее ладонь и произнес:

– Когда мы шли в атаку сегодня, я чувствовал тебя, как себя. Словно мы две акулы, мчащиеся в глубине к цели.

– У меня так же. Я думала, это из-за секса. Спросила у Чернухи, но она так мальчишек не чувствует. Это не от секса. Это из-за того, что мы вместе принимали реликт.

– А Хай? Он ведь тоже принимал, – сказал я и осекся.

До меня дошло, что Вершинского я тоже стал чувствовать, стал понимать, когда он наорет, когда нет, начал понимать, как он мыслит, и сам стал мыслить похожим образом.

– Да, – ответила Ксюша. – Я и его чувствую. Слабее, чем тебя, но он принимал реликт пару раз, а ты много.

– Что же это за хрень такая? – пробормотал я. – Что это за вещество? Откуда?

– Разве есть разница?

– Ну. Для нас, наверное, нет. Но странно все это. Словно мы начали играть по чужим правилам непонятно во что. Это тревожит. Но знаешь… Со мной ты можешь не притворяться.

– Ты серьезно?

– Вполне.

Ксюша поцеловала меня в щеку, потом в губы, и я, не смотря на усталость, не решился ее отстранить. Признавшись мне в изменениях и получив от меня индульгенцию, она словно сбросила какой-то груз, и ей стало легче, и мне. А через пару минут я понял, что она и страсть свою тоже сдерживала до этого дня, не давала ей разгореться в полную силу, чтобы меня не напугать. Но теперь я был к этой страсти готов, и принял ее, как скала принимает удары шторма. Но даже когда меня силы оставили окончательно, в Ксюшиных жилах кровь продолжала бурлить. Я физически ощущал, как сильно она хочет продолжить, но сам ей уже ничем не мог помочь.

– Ты не обидишься, если я еще чуть-чуть сама? – напрямую спросила Ксюша. – Сил нет сдерживаться.

– Конечно. Я же сказал, со мной притворяться не надо. Будь собой.

– Тогда подержи меня за руку, – попросила она, задрожав.

Я стиснул ее ладонь.

Глава 21. «ТРУДНАЯ НОЧЬ»

Ближе к вечеру воздух завибрировал. Это не было звуком в прямом смысле слова, его невозможно было услышать ушами, зато все тело от него вибрировало. Верный знак приближения стратосферного баллистика. Я натянул штаны, застегнул рубашку и выбрался из палатки.

Чернуха, Бодрый и Чучундра стояли на берегу озера, подняв глаза к небу. Там, в предзакатной вышине, плыла серебристая искорка лайнера.

– Посылка от Хая, – произнес Чучундра, заметив меня.

Бодрый поднял к глазам бинокль, но, видимо, ничего интересного не разглядел.

– Придется за ней ехать, – пробурчала Чернуха. – Хрен попадешь с такой высоты в наш лагерь. А тут еще и озеро.

– Если бы не донная платформа, лайнер мог ниже пройти, – согласился я. – А так раскидает груз. Главное, чтобы не в море.

– Ну, там тоже, надеюсь, не дураки. – Опустив бинокль, Бодрый ткнул пальцем в зенит.

Через минуту из палатки выбралась Ксюша, свежая и довольная, какой я ее не видел довольно давно. Видимо, примененный ею способ сброса напряжения дал должный эффект. Она выглядела совсем по-человечески, не так, как последние дни, не холодной и жесткой, а мягкой, расслабленной, улыбающейся. Чернуха радостно помахала ей и подмигнула.

– Долговязый, установи связь с маячком, попросила она.

– Хорошо. – Я направился к амфибии.

Включив огневой пульт, я переключил локатор в пассивный режим, на частоту наших маячков, и получил на мониторе трехмерную проекцию падающего груза. Оказалось, что посылка на одна – с неба падали шесть контейнеров.

Я перебрался на место пилота и, включив громкую связь, сказал в микрофон:

– Шесть контейнеров. Эпицентр сброса в двадцати километрах к северу. Но это пока парашюты не раскрылись.

– Уже раскрылись, – забираясь через люк, сказала Чернуха. – Шесть куполов.

– Хреново. – Я вернулся на свое место. – Ветер с моря, груз далеко унести может.

Но, глянув на монитор, я понял, что поспешил с оценкой. Контейнеры хоть и выбросили парашюты, но это были маленькие купола, обеспечивающие лишь стабилизацию и первичное торможение. На траекторию приземления они никакого влияния не оказывали.

Я сообщил об этом Чернухе.

– Это хорошо. Но двадцать километров отмахать все же придется.

Я включил приемник данных, и внизу монитора высветились параметры груза – габариты и вес контейнеров.

– Что туда Хай насовал? – удивленно воскликнул я. – По четыре тонны каждый. Мы этот груз в одну ходку точно не увезем!

Меня заинтриговало, что можно было нам скинуть в таком количестве? Ну, допустим, боеприпасы. Но их столько в амфибию не поместится. То же самое касалось продуктов. Вообще непонятно.

Между тем, судя по показанию локаторов, скорость контейнеров снова резко снизилась, а по каналу данных прошла передача о штатном выходе основной парашютной системы.

– Высота километр! – сообщил я Чернухе. – Вышли основные купола. Скорость снижения пять метров в секунду! Расчетный момент приземления через две минуты.

– За две минуты далеко не унесет, – с облегчением прикинула Чернуха. – Ветер слабый. Где эпицентр?

– Удаление двадцать шесть километров, азимут триста тридцать.

– С запасом кинули, к западу, чтобы в море не унесло, – оценила Чернуха.

В люк просунулся Бодрый.

– Я же говорил, что там не дураки, – с довольным видом сообщил он.

Вскоре и остальные подтянулись, Ксюша заняла место во втором кресле огневого пульта, Бодрый за приборами акустика, Чучундра в кокпите, рядом с Чернухой.

Зашипел стартер, разгоняя турбину, мягко закрылся люк.

– Ну, погнали! – скомандовал Чучундра. – Бодрый, корректируй курс на маячки, на Договязом мониторинг пространства!

– Есть! – ответил я.

Бодрый только фыркнул.

Мы вернулись на покрытую стеклоном дорогу и покатили на север, но вскоре Бодрый сообщил, что азимут пеленга сильно ушел к востоку, и нам надо искать дорогу в нужном направлении. Чучундра вывел карту на монитор, но подходящей дороги не обнаружилось.

– Придется через степь переть, – с недовольным видом пробурчала Чернуха.

Она притормозила, осторожно скатила с дороги через довольно глубокий кювет, и вывела «Мымру» на ровное пространство. Я включил сонар, на всякий случай, и сразу стало ясно, что пространство не такое уж ровное. Тут и там на сонарной проекции виднелись крупные валуны, скрытые от глаз в высокой траве.

Я сообщил об этом Чернухе, и она тоже включила сонар. Так, малым ходом, мы направились по азимуту пеленга и ковыляли не меньше часа, прежде чем Чучундра заметил первый парашютный купол.

– Если несколько ходок делать, до утра не управимся, – произнес он.

Я, если честно, вообще не представлял, как мы дотащим почти тридцать тонн груза до лагеря.

Наконец, зашипели тормоза. Я выбрался через верхний люк, чтобы дальше видно было с крыши, и осмотрел местность в бинокль. ближайший к нам контейнер представлял собой куб на платформе, обеспечивающей мягкую посадку. Парашютную систему отстрелило пиропатроном, и она растянулась в стороне.

Я натянул гарнитуру на голову, выбрался через открывшийся люк и осмотрел контейнер. Сделан он был из не очень толстых листов авиационного сплава, сверху имелась смотровая крышка, а сбоку откидной порт для разгрузки. Я вскарабкался наверх по боковым скобам и открыл смотровую крышку.

– Ого! – воскликнул я, заглянув внутрь. – Тут две автономных реактивно-бомбовых установки! И кассеты с бомбами. До фига! Но как это грузить, я представления не имею.

– Надо осмотреть другие, – ответил мне Чучундра в эфире.

Пришлось возвращаться. Под броню я залезать не стал, остался на крыше.

– Левее забирай, – сказал я в микрофон гарнитуры для Чернухи. – Там еще купол видно.

Добравшись до второго контейнера мы увидели надпись, нанесенную сбоку краской через трафарет: «Открыть на месте приземления». Я вскарабкался наверх, но, взглянув через обзорную крышку, ничего не понял, кроме того, что там много всего, включая кассеты с боекомплектом для «Мымры».

Тогда мы с Бодрым скооперировались, открыли разгрузочный порт, и начали вытаскивать все, что было внутри. Через минуту к нам присоединилась Ксюша. Чернуха подогнала «Мымру» вплотную, и мы начали по цепочке передавать кассеты с боеприпасами. Чучундра укладывал их на свободные места в арсенальном отсеке. Через какое-то время место кончилось, а боеприпасов осталось еще до фига. Пришлось складывать их в отсеке для отдыха. Туда влезло все, но свободного места не осталось вовсе.

Наконец бодрый крикнул изнутри контейнера:

– Тут колеса!

Это говорило о том, что надпись на контейнере была нанесена не просто так.

Я тоже забрался в контейнер, и мы с Бодрым выволокли сначала элементы каркаса, а затем и оси с колесами. С первого взгляда было понятно, что перед нами разобранный прицеп для «Мымры». Это всем подняло настроение. Инструмент тоже нашелся и мы провозились со сборкой прицепа около часа, но зато получили длинную платформу с погрузочным пандусом и лебедкой, на которую можно было уместить все пять оставшихся контейнеров в ряд, не открывая их.

– Сможешь рулить с такой длинной платформой? – спросил Бодрый у Чернухи.

Та в ответ показала ему неприличный жест.

Последний контейнер затянули на платформу уже в сумерках, но даже это было отлично. Закрепив его замками тележки, мы с Бодрым помогли Чернухе подогнать «Мымру» задом к прицепу и зацепили его за фаркоп.

– Готово! – не скрывая удовольствия, сообщил я в микрофон.

– Поехали! – скомандовал Чучундра из кабины.

Мы заняли места в отсеке, а «Мымра» не спеша покатила по степи, загодя огибая валуны по сонару. Но вскоре оказалось, что не везде это возможно.

– Вот, дьявол! – выругался Чучундра когда стало понятно, что между двумя крупными валунами наш автопоезд не пройдет.

Он дал команду чуть сдать задом, что Чернухе удалось с заметным трудом, у нее аж пот на лбу выступил. Бодрый вылез наружу и вскоре доложил:

– Взрывать не получится. Прицеп очень близко.

Радости в этом было мало, но нам с Бодрым пришлось вооружится кирками, Ксюша взяла лом, и мы часа три превращали валун в крупный щебень, который Чучундра с Чернухой отбрасывали в сторону. Проголодался я за это время так, что под ложечкой засосало. К счастью, эта преграда оказалась последней, и к полуночи мы выволокли прицеп на мощеную дорогу.

– Хорошо, что отдохнули днем! – произнес Чучундра.

– И плохо, что не взяли перекусить, – пробурчал Бодрый.

В этом я с ним был всецело солидарен. Хотелось поскорее добраться до лагеря, обмыться в озере, поужинать и завалиться спать. Ни на что больше не было ни физических, ни моральных сил. А ведь еще надо было доложить Вершинскому об успешной доставке груза, этого требовал устав.

Наконец, мы съехали с дороги в сторону лагеря, но тут, к моему удивлению, автомат управления огнем пискнул, и автоматически активировал мой профиль «пальцем в небо», который запускался только в одном случае – если в зоне действия средств обнаружения появились теплокровные существа, типа людей или диких животных.

– Стоп! – выкрикнул я. – Турбину на холостые!

Чернуха отреагировала рефлекторно, а Чучундра недоуменно покосился на меня.

– Автомат подал сигнал тревоги, – сообщил я. – В лагере или звери, или люди.

– Приготовить главный калибр! – тут же приказал Чучундра.

Ксюша активировала орудийную башню, и та выдвинулась из крыши в боевое положение.

– Возвышение сорок пять, – приказал Чучундра. – Малый вперед! Огонь по готовности.

Это было отличным решением, в стиле моего самодельного профиля. Действительно, палить главным калибром по собственному лагерю было не очень умно, да и пулеметы там могли дел наделать. А вот звук от пушки кого угодно мог привести в трепет.

– Двенадцать целей в инфракрасном спектре! – доложил Бодрый. – Нет, двадцать! Непосредственно в лагере, между палатками.

– Люди или звери? – уточнил Чучундра.

– Да хрен поймешь! – Бодрому удалось всех удивить. – Снизу четыре ноги, сверху вроде человеческое туловище.

Я глянул на его монитор и действительно разглядел тепловые сигнатуры нескольких странных существ, крупных, по полтонны весом, наверное, с четырьмя длинными ногами и человеческими туловищами, растущими прямо из тел. Но тут правее палатки показался самый обычный человек.

– Всадники! – догадался я. – Люди на лошадях!

Ксюша наступила на пусковую педаль, орудие шарахнуло, распугав яркой вспышкой темноту безлунной ночи. Тепловые сигнатуры на мониторе тут же метнулись в стороны. Я понял, что лошади испугались выстрела и понесли всадников прочь от озера. Один в этот момент оказался спешенным, его лошадь рванула с остальными, а он остался и бросился на землю, закрыв голову руками.

– Пулемету готовность! – приказал Чучундра, пока перезаряжался главный калибр.

– Есть пулемет! – доложил я.

– С правого борта над головами огонь!

Я пустил пару коротких очередей в южном направлении над головами улепетывающих всадников. По уставу каждый третий боеприпас бы с тарссирующей пулей для целеуказания, ночью это могло произвести не слабый психологический эффект.

Чернуха добавила тяги, и вскоре «Мымра» выкатила к озеру. До лагеря оставалось метров двести, не больше. Ксюша без команды выскользнула через верхний люк и в одиночку отцепила фаркоп, подарив «Мымре» ее врожденную маневренность. Автомат управления огнем продолжал попискивать, но других сигнатур, кроме единственного чужака, павшего ниц у палатки, монитор не показывал. Чучундра бросился было достать карабины из арсенала, но ясно было, что жилой отсек завален боеприпасами, и через него не пробраться.

– И что дальше? – спросил Бодрый.

Никто из нас не знал, что делать с голыми руками против противника, возможно вооруженного ножом.

– Да ничего, – спокойно ответила Ксюша через люк. – Дайте ремень, пойду, свяжу его.

Я снял со штанов ремень и подал ей. Через секунду на мониторе прорисовалась еще одна сигнатура, Ксюшина, но на ней был жетон распознавания, поэтому ее фигура была похожа на белое приведение, а не на яркий красно-желтый сполох, как у чужаков.

Как я и боялся, чужак выхватил кинжал, и попытался нанести Ксюше несколько секущих ударов, но пострадал от этого только кинжал. Ксюша без затей скрутила дикаря и стянула ему за спиной руки ремнем. Я невольно представил лицо незнакомца, когда его в бараний рог свернула хрупкая на вид девушка.

Когда люк открылся, я замешкался, не зная, что делать. Пока в лагере чужак без жетона, я не мог оставить включенным свой охранный профиль, так как тогда пушка будет непрерывно палить в небо, но если не задействовать огневую мощь «Мымры», мы вообще останемся безоружными, оказавшись снаружи, и нас в миг сомнут даже дикари с луками. Мне хотелось выйти со всеми и глянуть на чужака, но разум взял верх над эмоциями.

– Я останусь прикрывать, – сообщил я. – На случай возвращения всадников.

– Добро! – ответил Чучундра.

Вскоре я остался под броней один, и перебрался в кресло пилота, чтобы хоть что-то видеть на ходовом мониторе в лучах фар, а не пытаться угадать происходящие про невнятным тепловым сигнатурам. Ксюша рывком подняла чужака на ноги, и тот оказался почти голым, на нем был лишь набедренная повязка из шкуры и что-то похожее на куртку без рукавов. Лицо у него выглядело перепуганным до предела.

– Долговязый, что у тебя? – поинтересовался в эфире Чучундра.

Я такого вопроса не ожидал, пришлось вернуться к огневому пульту и просканировать пространство всеми средствами обнаружения, а не только в тепловом спектре. Примерно в километре к югу радар показал несколько подвижных меток, но коэффициент отражения у них был никудышный, так что ни сосчитать их, ни точно определить удаление не получилось бы. «Мымра» плохо была предназначена для войны с людьми.

– Примерно в километре к югу шевелятся, – ответил я. – Но радар их плохо берет, мелькают только металлические элементы сбруи, мне кажется. Так что выпускаю дрон.

– Верно.

Я активировал беспилотник, и погнал его на юг, переведя камеру в режим ночного видения. Вскоре показались чужаки. Я насчитал девятнадцать всадников. Все они гарцевали, ездили кругами, видимо, пытаясь успокоить лошадей.

– Девятнадцать человек на лошадях, – доложил я. – Не спешиваются. Что делать? Они в зоне прицеливания ракет, могу на любую точку навестись с помощью дрона.

– Пока жди, – ответил Чучундра. – Тут у нас полная жопа. Они сперли все продукты, какие оставались на камбузе, и разгромили центр связи. Видать, думали, что это не радиостанция, а ящики со жратвой. Антенну свалили, твари. Чем она им помешала?

Честно говоря, мне захотелось тут же всадить в гущу засранцев ракету, и я бы это сделал без команды, наверняка, но жаль было лошадей. Остаться без связи с Вершинским – это номер, конечно. Охотники, дьявол нас всех задери. Платформу смогли убить, а дикари нам жопу надрали.

Обидно было до слез. И за провиант тоже.

Словно в ответ на мои мысли дикари спешились, стреножили коней, и начали разбирать награбленное. В основном это были картриджи с консервами, и видно было, что дикари представления не имеют, как их открыть. Но как они тогда поняли, что это еда? Читать умеют? Сомнительно. Скорее их привлек рисунок коровы на упаковке. Наконец их терпение лопнуло, или голод взял свое, один вынул из ножен здоровенный кавказский кинжал, и без затей снес им верхушку картриджа. Внутри была тушенка. Хорошая. Турецкого изготовления. А у меня с обеда маковой росинки во рту не было. Дикари вывалили содержимое картриджа прямо в траву и принялись есть руками.

Я задумался. Почему они так одичали? Ну, понятно, не Метрополия, но ведь и в прибрежных зонах протекала, хоть и другая, но жизнь. Там гнездились, по большей части, разные криминальные элементы, возникали республики и анклавы, устанавливались свои законы, точнее понятия. Но там была связь, огнестрельное оружие, техника, автомобили, и даже, как я слышал, развитое строительство. Заводы, работали, фабрики, производилась еда и одежда. А тут – полная дичь.

На самом деле мы еще на перевале, где львов увидели, думали о дикарях. В шутку, понятное дело, но все же именно о дикарях с луками. И тогда нам всем это казалось логичным. Почему?

Я задумался. В первую очередь мы решили, что в Крыму вообще никого не должно быть. Тут проходила масштабная эвакуация, и всех должны были вывезти. А если кто-то по каким-то причинам остался, у него не могло быть доступа ко всем благам цивилизации. Большую часть ценного, включая оружие, вывезли при эвакуации. Где-то что-то осталось, наверняка, но это поди еще отыщи. Заводы и фабрики закрыли, что смогли вывезли, что не смогли, законсервировали. Чтобы все это запустить, нужно много людей, и не просто людей, а профильных специалистов. Но много людей тут остаться не могло в силу все той же эвакуации. И получалось, что остаться тут могли только отдельные личности, которые намеренно где-то спрятались, не желая уезжать. Такие должны были одичать.

Но на самом деле эти наши фантазии были полным бредом, и никто к ним всерьез не отнесся. Ну, кому придет в голову отказываться от эвакуации, когда началась война, когда биотехи, морские и сухопутные, атакуют порты Севастополя и Балаклавы?

И вдруг меня осенило, да так, что я аж с кресла вскочил. Сколько лет прошло с эвакуации? Около шестидесяти. Предводителю дикарей лет сорок на вид. Остальным сильно меньше. Это значит, что все они, все без исключения, родились после войны. Здесь родились. Родились и почему-то одичали. Почему? Как это могло получиться? Дети взрослых людей, знавших цивилизацию, не могли одичать настолько! Из этого следовал единственный вывод – перед нами потомки оставшихся после эвакуации детей.

Трудно было представить ситуацию, а которой кто-то мог улететь без детей. Все, что я знал о взрослых, противоречило этому. Взрослый скорее сам погибнет, чем бросит собственного ребенка. К тому же, ну, допустим, один ребенок где-то спрятался, ну, двое, ну, четверо. Но они не могли нарожать очень уж многих, племя дикарей точно не сформировать.

И тут меня осенило снова.

– Сироты… – прошептал я.

Эта версия объясняла все. Я живо представил, как в суматохе эвакуации по каким-то причинам не смогли эвакуировать сиротский приют. Взрослых мало, возможно, одна воспитательница, а детей полным полно, разных возрастов и обоих полов. Скорее всего, не имея над собой должного контроля, они вообще оставшихся взрослых перестали слушать. Может, разбежались группами, может, остались вместе, выжили, выросли, нарожали детей. Вот вам и племя. А учиться дети не любят, их палкой не загонишь за планшет с учебниками, вот они и одичали. Что могла одна воспитательница, или даже три, сделать против оравы детей, да еще если они в переходном возрасте, не терпящем никаких авторитетов?

Честно говоря, картинка меня ужаснула. Я глянул на монитор и передал в эфир:

– Здесь Долговязый, Чучундра на связь.

– На связи Чучундра.

– Оставшиеся дикари стреножили коней в километре от нас и жрут нашу тушенку. И, кажется, я понял, почему они так одичали, почему не осталось у них знаний о довоенной цивилизации.

– Удиви, – произнес Чучундра.

– Скорее всего, это потомки детей из сиротского приюта. Отстали от эвакуации почему-то, учиться не захотели, выросли, размножились.

– Ну, ругаться точно научились, – пробурчала Чернуха. – И, кстати, по-русски.

– Это как раз понятно, – ответил я. – Говорить дети учатся довольно рано. А вот всему остальному не очень охотно. Удалось у него что-то узнать?

– Нет, ругается, шипит, как звереныш, – ответил Чучундра. – И связи нет с Хаем. Не знаю, что делать.

– Ну, ты у нас командир, – констатировал я. – Думай. Конец связи.

– Это могут быть и не потомки сирот, – произнесла Чернуха в эфире. – Даже скорее всего не сирот.

– А кто? – удивился я.

– Вспомни поселок за озером, огороженный, по которому ты ракетой пальнул.

– Ну.

– Я говорила, в такие поселения до войны свозили детей на отдых. Назвалось летним лагерем. Я думаю, родители этих дикарей оттуда. Жили в домиках, потом война, что-то произошло, начался пожар, дети разбежались, поэтому их не смогли эвакуировать. А когда все закончилось, они сошлись и принялись выживать вместе.

– Охренеть, – ответил я. – Это больше похоже на правду, и понятно, почему они здесь. Интересно, что они ели все время? Фундаментов в лагере много осталось, так что народу там было не мало. Ну, кто-то погиб, понятно, но все равно.

Я пересел за огневой пульт. На мониторе камеры дрона особых изменений не наблюдалось. Беспилотник висел на приводах Шерстюка, лишь изредка запуская импеллеры для коррекции положения после ветрового сноса. Опустошив картридж с тушенкой, и, видимо, оценив продукт по достоинству, дикари решили ценную пищу попусту не расходовать, а отвезти в поселение и там распределить. Но одного картриджа на девятнадцать мужчин маловато, так что они сняли с коней седельные сумки из шкур, и вытрусили в траву то, что привезли с собой из провизии. Там были какие-то овощи, к моему удивлению даже лепешки, непонятно из чего, но когда они достали рыбу, я снова вскочил из кресла, как ужаленный.

