Штурм бездны: Океан

Цикл «Охотник»

Дмитрий Янковский

© Дмитрий Янковский, 2021

ISBN 978-5-0055-4768-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. «Старые страхи»

От ветра по ковыльной степи шли серебристые волны, очень похожие на морскую рябь. Воздух был наполнен неповторимыми ароматами трав, к нему примешивался запах гидравлической жидкости от стоявшего на земле гравилета, пахла прогретая солнцем растрескавшаяся земля с блестками соли на ней, и еще в этот ансамбль вплетался едва уловимый, но очень важный для меня запах близкого моря. Турбины гравилета молчали, но степь и без этого была полна звуков – в небе, зависнув в сияющей от солнца вышине, пел жаворонок, ветер подсвистывал в стойках шасси, едва слышно шумели колышущиеся стебли. Звуки моря до моих ушей не долетали, но я знал, оно рядом.

Пилот гравилета дремал в кабине, а мне не сиделось внутри, я выбрался из бокового люка и стоял, сощурившись, подставив лицо ветру, впитывая запахи и звуки летней степи. Воротник моего повседневного мундира трепетал на ветру, рукава я закатал почти до локтя, вопреки уставу, и не из-за жары, а потому что при моем статусе в отряде охотников безобидное пренебрежение уставом позволяло делать акцент не на звании, не на должности, а именно на статусе.

Приземлились мы тут, в общем-то, без всякой значимой цели, просто чтобы не болтаться в воздухе и не тратить заряд водородных ячеек на маневрирование при ощутимом ветре, ожидая связи с кораблем. Можно было бы подождать вызова и на базе, но я намеренно этого делать не стал, так как на базе, без всякого сомнения, мне нашлось бы какое-нибудь срочное и важное дело лишь от того, что я попался бы на глаза Вершинскому. Мне жалко было этого пропитанного солнцем звенящего полдня, очень не хотелось провести его в штабе, или в тренажерном зале, или вообще в тесноте кабины симулятора, натаскивая новобранцев и демонстрируя им тонкости управления огневыми комплексами батипланов или тяжелых амфибий.

В тесную кабину мне все равно лезть придется, это уж как выпить дать, и совсем скоро, именно для этого я летел на корабль вместе с Чернухой, которая сейчас дремала в десантном отсеке. Нельзя сказать, что я этого не хотел. Нет, мне нравилась моя служба, нравилась даже больше, чем когда я представлял ее в своих мечтах задолго до того, как надел темно-синий мундир. Но мне жалко было этого звенящего полдня. В последнее время нагрузки на членов нашей команды были высокими, к тому же Вершинский их неуклонно повышал, от чего простые радости жизни, вроде сегодняшней, были нам почти недоступны. Просто постоять, подставив лицо ветру и послушать жаворонка. Я стоял, слушал, и мне было по-настоящему хорошо.

Позади меня хрустнула земля под штурмовыми ботинками, это Чернуха, надремавшись в прохладе десантного отсека, тоже выбралась наружу, размять кости.

– Классно тут, – произнесла она.

– Сам стою и прусь, – ответил я. – Целый день тут провел бы с превеликим удовольствием.

– Я тоже. И ночь.

– Рыбы бы наловили, – попробовал я уйти от развития ночной темы, -зажарили бы на костре, потом бы лежали в траве, пялясь на звезды и слушая сверчков.

Чернуха улыбнулась.

Странные это были мечты. Ведь никто бы не остановил нас, если бы мы попробовали после отбоя взять гравилет со стоянки, и махнуть в степь на нем. Но после отбоя уже не хотелось, потому что до отбоя Вершинский нам так давал пропотеть, что к вечеру оставалось только одно желание – проглотить ужин и улечься в койку. В общем, сегодня вышло не так, как обычно, выдалось больше часа чистого отдыха и возможность помечтать о большем.

– Красота. – Чернуха уселась у моих ног прямо в траву и прижалась щекой к моему бедру.

Когда мы бывали наедине, ну, пилота можно было не рассматривать в качестве соглядатая, Чернуха редко себе отказывала в таких проявлениях своей влюбленности. Она ластилась, как кошка, и мне это было всегда намного приятнее, чем я сам в этом себе готов был признаться. С моей же стороны это было совсем не такое чувство, какое я испытывал к Ксюше.

С Ксюшей все было ясно, там любовь с детства, там, если так можно выразиться, семья, обязательства, ответственность. Все как положено. А с Чернухой у меня ничего такого не было, да и вообще не было ничего серьезного, а была только ее влюбленность в меня, которую она наедине со мной не пыталась скрывать, а я не считал нужным ее одергивать. Хотя, как разграничить серьезное с несерьезным? И что серьезнее, крепкая дружба, приносящая радость нам обоим, или секс, после которого неизвестно, как все сложится? В общем, я не был готов пресекать проявления ее влюбленности, но и не было готов изменять Ксюше.

Точнее, мне это было не нужно. Хотя Ксюша, если уж быть с собой честным, чем дальше, тем более странной становилась. В том числе, и в постели. Но с Ксюшей у нас уж точно не дружба была, в Ксюшу я был влюблен, и стань она в десять раз более странной, чем стала теперь, это бы мою влюбленность в нее никак не уменьшило. Я был готов многое ей простить и многого не заметить. Ну, или не обратить внимание, если заметил. Да, Ксюша стала очень другой за прошедший год, но это никак моего отношения к ней не поменяло.

Вообще, если честно, мне однажды приснился сон, в котором моя мама, которая давно умерла, спрашивала меня, что бы я предпочел, чтобы Ксюша погибла тогда, после падения со скалы, или чтобы выжила, но стала такой, какой стала теперь. Я ответил маме, что меня все устраивает. Это правда. Но сам факт такой постановки вопроса во сне говорил, что все не так просто, как я хотел себе внушить, иначе мое подсознание никогда бы во сне так вопрос не сформулировало. Да еще из уст мамы.

Хотя, чему удивляться? Конечно, мне не нравилось, во что превращается Ксюша. С каждой принятой дозой реликта, спасшего ее от гибели два года назад, и без которого она теперь жить не могла, в Ксюше оставалось все меньше и меньше человеческого. Иногда мне казалось, что это реликт так влияет на психику, иногда, что трудно оставаться человеком, уже не являясь им по биологическому факту, а чаще я учитывал оба аспекта. Но я точно знал, что лучше так, чем как могло быть, не окажись у Вершинского в кармане тогда расчески из реликта. Тогда бы Ксюша умерла, с гарантией, а я бы винил в этом себя, винил бы в этом Вершинского, проклял бы и его, и весь клан охотников, никогда бы сам в охотники не пошел, остался бы в нашем лагере и быстро бы опустился ниже известковой пыли, покрывавшей наш карьер.

В общем, не о чем тут гадать. В Ксюшу я был влюблен до последней возможности. Но когда Чернуха вот так, по-детски непосредственно, ко мне прижималась, если никто не видел, мне было приятно. Очень. И в этом я тоже не собирался себя обманывать. Да и менять ничего не хотел. Всех все устраивало. Даже Ксюшу. Точнее ей, я подозревал, уже с полгодика было без разницы, насколько я ей верен и верен ли вообще. Она, как мне казалось, сама уже готова была переступить эту черту. Стабильность ее психологического состояния в реликтовом цикле еще год назад сильно зависела от сексуальной активности, и чем дальше, тем больше оно проявлялось. Я был на сто процентов уверен, что если она с кем-то, кроме меня, ляжет, я прощу ей такое без малейшего внутреннего сопротивления. Просто потому, что очень ее люблю. Парадокс? Нет уж, дудки. Не было в этом никакого парадокса. Парадокс подобного рода способен возникнуть лишь у того в голове, кто путает понятие любви и жажды обладания, или смешивает их в разных пропорциях. Не было у меня в отношении Ксюши и намека на собственнический инстинкт. Я ее любил, это чувство было моим достоянием, я от него, самого по себе, получал глубочайшую радость. Я рад был, что Ксюша жива, что живет она на одной со мной планете, я могу видеть ее каждый день, и даже спать с ней каждую ночь. С Ксюшей я понял, что любовь – это достояние любящего, а не того, кого любят. Любовью нельзя одарить кого-то, она только тебе самому, если ты ее испытываешь к кому-то, способна подарить радость и счастье. Она не требует ответа, если она настоящая, она вообще ничего не требует, кроме существования объекта любви. И я знал, что Чернуха ко мне испытывает такие же чувства, как я в отношении Ксюши. Как я мог ее оттолкнуть? Пусть будет счастлива от того, что я есть в ее жизни, так же, как я счастлив, что в моей жизни есть Ксюша.

В общем, нормальной эту ситуацию сложно было назвать, с точки зрения известных нам этических норм, но и нашу жизнь, как ни крути, нормальной тоже было назвать нельзя. Так что мы соответствовали среде, что называется. И материальной, и социальной. Когда каждый день ощущаешь, в большей или меньшей степени, дыхание смерти, ты не можешь жить, как обыватель, не хочешь жить, как обыватель, да и не получится у тебя жить жизнью обывателя из Метрополии, даже если изо всех сил попытаешься. Где-то я слышал фразу «на войне, как на войне». К нам она относился в самой наиполнейшей степени. К нам ко всем, кто добровольно вошел в особую команду Вершинского, о существовании которой многие подозревали хотя бы по тому, как мы держались вместе, и как нас выделял из общей массы Вершинский. Но никто никогда об этом не заявлял. Статус Вершинского не подразумевал обсуждения его решений даже на уровне адмиралтейства.

Я погладил Чернуху по волосам, в ответ она потерлась щекой о ткань моего мундира.

– Эй, Долговязый! – окликнул меня пилот, приоткрыв боковое окошко кабины. – Есть связь с кораблем!

Пришлось возвращаться в отсек, потому что я не додумался взять с собой гарнитуру связи. Чернуха осталась сидеть в траве.

Натянув наушники на голову, я произнес по-английски:

– Здесь Долговязый, база «Керчь». Транспорт «Амбер», Долговязому на связь!

– Здесь капитан Асланбек, – ответил в эфире мужской голос на очень плохом английском. – Транспорт «Амбер» на связи с базой «Керчь».

– Мы готовы к вылету, «Амбер», дайте пеленг, – попросил я. – Канал радиокомпаса двадцать три.

– Принял, база «Керчь»! Ждите пеленга на канале двадцать три. Конец связи.

Я сообщил пилоту данные для взятия пеленга и велел прогревать турбины. Когда взвыл стартер, Чернуха поднялась на ноги и поспешила к гравилету. Я подал ей руку, помогая забраться в отсек. Мы сели на скрипнувшую боковую десантную лавку и Чернуха положила мне голову на плечо.

Гравилет качнулся, оторвавшись от земли, и начал быстро разгоняться, набирая высоту. Мы взяли курс на юг, прямо к морю.

– Не могу привыкнуть, – произнесла Чернуха. – Над морем на гравилете. Понимаю, что можно, а душа все равно в пятки уходит.

– У меня тоже, – признался я.

Глупо было храбриться, глупо было прикидываться, что лететь в сторону моря совсем не страшно. Глупо врать самому себе. Все наше поколение и, парочка поколение до нас, и даже поколение Вершинского, все они с молоком матери впитали страх перед соленой водой. Каждый из нас с детства знал, что нельзя заходить в соленую воду, нельзя к соленой воде подходить, а летать над ней могут только стратосферные баллистические лайнеры. Потому что там, в глубине, живет смерть. Не какая-то там абстрактная, а воплощенная в многочисленных монстрах, которых не всякий раньше мог бы вообразить себе в кошмарных снах.

Но кто-то, давным-давно, так уж вышло, не только вообразил их, но и создал. Создал, будучи уверенным, что сможет их контролировать. Создал, чтобы монстры за него убивали других людей. Создал ради собственной победы. Создал их извращенный, но, между тем, совершенно человеческий ум. От одного этого становилось жутко. Ну и, конечно, как водится, все это вышло из под контроля. Тонны икры, созданной на биотехнологических заводах с помощью баралитола, попали в моря и океаны, твари, умные, злые, беспощадные, способные торпедировать корабли, уничтожать ракетами города на побережье и даже сбивать гравилеты, стали царить в морях и океанах, загнав остатки человечества вглубь континентов. А прибрежные зоны одичали, превратились в подобие фронтира, населенного авантюристами всех мастей, бандитами, работорговцами, контрабандистами, наркодиллерами, сутенерами, проститутками, кладоискателями, мародерами, да и просто такими, каким был Вершинский. Людьми, не способными ужиться в Метрополии, потому что им, с их способностями и амбициями, там попросту не нашлось места. Вот они и рассеялись по побережью.

Легенда гласила, что Вершинский с детства мечтал вступить в схватку с биотехами, отомстить им за гибель родителей, а затем и больше – вернуть человечеству океан. С него станется. Не человек – машина. Хотя, конечно, он не всегда был таким. Наверное. Как бы то ни было, согласно легенде, он поначалу промышлял стрелковыми дуэлями, затем добычей и продажей на черном рынке фрагментов тел биотехов, таким образом став одним из первых, кто решился не просто подойти к соленой воде, но и убить притаившуюся в ней тварь. Затем, расчистив от биотехов какую-то бухту, он нашел на дне баржу с золотом, разбогател, собрал первую команду охотников, построил первый батиплан, и принялся крушить биотехов, сколько хватало сил.

Это, конечно, не осталось незамеченным, на связь с Вершинским вышел Альбинос, за которым стояла ни много, ни мало, а корпорация «Хокудо», и тогда Большая Охота Вершинского перешла на новый уровень, превратившись в операцию «Караван». Когда же, при помощи батиплана, удалось провести по Индийскому океану караван надводных судов до Суматры, тут уже на Вершинского все обратили внимание, и проект отряда охотников стал проектом всего человечества. Впрочем, как я теперь знал, человечеству было известно не все. Более того, ему не известно было главное – за счет чего всего один батиплан смог сразиться на поле боя, которое не по зубам оказалось целому человечеству. Я же эту причину знал. И не просто знал, эта причина, в виде таинственного реликта, всю мою судьбу разделила на «до» и «после». Впрочем, тут уж грех было жаловаться. Не появись в моей жизни реликт, в виде обычной на вид серой расчески в кармане Вершинского, я бы так и совершал вылазки за рыбой, когда река становилась полноводной, а Дохтер продолжал бы под видом медицинских процедур «зондировать», как он выражался, наших девчонок.

Да, грех жаловаться. Теперь я охотник на биотехов, причем сильно не из последних, вхожу в особую личную команду легендарного Вершинского, меня любит замечательная девушка, и я люблю замечательную девушку, хоть и другую, у меня замечательные верные друзья, с ними мы полностью расчистили от тварей акваторию Черного моря и готовимся продолжить штурм бездны дальше, уже в океане.

Но привыкнуть к тому, что нам почти полностью удалось извести биотехов в Черном море, мы никак не могли. Умом понимали, что это так, но подсознание при приближении к соленой воде все равно поднимало шерсть дыбом. Ну, и в какой-то мере, даже на осознанном уровне, имело значение слово «почти».

Да, нам удалось уничтожить абсолютно все до единой ракетные платформы, выросшие из икринок на мелководьях вблизи Одессы и Керчи. Но это не значит, что мы уничтожили хотя бы одну икринку, и что из нее не вылупится очередная платформа. Да, мы уничтожили тысячи живых торпед и мин, патрулировавших море выше сероводородного слоя. Мы их каждый день уничтожаем до сих пор, их осталось так мало, что даже надводные корабли с ракетно-бомбовыми установками на борту сами в состоянии отбиться от единичных стай. Но это не значит, что торпед и мин не осталось вовсе, что они никогда ни на какое судно не нападут и не затопят его. До этого было еще далеко и море, не смотря на нашу, вполне оправданную эйфорию от побед, все еще представляло для людей серьезную опасность. И люди не спешили вернуться на побережье. Для нас же море было местом нашей службы, нам его точно не миновать.

Я знал, что пройдет совсем не много времени, и на этих берегах возродятся города. Что Крым, Одесса, Тамань, берега Турции, Болгарии, станут рядовыми регионами Метрополии, что тут вырастут стрелы небоскребов, новые пирсовые зоны, порты, прибрежные склады, выйдут в море рыбацкие и транспортные суда. Это неизбежно. Если повезет, я до этого даже доживу. Но пока это было не так.

Впереди по курсу блеснула серебристая полоска моря. Чернуха взяла меня за руку.

– Нам сегодня с тобой уходить в глубину, – напомнил я. – Чего нам тут дрейфить?

– В глубине я буду контролировать батиплан, а ты прикрывать нас с огневого комплекса. В глубине не так страшно, там мы охотники, а тут пока мы дичь.

В чем-то она была права. Если нас собьют, если мы упадем в море, нам там нечем будет сражаться, так как мы немного расслабились. Нет, конечно, в креплениях на переборке были зажаты три легких гарпунных карабина, но это даже не смешно при атаке нескольких стай патрульных торпед. Для настоящей битвы нужны ракеты, нужны глубинные бомбы, нужны тяжелые гарпунные карабины с дальностью поражения более двух километров, и подводные костюмы нужны, а еще лучше иметь тяжелую амфибию, вроде нашей «Мымры», или скоростной батиплан.

Батиплан у нас будет, мы за ним и летели на «Амбер». Но пока его нет, тревога не спешила покидать наши души.

На самом деле, можно было бы за батипланом послать кого-то рангом пониже нас с Чернухой. Да и переть его кораблем не было бы великой необходимости, поскольку биотехов в Черном море осталось так мало, что отбиться от них не составило бы труда, с учетом огневой мощи любого батиплана. Он мог своим ходом добраться от Турции, ничего бы с ним не случилось за две сотни миль пути. Но тут была одна загвоздка. Очень важная.

Дело в том, что батиплан не был обычной серийной моделью. Не был он и тюнингованной моделью. И особой персональной сборкой по техническим заданиям Вершинского он не был. Это была очень и очень особенная машина. Машина, без которой Веришинский не мыслил себе начала полномасштабного штурма океанской бездны. На это у него были все основания, в этом он был лучшим на земле экспертом. Но в силу обстоятельств он никому, кроме нас, не мог рассказать, в чем особенность этого батиплана.

Только мы знали, что это один из четырех, сохранившихся до наших дней, легких батипланов, созданных на верфях корпорации «Хокудо». Только мы знали, что его наружная броня покрыта тончайшим напылением из реликта, и этого достаточно, чтобы выдержать удар любой торпеды, любой мины, хоть она в сантиметре от обшивки рванет.

Это был, ни много, ни мало, а легендарный «Шпик Толстогузый», тот самый, с помощью которого Вершинский провел караван кораблей до Суматры. Второй батиплан этого класса, названный «Жирная жаба» утратил часть реликтовой брони по вине, как мы поняли, самого Вершинского, и теперь никакой ценности не представлял, кроме силовой установки с неограниченным запасом хода и ультразвуковой пушки с неограниченным боекомплектом, так как электропитание она получала от силовой установки и в других снарядах не нуждалась. Обшивка же у него, без реликта, была хлипкой, и не выдержала бы гидравлического удара даже при не очень близком взрыве. Третий и четвертый батиплан этого класса никогда, кажется, в боях не участвовали, им даже названия никто не давал, и Вершинский держал их в резерве. Они и «Жирная жаба» стояли в секретном доке на острове близ Суматры, а «Шпика» Вершинский загрузил в Бенкулу на баллистический лайнер, переправил в Турцию, там, не расчехляя, его погрузили на транспортник «Амбер», и теперь только мы его могли отогнать на базу. Или не на базу. Мы еще не получили соответствующих указаний от Вершинского. Очень уж заботился он о секретности, когда дело касалось реликта.

Когда я впервые узнал о реликте, о его свойствах, я, честно говоря, опешил. Не то чтобы эти свойства были совсем уж волшебные, или нарушали бы какие-то известные научные законы. Нет. Если принять идею трансфера энергии между макромиром и квантовым миром, все становилось понятно. Любой кусок реликта любого объема не был броней сам по себе. Но стоило приложить к этому куску значимую энергию любой природы, от лучевой до механической, она не отражалась, не поглощалась, а за счет субатомной структуры этого вещества тут же уходила в квантовый масштаб, где и продолжала нормально существовать, не нарушая никаких законов сохранения и термодинамики. При этом не важно, к какому количеству реликта приложена сила, можно покрыть предмет микронным слоем, главное, чтобы полностью, без щелей и стыков, и его ни пулей не прошибешь уже, ни лазером, ни плазмой, и в эпицентре термоядерного взрыва он останется целым, даже не нагреется. При этом, чем больше энергии приложить к реликту за единицу времени, тем активнее и быстрее он ее поглощал.

Очень забавно было играть с расческой из реликта, пока она была в доступе. Возьмешь ее в руку, и на ладони она весит, как обычная стальная расческа, не больше. Но только пока неподвижна. А попробуешь тихонечко ей помахать, она начинает уводить часть приложенной механической энергии в квантовый мир, и возникает ощущение как бы повышенной инертности, словно она вдове больше весит. А если резко махнуть рукой с расческой, то ее уже трудно сдвинуть на старте, словно она килограмм весит. Если же воткнуть ее в землю и выстрелить из пистолета, то пуля отскочит, а расческа вообще не шевельнется. Толкни пальцем – падает, а пулей нет. Потому что слишком много энергии за краткий миг прикладывается, и вся улетает на квантовый масштаб, который мы воспринимать не можем.

То же самое, если попытаться расческу нагреть. Так померяешь ее температуру, она на полградуса холоднее воздуха. Возьмешь в руку, она становится еще немного прохладнее. Попробуешь в костер кинуть, она так охлаждается ниже нуля по Цельсию. Если же ядерным взрывом шарахнуть, наверное тут же остынет до температуры жидкого гелия.

В общем, шиворот навыворот все с этим реликтом. Ему бы цены не было, этому веществу, если бы с ним можно было что-то сделать. Но расческу ни распилить, ни лазером отрезать, ни расплавить – вообще ничего ее не берет. Только инженеры «Хокудо» знали способ как-то перевести реликт в жидкое состояние, а потом этой жидкостью что-то облить, или в форму залить, и подождать когда отвердеет.

Хотя, тут я вру. Не только инженеры «Хокудо» знали, как сделать реликт жидким. Я тоже знал, и Вершинский знал, и Чернуха, и Ксюша, и Чучндра, и Бодрый В общем, все бойцы нашего особого секретного отряда. Но от этого знания не было вообще никакого толку, так как его невозможно было использовать на практике. Жидким реликт становился при контакте с человеческой кровью. Стоит порезаться, часть расчески становилась жидкой, как воск от тепла, и затекала в рану. Это на время сильно меняло свойство человеческого тела. По сути, с телом становилось то же самое, как если бы его целиком покрыть слоем реликта. Потрогаешь кожу пальцами – кожа, как кожа. Попробуешь иголкой проткнуть – тут уж дудки, сломаешь иголку. Пуля отскочит, и даже взрыв торпеды в непосредственной близости только одежду с тебя сорвет, а самому тебе ни малейшего вреда не причинит. Если же тебя до этого ранило, реликт, попав в рану, повышает регенерацию тканей настолько, что и рана затягивается, и внутренние повреждения восстанавливаются, и становишься ты, как свежий огурец, только с грядки.