Потому что это была не речная рыба. Не плоская плотвичка, не карась и не сазан. Это была морская барабулька, довольно крупная, а ее ни с чем не спутаешь. Этого я точно не ожидал, хотя мы сами годами питались рыбой из моря. Но мы с Ксюшей ловили ее в опресненной бухте, куда биотехам не проникнуть при полноводной реке. А тут бухтами, судя по карте, не пахло. Морской берег, по большей части песчаный, местами скалистый. Но ровная полоса. Да и рек никаких поблизости не было.

Я сделал несколько снимков экрана. Через минуту в люк просунулся Бодрый.

– Чучундра велел разгребать жилой отсек, чтобы до арсенала можно было добраться, – сообщил он. – Если тут дикарей до хрена, без карабинов нам туго придется. Не сидеть же тебе все время за пультом.

– Не хотелось бы, – ответил я. – И жрать охота.

– А мне-то как! – пробурчал Бодрый. – У меня объем тела больше.

Следом за ним в отсек забралась Ксюша. Когда дело касалось погрузки и разгрузки, она, по понятным причинам, оказывалась в первых рядах. Я тоже встал в цепочку, так, чтобы со своего места не прошляпить происходящее на мониторе.

– Плохо, что дикари тут оказались, – поделилась соображениями Ксюша, передавая мне очередную кассету. – Не расслабишься теперь толком. Посты, дежурства. И место не сменишь. Платформа-то тут.

– Может, и не плохо, – ответил я.

– Ты о чем? – удивилась Ксюша.

Я рассказал ей про рыбу, показав на экран. Ксюша тоже барабульку сразу узнала.

– Ни хрена себе! – прошептала она. – Это как?

– Вот и я думаю, как такое возможно? Но если возможно, значит тут тоже есть безопасная морская акватория. А это может кардинально изменить все. Если так, сюда можно загнать батиплан, а то и пару.

– Что случилось? – Бодрый высунул голову из отсека.

Чтобы сто раз не повторять, я вышел в эфир и рассказал всем.

– Теперь точно есть смысл допрашивать дикаря, – ответил Чучундра. – Но как тут может быть безопасное место, если вокруг ни одной бухты?

– Вот и я не понимаю, – признался я. – Так что придется допрашивать.

– Плохо, что с Хаем не связаться, – добавила Чернуха.

– Хуже некуда, – согласился я.

За час мы разгрузили жилой отсек в достаточной степени, чтобы добраться до арсенала и всю команду вооружить легкими гарпунными карабинами. Так же мы вытащили два ракетных ружья с голографическими прицелами. Но, как ни крути, ночка обещала быть неспокойной, да и голодной.

– Может, сгонять за дикими? – осторожно предложил Бодрый. – Смотаться на «Мымре», забрать нашу жратву.

Я хотел было повертеть пальцем у виска, но Чучундра сказал:

– Мысль верная. Чернуха и Долговязый в рейд. Мы держим оборону до их возвращения. Только не убейте никого. Шуганите, прикажите сдать провизию, и пусть катятся.

– Может, на нашего пленника обменять? – прикинула Ксюша.

– Пожалуй. Все равно из него слова не вытянуть. – Чучундра махнул рукой.

Для надежности захваченному дикарю стянули еще и ноги ремнем, после чего уложили в основном отсеке на пол. Он молчал, как древний партизан, только ругался и злобно вращал глазами. Если и остальные в таком же настрое, то у нас могут возникнуть некоторые проблемы. Хотя, если честно, у меня была надежда, что увидев «Мымру», дикари предпочтут держаться от нас подальше.

Закрыв люк, Чернуха тронула амфибию с места, врубила весь свет, какой есть, для солидности, и средним ходом покатила на юг. Даже средний ход у «Мымры» был порезвее, чем у лошади, так что когда дикари завидели приближающееся к ним бронированное чудище в лучах электрического света, и вскочили в седла, побросав пожитки в траве, мы без труда зашли к ним с левого фланга. Лошади ошалели, норовя сбросить седоков. Чернуха включила внешнюю громкую связь и сказала в микрофон:

– Мы хотим обменять пленника на то, что вы у нас забрали.

Но дикари не отреагировали – понесли кони. Пришлось нам остановиться и дождаться, когда животные успокоятся. Чернуха открыла люк, а я продемонстрировал пленника. Его заметили. Один из всадников спешился и осторожно направился к нам. Я глянул на монитор дрона и понял, что это их предводитель, на вид ему было около сорока.

– Не пугай лошадей! – крикнул он.

Говор у него был странный, но вполне понятный.

Я попросил Чернуху больше не пускать в ход громкоговоритель, а ответил сам:

– Хорошо! У нас ваш пленник. И еще у нас оружие, способное вас убить в один момент. Вы его слышали.

– Слышали! Видели! Не надо! Мы все отдадим! Верни нашего человека!

Я распустил ремни на ногах и руках пленника, после чего легким пинком отправил его к соплеменникам. Но вместо того, чтобы пуститься бегом, он, совершенно неожиданно, бросился на меня. А был он постарше, и покрупнее, и лучше подготовлен физически. Первым же броском он настиг меня и так приложил мне кулаком в скулу, что я мешком рухнул в проем люка и распластался на полу. Через миг дикарь, как кошка, прыгнул за мной и оказался в амфибии. Я изловчился, согнул ноги в коленях и как следует лягнул его обоими ботинкми в пах. Чернуха тут же выкатилась из кресла и подала мне карабин.

Дикарь согнулся пополам и вывалился наружу, а я снял карабин с предохранителя и шарахнул ему под ноги. От выстрела, загнавшего гарпун в землю у него прыти поубавилось.

Карабин перезарядился, загнав в ствол второй гарпун из длинного магазина под цевьем, что само по себе выглядело весьма эффектно. Наконечник тускло сверкнул в отсветах фар.

– Убью! – пообещал я.

– Нет! Нет! – Дикарь неуклюже попятился, не отрывая задницы от земли.

– Чернуха, держи люк! – приказал я.

Ее не надо было упрашивать, она сменила меня у порога, вскинув карабин в великолепной стойке с чуть согнутыми в коленях ногами.

Сам я прыгнул в кресло огневого пульта, активировал пулемет по правому борту и дал в ручном режиме три коротких очереди перед дикарями, подняв высоко в воздух фонтаны земли и камней. Это произвело должный эффект – дикари упали ниц, а лошади рванули на восток, скорее всего, к селению.

– Вломи ему за меня, и пусть шпарит к остальным, – попросил я Чернуху.

– Не могу я лежачего бить! – остудила она меня.

Пришлось мне самому вылезать из кресла и гнать дикаря от «Мымры» пинками и ударами прикладом между лопаток. Душу отвел. Стало легче.

– Прикрывай! – крикнул я Чернухе. – Если что, вали нахрен засранцев.

Я понимал, что ей не просто будет стрелять в безоружных, так что рассчитывать приходилось, в основном, на себя.

– Мы все бросили! – забормотал главарь шайки, когда я приблизился. – Ваше и свое. Там!

Он махнул рукой на север и добавил:

– Лошади убежали! Отпусти, мы пойдем пешком.

– Отпущу, если скажешь, где вы берете рыбу.

– Ловим в море, – удивленно ответил главарь.

– Где?

– Там, – он указал на северо-восток. – В большой мелкой воде, где нет взрывачек.

– Что за вода?

– Море. Большое море там. Много рыбы, если тебе нужна.

– И взрывачек нет?

– Нет. Они только по это сторону летающих гор. – он показал на юго-восток.

До меня начало доходить. Летающими горами он, ясное дело, называл небоскребы Керчи, зависшие, как и в развалинах Симферополя, на приводах Шерстюка. Там мыс, судя по карте, а севернее него простиралось самое обычное море, не могло в нем не быть биотехов. Но главарь показывал именно в том направлении.

– Почему нет взрывачек, ты знаешь?

– Никогда не было. Не знаю.

– Ладно. Забирайте своего и ступайте.

Я попятился, не сводя грапуна с дикарей, забрался в амфибию и с облегчением закрыл люк.

– Вот, дьявол! – выругался я. – Поехали, надо вещи найти.

К счастью дрон оставался висеть, где я ему велел. Мне оставалось только врубить на нем сигнальные огни, и Чернуха без труда вывела «Мымру» на цель. Я оглядел окрестности с помощью тепловизора, но никаких опасностей не разглядел. Выбравшись наружу, я собрал седельные сумки, мешки и котомки, без разбора закидав внутрь. Закрыв люк, я уселся в кресло, загнал дрон на место, и мы покатили к нашему лагерю у озера. Там, к счастью, сюрпризов нас не ждало.

Я рассказал всем, что услышал от главаря, после чего девчонки быстро приготовили ужин из возвращенных припасов и отличной копченой рыбы. Не хотелось устанавливать дежурство, но и боевые профили использовать Чучундра не разрешил, поэтому мы решили без затей закончить разгрузку, освободить жилой отсек и переночевать в нем, под защитой брони. А что бы ничего из лагеря не растащили, я задействовал тот же профиль «пальцем в небо», который и чужаков отпугнет, и нас разбудит с гарантией, если к амфибии кто-то приблизится на триста метров.

Глава 22. «ЗЛЕЙШИЙ ВРАГ»

Ночь прошла спокойно. Мой самодельный профиль ни разу не активировался, мы выспались на отдельных койках, а поутру проснулись полными решимости и сил. Это было важно, потому что нам предстояла разгрузка почти двадцати тонн груза. К счастью, Вершинский догадался упаковать в один из контейнеров два тяжелых погрузочных экзоскелета, но пока мы их не нашли, роль вилочного погрузчика с успехом выполняла Ксюша. Благодаря ей мы, взяв автономную бомбовую установку за четыре угла, легко переносили ее куда угодно, хотя направляющие с платформой больше пятисот килограммов весили. А когда запустили погрузочные экзоскелеты, дело пошло еще лучше. В них облачились Чучундра и Чернуха, как самые хилые, им помогала Ксюша, без экзоскелета, но с той же эффективностью, а мы с Бодрым занимались переноской мелкого груза – таскали ящики с картриджами, кассеты с боекомплектом, автономные автоматы заряжания для бомбовых установок.

К обеду мы расставили на земле четыре реактивных бомбовых установки с автономными автоматами заряжания, две многоцелевых автономных ракетных установки с возможностью вести заградительный зенитный огонь, две автономных пулеметных платформы, контроллеры которых были оснащены профилями ведения огня не только по наземным, но и по воздушным целям. Боеприпасов Вершинский прислал нам горы, пришлось сформировать арсенал в бывшей палатке связи, так как радиокомплекс полностью вышел из строя благодаря нападению дикарей.

Кроме оружия мы получили удобный прицеп для «Мымры» и два одноместных гравилета открытого типа, похожих на древние мотоциклы, только летающие. Вооружены они были глубинными бомбами и спаренными пулеметами.

Вряд ли это предназначалось лишь для нас, этого на полноценную береговую базу бы хватило, но никаких инструкций Вершинский по этому поводу не прислал.

«К самостоятельности приучает», – не без раздражения подумал я.

Ко всеобщему воодушевлению прислали нам и продуктов. Не только консервов, но и хлеба в вакуумных упаковках, копченой свинины в азотных картриджах, суповых концентратов, свежих овощей на неделю, химический холодильник к ним, солнечные батареи, два ветрогенератора, домашний кинотеатр за каким-то лешим, и особый подарок Ксюше.

Лично меня подарок шокировал. В шкатулке с надписью, адресованной Ксюше, находился наруч из титанового сплава, с хитрым штыревым запором, способный выдержать колоссальные нагрузки. На приложенном листе писчего пластика была выгравирована инструкция по использованию этого гаджета. В общем-то, с первых строк стало понятно, что это ни что иное, как автоматический внешний инъектор для подачи микродозы реликта в кровь Ксюши.

На самом деле, еще месяца три назад, я подумывал о создании чего-то такого, и поделился задумкой с Вершинским. Но тогда задача показалась мне неразрешимой, так как, пока у Ксюши не кончился очередной период, проткнуть ее кожу ничем невозможно, а значит, невозможно ввести реликт. А когда период заканчивался, Ксюша умирала, и уже не могла ничем управлять. Честно говоря, пытаясь найти решение, я не его искал, а лишь пытался убедить себя и Ксюшу в собственной незаменимости, дескать, мы связаны с тобой навеки, до тех пор, пока смерть будет разлучать нас в конце каждого периода.

А тут бац, и посылочка от Вершинского. Внутри наруча было гнездо, в точности под размер расчески, а так же инъектор и усилитель биотоков, как на портативных кардиографах. Принцип действия был прост, судя по инструкции. Наруч надлежало застегнуть на левой руке, уложив в гнездо расческу из реликта. Судя по данным испытаний, он легко выдерживал взрыв торпеды в непосредственной близости. А значит, и в глубине с ним ничего не случится. Как только у Ксюши кончится период и остановится сердце, усилитель биотоков это моментально отследит и подаст команду игле, которая, пользуясь тем, что кожа утратила непробиваемость, пробьет плоть. Тут же открывается специальная мембрана, позволяющая реликту попасть в кровь, а после прохождения через оптический датчик минимальной дозы вещества, мембрана закрывается, прекращая подачу. И все, вот вам новый период. Хоть на земле, хоть в глубине, хоть где.

Честно говоря, у меня кошки на душе скребли, когда я, делая вид, что все нормально, отдал расческу Ксюше.

– Теперь тебе не придется раз в неделю держать на коленях мой труп, – сообщила Ксюша.

Судя по тону, она думала меня этим сообщением обрадовать. И месяца три назад, наверное, даже обрадовала бы. Но сейчас мне стало не по себе. Я не сдержался и ответил:

– Ну вот, теперь меня заменит автомат.

Ксюша застегнула замок наруча, прижалась ко мне и прошептала в ухо:

– Не во всем.

Нельзя сказать, что у меня отлегло от сердца, но стало получше.

– Ты мне покажи, как это штуку снимать, если что, – пробурчал я. – Если автомат облажается, мне надо будет достать расческу.

Ксюша лизнула меня за ухом и показала, как вынимается штырь из замка. Я растаял. В последние пару недель она становилась все жестче и холоднее с каждым днем, все меньше утруждала себя человеческими проявлениями. Но после вчерашнего послеобеденного отдыха ее словно подменили. Надолго ли ее хватит, я не знал.

Зато у меня возникло другое подозрение, насчет Вершинского. И не подозрение даже, а скорее убежденность, что истинное назначение его подарка Ксюше не в помощи ей, а в ограничении для меня доступа к расческе. Он не был уверен, что все мы тут не накачиваемся реликтом от ужаса необходимости уходить в глубину, где живет смерть. Он попросту решил запереть расческу под благовидным предлогом, и титановый наруч это не столько инъектор, сколько сейф. Но я не стал никому говорить об этом.

От души пообедав, мы провели военный совет, на предмет планирования дальнейших действий. Чучундра поручил Бодрому тщательно осмотреть поврежденные модули станции дальней связи. Передние панели были изрублены, индикаторы выведены из строя, ручки отбиты, и ясно было, что в обычном режиме станцию не запустить. Но у Чучундры возникла продуктивная, на мой взгляд, идея, что до электронной начинки блоков дикарям добраться не удалось, и ее можно как-то использовать. Может быть, запитать сами блоки, может срастить со средствами связи «Мымры».

– Что будем делать, если связь не запустим? – напрямую спросил Чучундра. – По сути, есть два варианта. Можно бросить все и пилить обратно на базу. Благо, Хай прислал водородные ячейки, и топлива нам хватит. Второй вариант, остаться и ждать, когда, не сумев с нами связаться, он кого-то пришлет сюда.

– Еще можно убивать тварей, – добавила Ксюша. – Платформа как росла на шельфе, так и растет.

– Это самое продуктивное, – поддержал я ее. – Потому что если катить обратно, нам придется бросить слишком много добра и вооружения. Мы же не попрем это на телеге. Но просто ждать скучно.

– Верно, – согласилась Чернуха. – Не знаю, как у вас, а у меня после недавнего погружения, когда биотехи нас потрепали, страха перед ними вообще не осталось. Если мы почти с голыми задницами так глубоко вошли в систему боевого охранения, то имея четыре бомбовых установки и автоматические зенитные комплексы, мы загасим ее даже без Ксюши.

– Ну, да, – согласился я. – Мы поняли, чего нам не хватало для победы. Сообщили Хаю, он нам выслал с избытком. Я считаю, мы вполне можем загасить тварь.

– Нам не хватало смелости, – неожиданно заявила Ксюша. – Не только нам, всему человечеству. Злейший враг людей – страх. Именно он не дает двигаться вперед. Страх перемен, страх неизвестности. Даже не о страхе смерти речь. Человечество столкнулось с тем, с чем никогда до этого не сталкивалось. С биотехами. И оно опешило. Так бывало, когда на Земле возникали новые вирусы. Еще никто не знает, опасен вирус или нет, сколько людей заразится, какая смертность. Но вирус новый, непонятный, никто не знает, чего от него ждать. И все запираются в домах, объявляют карантин, закрывают заводы и фабрики, антисептиками обмазываются, называют вирус чумой века. То же самое вышло и с биотехами. Не они нас победили и отогнали от океана. Не они, а наш собственный страх перед неизвестным, перед малоизученным ужасом, притаившемся в глубине. Но, благодаря реликту, мы с Долговязым смогли сделать то, чего не могли сделать другие. Мы смогли реально сунуться в океан, как Чернуха сказала, с голыми задницами. Мы смогли сунуться туда и выжить в любом случае, не благодаря знаниям и умениям, а благодаря реликту в крови. Мы могли отстреливаться до последнего гарпуна, зная, что когда кончатся боеприпасы, с нами ничего не случится.

– И Хай не запрещал принимать мне реликт, – я понял, к чему она клонит.

– Да. Лишь после нескольких столкновений с тварями, и после того, как мы убили платформу возле Одессы, он категорически запретил тебе принимать реликт.

– Потом отправил нас в одиночный рейд, чтобы мы за его штаны перестали держаться, – добавила Чернуха. – Он не к самостоятельности нас приучал, к самостоятельности мы привыкли без взрослых. Он нас приучал к бесстрашию. Не бояться нового, не бояться перемен, о которых говорила Чайка.

– Пожалуй, – согласился Чучундра. – Злейший враг человечества – страх. И в прошлый раз мы его побороли. Мы поняли, что твари не всесильны, что у них тоже есть уязвимые места.

– Хай сказал, что мы должны выработать тактику противодействия биотехам, – пробурчал я. – Но это чушь. Не нужна в этом никакая тактика. Их надо тупо крушить. Числом, огневой мощью.

– До Хая человечеству не хватило бы огневой мощи и числа, – поправил меня Чучундра. – Вся военная машина была переориентирована на биотехнологии. Только Хай, создав первый отряд охотников, придумал для них особые вооружения, предназначенные именно против биотехов. Мы привыкли, что такое оружие есть, но до Хая его не было. Не с обычными же эсминцами и подводными лодками идти на тварей! Нужны батипланы, ракетно-бомбовые установки, гарпунные карабины, дыхательный грибок, специальные радары. Без всего этого человечество не смогло бы сунуться в океан.

– Оно не особо сунулось, даже получив все это, – пробурчала Ксюша. – Хай дожил до глубокой старости, а полноценного штурма бездны так и не произошло.

– Потому что страх еще силен. – Я не стал отрицать ее правоты. – Охотников уже много, но их хватает только на рейды с батипланами. Выскочили из защищенной бухты, пощипали тварей, и обратно.

– Верно. – Она кивнула. – В этом и состоит наша миссия. Мы можем сделать то, чего не может больше сделать никто – уйти в глубину, без опасности быть неминуемо убитыми.

– Теперь только ты. – Я выразительно глянул на ее наруч.

– Теперь это уже не важно. Ты уже не боишься и без реликта, и Чернуха, и Бодрый, и Чучундра. У всех нас есть опыт побед над тварями. Без реликта люди просто боялись этот опыт приобрести. Но мы теперь можем это сделать за них. Мы можем показать на практике, что при достаточной огневой мощи, биотехов можно крушить. Что это не хтоническое зло, не демоны ада, не мистическая сила, а обычное, пусть и совершенное, оружие. Со своими недостатками и уязвимостями. Мы можем приобрести этот опыт, и подарить его человечеству.

– Круто звучит, – оценил Чучундра. – Но если нам не надо вырабатывать какую-то хитрую тактику, это сильно упрощает задачу. Выходит, от нас требуется убить платформу любым способом, не обязательно атаковать ее в лоб, как в прошлый раз.

– Ты о чем? – заинтересовался я.

– Ну, в прошлый раз мы думали, что наша задача – разработать универсальную тактику борьбы с донными платформами. Но Ксюша права, нам другое нужно. Надо показать, что боевые пловцы, без батипланов, способны уверенно выполнять задачу с учетом текущих условий.

– Он про сероводородный слой, – догадалась Чернуха.

– Вот, дьявол! – воскликнул я.

И действительно, в прошлый раз мы шли напролом, выше сероводородного слоя. Но какой в этом смысл? Нас смяли числом, даже Ксюшу, потому что ее период все же имеет предел по взрывной нагрузке. Но если нужно просто убить платформу, достаточно одной Ксюши и некоторой поддержки с берега.

И мы, позвав Бодрого, принялись разрабатывать новый план штурма платформы, теперь уже на совсем другой лад. Главной его частью стали два одноместных гравилета, поскольку, обладая внушительной зенитной мощью, мы могли летать над морем на любой высоте, не боясь ракетного удара со стороны платформы. Главное, не удаляться от берега дальше, чем треть расстояния до платформы, иначе ее ракеты нас поразят раньше, чем зенитки их собьют.

План был прост, как все гениальное. Сначала нужно было огнем береговой батареи расчистить небольшую акваторию в семи километрах от берега, где начинался сероводородный слой. Затем мы с Ксюшей должны были выдвинуться туда на гравилетах под прикрытием зениток. Ксюша, вооруженная тяжелым карабином, ныряет, и, пока торпеды не стянулись со всех сторон, уходит в сероводородный слой, где они ее не достанут. Под прикрытием сероводородного слоя она движется до отмели, на которой выросла платформа. Отмель расположена выше сероводорода, но из тяжелого карабина можно стрелять и на три километра по голографическому прицелу, так что Ксюша поразит тварь из укрытия.

– Не получится, – подумав, заявил Чучундра. – Торпеды боевого охранения будут перехватывать гарпуны, пущенные с большой дистанции. Так же, как они перехватывают сброшенные с воздуха бомбы.

– Но и ближе к платформе не подобраться, – прикинул я. – Никакого периода не хватит, если торпеды начнут Чайку гасить.

– С новым инъектором хватит, – ответила Ксюша. – Как только период кончится, он даст еще дозу, и начнется свежий период.

– Фиги с две! – остановил я ее. – Пока сердце не остановится, инъектор не сработает. Даже если пауза будет длиться с минуту, а торпеда рядом рванет, от тебя мокрое место останется.

– Он прав, – тут же поддержала меня Чернуха. – Смену периодов в любом случае придется пережидать в защищенном месте. А если выберешься на отмель, они тебя десятками будут атаковать. Сколько продержишься?

– В прошлый раз минут на двадцать хватило, – вспомнил я. – Около тридцати прямых попаданий на свежем периоде. Но у самой платформы торпеды взрываться уже не могли без страха ее повредить, что нас тогда и спасло.

– Да, не вариант, – согласился Чучундра. – Чайке одной не пробиться, не хватит огня. Нужно, как в прошлый раз, всем вместе. Тогда нам не хватило бомбовой поддержки, «Мымра» не успевала перезаряжаться, но теперь у нас, в дополнение к ней, четыре бомбовых установки и две дальнобойных ракетных. Мы можем расчищать себе коридор по мере приближения.

– Нет, – возразил я. – Одними бомбами не справиться. Нам в прошлый раз не хватило гарпунов, не хватит их и теперь. Не получится их тащить бесконечное количество.

Мы умолкли, пялясь на карту, расстеленную на столе, словно она могла дать ответы.

– Может, «Мымру» использовать? – осторожно спросила Чернуха. – Она ведь амфибия. Не батиплан, конечно, но на ней можно до фига боеприпасов увезти.

Чучундра почесал макушку.

– Стремно, – признался он. – Где-то ошибемся, останемся без машины.

– Забыл, что Чайка говорила? – пристыдил я его. – Это страх в тебе просыпается. Тот самый. Злейший враг человечества. Если поставить на крышу «Мымры» три бомбовых установки, плюс ее собственная, плюс одну ракетную, мы сможем расчистить акваторию вокруг себя и продвигаться вперед. Сами будем в воде, с карабинами. Чернуха сможет подавать нам кассеты с гарпунами по мере расхода. Я, Чайка, ты, Бодрый, это до фига огня. Плюс бомбы, плюс ракеты. Чернуха будет пилотировать «Мымру».

– Одна не справлюсь, – уверенно заявила Чернуха. – Нужен стрелок, сто пудов. Профили переключать, автоматы заряжания наполнять новыми кассетами.

Это означало, что мне тоже придется остаться под броней, так как Ксюша в воде эффективнее.

– И одного человека надо оставить в лагере, – напомнил Бодрый. – А то опять дикари.

– В лагере можно оставить два пулеметных станка с боевыми профилями, – ответил я. – Хватит уже, не до шуточек. Если оставим в лагере человека, нам в море точно не хватит огня.

– Тогда настрой профиль, чтобы он сначала дал три очереди поверх голов, – попросил Чучундра. – Это точно разгонит лошадей, как минимум. А если найдутся смельчаки после этого, то да, тут уже ничего не поделаешь.

– Хорошо, – ответил я.

– Штурм назначаю на завтра. Точное время не буду определять, надо выспаться, немного перекусить, чтобы дыхательный грибок лучше работал. Чайка пойдет с «воздушкой», у нее нет других вариантов. У нас сегодня еще одно дело. Нужно сделать бросок на северо-восток, посмотреть, почему там в море нет биотехов. Поедет Чернуха, понятное дело, и Долговязый в качестве стрелка. Одна нога там, другая здесь. Если хватит дальности, быть на связи.

Если ехать на северо-восток, то от нашего озера до моря было двадцать два километра по карте. По шоссе полчаса, оно пролегало от нас чуть к северу, и вело, куда надо. Мы с Чернухой забрались в амфибию, выехали на дорогу, ведущую на север, а затем на широкое шоссе. Поскольку стрелять, к счастью, было не в кого, я активировал сторожевой профиль и перебрался в командирское кресло, рядом с Чернухой, чтобы глазеть на ходовой монитор. Кругом простиралась степь, иногда поблескивали озерца, вроде нашего и руины небольших городков с довоенной архитектурой.

– А вот и небоскребы, – минут через двадцать произнесла Чернуха.

«Летающие горы» оторвавшихся от земли небоскребов Керчи, висящие над руинами города, остались правее. Зрелище было внушительным, но мы приближались к морю, так что мне пришлось вернуться к огневому пульту и глянуть на монитор радара. Дикари оказались правы, не обнаружилось ни единой метки по всей доступной для сканирования акватории.

– С ума сойти! – прокомментировал я. – Но ехать можешь смело, вода чистая. Хоть на лодке катайся.

– Лодки нет, – ответила Чернуха. – А так бы я с удовольствием.

Хорошо, что Хай устроил базу на озере Донузлав, потому что за время жизни в учебке мы привыкли к более или менее большой воде, перестали ее боятся. Не имея такой подготовки, я бы себя не в своей тарелке ощутил, оказавшись в одних штанах и рубашке на морском берегу. Метки метками, радар радаром, но подсознание все равно трубило тревогу, и унять его было непросто. До чего же права была Ксюша, говоря а страхе, как о злейшем враге человека. Ни приборы, не помогают, ни логика. Один хрен, мурашки по коже. Чернуха тоже притихла.

Она остановила «Мымру» метрах в тридцати от воды. Я хотел выбраться на крышу через верхний люк, но Чернуха придержала меня за локоть. Пальцы у не были горячими от волнения.

– Зачем на крышу? – спросила она. – Меток нет, давай посидим на берегу.

Это оказалось сделать труднее, чем я ожидал. Когда боковой люк открылся, я никак не мог сделать шаг и соскочить в песок под ногами. А когда все же шагнул, было ощущение, словно я протиснулся через невидимую упругую преграду. Снаружи легче не стало.

Берег был пологим, песчаным, в воздухе густо пахло пересохшими водорослями, выброшенными на берег. Неподалеку валялось бревно, насквозь просохшее и просоленное, до половины погруженное в песок. Море было покрыто мелкой рябью. Чернуха спрыгнула с брони у меня за спиной.

Я сел на бревно. Меня начало постепенно отпускать, уж очень было вокруг красиво. Причем, это была та красота, которая теперь недоступна большинству людей. Они променяли ее на страх. И мне не хотелось следовать тем же путем.

Чернуха присела рядом. Ветер дул с юга, пригибая высокую осоку, которой поросли невысокие песчаные дюны. За ними можно было разглядеть странное сооружение целиком сделанное из проржавевшего, местами до дыр, железа, некогда окрашенного в синий цвет. По сути, это был небольшой металлический домик без крыши – четыре стены на металлических столбиках и вход без двери, выполненный по принципу лабиринта. У входа через трафарет была набита буква «М». Метрах в двадцати к северу виднелся такой же домик, лучше сохранившейся, и там у входа на красном фоне виднелась буква «Ж».

– На огневые точки похоже, – прикинула Чернуха. – Но амбразур нет.

– Да и металл тонкий, пулю не остановит, – согласился я.

Мы осторожно забрались в ближайший домик. Внутри синяя краска сохранилась лучше. Меня удивило, что из стен по всему периметру на уровне роста торчали приваренные крючки, явно чтобы на них что-то подвешивать.

– Таинственная штуковина, – констатировала Чернуха. – Вообще нет идей, для чего она могла быть предназначена.

Мы выбрались наружу. Ветер гулял в длинных стеблях осоки, словно гладил дюны по волосам. В чистом небе виднелись редкие перистые облака. Мы вернулись на бревно, я набрался храбрости, стянул ботинки, штаны и рубашку, оставшись в плавках, после чего вошел в воду. Песок под ногами был мягким и ласковым, а вода намного теплее, чем в месте нашего предыдущего погружения. Сделав несколько шагов, я с удивлением обнаружил, что глубина почти не меняется, как была мне чуть выше щиколотки, так и осталась. Еще осмелев, я двинулся прочь от берега.

– Эй, Долговязый! – крикнула с берега Чернуха. – Ты куда?

– Тут мелко! – ответил я, находясь уже метрах в двадцати от берега. – Ощущение обалденное! И глубина почти не меняется.

– А я плавки не надела, дура, – посетовала Чернуха.

– Забей! – рассмеялся я. – Раздевайся и залезай! Тут такое дно!

Чернуху не надо было упрашивать, ей лишь нужно было мое формальное разрешение предстать передо мною голой. Стянув с себя всю одежду, Чернуха осторожно пощупала воду кончиком большого пальца ноги, и лишь затем сделала шаг.

– Песок приятный! – сообщила она. – Вообще супер!

Ее тело было совсем не таким, как у Ксюши, не крепким и плотным, а стройным, тонким и плавным, как изгиб травы на ветру. Я, сначала невольно, затем осознанно, задержал взгляд на бедрах Чернухи.

– Ты чего? – удивленно спросила она.

– Ты очень красивая, – ответил я.

– А. Это да, – отшутилась она.

Но я был уверен, что ей мой взгляд был приятен. Она остановилась в паре шагов от меня и мы минуты две глядели в открытое море, уходящее к линии горизонта.

– Такое ощущение, что оно все такое мелкое, – поделился я.

– Поэтому тварей тут нет.

Я заметил бегущего по песчаному дну небольшого крабика. Он забавно выставил клешни и двигался боком. Я показал его Чернухе.

– Поймаешь? – спросила она.

Я изловчился и, подняв фонтан брызг, поймал краба за панцирь. Чернуха подошла ко мне и с любопытством разглядела пленника. Соски ее груди сделались твердыми от попавших на кожу водяных капель.

– Так странно, – произнесла она. – Живой обитатель моря, и не биотех.

– Ты что, рыб не видела? – удивился я.

– Видела. Но там не до них, понимаешь. А тут тварей нет. Совсем другое ощущение.

Она была права. Мы видели море, и погружались в него, но никогда я не испытывал ощущения, подобного теперешнему. Я вдруг понял, почему до войны люди ездили отдыхать именно к морю. Оно манит. Убери его нынешнюю смертельную опасность, и оно начинает манить, вдохновлять, будоражить фантазию. В раскинувшемся перед нами море опасности не было. Вообще. И, в то же время, это было не озеро, вроде Донузлава. Честно говоря, у меня не хватило бы слов, чтобы описать всю гамму нахлынувших на меня ощущений.

– Отпусти его, – попросила Чернуха.

Я отпустил краба и произнес:

– Мы все моря сделаем такими же. Не сегодня, не завтра, но если продолжим начатое, то наверняка.

– Я тоже так думаю. – Она подшагнула, склонила голову и неожиданно чмокнула меня в плечо коротким сухим поцелуем. – Надо только не отступать и не поддаваться страху.

Мне показалось, что это намек, но я не решился никак на него отреагировать.

– У меня есть идея, – произнес я шепотом заговорщика, чтобы сменить тему. – Нам же завтра в море на амфибии выходить. Давай ее испытаем.

– Ты серьезно? – Чернуха подняла на меня глаза, почти касаясь соском моего плеча.

– Почему нет? Чучундра не запрещал.

– Ты суперский, – сообщила Чернуха. – С тобой интересно дружить.

– С тобой тоже, – ответил я.

Мы вернулись на берег, и немного постояли, просто обнявшись, чтобы дать ветру высушить нашу кожу. Я погладил Чернуху по волосам, а она потерлась щекой о мое плечо.

– Я бы хотела с тобой, но не могу гадить Чайке.

– Это потому, что ты умничка. – Я снова погладил ее по голове.

Мне вдруг стало ясно, почему Чернуха с такой легкостью занималась сексом то с Бодрым, то с Чучундрой, а то и с обоими одновременно. Она никого из них не любила, но и не хотела отказывать себе в наслаждении. Она не делала разницы между ними, они для нее были, как все парни вокруг. Но сейчас со мной она вела себя кардинально иначе. Я никогда не видел ее такой нежной и мягкой. У меня сердце невольно сжалось, я не удержался и поцеловал ее в губы. Она ответила. Я отстранился первым, взял ее за руку и повел к оставленной на песке одежде.

– Давай прокатимся по воде, – напомнил я о нашей задумке.

Но уже было ясно, что нескольких прикосновений, которые мы себе позволили в переплетении стихий, нам хватит надолго, может быть на всю жизнь. И это навсегда изменит наши отношения. Мы уже не сможем быть друг другу чужими.

Когда Чернуха запустила турбину, я не стал забираться на командирское место, а остался стоять за спиной Чернухи, держась одной рукой за спинку кресла, а другую положив ей на плечо. В отражении монитора было видно, что она улыбается, как кошка на солнышке.

Тронув «Мымру» с места, Чернуха загнала ее в воду и покатила на восток.

– Включи видеофиксацию для Чучундры, – попросил я.

Чернуха протянула руку и прижала пальцем мерцающую клавишу.

Мы отъехали от берега на полных три километра, но колеса все еще касались песка. Радар не показывал ни одной метки.

– Жаль, на нашей карте не видно ничего севернее, – посетовал я. – Но у меня есть догадка, почему тут нет, никогда не было и никогда не будет тварей.

– Река? – спросила Чернуха.

– Да, очень большая река может впадать в это море с севера. Или несколько не очень больших. Тогда все море тут, как наша бухта. Оно мелкое, его легко опреснить.

Только в десяти километрах «Мымра» оторвалась колесами от песка и врубила водометы. Чернуха, хохоча от восторга, вволю погоняла ее в водоизмещающем режиме, набрав приличную скорость и рассекая волны.

– К завтрашнему бою готовы! – оценил я. – Можно возвращаться.

С берега радиосредства «Мымры» уже добивали до лагеря и я доложил Чучундре о результатах рейда.

– Тут можно настроить баз до фига и больше, – под конец поделился я впечатлениями. – Целый флот батипланов можно держать и контролировать отсюда треть Черного моря.

– Еще треть из нашей бухты, и треть из Донузлава, – согласился Чучундра. – Эта находка уже оправдывает наш рейд. Странно, что Хай не понял этого по орбитальным снимкам.

– Никто бы не понял, – объяснил я. – С виду это обычное море. А соленость обычного моря не поменяется на всем протяжении от пары рек. Для этого нужна бухта. А бухт тут нет. Но зато само море настолько мелкое, что этих рек хватает, чтобы сделать невозможным существование тварей. Если бы не дикари, люди бы еще сто лет не узнали, что тут можно флот содержать.

Возвращались уже под вечер. Я сидел в командирском кресле рядом с Чернухой и наслаждался отпущенным нам временем одиночества вдвоем. Мы молчали. Я и представить раньше не мог, что молчаливое пребывание с кем-то в одном пространстве может доставлять такую бурю ярчайших переживаний.

– Это прекрасный вечер. – Я все же решился нарушить молчание.

– Да. А страх – злейший враг человека.

Я сглотнул. Теперь уже очевидным было, на что она намекала. Не намекала точнее, а скорее подначивала меня, брала на слабо, не могла сделать серьезный шаг первой. Но я не ответил. Я знал, что движет мною не страх. Вот только Чернухе это так запросто было не объяснить. Страх бы меня не остановил, это точно. Я давно с ним расправился. Сразу, как только Ксюша умерла в первый раз.

Глава 23. «РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ»

После ужина и до ночи я ковырялся с модернизацией боевых профилей автомата управления огнем. Главной задачей стояла интеграция дополнительных вооружений, установленных на крыше, в общую систему контроля и прицеливания. Я прекрасно понимал, что Чернуха будет до предела занята пилотированием, а на меня ляжет выполнение многих действий, не связанных со стрельбой, таких как перезарядка автоматов и обеспечение боеприпасами боевых пловцов. Все это не даст мне возможности непрерывно контролировать огонь вручную, что требовало нестандартных решений.

В первую очередь, я соединил в единую информационную сеть по беспроводному каналу три дополнительных бомбовых установки и одну ракетную. Затем дописал в основной массив энкодера четыре дополнительных секции меню для доступа к данным автоматов всего дополнительного вооружения. Затем, подумав, доложил Чучундре, что если ракетная установка уйдет на перезарядку, а платформа по нам пальнет, нечем будет ответить, поэтому рекомендовал поставить на крышу один из двух имевшихся у нас пулеметных станков. Чучундра мое предложение отклонил, объяснив что оба станка понадобятся для автоматической обороны лагеря в наше отсутствие, а ракету я собью из ружья, благо, оно обладает достаточной дальностью боя и отличным прицелом. Он был прав, в прошлый раз я сбил ракету, но вот если платформа две разом ракеты пустит, без пулемета будет сложно. Но все же Чучундра был прав, и мне пришлось искать другое решение.

Подумав, я решил, что ничего не мешает мне взять ядро зенитного профиля основной ракетной установки и переписать его под бортовые пулеметы, способные стрелять с большими углами возвышения. В случае чего, они создадут заградительный огонь с эффективностью до километра, и это решит проблему, в случае ее возникновения.

Дальше началось самое для меня интересное. Я отдавал себе отчет, что хотя мы загрузим кассетами весь жилой отсек, действовать нам придется все равно в условиях критической нехватки боеприпасов. А это значит, мне надлежало оптимизировать боевой профиль таким образом, чтобы тратить заряды с максимальной эффективностью.

В обычном режиме при залпе глубинными бомбами они вылетали с направляющей разом, все двадцать штук, имея при этом почти параллельные траектории с небольшим расхождением. На дистанции в пару километров это давало удар по квадрату пятьсот на пятьсот метров, и расстояние между взрывами около ста метров. Такой разброс приводил к эффективной расчистке квадрата от тварей, так как любая торпеда оказывалась между четырьмя взрывами в пятидесяти метрах от каждого. Это гарантировано приводило к ее детонации. Но в нашем случае такая эффективность была излишней. Даже опасной. Вероятность того, что торпеда окажется на максимальном удалении от всех бомб была очень мала, так как твари всегда сбиваются в стаи, и не склонны двигаться рассредоточенными ордами. При подобной тактике нам половину боеприпасов пришлось бы расходовать впустую, а если бомбы кончатся, нас могли зажать. Если не на пути туда, то на пути обратно. Допускать этого нельзя было ни при каких обстоятельствах, так как броня «Мымры» не выдержала бы прямого удара торпедой.

Мне пришлось полчаса потратить на изучение Каталога Вершинского в аспекте данных о наблюдаемой конфигурации стай. Выяснилось, что «Стрелки», которые станут нашим главным противником на начальном этапе проникновения в боевое охранение платформы, имели привычку сбиваться в две стаи по три особи в каждой и нападать согласованно, описывая на цель противофазные дуги с флангов, иногда поддержанные фронтальной атакой третьей особи. Тратить залп из двадцати бомб на уничтожение пяти или шести тварей представлялось мне непозволительной роскошью.

В общем, я решил пойти кардинально другим путем, и вообще отказаться от залповой тактики ведения огня. У нас был радар, способный засекать каждого биотеха и маркировать его, так какой смысл колошматить по площадям? Отказавшись от практики стандартных профилей, алгоритм которых был создан на основе известного «удара Альбиноса», которому уже полста лет в обед, я решил вдохнуть свежую искру в технологию автоматизации управления огнем.

Повозившись около полутора часов, используя виртуальную модель нападения из Каталога, я создал профиль под названием «Разделяй и властвуй», суть которого состояла в разделении двадцатизарядного залпа на пять функциональных пакетов по четыре бомбы в каждом. Суть состояла в том, что когда твари выходят на цель, они никогда, согласно виртуальной модели, не разворачиваются назад. Они в стороны могут уходить, уворачиваться, менять глубинные эшелоны, но никогда за ними не было замечено отступления после начала атаки. Исходя из этого, я прописал алгоритм, который в качестве базовой точки прицеливания выбирал центр атакующей стаи. После этого три бомбы автомат должен отправить треугольником, с упреждением, чтобы они преградили путь тварям в пятидесяти метрах от них. Четвертая бомба по моей задумке должна уходить следом, с небольшим интервалом, но уже точно в центр стаи с учетом подлетного времени, которое высчитывалось из текущей дистанции. Таким образом, на уничтожение трех, а то и шести тварей понадобится четыре бомбы, а не двадцать.

Но главная хитрость профиля заключалась в том, что при любом количестве целей работали только две установки из четырех, одна штатная и две дополнительных. Лишь когда первая пара уходила на перезарядку, стрелять начинала вторая. Ракетная установка всегда оставалась в резерве на случай атаки с воздуха, но могла подключиться к общей работе, если целей будет много, а бомбометам не хватит огня.

Закончив писать алгоритм, и прогнав все профили в разных режимах симуляции, я дал команду оставшимся снаружи пулеметным станкам охранять лагерь, а сам забрался на свою койку в отсеке для отдыха. На других койках посапывали Чучундра, Бодрый, Чернуха и Ксюша.

Утро началось с завтрака, а продолжилось загрузкой боеприпасов, чтобы дать пище немного распределиться внутри организма и поднять общий уровень сахара для стабильной работы дыхательного грибка. Жилой отсек заставили кассетами полностью, причем так, чтобы я мог доставать с одного края бомбы, с другого ракеты, по мере надобности. Кассеты с бомбами встали в два ряда по четыре штуки, и стопкой по четыре в высоту. Всего шестьдесят четыре кассеты, это тысяча двести восемьдесят зарядов. Ракет вышло вдвое меньше, так как они длиннее и встали в стопку по две кассеты, а не по четыре. При должной сноровке их можно было использовать для такого же типа поражения, как бомбы.

В бункерах на крыше кассеты для основной установки располагались по всей длине. Один ряд по левому борту, с бомбами, и ряд по правому борту, с ракетами. По десять кассет в ряду, что давало нам еще четыреста зарядов. Для пулеметов патронов должно было хватить в штатных бункерах, там их по тысяче на каждый ствол. Кроме того, в основном отсеке оставили два ракетных ружья, два легких карабина, пять тяжелых, и боеприпасы ко всему этому, плюс сотня кассет с гарпунами для передачи боевым пловцам по мере расходования. Места почти не осталось, но нам с Чернухой и не танцевать предстояло.

Уже перед самым выездом Чучундра, подумав, велел принайтовать фалами к крыше оба одноместных гравилета «на всякий случай», как он выразился. Места там оставалось еще достаточно, а в лагере от них проку ноль, так что никто не стал возражать. Наконец, все натянули полные гидрокостюмы, а Ксюше пришлось отрезать глубинным кинжалом левый рукав, так как он не налез на наруч. Впрочем, на функциях это не сказалось, так как глубинный компьютер был интегрирован в перчатку, а не в рукав. Все вооружились, для начала, легкими карабинами, и забили каркасы боекомплектом.

Нам с Чернухой тоже пришлось облачиться и экипироваться по полной программе, на всякий случай, после чего мы уселись в свои кресла. Остальные разместились на крыше, так как внутри, на штатных местах, всем было бы тесновато из-за боекомплекта и оружия под ногами.

Запустив турбину, Чернуха зачем-то дала гудок, и только после этого тронула «Мымру» с места. Дорога была знакомой, но я все равно не спускал глаз с радара, прекрасно понимая, что после нашей предыдущей вылазки прибрежная зона может стать столь же опасной, как глубина. Платформа, наверняка, стянула к пляжу земноводных тварей со всей округи, в лесу могут прятаться патрульники, а в высокой траве змеевики.

Через пятнадцать минут стало ясно, что я опасался не зря.

– Чучундра! – позвал я в микрофон, заметив несколько меток на мониторе. – Радар!

– Принял! Вижу.

Змеевиков было до фига, но я не был уверен, что некоторые из них не зарылись в землю, скрывшись от наших средств обнаружения. Если такой рванет под колесом, это, конечно, не остановит восьмиколесную «Мымру», но самостоятельно ремонт колеса нам провести будет нечем.

– Бомбами можем расчистить путь? – спросил Чучундра.

– Не хотелось бы, – честно ответил я. – Так перепашем подъезд к пляжу, что и увязнуть в воронках будет не мудрено.

– Начнем стрелять, выдадим себя еще на берегу, – сказала в общий эфир Чернуха. – Я предлагаю объехать змеевиков, уйти в море восточнее. Тут есть параллельная дорога и еще один пляж, судя по карте.