Собственно, я об этих свойствах реликта узнал, именно когда Ксюша из-за меня со скалы упала. Вершинский тогда спросил, что-то типа, чем я готов пожертвовать ради того, чтобы Ксюша выжила. Я ответил, что всем. И это было наичистейшей правдой. Я и сейчас считаю, что пусть она лучше будет какой угодно, чем ее бы вообще не было. Тем более, по моей вине.

О других свойствах реликта я узнал позже, когда оказалось, что доза, необходимая для реанимации Ксюши, оказалась настолько большой, что это вещество навсегда заняло место в ее метаболизме, и стоит циклу закончиться, Ксюша умрет, и ей нужна новая доза, чтобы снова реанимироваться. В первый месяц я со счету сбился, сколько раз она умирала у меня на руках, а я брал расческу, делал надрез на руке Ксюши и оживлял ее снова и снова. Тогда фраза «пока смерть не разлучит нас» утратила для меня, да и для нее, всякий смысл. Затем периоды цикла стали длиннее, а через год этого ужаса Вершинский заказал на заводе особый наруч для Ксюши, куда вставил расческу, как в сейф, после чего инъекции реликта происходили автоматически, когда нужно, уже без моего участия. И никто, кроме Ксюши, получить дозу реликта уже не мог. Потому что весь известный реликт находился либо в расческе, либо в броне батипланов.

Я тогда был уверен, что Ксюша уйдет. Она к тому времени уже изменилась сильно, все меньше и меньше отягощала себя человеческими условностями. Пока ее жизнь, в виде расчески из реликта, находилась в моих руках, я чувствовал себя нужным. Но потом мою функцию взял на себя автомат. Это было не очень приятно. Но Ксюша не ушла, осталась со мной и осталась в команде. Теперь прошел еще год, все в команде к такому положению дел притерпелись, и теперь обстановку можно было, пусть и с натяжкой, назвать стабильной. Старые страхи уже не так тяготили меня.

Многое произошло, прежде чем я понял все причины, по которым Вершинский держал существование реликта в тайне ото всех, кроме нас, ставших невольными свидетелями его свойств. Поначалу мне казалось, что реликта мало, и Вершинский не хотел никому давать ложных надежд на существование неуязвимой брони. Но потом я понял – дело не в этом, или не только в этом. Главное, что мало кто удержался бы от возможности сделать свое тело неуязвимым. Но это лишь верхушка айсберга, дальше хуже. Я по себе знал, после нескольких небольших доз реликта, насколько от него срывает крышу. Кажется, что ты бог, а люди вокруг – так, грязь под ногтями. Ксюша каким-то непостижимым образом контролировала это, а я бы так долго не смог, как она. Мало кто бы смог. Большинство, ощутивших такую силу и власть, ринулись бы воплощать идеи о мировом господстве. Мало нам биотехов, что ли? Не хватало еще накачанных реликтом суперменов. Нет уж, спасибо. Так что я целиком поддерживал Вершинского в сохранении этой тайны. Но и ему, и мне хотелось узнать, откуда реликт вообще взялся, почему его так мало, почему о нем никто ничего не знает. Еще мне было интересно, кому в голову пришло из столь ценного материала отлить банальную до предела расческу. Но никаких документов, ни прямых, ни косвенных упоминаний, никакой информации не нашлось ни в старых штольнях, ни на подводных шельфовых базах, оставшихся после войны. Что-то когда-то наверняка знал Альбинос, именно от него расческа досталась Вершинскому, именно Альбинос работал на корпорацию «Хокудо», где знали секрет нанесения реликта на обшивку батипланов. Но если Вершинский что-то у него выведал, со мной он не поделился.

Гравилет пролетел над широкой полосой песчаного пляжа, оставив позади степь, и мы оказались над морем. Дух захватило, конечно, но не только, и даже не столько от застарелого страха, сколько от восторга. Кроме охотников мало кто решился бы летать над соленой водой, в этом была не только наша обязанность, но и наша привилегия.

Я поднялся с сиденья, шагнул к люку и, пристегнув страховочный карабин к ремню, чуть высунулся наружу, держась за вертикальный поручень. Ветер ударил в лицо, разметав волосы, блеск воды ослепил. Я сощурился и от ветра, и от охватившей меня эйфории. Чернуха тоже не выдержала, пристегнулась вторым карабином и встала рядом со мной.

Мы летели не просто над морем. Мы летели над акваторией, отвоеванной нами у сильного и беспощадного противника. Сам факт того, что мы летели над морем говорил о нашей огромной победе, которую никто на Земле еще толком не оценил. За почти сто лет, прошедших с войны, люди привыкли обходиться без моря, они бы и дальше обошлись, но мы в отличие от них знали, чего стоит море. Старые страхи пройдут, сотрутся, и человечество в поной мере осознает ценность этой стихии, некогда породившей все живое.

Мы взялись с Чернухой за руки. Охватившее нас обоих чувство было слишком сильным для одного. А для двоих – самое то. Оно перетекало между нашими телами, подобно теплому свету, и это еще больше сближало нас.

Минут через десять полета я увидел на юге четкий силуэт «Амбера». Гравилет начал снижаться, мы с Чернухой отстегнули карабины и уселись на место. Чувства чувствами, но показывать эмоции, особенно гражданским, охотнику не с руки. Мы же часть легенды. Мы должны быть чем-то вроде ходячих памятников самим себе. Впрочем, это было даже забавным.

Глава 2. «Бросок»

Гравилет приземлился на посадочную платформу, и первой из него выбралась на палубу транспортника Чернуха, изящным движением руки придержав глубинный кинжал на поясе. Выпустить ее вперед было прямым приказом Вершинского, и я видел две причины, почему он так поступил.

Во-первых, среди моряков женщин почти не встречалось, слишком уж опасной и трудной была у них работа. Так что Чернуха, будучи редкой красавицей, тут же приковала к себе фокус внимания всех членов команды, наблюдавших нашу посадку с палубы. И ее выход они хорошенько запомнят, тут уж сомнений, нет, и поймут, что в отряде охотников получше, чем в моряках, пойдут записываться, а нам на базе люди не будут лишними, тем более с опытом работы в море.

Во-вторых, Чернуха по штатному расписанию пилот батиплана, а значит, при отсутствии капитана, исполняет его обязанности, и по статусу она выше, чем я – обычный стрелок по штатному расписанию. Так что ей представлять базу «Керчь», не мне.

Я сошел с кромки люка следом, держа на плече легкий гарпунный карабин. Это тоже былая причина, и достаточно веская. Если бы я первым оказался на палубе с таким серьезным оружием, это бы моряков напрягло, а так, после выхода Чернухи, оно воспринялось вполне естественно, мол, какой же дурак отпустит столь яркую красавицу без охраны. В общем, ни испуга, ни растерянности в глазах моряков я не заметил, один лишь восторженный блеск устремленных на Чернуху глаз. Покидать же гравилет без оружия Вершинский запретил прямым приказом, а ему виднее, что к чему.

Возможно, он считал, что так двое охотников на чужой палубе будут выглядеть более авторитетно, а возможно не относился к морякам с полным доверием. Хотя, к ним мало кто вообще относился с полным доверием, потому что время честных тружеников, по сути, в здешних водах еще не наступило. Черное море бороздили либо охотники на боевых кораблях, добивая уцелевших тварей, либо такие вот гражданские морячки с сомнительной репутацией, так или иначе запятнанной перевозкой не очень легальных грузов, из числа тех, что официально не погрузишь в баллистический лайнер. Это в лучшем случае. В худшем, могли и пиратствовать, нападая на первые рыбацкие поселения, живущие ловлей такого ценнейшего для Метрополии ресурса, как морская рыба. Стоила она диких денег, поэтому порой находились желающие рискнуть жизнью и выйти в море с сетями на небольших катерах, вооруженных ракетно-бомбовыми установками, чаще самодельными, а иногда нелегально купленными у бандитов в глубине Таманского полуострова.

Но рыбу ловить надо уметь, и соответствующее оборудование надо закупить. Это не всем по силам, не всем по умениям, и не всем по карману. Гораздо проще для некоторых было отобрать у рыбаков уже выловленную добычу, да еще без риска нарваться на биотехов. Такая, вот, прибрежная жизнь. Но, если честно, я был рад, что началась хоть такая, потому что еще год назад не было вообще никакой. Со временем, я был в этом уверен, подобные уродливые формы взаимодействия с морем обязательно перерастут во что-то куда более светлое и цивилизованное. Так всегда бывало после больших потрясений.

Я считал, что охотники не должны оставаться в стороне, когда дело касалось усилий по развитию прибрежных зон, что они, обладая мощным вооружением, отменной выучкой, сплоченностью, дисциплиной, безупречной репутацией, по мере освобождения акваторий от биотехов могли бы брать на себя полицейские функции, бороться с пиратами, контрабандистами, с незаконной торговлей оружием. Я и Вершинскому говорил об этом, а он лишь отшучивался, мол, когда умрет, тогда я и займусь, а пока есть более важные задачи, с которыми никто, кроме охотников не справится. Понятно, о чем он говорил – о возвращении человечеству океана. Спорить с ним было чуть более бессмысленно, чем селедкой дрова рубить, так что пока приходилось работать только на его идею фикс. К тому, же, он был прав, как ни крути. Полицию не пошлешь в океан, крушить донные платформы, а охранять рыбацкие деревни ей скоро станет по силам.

Не сговариваясь, хотя у нас были гарнитуры на головах, мы с Чернухой двинулись к надстройке, ведущей к капитанскому мостику. На самом деле мне не понравилось, что нас никто не встретил, так что карабин, действительно, пусть лучше будет при мне, тут Вершинский прав. Теперь я жалел, что Чернуха почти без оружия, но тут, опять же, приказ Вершинского – карабин один на двоих. И без объяснений, что обидно. Таков уж Вершинский, тяжелый у него характер. Впрочем, на мой взгляд, он уже столько полезного сделал за свою жизнь, что оно с лихвой компенсировало несовершенства его натуры.

Наметанным глазом я прикинул число моряков на палубе. Человек тридцать. Две трети безоружные, у двоих скорострельные винтовки, еще у нескольких в кобурах старинные пистолеты еще военного производства. Но, не смотря на более чем столетний возраст, такие образцы, как БМФ-200, БМФ-400, «Рекс-Барел-12», «Атомакс-45» были оружием весьма совершенным, произведенным, можно сказать, на пике развития технологии с использованием гильзовых боеприпасов. К тому, же, БМФ-400, имевший аж 54 патрона в двух магазинах, мог лупить очередями, а это, в умелых руках, могло представлять значительную угрозу. Я к ней уже внутреннее подготовился. Не нравилась мне обстановка на «Амбере», ох, не нравилась.

Казалось бы, какого дьявола Вершинскому вообще было нанимать сомнительный корабль с еще более сомнительной командой для транспортировки такой наиценнейшей штуки, как боевой батиплан? Вылетая на это задание, мы с Чернухой были уверены, что «Шпик» был доставлен с Суматры баллистическим лайнером, но Вершинский не доверял никому из пилотов на базе охотников «Анталия» настолько, чтобы позволить ему перегнать секретный батиплан. Это было понятно, ведь у «Шпика» не только броня необычная, но и силовая установка, и вооружение, этого не скроешь. Поэтому, по моей исходной версии, охотники с базы «Анталия» погрузили батиплан на транспортник, не расчехляя. Но почему на гражданский транспортник? Что мешало так же, не расчехляя, погрузить его на любой боевой корабль базы «Анталия» или базы «Босфор»?

Ответ у меня сформировался только теперь. И только теперь стало ясно, почему Вершинский велел иметь при себе карабин. Меня осенило, что «Шпик» вообще никто из охотников Причерноморья в глаза никогда не видел, что баллистик, наверняка, сел не в Анталии, а в другом месте, не подконтрольном адмиралтейству. Там его доставили к морю силами гражданской транспортной службы, погрузили на зафрактованный «Амбер», и доставили в указанные координаты.

Ход рискованный, но Вершинский так дорожил секретом реликта, настолько не хотел выдавать его хоть кому-то, кто не узнал случайно, как мы, что пошел на такой колоссальный риск.

Эфир могли слушать, поэтому я не стал говорить в гарнитуру, а показал Чернухе жест Языка Охотников, означавший «Внимание, проявляй осторожность!». Она тут же поняла, что я или заметил нечто важное, или до чего-то важного додумался, и что нет смысла уточнять, а надо действовать по обстановке и как можно более слаженно.

Мой мозг работал на повышенных оборотах. Мысль двигалась, как учил Вершинский, по самому худшему из возможных сценариев развития событий. Если будет лучше, чем кажется, хорошо, но готовиться надо к худшему.

Если моя новая теория верна, если Вершинский зафрахтовал случайный транспортник, не ставя никого в известность из адмиралтейства, то мы сейчас запросто могли находиться на палубе самого настоящего пиратского корабля. Весело, сказать нечего. Как дальше могут развиваться события?

Самым оптимистичным сценарием можно было считать такой, где капитан Асланбек удовлетворится полученной от Вершинского суммой, и без всяких затей передаст груз в наше с Чернухой распоряжение. Но как-то на это не очень было похоже по обстановке.

Вариант похуже – капитан Асланбек еще не принял решение, что делать с грузом. Хотя бы потому, что он представления не имел, кто за ним прилетит и каким числом. Мог прилететь штурмовой отряд на трех гравилетах, высадить десант на палубу, а один гравилет держал бы «Амбер» под прицелом ракет. Никого бы тут это не удивило. Так бы и следовало сделать, так бы и было сделано, если бы Вершинский доверил свою тайну адмиралтейству. Но он ее доверить не мог никому, кроме нас.

Так что прилетело не три гравилета, а один, да еще не со штурмовым отрядом, а с одним подростком и девчонкой. Конечно, капитан Асланбек удивился, иначе и быть не могло. Поэтому нас никто не вышел встречать. Капитан еще не принял решение. Каким оно могло быть в теории? В чужую голову не залезешь, и не любил я строить предположения такого рода, но тут уж пришлось.

Наверняка еще при погрузке морякам стало ясно, что именно им пришлось взять на борт. Возможно, и скорее всего, никто из них никогда не видел боевых батипланов, но то, что это тяжеловооруженный подводный корабль с реактивным приводом, было очевидно. Даже самый технически безграмотный человек сделал бы такой вывод, а моряки не были технически безграмотными. Я попытался поставить себя на место пиратов, и понял, что от такого лакомого куска они вряд ли бы отказались по доброй воле, и вряд ли бы сочли сумму перевозки ценнее самого груза. В их положении трудно было отказаться от искушения захватить столь полезную для них вещь. Ведь владея даже одним батипланом, можно поставить на уши все побережье Турции раньше, чем слух об этом дойдет до базы охотников и прежде, чем те примут какие-то меры.

Но почему пираты просто не скрылись на «Амбере» в одной из скалистых бухт, зачем вообще было выходить с нами на связь? Погрузили бы батиплан, поняли бы, что он из себя представляет, и дали бы деру. Если они этого не сделали, значит, они уже попытались проникнуть внутрь «Шпика». Безрезультатно, естественно. Думаю, они не слабо удивились, когда не только не смогли вскрыть шлюзовой люк, но и обшивка не поддалась их плазменным резакам. В результате они поняли, что без нас им в батиплан не попасть, наверняка сейчас капитан именно над этим раздумывает.

В отличие от него мне и без раздумий было понятно, что нас надо брать живьем. Да, ключ от шлюза мог быть у кого-то из нас в кармане, но, в то же время ключом мог быть код, или отпечатки пальцев, или еще что-нибудь посложнее. Такое не вынешь из кармана у трупа.

Скорее всего, капитан Асланбек еще не дал соответствующую команду, но я уже точно знал – огня на поражение поначалу не будет. Будет потом, когда мы с Чернухой перекосим больше половины команды. Вот, тогда нас начнут убивать. Но не раньше. Хотя нет, это меня начнут убивать. Чернуху в любом случае попытаются взять живой. По понятным причинам.

Загадкой для меня оставалось лишь одно – почему Вершинский не дал нам более четких инструкций, почему не сказал правду, что доверил батиплан махровым контрабандистам? Мы бы поняли. Мы за два года привыкли к завесе секретности вокруг много, чем были заняты. Мы привыкли к бзикам Вершинского, которые были на грани маниакальности, а то и за гранью. С другой стороны, если бы он нас накрутил изначально, мы бы сразу корабль попытались взять штурмом, а так, в принципе, оставался шанс на мирное решение всех вопросов. Маленький, такой, шансик.

Больше всего я волновался за пилота. В текущей ситуации он превратился в пешку на доске. Если начнется перестрелка, его убьют первым, наверняка для этого уже снайпер сидит на позиции. Убьют, чтобы захватить гравилет, чтобы отрезать нам путь к отступлению, чтобы не дать нам огневого превосходства в воздухе. Много причин.

Именно мысль о пилоте заставила меня перейти от раздумий к действию. Я щелкнул пальцем свободной руки по наушнику гарнитуры и произнес:

– Ты под прицелом, срочно взлетай!

Пилот, словно ждал команды, а может и ждал, опытный, он рванул рычаг вертикальной тяги антиграва, сферы Шерстюка сместились, и машина свечой взмыла в небо. С решетчатой мачты основной надстройки грохнул винтовочный выстрел, но пуля попала а посадочную площадку, когда гравилета там уже не было. Он, подобно ракете, с не хилым ускорением умчался ввысь и превратился в едва заметную точку, по которой не попасть из стрелкового оружия. Я невольно поморщился, прикинув, какие перегрузки испытал при таком старте пилот, но мне было не до глубокой эмпатии.

В общем, получалось, что я сделал первый ход и выиграл, противник ответил выстрелом и промахнулся. При этом мы с Чернухой получили не слабый козырь в виде хорошо вооруженного гравилета в воздухе, с двумя ракетными установками и пулеметом. Если понадобится, он даст нам внушительную огневую поддержку.

Дальше некоторое время вместо ума работали наши рефлексы, вбитые Вершинским на тренировках. Секунды не прошло после винтовочного выстрела, а мы с Чернухой уже перекатились в укрытие, спрятавшись за стальным кнехтом, который пуля точно не прошибет. За это время стрелок при всем желании не успел бы перевести на нас прицел. Локти я, правда, сбил о палубу, Чернуха, возможно, тоже, но в бою это не в счет.

Морячки на палубе выхватили пистолеты и вскинули винтовки. Плохо, что я не знал, как поступить дальше.

С одной стороны у нас была достаточно выигрышная позиция. Бойцы на палубе вооружены преимущественно пистолетами, а это так себе оружие против гарпунного карабина, снайперу с мачты нас не достать за кнехтом, а если кто попытается броситься в атаку, я отвечу из гарпунного карабина. Одно дело, когда пуля прошивает человека и тот падает, едва вскрикнув, совсем другое, когда гарпун влетает в грудь на такой скорости, что тело, без преувеличения, разрывает надвое, раскидывая во все стороны фонтаны крови и фрагменты плоти. Одному так прилетит, другие сильно задумаются, хотят ли они того же, или лучше не надо. В общем, попадание из легкого гарпунного карабина в живую цель обладало не только мощным останавливающим действием, но и внушительным деморализующим эффектом.

С другой стороны, использовать имеющиеся у нас преимущества для немедленного подавления противника я не хотел. И не потому, что боялся проигрыша. Нет. Я мог выкосить половину моряков на палубе за пару секунд, а еще через секунду остатки контрабандистов накроет пулеметным огнем пилот гравилета, а затем уничтожит капитанский мостик кумулятивной ракетой. Это просто и почти без риска в создавшейся ситуации. Но развивать ее в таком направлении я не хотел, потому что у нас все еще был шанс решить ситуацию вообще без жертв. Маленький, такой, шансик. И пока можно, я не хотел его упускать.

Тут выступила Чернуха. Красиво выступила, на уровне. Она щелкнула пальцем по наушнику гарнитуры и произнесла в эфир по-английски:

– Подожди, не убивай никого, может они не станут идти в атаку.

Конечно, это было не для моих ушей. Мне она могла сказать то же самое без посредства эфира, к тому же по-русски. Это предназначалось для ушей тех, кто слушал эфир.

Прошло всего секунд пять, и мы услышали в наушниках голос капитана Асланбека.

– Эй, Долговязый, не стреляй пока, – попросил он.

– Думать будешь? – спросил я, не скрывая иронии.

– Буду.

– Ну, подумай, Асланбек-джан, а то у меня руки чешутся перебить твоих головорезов и пригнать корабль на базу. Хороший корабль, нам такой нужен.

– Нас тут сто человек, а у вас один карабин, – попытался образумить меня Асланбек.

– Нет, Асланбек-джан, – ответил я. – У нас один карабин и один гравилет в воздухе. С пулеметом и ракетными установками. Через две секунды после начала боя из твоих головорезов выживут только те, кто в трюме, потому что на палубе останутся лишь кучи кишок и пятна крови, а капитанский мостик будет гореть после попадания парочки кумулятивных ракет. Малейший ответ, начнем долбить по надстройкам. Никто из вас физически голову наружу не высунет. А через пару часов, если я вызову, подойдут ракетные катера с базы «Керчь», от одного вида которых ты неделю будешь иметь жидкий стул. Глупую игру ты затеял от жадности, Асланбек-джан. Плохой бизнес.

– Ладно, давай не будем стрелять, будем говорить.

– Ну, поболтать я люблю, только ты один выстрел сделал, а я еще нет. Давай, на выбор. Или я делаю выстрел, так будет честно, или твои головорезы складывают оружие в кучу в одном конце палубы, а сами занимают место на другом. Причем, не только те, что сейчас наверху, а вся команда без исключения, включая тебя. Только если я один выстрел сделаю, это будет выстрел ракетой с гравилета по капитанскому мостику. Нормально? Тогда начнем говорить. Выбирай.

– Я выведу людей на палубу. Время нужно.

– Мы завтракали, не спешим никуда, – ответил я.

Я вызвал пилота и велел ему занять в воздухе выгодную огневую позицию на безопасной дистанции, чтобы можно было, в случае чего, увернуться от выпущенной из ружья ракеты. Выглядел он эффектно, чуть дрейфовал по ветру, маневрируя не турбинами, для экономии водорода, а рулевыми плоскостями. Опытный, очень опытный пилот.