Она была права. Стоит начать палить, патрульные торпеды стянутся к берегу раньше, чем мы сунемся в воду. И тогда от моих хитроумных профилей толку не будет, придется молотить бомбами по всей акватории, пока не расчистим ее. Такой расход боеприпасов не хотелось бы себе позволять. Между тем змеевики твари довольно медлительные, за «Мымрой» им не угнаться, а если заранее забрать к востоку, они нас вообще не учуют. Это даст нам фору на старте, что могло сыграть ключевую роль.

– Одобряю! – согласился Чучунда. – Лучше небольшой крюк, чем поднять знатный кипеш.

Мы выехали на большое шоссе, ведущее к Керчи по лини побережья, Чернуха заложила штурвал, и мы двинулись на восток, набирая скорость. Минут через пять показался Y-образный перекресток, одна дорога уходила дальше на восток, а другая забирала южнее. На обочине я заметил ржавую металлическую конструкцию, вроде решетки, к которой были приварены буквы из листового железа.

– Детский пансионат «Лобок», – с удивлением прочитал я вслух облезлую надпись.

– «Колобок», дубина, – хихикнув, поправила меня Чернуха. – Вон, две буквы в траве валяются.

Вскоре стало ясно, что буквы сорвало близким взрывом лет тридцать назад, судя по заросшей воронке. Диаметром она была метров двадцать, и осталась от ракеты, выпущенной куда более взрослой платформой, чем та, которую мы собирались сегодня убить. Калибр внушал оторопь. Вторую воронку мы разглядели ближе к морю, и она располагалась точно в центре такого же лагеря, какой был севернее нашего озера. Тут тоже не осталось ничего, кроме фундаментов, но не было следов пожара. Домики снесло ударной волной, как муку со стола чихнувшего кока.

Я глянул на радар. Змеевики нас не почуяли, вошкались у берега. В лесу, на месте нашей прошлой высадки, как и предполагалось, засели четверо патрульников. Хотелось, конечно, долбануть по ним управляемыми ракетами, но спрашивать разрешения у Чучундры не имело смысла. Не разрешит он себя демаскировать, и правильно сделает.

В море тоже было неспокойно, на мониторе виднелись метки стандартных торпедных патрулей, километрах в трех от берега. Но эти твари подвижные, сейчас тут, через пять минут уже в другом месте. Не было смысла пока о них думать.

– На возвышенности стоп! – приказал Чучундра.

Чернуха закатила «Мымру» на небольшой холм метрах в ста у моря. Зашипели тормоза.

Чернуха не стала выключать турбину, и та осталась мерно выть на протяжной низкой ноте.

Я высунул голову через верхний люк. Солнце палило сильнее обычного, отражаясь от спокойной морской глади. Ветер поддувал в сторону берега, но едва-едва, даже волосы под открытым забралом шлема не шевелились.

Бодрый и Чучундра, оставаясь на крыше амфибии, впрыснули себе глюкозу и дахательный грибок, а пока тот активировался в крови, Ксюша настроила ребридер своей «воздушки».

Я поймал себя на ощущении, что простирающееся перед нами море совсем другое, чем вчерашнее. Тут и намека не было на идиллию – вода синяя, почти черная, и в десяти метрах от берега уже глубина больше роста. Злое. Опасное. Оно не манило, но уже и не пугало до ледяных мурашек, как раньше, когда мы с Ксюшей прокрадывались через лес к бухте в устье реки, чтобы наловить ставридки себе и ребятам.

В это море не хотелось лезть. Но после вчерашнего выступления Ксюши уже было ясно, что кроме нас некому. Если мы не начнем штурм бездны, его без нас не начнут еще лет десять. Страх, злейший враг человечества, приковал людей к берегам. Даже самые отважные решались лишь на короткие вылазки при массированной поддержке батипланов, чтобы поубивать тварей, а затем, под их натиском, вернуться в безопасные воды оборудованных баз. Нет, это, конечно, не штурм. Это все та же Большая Охота, которую больше сорока лет назад начал Вершинский. Чтобы человечество начало именно крушить биотехов, нам надо сделать это первыми. Показать, что это могут даже дети, даже без батипланов. А реликт пусть останется тайной, тут я был целиком на стороне Вершинского. Никому бы я не пожелал участи Ксюши. Да и своей, рядом с ней.

Вернувшись в кресло огневого пульта, я активировал профиль «Разделяй и властвуй». Радар все еще показывал в зоне обнаружения шесть патрульных стай по пять особей в каждой, заметно больше обычного. Это вызвало во мне беспокойство, я не удержался и доложил Чучундре об этом.

– И что? – раздался его голос в наушниках шлема.

– Просто сообщил, – ответил я. – Ждет нас платформа. Конец связи.

Правда, и что? Вернуться обратно? Нет. Еще по сосредоточению змеевиков было ясно, что наша повторная вылазка для платформы сюрпризом не станет.

У меня защемило сердце. На крыше ухнуло, это штатные направляющие отправили первые три бомбы в океан. На ходовом мониторе Чернухи прорисовались четыре дымных полосы с заметным расхождением. Ухнуло снова – четвертый снаряд, в центр стаи. Затем снова тройка, и после паузы четвертая бомба.

– Держитесь подальше от установок, – запоздало предупредил я.

– Не учи ученого, – ответил в наушниках голос Бодрого.

Профиль сработал отлично, а главное, он не требовал перезарядки после каждого залпа. Бомбы, с воем пронзив пространство, ударили для тварей неожиданно, и первым двум стаям сразу пришел конец от первичных и вторичных детонаций. Но с третьей, четвертой, пятой и шестой стаями вышло похуже, они, услышав первые взрывы, твари ушли чуть глубже, и рванули к берегу, как того требовали заложенные на заводах инстинкты. В результате бомбы, с учетом подлетного времени, ударили не перед носом тварей, а позади них. Одна торпеда все же детонировала от близкого взрыва, но остальные продолжали мчаться вперед.

Это были не «Стрелки», а легкие патрульные, по шесть килограммов нитрожира каждая. У них не было инстинкта заходить на цель противофазными дугами, они мчались кратчайшим путем к цели.

Это было хорошо, так как огневой контроллер получил возможность адекватно оценить упреждение. Я допустил лишь одну ошибку в создании профиля, он не годился для стрельбы на дистанциях свыше двух километров, так как за время подлета бомб твари могли кардинально поменять и скорость, и траекторию, и глубину. Но, в принципе, даже первую кассету мы отстреляли далеко не впустую, уничтожив сразу одиннадцать торпед.

Установка выпустила последние четыре бомбы, на этот раз с колоссальной эффективностью. Когда я писал профиль, я думал о небольших стаях, но автомат управления огнем принял все выжившие торпеды за единую большую стаю из девятнадцати особей, и применил алгоритм к ней. Точно высчитав упреждение по скорости целей и дистанции до них, он отправил три бомбы перед фронтом стаи, и одну, с задержкой, точно в ее центр.

Бомбы летели по воздуху, торпеды не имели возможности просканировать их ультразвуком и точно понять траектории. В последний момент они лишь отреагировали на вой снарядов, но было уже поздно. В стремлении поразить нас, торпеды сошлись слишком плотно, поэтому, когда первые налетели на ударную волну от глубинных бомб и детонировали, мощь взрыва усилилась многократно. Биотехов начало мять внутри стаи, глуша их и подрывая. Четвертая бомба попала в центр этой сумятицы и завершила уничтожение патрулей в прибрежной зоне. Уцелело лишь две торпеды, они потеряв ориентацию, хаотично закружили, пока одна из них не подорвалась, убив вторую.

Ракетная установка ушла на перезарядку.

– Отличный выстрел, – прокомментировал Чучундра, оценив результат по радару своего костюма. – Чернуха, вперед!

«Мымра» тронулась с места, разогналась с холма, прокатила колесами по песчаному пляжу, и плюхнулась бронированным брюхом в воду.

Я переключил пульт в ракетный режим, чтобы увеличить дальность обнаружения, и радар показал, что с трех сторон к нам движутся еще три патрульные стаи, но до них было еще далеко, не имело смысла палить по ним, давая возможность увернуться с учетом подлетного времени. Так что я быстро вернул пульт в бомбовый режим и откорректировал профиль, введя всего одну цифру – лимит дистанции в тысячу девятьсот метров, чтобы не дать «Мымре» впустую высаживать боекомплект.

Я поймал себя на мысли, что еще неделю назад метки торпед на радаре вызвали бы во мне такой ужас, что я бы молотил по ним сплошным заградительным огнем, пока бы не кончились боеприпасы. Но сейчас до этого было далёко. Я видел, что к нам приближаются целых три стаи по пять особей в каждой, но не спешил стрелять, стараясь подпустить их поближе, для большей эффективности поражения.

– Долговязый! – раздался в наушниках голос Чучундры. – Ты не уснул?

– Профиль лучше работает на дистанциях меньше двух километров, – объяснил я.

– Охренеть можно! – раздался голос Бодрого. – Мы в море, на амфибии. И подпускаем тварей поближе, чтобы гасить! Вот это я понимаю, штурм!

– Осторожно, сейчас установки начнут палить, – предупредил я. – Держитесь ближе к корме.

«Мымра» очень уверенно чувствовала себя в воде, рассекала волны, чуть приподняв нос, и набрала скорость около девяти узлов.

– Это полный ход? – спросил я Чернуху.

– Половина от общей тяги, – ответила она.

Наконец, торпеды прорисовались в прицеле, и автомат управления огнем принялся самостоятельно молотить глубинными бомбами. Цели были простые, шли нахрапом, автомату ничего не стоило брать точное упреждение, согласно профилю, и он уничтожил три стаи за пятнадцать секунд, израсходовав двенадцать бомб на пятнадцать торпед.

– Сейчас начнется! – убежденно произнес Чучундра.

– Кто бы сомневался, – ответил я. – Но не дрейфь, я ночью написал хитрый профиль.

– Да я уже понял по первым залпам, – одобрил проделанную работу он.

– Получилось неплохо, – согласился я, но мне до зарезу нужен акустик. – В режиме бомбометания прицельный радар показывает только на четыре километра, а что там дальше, фиг знает.

Бодрого не надо было упрашивать, он протиснулся через верхний люк, положил карабин на пол, уселся в кресло и запустил обзорный радар.

Время работало на нас, с каждой минутой мы не только удалялись от берега, но и приближались к платформе. Согласно данным Вершинского она располагалась в десяти километрах от берега, и мы в прошлую вылазку это, можно сказать, подтвердили, напоровшись на боевое охранение в пяти километрах от берега. «Мымра» делала три километра за десять минут, и при такой скорости торпеды, а они вдвое быстрее нас, скоро подтянутся со всех сторон.

Бодрый уже был накачан грибком, дышать ему не требовалось, а потому он, не поднимая забрало шлема, пробурчал в эфир что-то не внятное. Я глянул на его монитор, и мне чуть дурно не сделалось.

С востока и с запада показались не десятки, а сотни целей. Вот тут-то у меня мурашки по коже забегали – будь здоров.

– Вот и начинается, – с напряжением в голосе произнес Бодрый.

«Зажмут», – подумал я, ощущая зарождающуюся панику.

В первую очередь, если быть честным, я подумал про расческу. В случае крайней опасности можно всем дать по микродозе реликта, я уже научился одергивать руку с нужной скоростью. «Мымру» потопят, конечно, но все доберемся до берега.

И тут у меня в голове промелькнула еще более шальная мысль, от которой кровь едва не заледенела в жилах. Когда Ксюша, лизнув меня за ухом, показала, как вынимается штырь запора на наруче, она не вынимала его. Просто показала, в какую сторону повернуть, чтобы освободить защелку.

– Чайка на связь, – стараясь держать голос спокойным, вызвал я.

– На связи. Что случилось?

– Ты наруч пробовала реально снимать с руки?

– Нет. Нафиг оно мне?

– Если зажмут, можно всем дать реликт. Но, если честно, я не уверен, что ты его снимешь.

– Гонишь? – Ее голос напрягся.

– Я думаю, Хай нарочно запер расческу, чтобы только ты могла ее использовать. Чтобы не дать нам соблазна накачаться реликтом, чтобы мы нашли способ выкрутиться без него.

Воцарилась пауза. А затем в наушниках раздался голос Чучундры:

– Ты прав, штырь не вынуть. Запор щелкает, но штырь не выходит.

«Убью, – подумал я про Вершинского. – Вызову на дуэль, и убью».

Но для этого надо было самим найти способ выжить.

– Ладно, народ, без паники! – произнес в эфире Бодрый. – Мы и не думали реликтом закидываться. Чего вы так ошалели? У нас боеприпасов полон отсек. Отступать один хрен не получится.

Он был прав. Через минуту радар показал триста тварей с восточного фланга, четыреста с западного и пятьсот прямо по курсу, это уже боевое охранение платформы. Больше тысячи. И за время боя без сомнения подтянутся еще. При этом бомб у нас тысяча двести восемьдесят. На пределе даже для сдерживания этого натиска. К счастью, еще столько же ракет, но под них у меня не был написан профиль, а автомат стал бы бить по принципу одна ракета, одна цель, что нас в текущей ситуации никак не устраивало.

– Мне нужен второй стрелок! – сообщил я, стараясь держать себя в руках.

– Может, и командир тогда не помешает? – с насмешкой уточнил Чучундра.

Я не ответил. Они с Ксюшей протиснулись через люк и, отложив карабины, заняли свои места. Экипаж собрался в полном составе. Ксюше пришлось распихать ногами кассеты с гарпунами, а то мешали давить на спусковую педаль.

Бодрый вывел обзорную проекцию на монитор Чучундры.

– Столько я даже во сне не видел, – признался тот. – Заводит. Аж в жопе щекотно.

– Ага, – подтвердила Чернуха, демонстративно поерзав задом по креслу.

Я глянул на свой радар. Он всегда показывал цели только на эффективных дистанциях поражения, чтобы не пестрить на экране лишним. Для бомбометания это были четыре километра, и на этой дистанции меток становилось все больше и больше. Но я не спешил. Мне пришла в голову рациональная идея.

– Чайка, я сейчас переключу пульт на управление дополнительной ракетной установкой. Пока твари не начали наседать, лучше расходовать ракеты, заодно оценим их эффективность в качестве бомб. Профиля для ракет у меня нет, поэтому выбирать точку буду вручную, бить в те места, где тварей погуще, чтобы вызвать вторичные детонации. А ты возьми на себя подводные ракеты.

– Вот дьявол! – воскликнула Ксюша. – Мы про них забыли совсем! А их до фига.

– Именно. Заряды под брюхом, тысяча штук.

Ксюша перевела свой модуль в режим контроля подводных ракет, а я переключился на нештатную ракетную установку, расположенную на крыше.

Монитор тут же перешел в ракетный режим с дальностью поражения до двадцати километров, и показал мне такую уйму целей, что у меня ком в горле застрял.

Глава 24. «МИНА»

Изумрудные метки торпед двигались в прицельной сетке полярных координат, стягиваясь к центру экрана. Я ощутил, что мне воздуха не хватает, как бывает, если позволить себе лишние нагрузки на грибковом дыхании. Но грибок я еще не принял, не он мне мешал, а холодный прилипчивый страх. Он затормаживал движения, мешал дышать, от него мурашки по спине бегали, размером с ручную глубинную бомбочку.

Все с самого начала пошло не так. Мы не там, где планировали, вышли в море, сделав крюк на восток. Чучундра хотел использовать боевых пловцов, как основную ударную силу, но мы все, по воле обстоятельств, оказались не в море, а в отсеке, за нашими пультами. Я весь вечер работал над профилем, который пригодился для отстрела всего двух бомбовых кассет. Еще мы забыли про подводные ракеты, но теперь они могли спасти положение.

Биотехов же оказалось значительно больше, чем мы думали, разрабатывая наш план. Ну и мы остались без расчески, так как Вершинский, дьявол его забери, позаботился, чтобы мы ее не достали без его дозволения. Даже ради спасения жизни. Такая у нас вышла стартовая позиция перед натиском тысячи смертельно опасных тварей. Назад вернуться тоже не реально, мы отмахали уже три километра от берега и торпеды нас догонят при попытке к позорному бегству.

В общем, нам оставалось только принять бой. Ксюша взяла на себя управление подводными ракетами, а я подключил основную ручку к нештатной ракетной установке, с четырьмя кассетами в автомате заряжания. К счастью, пульт управления огнем был создан по подобию тех, что стояли на симуляторах батипланов, а там Ксюша с подводными ракетами всегда показывала высший класс. Она разработала несколько формул, с каким интервалом и куда запускать снаряды, чтобы не дать тварям шанс увернуться.

Биотехи, подобно рою фантастических светлячков на радарной проекции, сформировали на востоке широкий рукав, нечто вроде щупальца, потянувшегося к нам. Западный фланг при этом, наоборот, изогнулся полумесяцем, выдвинув рога с юга и с севера, впереди и позади нас, чтоб не дать нам ни к платформе продвинуться, ни вернуться на берег.

– Восточный рукав плотный, попробую его проредить, – сообщила Ксюша. – А ты займись западным флангом.

Она тут же трижды нажала пусковую педаль, отправляя три реактивных подводных снаряда к цели. Пусковые аппараты были направлены вперед, их нельзя было развернуть, поэтому ракеты, описав короткие дуги рубиновыми метками на радаре, заложили вираж и устремились к цели. Их скорость под водой была колоссальная, так как они двигались не в жидкой среде, а формировали вокруг себя кокон из пара, и мчались в нем, как в воздухе, на маршевых реактивных двигателях. Они делали сто тридцать восемь метров за секунду, но при этом прицельную дистанцию в три километра преодолевали за пятьдесят четыре секунды. Это много, в бою это целая вечность. Такое большое подлетное время дало бы шанс тварям увернуться, если бы ракетами нельзя было управлять на траектории. Но именно в управлении несколькими ракетами одновременно, Ксюша преуспела в огромной степени.

Она привязывала все три ракеты к одной ручке, и управляла ими, как одной, а колесиком энкодера меняла, по мере надобности, только боковой интервал, делая строй более или менее плотным. Если же возникала необходимость, Ксюша могла щелчком энкодера взять управление надпервой выпущенной ракетой, оставив остальные неуправляемыми, следующим щелчком над второй, и так далее. Головные части ракет были устроены таким образом, что сами взрывались, если в зоне детонации окажется сразу три биотеха, но подрыв можно было отменить нажатием кнопки на ручке, чтобы провести ракеты, например, вглубь строя, а при необходимости подорвать все три ракеты разом вторым нажатием на пусковую педаль. Недостатком такой схемы было лишь то, что пока ракеты на траектории, нельзя было выпустить с того же пульта вторую тройку.

Глядеть на Ксюшу, когда она управляет ракетами было столь же увлекательно, как на барабанщика во время концерта, но мне было не до эстетических удовольствий. Пришлось заняться своим делом и разобраться, куда стрелять.

Скорость моих снарядов была больше, и составляла триста двадцать метров в секунду. Те же три километра они преодолевали за девять секунд. Но главным их преимуществом было то, что биотехи не могли их сканировать ультразвуком, в отличие от подводных ракет, а значит, не могли осознанно увернуться. Управлять моими ракетами вручную было сложно и почти всегда бессмысленно, но зато они имели систему самонаведения по радарным меткам, что позволяло контролировать огонь путем тактически верного выбора целей.

Стрелять по тварям, которые отрезали нам путь к берегу, пока не имело смысла. Вот когда они зайдут с тыла и начнут нагонять «Мымру», тут уже будет дело другое, а сейчас куда важнее было расчистить себе дорогу к платформе. Я указал автомату четыре разрозненных цели прямо по курсу, но так, чтобы каждое попадание вызвало бы побольше вторичных детонаций.

Когда я нажал пусковую педаль, с крыши донеслось душераздирающее шипение ракетного пуска. Четыре рубиновых искорки на радарной проекции устремились вперед, навстречу густому изумрудному мерцанию целей, но я не стал ждать все двадцать секунд подлетного времени, а указал еще четыре цели, дал новый пуск, еще цели, еще пуск. Так, пятью пакетными залпами я опустошил установку, и она ушла на перезарядку, пока еще первые ракеты не достигли цели.

Я не стал бить по ближайшим к нам тварям, на текущей дистанции это не имело большого смысла. Вместо этого я направил снаряды вглубь рядов противника, туда, где они располагались плотнее всего. Двадцать секунд ракеты с оглушительным воем пронзали воздух, и, преодолев почти семь километров, на полном ходу врубились в морскую гладь, подняв фонтаны брызг. Достигнув глубины в шесть метров, они подорвались, прессуя воду ударной волной. При этом в радиусе поражения каждой головной части находилось не менее десятка тварей, которые рванули почти одновременно, подняв такой столб воды, что его можно было визуально различить на ходовом мониторе.

Экран пошел зеленой рябью, а броня «Мымры"загудела от докатавшихся до нас вибраций. Мой залп уничтожил боле двухсот тварей по курсу, а Ксюше удалось перебить часть сил восточного фланга, вытянувшуюся к нам, подобно зеленому щупальцу. Конец «щупальца» уцелел, в нем бы около трех сотен тварей, но зато волна детонаций пошла вглубь, оторвав авангард от остальных сил.

– Не трать ракеты! – предупредил я Ксюшу. – Приблизятся на два километра, мой бомбовый профиль ими сам займется. Нам сейчас не столько фланги важны, сколько прорваться к платформе.

– По курсу лучше ты расчищай, – ответила Ксюша. – У тебя ракеты быстрее.

Она была права. Нормальная скорость патрульных торпед составляла порядка двадцати узлов, они ее могли держать достаточно долго без отдыха. На коротких дистанциях и пиковых нагрузках твари способны делать рывки со скоростью в тридцать узлов, а некоторые в сорок. Но даже такая скорость позволяла им преодолевать прицельную дистанцию в три километра не быстрее, чем за четыре минуты. За это время мы могли уничтожить любую стаю, которая ляжет на атакующий курс с фланга. Хватило бы боеприпасов и огня, с учетом времени перезарядки. Потому что если они попрут всей массой, я устану кассеты таскать.

Впрочем, всей массой они попереть не могли. Амфибия не стояла на месте, мы на средней тяге двигались со скоростью девять узлов, а это почти половина от нормальной скорости патрульной торпеды. Твари были вынуждены, во-первых, брать не слабое упреждение, а во-вторых, они не могли сбиваться в слишком плотные стаи. При выходе на атакующий курс им необходимо было либо держать интервал побольше, чтобы не накрывало вторичными детонациями, либо формировать небольшие группы по две-три особи, чтобы не жалко было взрываться всем при подрыве одной. Не то что это сулило нам радужные перспективы, но хоть как-то ограничивало господство противника.

На самом деле мы отыграли стандартное начало партии между охотниками и биотехами. Первые залпы охотников всегда несут значительное разорение в рядах торпед, поскольку платформа таким образом создает для себя первичное представление о масштабах рейда, о характере используемых вооружений, скорости и маневренности используемых плавсредств или средств доставки боевых пловцов. Когда представление создано, платформа перестает гнать торпеды валом, она начинает создавать тактические гипотезы и проверять их, постоянно совершенствуясь в нападении. Она учится в рамках каждого рейда, а так же помнит весь собственный опыт столкновений с людьми и, как считал Вершинский, способна обмениваться опытом с другими платформами по неисследованным каналам связи. Поэтому в каждом рейде начало было воодушевляющим, но чем дальше, тем хитрее становились твари, и тем труднее приходилось людям.

Через минуту недобитые Ксюшей торпеды вошли в зону действия профиля «разделяй и властвуй». Две дополнительных бомбовых установки начали отстреливать пакеты по четыре бомбы, не давая приблизиться тварям с восточного фланга. А я ждал со стороны платформы удара главным калибром. Для нее пришло время проверить готовность и результативность наших зенитных средств.

Платформа меня не разочаровала.

– Ракетная атака! – доложил Бодрый. – Цель низколетящая, скоростная. Курс встречный, удаление пять километров.

Штатная установка «Мымры» была заряжена бомбами, от не толку ноль, поэтому я перекинул зенитный профиль на только что перезаряженную дополнительную установку, и автомат управления огнем тут же сообщил об успешном захвате цели. В прицельной сетке моего монитора появилась тяжелая изумрудная капля, быстро стекающая от верхнего края к центру экрана.

«Мымра» выпустила в ответ два снаряда, потом еще один, с небольшой задержкой.

– Маневрирует, зараза! – с удивлением сообщил Бодрый.

– На таком расстоянии у нее есть время на маневры, – объяснила Ксюша.

Но это было пустое, так как наши ракеты имели систему самонаведения, от их так запросто не увернешься. Я проследил, как три рубиновых искорки настигли и стерли с монитора зеленую каплю.

– Цель уничтожена! – доложил Бодрый.

Теперь платформа по нам вряд ли станет пулять. Она проверила наличие у нас зенитных средств, мы проверку прошли с честью, и теперь нам следовало больше думать о продвижении вперед и обороне флангов, чем об угрозе с неба. Пока мой профиль справлялся с обороной прекрасно, даже лучше, чем я ожидал. Все же интеллект у квантового вычислителя «Мымры» был не слабый, и она быстро училась.

К примеру, если поначалу она использовала мой профиль сразу, как только в зоне прицельной дистанции появлялось больше трех торпед, то после отстрела сорока бомб она изменила тактику. Теперь она, самостоятельно строя гипотезы о возможной плотности биотехов, давала тварям не только зайти в зону поражения, но и приблизиться, после чего отправляла пакет, согласно моему алгоритму, уничтожая четырьмя бомбами по два десятка торпед, а иногда и больше. Причем, ее вычислительной мощности хватало на анализ обстановки как по правому, так и по левому флангу, что освободило меня и Ксюшу для главной задачи, которая состояла в расчистке пути по курсу.

Чтобы занять нас обоих, я вывел штатную установку из профиля «разделяй и властвуй», после чего перезарядил ее ракетами вместо бомб.

– Бери на себе штатную, – попросил я Ксюшу. – Моя дополнительная. Формула два.

Ксюша довольно хмыкнула и провернула колесико энкодера, переводя свой пульт в режим управления ракетами. Ну, мы и дали в сорок стволов так, у дьявола в аду крышки с котлов слетели. Ксюша лупила слева направо, я справа налево, и не залпами, а прицельно, по самым густым участкам меток на радаре.

– Ха! – произнес Бодрый.

Он вывел на свой экран статистику пораженных целей и разделил ее на две части, в зависимости от того, с какой установки был нанесен удар.

– Соревнование решил устроить? – пробурчал я, не отрываясь от корректировки огня.

– Вы жгите, жгите! – отшутился он.

Наши ракеты рубиновыми искрами мчались через паутину прицельной сетки расчищая проход к платформе. Я глянул на ходовой монитор Чернухи, там все небо было исчерчено росчерками дымных трасс, а позади нас тянулся клубящийся шлейф дыма от работы пусковых ускорителей.

– Можешь добавить ходу? – спросил Чучундра.

– А надо? – уточнила Чернуха.

– Проход удлиняется, могли бы и ускориться.

– Не горячись, – посоветовала она. – Моя бабушка говорила, что цыплят считают по осени. Пусть у турбины лучше будет запас.

Чучундра не стал давить, видимо понял, что Чернуха права.

Я лупил и лупил, стараясь обогнать Ксюшу по числу пораженных целей, а Бодрый меня подначивал. Я уже вел с отрывом в полсотни тварей, но тут индикатор боеготовности моей установки загорелся красным. Это означало опустошение автомата заряжания. Он вмещал всего четыре кассеты, так что, когда они закончились, мне пришлось заняться физической работой.

– Бодрый, помоги! – попросил я.

– Он на грибке! – осадил меня Чучундра. – Ему нельзя много двигаться. К тому же без акустика не ровен час нарваться.

Все были правы вокруг, все, кроме меня. А мне оставалось только лезть в жилой отсек и переть на себе пятидесятикилограмовую кассету с ракетами. Вот только я ее смог дотянуть лишь до люка, да и то волоком. Тяжелая она была, как смена на камбузе при порядках Дохтера.

– За пульт! – велела мне Ксюша.

Я мысленно выругался, но перечить не стал. Пришлось сменить ее за пультом, а Ксюша, без видимого усилия, подняла кассету и запихнула на крышу через верхний люк. Но дальше она не знала, что делать. Я перевел микшер автомата управления огнем на ноль процентов участия стрелка и хотел выбрался на крышу, чтобы допереть кассету до установки, но рифленая перчатка гидрокостюма прилипла к раскаленной броне сразу, как я до нее дотронулся. А чего еще было ожидать, если реактивные установки несколько минут молотят без перерыва, облизывая броню факелами стартовых ускорителей?

– Пипец! – я спрыгнул вниз и показал оплавленный материал. – Там ад!

Ксюша картинно закатила глаза, мол, мне что, вообще все самой делать?

– Объясняй, как заряжать, – велела она и принялась отстегивать сферический шлем гидрокостюма.

Справившись с этим, она разделась до гола, чтобы не портить синтетическую ткань купальника, и выслушав мои объяснения, полезла на крышу. Через минуту индикатор показал, что первая кассета легла в зарядный стек.

Для экономии времени я выволок следующую кассету и, оставив ее под проемом люка, полез за следующей. Так я таскал кассеты, пока Ксюша не наполнила бункер штатной установки и автомат заряжания дополнительной.

Закончив с этим, она проскользнула обратно в отсек. На ее коже догорали частицы твердого топлива, наверное, попала под факел ускорителя бомбы при залпе. Дым был едким, я помотал ладонью перед лицом.

Одеваться Ксюша не стала, ей было лень. Да и правильно, все равно мы за пару минут снова опустошим все стеки, и ей придется лезть на крышу снова.

– Мина! – внезапно выкрикнул Бодрый.

Чернуха, умничка, без дополнительной команды разомкнула трансмиссию «Мымры», и та легла в дрейф, некоторое время скользя через волны по инерции. Переть на мину было бы намного хуже, чем дрейфовать, хотя и в дрейфе нас запросто могли зажать в кольцо и торпедировать. Но мина – верная смерть.

– Мина морского класса, шесть тонн нитрожира, – добавил Бодрый.

Все устремили взгляды на Чучундру.

– Ракетами можно достать? – спросил он у меня.

– Трудно сказать, – честно ответил я. – Обычно торпеды перехватывают любые снаряды на малых глубинах, не дают им достигнуть мины или платформы. Иначе можно было бы с баллистиков бомбить.

– Займись обороной, – велела мне Ксюша. – Нас за пару минут зажмут со всех сторон. Не дай им нас торпедировать, бомбы настрой на все эшелоны, чтобы никто не ударил снизу, из глубины. До сероводорода сто метров, значит, разбей глубину на три зоны по тридцать метров и пусть автомат долбит.

Я, не теряя времени, покопался в памяти «Мымры» и нашел профиль с нужными характеристиками. Обозначив ему нижний предел глубины в сто метров, я передал под его управление все огневые средства, кроме подводных ракет. Я понял, что именно ими ситуацию с миной собирается решить Ксюша

– Нет, – остановила она меня. – Одну бомбовую установку оставь в резерве. Она будет нашим козырем. И одна ракетная нам нужна.

– Это как? – не понял я, но отключил одну из дополнительных установок от профиля.

– Просто выполняй, что скажу, – велела Ксюша.

Время работало против нас. Чем дольше мы проболтаемся в дрейфе, чем меньше у нас шансов отбиться. Даже при безупречной работе оборонного профиля мы все равно продержимся не дольше, чем у нас хватит боеприпасов. А это не так уж долго, с учетом численности биотехов. В общем, мне оставалось довериться Ксюше. У нее явно была сформировавшаяся и понятная ей идея. Просто ей некогда было все объяснять.

Ксюша выпустила подводную ракету, скорее всего для проверки реакции биотехов, и повела ее прямо, нахрапом, на мину. Как мы и ожидали, одна из торпед тут же вышла на перехват и подорвала наш снаряд вместе с собой.

– Сверху! – велела Ксюша.

Я понял, что она имеет ввиду такой же маневр, но с воздуха. Увеличив дистанцию обнаружения так, что от меток на мониторе в глазах запестрило, я попросил Бодрого маркировать для меня мину, потому что ее в мельтешении было не различить. Одна из меток стала васильковой, и я выбрал ее как цель для захвата и шарахнул ракетой. Снаряд, падающий с неба, торпеды не могли оперативно отслеживать, поэтому кинулись на перехват, когда ракета оказалась в воде. Но тоже справились с этим успешно.

– Мы ьак весь боекомплект изведем! – забеспокоился Чучундра. – Возвращаемся! Бомб на прорыв к берегу хватит.

– Бодрый, заткни его, – спокойно велела Ксюша.

Бодрый без затей показал Чучундре кулак, и тот заткнулся, но вскоре начал задыхаться, так как перенервничал, а грибок в крови этого не любит. Чернуха стянула с него пузырь шлема и влепила две звучных пощечины. Чучундра очухался, и у него снова порозовели губы.

– Действуем так, – сказала мне Ксюша. – По моей команде пуляешь все девятнадцать ракет вокруг мины, чтобы занять тварей. Понял?

– Два, квадратом. – Я кивнул, примерно понимая, что она задумала. – Жду команды.

Ксюша выпустила три подводных ракеты с минимальным боковым интервалом, и, едва те вышли из аппаратов, увела их в глубину почти вертикально, до самого сероводородного слоя. Там биотехи их достать не могли. Они попытались броситься следом, но скорость ракет в паровом коконе была несравнимо выше.

Когда ракеты преодолели половину расстояния до мины, Ксюша дала мне команду, и я наступил на пусковую педаль, заранее обозначив васильковую искру, как цель. На крыше шарахнуло ревом полного залпа.

– Чернуха, средний ход! – приказала Ксюша.

«Мымра», врубив водометы, начала разгоняться.

Подводные ракеты продолжали мчаться ниже границы сероводородного слоя, а мои, постоянно увеличивая боковой интервал, описывали баллистические дуги в небе.

И тут у платформы нервы не выдержали. Она, скорее всего, догадалась о сути нашего маневра, и, понимая, что торпед на участке просто не хватит, шарахнула главным калибром, в попытке разметать выпущенные мной баллистические снаряды. Но Ксюша не зря попросила меня дать разреженный залп – мощности биотехнологического фугаса при таком разбросе не хватило бы на поражение всех целей.

Через пару секунд на ходовом мониторе полыхнуло яркой вспышкой, и половина выпущенных мною ракет перестала существовать. Но к этому времени установка перезарядилась, и я дал еще один залп, копию прежнего. Бомбовые установки при этом тоже не переставали молотить по профилю «разделяй и властвуй», обеспечивая оборону от напирающих со всех сторон тварей.

– А теперь настрой бомбы на глубину сто двадцать метров, а дай полный залп с удалением в два километра по курсу! – приказала мне Ксюша.

И я сразу понял зачем ей понадобилась бомбовая установка в резерве. Ксюша решила взбаламутить сероводород, поднять его выше, и прикрыть нас снизу. Идея была превосходной и я тут же нажал пусковую педаль.

Преодолев два километра, бомбы упали в воду, но ни одна торпеда не стала их перехватывать, так как все они легли далеко от мины. Зато твари гурьбой кинулись на перехват ракет. Да и пусть. Не они должны были сыграть решающую роль в этой схватке.

Пока биотехи разделывались с моими ракетами, не давая им приблизиться к мине, бомбы достигли сероводородного слоя и так согласованно рванули, что подняли отраву до самой поверхности моря. К этому моменту подводные ракеты, продолжая двигаться в недоступной тварям сероводородной зоне, достигли точки почти точно под миной, и Ксюша повела их вертикально вверх. Одну из них торпеды все же успели перехватить, но выше они не могли взрываться, так как это привело бы к детонации самой мины. Ксюша выждала еще несколько секунд, и с видимым удовольствием нажала пусковую педаль.

Радар густо пошел зеленой рябью, а Ксюша, не медля, тут же выпустила еще три подводных ракеты, и снова увела их в сероводородный слой.

– Чернуха, приготовиться к развороту! – приказала Ксюша. – Бодрый, как только увидишь платформу, маркируй ее для меня.

– Понял!

Я тоже догадался, что Ксюша задумала. Да и платформа тоже сообразила. Поэтому она приказала торпедам бросаться в сероводородный слой на перехват ракет. Твари погружались ниже ста метров, но им не хватало дыхания, и они взрывались, не достигнув цели. Каждый такой взрыв поднимал из глубины невидимый фонтан смертельной для биотехов отравы, и вскоре прямо по курсу образовалась достаточно широкая и длинная безопасная зона, в которой нас никто не смог бы достать. Километрах в трех, видимо задыхаясь, рванула еще одна мина.

Я остановил выполнение всех профилей, а Ксюша довела ракеты до границы зоны обнаружения и там подорвала их в глубине сероводородного слоя, подняв приличную порцию отравы и еще больше удлинив безопасную зону.

Воцарилась оглушающая звенящая тишина, в которой медленно проявился вой турбин и гул водометов.

– Перезарядка! – скомандовала Ксюша.

И правда, пора было зарядить автоматы новыми кассетами с бомбами и ракетами. Мы занялись с ней этим по уже отработанной схеме, а когда почти закончили, Бодрый выкрикнул.

– Платформа!

Я бросил взгляд на свой монитор и увидел там новую васильковую искру.

– Ход не сбавлять! – просунув голову через люк, приказала Ксюша. – Курс атакующий.

Я достал инъектор и впрыснул себе грибок. Ощущения от него поначалу весьма неприятные, поэтому надо было их пережить раньше, чем от нас всех потребуются новые активные действия.

Глава 25. «ГЛАВНЫЙ КАЛИБР»

«Мымра» уверенно двигалась к цели, продавливая воду скошенным броневым обтекателем, турбина ровно выла на средней мощности, приводя во вращение роторы водометов.

– «Гадины» подтягиваются, – сообщил Бодрый. – С правого борта.

«Гадинами» Вершинский называл глубинные автономные торпеды класса ГАТ с массой заряда от двадцати до сорока килограммов нитрожира. Эти неуклюжие пожиратели планктона с трудом могли догнать надводный корабль, но зато имели внушительный заряд, способный пробить обшивку сразу в нескольких отсеках. Это были скорее мины, способные перемещаться, чем торпеды в прямом смысле слова, они не обладали быстротой и маневренностью хищников, вроде «Сирен» и «Стрелок», но нам их скорости хватит за глаза и за уши, так как «Мымра» на пределе мощности вряд ли разовьет скорость больше пятнадцати узлов.

– Детонация по правому борту! – сообщил Бодрый.

Броня ухнула и загудела от приличного гидродинамического удара, а с обшивки над моим пультом посыпалась сварочная окалина.

– Если бы рванула метров на сто ближе, из нас говно бы вышибло, – прикинул Чучундра.

Но ближе «Гадинам» пока было не подобраться, так как нас защищала со всех сторон поднятая взрывами сероводородная муть, простиравшаяся более чем на двести метров от каждого борта и на километр по курсу. Твари взрывались от бессилия, я знал. Они разгонялись, пытаясь по инерции преодолеть расстояние до цели, но отрава их убивала раньше, и они подрывались в конвульсиях.

– Мина, азимут тридцать! – сообщил Бодрый. – Удаление две семьсот.

Мы вошли в боевое охранение глубже, чем в прошлый раз. Так близко к платформе его структура меняется. Мин становится больше, в том числе, и тяжелых, и стоят они густо, почти на расстоянии вторичной детонации одна от другой.

– Ход не сбавлять! – приказал Чучундра. – Дистанция приличная, успеем уничтожить.

Ксюша тут же выпустила три подводных ракеты, увела их в сероводородный слой и, под защитой отравы, направила к мине. Вот только пошло все не так, как в предыдущий раз. Платформа училась, набиралась опыта, делала выводы из нашей тактики и разрабатывала эффективные меры противодействия. Так было всегда. На другое не было смысла рассчитывать, но все равно мы оказались не готовы к решительному изменению тактики.

– Смена глубины! – доложил Бодрый. – Мина разматывает якорный жгут и всплывает!

– Долговязый, сверху! – крикнула Ксюша.

Я тут же установил васильковую искорку в качестве цели для залпа, но мина была еще слишком глубоко для удара бомбами. Торпеды, ринувшись разом, могли без труда перехватить мои снаряды, способные погружаться не быстрее, чем пять километров в час. Надо было дождаться, когда мина всплывет ближе к поверхности, только в этом случае мой огонь сверху мог оказаться хоть сколько-нибудь эффективным. Но и этого шанса платформа нам не дала. Она каким-то непостижимым образом держала связь со всеми тварями боевого охранения и управляла ими слаженно и эффективно.

– Мина остановилась! – произнес Бодрый.

Я выжал спусковую педаль, в надежде, что залп достигнет цели. В это же время Ксюшины ракеты вырвались из сероводородного слоя и устремились вверх, но тут же были перехвачены двойкой юрких «Стрелок». Ксюше оставалось лишь в бессильной злобе пнуть пусковую педаль, в надежде, что когда ракеты взорвутся, мину зацепит вторичной детонацией. Но этого не произошло. Ударная волна потеряла мощность раньше, чем достигла цели.

– Мина снова набирает глубину! – услышал я голос Бодрого.

Ясно стало, что мой залп тоже не достигнет цели. Так и вышло – две «Гадины» бросились на перехват и каждая, подорвавшись, уничтожила по десть глубинных бомб.

Чернуха глянула на Чучундру. Все понимали, что надо тормозить, а если подойдем ближе, броня может не выдержать подрыва многотонной мины.

– Ксюша, мути воду под миной! – приказал Чучундра.

Ксюша выпустила еще три ракеты, но на этот раз с большим интервалом, увела их в сероводородный слой, направила к мине, и подорвала на глубине в сто двадцать метров, выбросив к поверхности клубы насыщенной ядом воды. Это был отличный ход, точно смертельный для мины.

Я глянул на радар и понял, что нам придется несладко в любом случае. Было ясно, что мина попала в отравленную зону и задыхается, что она не продержится долго, но мы со скоростью девять узлов продолжали к ней приближаться, сокращая и без того уже опасную дистанцию до нее.

И тут изображение на мониторе пошло густой зеленой рябью. К счастью. Потому что тут чем раньше взорвется, тем меньше урона нам нанесет.

– Детонация! – доложил Бодрый.

Я невольно напрягся, и тут нас накрыло ударной волной. Да так шарахнуло, что броня заскрежетала, окалина посыпалась со всех сварных швов, а проекция сонара сделалась черной.

«Только бы роторы водометов не погнуло!» – подумал я, а вслух выкрикнул.

– Датчик сонара сдох!

– Обойдемся! – ответил Чучундра. – Мы на точке! Полный залп по платформе всеми огневыми средствами!

Я четырежды нажал пусковую педаль, почти одновременно отправив к цели шестьдесят бомб и двадцать ракет. Направляющие тут же ушли на перезарядку, а Ксюша долбанула двумя пакетами по три подводных снаряда в каждом. Управлять таким роем было уже невозможно, но он шел по траектории, оставшейся в памяти автомата управления огнем.

– Чернуха, разворот! – приказал Чучундра.

«Мымра» тут же заложила левый вираж с сильным креном на правый борт. Но нас снова немилосердно шарахнуло ударной волной. Это уже «Гадины» подобрались ближе, по мере того, как вокруг нас уменьшалась концентрация растворенного в воде ядовитого газа.

Я видел на мониторе, как торпеды боевого охранения бросились на перехват снарядов. Мне казалось, что нас выручит малая глубина, на которой угнездилась платформа, ведь от поверхности моря до отмели было восемьдесят метров, не больше, а сама платформа возвышалась еще на десять. Но все же торпедам удалось перехватить все мои ракеты и все Ксюшины, и даже больше половины глубинных бомб, а когда оставшиеся погрузились до пятидесяти метров, и торпеды уже не могли взрываться так близко к платформе, бомбы стали перехватывать биотехи ближнего обслуживающего класса. Они были созданы на основе генома головоногих моллюсков, да и на вид их не отличить было от крупного осьминога. Они попросту хватали уцелевшие бомбы, поднимали их наверх и подрывали вместе с собой на безопасном расстоянии от платформы.

Стало понятно, что платформу обычными огневыми средствами не достать, а глубинными бомбами так и вовсе, только попусту тратить снаряды.

– Надо отрезать отмель от остальной акватории! – прикинул Чучундра. – Ксюша, поднимай муть по всему периметру отмели. Долговязый, бомбами добавь мути вокруг нас, а то поджимают.

– Лучше тоже подводными ракетами, – ответил я. – Бомбы надо беречь.

– Пожалуй, – согласился Чучундра. – Чернуха, разворот, а то выйдем из зоны поражения!

«Мымра"снова накренилась, закладывая вираж и выходя на прежний курс. Я повернул колесико энкодера и переключил свой пульт на управление подводными ракетами. Их у нас было много, и самое время настало использовать этот ресурс. Дождавшись, когда Ксюша выпустит три подводных ракеты под своим управлением, я привязал к ручке еще три, и выстрели ими из аппаратов под днищем. Я повел их сразу вниз, постепенно увеличивая боковой интервал поворотом колесика, а когда они ушли на сто двадцать метров, подорвал все три разом, подняв к поверхности новую порцию яда. За это время Ксюша дала еще залп, затем снова я, и так мы долбили по очереди, пока я, перемешав воду с ядом, не отогнал тварей на триста метров от «Мымры».

Пора быдл помогать Ксюше, и я спросил, что мне делать.

– Создавай западное кольцо сероводорода вокруг платформы! – ответила она.

На самом деле это было не так просто, как хотелось бы. Дело в том, что песчаная банка, на которой выросла платформа, имела пологие склоны, а потому глубины больше сотни метров начинались от нее в километре. Круг диаметром в два километра имеет периметр больше шести километров, и нам по всему этой протяженности нужно было выставить стену из насыщенной сероводородом воды, да еще такой толщины, чтобы торпеды через нее не проскакивали по инерции. А еще хуже было, что мы представления не имели о результативности наших действий, поскольку у нас не было средств отличить отравленную воду от чистой. Нам оставалось лишь планомерно отправлять подводные ракеты и подрывать их вокруг платформы на глубине более ста метров.

К счастью, Бодрый нам очень помог. На своем мониторе, не создавая нам лишних меток в прицельной сетке, он маркировал те места, где ракеты уже взорвались, и ставил нам метки на чистой воде, по которым мы били. Но все равно это было дело нудное и не быстрое.

– Хватит боеприпасов? – минут через пять спросил Чучундра.

– Я даю указание целей в пятидесяти метрах от предыдущего взрыва, – пояснил Бодрый. – Чтобы обстрелять окружность длиной шесть километров, нам понадобится меньше полутора сотен ракет. И второй такой же круг нужен, иначе торпеды по инерции проскочат сквозь стену. Но мы уже второе кольцо начали. Уйдет триста ракет.

– Это почти половина боекомплекта. – напомнил я.

– Сколько в процентах работы проделано? – уточнил Чучундра.

– Шестьдесят, примерно, – ответила Ксюша.