Машины «Амбера» встали и судно легло в дрейф.

Морячки принялись разоружаться. Те, что изначально находились на палубе, складывали оружие метрах в тридцати от нас и перемещались в носовую часть судна. Другие выбирались из люков, вытащив с собой три ракетных ружья, два четырехствольных пулемета системы Гундера, несколько абордажных линеметов, а так же еще штук двадцать винтовок и пистолетов. Последним вышел, как я понял, капитан Асланбек с безгильзовой скорострелкой «Шарк-Магнум» имеющей систему впрыска жидкостного метательного состава. Штучка редкая и недешевая, но в бою довольно капризная из-за новизны технологии.

Я напрягся, когда Чернуха высунулась из-за кнехта. Конечно, если бы в нее кто-то выстрелил, пилот бы реально всех на палубе превратил в кровавую кашу, что позволяло надеяться на взвешенность решений даже самых горячих голов и на отсутствие неожиданностей. В общем-то, Чернуху даже не было смысла прикрывать из карабина при таких раскладах, но я все же был начеку.

Она поднялась на ноги и, потирая ушибленный локоть, направилась к куче оружия. Выбрала она себе пулемет системы Гундера, и повесила его на плечевом ремне так, чтобы он находился у бедра, стволами к противнику, а затем еще сунула под ремень тяжелый пистолет БМФ-400. Я, не опуская карабина, тоже поднялся и двинулся к Чернухе, не сводя прицел с приунывшей толпы. Пулемет я брать не стал, так как карабин, не смотря на меньшую скорострельность, имел ряд преимуществ, и я с ним хорошо умел обращаться, а вот отказать себе в удовольствии завладеть легендарным БМФ-400, я все же не смог и сунул его за пояс.

Капитан Асланбек к толпе обезоруженных головорезов присоединиться не стал, положил свою трещетку в общую кучу, и теперь переминался с ноги на ногу у люка ходовой надстройки, хмуро поглядывая то на нас, то на висящий на удалении гравилет.

– Как ты вообще? – поинтересовался я, подойдя к нему.

– Бывало лучше.

– Это от жадности, – заявил я тоном опытного врача. – Но проблема в другом, я думаю.

– В чем же?

– Год назад вы знали об охотниках только то, что они существуют. При этом сами охотники уже несколько десятилетий крушили биотехов в океанских глубинах. Понимаешь? Мы убиваем тварей в пучине, в их естественной среде обитания. Чего ты ждал, пытаясь сотней вооруженных головорезов одолеть трех охотников? Ох, Асланбек-джан, ты ведь изначально был обречен на поражение. Нас же трое, и хотя одна из нас безоружная девушка, мы втроем бы надрали задницу гораздо более многочисленному и лучше вооруженному противнику, чем ваша жалкая банда. Причину я назвал. Убивать мы учились не на людях, а на тварях, которые тысячекратно опаснее любого штурмового отряда. За год, а мы за это время выбили почти всех тварей в этом море, вы не поняли ни кто мы, ни чем от вас отличаемся, ни что нам не стоит переходить дорогу. Нас трое. Мы не сделали ни одного выстрела. Вас сотня, вооруженных до зубов. Почему же вы сложили оружие, а мы держим вас под прицелом?

Капитан Асланбек слушал, надувая ноздри от кипящей злости. Мои слова его ранили. Похоже, он был не последней шишкой среди контрабандистов и пиратов, похоже, у него за плечами осталось много побед. Мечтая завладеть батипланом он и подумать не мог, что всю его команду разоружит один пилот, парень и девушка с глубинным кинжалом в качестве оружия. До сегодняшнего дня он в это бы никогда не поверил. Зато теперь он знает, кто такие охотники, и другим расскажет. Через некоторое время это сделает нашу работу на этих берегах несоизмеримо более легкой.

В который раз я удивился прозорливости Вершинского. Как он спланировал операцию и как он ее нашими руками провернул, не имея с нами даже прямой радиосвязи! Интересно, он вообще нервничает сейчас на берегу, не зная, что происходит? Или чаек попивает на камбузе?

– Ладно, капитан, – добавил я. – Урок хороших манер закончен. Что делать с кораблем и командой, я решу, когда мы с тобой придем к какому-нибудь соглашению. Мне нужен мой подводный корабль. Тебе есть что по этому поводу возразить?

Неожиданно для меня капитан Асланбек перешел на русский.

– Ты думаешь, крутой, да? – сквозь зубы прошипел он.

Впрочем, для турка это не было чем-то запредельным, после войны многие с северного берега Черного моря перебрались на южный, но все же я вздернул брови от удивления. Правда, удивило меня не знание русского, а неприкрытая агрессия.

– Думаю, да, – спокойно ответил я.

– Крутой тот, кто может сражаться один на один с голыми руками или с ножом! – констатировал Асланбек. – А ты, малявка, щенок, прикрывшийся гравилетом. А твоя мелкая сучка…

– О, как! – Я широко улыбнулся. – Может, тогда с ней сразишься один на один?

– Что? А ну повтори что ты сказал?

– Один на один, с девчонкой. Потянешь? Чернуха, тут тебя на поединок вызывают!

Асланбек взревел и ринулся на Чернуху, стоило мне отшагнуть в сторону. Он выхватил из ножен кривой нож, но Чернуха, глянув искоса и ухмыльнувшись, свой кинжал доставать не стала. Да и я понимал, что это излишне. Она лишь сбросила с плеча пулемет, чтобы не мешал двигаться. Оказавшись на эффективной дистанции, Асланбек попытался нанести Чернухе стремительный тычковый удар ножом, но она крутанулась еще быстрее, присела, словно завинчиваясь в палубу, и, уже снизу, нанесла хлесткий удар противнику кулаком в промежность. Тот лишь крякнул, выпучил глаза, согнулся, все еще продолжая двигаться по инерции, выронил нож, и налетел на Чернуху, сгруппировавшуюся на корточках у его ног. Через миг он повалился на нее, а она схватила его за руку, резко привстала, с жутким треском ломая ему локтевой сустав, а затем провела превосходный бросок через плечо. Ноги Асланбека мелькнули в воздухе, он рухнул с высоты роста головой в стальную палубу, снова раздался треск, на этот раз шеи и костей черепа, после чего Асланбек дернулся несколько раз и затих. Из уголка рта потекла струйка крови.

Чернуха повернулась к толпе и бросила по-английски:

– Кто-то еще хочет поединок с малолетней сучкой? Можно десять на одного, если смелости хватит. Можно и двадцать, но тогда вообще без шансов, вы сами себе начнете мешать.

Ей никто не ответил. На лицах читался ужас.

– Пери! – донеслось до меня на фарси.

– Похоже желающих померяться крутизной больше нет, – обратился я к морякам. – Тогда перейдем к главному. Кто из вас суперкарго?

Глава 3. «Только вперед»

В трюм спускаться было опасно, но необходимо, потому что «Шпик», по словам суперкарго Ахмеда, находился в главном грузовом отсеке, оборудованном рельсами и кормовой аппарелью с гидравлическим приводом. Тут, внизу, в узких стальных коридорах и под едва освещенными трапами могла поджидать любая опасность. Если кто-то притаился в засаде, нам придется туго, так как тут особо не развернешься ни с пулементом, ни с гарпунным карабином. Хорошо, что взяли пистолеты, их и надо было держать наготове.

Впрочем, если бы нас ждала засада, я бы понял по наблюдаемому состоянию Ахмеда. Будь ты хоть сто раз великим актером, да хоть самим Станиславским, в ситуации, опасной для жизни, ты не сможешь притворяться беззаботным. Ахмед же почти без умолку болтал, стараясь донести до нас на сносном английском, что он всегда недолюбливал капитана, и что вообще не хотел быть пиратом, а хотел стать честным контрабандистом, возить с прибрежных заводов к границам Метрополии «золотую пыль» и там сбывать крупным дилерам. Я его почти не слушал, мне важно было не пропустить начало нападения на нас, буде такое случится.

Вершинский любил говаривать, что незаметных и бесшумных засад не бывает. То ли от своего друга-полинезийца услышал, то ли в какой-то книжке прочел, я не вникал. Но сама формулировка мне понравилась, поскольку в точности соответствовала моему жизненному опыту. Даже если «гриб» с полулитрами нитрожира закопался в землю, и его даже опавшей листвой засыпало, и он там скукожился в анабиозе, все равно по ряду признаков его можно вычислить, и нам с Ксюшей это удавалось не раз и не два в наших вылазках. Чего уж о человеке тогда говорить? Люди, во-первых, достаточно сильно воняют, особенно мужчины, особенно без присмотра женщин, особенно оторванные от цивилизации. Во-вторых, они очень шумят, сопят, чешутся, у них то газы, то отрыжка. Чтобы это уловить, не надо обладать собачьим слухом и обонянием, достаточно просто ворон на ходу не считать.

В какой-то момент мне даже показалось, что я ошибся, что Ахмед тарахтит без умолку не потому, что доволен исходом, а чтобы скрыть собственную обеспокоенность близкой засадой и утопить возможный шум от нее в звуке своего голоса.

Чем на более низкие уровни мы спускались, тем сумрачнее становилось, тем чутче я прислушивался, но ни мой слух, ни мое обоняние ничего не улавливали.

– Вот, тут у нас главный грузовой отсек, – произнес, наконец, Ахмед, с грохотом отворяя тяжелую стальную дверь.

За ней оказалось обширное пространство, освещенное развешанными всюду гибкими трубками химических светильников. Видны были два узкоколейных рельсовых полотна, небольшой мостовой кран, несколько мощных лебедок.

В таком пространстве засаду было устроить легче всего. Люк, через который нам предстояло попасть в отсек, можно было без труда пристрелять с нескольких точек, и не дать нам носа высунуть. Меня успокаивало лишь то, что хитрый план Вершинского не дал возможности капитану подготовиться. Точнее, увидев на палубе двух подростков, он не стал заморачиваться. Недооценка противника – страшная штука.

Я выдохнул, и перешагнул высокий порог первым, хотя можно было впустить вперед Ахмеда. Но я нарочно так сделал. Я был уверен, что в случае засады Ахмед и должен войти первым, показать, что это мы прибыли, затем уйти с линии огня и залечь в заранее подготовленном укрытии. То есть, засевшие стрелки ожидают первым увидеть Ахмеда, и пока в полутьме разберутся, кто там вылез из люка, у меня будет время найти заранее подготовленное для Ахмеда укрытие, и уже оттуда ответить подобающим образом.

Но, оказавшись в отсеке, я понял, что засады нет. Асланбек, действительно, не подготовился, не принял нас всерьез, решил без затей срезать нас всех на палубе, включая пилота.

– Чисто, – произнес я по-русски.

Чернуха стволом пистолета указала Ахмеду, что его очередь протискиваться в люк и, отсчитав пару секунд, вылезла следом.

«Шпик толстогузый», закрепленный в ложементах внушительной колесной платформы, выглядел несоизмеримо более странным, чем я его себе представлял. Более уродливого подводного корабля не придумать, правда. А уж на батиплан он и вовсе не был похож. Во-первых, он был черным-причерным. Настолько черным, что его объемы глаз вообще не улавливал, словно плоский силуэт был вырезан из стальной пластины и залит черной краской. Во-вторых, сам силуэт был тот еще. Здоровенная, совершенно сферическая, корма была приделана к плоскому, похожему на клюв утконоса переду, на котором возвышался небольшой горб. Такими иногда рисовали космические корабли в довоенных комиксах.

– Ну и уродец! – прошептала Чернуха. – На этом воевать?

– Нда. – Я почесал макушку, сдвинув дугу гарнитуры на затылок. – Как-то без восторга.

Мы двинулись вдоль рельсового полотна, Ахмед семенил следом.

– Когда я гоняю его на симуляторе, кажется, что совершеннее машины для глубины нет, – сказала Чернуха. – И гидродинамика, и маневренность, и скорость, все супер. А тут какая-то каракатица. Даже не пойму, где у него корма, а где нос.

– Судя по названию, корма толще, – невесело пошутил я. – Но ты права, это как раз тот случай, когда, действительно, морду от задницы не отличить.

– Я не знаю, что означает «толстогузый», – призналась Чернуха.

– То и означает. Устаревшее русское слово, означающее «толстозадый».

– Лучше так и называть. Пусть будет «Толстозадый».

– Уверен, никто не будет против. Хотя «Шпик» – название легендарное. Операция «Караван» и все такое.

– Почему шпик? Это кусок сала?

– Тьфу, на тебя. Ты так хорошо говоришь по-русски, что я от таких вопросов иногда в ступор впадаю. Шпик, это жаргонный аналог слова «шпион».

– Шпионить мы на нем точно не будем.

Мы обошли подводный корабль по правому борту. Я не удержался и потрогал обшивку. Она ничем не напоминала реликт, была черной, чуть мягкой и упругой, как кожа дельфина. Похоже, слой реликта скрывался под этой искусственной кожей.

Чернуха тоже ткнула пальцем в обшивку и заявила:

– Понятно, почему гидродинамика такая хорошая. Это покрытие под натиском воды идет волнами и срывает возникающие вихри. Умно. А реликт?

– Думаю, он глубже.

До меня вдруг дошло, насколько абсурдными были мои опасения по поводу засады. Пираты уже пытались вскрыть батиплан и не преуспели в этом. Мы им точно живыми нужны. А вот откроем шлюз, тогда и можно ждать выстрела в спину.

На самом деле, шлюз отпирался не голосовой и не биометрической командой, а совершенно доисторическим способом – кодовой пластиной, которую надо приложить к небольшому гнезду в обшивке. Но пока пираты не знали этого, им такая допотопщина вряд ли бы пришла в голову. Применение такого ключа говорило, что батиплан этот создан очень давно, задолго до войны, может быть, даже, в первые десятилетия двадцать первого века. Но зачем, если тогда еще не было биотехов? Против какого подводного врага потребовалось создавать столь сокрушительную мощь? Странно, но мысль об этом достаточно крепко засела у меня в голове, хотя надо было решать совсем другие задачи.

До меня с какой-то новой степенью очевидности дошло, что я ничего о войне не знаю, не имею представления, кто с кем и за что воевал с применением биотехов. Что было до этого, я тоже не знал. На уроках истории в школе достаточно подробно рассказывалось о древних цивилизациях, шумерской, вавилонской, египетской, греческой и римской, не менее подробно изучалось средневековье и эпоха возрождения, упоминалась трансокеанская экспансия, покорение Нового Света, вплоть до покорения Дикого Запада, много говорилось о научно технической революции девятнадцатого века, о Первой Мировой войне, о Второй Мировой войне, о преступлениях фашизма, затем о технологических прорывах двадцатого века, о становлении ядерных и лазерных технологий, о покорении космоса. Но о двадцать первом веке не говорилось почти ничего. Словно все интересное в истории человечества уже случилось, а дальше, до самой Большой Войны не происходило ничего, заслуживающего внимания. Потом Большая Война, как факт, без подробностей, потом Десятилетняя эпидемия, и дальше эра Метрополии. Все. Получалось, что не много, не мало, а сто двадцать восемь лет текущего двадцать первого века, прошедшие с его начала до начала войны, школьной историей вообще не освещены. Но ведь сто двадцать восемь лет, это чуть меньше, чем период от изобретения паровоза до полета первых станций к Юпитеру. Эти сто двадцать восемь лет, каким-то образом, привели к самой опустошительной войне на планете. Но о ее причинах ни слова. Я не мог даже вспомнить, какие стороны принимали в ней активное участие. Мне захотелось поговорить об этом с Вершинским. Не факт, что он станет что-то рассказывать, но любопытство слишком сильно одолело меня.

«Не открывай шлюз без команды», – показал я Ксюше жестами Языка Охотников.

Она чуть усмехнулась в ответ, видно было, что понимает, чего я опасаюсь.

Мы продолжили обход, осмотрели дюзы реактивного привода в кормовой части, а так же маневровые дюзы в носовой части. Вкруг них не было упругой черной обшивки, лишь блестящий металл, но тоже явно не реликт, а легированная броневая сталь.

– Шлюз наверху, – сообщила Чернуха. – Но скоб, чтобы забраться, нет.

Я велел Ахмеду прикатить какой-нибудь трап, он перечить не стал, что дало нам с Чернухой возможность провести короткий военный совет.

– Что будем делать? – спросила она.

– Стоит открыть шлюз, можно легко ждать снайперского выстрела. Я не особо готов от пуль уворачиваться.

– Надо было сюда посылать Чайку вместо меня. Ей не надо уворачиваться ни от чего.

– Ага, и она батиплан бы повела через море до базы. Смешно.

Мне показалось, что Чернухе стало приятно от того, что я так ответил.

– В любом случае надо потянуть время, – прикинул я. – Наверняка у шлюза есть следы попыток взлома. Станем возмущаться, начнем переговоры…

– Ну, а потом?

– Дай мне ключ, я что-нибудь придумаю. А ты отвлекай внимание.

– Как? Сиськи показать?

– Я бы посмотрел, – честно ответил я.

– Тебе я могу показать в более спокойной обстановке, – спокойно ответила Чернуха и незаметно передала мне ключ.

Меня ее слова воодушевили на подвиги.

– Короче, – решил я. – Чтобы ни случилось, если люк вдруг откроется, первым делом прыгай туда. Броню «Толстозадого» ничем не взять, в шлюзе мы будем в безопасности. Насколько я понимаю, он представляет собой вертикальную шахту?

– Да.

– Тогда пуля внутрь может попасть только при выстреле точно сверху. Возможно, они это предусмотрели, возможно, нет.

– Как узнать-то? – Чернуха покосилась вверх.

Но химические светильники были развешаны так, что их свет бил в глаза, и за ними, на балках и рельсах, ничего было не разглядеть. Я хотел было ответить, но тут Ахмед подкатил трап. Неизвестно, знает он русский или нет, лучше было не рисковать и не выдавать своих планов, даже с риском оставить Чернуху в неведении. Она сориентируется, если что, в этом уверенность была полной.

Чернуха забралась на горбатую спину батиплана первой, я следом за ней. Ахмед остался внизу. Такое его решение еще более укрепило меня в мысли, что мы под прицелом снайпера. Люк наверху, мы наверху, Ахмеду там делать нечего, и нет ничего странного в том, что он не стал подниматься. На самом же деле таким образом он точно не попадал под огонь.

Люк шлюза не был покрыт эластичным слоем, как и рамка вокруг него, выполненная в виде кольца, шириной примерно в две ладони. И то, и другое отливало стальным блеском, оно точно не было выполнено из реликта. Чуть в стороне от гнезда, к которому следовало приложить ключ, я заметил чуть более темное пятно и понял, что именно в этом месте пираты пытались вскрыть шлюз.

Честно говоря, увиденное меня озадачило. Каким образом обычная сталь смогла противостоять жару плазменного резака? Это было решительно невозможно. Но тут меня осенило. Я понял, что конструкторы «Хокудо» покрыли реликт сначала сплошным слоем стальной обшивки, скорее всего, не очень толстым, а уже поверх металла нанесли в нужных местах эластичную оболочку. Сталь вплотную прилегала к реликту, поэтому ее невозможно было прогреть резаком – вся энергия передавалась реликту и уходила на квантовый уровень. Взорвать, судя по всему, тоже ее было невозможно, так как кинетическая энергия, приложенная к стали, поглощалась таким же образом.

Это означало, что Вершинский нам соврал. Никак не могла его кровь случайно попасть на реликтовую обшивку. Похоже, конструкторы «Хокудо» именно этого стремились избежать – сделать невозможным случайный контакт человеческой крови с реликтом. Наверняка, они знали, что допускать этого нельзя. Судя по поведению Ксюши, да и по своим состояниям, я знал, почему именно этого лучше не допускать. Если когда-то реликта было так много, что из него броню батипланов делали, то сколько же бойцов можно было им накачать и превратить в таких, какая теперь Ксюша? Армию!

«Не против них ли, случайно, конструировались машины с такой броней?» – подумал я, ощущая, как спина холодеет от страха.

Я поделился соображениями с Чернухой.

– Не факт, что Хай врал, – задумчивым тоном произнесла она. – Для него в этом нет никакого смысла. Если бы он хотел нам впарить идею, что узнал о взаимодействии реликта с кровью случайно, он мог придумать любую историю, и мы бы ее съели ввиду отсутствия альтернативы. Кажется, дело в другом.

– В чем? – осторожно спросил я.

– Батипланы разных конструкций. Поначалу слой реликта ничем не защищали, но когда узнали, что происходит, если он в кровь попадет, стали защищать. «Жирная жаба» старой конструкции, реликтом наружу. А «Толстозадый» более поздней постройки, уже со стальной покрышкой.

Версия была жизнеспособной, и я успокоился.

– Эй, Ахмед! – позвал я. – Поднимись сюда, пожалуйста!

– Зачем? – донеслось снизу.

– У меня тут подозрение, что кто-то обшивку резаком испортил. Поднимись, будь любезен.

Воцарилась тишина, которая говорила мне больше, чем любые слова. Я незаметно извлек ключ-карту из кармана, и запустил в левую штанину. Никто бы в жизни не понял, что происходит, потому что ключа у меня в руках не было. Но в это время карта скользнула у меня вдоль ноги, я незаметно подтянул штанину, а когда карта вывалилась на стыке штанины с ботинком, я наступил на нее, скрыв под подошвой.

– Готовься прыгать в люк, – напомнил я Чернухе.

Дальше мне оставалось лишь коротким движением ступни сдвинуть карту, совместив ее с гнездом замка. Но я не спешил, мне нужно было до этого сделать нечто важное. Я выхватил из-за пояса БМФ-400, поставил его на автоматический огонь и, без прицела, саданул вертикально вверх двумя довольно длинными очередями. Чернуха, умница, тут же оперла пулемет прикладом в обшивку, и начала молотить вверх из всех четырех стволов. Сверху на нас посыпались чешуйки ржавчины, мелкий сор и куски полимера от перебитых осветительных трубок.

– Осторожно! – выкрикнула Чернуха.

Я пригляделся, и увидел сначала падающую на нас снайперскую винтовку, а затем тело ее хозяина, тут же ногой сдвинул ключ к гнезду, и шлюз начал быстро открываться. Чернуха отбросила опустевший пулемет и нырнула вниз, я пинком скинул ей ключ, и прыгнул следом, шлепнув по кнопке запирания шлюза. Лишь после этого завизжали в воздухе злые рикошеты – это другие снайперы открыли огонь, сообразив, что люк открыт. Им с их точек нужный момент сложно было определить, и они отреагировали, только когда Чернуха скрылась из вида, а через миг и я.