– Тогда можно опробовать метод. – прикинул Чучундра. – Долговязый, дай залп. И если торпеды не смогут его перехватить, тут же надо бить по платформе подводными ракетами.

– Почему ими, а не глубинными бомбами? – удивленно спросил я.

– Потому что бомбы перехватят «осьминоги», а ракеты нет, – ответил Чучундра.

Я до этого не додумался, если честно. Все же Чучундра хороший командир, если не впадает в панику. Действительно, подводные ракеты, мчащиеся в паровом коконе, по зубам были торпедам, но никак не «осьминогам». Ракету в паровом коконе на полном ходу щупальцами не ухватишь и наверх не поволочешь. Но сначала надо пальнуть бомбами, чтобы проверить результативность сероводородной стены. Ибо, если торпеды ее проскочат, то они и подводные ракеты подорвут без труда.

– Бодрый, дай платформу! – попросил я.

Тут же на моем мониторе замерцала васильковая капля. Я передал ее автомату управления огнем, как цель, и выставил микшер на пятьдесят процентов, чтобы иметь возможность скорректировать огонь при необходимости. Штатная установка выполнила залп, сфокусировав точку попадания на поверхности моря, почти над платформой, с учетом наблюдаемого сноса течением. Пока бомбы по баллистической траектории мчались к цели, установка ушла на перезарядку.

– Чайка, надо перезарядить кассеты! – попросил я, понимая, что это самый подходящий момент. – Бодрый, докладывай о происходящем!

Мне тоже пришлось покинуть кресло, и таскать кассеты к люку, пока Ксюша голышом вылезала на крышу и заполняла автоматы заряжания дополнительных установок.

– Бомбы вошли в воду! – рассказывал в это время Бодрый. – Торпеды пошли на перехват. Не достают! Детонация. Детонация. Стена работает!

Я глянул на монитор, не скрывая радости. Скоростные «Сирены» пытались проскочить наш сероводородный барьер на скорости, но им не хватало дыхания при таких физических нагрузках, и они детонировали, еще больше смешивая воду с ядом.

– Всем аппаратам огонь! – выкрикнул Чучундра.

Я первым запрыгнул в кресло, выпустил три подводных ракеты, и загнал их в сероводородный слой. Через несколько секунд и Ксюша, проскользнув в люк, добавила еще троечку.

На мониторе зарябило – к двадцати рубиновым меткам выпущенных бомб добавились двадцать изумрудных меток «осьминогов», бросившихся на перехват. Они хватали бомбы, поднимали их ближе к поверхности и подрывали там. Но шесть подводных ракет в паровых коконах им было не остановить.

Однако через пару секунд стало ясно, что праздновать победу рано. Торпеды перестали бросаться в отравленную стену по всему периметру, а начали собираться в одном месте. Очевидно по команде платформы они могли попытаться пробить взрывами отравленное кольцо, а затем ворваться внутрь периметра для перехвата ракет.

– Чайка, еще залп! – выкрикнул я.

Ксюша, умница, не стала ничего уточнять, просто выпустила еще три ракеты и увела их в сероводородный слой. А я, тем временем передал автомату управления огнем концентрацию торпед в качестве цели, и долбанул туда бомбами из всех установок.

Чучундра тут же сориентировался в обстановке, приказал Чернухе провести разворот и мчать в сторону берега. «Мымра» выполнила крутой вираж, и, взвыв турбинами, присела на корму, набрав скорость. Автомат управления захватил цель и долбил бомбами уже без моего участия, в самую гущу.

Ну и каша там началась! Бомбы, замедлители которых были выставлены автоматом на разные глубины, принялись подрываться, торпеды кидались им наперехват, тоже взрывались. Все это не слабо перемешало воду, вблизи поверхности, очистив ее от яда, и часть торпед все же ворвалась внутрь периметра. Когда первые три ракеты вышли из сероводородного слоя, две «Гадины», согласованно рванув на расстоянии вторичной детонации, разом уничтожили всю тройку. Но остальным тварям не давали прорваться непрерывно падающие сверху бомбы.

Наконец, шесть наших ракет с большим интервалом вышли из сероводородного слоя в километре от платформы. Две попали под удар оставшейся «Гадины», но оставшиеся четыре все же добрались до платформы и поразили ее в четырех местах вырвав огромные куски плоти.

Я выпустил еще три подводных ракеты, и Ксюша следом за мной. Управлять ими уже не было смысла, они знали цель и мчались к ней по траектории, оставшейся в памяти автомата управления огнем. С крыши все установки непрерывно молотили бомбами. Но эта лавина огня работала на уничтожение платформы, она не защищала нас, тогда как «Мымра», двигаясь в сторону берега, могла в любой момент покинуть отравленную акваторию и подвергнуться массированному нападению со всех сторон. Нам нечего этому было противопоставить, так как на поднятие мути с придонных слоев у нгас попросту огня не хватало.

Но тут обстановка еще ухудшилась, хотя казалось, что некуда. Произошло то, чего никто уже не ожидал. Умирающая платформа ударила по нам сразу двумя оставшимися биотехнологическими ракетами. Главным своим калибром. Да еще с такой дистанции, что применить ружье я уже физически не успевал.

– Пипец! – выдохнул Бодрый, увидев на радаре две крупных изумрудных капли, стекающих к центру экрана.

В общем-то, он был прав. Все наши огневые средства были нацелены на платформу и на торпеды, установки заряжены глубинными бомбами, а ими ракету не остановишь. Ружье применить не было времени. Подводные ракеты могут поражать цели только в родной стихии. Нам нечем было защититься от атаки с воздуха, чего я очень боялся еще вчера. И вот мой страх материализовался, как в дурном сне. Вот только это был, к сожалению, не сон.

Вспомнив про вчерашние опасения, я тут же вспомнил и о пришедшем тогда решении. Ведь я не зря половину ночи просидел над модификацией профилей автомата! Я ведь скопировал зенитный профиль с основной установки и переделал его так, чтобы он мог управлять пулеметами, установив заградительный огонь. Вот только направлены они были вперед, а ракеты приближались с кормы.

– Чернуха, разворот! – выкрикнул я.

«Мымра» развернулась почти на месте, едва не выкинув меня из кресла, но я удержался, активировал систему, и пулеметы тут же начали молотить по правой ракете. Но вторую остановить уже не получилось бы точно. С одной бы справиться!

Ксюша, моментально сообразив, что происходит, стремительно рванула через люк на крышу. За грохотом и шипением стартовых ускорителей невозможно было услышать, что она делает, но через миг янтарная капля вырвалась из центра экрана и устремилась навстречу левой ракете.

– Гравилет! – выкрикнул Чучундра.

Да, это был гравилет. Ксюша сорвала крепежный фал, запрыгнула в седло, и рванула одноместный летающий мотоцикл на перехват, молотя по ракете из бортовых спаренных пулеметов. Длинными очередями удалось повредить мышцы рулевых плоскостей, ракета клюнула носом и взорвалась, но уже так близко от гравилета, что ударной волной с его рамы сорвало приводы и турбины. Остатки машины вместе с Ксюшей рухнули в море, за пределами отравленной зоны, метрах в ста к востоку от ее границы.

Но и платформе тоже пришел конец – последние три ракеты, выпущенные Ксюшей, ударили в тушу на отмели, одна рванула в непосредственной близости от полости с нитрожиром, и все десять тонн мощной взрывчатки детонировали, спрессовав воду ударной волной. Через миг часть торпед и все мины боевого охранения тоже шарахнули, но их мощность была несоизмеримо меньше, она уже для нас не представляла угрозу.

Но и безоблачным наше положение невозможно было назвать. Во-первых, Ксюша оказалась в воде за пределами безопасной зоны. Голая, без оружия, без водометов. Какое-то время она выдержит натиск торпед, но затем наступит предел ударной нагрузки реликтового периода, и никто не знал, что будет дальше. Успеет инъектор Вершинского ввести Ксюшу в новый период, или ее тело, ставшее уязвимым, торпеды изуродуют взрывами. Во-вторых, автоматы заряжания дополнительных установок опустели, и никто не смог бы их перезарядить, кроме Ксюши. В-третьих, мы не могли двигаться к берегу, оставив за кормой Ксюшу, и Чернуха тут же разомкнула трансмиссию, остановив роторы водометов. «Мымра» закачалась на волнах.

Гул боя почти стих, лишь штатная установка, в бункере которой оставались кассеты, продолжала долбить по торпедам, то и дело уходя на перезарядку. Я ее остановил, чтобы попусту не тратила боеприпасы. Воцарилась полная тишина, сквозь которую мы расслышали завывание ветра в открытом люке и тихий плеск волн о правый борт.

Мы переглянулись. Что делать дальше не знал никто.

Глава 26. «НА ГОЛОДНОМ ПАЙКЕ»

К счастью маркер гравилета продолжал отображаться на мониторе янтарной каплей, и Бодрый тут же взял пеленг на случай, если твари разнесут машину вдребезги вместе с маячком. Торпеды ринулись на Ксюшу, но не всей массой, а так, чтобы не подрываться попусту. Вдалеке мощно ухнуло, потом еще и еще.

Я по опыту знал, что пара-тройка прямых попаданий не выведет Ксюшу из текущего периода, но если ее атакует пара десятков торпед, ей точно придет конец. У меня мозг едва ни вскипел от попыток найти спасительное решение.

– Бодрый! – выкрикнул я. – За огневой пульт!

Его не надо было упрашивать, через миг он уже оказался в Ксюшином кресле.

– Прицел бомбовой установки на маркер гравилета! – велел я.

– Там же Чайка! – попытался остановить меня Чучундра.

– Наши бомбы намного менее мощные, чем взрывная сила тварей, – пояснил я. – Пусть лучше они взрываются рядом, чем торпеды! Широким квадратом огонь!

Бомбовая установка отстрелялась за пару секунд, расчистив приличную акваторию вокруг Ксюши. Ей самой тоже досталось, в этом не было ни малейших сомнений, но бомбы слабее, намного слабее тварей, они не так быстро выведут Ксюшу из периода. Сам же я пальнул подводными ракетами, направив их на глубину сто двадцать метров под Ксюшей. Нужно было в кратчайшие сроки создать вокруг нее безопасную зону из сероводорода.

Выпустив еще три ракеты, я взял контроль над бомбовой установкой, а Бодрому велел снова занять место акустика.

– Жетон! – выкрикнул я. – Ты можешь визуализировать жетон? «Мымра» же отличает нас от чужаков!

Бодрый сразу понял, о чем я. У каждого из нас был опознавательный жетон, по которому автоматические профили «Мымры» отличали нас, не позволяя ей стрелять по нам. Жетон на короткой цепочке, его не снять через голову, и он наверняка остался у Ксюши на шее. Но я не помнил точно, так это или нет, потому что, когда Ксюша разделась до гола, я посчитал нетактичным пялиться на ее грудь и шею. У других и вовсе можно было не спрашивать.

– Чернуха, ты можешь залить крышу водой? – спросил я.

– Зачем? – удивилась она.

– Для охлаждения! У нас скоро опустеют автоматы заряжания, как мы сунемся на крышу без Чайки?

– Штатно такой функции нет. Но я попробую.

– Пробуй! – распорядился я, а сам бросился задраивать верхние люки.

– Вижу жетон Чайки! – обрадовал меня Бодрый. – Она довольно быстро. плывет в безопасную зону.

Силища у Ксюши под реликтом была запредельная, и сейчас это могло спасти ее, так как каждый ее гребок руками мало уступал в мощи повороту ротора водомета. Я понял, что пытаться поднять муть бессмысленно, лучше сосредоточить усилия на другом. Пока сероводород поднимется, Ксюша и так доплывет до безопасной зоны. Гораздо важнее прикрыть ее на это время.

Я вернулся за огневой пульт, вывел микшер на ноль процентов участия стрелка, но тут же загорелся алым светом индикатор отказа, а на мониторе высветился номер протокола, не позволяющий автомату управления огнем стрелять по владельцу жетона.

– Вот же дьявол! – выругался я.

При таких раскладах стрелять можно было только вручную, а это сильно связывало мне руки. Впрочем, по Ксюше уже и не надо было стрелять. Первым залпом я убил все торпеды в радиусе двухсот пятидесяти метров от нее, а теперь можно было долбануть еще шире, давая дополнительную фору. И хотя торпеды двигались намного быстрее Ксюши, но, к счастью, они не могли телепортироваться, а значит, я имел возможность ловить их при попытке выйти на атакующую траекторию.

Бой начался жаркий, но мне следовало экономить боеприпасы, поэтому я бил залпами по две три бомбы, самостоятельно высчитывая упреждение, так как автомат все еще отказывался класть бомбы близко к Ксюше. Лишь когда мне удалось расчистить акваторию вокруг нее в радиусе четырехсот метров, индикатор отказа погас, и я вывел микшер на пятьдесят процентов, возложив на автомат все расчеты по расчету упреждения, а за собой оставив право выбора целей.

Чернуха между тем вывела тягу водометов на девяносто процентов и направила «Мымру» навстречу Ксюше. Как только она окажется в безопасной зоне, мы сможем ее подобрать, и сразу же двигаться к берегу. Но пока до этого было далеко, а у нас заканчивались боеприпасы в дополнительных установках. Это никуда не годилось. Сероводородный слой кончается довольно далеко от берега, он не сможет нас прикрывать все время, и если после того, как он кончится, нам не хватит огня, нас торпедируют со стопроцентной вероятностью.

Я так разнервничался забыв, что организм уже на грибковом дыхании, что в голове помутилось от недостатка кислорода. Пришлось, не смотря на отсутствие дыхательного рефлекса, сделать несколько глубоких вдохов.

– Держитесь! – предупредила Чернуха.

Мы схватились, кто за что был горазд, а она резко развернула «Мымру», пытаясь захлестнуть крышу водой. Пара волн окатила броню, но этого было мало для полноценного охлаждения после длительной работы реактивных стартовых ускорителей. Конструкция амфибии была рассчитана на использование только основной ракетно-бомбовой установки, а мы еще три дополнительных влепили, и колошматили из всех стволов.

– Чайка приближается к границе безопасной зоны! – сообщил Бодрый.

– Хватит этих маневров! – остановил я Чернуху. – Толку нет. Жми напрямик.

Почти на полной тяге «Мымра» разогналась до двенадцати узлов, быстро съедая разделявшее нас с Ксюшей расстояние. Но еще после двух залпов дополнительные установки опустели, и работать осталась лишь основная, в бункере которой имелось еще шесть кассет. Но тут меня осенило, как можно провести дозарядку на раскаленной крыше без Ксюшиной помощи.

– Бодрый, тащи кассеты из отсека! – распорядился я.

– Какой толк? – удивился он. – Не пройти по раскаленной броне!

– Говорю, тащи кассеты! Сначала с ракетами! Некогда объяснять!

Бодрый выволок кассету из отсека, я помог ему, затем распахнул правый верхний люк. Мы вдвоем подняли кассету с ракетами, просунули в проем и оставили на броне, оттолкнув как можно дальше от края. Затем мы подняли еще одну, и с ее помощью оттолкнули первую еще дальше от люка. Затем так же подняли третью. В результате на крыше образовался мостик сначала из трех, потом из четырех, а потом из пяти кассет. Когда подняли шестую, я выбрался наружу, хватаясь не за раскаленную броню, а за холодные кромки кассет, и по ним же пополз к автомату заряжания, волоком подтягивая за собой тяжеленную кассету. Но вышло хорошо. Мне без труда удалось скормить боеприпасы ближайшему автомату заряжания, после чего я сделал еще несколько ходок, принимая поднятые Бодрым кассеты и укладывая их на крышу. Через пару минут мы соорудили из них мостки ко всем трем автоматам заряжания, и я, уже без особых хлопот, забил их бомбами.

И очень вовремя это произошло, так как концентрация сероводорода постепенно снижалась, и торпеды начали теснить «Мымру» с обеих сторон. Тут-то и пригодились все установки. Я велел Чучундре вывести микшер моего пульта на приоритет автомата, и тот как следует дал тварям прочихаться восемью прицельными залпами. Правда и мне досталось не слабо – пришлось закрыть забрало шлема, чтобы лицо не посекло частицами твердого топлива из стартовых ускорителей. Сколько таких залпов выдержит ткань гидрокостюма, я не имел представления, но пока он в достаточной мере меня защищал. Всерьез испытывать его на прочность у меня не было ни малейшего желания, поэтому я поспешил проскользнуть через люк обратно в отсек. Только внутри, в отсутствие ветра, стало ясно, насколько костюм посекло частицами топлива – синтетическая ткань равномерно источала дым по всей поверхности, от чего в воздухе повисла мутная пелена. Чернуха закашлялась, она единственная из нас не перешла на грибковое дыхание. К счастью, дым быстро вытянуло через открытый люк.

– Триста метров до жетона! – сообщил Бодрый.

Это было хорошо, Ксюша вошла в безопасную зону и мы находились под защитой отравы, но, судя по меткам на радаре, торпеды подбирались все ближе, значит, концентрация сероводорода падала. Больше всего я боялся, что какая-нибудь из «Гадин» подорвется так близко, что повредит роторы водометов. Эта мысль застряла у меня в голове, и я никак не мог ее отогнать. Но как это предотвратить, я не знал.

Поднимать муть подводными ракетами оказалось не особо эффективно, так как в этом случае возникало лишь локальное облако яда. Нужен был массированный удар бомбами с установкой замедлителей на глубину более сотни метров, но я боялся использовать установки для этой цели, так как в любой момент они могли понадобится для отражения торпедной атаки. Я растерялся. Ситуация мне казалась не имеющей решения. Долбанешь по торпедам, отрава развеется. Попробуешь поднять серовдородную муть, торпеды прорвутся, пока отрава поднимается со стометровой глубины.

– Сто метров до жетона! – произнес Бодрый.

Чернуха вывела ручку сектора тяги на холостой ход и разомкнула трансмиссию. «Мымра» заскользила по инерции, продавливая воду лобовой броней и быстро теряя скорость. Я не удержался и выбрался через люк, сразу увидев Ксюшу в воде. Она показала мне жест, означавший «я в порядке».

– Развернись! – попросил я Чернуху, включив микрофон шлема.

Врубив правый водомет, она развернула «Мымру» почти на месте, кормой в сторону Ксюши, и та без труда вскарабкалась на крышу по лесенке.

– Что за бардак? – спросила она, красноречиво окинув взглядом мостки из кассет.

– Дозарядку проводили в твое отсутствие, – ответил я, подняв забрало шлема и стараясь не пялиться на ее голое тело.

– Ума, как у курицы! – пробурчала она. – Снаряженные кассеты на раскаленную палубу. А если нагреются до воспламенения ускорителей?

Об этом ни я, ни Бодрый, действительно, не подумали.

Без лишних разговоров Ксюша принялась запихивать уже порядком нагревшиеся кассеты в зарядный бункер основной установки.

– Мне там бомбы нужны, а не ракеты! – выкрикнул я.

– За борт выкидывать, что ли? – пробурчала в ответ Ксюша. – Боеприпасов до фига?

Я не нашел, что на это возразить, а помочь ей не мог, потому что без мостков, которые она разбирала, подошвы моего костюма мигом бы прилипли к броне. Да и смотреть на то, как обнаженная Ксюша таскает кассеты, то и дело нагибаясь, чтобы запихнуть их в бункер, было выше моих сил, даже с учетом ситуации, далекой от эротизма. Пришлось лезть в отсек. Чернуха дала полный ход в сторону берега, а через минуту и Ксюша спустилась с крыши, заняв место за своим пультом. Одеваться, она, похоже, не собиралась. Да и зачем, если ей вскоре снова придется лезть на раскаленную крышу?

Как бы там ни было, ситуация стабилизировалась, мы двигались к берегу, оба огневых пульта были готовы к бою, а значит, можно было использовать бомбы для поднятия сероводорода к поверхности, а Ксюша, в случае прямой торпедной атаки, прикроет подводными ракетами. Я вписал в профиль расчистки акватории подрыв глубинных бомб на глубине сто двадцать метров, после чего дал автомату долбить из трех дополнительных установок, а сам переключил пульт на управление подводными ракетами. К сожалению, штатную установку я задействовать не мог, так как Ксюша забила бункер ракетными кассетами, а этот вид боеприпасов не мог, в отличие от глубинных бомб, достигать глубины больше тридцати метров. Но имеющегося арсенала нам должно было хватить.

Впрочем, как только направляющие принялись отправлять по шестьдесят бомб за раз, расширяя безопасную зону и удлиняя ее в направлении берега, стало ясно, что простым возвращение точно не будет. Боеприпасы расходовались стремительно, и не было ни малейших иллюзий в том, что мне одному придется отдуваться за огневым пультом, тогда как Ксюша будет вынуждена сосредоточить все усилия на догрузке дополнительных установок кассетами. И никто ее в этом заменить не мог. Четыре кассеты в автомате заряжания кому-то из инженеров где-то в Турции или в Европе, показались достаточным боекомплектом, но «Мымра» выбивала их за пару минут, так что Ксюше удалась лишь трижды пальнуть подводными ракетами по особо обнаглевшим «Гадинам», после чего пришлось волочить новые кассеты из отсека для отдыха, поднимать их на крышу, выбираться туда самой и заполнять опустевшие автоматы.

Поначалу я, в подражание Ксюше, тоже бил тварей подводными ракетами, но потом понял, что это не очень умно, так как биотехи, чтобы не оказаться в сероводородном слое, вынуждены держаться ближе к поверхности, что позволяло мне применить по ним ракеты из основной установки. Автомат управления огнем мог с этим справиться вообще без моего участия, прицеливаясь по радарным меткам и используя профиль «разделяй и властвуй». Кроме того, за несколько минут штатная установка высадит все ракеты, и ее можно будет снарядить бомбами, что повысит общую эффективность огня.

Задействовав профиль, я решил помочь Ксюшн, так как «Мымра» пока прекрасно вела огонь сама. Три дополнительных установки она использовала для поднятия мути глубинными бомбами, а штатная подключилась к работе на поражение биотехов, согласно написанному ночью профилю.

Но когда я сунулся в отсек для отдыха, мне стало не по себе. Последние пять минут Ксюша таскала кассеты сама, и я не особо задумывался, сколько их осталось. Оказалось их мало. Очень. Причем, стало очевидным, что половина оставшегося уйдет на поднятие мути, а нам еще нужен внушительный боекомплект, чтобы отбиться от тварей на последнем участке пути, где глубины станут меньше ста метров и сероводородный слой не сможет нас защищать.

Я выволок две кассеты, и спросил у Чучундры:

– Как далеко от берега кончается сероводород?

– Не знаю. – Чучундра пожал плечами. – Сонар сдох, глубину не промерить по курсу.

– Будем смотреть по радару, – добавил Бодрый. – Как торпеды пойдут атаковать, значит, сероводород кончился.

– Мило! – пробурчал я. – У нас боеприпасов ни хрена почти не осталось, а придется долбить в пустое дно, пока не поймем, что отрава нас не защитит.

– Сонар сдох! – повторил Чучундра.

Я понял, на что он намекает. И он, к сожалению, был прав. То, что «Гадина» взорвалась слишком близко, и вывела из строя датчик сонара, было моей виной. Я ее подпустил, как ни крути. Так что не было смысла пытаться переложить на кого-то вину. Я предпочел заткнуться и взялся таскать кассеты из отсека к люку, а потом мы с Бодрым вдвоем поднимали их наверх, где груз перехватывала Ксюша. Это заметно экономило время.

То и дело Бодрый возвращался к пульту, сверялся с данными радара, чтобы иметь хоть какое-то представление о происходящем за боротом. Впрочем, обстановка была стабильной. «Мымра» взбаламутила воду в достаточной степени, создав отравленную полосу шириной в километр, по центру которой Чернуха гнала к берегу. Ракеты в основной установке кончились, и Ксюша набила полный бункер бомбовыми кассетами. Но боеприпасов оставалось критически мало, уже ясно было, что их не хватит на прорыв к берегу, когда кончится сероводород. А он должен был вот-вот кончиться.

– Два с половиной километра до берега, – сообщил Бодрый.

И тут до меня дошло, как можно узнать, где кончается сероводородный слой и сэкономить бомбы, не тратить их на бесполезную долбежку по голому дну. Идея была настолько простой, что меня словно ослепило сиянием ее совершенства.

– Чучундра, займи мое место за пультом! – попросил его я.

– Зачем? – насторожился он.

– Я пойду за борт. В костюме есть глубиномер и сонар, я сразу отслежу, что глубина стала меньше ста метров, и дам тебе команду остановить профиль расчистки акватории.

– Ты рехнулся? – Чернуха обернулась через плечо.

– Нет! Нас защищает сероводород, торпеды до меня никак не доберутся. А когда отрава кончится, я вернусь под броню.

– Годный план! – одобрил Чучундра, и пересел на мое место.

Я показал ему, как дезактивировать профиль расчистки, а сам взял легкий многозарядный карабин и закрыл забрало шлема. Тяжелый и дальнобойный брать не имело смысла, он нужен для ведения полноценного боя на дистанциях больше километра. На самом деле, можно было обойтись вообще без оружия. Так как я не собирался вступать в бой, но соваться в воду с голыми руками у меня не хватило духу.

– Бодрый, помоги снять каркас! – попросил я в микрофон шлема.

– Зачем? – удивился он.

– Мне боекомплект не нужен, – пояснил я, – а вот скорость на водометах лишней не будет.

Бодрый не стал спорить, так как в моих словах, действительно, имелось рациональное зерно. Сферический шлем и обтекаемый ходовой ранец создадут в воде несоизмеримо меньшее сопротивление, чем боевой каркас с навешанным на него боекомплектом.

– Сбавь скорость, – попросил я Чернуху. – Выйду через боковой люк, иначе прилипну к крыше.

– Хреновая идея, – Высказал свое мнение Чучундра. – Воды может наплескать. Люк всего на ладонь выше ватерлинии.

– Ноги замочить боишься? – съязвил я.

Гул турбин сделался тише. «Мымра» еще некоторое время двигалась по инерции, затем закачалась на небольших волнах. Взвыли приводы открывания люка. Я чуть пригнулся. Вода, действительно, плескалась у самого порога, и пару раз захлестнула внутрь, но это ничему не могло повредить. Чтобы не ждать полного раскрытия, я присел на корточки и боком вывалился в проем, погрузившись сразу на метр в облаке сверкающих пузырьков.

Бросив взгляд на иконку включения гиперволновой связи, я активировал передатчик и произнес в микрофон:

– Здесь Долговязый. Погружение штатное. Меня видно на радаре?

– Здесь Бодрый, метка четкая.

– Здесь Чернуха, – раздался голос в эфире. – Двигай вперед, я тебе отпущу и только потом дам ход.

– Принял, конец связи.

Водометы ходового ранца позволяли мне в любом случае двигаться быстрее «Мымры», особенно без каркаса, но все же Чернуха была права – в разведке есть смысл, когда разведчики двигаются впереди основных сил.

– Здесь Долговязый. Огонь бомбами не прекращать! – подумав, передал я, зная, что Чучундра может сдрейфить стрелять в мою сторону. – Я пойду ближе к поверхности, а бомбы выставлены на сто двадцать метров, не зацепят никак. К тому же автомат не выстрелит прямо в меня.

– Здесь Чучундра, я принял.

Его голос показался мне напряженным, но язвить я не стал, а врубил водометы на четверть тяги, и, ориентируюсь по показаниям компаса, устремился в сторону берега.

Держаться, действительно, следовало ближе к поверхности, иначе, не ровен час, могло зацепить своими же бомбами, но я и с поверхности мог определить глубину по сонару костюма. Дальность работы ультразвукового сканера была больше двухсот метров, но дна он пока не видел, так что за отсутствие сероводородного слоя можно было не беспокоиться. Однако тут дно такое, что может взмыть круто вверх в любой момент, так что надо было быть предельно осторожным.

Глава 27. «ЧИСТОЕ НЕБО»

Включив радар, я спроецировал метки биотехов на забрало шлема и мчался вперед, упруго рассекая воду сферой шлема. Белые вихрики кавитации оставались за моими ступнями, щекоча кожу сквозь ткань гидрокостюма, солнечные лучи пробивались через поверхность моря, словно отражаясь от разлитой по стеклу ртути. Вода была зеленой и пустынной, морские обитатели, учуяв сероводородную муть, поспешили покинуть опасную акваторию. Подо мною не видно было дна, лишь черная бездна, цепко державшая любые пытающиеся вырваться из нее кванты света.

Иногда до меня доносились ощутимые толчки ударных волн, это подрывались наши бомбы на глубине больше сотни метров. Сам я пронзал воду всего в шести метрах под поверхностью, подальше от взрывов. Самих бомб я не видел, «Мымра» отказывалась бить по мне, ощущая опознавательный жетон у меня под костюмом.

Торпеды меня сразу почуяли. У них были разные алгоритмы реагирования на корабли, в зависимости от их водоизмещения и класса, и на боевых пловцов. К непонятным целям, не внесенным на заводе в их мозги, вроде батипланов и боевых амфибий, твари относились с осторожностью, а вот по поводу пловцов им все было понятно. Я сразу увидел, как активировались торпеды на флангах. Не имея возможности ворваться в безопасную зону, они начали сопровождать меня и прощупывать ультразвуком, от чего по проекции на шлеме то и дело шла зеленая рябь. Честно говоря, мне показалось, что я физически ощущаю телом это прилипчивое внимание. Живо представилось, как в мозгах тварей, словно на экране томографа, мерцают искорки нейронных возбуждений, бегущих по нервам к исполнительным приводам перекачанных гормонами мышц. Твари строили мой образ в своих головах, рассчитывали дистанцию, траекторию, скорость, углы упреждения и перекрикивались в ультразвуком спектре, решая, как меня лучше убить. Но я вдруг с какой-то незнакомой мне раньше отчетливостью понял, что не являюсь жертвой. Нет, я пришел в эти воды не умирать, я пришел в эти воды охотиться. Охотиться на тварей и убивать их. Не потому что я умнее, быстрее, умнее их. Куда там! Нет, конечно, совсем не поэтому. Дело было в другом.

Я вспомнил, как мы подрались с Анчоусом, когда тот отпустил сальную шуточку в адрес Ксюши, по поводу еще не оформившейся женской груди. Мы с ним не бросились друг на друга молча. Молча не бьют, молча убивают. Чаще всего со спины и из-за угла. Драка начинается с гнилого базара, суть которого по большому счету, в расстановке ролей. Кто кого бьет, а кто является жертвой. Конечно, Анчоус сразу же перехватил инициативу. Ничего удивительного – он был на два года старше меня, и на пять килограммов тяжелее. Он знал, что он будет меня бить, а не я его, и сразу обозначил акценты. Он наехал на меня, стебался, и с демонстративным пренебрежением взялся двумя пальцами за уголок моего ворота, словно боялся испачкаться. Наверное именно брезгливое выражение на его лице навело меня на мысль о тактике отпора. Стараясь не дрогнуть голосом, я поинтересовался, мыл ли он руки после своей утренней мастурбации, прежде чем брать меня за одежду. Анчоус опешил. Он такого не ожидал, и лицо его сделалось каменным, словно он сходу налетел лбом на прозрачную стену. Я выждал всего один миг, дождался важного момента, когда один из секундантов Анчоуса прыснет смехом от моей шутки, и именно тогда нанес первый удар. Я целил точно в нос, снизу вверх, и попал именно потому, что Анчоус собирался рявкнуть на секунданта. Он всего на миг потерял ведущую роль, но мне этого мига хватило, чтобы расквасить ему нос, а дальше бить, бить и бить, не обращая внимания на ответные оплеухи, пока Анчоус, оглушенный, подваленный, не рухнул передо мной на колени. Только когда нас растащили, я глянул в его глаза. В них не было ни агрессии, ни превосходства, одна лишь мольба прекратить.

Я тогда хорошо понял, что выигрывает не тот, кто сильнее, не тот, кто быстрее, лучше вооружен или лучше умеет обращаться с оружием. Нет. Тактически выигрывает всегда тот, кто лучше мотивирован. Я же в драке с Анчоусом был мотивирован по самое некуда. Я не мог отступить. Я готов был оказаться побитым, даже покалеченным, но не готов был отступить на глазах у Ксюши.

То же самое я очень остро ощутил и теперь. Я пришел в эти воды охотиться, убивать тварей, которым тут было не место. Тут было место пучеглазым рыбам, осторожным дельфинам, ленивым медузам и мне. Твари тут были чужими. Я пришел в эти воды вернуть их тем, кому они принадлежали по праву. Во мне тут же начала разгораться радость, что я взял с собой карабин. Мог ведь не взять, перемещаться-то собирался лишь в безопасной зоне. Но теперь, глядя, как торпеды перекрикиваются и формируют фланговые стаи, я понял, что буду их убивать. Прямо сейчас. Не из тактической необходимости, а просто из принципа. По той простой и очевидной причине, что я тут охотник, а не они.

Сонар пискнул, обнаружив дно, а цифры на проекции начали быстро меняться, глубина становилась все меньше и меньше.

– Здесь Долговязый, – доложил я в эфир. – Фиксирую подъем шельфа. Глубина сто семьдесят, и падает.

– Здесь Чучундра, – прозвучало в ответ. – Я принял. Жду команды на отмену профиля.

– Понял. Дистанция от меня до берега?

– Километр и четыреста метров.

– Еще ждать. – ответил я. – Конец связи.

По правому и левому флангу твари сгруппировались в две хорошо организованные стаи. Все особи соблюдали дистанцию, исключающую вторичные детонации при атаке. Подготовились. Ждут.

До них было меньше пятисот метров, а мой легкий карабин с проекционным прицелом позволял вести огонь на восемьсот метров с гарантией. Я мог бы высадить всю кассету по тварям, и ни разу не промахнуться, но я не хотел это делать из-за угла. Мне надо было расставить акценты, показать, что я буду их убивать, а не они меня.

Глубина уменьшалась стремительно. Справа, чуть к северо-востоку, сонар показывал довольно высокую банку, скальную, судя по коэффициенту отражения. Там глубина была всего двадцать метров, но для амфибии это не препятствие, у нее осадка намного меньше.

– Здесь Долговязый, – произнес я в микрофон. – Глубина сто сорок. Конец сероводородного слоя. Прекратить огонь.

– Вовремя, – отозвался Чучундра. – У нас ни хрена боеприпасов не осталось. Оставайся на месте, мы тебя сейчас подберем.

– Не дрейфь, – посоветовал я. – Отсюда километр до берега. Чуть больше трех минут ходу, если двенадцать узлов удержать.

– На три минуты нам ракет не хватит! – заверил меня Чучундра. – А бомб совсем не осталось. Ксюша последние кассеты забила в бункер основной установки.

Это было плохо, но хорошо легло на мое нынешнее состояние. Я был готов драться, а ситуация складывалась так, что в этом появлялся практический смысл.

– Так, слушай сюда, и не смей перечить, – передал я в эфир. – Чуть к северо-востоку есть банка, там глубина двадцать метров. Я буду там. Идите строго на меня, а когда окажитесь над банкой, скиньте все кассеты для легкого карабина.

– Ты с ума сошел? – раздался голос Ксюши. – Там мое место! Со мной ничего не станет от нескольких взрывов.

– Твое место за огневым пультом! – отрезал я, беря курс чуть восточнее. – У «Мымры» ничего не осталось, кроме подводных ракет, а никто не управится с ними, как ты.

– Тебя торпедируют, к дьяволу!

Я расслышал нотки знакомой мне реликтовой агрессии в голосе Ксюши, и не удержался.

– Хватит считать меня соплей на палке! – с нажимом ответил я. – И хватит мне тыкать своей неуязвимостью. Я – охотник. Идите все в жопу! Жду боеприпасы! Конец связи.

Торпеды с флангов начали зажимать меня в живой клин. Это было ожидаемо. Они щупали меня ультразвуком и, ощутив, что уровень сероводорода падает, начали готовиться к атаке. Я знал, что над скальной банкой вода совсем чистая, и ничего, кроме моего карабина, не удержит тварей на расстоянии. Но я мчался вперед.

И тут я вспомнил о ролях, обозначаемых в драке. Торпеды выцеливали меня, они меня сканировали, готовясь напасть, они отвели мне роль жертвы. Но я был намерен это коренным образом изменить. Уже имея точный азимут на банку, я перевел сонар из режима сканирования, в боевой режим поддержки прицеливания. И тут же торпеды шарахнулись. Все изменилось. Теперь я был охотником, а они дичью.

Меня обуял не столько боевой кураж, сколько охотничий азарт. Я видел на радаре, как метки тяжелых «Гадин» начали разрывать дистанцию и уходить от меня подальше. Они были слишком медлительными, чтобы увернуться от гарпуна, и они поняли, что теперь они у меня на прицеле, а не я у них. Место тяжелых торпед начали занимать легкие скоростные «Стрелки». Эти твари были чрезвычайно опасны не мощью заряда, а скоростью и умением нападать противофазными дугами, на которых трудно брать упреждение. Но зато каждая несла в себе всего несколько килограммов нитрожира, и не могла оглушить меня на прицельной дистанции. Главное, чтобы мне хватило огня.

«Мымра» на радарной проекции двигалась следом за мной. Вскоре я увидел впереди мутный силуэт, явно искусственного происхождения. Подплыв ближе, я понял, что это лежащее на боку небольшое транспортное суднос двумя трубами. Вряд ли оно могло напороться на банку, у него для этого водоизмещение маловато, так что, скорее всего, оно было торпедировано и легло на грунт вместе крушения.

Я тоже встал ногами на скальную банку и уменьшил плавучесть костюма до отрицательной. Вода тут уже была совсем чистой от сероводорода, о чем говорили морские обитатели в непосредственной близости. Надо мной висело несколько медуз, а из расщелины в скале выплыли две пучеглазых скарпены, и поспешили убраться подальше от человека.

«Стрелки» решили сделать пробный бросок. Они сформировали две стаи, в одной три особи, в другой две, и слаженно кинулись на меня. При этом дистанция между стаями исключала вторичную детонацию, а между особями нет, что позволяло мне рассматривать в качестве целей две стаи а не пять особей.

Я привел карабин в боевую готовность и вскинул приклад к бедру. Так было удобнее держать высокий навесной угол с проекционным прицелом. Сетка прорисовалась на поверхности забрала шлема, высветив цели на дистанции до тысячи двести метров. За спиной теперь можно было различить тонкую изумрудную ниточку береговой линии. Совсем близко, дьявол бы ее взял. Но ничего, всему свое время.

На радаре было видно «Мымру», и как она отбивается от напирающих торпед подводными ракетами. Судя по числу залпов, Ксюша посадила кого-то и в мое кресло, но сама она крушила врага с несоизмеримо большей эффективностью. Когда первая пара «Стрелок» вышла на атакующий курс двумя противофазными дугами, я выстрелил, целясь в левую. Легкий активно-реактивный гарпун умчался серебряной спицей вдаль, мелькнув на радаре рубиновой искоркой. На столь короткой дистанции тварь уже не смогла увернуться, и ей рассекло брюхо широким сверкающим наконечником. Вот только ожидаемого мной взрыва не последовало – нитрожир из вскрытого живота разлился в воду пузырящимся шлейфом. Тварь издохла, но вторая продолжала мчаться в мою сторону, а справа поджимала еще одна тройка.

Я как бы раздвоился. Одна часть меня испугалась до одури, до ледяных мурашек под гидрокостюмом. Это испугался зверь, дикий зверь, живущий в каждом из нас и способный заботиться лишь о собственной шкуре. Но второй моей частью был не зверь, а охотник. И он ликовал от приближения дичи, от чего кровь в моих жилах, казалось, превратилась огонь, и быстрее заструилась, наполняя силой каждую мышцу.

Медлить было нельзя, и я порадовался, что взял легкий карабин, а не тяжелый. Тяжелый бил дальше, но в данном случае дистанция не играла ключевой роли так как уже через минуту на меня насядут со всех сторон и скорострельность сделается ключевым тактическим фактором. У легкого же карабина скорострельность была что надо, хоть очередями лупи, если боеприпасов достаточно.

Переведя прицельную метку на вторую торпеду, я прижал спусковую пластину, с наслаждением ощутив отдачу в бедро.«Стрелка» подобралась ко мне совсем близко, я ее уже видел глазами – темное пятно, движущееся по противоракетной дуге. Но этот фактор играл и мне на пользу, так как при столь коротком подлетном времени тварь точно не успеет уйти с траектории снаряда.

Впервые в жизни я не на радаре, а визуально, увидел поражение твари. Серебряная спица кавитационного следа стремительно ударила в темное пятно, радар тоже зафиксировал попадание, но «Стрелка» по какой-то причине продолжала мчаться в мою сторону. Похоже, каким-то чудом гарпун не зацепил ни жизненно важных центров, ни полость с нитрожиром.

Я замер, ожидая близкого взрыва, но его не произошло. Достигнув затопленного корабля, тварь несколько раз дернулась, описала круг, перевернулась кверху брюхом, и начала всплывать. До меня дошло, что взрыва не будет – из выходного раневого отверстия торпеды вытекал не только густой шлейф крови, но и нитрожир, от соприкосновения с которым вода начинала пузыриться.

Это было необычное зрелище, но приближающаяся тройка «Стрелок» не позволяла мне насладиться делом рук своих. Чтобы не подпускать тварей слишком близко, я ударил по ним почти очередью, выпустив три гарпуна с минимальным временным интервалом. Первый попал в цель, от второго торпеда взорвалась, толкнув меня ударной волной, и уничтожив сородичей.

Но радоваться было рано. У меня в единственной кассете оставалось десять гарпунов, еще три пары «Стрелок» заходилис фронта и с флангов, а «Мымра» все еще была далековато, чтобы сбросить мне дополнительные боеприпасы. Это меня немного деморализовало, но сдаваться я не собирался, поэтому пустил по гарпуну в каждую стаю, на удачу. Это оказалось верным ходом два из трех гарпунов привели к детонации, а оставшуюся торпеду я добил со средней дистанции.

То, что на меня зайдут с тыла, я не боялся. Пока твари гонялись за «Мымрой», они отошли от берега, а теперь Ксюша не давала им прорваться за банку огнем из штатной ракетной установки. Если же «Стрелки» пытались прорваться у дна, куда ракеты не добивали, Ксюша настигала их подводными снарядами. Но при недостатке боеприпасов «Мымра» не могла отстреливаться во все стороны, как поначалу, поэтому фронт приходилось держать мне.

И тут я увидел на радаре, что «Мымра» чуть сменила курс, идет не к банке, чтобы сбросить мне гарпуны, а вышла на кратчайший курс к берегу. Я опешил. Нет, сам по себе ход понятен, это помогало сэкономить минуту, не меньше, не отклоняться от курса, а на всех парах устремится к берегу. Но у меня осталось шесть гарпунов в кассете, этого хватит отбиться максимум от двух стай, а их на радаре уже двигалось ко мне не меньше десятка. И дальше что?

Первой мыслью было, что Ксюша, не посоветовавшись со мной, чисто из вредности, приняла решение прикрывать меня подводными снарядами, выиграв время на более прямом курсе, а меня оставить пассивным зрителем. Но это было чушью, у «Мымры» хорошо если хватит боеприпасов себя прикрыть, не то что меня. Второй мыслью было, что Чучундра отдал приказ меня бросить, чтобы дать остальным шанс добраться до берега. Я тут же твердо решил, что если погибну по этой причине, обязательно превращусь в приведение, и так достану Чучундру лязгом цепей по ночам, что он сам со скалы в море бросится, подобно Изольде.

Но тут солнечные лучи у меня над головой замерцали, словно что-то пролетело между поверхностью воды и небом. Я поднял голову и увидел, как в воду упали и начали тонуть кассеты с гарпунами. Их было много, и я сразу понял, что кто-то сбросил их с оставшегося одноместного гравилета. Не Ксюша, точно, я знал ее огневой почерк, и видел на радаре, что она управляет артиллерией «Мымры». Это не могла быть Чернуха, так как она вела амфибию к берегу. И, скорее всего, не Бодрый, так как он глаза и уши команды. Выходило, что это Чучундра. Снова он меня удивил. Но почему было на связь не выйти?

– Здесь Долговязый! – зло произнес я в микрофон. – Что за радиомолчание вы устроили?

– Не ори! – посоветовал мне голос Чучундры. – Лучше лови кассеты, я тебе скинул.

– Предупредить о маневрах трудно было?

– Зачем? Чтобы тебя убить?

Логика показалась мне странной, но было не до выяснения отношений. С этим можно будет и потом разобраться. Мне важно было узнать главное:

– Заберешь меня? – напрямую спросил я. – Гавилет и двоих поднимет, я за раму уцеплюсь.

– В том и проблема, – ответил Чучундра. – У нас почти не осталось снарядов. Мы решили, что надо сохранить боекомплект, чтобы прикрыть тебя, когда мы выйдем на берег, а ты рванешь за нами следом. Сейчас ты нас прикроешь, потом мы тебя. Иначе всем конец.

Это было очень уж неэтичным решением, если честно, но все же Чучундра был прав. «Мымра» не сможет стрелять гарпунами, в отличие от меня. Ей надо идти на берег, сэкономить боеприпасы, а потом дать выйти на берег мне. Другого решения попросту не было. Но обсуждать его со мной в эфире никто не решился. И они были правы. Я бы вступил в прения, это бы могло меня деморализовать с самыми пагубными последствиями. Снова все вокруг были правы. Все, кроме меня.

Я вспомнил, как Ксюша хотела занять тут пост вместо меня. Я ее послал, причем в грубой и обидной форме. В чем был смысл это делать? Она теперь, вся такая неуязвимая, сидит под броней, не имея возможности стрелять, а я тут, голой задницей, буду давить морских ершей.

Но стоило мне об этом подумать, я понял, что все же поступил верно. Потому что подводных ракет у нас до фига. Ими не устроишь массированную атаку, как бомбами, но именно Ксюша умела ими виртуозно управлять, и именно это давало мне шанс выжить. Я бы не смог ее прикрыть так же эффективно, как она меня. А реликтового периода не хватит, чтобы добраться до берега, Ксюша и так уже пережила несколько близких взрывов, включая удар главным калибром платформы.

Ощущение собственной правоты в бою не менее важно, чем мотивация. Уверившись, что все сделал верно, я принялся молотить из карабина с короткими интервалами, едва успевая переводить прицел с одной стаи на другую. Иногда мне везло, попадание приводило к детонации, делавшей за меня часть работы, но чаще гарпун разрывал тело твари, и нитрожир выливался в воду. К счастью, боеприпасов у меня было много, и я ощерился мчащимися во все стороны гарпунами, как загнанная в угол кошка когтями. Карабин не пулемет, он не перегреется, так что я едва успевал менять кассеты, пока наконец не услышал в эфире голос Чернухи:

– Долговязый, к берегу, мы прикроем!