Люк закрылся, мы не удержались, и рассмеялись. Нам обоим было понятно, что таким образом из нас выплескивается нервное напряжение прошедшего часа, но остановиться не могли. Так мы минуты три хохотали, лишь потом успокоились, когда унялся в крови шторм адреналина и эндорфина.

Мы были в безопасности. Не существовало в мире сил, способных проникнуть сквозь реликтовую броню, и это чувство полной, всепоглощающей безопасности, вызвало неконтролируемую эйфорию, какой я до этого ни разу не чувствовал.

– Выкрутились! – произнесла Чернуха почти спокойным голосом. – С пальбой вверх ты классно придумал.

– Что дальше?

– Надо выйти на связь с пиратами. Попросить открыть аппарель. Пойдем в рубку.

Мы открыли нижний люк и едва не вывались в коридор. Такое вертикальное расположение шлюза показалось мне жутко неудобным.

– Дурь какая, – поделился я с Чернухой. – Еще и вода будет течь, всю ведь насосы точно не выкачают.

– Это объяснимо. «Толстозадый» не является батипланом в прямом смысле слова. На верфях «Хокудо» строили его как автоматический подводный аппарат, а потом переоборудовали. Но он же реликтом покрыт, его с наружи не поменяешь, и люк в другом месте не прорубишь.

– Это странно. Если спецы «Хокудо» построили конструкцию, значит, они умели разжижать реликт. Могли бы и люк сделать сбоку, когда переоборудовали.

– Я думаю, не спецы «Хокудо» его переоборудовали, – ответила Чернуха.

Это заставило меня еще больше призадуматься. Коридор был очень тесным даже для нас, а как тут взрослые мужики перемещались, вообще трудно было представить. Рубка тоже была крошечной, чуть больше кабины гравилета, в ней размещались два полноценных кресла с гидравлической подвеской, для пилотов, и еще сбоку у пульта имелось выдвижное креслице.

Чернуха уселась в кресло первого пилота и включила радиосвязь, а я притулился рядом, в кресле второго пилота. Честно говоря, после кабины нормального батиплана тут было вообще не ахти. Тесно и неудобно. Заметно было, что органы управления втюхивали сюда, как кашалота в акулью задницу. По краям приборной панели видны были местами потеки пластика от работы резака. Да, переоборудовали батиплан яно не на верфях «Хокудо».

Чернуха настроила передатчик на волну наших гарнитур, так как там нас точно слушали, а я произнес в эфир по-английски:

– Здесь Долговязый, база «Керчь». Вызываю транспортник «Амбер».

– И чего ты хочешь? – раздался незнакомый голос по-русски.

– Ну, чтобы вы аппарель открыли и выкатили нас к воде.

– Может еще кофе принести? У нас хороший, турецкий.

– Не сомневаюсь, но мы завтракали, – ответил я.

– Это вы правильно сделали, потому что в следующий раз пожрете не скоро. Заперлись? Ну, молодцы. Вот и сидите там, как крысы в бочке.

– До подхода ракетных кораблей? – уточнил я.

– Ага, помечтай. Мы сейчас дадим полный ход, и к вечеру затеряемся в турецких бухтах, поглядим, как вы нас там найдете.

– У нас грвилет, – напомнил я.

– Да и хрен бы с ним. Даже если у него хватит водорода до Турции, там мы его быстренько срежем с наземных зенитных систем. Проголодаетесь, вылезете. А большего нам не надо.

На самом деле это было правдой. Я глянул на Чернуху.

– Ну, и что дальше?

– Ну, не хотят открывать, и не надо. Я же не о нашем удобстве заботилась, а об их безопасности.

– В смысле? – не сообразил я.

– В самом прямом, – ответила Чернуха, и начала щелкать тумблерами запуска систем подводного корабля.

– Ремень пристегни, – попросила она, защелкивая на животе инерционную пряжку.

До меня начало доходить, и я поспешил пристегнуться.

– Перегрузка на старте будет сильная, – предупредила Чернуха.

Я вжался затылком в подголовник кресала, а Чернуха без затей запустила маршевый реактивный двигатель на продувку и прогрев. Я представил, что при этом творится в грузовом отсеке «Амбера», как там летают трапы, лебедки, фрагменты лесов и прочая мелочь массой от килограмма до тонны, и не смог удержать злорадной улыбки.

Чернуха включила главный ходовой монитор, а затем носовые прожектора, дававшие свет не тусклее дугового. Увидел я то, собственно, что и ожидал – метель из самых разнообразных железных конструкций.

– Точно не хотите опустить аппарель? – уточнил я. – У нас легко хватит мощности пройти прямиком через борт. Чисто из низменных побуждений. Ну, в смысле, обидно, как вы с нами обошлись.

Мне никто не ответил. Я подозревал, что уже некому. Скорее всего, со мной говорил кто-то из грузового отсека, а после включения маршевого двигателя даже на самую малую тягу это стало несколько затруднительно. Очень уж неудобно говорить по радиосвязи, когда тебя размазало по переборке ровным слоем.

– Мазохисты какие-то, а не пираты, – пробурчала Чернуха, и вывела ручку управления тягой на отметку восемьдесят процентов.

Ощущение возникло такое, словно мне совковой лопатой пониже спины прилетело, а затем на меня сразу боком упал грузовик. Крик застрял в горле, за секунду мы по рельсам пронеслись через весь отсек, ударили в поднятую аппарель передней балкой транспортной тележки, сорвали конструкцию с навесов и вылетели наружу, в море, вместе с искореженной аппарелью.

С разгону батиплан нырнул довольно глубоко, крепления тележки сорвало набегающим потоком воды и, уже когда Чернуха загнала «Толстозадого» в вираж, я заметил, как сильно деформированная тележка медленно уходит в темную пучину вод.

Чернуха сбросила тягу, и мы всплыли почти вертикально в клубах пара, пузырями поднявшегося из воды.

Впрочем, «Амбер» пострадал меньше, чем я ожидал. Да, аппарель вынесло с корнями, но грузовой отсек располагался выше ватерлинии, и вода туда не попадала. Внутри начался значительный пожар, но с ним должны были быстро справиться штатные системы автоматического тушения. Вскоре, в подтверждение моих слов, из отсека повалил густой белый дым, как обычно бывает от сбитого пламени.

На ходовом мониторе я увидел, как гравилет с красивым виражом прошел точно над нами. Я передал пилоту, что он может возвращаться на базу, и тот, сообщив, что приял приказ, сразу лег на северо-восточный курс.

– Ума не приложу, что с ними делать, – пожаловался я. – Хочется торпедировать, к дьяволу, но жалко хороший корабль.

– Давай, отгоним на базу, – предложила Чернуха. – Даже интересно, как справимся. Это же потруднее, чем на маршевом тупо рвануть до Керчи. На симуляторе мне уже скучно, хочется погонять серьезную машину.

– Думаю, без приказа Вершинского нельзя, – прикинул я. – Но сначала надо этим объяснить, кто тут главный.

Чернуха вышла на связь с радистом «Амбера» и начала ему объяснять, что шутки кончились, что машины без приказа запускать нельзя, в а случае хоть малейшего неповиновения транспортник будет торпедирован, а спасшийся экипаж, в нарушение всех морских конвенций, будем расстреливать из пулеметов.

Я знал, что никаких пулеметов на борту «Толстозадого» нет, и что Чернуха так прикалывается, но морячки, наверняка, восприняли ее угрозы с большей серьезностью. Сам же я выбрался из кресла и перебрался по тесному коридору в не менее тесный огневой пульт, где и было мое место по штатному расписанию. Оттуда я связался с Вершинским на назначенной им частоте, которую никто, кроме нас, не использовал уже лет пятьдесят.

Пришлось обрисовать ситуацию с «Амбером», но у Вершинского это не вызвало ни восторга, ни удивления.

– Молодцы, – коротко похвалил он. – Но никакой корабль ни на какую базу вы не поведете. Вам вообще о возвращении в Керчь придется забыть.

Это было неожиданно, но я на Ксюшиной крови поклялся Вершинскому, что если он поможет, я буду подчиняться ему более беспрекословно, чем хорошо дрессированная собака. Так что я даже уточнять ничего не стал, знал, что все необходимое Вершинский сам скажет, а ничего другого из него клещами не вытянешь.

Пришлось по внутренней связи вызвать Чернуху, сказать ей, чтобы перестала пугать пиратов, и слушала указания в эфире.

Сами же указания ввергли меня в небольшой ступор.

– Сразу после нашего разговора вам надлежит уйти в глубину, и, не достигая сероводородного слоя, идти над ним в Севастопольскую бухту. В случае нападения биотехов отбиваться всеми силами и средствами, но в сероводородный слой не опускаться ни при каких обстоятельствах. Помните, реактивные двигатели у «Шпика» прямоточные, каталитические, то есть водород для своей работы они добывают из забортной воды, и попадание сероводорода на катализаторыприведет к их загрязнению и выходу из строя. Вы потеряете реактивный ход и сможете двигаться только на маневровых электрических турбинах, питаемых непосредственно от силовой установки. Электричество не экономьте, батиплан питается от особого генератора на реликте. Помните, я говорил, что приложенная к реликту энергия, по мнению Альбиноса, уходит в квантовый мир? Так вот, некогда инженеры создали штуку, реликтор, которая переводит реликт в другой режим, и он начинает извлекать безграничную энергию из квантового мира и преобразовывать ее в обычное электричество колоссальной мощности. В квантовом мире плотность энергии чудовищная, так что условно можно считать этот источник неиссякаемым. Ясно?

– Так точно! – хором ответили мы с Чернухой.

– Это важный момент, так как имеющиеся на борту ультразвуковые орудия тоже питаются от реликтора, и им не нужны никакие боеприпасы, кроме электричества. На симуляторах Долговязый и Чайка с ультразвуком работали, так что сюрпризов не будет. Помните, ракет на борту ограниченное количество, гарпунов тоже, а электричества намного больше, чем батиплан сможет использовать за миллион лет. Поэтому эффектные ракетные и гарпунные стрельбы применять только и только в том случае, если ультразвуковым пушкам не хватит огня. Ясно?

– Так точно! – ответил я.

– Чернуха заведет батиплан в Севастопольскую бухту, и вы ошвартуете его в пирсовой зоне, у самого устья реки, куда биотехи не сунутся из-за недостаточной солености воды. Покидать батиплан разрешаю, так как он тесный, и жить там особо негде. Можете ночевать в вашем старом лагере на карьере, он сейчас пустует. Только не нарвитесь на сухопутных тварей, а то расслабились за год. Еду добывать охотой, рыбалкой, и продержаться вам надо трое суток. Через трое суток прибудет остальная команда, Чайка, Чучундра, Бодрый.

Мне очень хотелось узнать, почему именно через трое суток, но задавать Вершинскому такие вопросы сильно глупее, чем гарпуном ковыряться в носу. Так что я сдержался.

– Теперь самое наиглавнейшее. Специально говорю это в самом конце, чтобы врезалось в память. Батиплан имеет реликтовую броню, но он уязвим. Да, его обшивка непробиваема, но он состоит не только из обшивки. Линзы камер всех мониторов, включая ходовые, хоть и прочные, но близкого взрыва тяжелой торпеды или мины не выдержат. То же касается всех датчиков, сонаров, радаров и прочего. Сквозь реликт не проходят никакие излучения, поэтому все без исключения датчики снаружи. Это во-первых. Во вторых, кабели от всех датчиков проведены через технологические отверстия в слое реликта, то есть, слой не сплошной, близким взрывом может выбить стальные заглушки, и тогда вода под огромным давлением хлынет внутрь. Если глубоко, струя воды может сталь разрезать. И в-третьих, турбины. При всем желании невозможно было сделать маневровые турбины целиком из реликта, поэтому гидравлическая волна от близкого взрыва, попав в заборники водометов, вынесет крыльчатки к дьяволу, и у вас останутся только маршевые двигатели, а на них к берегу не причалишь. Есть вопросы?

– Да, – произнес я в микрофон гарнитуры. – Какой же тогда смысл в реликтовой броне, если батиплан настолько уязвим, что близко подпускать торпеды к обшивке все равно нельзя?

– Молодец, вопрос правильный. Перед инженерами «Хокудо» не стояло задачи сделать батиплан неуязвимым, так как это технологически невозможно. Но реликтовая броня нивелирует последствия ваших не очень грубых ошибок. Другими словами, там где обычный батиплан сплющит в блин, вы по крайней мере, выживите. Камеры могут ослепнуть, вы можете потерять ход, батиплан может быть частично затоплен, если вышибет стальные заглушки технологических отверстий, но вы останетесь живы и, теоретически, сможете дождаться спасательную команду. Но доводить до этого вам не разрешается ни при каких обстоятельствах. Ни при каких, вы меня поняли?

– Так точно! – ответил я.

– Этих батипланов «Хокудо» мало, всего четыре. Один уже без брони, у другого вышибло крыльчатки маневровых турбин. Оба раза из-за моих ошибок. Поэтому я делюсь с вами опытом, чего нельзя допускать. Вообще не думайте о неуязвимости «Шпика», считайте, что ее нет. Я хотел ее использовать и едва не погиб. Это фикция. Она вам поможет сдерживать натиск в океане, когда будет трудно, силовая установка поможет, прямоточные моторы, ультразвуковая пушка, в которой никогда не закончатся боеприпасы. Но на броню не надейтесь. Она защищает намного лучше обычной, но неуязвимостью не обладает. Не подпускайте тварей близко.

– Ясно!

– Ну, тогда в путь. Назад дороги нет, только вперед. Конец связи.

Глава 4. «Карусель»

«Толстозадый» мягко ушел в глубину на маневровых турбинах. То ли Чернуха так насобачилась в вождении на симуляторе, то ли батиплан был непривередлив в управлении, но движения почти не ощущалось. Удивительно, как машина столь уродливой формы могла так хорошо выполнять свои функции.

Я активировал системы огневого пульта, с ними удалось великолепно ознакомиться на секретном симуляторе Вершинского, который он организовал в отдельном ангаре для нашей команды. Если бы кто-то на таком симуляторе погонял виртуальный батиплан со всеми его огневыми средствами, он бы озадачился вопросом существует ли такая техника в реальности, а если существует, то почему ее не клепают на заводах сотнями. С сотней таких батипланов, действительно, можно было бы за пару лет очистить от биотехов все океаны.

Я снова задумался о парадоксах истории. Ну, ладно, Вершинский, он по понятным причинам не применяет эти батипланы, да и вообще старается не использовать реликт. Но что мешало сделать это другим людям? Само наличие батипланов с реликтовой броней и силовой установкой обратного цикла говорит, что реликта когда-то было много, куда больше, чем одна расческа. Почему же их тогда не наклепали сотнями и не вычистили океан?

Ответа напрашивалось два. Первый, что реликта стало мало еще до начала войны. Второй, что я чего-то о реликте не знаю, и что он несоизмеримо опаснее. Но опаснее чего? Неужели он опаснее биотехов? Впрочем, биотехов хотя бы можно убить, пусть и не без труда. Человека же с реликтом в крови убить невозможно, пока у него период не кончится. Так что вполне возможно, когда люди поняли, что к чему, они сознательно избавились от реликта.

«Не это ли стало причиной войны?» – подумал я, ощущая, как холодеет спина.

Может потому на уроках истории ничего толком не говорят ни о причинах войны, ни о ее ключевых участниках, что война была, по сути, гражданской? Возможно ли, что велась она между теми, кто хотел избавиться от реликта и теми, кто хотел его использовать?

Картинка нарисовалась страшненькая. Я представил накачанных реликтом воинов, почему-то не с пулеметами, а с мечами в руках. Они двигались стройными рядами через руины города, по ним со всех сторон долбили из крупнокалиберных пулеметов трассирующими пулями, которые светящимися стежками прошивали сумеречный дымный воздух. Но пули от них, ясное дело, отскакивали, как от Ксюши, а воины продолжали двигаться чуть приподняв жутковатые мечи, похожие не на мечи, скорее, а на сорванные с древних вертолетов лопасти. Мечи, конечно, тоже были покрыты реликтом. Именно покрыты, не целиком из него, так как если бы их целиком отлить, как расческу, то ими не помашешь, инерция будет чудовищная. Даже с учетом неимоверной силы, какую обретает человек с реликтом в крови.

Бойцы с мечами вышли на площадь и перестроились широкой шеренгой, а с противоположной стороны на них выскочили биотехи. Сотни панцирных партульников. Они налетели на бойцов, как прибой на волнолом, в воздух полетели отрубленные конечности, полыхнуло несколькими мощными взрывами. Ударная волна прокатилась по ближайшим кварталам, надламывая стены домов, и они начали рушиться, оставляя в воздухе клубы пыли, пока все не погрузилось во мрак.

– Эй, Долговязый! – раздался голос Чернухи у меня в наушниках. – Ты там уснул, что ли?

Я с усилием вынырнул из кошмарного сна, помотал головой и ответил.

– Я на связи!

– На какой, к дьяволу, связи? Ты ослеп, или мониторы забыл включить? Ты будешь стрелять, или мне торпеды измором брать?

Я глянул на главный монитор стрелкового комплекса и чутка обалдел. В полярной сетке было хорошо видно, как в километре от нас, с обоих бортов, заходят в атаку четыре патрульные стаи, состоящие, как это обычно бывает, из жилистых скоростных «Стрелок» с перекачанной мускулатурой. Их изумрудные искорки с маркерами типа и массы пытались прорваться к центру экрана, в котором находился наш подводный корабль.

«Это сколько же я проспал? – подумал я. – И что за дикий бред мне снился?»

Но пока мне было не до расшифровки подсознательного символизма.

– У меня все под контролем, – соврал я. – Жду их на дистанцию удара ультразвуком. Не тратить же ракеты на них.

– Да они уже секунд тридцать на дистанции поражения, – не скрывая иронии, ответила Чернуха. – Если не хочешь стрелять, я могу врубить маршевый и успеем проскочить.

– Нельзя, – подумав, произнес я. – Как далеко мы оставили за кормой пиратов?

– Значит, все таки спал, раз не знаешь. На пять миль мы ушли от них, соня.

«Проспал я, значит, минут пятнадцать, если шли мы со скоростью сорок узлов», – произвел я в уме необходимые вычисления.

– Буду стрелять, – произнес я вслух. – Не убьем тварей, они затопят «Амбер».

– Да и дьявол бы с ним. Уроды. Чуть не раздели меня глазами.

– Соври еще, что то тебе не понравилось, – хихикнул я. – Ты же любишь, когда на тебя смотрят.

– Ну… Все равно. Не для них мои красоты. Чисто из принципа. Я люблю, когда на меня смотрят хорошие мальчики.

Я улыбнулся, активировал ультразвуковую пушку, заложил ручку прицеливания и выжал спусковую педаль. Монитор тут же расчертило полосой изумрудной ряби, пронзившей пучину от нас до первой стаи торпед. Орудие било широким мощным лучом, рвавшим жабры любым биотехам, причем, они даже не понимали, что происходит, пока не начинали задыхаться. Иногда они взрывались в конвульсиях, иногда просто всплывали брюхом кверху, и становились трофеями рыбаков, если попадались к ним в сети или туши выбрасывало на берег до того, как успевали как следует разложиться. Фрагменты тел биотехов стоили значительно больше, чем рыба, так что дохлые твари после атак охотников оказывались желанной добычей для новых прибрежных жителей.

Но в этот раз им не повезло – одна из торпед рванула, вызвав цепь вторичных детонаций, из-за чего монитор локатора весь пошел зелеными концентрическими кругами ударных волн. Первая стая была уничтожена полностью, а три других могли представлять для нас опасность лишь если мы продолжим путь на маневровых турбинах. Если же Чернуха перейдет на маршевую тягу, им нас в жизни не догнать. Можно было так и сделать, но мне жалко было «Амбер». Я знал, что рано или поздно пираты, не имевшие должного представления об охотниках, рано или поздно на них нарвутся, будут перебиты или пленены, а прекрасный транспортник перегонят на базу и он еще послужит добрым делам. Самих пиратов, тут Чернуха была права, мне жалко не было. Но вот корабль – дело другое.

Кораблей в мире было не много, строить их еще не начали, большинство довоенных испортили биотехи, а те, что были сейчас на ходу, все или из защищенных портов, типа Севастопольской бухты, куда реки впадали, либо из Азовского моря, где биотехи не могли жить из-за недостаточной солености, либо из сухих доков и шлюзов, куда твари не смогли добраться. Кроме того, для каботажных рейсов по морю годились и некоторые речные суда, которых сохранилось довольно много. Но если их топить каждый день, надолго не хватит.

– Заходи на вираж, – попросил я Чернуху. – Надо их перебить.

– Не наохотился за год? – поддела меня она.

– Не в этом дело, – ответил я.

После чего изложил ей свою концепцию о неизбежности скорого перехода большинства кораблей из рук пиратов в руки охотников, или хотя бы в руки морской полиции, которая все равно рано или поздно организуется. Крыть ей было нечем, и она завела «Толстозадого» в крутой вираж с глубоким левым креном. Я пристегнулся, на всякий случай, поскольку Чернуха была большой любительницей высшего пилотажа, и могла без затей заложить «бочку» или «мертвую петлю», а у меня не было ни малейшего желания рассчитывать только на центробежную силу, возникающую при таких маневрах и способную удержать меня в кресле. Ремни, когда речь идет о противодействии гравитации, они как-то надежнее, на мой взгляд.

– Если зайдешь лобовым курсом, буду признателен, – произнес я в микрофон.

– Это за каким дьяволом? Лень орудие повернуть?

– Нет, хочу, чтобы они болтались по разным бортам. Пусть все окажутся в зоне поражения одновременно.

– Это ты классно придумал, а уходить от оставшихся как?

– Ой, хватит кокетничать! – Я рассмеялся. – Знаю же, как тебе хочется провести парочку фигур высшего пилотажа.

– О, сударь, вы решили сделать даме приятно? Поставлю в планшете галочку напротив вашего имени. Будете отмечены, сударь. Но просьба не обижаться, если на какое-то время у вас голова с задницей поменяется местами.

– Я уже пристегнулся, не надо ссать в компот, там кок обычно ноги моет.

Чернуха прыснула смехом, все-таки провернула «бочку» и зашла на биотехов прямым атакующим курсом. Я видел на радаре пятнадцать точек, по пять в каждой стае, но теперь они все оказались широким фронтом прямо по курсу. Я надеялся шарахнуть в середину эшелона ультразвуком, в надежде вызвать вторичные детонации, но твари оказались тоже не промах.