Я понял, что «Мымра» уже в безопасности, а мне надо драпать. Я обхватил левой рукой три кассеты, правой прижал карабин к телу, и врубил водомет на полную мощность. Вода упруго сдавила тело, пытаясь вырвать ношу из рук, но мне было не до тонкостей ощущений. Даже на полной мощности водометов я имел скорость уступающую скорости «Стрелок», и они разом ринулись меня догонять. Ксюша тут же начала сандалить подводными снарядами, которые мчались мимо меня белыми трассами и ухали за спиной, выкашивая ряды противника. Но при такой плотности огня невозможно было управлять ракетами, это означало, что все снаряды идут с самонаведением и лупят куда попало. Я испугался, что часть торпед может вырваться, но Ксюша меня успокоила:

– Бросай карабин, я прикрою!

Мне оставалось лишь довериться ей. Я бросил карабин и оставшиеся кассеты, что добавило мне скорости на треть.

Вот только звук, который я услышал фоном, когда Ксюша вышла на связь, сильно обеспокоил меня. Это был звук выстрелов легкого карабина на воздухе. Похоже, «Мымра» подверглась нападению с тыла, с берега, и кто-то из карабина ведет ответный огонь. Это не могли быть дикие, по ним бы лучше долбануть главным калибром, или из пулемета.

Но тут меня осенило. Внимательно посмотрев на радар, я понял, что ни о каком главном калибре и о пулеметах не могло быть речи, потому что, ради моего спасения, Ксюша била одновременно с двух огневых пультов. На одном она включила профиль самонаведения, и автомат, согласно программе лупил из всех аппаратов с равными интервалами. А в промежутках Ксюша стреляла со второго пульта тройками, вела ракеты в ручном режиме и уничтожала именно тех тварей, которые вырвались из обшей массы и угрожали мне больше других. Пулеметами и пушкой попросту неоткуда было управлять. Да и некому.

Берег стремительно приближался, я не стал перебирать в голове варианты, а напрямую спросил в эфире:

– По кому палите из карабина?

– Земноводные напирают! – ответил Бодрый.

По его тону я понял, что из карабина стреляет именно он.

Земноводные – это плохо. Если их много, от них из карабина не отстреляешься. Повредят колеса «Мымры», и хрен с места тронешься. И как тогда? Но я не мог двигаться быстрее, чем несли водометы.

– Двести метров до берега! – предупредила Чернуха. – Забирай к западу, а то далеко выйдешь! Азимут триста тридцать!

Я сменил азимут на двадцать пять градусов. Поняв, что я почти у цели, Ксюша сменила тактику, отключила один из автоматов от управления подводными снарядами, перекинув его на автоматический профиль защиты лагеря. Это позволило «Мымре» задействовать пулеметы против земноводных, пока Ксюша продолжала прикрывать меня в ручном режиме подводными снарядами. Но уже ясно было, что тварям меня не достать. Они не успеют разорвать дистанцию за оставшееся время. Через пару секунд подводные снаряды перестали мчаться мимо меня, и стало ясно, что «Мымра» выкатила на берег.

– Мы уходим! – сообщила Чернуха. – Иначе «Мымру» зажмут к дьяволу и разнесут шины. Тебя подберет Чучундра на гравилете.

Это было очень разумно – увести амфибию подальше от берега, прикрывшись пулеметным и орудийным огнем, а Чучундру оставить в небе, так как платформе конец, и никто, кроме нее, не обладал средствами поражения воздушных целей.

Я скинул скорость, чтобы не вписаться башкой в берег и, ощутив дно, вскочил на ноги. Чучундра тут же спикировал ко мне, кинул линь с карабином, я зацепился им за раму гравилета и мы вместе взмыли в воздух, на высоту метров двести.

Там свистел ветер, а вид оттуда открывался, казалось, до края мира. Внизу было море, и «Мымра», отступающая вглубь территории, непрерывно молотя из пулеметов, а иногда ухая главным калибром.

– Здесь Долговязый, – доложил я в эфир. – Мы в воздухе.

Приводы Шерстюка легко держали нас двоих в небе, а вот двигаться на маломощных турбинах оказалось непросто. К счастью, ветер дул с моря, и с турбинами можно было не заморачиваться – нас уверенно сносило прочь от воды. Вскоре и земноводные твари отстали от «Мымры».

– Отбились, – раздался в наушниках голос Чернухи. – Повреждений у «Мымры» нет.

Я ухватился за раму, чтобы не болтало на тросике, и открыл забрало шлема. Вдох без рефлексов дался трудно, но мне очень хотелось вдохнуть запах неба. Того неба, которое мы сегодня навсегда сделали чистым.

ЭПИЛОГ

Никому не хотелось больше лезть под броню. Я вспомнил, как мы радовались, обретя дом на колесах, как кичились боевой машиной перед салагами возле камбуза. Теперь же мы молча сидели у озера посреди ковыльной степи, а «Мымра» высилась броневым утесом за нашими спинами, и никто ни разу не обернулся. Романтика для нас кончилась, превратившись в работу. И я не мог для себя решить, хорошо это или плохо. Но «Мымра» из дома на колесах точно превратилась в офис на колесах. Кому же придет мысль спешить в офис?

Не смотря на усталость и некоторую апатию, обед решили устроить праздничным. Всем хотелось взбодриться, да и повод был серьезный, чего уж тут говорить. Все повеселели, когда Чучундра устроил представление с зачитыванием собственного приказа о поощрении всех за заслуги в минувшем бою и об объявлении дня праздничным.

Чернуха предложила поехать к морю. Все напряглись, но я ее поддержал, объяснив, что речь идет о безопасном Азовком море, в котором тварей нет, но оно при этом является морем. Все еще больше оживились. Девчонки переоделись в купальники, да так в них и остались, потому что было тепло, а мы с Бодрым ободрали амортизирующую полимерную сетку со стенок контейнера, чтобы использовать ее в качестве бредня. Накидав в эту сетку побольше топливных брикетов для костра, мы бросили ее в отсек, а сами забрались на крышу. Только Чернуха вынуждена была занять место под броней.

Вскоре стало ясно, что Чернуха ведет машину не на тот пляж, где мы с ней сидели на бревне. Честно говоря, у меня в груди стало щекотно от какой-то, совершенно незнакомой мне раньше нежности, когда я понял, что Чернуха считает это место, и это бревно, и две ржавых будки нашим местом, ни для кого более не предназначенным. Мне даже жутковато стало, я представил, насколько глубоко она чувствует, и насколько глубоко вынуждена это прятать. Но вокруг лежала ковыльная степь, впереди поблескивало море, дул в лицо ласковый соленый ветер, и я поспешил отогнать эти странные и тревожащие меня мысли.

Чернуха остановила «Мымру» метрах в пятидесяти от воды. Перед нами раскинулась цепь невысоких песчаных дюн, поросших тростником и осокой. Ветер дул необычно, с юга, параллельно берегу, отчего небольшие волны косо набегали на берег, вылизывая песок, сверкающий солью на солнце. Чуть дальше от воды темнела черная полоска пересохших водорослей.

– Красиво прямо до слез, – неожиданно произнесла Ксюша.

Небо было ясным, и таким голубым, словно неведомый мастер долго полировал бирюзу мягкой замшей. Лишь в одном месте висело белое перо тонкого полупрозрачного облака.

Мы слезли с крыши. Чернуха уже ждала нас внизу. Сразу захотелось раздеться и разуться, таким мягким казался песок. Я тут же скинул форму, оставшись в одних серебристых шортах, после чего Бодрый и Чучундра последовали моему примеру. Песок действительно оказался мягким, даже мягче, чем я ожидал на вид.

Мы с Бодрым выволокли сетку, освободили ее от брикетов и направились ловить рыбу бреднем. Но это оказалось труднее, чем в нашей бухте. Там становилось глубоко, стоило отойти на пару шагов от берега, а тут мы шли, шли, а вода никак не желала подниматься выше колена. Лишь в километре от берега она дошла нам до пояса, и тогда удалось наловить пару килограммов барабульки. Рыба была крупная, жирненькая и от не густо пахло морем.

Когда мы вернулись с уловом, костер уже полыхал вовсю, а часть брикетов спеклась в плотные горячие угли. Чернуха с Чучундрой взялась помочь мне разделать рыбу, Ксюша забралась в отсек «Мымры», чтобы настроить сторожевой профиль на случай внезапного появления диких, а Бодрый уселся за свой пульт, в попытках поймать музыку с турецкой стороны или из анклава Метрополии под Ставрополем.

У Чучундры плохо получалось орудовать глубинным кинжалом, и я посоветовал ему заняться изъятием готовых углей из костра, боясь, что он порежется и испортит нам вечер. Возражать он не стал, понимал, что я прав. Вооружившись несколькими стеблями сырого тростника, он принялся по одному выкатывать пылающие угли из пламени, чтобы из них устроить жаровню. И хотя он находился всего шагах в десяти от нас с Чернухой, я вдруг остро ощутил, что мы с ней остались одни. И она, к моему удивлению, тут же бросила на меня столь выразительный взгляд, что у меня едва сердце не выскочило из груди от бури тут же разыгравшихся чувств. Мне остро, почти до боли, захотелось прильнуть к ней и положить ей голову на плечо. С Ксюшей я не мог себе позволить быть слабым, а тут все было иначе. С Чернухой не было смысла конкурировать, она очевидно была слабее меня. С ней можно было расслабиться, ничего из себя не строить, а просто отдаться чувствам, погрузиться в них, захлебнуться в них, и не выныривать никогда.

Я улыбнулся, не зная, как еще можно показать, что мне приятен ее взгляд. У нее тут же щеки порозовели и она опустила глаза.

– Будь осторожнее с ножом, – шепотом попросила она.

– Рядом с тобой у меня все равно будут руки дрожать, – прошептал я в ответ, не в силах сдержаться.

Я прекрасно отдавал себе отчет, что это сродни признанию в любви, и что это автоматически не только делает меня предателем с точки зрения Ксюши, но и накладывает другой груз ответственности. Однако я не мог не признаться в чувствах Чернухе, которая первой сделала шаг ко мне, проявив решимость и смелость.

Иногда люди позволяют любить себя из жалости, чтобы не обидеть хорошего человека. Но это был не мой случай. Вчера я отчетливо понял, что взаимное чувство к Чернухе во мне сильно, и нам обоим придется приложить усилия, чтобы сохранить нашу тайну. Но и отказать себе в удовольствии мы оба не могли.

Я посмотрел на голую коленку Чернухи, та поймала мой взгляд и чуть больше раздвинула бедра, чтобы мне было проще разглядеть выпуклости и тени складочки под ее плавками. Я сглотнул и отложил кинжал – не ровен час и правда было порезаться. Чернуха улыбнулась, скромно и нежно, и меня охватила такая бурная страсть, что я, уже не в силах остановиться, провел пальцами по ее бедру. Тут же через громкоговоритель «Мымры» зазвучала задорная музыка. Я выдохнул, поднял кинжал и взял очередную рыбину для разделки.

Ксюша выбралась из «Мымры» через боковой люк и сладко потянулась, как крупная дикая кошка. Она присела рядом с нами, взяла кинжал Чучундры, и помогла нам дочистить оставшиеся тушки. Затем мы насадили их на сырые стебли тростника, чтобы они не сразу подгорали, и воткнули в песок рядом с кучкой углей. Ветер посвистывал в кончиках стеблей, раздувая угли до алого цвета.

– Как вам музычка? – крикнул Бодрый, высунув голову через прем люка.

Чернуха показала ему вытянутый вверх большой палец.

– Прямо «Война и мир», Толстой, Лев Николаевич. – Ксюша фыркнула. – Постреляли из пушек, и на бал.

– Точно! – Чернуха воодушевилась. – Давайте устроим бал!

– Ага, с фуршетом, – в тон ей добавил Чучундра, подходя к нам и принюхиваясь к аромату стекающего с рыбы жира.

Он глянул на Ксюшу, и, видимо, набравшись смелости, произнес:

– Сударыня, позвольте пригласить вас на танец.

Ксюша жеманно потупила глаза и протянула ему правую руку. Тот галантно принял ладонь, помог Ксюше подняться, волевым движением обнял ее за талию, прижал к себе, и они закружились по пляжу, вздымая ступнями песок. Наруч на левой руке Ксюши раскидал по песку суматошные блики. Она с Чучундрой так дурачилась с минуту, затем заиграла другая музыка, медленная баллада, кажется, на французском. Я не понимал ни слова, но певица исполняла песню с такой страстью, что у меня мурашки по спине пробежали. Чернуха глянула на меня, и я заметил в ее глазах огонь решимости.

– Сударь, белый танец, – обратилась она ко мне. – Позвольте вас пригласить.

– Вы очень любезны! – Я поднялся и ответил коротким кивком.

Чернуха шагнула ко мне, я обнял ее, она положила мне руки на плечи, и мы закачались в медленном танце. Наши тела были так близки, кожа к коже, дыхание в дыхание, что у меня кровь загудела в ушах с силой турбин баллистического лайнера на торможении.

– Знаешь, о чем я думаю? – шепотом спросила Чернуха.

– Нет, – ответил я, едва в состоянии шевельнуть языком.

– О том, что мы чудом сегодня не умерли. Ты уж тем более. Дальше ничего не изменится. Мы продолжим играть со смертью, и она в любой момент сможет оборвать твою или мою жизнь.

Близость ее тела оказала на меня такое мощное действие, что включилась неконтролируемая физиология, да так сильно, что Чернуха не могла это не ощутить животом. Но она не отстранилась, а еще крепче прижалась ко мне.

– Чтобы никто не заметил, – с улыбкой пояснила она.

Ксюша медленный танец танцевала с Бодрым, а Чучундра перевернул рыбу, чтобы тушки подрумянились с обеих сторон. Затем мы расселись у костра, так, чтобы всем было видно море, и принялись уплетать запеченную барабульку с хрустящей корочкой. Ароматный жир капал в песок, образуя темные шарики. Ветер плескал волнами, играл осокой и волосами девчонок.

– Как раньше! – с довольным видом произнес Бодрый, хрустя рыбьей косточкой.

Чернуха перестала жевать и опустила руки.

– Ничего не будет, как раньше, – жестким тоном произнесла она.

– Ну, не знаю. – Бодрый смутился. – Я чисто про рыбу. Когда ребята из бухты приносили ставридку, дежурный ее жарил на камбузе…

– Барабулька вкуснее, – произнес я, чтобы поддержать Чернуху.

Она бросила на меня короткий благодарный взгляд, никому, кроме меня, не заметный. Ветер дунул сильнее, растрепав ее волосы.

– Представляете, тут и до войны было так же, – неожиданно произнесла она. – Детишки плескались, бегали собаки, взрослые играли в мяч, но был тот же берег, тот же песок и этот ветер.

Она хотела сказать что-то еще, но тут «Мымра» неожиданно взревела сиреной, как атакующий кашалот. От неожиданности у меня остатки рыбьего хвоста упали в костер.

– Это мой профиль! – Ксюша вскочила и первой бросилась к люку.

Я сообразил, что она переписала профиль, чтобы он задействовал сирену, а не стрелковые комплексы, если радар засечет подозрительную цель. Через минуту рев стих, а через громкоговоритель раздался голос Ксюши:

– Цель воздушная, низколетящая скорость двести километров в час.

Для ракеты очень уж медленно. У меня сразу отлегло от сердца.

– Гравилет! – поспешил я всех успокоить. – Наверняка, это Хай. Мы не вышли на связь, он полетел сюда и засек «Мымру» радаром.

Но все же, на всякий случай, мы гурьбой рванули к «Мымре», чтобы не попасть впросак. Но не успели мы добежать до люка как Ксюша высунулась из него и сообщила:

– Это Хай. Он вышел на связь.

Минуты через три уже стало слышно гул турбин. Гравилет приближался с запада, его темный силуэт хорошо было видно на фоне светлого неба. Хай загодя выключил турбины, чтобы не поднимать песок, и посадил машину между дюнами метрах в тридцати от «Мымры».

– Стройся! – приказал Чучундра.

– Мы же без штанов! – попыталась урезонить его Чернуха.

– Разговорчики! – обрезал он ее.

Мы выстроились в шеренгу по росту, хотя экипаж боевой машины, в купальниках и плавках, выглядел действительно комично. Хай соскочил в песок и с ухмылочкой нас оглядел. На нем был повседневный синий мундир и берет.

– Смирно! – скомандовал Чучундра.

Мы вытянулись по струнке.

– За время рейда нами возведен лагерь у озера, и уничтожена донная платформа! – принялся докладывать Чучундра. – Произошло столкновение с племенем дикарей, ввиду чего потерян комплекс связи.

Вершинский удивленно вздернул бровь, но промолчал.

– Других происшествий не случилось! – закончил Чучундра.

– Вольно, – негромко произнес Вершинский. – Обедаете?

– Так точно! Наловили рыбы, запекли и обедаем. Я приказал считать день праздничным.

– Это правильно. – Вершинский одобрительно кивнул. – Но вы что, тут всех тварей перебили? Сидите на морском бережку, словно на пикнике столетней давности.

– Никак нет! – ответил Чучундра. – Биотехов в Азовском море нет, причины нам не известны.

– А как узнали?

– Выяснили в результате столкновения с дикими!

– Понятно. Разойдись! Рыбкой угостите?

– Сейчас свежей напечем! – с довольным видом ответил Чучундра.

Мы вернулись к костру. Вершинскй снял и заткнул за ремень берет, но раздеваться не стал. Я подозревал, что он не хотел показывать свое старое тело задорным молодым девчонкам. Мы быстро нанизали побольше рыбы и воткнули импровизированные вертела с тушками в песок. Чучундра еще наковырял углей из костра и добавил в жаровню.

Ксюша притащила последнюю недострелянную кассету с ракетами и ухнула ее в песок, в качестве сиденья, так как Вершинскому с больной ногой трудно было бы сидеть на песке.

– Спасибо, – поблагодарил Вершинский и сел. – Неожиданно, если честно. Я об отсутствии тварей. В море впадает Дон, и еще несколько рек, но я не думал, что они могут до нужной отметки опреснить такое большое море.

– Тут мелко, – предположил я. – Объем воды не такой огромный, как кажется.

– Да, возможно. – Вершинский кивнул. – Так или иначе, эти берега идеальны для строительства баз. Все Черное море теперь под контролем, раз вам удалось убить платформу. Новым вырасти уже не дадим. Пригоним батипланы, начнем зачистку. Справились без реликта?

– Ну, я ракету убила, – чуть смущенно ответила Ксюша. – А так без фокусов. Долговязый отличился.

– Все отличились, – поправил ее Чучундра, и принялся рассказывать о ходе и тонкостях операции, начав со столкновения с дикими.

Вершинский слушал не перебивая, иногда удивленно поднимал брови, иногда кивал.

– Молодцы. А я летел, не знал. Не было еще снимков с сателлита, так что пришлось взять повышенную ракетную обвеску, на случай атаки платформы.

– Рискованно, – заметил я. – Если тремя сразу пальнет, никакая обвеска не поможет.

– Ну, вы ее немного опустошили, так что можно было рискнуть. В любом случае вы молодцы, задачу выполнили блестяще. Не передумали быть охотниками?

Я не удержался и бросил взгляд на Чернуху. Ее сегодняшние разговоры об отсутствии перемен и о возможной смерти вызвали у меня подозрение, что она больше не захочет уходить в глубину. Но все, включая ее, решительно помотали головами. У меня отлегло от сердца.

Рыба запеклась, и мы съели еще по порции вместе с Вершинским.

– На базу вам возвращаться не надо, – сообщил он, прожевав очередной кусок. – Незачем машину гонять. Вы этот форпост открыли, вам тут и командовать. Баз будет несколько, но одной поручаю руководить вам. Чучундра будет командиром гарнизона, Чернуха командиром автотранспортного звена, Чайка командиром звена батипланов, Долговязый возглавит огневые и артиллеристские подразделения, а Бодрый отряд десантников. Раз справились без реликта, значит, тайну сумеете сохранить. Это для меня было главным. Чайке сделаю справку, начет наруча, типа, это медицинский экзопротез. Чтобы ни у кого не возникало вопросов.

– Хорошая идея, – согласилась Ксюша.

– В общем, вам, как имеющим опыт уничтожения донных платформ, в одиночку воевать больше не позволю, – добавил Вершинский. – Будете готовить людей, командовать ими, консолидировать силы и средства. Впереди нас ждет много работы, потом Средиземное море и океан. Понравилось есть рыбу на берегу?

– Очень, – ответил я.

– Вот и отлично. Теперь вы должны подарить такую возможность всему человечеству. Сегодня празднуйте, завтра выходной, а затем я пригоню сюда технику, и начнем строить. Это важно. Важно потому, что без батипланов нам не провести полноценный штурм бездны. Батипланы уязвимы без баз, вам эту проблему придется решить.

– А вы? Вы останетесь? – уточнил Чучундра.

– Как минимум первую неделю да, – ответил Вершинский. – Но мне место за кафедрой, а не в бою. Вы и другие охотники двинутся дальше. А мне пора отдохнуть.

– Только не умирайте, пожалуйста, – произнесла Чернуха. – Мы к вам привыкли, и любим вас.

Вершинский рассмеялся и потрепал Чернуху по волосам.

– Я попробую, – пообещал он. – А то вы без меня быстро прокисните.

– Прокиснем, – шмыгнув носом, заверила его Чернуха.

Костер догорел ближе к закату. Вершинский сел за штурвал гравилета, а мы погнали «Мымру» в лагерь. Трясясь в кресле за огневым пультом, я никак не мог понять, шутил Вершинский со своими назначениями или нет. Ну, убили мы платформу, да. Но мы же дети. Неужели он всерьез считал, что нам будут подчиняться бывалые охотники, которым по тридцать лет? Хотя, возможно, и не шутил. Я представил себя в офицерском мундире и хмыкнул.

Над степью разгорался закат. Но я понимал, что за ним придет рассвет и откроется новая страница в жизни всего человечества. Что на ней будет написано, зависит от нас.

Content

Штурм бездны: Море
Цикл «Охотник»
Дмитрий Янковский

Глава 1. «ОСТРОВ ЗАТЕРЯННЫХ ДУШ»

Глава 2. «СТАРИК И МОРЕ»

Глава 3. «ИСХОД»

Глава 4. «СЕРАЯ РАСЧЕСКА»

Глава 5. «ДЫХАНИЕ СМЕРТИ»

Глава 6. «ПРИКРОЙ, АТАКУЮ!»

Глава 7. «ПОЕДИНОК»

Глава 8. «КРОВАВАЯ КЛЯТВА»

Глава 9. «НЕУЯЗВИМЫЙ»

Глава 10. «БОЙ ПОД ЛУНОЙ»

Глава 11. «ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС»

Глава 12. «ТРУДОВОЙ ДЕСАНТ»

Глава 13. «КРАСНЫЙ ЦВЕТОК»

Глава 14. «СПАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО»

Глава 15. «НОВЫЕ ЦЕЛИ»

Глава 16. «МЫМРА»

Глава 17. «В ЛОВУШКЕ»

Глава 18. «ЗДЕСЬ ВОДЯТСЯ ЛЬВЫ»

Глава 19. «ЧУЧУНДРА»

Глава 20. «РЕМОНТ»

Глава 21. «ТРУДНАЯ НОЧЬ»

Глава 22. «ЗЛЕЙШИЙ ВРАГ»

Глава 23. «РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ»

Глава 24. «МИНА»

Глава 25. «ГЛАВНЫЙ КАЛИБР»

Глава 26. «НА ГОЛОДНОМ ПАЙКЕ»

Глава 27. «ЧИСТОЕ НЕБО»

ЭПИЛОГ