Вообще, это все заметили, и мы произошедшие изменения пару раз обсуждали с Вершинским, что чем меньше оставалось в море тварей, тем хитрее они становились, и тем труднее их было убивать. Кто-то из древних стратегов сказал, типа, больше травы, легче косить, и можно было бы назвать это чушью, если бы я сам не наблюдал нечто подобное. Когда торпеды без разбора, без тактики, без стратегии, перли нахрапом, беря числом, их можно было полями выкашивать с помощью реактивных бомбовых установок. И это внушало большие надежды. До какого-то момента.

Затем в искусственных мозгах, выращенных на китайских или американских заводах, начали просыпаться совсем другие алгоритмы, и поведение биотехов кардинально изменилось. Чем меньше оставалось донных платформ, которые корректировали поведение мелких тварей, тем большую сообразительность, хитрость и коварство, стали проявлять сами мелкие твари. Иногда настолько эти качества проявлялись, что только держись.

В общем, они как бы поняли, чем я в них стреляю, и что у меня широкий луч поражения, и что в конвульсиях кто-то из них может взорваться, убив сородичей.

Раньше, помнится, они просто в стороны шарахались, не меняя эшелона, и это было очень удобно, так как позволяло активно маневрировать на батиплане, проходить выше или ниже торпед на относительно безопасной дистанции. Такая их тактика хорошо работала против надводных кораблей, потому что генетики, создававшие их мозги, о батипланах, похоже, никакого представления не имели. Скорее всего, эта разработка «Хокудо» была совершенно секретной, и применялась корпорацией исключительно для личных нужд. Но когда мы стали зачищать море на батипланах, под прикрытием надводных кораблей с реактивными глубинными бомбами, для биотехов многое изменилось, и они начали брать наши возможности в расчет. В частности, изменилась их тактика рассредоточения, они стали не только в стороны шарахаться, но и занимать эшелоны на разных глубинах. При этом дистанция между ними была внушительной, почти наверняка исключала вторичные детонации, но, главное, очень сильно ограничивала возможности ультразвуковой пушки.

Дело в том, что нет оружия без недостатков. Ультразвуковая пушка была всем хороша, главное, она не имела ограничения по боеприпасам, но все же и у нее была одна проблема. Причем, серьезная. Дело в том, что для формирования мощного ультразвукового импульса требовалась колоссальная плотность тока, обеспечить которую могли только и только ионные конденсаторы, заряжаемые от силовой установки. Реликтор мог выдать огромную мощность, но само устройство ионных конденсаторов и системы их коммутации не позволяло набить ионами всю их емкость быстрее, чем за пять секунд. Когда торпеды держатся густо, стаями, это большого значения не имеет, пушка их выкашивает по пять десять особей за выстрел, и плотности огня хватает. Но вот если торпеды рассредоточатся, если одним выстрелом получится убить только одну, тогда ситуация меняется кардинально. Не в лучшую для нас сторону.

В общем, торпеды рассредоточились, мы мчались на них, они на нас, Вершинский запретил расходовать боеприпасы, у меня в арсенале оставался только ультразвук, а им не пальнешь чаще, чем с паузой в пять секунд. И я понял, что погорячился насчет встречного курса.

– Чернуха! – выкрикнул я.

Вообще-то я собирался выкрикнуть еще слово «сворачивай», но не успел, потому что меня так присандалило перегрузкой, что у меня чуть позвоночник в штаны не осыпался. Впрочем, это означало, что Чернуха чего-то подобного ожидала, и сразу произвела маневр. Оставалось надеяться, что это поможет.

Конечно, если бы она дала полную тягу на маневровых турбинах, эффект был бы несравнимо слабее, а так было очевидно, что стартанула она на маршевом, да еще с довольно малым радиусом, метров в пятьсот, судя по данным огневых стабилизационных систем, да и по вестибулярным ощущениям тоже.

Через пару секунд наступила невесомость. Ощущение незабываемое, словно ты во сне сорвался с детских качелей, и полетел, полетел, непонятно куда. Это говорило о том, что батиплан, всей своей тушей пробил водную гладь, вылетел в воздух, а теперь падает обратно в воду, подобно разыгравшемуся дельфину. Я бы с удовольствием посмотрел на это через камеры ходовых мониторов, но переключать свой дисплей на другой источник сигнала не стал, ситуация не особо располагала к красотам.

Снова шарахнуло так, что если бы не ремни, я бы вылетел из кресла, как сопля из рогатки, но это как раз нормально – батиплан носом врубился обратно в воду. Почерневший было монитор сонара снова ожил, показав сначала изумрудную рябь, а затем метки биотехов. Сначала они мерцали прямо по курсу, но вскоре Чернуха, уже на маневровых турбинах, вышла из крутого пике в пологое и спросила:

– Драться-то будем, или как?

– Как бы нечем, – честно признался я. – Ультразвуковая пушка не годится для стрельбы по отдельным целям. Что-то другое использовать Хай запретил.

– Это я слышала. И что делать? Уйдем и оставим тварей?

– Мы же охотники, – ответил я. – Пятнадцать торпед, дьявол их забери, они точно кого-то потопят. Отойди на пару километров, чтобы мой радар их видел, обходи цели по кругу и дай мне подумать.

– Принято. Только не тяни, а то на грохот маршевого могут еще твари подтянуться, и, неровен час, зажмут.

Была бы другая ситуация, я бы без затей вызвал с базы парочку гравилетов с глубинными бомбами, и с двухкилометровой дистанции откорректировал бы серию сбросов так, чтобы ни одной торпеды из пятнадцати не осталось. Ничего бы этому не помешало, поскольку ракетные платформы в этом море мы уничтожили все. Не просто уничтожили, а проутюжили батипланами мелководья до глубин сероводородного слоя, а в сероводороде твари жить не могли. Но у нас была секретная миссия, и на помощь охотников мы рассчитывать не могли. Выйти из боя мы тоже уже не могли. Потому что мы охотники. а не рыбаки. Какой смысл быть охотником, если драпать от тварей, оставив им возможность напасть на любое судно? Ладно если пиратское, хотя тоже жалко, но торпедам без разницы, они и на рыбаков нападут.

– Будем использовать неограниченный ресурс хода, неограниченный боезапас ультразвуковой пушки и преимущество в скорости, – передал я Чернухе.

– То есть, все же измором брать, – подвела она итог, не скрывая иронии.

– Бе-бе-бе, – ответил я.

Очень хотелось ответить на ее шутку по поводу галочки напротив моего имени в ее списке, но из моих уст в ее адрес это бы прозвучало очень уж не весело для нее. Из-за Ксюши. Так что я решил придержать язык, и вместо этого произнес в микрофон:

– Давай так. Ты идешь на группу торпед встречным курсом до дистанции в километр. Торпеды за это время пугаются, рассредоточиваются в стороны и по эшелонам, а ты меняешь курс и начинаешь обходить всю группу с левой циркуляцией. С километра я их отстреливаю с паузами в пять секунд. Если они попробуют сократить дистанцию и атаковать, я даю команду «уходим», ты делаешь «мертвую петлю», включаешь маршевый, и мы разрываем дистанцию снова до двух километров. Если они начинают драпать, ты на маневровых стараешься сохранить дистанцию, пригодную мне для стрельбы.

– Километр, – уточнила Чернуха.

– Да, плюс минус. Помни, что говорил Хай. Близко к биотехам не подходим. Батиплан намного крепче других, но у него тоже есть слабые места.

– Значит, километр.

– Оправдано, – подтвердил я. – Для гарантии. Поехали, а то они разбегутся, как тараканы.

И мы ринулись в бой. На самом деле торпеды, решив, что мы от них драпанули, начали снова сбиваться в кучу, но мне это не особо помогло – двух удалось накрыть одним выстрелом, но обошлось без вторичной детонации, и пришлось начать задуманную нами смертельную карусель. Чернуха вела «Толстозадого» по многокилометровой орбитали в форме овала, в центре которой находилось ядро из более чем десятка «Стрелок». Мне пришло в голову, что это напоминает положительно заряженный ион, с кучей протонов и нейторнов в ядре, но всего с одним электроном в виде нашего подводного корабля. Я представил, как это смотрится со стороны, за нами ведь оставался длинный след из пузырьков кавитации на лопатках турбин, тогда как биотехи сливались с окружающей средой, и их глазами не всегда различишь перед самым носом.

Я вспомнил, как Вершинский рассказывал о Борисе, который помнил самые первые нападения биотехов. Война, вроде бы, уже шла, и Борис был военным моряком, как я понял, или морским десантником. Дыхательного грибка у них точно еще не было, его же кто-то из команды Вершинеского вывел путем генетической модификации обычных дрожжей, так что в глубину древние морские десантники уходили, наверное, только с кислородными картриджами, а то и со сжатым воздухом в специальных баллонах. Тут вдруг, раз, биотехи. Вообще-то, насколько я понял, применение биотехов было ожидаемым, потому что все локаторы, какие есть сейчас у охотников, собраны на чипах, клонированных с локатора, оставшегося у Бориса с войны. Вершинский говорил, что именно наличие локатора спасло тогда Бориса и его соратников.

Интересно, что было потом?

Пока заряжались ионные конденсаторы, я представил, как после тяжелого боя с тварями группа десантников в черных гидрокостюмах выползает на песчаный берег. Кстати, чем они победили тварей? Первый гарпунный карабин системы «Елдомет-1» сконструировал, вроде бы, Док из первой команды Вершинского, когда только начиналась Большая Охота. Чем же можно было отстреливаться от торпед до этого? Ну, наверное, подводными ракетометами. Других вариантов мне в голову не пришло.

Изумрудная бусинка индикатора показала завершение зарядки ионных «банок», я сдвинул ручку управления, поймал в прицел очередную торпеду и прижал ногой спусковую педаль. На этот раз торпеда детонировала, но ее сородичи находились слишком далеко, чтобы это могло им повредить.

После уничтожения четвертой торпеды твари поняли, что я их через пару минут так всех перебью. В подобных случаях у них первый рефлекс – пойти в атаку. Они рассредоточились полукольцом и ринулись на нас. Это было вполне логично, ведь если бы у нас был не батиплан с реактивными прямоточниками, способный разгоняться до ста семидесяти узлов в создаваемом из пара тоннеле, а обычная субмарина или корабль, годный дать максимум тридцать узлов, они бы нас точно достали. Сами-то они до сорока, а то и до шестидесяти, узлов разгонялись, как нечего делать.

– Уходим! – выкрикнул я в микрофон.

К моему удивлению вышла заминка. Вместо того, чтобы врубить маршевый и свечой взмыть вверх, сделать мертвую петлю и сменить курс на обратный, Чернуха не сделала ничего. Всего пару секунд длилась пауза, но за это время я понял, и что стало причиной заминки, и что твари нас перехитрили, и что вызывать Чернуху по связи бессмысленно, это только помешает принять ей решение.

В общем, когда мы решили с Чернухой, что к тварям можно подходить на километр, мы ошиблись. Мы оба исходили из того, что на маневровых двигателях, делая сорок узлов, мы преодолеем километр аж за две минуты. Две минуты – это бездна времени, любой маневр можно провернуть, и дьявол знает сколько раз можно успеть выстрелить и перезарядить ионные «банки». «Стрелка» на встречном атакующем курсе тоже делает сорок, а то и все шестьдесят узлов, что снижает отпущенное нам время вдвое, с двух минут, до минуты. При этом торпеда двигается к нам, а мы к ней, значит, через минуту, преодолев половину километра, мы окажемся с ней нос к носу, так как она тоже за это время преодолеет полкилометра. Этого допускать было нельзя. Безопасное расстояние, это метров триста, лучше пятьсот, значит, мы на таком расстоянии от торпеды окажемся через тридцать секунд.

Нормальный расчет, тридцать секунд в бою – это тоже бездна времени. Но мы не учли, что проводить любой маневр на турбинах совершенно бессмысленно, потому что мы делаем сорок узлов, а торпеды на пределе сил шестьдесят. Если мы опишем «мертвую петлю» даже за двадцать секунд из тридцати отпущенных, и начнем удирать, твари нас догонят с кормы, взорвутся в непосредственной близости, выведут из строя все наши датчики, сонары, локаторы, камеры, а заодно вынесут крыльчатки маневровых турбин. Сами-то выживем, реликтовую броню не пробить, но мы окажемся под этой броней запечатаны, как тушеные кабачки в консервной банке. Ибо идти на реактивной тяге вслепую – это уж совсем для дурачков развлечение.

Я представил, какого размера фитиль нам вставит Вершинский за это, если нас вообще удастся найти на дне под сероводородным слоем, и мне стало нехорошо.

Выходило, что уйти от торпед Чернуха могла лишь в одном случае – врубив маршевую тягу. Но маршевому мотору нужна продувка, хотя бы две-три секунды, значит, включать его надо еще на встречном курсе, затем ударит дюза, и мы станем даже на самой малой тяге делать не сорок узлов, а все восемьдесят. Значит, у нас не тридцать секунд, как мы рассчитывали, а только пятнадцать в лучшем случае, скорее десять.

Чтобы за десять секунд преодолеть половину петли, радиусом двести метров и длиной окружности тысячу двести метров, нам нужна скорость в шестьдесят метров в секунду, то есть двести с чем-то километров в час, то есть, сто тридцать четыре узла. При этом Вершинский разгонял этот батиплан до ста семидесяти узлов, но по прямой, не в петле! В петле же радиусом в двести метров, а большего мы себе позволить не могли, на такой скорости перегрузка составит…

Досчитать в уме я не успел, хотя Вершинский гонял нас по этой математике в хвост и в гриву, так, что я уже реально умел логарифмическую линейку воображать, в уме двигать шкалы и считать на этой воображаемой линейке с огромной скоростью. В общем, в тот момент, когда Чернуха врубила дюзы, произведя, я думаю, те же расчеты, я успел прикинуть, что при такой скорости и радиусе поворота перегрузка составит около шести джи, так что космонавты могли бы обгадиться от зависти. А у нас тут не космос ни фига, дьявол бы его забрал.

В общем, мы сами себе не хило дали прочихаться. Мало того, что при моих семидесяти килограммах на перегрузке в шесть джи тело начинает весить триста пятьдесят килограммов, что так себе удовольствие, но еще вся кровь натурально отливает от башки в задницу, от чего с мозгами приключается шок, и они начинают себя чувствовать хуже, чем при ударе пыльным мешком с картошкой по маковке. Когда перегрузка линейная, например, при жестком старте на маршевом, оно все не так плохо, там и десять джи в течение секунды терпимо. Просто возникает кратковременное ощущение, будто ты камбала, и тебя имеет перевозбужденный кит, обожравшийся жирных креветок в качестве эффективного афродизиака. Но когда перегрузка центробежная, и ты оказался в кресле задницей к внешней стороне круга, это уж так будь здоров, что не кашляй. И все это терпеть не секунду, не две, как при старте, а, исходя из моих расчетов, полных десять секунд.

Честно говоря, в этот момент я не слабо упрекнул себя в бережливости по поводу «Амбера», и подумал, что лучше мне было склониться к правоте Чернухи, что надо было забить на пиратов и их транспортник, выполнять задание Вершинского и не ввязываться в эту тупую и бесполезную драку с торпедами. Так же я понял, что двигал мною исключительно повышенный уровень тестостерона, побудивший выделываться перед Чернухой, и что источник этого тестостерона самому себе надо уметь защемить в нужный момент, чтобы вот этого всего не случалось.

Примерно на четвертой секунде нашего головокружительного маневра мне стало что-то совсем худо, и я решил было потерять сознание, но подумал, что Чернуха в кресле пилота ощущает то же самое, но ей, в отличие от меня, сознание терять ну никак нельзя. А на шестой секунде я все-таки сознание потерял. Зато почти сразу очнулся, причем, от того, что кровь, отхлынувшая было к ногам, с огромной силой пошла обратно в голову. Это могло произойти только если Чернуха, умница, сделала «полубочку», сменив вектор ускорения в дуге на обратный. Глаза у меня едва не вылезли из орбит, но все же у меня хватило сил глянуть на монитор радара.

Хуже того, что я там увидел, трудно было придумать. Торпеды не просто ринулись нам навстречу, пять из них веером мчались полого вверх, стараясь отрезать нам путь к поверхности воды. Они запомнили наш предыдущий прыжок, и теперь рвали жилы, чтобы не допустить второго. В результате Чернухе ничего не оставалось, кроме как круче забирать на себя ручку управления, сужая радиус петли и увеличивая без того немилосердную перегрузку.

Но торпеды подобрались к нам слишком близко. Одна рванула, и если бы у нас был обычный батиплан, этого бы хватило, но покрытая реликтом броня выдержала, Чернуха прошла верхнюю часть петли и, не имея возможности вырваться ближе к поверхности, начала, наоборот, увеличивать глубину.

На самом деле внизу места для маневра тоже было немного, так как глубже ста метров уже можно было нарваться на сероводородный слой, который был критически противопоказан катализатором нашего прямоточного двигателя. Поэтому Чернуха вывела батиплан из крутого пике и начала разгонять его по прямой в широком вираже радиусом около трех километров. Перегрузка пропала, я с удовольствием выдохнул и начал анализировать происходящее на мониторе.

Торпеды гнаться за нами не стали, слишком сообразительные, но и деваться им было некуда. И тут меня осенила совершенно гениальная идея, как с ними разделаться без шума и пыли.

– Гаси прямоточник! – передал я Чернухе. – На кой дьявол нам гоняться за тварями, если я могу выйти за борт и перебить их из гарпунного карабина?

Чернуха спорить не стала, вывела батиплан из реактивного режима и перешла на маневровые. Торпеды тут же отреагировали, начали менять курс на атакующий, но нас разделяло больше трех километров, им не преодолеть это расстояние быстрее, чем за пять минут.

– Опускайся почти до сероводорода, – попросил я. – Курс перпендикулярный целям, не дай им быстро сорвать дистанцию.

– Ясно!

Дело в том, что наш батиплан не мог нырнуть в сероводородный слой, но и тварям там сразу пришел бы конец. Это я собирался использовать по полной программе, спрятаться там и не дать тварям возможности меня атаковать.

Первым делом я рванул в рубку и показал Чернухе, как пользоваться альтернативным командирским огневым пультом. Он был не очень удобным, дублировал не все функции, но этого и не надо. Главное, с него можно было управлять ультразвуковой пушкой. Когда я выйду, Чернухе не надо будет особо маневрировать, так что она вполне сможет пострелять в свое удовольствие.

Убедившись, что Чернуха полностью разобралась с управлением, я рванул по коридору в кормовую часть, где располагался арсенал. Там я впрыснул себе из инъектора дозу дыхательного грибка, и пока мой организм, как водится, тяжело переживал подавление дыхательного рефлекса, а сердце заходилось в ишемических спазмах, натянул на себя гидрокостюм, закрепил боевой каркас и, борясь с черными мушками перед глазами, вооружился тяжелым карабином и дополнительным боекомплектом. Общим числом сорок гарпунов – не килька хвостом по воде ударила.

К сожалению, говорить в этом типе гидрокостюма немыслимо – шлем герметичный, и когда давление в нем уравнивается с давлением в легких, все, хрен ты чего скажешь. Ну и подавленный дыхательный рефлекс – тоже фактор. Сколько раз принимал дыхательный грибок, питающийся глюкозой и вырабатывающий кислород прямо в крови, но привыкнуть к этому не смог. Каждый раз словно заново умираешь, превращаешься в зомби, затем оживаешь. Ощущения, возможно, на любителя, но любителей таких я не встречал. Даже Вершинского корежило после инъекции хотя он-то уж такой на себя вид напускал, что прямо аж не могу. Но без грибка никак. Любые другие способы дыхания, кроме генерации чистого кислорода прямо в крови, привели бы к кессонной болезни в наших боевых режимах смены глубин. В общем субволновая, связь между таким гидрокостюмом и батипланом была организована по другому принципу. Чернуху я слышал, а она меня нет, поэтому, если мне что-то надо было сказать, я это показывал жестами Языка Охотников, а перчатки гидрокостюма переводили это в текст, который Чернуха видела у себя на мониторе.

Шлюзом можно было управлять с пульта в коридоре, и Чернуха тоже имела возможность его открывать, как захочет, поэтому, чтобы не возитьсяс кнопками, я на бегу ей передал: «Выпускай». Когда оказался под люком, он уже было открыт, осталось взяться за скобу, подтянуться, и забраться внутрь. Диафрагма у моих ног тут же сомкнулась, и колодец шлюза начал быстро заполняться забортной водой. Я активировал все навигационные и радарные системы костюма, после чего информация, в графическом и цифровом виде, проявилась в виде световой проекции на забрале шлема.

Первое – показание хронометра. Я управился за три минуты, это неплохо. Значит, если торпеды продолжали мчаться на меня кратчайшим путем, нас на настоящий момент разделяет почти полтора километра. Это как нельзя лучше соответствовало моим планам.

Верхняя диафрагма люка расползлась лепестками в стороны, открыв мне выход наружу. Едва покинув шлюз, я врубил водометы с химическим приводом, вошел в крутое пике и погрузился метров на тридцать ниже сероводородного слоя.

«Средним ходом назад! – передал я Чернухе. – Скоро сможешь стрелять. На дистанции километр пушка поражает торпеды наглухо».

Ультразвук нашей мощности уверенно бьет на километр, а торпеды преодолевают пятьсот метров за минуту. Это значит, что пока они отмахают пятьсот метров до границы безопасной для нас дистанции, Чернуха могла успеть сделать двенадцать выстрелов и убить двенадцать торпед из пятнадцати, с учетом пятисекундной перезарядки. Мне бы тогда осталось справиться всего с тремя тварями. Но это в идеале, конечно. На практике еще две, а то и три секунды нужно на выбор цели и наведение пушки. Чернуха стрелять не привыкла, значит, у нее на прицеливание уйдут все пять секунд, в среднем. Это задает темп не по одному выстрелу в пять секунд, а по одному выстрелу в десять секунд, что давало шанс выжить не трем торпедам а семи, что уже не очень весело.

Вскоре проекцию на акриловом щитке моего шлема расчертило рябью первого ультразвукового выстрела. Торпеда детонировала, но для нас толку в этом не было ни малейшего, так как твари уверенно держали безопасный для себя боковой интервал и рассредоточились по нескольким глубинным эшелонам. Мой же карабин имел несравнимо большую дальность боя, и мог поражать цели на дистанциях до трех километров, если использовать наведение по радару. К тому же гарпуны были управляемыми, я мог в широких пределах менять их траекторию, если твари пытались с нее уйти. Ну и скорострельность была – выстрел в секунду. Я тут же поймал ближнюю к батиплану торпеду в прицел и выпустил гарпун. Карабин его вытолкнул метра на три сначала, затем сработал химический реактивный двигатель, и мой снаряд устремился к цели. Я включил захват по радарной метке, чтобы гарпун в любом случае поразил цель, сколько бы она ни маневрировала. Затем перезарядился и пальнул снова. Ждать было нечего, и я принялся выпускать гарпуны один за другим, хотя первый еще не достиг цели. Чернуха, умница, не стреляла, хотя «банки» должны были уже зарядиться. Она не знала, какие именно торпеды я выбрал в качестве целей, поэтому ждала, не желая тратить заряд конденсаторов впустую, на торпеду, которой и так пришел бы конец от моего гарпуна.

Когда я отстрелял первый пакет из десяти гарпунов, монитор показал первые вспышки попаданий. Все десять моих гарпунов попали в цель, Чернуха добавила ультразвуком, прикончив еще одну тварь, и их осталось всего четыре. Они метнулись в разные стороны и бросились наутек. Но что такое сорок, даже шестьдесят узлов, в сравнении со скоростью гарпуна, мчащегося на реактивной тяге в коконе пара, а не в плотной воде? Рыбам на смех. Я снял второй пакет с каркаса и принялся долбить «двоечками» вслед удирающим тварям. Отбив весь пакет из десятка снарядов, я врубил водомет, и устремился к открытому шлюзу.

«Возвращаюсь на борт!» – передал я.

Стоило мне оказаться в шлюзе, насосы тут же принялись откачивать воду. Наконец открылась нижняя диафрагма, залив, как я и предполагал, полимерный пол коридора остатками воды, а я спрыгнул вниз и тут же снял шлем.

Раньше, со старыми культурами грибка, приходилось после возвращения из пучины принимать флюкостат и другие противогрибковые препараты, чтобы микроскопические мицеллы не продолжали размножаться в крови и не забивали собой капилляры. Теперь это было в прошлом, в лабораториях охотников выводили все более совершенные штаммы, для деактивации которых достаточно совершенно безопасной для человека «маркерной» таблетки. Грибок узнавал ключевое вещество и включал программу самоуничтожения, полностью выводясь из организма через несколько часов.

Я проглотил пилюлю, и пока снимал костюм, раскладывал снаряжение и оружие по местам в арсенале, ко мне уже вернулся нормальный дыхательный рефлекс. Заглянув в стрелковый комплекс, я включил радары на максимальную дальность обнаружения, и убедился, что в радиусе пяти километров от нас живых тварей нет. Если появятся, я всегда успею занять свое место, а сейчас мне хотелось побыть с Чернухой.

– Они могли нас торпедировать, – сказала она, когда я уселся в соседнее кресло.

– Чушь, – заявил я. – У нас была только ультразвуковая пушка. В реальном бою у нас несравнимо большая огневая мощь. Даже сейчас, я из обычного карабина их перещелкал.

– Вывод?

– Ну, я делаю вывод, что ультразвуковая пушка, это скорее оружие последнего шанса, когда кончились боеприпасы. Или когда твари идут густо, и их сразу много попадает под луч.

– Мне тоже так показалось. Так что если Хай и дальше нам запретит стрелятьчем нужно, я собираюсь вступить с ним в полемику.

Она не знала о кровавой клятве, которую я дал Вершинскому. Я обещал никогда и ни в чем ему не перечить. Но сейчас Чернуха ждала моей реакции на ее слова. Я не мог ей в лоб заявить, что ради спасения жизни Ксюши дал Вершинскому подобное обещание. И не нарушу его.

– Мысль здравая, – сказал я.

– И?

– Я думаю, что Хай запретил тратить боезапас только на пути к Севастополю. Нам дай волю, все расстреляем.

– Ты встанешь на мою сторону, или на его, если мы не сойдемся во мнениях?

– В зависимости от того, посчитаю я твою позицию правильной, или нет. – Я нашел способ выкрутиться.

Я думал, Чернуха обидится. Но у нее в глазах, наоборот, заиграли веселые искры.

– Ты прикольный, – сказала она. – Другой бы наплел сто обещаний. Не сдержал бы ни одного. От тебя понятно, чего ожидать.

– И? – передразнил я ее.

– Ну, мне это нравится. – Она чуть смутилась. – Ладно, хватит бакланить, надо двигать к цели.

Она промеряла на штурманском мониторе возможную линию нашего пути. Получилось сто тридцать пять миль до входа в Севастопольскую бухту. На маршевом моторе, если делать даже сто узлов, без напряга, путь займет не больше полутора часов.

– Можно с тобой посидеть? – спросил я. – Если что, я мухой до пульта.

– Извольте, сударь, – с улыбкой ответила Чернуха, и дала малую тягу маршевому мотору.

Глава 5. «Волки под деревом»

Ход на маршевом прямоточнике – это нечто. Обычные батипланы, стоило врубить реактивный режим, начинали вести себя не очень стабильно, требовали большого напряжения от пилота, особенно на поворотах. В случае ошибки батиплан мог вылететь из газового туннеля, созданного нагнетаемым паром, и на скорости больше двухсот километров в час врубиться в воду. Это та еще развлекуха, врагу не пожелаешь, если выживешь после чудовищной перегрузки. Но «Толстозадый», не смотря на уродливую форму, точнее благодаря ей, вел себя на удивление стабильно. Широкая корма шла в туннеле из пара, как поршень, стабилизируя всю конструкцию, подобно оперению стрелы. Из-за этого не ощущалось безумной скорости, на которой мы пронзали глубину, не было ни вибраций, ни гула, наверное еще от того, что реликтовая броня это все поглощала без остатка.

Когда батиплан мчится в туннеле из создаваемого передними дюзами пара, камеры ходовых мониторов совершенно бесполезны, они не покажут ничего, кроме бурного месива из клубящейся мглы, поэтому главный бортовой вычислитель формирует синтетическую проекцию, созданную на основе анализа совокупных сигналов радара и сонара, на которую накладывается дополнительная навигационная информация в виде визуальных треков оптимальной траектории и заданного путевого курса. К этому надо привыкнуть, потому что изображение рельефа дна и уровень сероводородного слоя на этой проекции выглядят монохромными трехмерными сетками, тогда как навигационные маркеры окрашены в яркие изумрудные, рубиновые и янтарные цвета. Чернуха выключила свет в рубке, ее освещал теперь лишь ходовой монитор и светящийся разноцветный бисер индикаторов на панели, напоминающий россыпь звезд в бесконечном космосе.

Это было волшебно. Мы с Чернухой словно бесплотные первородные демиурги мчались во тьме пучины через нами же созданную вселенную. Лицо Чернухи в отсветах индикаторов было спокойным, ноги упирались в педали отклонения по горизонту, а правый кулак сжимал рукоять управления тангажом и креном.«Толстозадый» раздвигал воду паром из дюз, и ракетой скользил в газовой среде, оставляя за собой длинный шлейф микроскопических пузырьков.

Я протянул руку и коснулся пальцев Чернухи, стиснувших левый подлокотник кресла. Видно было, как она на пару секунд закрыла глаза, словно кошка на солнышке, но вскоре взяла себя в руки и снова сосредоточилась на показаниях мониторов.

Иногда, очень далеко, на пределе чувствительности, локатор засекал метки биотехов. Это были разрозненные патрульные стаи, иногда мины, притаившиеся у границы сероводородного слоя. Охотники в первую очередь зачищали от тварей прибрежные акватории, чтобы обеспечить рациональные каботажные курсы для зарождающегося судоходства, и выжившие твари это понимали прекрасно, уходили подальше от берегов, питались, нагуливали нитрожир и ждали удобного шанса напасть. Мне нравилось, что мы с тварями поменялись местами. Теперь мы их теснили, а не они нас.

На самом деле торпеды слышали грохот маршевого мотора на гораздо большем расстоянии, чем наш локатор засекал их. Зная повадки тварей, можно было предположить, что они стягиваются, пытаются рассчитать наш курс и выйти наперерез. Раньше бы, когда их было не в пример больше, им бы это удалось, без сомнения, но теперь, когда мы в значительной мере проредили их численность, у нас был шанс прорваться до входа в Севастопольскую бухту без боя.

Но чем меньше нам оставалось до цели, тем тревожнее становилась обстановка. Сначала просто меток стало больше в зоне обнаружения, затем они начали появляться прямо по курсу, и Чернуха на меня покосилась.

– Что предпримем, сударь? – спросила она.

– Моя светлость думать изволит. Погоди.

– Долбануть бы по ним, как следует, – мечтательно произнесла Чернуха.

– Я бы не отказался, но у нас приказ. – ответил я.

– Может ну его, этот приказ, в задницу тухлой селедке?

И тут я понял, что наши отношения с Чернухой неизбежно испортятся, если я не расскажу ей то, чего не хотел бы ей говорить, опасаясь бередить ее чувства. Мы одна команда, нам вместе придется сражаться, вместе принимать решения, от которых будет зависеть жизнь. Это невозможно будет, если Чернуха, да и Бодрый с Чучундрой, да и сама Ксюша не поймут, почему, по какой такой веской причине я ни при каких обстоятельствах не могу ослушаться приказа Вершинского, да и вообще как-то перечить ему.

– Тормозни «Толстозадого», – попросил я. – Есть серьезный разговор.

– С ума сошел? – Чернуха убрала руку с подлокотника и повертела у виска указательным пальцем. – Нас зажмут к дьяволу, пока мы тут будем лясы точить.

– Ну, хорошо, не тормози. Но мы мчимся на патрульную стаю, а я должен тебе внятно объяснить, почему мы точно не сможем стрелять чем-то кроме ультразвука.

– Заинтриговал, – хмыкнув, произнесла Чернуха. – Хорошо, ты рассказывай, а я буду маневрировать. Места пока достаточно.

Ну, я и начал рассказывать. Я в подробностях поведал, как из-за моей ошибки, из-за неумения управлять гравилетом, Ксюша упала со скалы и разбилась. Рассказал, как Вершинский предложил мне реанимировать Ксюшу при помощи реликта, в обмен на беспрекословное подчинение. Я рассказал и о данной мною кровавой клятве, и о том, что не имею права нарушить ее.

Чернуха слушала молча, заводя батиплан в пологую дугу, чтобы уйти от торпед, мчащихся на нас встречным курсом. Ее лицо сделалось напряженным, но было понятно, что это не из-за маневра, а из-за того, что я решил многим пожертвовать не ради нее, а ради другой девчонки. Я знал, что ей трудно будет это узнать, и не ошибся.

Конечно, закончив рассказ, я ожидал ироничных замечаний со стороны Чернухи, был уверен, что она скажет что-то вроде, мол, ты не мозгами думал, а совсем другим местом, которое болтается ниже пояса. Мне не хотелось оправдываться перед ней, потому что, выскажи она нечто такое, оказалась бы во многом права. Я много думал об этом, уже через год после появления Вершинского, когда Ксюша начала неуловимо меняться под влиянием реликта в крови, а затем все больше и больше. Я копался в своих чувствах, взвешивал их, измерял, как мог, но от этого становилось лишь хуже. Мне не раз приходило в голову, что люди вообще влюбляются часто как бы по обстоятельствам, скорее всего.

Ну, взять хотя бы наш лагерь, уже после того, как погибли все взрослые, кроме Дохтера. Мальчишки постарше, ну, моего возраста, все были влюблены в кого-то из девчонок, потому что девчонок у нас было раза в два меньше, чем пацанов. Но если задним числом проанализировать, то отношения складывались не хаотично, не как-нибудь, а по вполне понятному и очевидному алгоритму. Кто с кем больше взаимодействовал, решая текущие задачи поселения, у тех и отношения возникали. При этом роли для участия в общественной жизни мы не сами себе выбирали, нам их раздавал Дохтер, исходя из особенностей и умений каждого. Нашу с Ксюшей пару тоже Дохтер сформировал, потому что Ксюша был лучшим стрелком из винтовки, а я лучше всех обращался с ракетным ружьем, что давало нам больше шансов добраться до устья реки и наловить там рыбы на пропитание, чем кому-то еще.

Мы-то думаем, это судьба, все дела. Но какая же это судьба, если вам сказали идти за рыбой, и вы пошли? Я вспомнил нашу самую первую вылазку, когда нам с Ксюшей пришлось впервые отправиться за рыбой в то место, где в Севастопольскую бухту впадала река Черная. Мы мелкие были совсем, какая уж там любовь! Я вообще девчонок ни в грош не ставил, считал их плакасами, а Ксюша на меня посматривала свысока, считая умение отправлять пулю на полкилометра точно в цель более важным, чем поднимать кучу земли из ракетного ружья в двухстах метрах. Мы поначалу и не разговаривали почти, только по самому важному делу, или чтобы поддеть друг друга.

Но потом мы взрослели, у меня начало возникать откровенное и осознанное желание, Ксюшино тело начало меня возбуждать. Поначалу это Ксюшу лишь злило, и она меня дураком обзывала, если я задерживал где-то взгляд дольше приличного, но потом мы как-то притерлись, я начал воображать, что ей нравлюсь, а раз так, у меня есть шансы, которых нет у других. И это действительно было так, но причина была не в моих достоинствах, а лишь в том, что мы с Ксюшей вместе ходили за рыбой по приказу Дохтера. Если бы Чернуха, а не Ксюша, лучше всех стреляла из винтовки, то объектом моего желания, а затем и чувств, стала бы она. Я это вдруг с какой-то неприятной степенью очевидности осознал.

Я ждал, что Чернуха мне все это выложит, но она лишь сказала:

– Она стала странной в последнее время. И как тебе с ней?

Я сглотнул. Лучше бы Чернуха все же мне вывалила то, чего я от нее ожидал, чем это. Я, правда, едва удержал слезы, и стало мне так хреново, как не было с тех пор, когда я совсем еще пацаном отравился найденными в старой штольне консервами. Но я знал, что мне надо ответить на этот вопрос, рубанувший меня, словно лезвием тяжелого гарпуна.

– Не очень, – выдавил я из себя. – Мы с ней и сексом-то нормально занимались лишь в первый год, когда еще на озере жили. Затем, уже в рейде на восток, у нее странные предпочтения стали возникать.

– Странные? – заинтересовалась Чернуха, не отрывая взгляд от ползущих по монитору меток.

– Ну, обособленные от меня. И ладно бы обособленные, меня не это запарило, я бы и в таком участие принимал с удовольствием. Но она даже когда сама себя трогает при мне, то словно батареи внутри заряжает, а не ради чего-то другого. Видно, что ей приятно, все дела, ну, и в конце все, как положено, но это к эротике вообще никаким местом. Даже не знаю, как тебе объяснить. Ну, представь человека, который голодный и ест. Он же тоже испытывает наслаждение от еды, и в конце наедается, испытывает удовлетворение. Но эротизма в этом ноль, просто восполнение нужных веществ и энергии в организме.

– И Чайка так дрочит? – хмыкнув, спросила Чернуха. – Как ест?

Мне слух резануло грубое слово. Было в нем неприкрытое презрение к той, кого я любил и продолжал любить. Слезы у меня с глаз тут же сняло, и вместо жалости к себе зародилось внезапно возникшее раздражение к Чернухе. Я ей открылся, а она меня рубанула. Это было неприятно. Очень.

– Да, – ответил я. – Так она дрочит.

И Чернуха тут же едва уловимо вздрогнула, и словно потухла внутри. Она поняла, что сморозила лишнее. Я думаю, она даже поняла, что я ей этого не прощу, а если прощу, то не скоро. И уж точно не положу ей больше руку на пальцы, когда она ведет батиплан в глубине. Я все то же самое понял, и ощутил, как между нами возникла стена, и с каждым мигом становится все толще и толще, и если прямо сейчас чего-то не предпринять, она застынет, эта стена, окаменеет, и нам ее уже никогда будет не проломить. Но меня словно парализовало, я понимал, что так оставлять нельзя, но другая моя часть мстительно наблюдала, как крепнет между нами эта преграда. Та часть, которая смертельно обиделась на Чернуху за единственное неосторожное слово. Впрочем, неосторожность тут была ни причем. Она намеренно это сказала, в попытке продемонстрировать, что она на моей стороне, а не на Ксюшиной. Она не учла, что, как бы там ни было, с Ксюшей сторона у нас все же одна.

Когда стена уже готова была застыть, зацементироваться окончательно и начать проращивать внутри себя арматуру, случилось то, чего я совершенно не ожидал.

– Прости меня, Долговязый, я дура, – прошептала Чернуха, и по ее щекам потекли крупные слезы. – Я влюбленная дура, которая даже чувства свои не может нормально выразить.

Нет, нельзя сказать, что я не ожидал извинений. Я ожидал их, и знал, что их не приму. Но я не ожидал таких извинений. Извинений такой степени искренности. Эта искренность, эти неподдельные слезы, обнажившие полыхающее сердце Чернухи, и сам жар ее сердца с такой мощью ударили в возникшую между нами стену, что разнесли ее на мельчайшие, острые, как иглы, осколки. Эти осколки настолько сильно хлестнули меня по глазам, что у меня тоже потекли слезы, и я не сумел их сдержать.

Я вскочил из кресла, шагнул к Чернухе, прижался грудью к ее плечу, уткнулся лицом в ее волосы, и шептал что-то, сам не понимая что, только бы ее успокоить, только бы она перестала плакать.

– В задницу дохлой селедки эти приказы, – произнес я под конец. – Будем стрелять.

– Не будем, – твердым тоном заявила Чернуха, шмыгнула носом и утерла рукавом глаза. – Я на твоей стороне, можешь не сомневаться. Не надо тебе переходить на мою.

– Маневрировать сможешь? – Я тоже утер глаза тыльной стороной ладони, и глянул на ходовой монитор.

Ничего радостного он не показал. Кроме стаи торпед, от лобового курса с которыми Чернухе удалось уклониться, нас поджимали с флангов еще две стаи, но на таком расстоянии локатор не показывал, сколько особей в каждой, разрешения не хватало.

– Не уверена, – прикинув шансы, ответила Чернуха. – Ну, то есть, можно, но придется делать большой крюк на юг. Ну, как большой, километров пятьдесят лишних отмахаем.

– Не факт, что на этом пути не нарвемся на новых тварей. А если наоборот, обойти с южной стороны, близко к берегу?

– На маршевом? Ну, опасно. На маневровых не получится, точно зажмут. Мы же не идем тихонечко, как корабль. Грохот наших дюз твари слышат по всему морю, поэтому их сюда уже столько стянулось, что на маневровых точно не прорвемся.

– Есть идея, – подумав, ответил я. – Дай мне карту побережья на монитор.

– Что искать собираешься?

– Бухту. Нужна бухта с ограниченным, как можно более узким, входом.

– Что-то я не помню такой, – ответила Чернуха, окончательно успокоившись. – У самого Севастополя есть несколько, но не очень узких, и мы не успеем до них добраться.

– А это? – я ткнул пальцем в карту на мониторе.

Там виднелась бухта, напоминающая не бухту скорее, а устье большой реки. Вот только самой реки там было не видать, точнее видать, но на реку это не тянуло, скорее на ручей. Возможно, в доисторические времена тут действительно в море впадала большая река, прорыла себе русло, а потом возьми, и иссякни. Была бы река, в бухту бы биотехам вообще не войти, вода для них была бы недостаточно соленой, а так, конечно, сомнительно. Но в нашей ситуации достаточно было просто бухты. Как раз такой, с узким входом.

Бортовой вычислитель выдал топоним «Балаклавская бухта» и название города на одном из его берегов – Балаклава. Название было странным, непонятно с чего взявшимся, но мне было не до исторических справок.

– Заводи туда! – попросил я Чернуху.

На самом деле мы эту бухту почти проскочили, и если бы меня вовремя не осенило, проскочили бы вовсе, и тогда нам точно пришлось бы туго.

– Мне такой вираж на маршевом не заложить! – призналась Чернуха. – Вылетим из туннеля.

– Гаси его к дяволу!

Выбирать не приходилось, Чернуха погасила бушующее в дюзах водородное пламя, вывела батиплан из маршевого режима, и, когда тот плавно выскользнул из парового туннеля, врубила на полную тягу маневровые турбины. Нас сильно качнуло вперед, но это были мелочи, в сравнении с глубиной океана, как сказал когда-то Вершинский.

Чернуха одновременно толкнула ногой правую педаль и заложила вправо ручку управления креном. «Толстозадый» тут же отреагировал – его нос начало уводить вправо за счет горизонтальных рулей, а крен еще больше загнал его в крутой вираж.

– Пушка! – Голос Чернухи вывел меня из легкого ступора, возникшего от восхищения красотой маневра.

Бежать в стрелковый комплекс было уже поздно, торпеды приближались, и вскоре не слабой толпой войдут в зону поражения ультразвуком. Так что я без затей активировал запасной огневой пульт. Возможности у него были ограниченными, лишь один монитор, а вместо спусковой педали кнопка на джойстике управления, и стрелять, можно, по сути, только ультразвоковой пушкой, но мы и так ничем больше стрелять не могли.

Можно было выдвинуть откидное кресло, но я не стал заморачиваться – кабина тесная, так что развернув кресло второго пилота, можно было вполне комфортно достать до всех органов управления.

Эти твари с нашим боевым ультразвуком еще не сталкивались, так что шли довольно узкой полосой, всего метров сто, и с текущей дистанции ширины луча хватило бы, чтобы накрыть их все разом. Еще несколько стай заходило с флангов, но меня беспокоили не они. Я подумал, что будет, если в бухте уже есть торпеды, и выросла парочка увесистых морских мин? Я с детства привык к Севастопольской бухте, в которую впадала река сильно побольше здешней, и в значительной степени опресняла воду, не давая тварям возможности там угнездиться. Тут вода не могла быть настолько пресной, а значит, ничего не мешало биотехам занять позиции в бухте. Это надо было принимать в расчет, но до берега пока было далековато, чтобы локатор мог там что-нибудь показать.

Тем временем Чернуха закончила вираж на маневровых турбинах, положила «Толстозадого» на нужный курс и предупредила:

– Врубаю маршевый!

– Дай пару секунд, – попросил я, заканчивая наведение пушки.

Пусковая клавиша мягко поддалась давлению моего пальца, и все мониторы прошила мутная полоса изумрудной ряби от нас до ближайшей стаи. Получилось хорошо, я разом накрыл с десяток тварей, две из них детонировали, прикончили еще троих, а остатки стаи вынуждены были прекратить атаку, рассредоточиться и перегруппироваться.

Это значительно удлинило дистанцию от нас до более или менее численной группировки противника, а после включения маршевого мотора расстояние до атакующих тварей стало увеличиваться еще быстрее. Мы неслись прямиком в бухту.

– Предупреди на дистанции пять километров до входа, – попросил я Чернуху. – Нужно хорошенько просканировать акваторию бухты локатором, пусть и в самом хреновом разрешении, а то вдруг там твари засели.

Правый фланг по курсу был чистым, левый теперь тоже, а все подтянувшиеся ранее торпеды после маневра оказались не прямо перед нами, а почти с кормы. И мы на скорости двести километров в час мчались к берегу. Ощущение то еще.

– Отметка пять! – наконец, сообщила Чернуха.

– Пока чисто! – ответил я, не сводя взгляд с орудийного дисплея.

– Маневровые!

Я крепче взялся за подлокотники, но все равно ремни впились в тело при выходе из маршевого режима. «Толстозадый» значительно сбросил скорость, но Чернуха дала маневром турбинам полную тягу и быстро разогнала подводный корабль до его крейсерских сорока узлов.

– Рано вышла! – вырвалось у меня. – На этой скорости пять километров мы преодолеем аж за десять минут!

– Могу дать тебе возможность подойти ближе на маршевом, – не скрывая иронии, ответила Чернуха. – Не дрейфь, торпеды в четырех километрах с кормы, и не разгонятся быстрее шестидесяти узлов. Я же не дура. Они не успеют нас догнать ни при каких обстоятельствах.

Она была права, а мне стало стыдно за проявление паники. Я прикинул по карте общую длину Балаклавской бухты, она по прямой составляла ровно один километр, но по прямой ее мерить было бессмысленно, так как ее профиль был довольно изгибистый и похож на перевернутую и растянутую по высоте цифру «2». Первый изгиб, сразу после входа в бухту, представлявший собой полукольцо головки цифры «2», состоял из двух дуг по двести пятьдесят метров каждая, затем узкая шейка длиной тоже двести пятьдесят метров, а затем ножка цифры «2» длиной более пятисот метров. Самым узким местом была «шейка» бухты, там ее ширина составляла всего семьдесят метров, что почти вдвое уже ширины нашего ультразвукового луча. Если нам удастся занять позицию в конце бухты, торпеды никак не смогут прорваться через это узкое место, я их все перебью, даже с учетом времени перезарядки ионных «банок».

За два километра до входа в бухту стало ясно, что биотехов внутри нее нет, поскольку локатор на этой дистанции показывал уже все, что шевелится и имеет заводские биотехнологические маркеры. Впрочем, это понятно – пусть и небольшая, но все же река в бухту впадала, а жабры тварей очень чувствительны к пресной воде и без тактической необходимости торпеды соваться в нее любят даже при достаточном для их жизнедеятельности концентрации соли.

– Глубина на входе тридцать пять метров, – сообщила Чернуха глянув на показания сонара. – Дальше непонятно, изгиб. Но на маневровых пройдем без труда.

Торпеды нас все-таки догоняли, хоть и медленно, и когда до входа в бухту нам оставалось меньше километра, до головных особей преследующей насстаи дистанция составила два километра, что пригодно для ультразвукового выстрела. Ну, я и выстрелил. Получилось очень удачно, рванули три из шести пораженных мною торпед, вызвав вторичные детонации, и еще четыре выживших детонировали от ударной волны. Остальные принялись рассредоточиваться уже известным нам способом, не только по ширине фронта но и по глубинным эшелонам. Но это уже пустое – такая тактика хорошо работала на морских просторах, никак не в узенькой бухте. Чтобы войти в нее, тварям в любом случае придется или сбиваться в кучу меньше ширины нашего боевого луча, или соваться поодиночке, в надежде, что нам не хватит времени на перезарядку «банок». Но это тоже пустое. Дело в том, что торпеда в рывке преодолевает пятьсот метров чуть меньше, чем за минуту, а «банки» набиваются за пять секунд. В узкой бухте длиной в километр им не подобраться к нам на дистанцию поражения, особенно с учетом реликтовой брони. Чтобы повредить нам камеры и другие датчики, или выбить лопатки маневровых турбин, надо совсем уж приблизиться, а другие повреждения нам не страшны.

Я глянул на монитор – мы входили в бухту. Чернуха сбавила тягу до средней, мы быстро прошли полукольцо и оказались в узкой горловине.

– Всплываем, – произнес я. – Нет смысла идти под водой.

– А пушки?

– Они и так ниже ватерлинии.

Через полминуты батиплан закачался на едва заметных волнах, не сбавляя хода. На мониторах стало видно высоченные скалистые берега по обе стороны бухты. Похоже, я ошибся, предположив, что над этим ландшафтом поработала древняя река. Нет, при ближайшем рассмотрении это больше походило на тектонический разлом. Западный берег был очень крутым и покрыт редкой растительностью, восточный оказался более пологим, на нем хорошо было видно руины города.

Дальше, на выходе из горловины, виднелись хорошо сохранившиеся пирсы из строительного композита, делавшие ее еще уже, чем она была от природы. Позиция, конечно, лучше не придумаешь, для стрельбы ультразвуком. Я глянул на орудийный дисплей, там все было вполне ожидаемо – торпеды стягивались со всех сторон, их было больше полусотни, но в бухту соваться они не спешили. Развитые инстинкты хищника и достаточно мощный интеллект позволяли им не делать дурацких ошибок.

– Что дальше? – спросила Чернуха.

На мой взгляд, ответ был очевиден, но я все же произнес.

– Как что? Сунутся, буду стрелять. Пять секунд на перезарядку, я их всех пущу кверху брюхом.

– Это понятно, – не скрывая иронии произнесла Чернуха. – Но я спрашиваю, что потом? Сунется несколько торпед, ты их грохнешь. Они перестанут соваться, займут позиции у входа в бухту. Дальше что? Наша конечная цель – Севастопольская бухта. Как мы туда попадем?

Честно говоря, об этом я как-то не подумал. Мною самим руководили инстинкты, когда стало ясно, что торпеды нас зажмут, если мы попытается отстреливаться только ультразвуком, без применения других огневых средств. Ну, это как если за человеком погнались волки, он ищет дерево, чтобы влезть на него. Сначала ищет, залезает на ветку, а потом уже думает, как поступить дальше. Но перед тем, как забраться на дерево, человек меньше всего размышляет, как потом с дерева слезть, если волки разлягутся вокруг, и уходить не станут. Вот и я не об этом думал, когда искал бухту. Я думал, как отстреливаться, если твари сунутся в горловину. Но у меня ни одной мысли не было на тот случай, если они не сунутся, а просто блокируют нас внутри, без особых затей.

– Приплыли? – покосившись на меня, спросила Чернуха.

Я глянул на орудийный дисплей. Торпеды не пытались за нами гнаться. Они подтягивались, делились на небольшие стаи, до десяти особей, располагались полумесяцем на всех доступных глубинных эшелонах. И все. Ничего больше. Точно как волки, севшие полукругом вокруг дуба, на который удалось вскарабкался незадачливому путнику.

Я сглотнул. Волки-то ладно. Им надо пить, им надо есть, они не могут сидеть под деревом вечно. Тварям же некуда было спешить. Часть из них питались планктоном, часть были хищниками, а рыбы в этих водах завались и больше. Расплодилась за то время, пока человек ее не ловил.

– Я так понимаю, что встреча с Хаем у нас теперь тут. – Чернуха не удержалась и прыснула смехом. – Представляю его лицо. И какого калибра фитиль он нам вставит обоим в задницы.

– Ну… Разве были другие варианты? Ты могла прорваться на одних маневрах под прикрытием лишь ультразвуковой пушки?

– Нет.

– Ну, и нечего тогда надо мной ржать. Это нам еще повезло, что бухта тут оказалась. Так бы точно пришлось нарушать приказ, и неизвестно, за какой из вариантов проступка нам вставили бы более толстые фитили.

– Пожалуй. Приказ-то мы не нарушили. Возможно, Хай как раз хотел проверить, ослушаемся мы его в критической ситуации, или нет. Пусть летит теперь и думает, как нас отсюда вызволять. Пусть грузит на гравилет ракетно-бомбовые установки, расставляет их на берегу, расчищает акваторию…

– Ну, таскать и расставлять установки будет точно не он, а мы, – пробурчал я. – Надо подумать. На самом деле, было бы прикольно самим выбраться.

– Ага, и Хай, вместо фитиля, даст нам по ордену.

– Дело не в орденах. Ты же понимаешь, что нам придется сражаться с тварями в океане, где не нырнешь в сероводородный слой, как мы делали раньше. Нам придется на ходу придумывать нестандартные тактические решения.

– Ты прав. Но надо отдышаться и как минимум закрепиться в обороне.

– Да. Вручную долбить ультразвуком нет ни малейшего смысла. Акватория узкая, тут и вычислитель справится замечательно. Погоди, не отвлекай меня с полчаса, я напишу боевой профиль для создавшейся ситуации.

– Валяй! – благосклонно разрешила Чернуха, откинулась в кресле и закрыла глаза.

Я перебрался на основной огневой пульт и принялся составлять новый боевой профиль для вычислителя, чтобы при заходе любой твари в бухту, автомат управления огнем сам бы долбил по ним ультразвуком. То и дело мое воображение рисовало волков, рассевшихся полукругом у подножия небольшого дуба.

«Сам ты дуб, – подумал я. – Надо было послушать Чернуху, и пробовать прорваться на юг. Тоже мне, стратег. Адмирал Ушаков, дьявол меня забери».

Глава 6. «Скрытая угроза»

Профиль для автомата управления огнем был простым, я его сделал минут за двадцать, после чего вернулся в рубку, к Чернухе. Та дремала в кресле первого пилота, даже не отстегнув ремни. Я постоял рядом с ней немного, вдыхая аромат, струящийся от ее волос, впитывая запах кожи, разгоряченной недавним боем.

В полутьме сияли лишь цветные бусинки индикаторов и мягкое марево голографических шкал. Было тихо, как бывало в нашем карьере, когда выпадал редкий для Крыма снег. Словно невидимые добрые боги укутали, наконец, землю мягким пушистым одеялом, которое можно натянуть до носа, и больше не беспокоиться ни о чем, или нырнуть под него с головой спасаясь от маленьких детских страхов. Но сейчас не боги окружали нас, а жуткие демоны, притаившиеся в мрачной пучине вод. Они до сих пугали меня до судорог, пугали намного сильнее, чем мог бы напугать хищный зверь.

Даже внутри батиплана, под защитой непробиваемой брони из реликта, страх перед тварями сжимал сердце и вызывал неприятную дрожь вдоль позвоночника. Это на рефлексах. Но откуда они, эти рефлексы? Ладно бы ужас перед хищником, это понятно, это, действительно, в генной памяти человечества, еще с тех времен, когда остатки плейстоценовых медведей и тигров вторгались в жизнь первобытного человека. Но биотехи созданы были совсем недавно, какие уж тут гены? Я не знал, кто этих тварей сотворил, когда и зачем. Неизвестность, непонимание, наверное именно они являлись стержнем страха. Впрочем, на этот стержень было нанизано нечто более важное для формирования страха – неумолимость. Хищника можно напугать, он может устать, он может заняться другой добычей. Биотехам же это не было свойственно. Они никогда не сдавались, никогда не прекращали преследования, они могли ждать целую вечность, потому что соленая вода была их средой обитания, тогда как мы, люди, со всеми своими технологическими чудесами, были в воде чужаками. Биотехов можно было только убить. Да и то не без сложностей.

Черное море – большая соленая лужа, по сути. Да, мы взялись, поднатужились, навалились толпой, пользуясь колоссальной огневой мощью и преимуществом в скорости боевых батипланов. Отвоевали одну эту лужу, и нас уже распирает от гордости. Да и как отвоевали? Если бы отвоевали, нас бы не загнали в эту бухту и не блокировали бы в ней. Если бы мы действительно что-то отвоевали, не выбрасывало бы штормами на песчаные отмели десятки килограммов созданной на заводах икры. Сколько же ее там, в глубине? В Черном море еще ладно, большая часть его дна покрыта сероводородом, там ничего не живет, ничего не вылупится. Но если другие моря и весь океан засеян с такой же плотностью, не обречен ли штурм бездны на провал по определению? Я надеялся, что не обречен, надеялся, что можно выбить взрослых, боеспособных особей, а затем взять океан под контроль, не давая развиваться личинкам. Если бы не было надежды на это, мало бы кто пошел в охотники.

Именно в эти минуты, сидя в кресле второго пилота в темной рубке, освещенной огоньками цветных индикаторов, глядя на орудийный дисплей, на котором искрились изумрудные метки тварей у входа в бухту, я до конца осознал, почему биотехи выгнали человечество из океана. Я понял, что именно страх перед ними и есть их самое главное оружие. Не нитрожир, не безграничная ярость, а именно наш страх перед ними. Именно он загнал нас с Чернухой в эту бухту. Именно он не дает в душах людей сформироваться должной свирепости в отношении тварей, именно он не дает без оглядки крушить их. Для победы над биотехами, я понял это со всей отчетливостью, нам не хватает ни огневой мощи, ни кораблей, ни людей. Нет. Нам не хватает бесстрашия.

Теперь нас ждал океан. Там, в черных безднах, нам мало будет одной лишь тактики, стратегии, огневой мощи, скорости и маневренности. Ну, есть оно все у нас, а мы с Чернухой все равно сидим в скальной щели как мыши. Завидев радарные метки тварей, мы начали спасаться, точно как мыши от кота, бежать, именно поэтому казались загнанными в эту дыру. Нас гнали не твари, нас гнал страх перед ними.

До меня вдруг с удивительной ясностью дошло, почему Вершинский запретил нам пользоваться любым оружием, кроме ультразвука. Я не выдержал, разбудил Чернуху, и принялся сбивчиво ей рассказывать про страх, как главное оружие биотехов.

– Ну… – Ее реакция оказалась намного более вялой, чем я рассчитывал. – Разве это не каждому понятно?

– Да, понятно. И нам с тобой, и Хаю. Но понятно на подсознательном уровне. Подсознание управляет телом, его температурой, пульсом, давлением крови, гормонами, но оно не способно мотивировать к осознанному поведению. Осознанное поведение, это намного больше, чем отмахиваться палкой от волка, или кидаться в него камнями.

– Так-так! – Я заметил, что до Чернухи все же начало доходить.

– Осознанное поведение, это знаешь что? Это не палкой отмахиваться от волков, это построить ловушки и заманить в них волков. Это разум против инстинкта, а порой хитрость против разума.

– Пока что мы в ловушке, – резонно заметила Чернуха.

– Я об этом и говорю! Не твари нас в нее загнали, а страх перед ними. Мы драпали, искали укрытие, и застряли, как крысы в норе. А у входа в нору что? Решетка? Нет! Засыпано землей? Нет! Там просто развели огонь, как у крысиной норы, и мы боимся сунуться, боимся проверить, сможем проскочить через языки пламени, или нет.

– Можем не проскочить.

– Можем. И что? Помнишь, как я дрался с тварями на отмели, когда ты вела «Мымру» к берегу? Я был один, вообще без брони, с карабином, против десятков торпед. Как я победил? Это произошло всего по одной причине. Не меткость мне помогла, не количество гарпунов. Многие с такой же меткостью и числом гарпунов даже не ввязались бы в бой. Я ввязался и выиграл, потому что решил, что не я жертва. Я был охотником, а твари лишь дичью.

– Смена ролей, – задумчиво произнесла Чернуха. – Я читала нечто такое в книжке. Там какой-то доктор доказывал, что у тех, кто бьет и у тех, кого бьют даже мозг по-разному работает. И если поменять роли, поменяется победитель.

– Хай говорил нечто похожее. Мол, в битве побеждает не тот, кто лучше вооружен, не тот, кого больше, не тот, кто обучен лучше, а только и только тот кто лучше мотивирован. Была такая война, когда сильнейшая страна мира напала на совсем дикий народ, не помню как он назывался. Дикий народ выиграл войну, и с ним сильной стране пришлось заключить позорный для нее мир. Этот народ решил, что он хозяин на своей земле и перебил чужаков, намного лучше вооруженных.

– И что ты предлагаешь на практике? – Чернуха приподняла брови.

– Предлагаю перестать бояться. Ну их, эти старые страхи. Устал я от них. Предлагаю утопить их в этой бухте. Вместе с тварями.

– Драться?

– Нет. Не драться. Охотиться. Уничтожать. Крушить. Выводить под корень. Это пусть теперь они с нами попробуют драться.

Пискнул автомат управления огнем, я скосил взгляд на орудийный дисплей и увидел, как ультразвуковая пушка в автоматическом режиме уничтожила торпеду-разведчицу.

– Сунутся еще несколько раз и перестанут, – уверенно заявила Чернуха.

– Безусловно. Мозги им нормально софтом накачали. Но у нас от природы разум, нас эволюция научила выживать. Поможешь мне собраться?

– Наружу? – В тоне Чернухи прозвучали тревожные нотки.

– Конечно. Изнутри на них хрен поохотишься. Надо посмотреть, что есть в арсенале. Хай ведь запретил нам использовать только вооружение батиплана.

К сожалению, арсенал изобилием не порадовал. Как и все на «Толстозадом» он был тесен, в него не без труда помещалось необходимое для нашей команды – пять гидрокостюмов, ампулы с дыхательным грибком, боевые каркасы, довольно много гарпунов, ракет к легкому подводному ракетомету и ручных глубинных бомбочек, которые нас много раз выручали. Впрочем, сухопутное оружие тоже было – два тяжелых ракетных ружья, четыре легких, отличная безгильзовая снайперская винтовка, для Ксюши, разумеется, и как ни странно, одна автоматическая ракетно-бобовая установка. Вроде тех, какие мы установили в свое время на «Мымру» для усиления огневой мощи. Зарядов к ней было немного, на пять полных залпов, но к ней не было автомата заряжания, что не исключало ручную перезарядку.

Кроме того, у нас было два трофейных БМФ-400, а пулемет Чернуха бросила на «Амбере», отстреляв весь боезапас. Впрочем, это в схватке с биотехами точно никак бы не помогло, хотя, по тактико-техническим данным, система перезарядки БМФ-400 позволяла вести огонь под водой, даже очередями. Но пули – не гарпуны, у них стабилизация в жидкой среде никакая, и толку ноль.

В системе вооружения «Толстозадого» имелся девятимилиметровый пулемет под гильзовый боеприпас для подавления противника на берегу, в случае необходимости десантирования. Но это оружие уже относилось к бортовому, значит, применять мы его не могли.

Конечно, в первую очередь я подумал об автоматической ракетно-бомбовой установке. В теории это был самый простой путь – закрепить установку на скале у входа в бухту и тупо забить тварей глубинными бомбами. Но на практике этот план имел несколько минусов. Во-первых, установка весила тридцать килограммов вместе со станиной, и переть ее километр по горам – развлечение на любителя. Во-вторых, кассет с бомбами для нее мало, и они не невесомые, их тоже придется переть на себе, что означало, как минимум, две ходки, а то и больше. В-третьих, автомата заряжания к установке не было, и говорить о ней, как об автоматической было большим преувеличением. Снаряжать придется вручную.

Я вспомнил, как Вершинский говорил о том, что легкие пути потому и кажутся легкими, что ведут под гору, и часто к краю пропасти. А трудные потому и воспринимаются трудными, что ведут в гору, вверх, до самых вершин. Говорил, дескать, выбирай трудные пути, не ошибешься. Но на деле я далеко не всегда понимал, какой путь трудный, а какой бессмысленно тяжелый. Вот, установку переть на себе тяжело, но путь-то по сути легкий. А трудный тогда какой?

Мой взгляд остановился на тяжелых ракетных ружьях. Легкие били лишь метров на триста с большой эффективностью, и предназначались для подавления живой силы легкими осколочными и фугасными снарядами. Но тяжелые – дело другое. Это скорее не противопехотное, а зенитное средство, чтобы сбивать биотехнологические ракеты. К такому тяжелому ружью шел широкий спектр реактивных боеприпасов, как неуправляемых, так и управляемых. Прицел там тоже был, дай бог каждому, голографический, с вычислителем на колбе Марковича. По сути, это был не прицел даже, а компактный многоцелевой локатор с дальностью обнаружения более пяти километров и с выводом графических данных на голографический дисплей высокого разрешения с диагональю сорок сантиметров. Это вам не ершей острогой пугать. Весило такое ружьишко, правда, тоже не мало, полных восемь килограммов, но такой багаж не особо руки оттянет, с учетом его боевой эффективности.

Был в применении такого ружья и еще один важный положительный момент – снаряд летел не в воде, а в воздухе, и торпеды, лишившись поддержки и покровительства шельфовых ракетных платформ, не имели возможности засечь его на траектории и уклониться. При длине бухты в километр и боевой дальности ружья в пять километров, я мог долбить по тварям с борта «Толстозадого», удобно расположившись в шезлонге с картриджем лимонада у ног. К сожалению, ни шезлонга, ни лимонада в нашем распоряжении не было, но зато имелись продвинутые глубинные бомбы к нему, надкалиберные, повышенной мощности взрыва.

– Тебе в рубке-то тоже делать особо нечего, – сказал я Чернухе. – В прицел тяжелого ружья мы будем видеть всех тварей, и успеем принять меры, если боевой профиль для автомата облажается. Так что вооружайся, постреляем вволю.

– Прямо с брони? – В глазах Чернухи заблестели веселые искорки.

– Не вижу для этого никаких препятствий, сударыня.

Мы оба обвешались удобными патронташами с увесистыми снарядами, взяли по ружью и выбрались через шлюз наружу. Включив прицел, который высветил над стволом прямоугольную голографическую проекцию, я разглядел туманные профили скал, подсвеченный уровень моря, показания альтиметра, компаса и координатного модуля, но главное – стандартные радарные метки тварей. Их было много у входа в бухту, больше пятидесяти, но зато других поблизости не было видно, похоже, к нам стянулись все торпеды, выжившие после зачистки прилегающей акватории.

– Поохотимся, – произнес я, снарядил ружье реактивной глубиной бомбой и пальнул в одну из ближайших стай.

Я привык к тому, что торпеды после выстрела бросаются врассыпную. Они ведь сканируют пространство вокруг себя ультразвуком, и слух у них чуткий, и еще серединная линия, как у рыб, чувствительная к любым перепадам давления. Но реагируют они, только если выстрел произведен в воде. Мой же снаряд, выбитый из ствола первичным вышибным зарядом, врубил реактивный двигатель в пяти метрах от меня, стабилизировался на траектории, и понесся вдаль, оставляя за собой кучерявый след белого дыма. Чернуха, умница, не стала ждать, а тоже пальнула, в другую стаю, чтобы дать тварям меньше шансов принять решение.

Тяжелыми ружьями мы много раз пользовались, не только на тренировках, но и в бою, прикрываясь от атаки ракетных платформ, то есть, по воздушным целям осколочными заградительными снарядами. Глубинные бомбы к этим ружьям были для нас новой матчастью, мы не знали их мощности, и сколько торпед они могут убить при попадании в стаю. Знали мы только то, что на этих снарядах не надо вручную устанавливать замедлитель и глубину взрыва, это в автоматическом режиме делал вычислитель прицела. Но, честно говоря, сообразительностью он нас удивил. Понятно, что он знал положение каждой из торпед по локатору, дистанцию до них, и текущую глубину погружения, но одно дело иметь информацию, а совсем другое – отработать алгоритмы поведения снаряда на траектории. Тут, надо сказать, спецы-кибернетики постарались на славу.

Дело в том, что снаряды, разогнавшись на реактивной тяге, отстрелили еще не отработавшие двигатели заранее, задолго до достижения цели. Дальше боевая часть мчалась по баллистической траектории, согласно заранее созданной модели расположения относительно выбранной цели. Это исключало для торпед возможность хоть как-то услышать вой вырывающегося из дюзы раскаленного газа. Дальше больше. Торпеды ведь не мины, они не стоят на месте и не прилипли к грунту якорным жгутиком, они барражируют, лавируют, описывают дуги постоянно, заодно ловят рыбу или процеживают планктон для снабжения водометов глюкозой и жиром. Выпущенная из ружья ракета достигает цели достаточно быстро, но не моментально, и за это время твари успевают хоть немного уклониться от точки самого эффективного поражения. Но не в случае с нашими умными глубинными бомбами. Это чудо технической мысли, разогнавшись и отстрелив двигатели, не просто оказалось в свободном полете, а выпустило аэродинамические стабилизаторы и принялось ими подруливать в направлении уходящей цели.

Мы с Чернухой переглянулись и, не сговариваясь, перезарядили оружие. К этому времени выпущенные нами бомбы снова сбросили балласт, в этот раз отстрелили стабилизаторные кольца, и круто врубились в воду. На проекции прицела тут же появились рубиновые искры, показывающие положение погружающегося снаряда относительно меток торпед. Пару секунд первая бомба погружалась, и только оказавшись на минимальном расстоянии от большинства торпед в стае, совершила подрыв. Остальные твари дернулись в стороны, но снаряд Чернухи отработал с не меньшей эффективностью. Воздух дрогнул. Я представил, как в небо взлетели мощные фонтаны воды от вторичных детонаций, хотя не мог их видеть за скалами. Прицел тут же произвел пересчет меток, высветив две цифры – зеленым цветом обозначил число уничтоженных тварей, а желтым число оставшихся.

– Ни хрена себе! – вырвалось у меня.

– Да, так можно охотиться, – согласилась Чернуха.

Всего двумя выстрелами мы уничтожили четырнадцать торпед, почти треть от их начального числа. Не теряя времени, чтобы не дать тварям рассредоточиться, мы дали еще двойной залп и снова перезарядили стволы.

Но все же у этого оружия был и минус. Достаточно тяжелые глубинные бомбы, в отличие от скоростных зенитных ракет, имели среднюю скорость сто семьдесят метров в секунду, пролетая километр больше, чем за пять секунд. И хотя они весьма эффективно маневрировали и в воздухе, и в воде, стараясь уменьшить расстояние до цели перед подрывом, но твари все же воспользовались относительно большим подлетным временем и рванули не только в разные стороны, но и к берегу.

Это был отличный маневр. Высокие скалы создавали довольно широкую прибрежную мертвую зону, куда наши снаряды не могли попасть, как прямые лучи солнца не могут попасть в тень, отбрасываемую камнем.

Нормальная для торпед скорость – сорок узлов, это семнадцать метров в секунду, и за пять секунд каждой твари удалось проскочить больше восьмидесяти метров, то есть расстояние между ними увеличилось более, чем на сто метров от начального, хотя и начальное не было равно нулю.

– Нет, ну обидно же! – произнесла Чернуха, когда выпущенные нами бомбы взорвались, убив лишь по одной твари.

– Не все коту масленица, – ответил я.

Глядя на монитор прицела, я заметил, что торпеды не только рассредоточились, не только прижались к берегу, но и вытянулись в линию с боковым интервалом больше ста метров. При таких раскладах нам неизбежно придется их уничтожать по одной, на что не хватит боеприпасов.

Тут-то меня и осенило, как можно выкрутиться.

Я глянул на Чернуху, пытаясь понять, дошло до нее то же. что и до меня. Похоже нет, она выглядела раздосадованной. Заметив мой взгляд, она вздернула брови в немом вопросе.

– Ну… – неопределенно протянул я. – Есть у меня кое-какая идея, как поставить тварей в неловкую ситуацию.

– Поделись.

– Ты меня к дьяволу пошлешь. Дело в том, что нам придется разделиться.

Я заметил, что Чернуха тут же поняла, о чем я.

– Хочешь дойти до обрыва и закидать их ручными бомбочками, которых у нас до фига и больше? – спросила она.

– Именно. Но как только я начну кидаться, они отойдут от берега, и мы их накроем из тяжелых ружей с двух точек.

– Годный план! – к моему удивлению ответила Чернуха. – За исключением одной проблемы. Что будет, если они попросту переберутся на другой берег бухты, а ты останешься на другом?

– Ха! – с довольным видом ответил я. – У нас же есть батиплан. Ты просто перевезешь меня на другой берег.

План был настолько безупречен, что не было причин его особо обсуждать. Мы проверили гарнитуры связи, я нацепил на себя сухопутный десантный каркас облегченного типа, без водометов, насовал туда ручных глубинных бомбочек, сколько смог тащить, и сунул за пояс БМФ-400. Тактического толку в нем не было, да и патронов осталось едва двадцать штук, но мне он просто нравился и хотелось с ним отправиться в рейд, подобно воинам древности.

Чернуха забралась в рубку и малым ходом на маневровых турбинах повела батиплан к выходу из бухты в надводном положении. Наверняка твари нас при этом слышали, но соваться в бухту пока не стали – имели опыт.

Без труда обойдя пирсовую зону на восточном берегу, Чернуха подвела «Толстозадого» к последнему пирсу и я, взвалив тяжелое ружье на плечо, соскочил на берег. Дальше выдвигаться к выходу из бухты на батиплане было небезопасно – торпеды могли напасть, и нам бы тогда точно не хватило времени для перезарядки ультразвукового орудия. Нужно было выдерживать безопасную дистанцию, для преодоления которой тварям понадобится больше времени, чем нам на забивку «банок».

Чтобы не рисковать, Чернуха дала малый ход назад, а я принялся карабкаться на гору, вершину которой венчали развалины сооружения, похожего на башню. Взобраться на гребень оказалось не так просто, как я ожидал – кругом валялись крупные глыбы, скалы срывались обрывами, а наверх можно было попасть лишь по старой дороге через руины города.

Руины, как руины, в общем-то, но стоило мне обернуться и взглянуть на них сверху, меня охватило отчетливое чувство тревоги. Что конкретно меня насторожило, я не сразу сообразил, но мое подсознание отметило какую-то странность, ускользнувшую от осознанного внимания. Лишь секунд через пять до меня дошло – характер разрушений однозначно указывает на уничтожение города не ракетным ударом с моря. Никакая платформа в здравом уме не станет класть ракеты слишком густо, для нее они ценный ресурс, который потом достаточно долго выращивать. Если бы тварь била баллистическими снарядами, то вывал зданий представлял бы собой участки с воронкой по центру, от которой бы по кругу шли убывающие разрушения. Но тут здания были разрушены все одинаково и почти до фундамента. К тому же, присмотревшись, легко было сделать вывод, что каждое здание было взорвано отдельно, причем изнутри, так как куски стен разлетались во все стороны, а не в одну, как было бы при прохождении ударной волны от ракеты.

– Чернуха! – передал я в эфир, стараясь не выдать дрожь в голосе.

– На связи.

– Причаль к ближайшему пирсу, беги из рубки на в стрелковый комплекс и активируй пулеметную систему.

– С ума сошел? В кого тут из пулемета стрелять?

– Думаю, скоро узнаем. С локатора глаз не спускай. Я возвращаюсь на борт. Мы не учли один серьезный фактор.

– Какой?

– Мне кажется, город уничтожили не ракеты. Его смели сухопутные твари. И я не уверен, что все они принесли себя в жертву великой идее уничтожения этого города.

– Чушь! Их бы локатор показал. Он на пять километров видит все заводские маркеры.

– В воде или на поверхности да, – сказал я уже на бегу. – Но мне отсюда видно кое-что, чего мы не заметили при входе в бухту. На западном берегу имеется огромный вход в штольню. Она такого размера, что «Толстозадый» войдет туда на маршевом моторе, даже если за штурвал сядет Бодрый вместо тебя. Возможно, на восточном берегу тоже что-то подобное есть. В общем, ты уж не обессудь, я дам деру.

Я ожидал, что она мне припомнит моей выступление, в котором я призывал отказаться от страха перед биотехами. Ксюша бы меня точно поддела, даже сомнений нет. Но Чернуха отреагировала совершенно иначе.

– Я у восьмого пирса! – ответила она. – Верхний люк шлюза открыт. Активирую пулемет.

Глава 7. «Тактическая ошибка»

Вообще, если честно, у меня даже была мысль бросить ружье, чтобы не тащить на себе восемь килограммов, и как следует поддать. Но я сдержался, это уж было бы совсем никуда, да и мало у нас в арсенале тяжелых ружей.

Драпать было стыдно, особенно после моих разглагольствований о недопустимости страха перед тварями, но тут дело было не в страхе, как таковом, а скорее в грубой тактической ошибке, которую я допустил, пытаясь подавить страх. Мы привыкли верить показаниям радара, мы не подумали, что твари могут прятаться в штольнях. Мы расслабились.

Впрочем, это отговорки, я понимал, но и не драпать не мог, так как, окажись я прав, меня бы точно ждала смерть на берегу этой богом забытой бухты. У меня не было ни одного огневого средства, способного защитить в случае нападения земноводных тварей. Даже если их всего пара. Даже если одна, дьявол ее забери.

Едва не кубарем я скатился по растрескавшемуся стеклону дороги, думая, способны между собой общаться торпеды и земноводные или же нет. Если нет, то у меня был шанс. Вряд ли глубоко в штольнях меня слышно, а иначе вообще не узнать, что я выбрался из-под брони батиплана. Но если торпеды могли держать связь с тварями на берегу, подобно тому, как они коммуницировали с ракетными платформами, тогда беда. У них достаточно мозгов, чтобы делать выводы, когда дело касается выявления целей. Мы начали стрелять через воздух, глубинными бомбами, торпеды рассредоточились. Но они могли запросто передать патрульникам сообщение о необходимости проверить территорию на предмет наличия стрелка с ракетным ружьем. Хотя ракетные ружья, мне кажется, появились после создания биотехов, и об их существовании твари могли не знать, но торпеды постоянно демонстрировали сообразительность даже в условиях недостатка фактических данных. Они безусловно обладали абстрактным мышлением, о чем однозначно говорил ряд статей в Каталоге Вершинского, они могли строить предположения, создавать и проверять гипотезы, часто жертвуя жизнями сородичей. Все это требовало очень серьезного подхода, когда дело касалось любых стычек, но сейчас от этого вообще очень многое зависело, особенно с учетом уже совершенных ошибок.

Вскоре я увидел яркое подтверждение своим опасениям – из широченной штольни на противоположном берегу бухты вырвались и бросились в воду сразу десятки панцирных патрульников. Эти злобные твари, более всего похожие на помесь гигантского морского краба с не менее гигантским скорпионом, прекрасно чувствовали себя как в воздушной, так и в водной среде. Каждый взрослый патрульник весил больше тонны, и нес внутри тела десятилитровый резервуар с нитрожиром. Двигались на суше они очень быстро, заряд взрывчатки использовали крайне редко, у них и без него был внушительный арсенал для рукопашной схватки, и не менее внушительная броня в виде панциря. Нам, вдвоем с Ксюшей, имея легкое ракетное ружье и винтовку, нередко удавалось убивать этих тварей, но лишь потому, что в наших краях их никогда не бывало очень много. Пара, не больше. Тут же их была прорва, и мне их ни при каких обстоятельствах было не одолеть.

Уже не десятки, а сотни патрульников выскакивали из штольни и прыгали в воду, в безудержном желании преодолеть ширину бухты и разорвать случайную жертву на части. До меня дошло, что если включить прицел ружья, то я смогу видеть скопления тварей на радарной проекции, и даже глушить их глубинными бомбами, пока они в воде. В принципе, это повышало мои шансы добраться до батиплана раньше, чем от меня останется лишь ременная пряжка. Не сбавляя ходу, я активировал прицел, и снарядил ружье бомбой из патронташа.

Но стоило мне глянуть на радарную проекцию, я понял, что шансов у меня даже больше, чем я изначально думал. В запале отступления я совсем забыл о боевом профиле для ультразвуковой пушки, который сам же написал. Ему, этому профилю, вообще было без разницы, торпеда сунется в бухту, или же любая другая тварь, имеющая заводскую метку. Поэтому, стоило патрульникам оказаться в воде, наше ультразвуковое орудие тут же начало молотить в гущу тварей мощными ультразвуковыми импульсами с паузами в пять секунд. А гуща для такой пушки – самая эффективная тактическая позиция, потому что луч ультразвука был шире расстояния между берегами бухты, и ничего в ней от выстрела укрыться не могло. Ну, так мне показалось вначале, но после третьего залпа стало ясно, что все далеко не так радужно.

Когда мы вели бой с торпедами, я сетовал, что те выдерживают слишком большие боковые интервалы при нападении, и нам приходится на каждую тварь тратить по выстрелу. Когда они нападали более плотными стаями, один импульс выкашивал пять тварей, иногда и больше, если повезет. Но с патрульниками вышла совсем другая беда, прямо противоположная. Они двигались по дну слишком густо, настолько густо, что одни гибли, заслоняя от ультразвука других, давая им возможность прорваться к берегу. В общем, я понял, что ружье активировал совсем не зря, пальнул по прорвавшейся, но еще не выбравшейся из воды группе, и зарядил следующую бомбу.

При этом боевой профиль ультразвуковой пушки продолжал весьма эффективно косить тварей, моя бомба тоже сделала свое дело, не только отбросив прорвавшийся авангард от берега, но и вызвав не слабую волну вторичных детонаций. В каше исчезающих на радарной проекции меток трудно было разобрать, куда нужно бы стрельнуть, а куда уже бессмысленно, поэтому я продолжал мчаться вперед, глядя то под ноги, то на голографический дисплей.

Наконец стало ясно, куда лучше выстрелить, и я выстрелил, но это мало мне помогло, поскольку сообразительные твари разделили атакующий поток на три рукава. Я успел купировать только ближайший ко мне, но дальний, которому ультразвуковые удары практически не доставались ввиду затенения менее удачливыми сородичами, успешно преодолел водную преграду. На мой берег выскочило сразу двенадцать тварей, прежде, чем я успел и туда послать реактивную глубинную бомбу.

Это было так плохо, что хуже некуда. Им до меня двести метров, которые они преодолеют секунд за двадцать даже с учетом пересеченной местности, а мне до батиплана метров триста, и преодолею я их не быстрее, чем за минуту. То есть, пытаться спастись бегством уже не имело смысла. Куда лучше было потратить отпущенные мне два десятка секунд на оборону. Впрочем, и в ней смысла не было, рано или поздно на берег выберутся еще твари, и тогда мне точно конец.

Очень трудно выбирать наименее бессмысленное из двух совершенно бессмысленных действий. Но именно это мне пришлось делать. В такие мгновения, как издевка судьбы, вспоминаются дурацкие философские заявления, типа, что любой недостаток на самом деле – скрытое достоинство. Может, оно и так, но что-то в моей ситуации достоинства скрыты были так глубоко, что ни одно даже отсвета не отбросило.

Вдруг меня осенило. Все же странная штука – подсознание. В бодрствующем состоянии оно то ли дремлет, то ли незаметно в тени осознанной части личности, но во сне или в критической ситуации оно проявляется, и проявления эти, реально, могут жизнь спасти. С какой-то поразительной степенью очевидности я осознал, что дурацкое, на первый взгляд, философское изречение натолкнуло меня на более чем продуктивный тактический ход.

Дело в том, что как только я помчался обратно к батиплану, заподозрив присутствие земноводных тварей, меня напрягал лишний груз. Даже возникла мысль бросить восьмикилограммовое ружье, оно здорово мне мешало, но, к счастью, стыд за страх, закравшийся в мою душу, остановил от столь недальновидного поступка. Если бы я бросил ружье, патрульники, уцелевшие после ультразвуковых выстрелов, уже давно бы выбрались на берег, и даже успели бы меня растерзать. Но теперь я подумал о другом грузе, а боевом каркасе за спиной, набитом ручными глубинными бомбочками. Я вспомнил, как эффективно мы пробили себе ими путь при нападении ползучих змеевиков, и сообразил, что изречение вообще не дурацкое, оно полностью соответствует реалиям моей ситуации, так как недостаток, которым казался мне лишний груз, оказался огромным достоинством в виде серьезного оружия против тварей.

По сути, глубинные бомбочки, размером со средних размеров яблоко, давали взрыв достаточной силы, чтобы и на воздухе оторвать патрульнику несколько конечностей, после чего от его прыти следа не останется. Взрыв такой бомбочки даже сильнее, чем взрыв ракеты из легкого ружья. Недостаток у них был только один, их особо далеко не кинешь, ну, хорошо если метров на двадцать. Но мне и не надо было их швырять далеко, поскольку я не собирался идти в атаку, мне надо было лишь отступать, успеть добраться до батиплана раньше, чем меня разорвут на части патрульники. Мне достаточно было создать позади себя барьер из бомбочек, ничего больше, а у меня их для этого было предостаточно.

Пальнув в последний раз из ружья, я его все же бросил, но не из страха, а совсем по другим соображениям. Мне нужны были две руки, а тяжелое ружье не предусматривало никакого крепления вроде ремня, оно для этого было слишком большим. Активировав раздаточный лючок боевого каркаса, я получил первую бомбочку, до отказа вывернул кольцо замедлителя против часовой стрелки и метнул так, чтобы она упала между мной и рванувшими следом тварями. Такой поворот кольца устанавливал взрыв с замедлением в десять секунд на нулевой глубине, то есть, в воздухе. Не теряя ни одного мгновения, я снова подставил руку к лючку, получил еще одну бомбочку, и так я успел метнуть их восемь штук, прежде чем рванула первая.

Для патрульников что бомбочка, что камень, никакой разницы, они в броске руками не увидели никакой угрозы, как перли на меня по кратчайшей траектории, так и продолжили. Но когда они преодолели половину расстояния до меня, рванула первая бомбочка, буквально в метре от патрульника, размозжив ему морду камнями и осколками. Он проскочил еще немного через воронку и закувыркался в клубах дыма и пыли, поднятой взрывом. Через секунду рванула следующая бомбочка, затем еще и еще, ломая панцири, выворачивая конечности, круша все камнями и ударной волной. Я же продолжал кидать бомбочки, поворачивая кольцо лишь до половины, чтобы сократить время работы замедлителя до пяти секунд.

Суматоха на месте первых взрывов замедлила натиск тварей, а те, что прорвались, налетели на вторую порцию бомбочек. Я же схватил ружье и рванул к батиплану, на ходу включая прицел. Как же хорошо, что я не бросил ружье! Смотреть на радарные метки преследующих меня патрульников было не в пример легче, чем постоянно оглядываться. К тому же взрывами подняло в воздух целое облако пыли, и через него вообще мало что можно было разглядеть. Метки же были четкими, и показывали только живых биотехов, точно выдавая их местоположение и дистанцию до меня. Это позволило мне принять взвешенное решение – остановиться и добить бомбочками оставшихся тварей. Для гарантии я швырнул двенадцать бомбочек, но легли они не очень удачно, троих патрульников покосило, но один все же прорвался и ринулся на меня.

– Ложись! – раздался голос Чернухи у меня в наушниках.

Я понял, к чему это она, и, не смотря на стремительно сокращающееся расстояние до твари, бросился в развалины ближайшего дома. Тут же надо мной воздух прошила пулеметная очередь, оставляя в воздухе дымные следы трассирующих пуль. Чернуха, похоже, додумалась включить автомат наведения по радарным меткам, потому что все пули попали точно в цель, человек так стрелять не может. Пулемет оказался мощным, патрульника прошило пулями на сверхзвуковой скорости, выдирая из панциря куски, размером в две ладони и оставляя в воздухе облако кровавой взвеси. На землю тварь рухнула уже дохлой, но мое положение, не смотря на все усилия, становилось лишь хуже.

Еще три стаи, примерно по десятку, особей выбрались на берег в трех разных местах и бросились на меня, что чудовищно осложнило мою задачу. У меня не хватало скорости нашвырять нужное количество бомбочек, поэтому я выкрикнул в микрофон гарнитуры:

– Я гашу правую стаю!

Это дало возможность Чернухе сосредоточить всю плотность огня на двух десятках тварей, находившихся ближе ко мне, а я залег за остатками стены дома и принялся лупить из ружья по тварям, готовым вырваться из воды на сушу.

– Ползи к батиплану! – крикнула мне Чернуха. – У меня патронов не хватит в бункере!

Она была права, мой огонь из ружья хотя и произвел заметный эффект, но если я останусь на занимаемой позиции, мне все равно конец, так как заряды в патронташе скоро кончатся, патроны в пулеметном бункере тоже, а бомбочками я точно не отшвыряюсь, когда твари полезут со всех сторон. Пока Чернуха может меня прикрывать, надо мчаться к батиплану, так как только добравшись до него я окажусь хотя бы в относительной безопасности.

Так что я перемахнул через стену под грохот брошенных мной бомбочек и, со всех ног рванул к батиплану, зная, что нахожусь точно на линии пулеметного огня. Для нервов это еще та нагрузочка, но я старался об этом не думать. Я вообще ни о чем старался не думать, даже на прицел не смотрел, потому что меня уже так обложили, что я все равно сделать уже ничего не мог. Мне оставалось надеяться только на пулеметный огонь с батиплана и на то, что Чернуха не даст тварям подобраться ко мне слишком близко. Тревожило, что у нее почти нет опыта в управлении средствами стрелкового комплекса, и, тем более, автоматом огневого контроля, но никто, кроме нее, прикрыть меня не мог, а сам я и вовсе оказался беспомощным.

Время от времени я принимал из лючка-подавателя очередную бомбочку и швырял ее за спину без всякого прицела, но понял, что в этом нет смысла, когда группа патрульников выбралась из воды в непосредственной близости от пирсовой зоны и устремилась мне наперерез. Я понял, что нам в любом случае не хватит огня, так как контроллер стрелкового комплекса при всей его прыти не успеет переводить огонь по углам больше девяноста градусов.

Это побудило меня швырять бомбочки не за спину, где я ничего не видел, а влево от себя, чтобы посечь патрульников, бросившихся наперерез. Это возымело действие – южный пирс ограничивал маневренность тварей, им приходилось выбираться из воды слишком густо, и бомбочки легли так хорошо, что выкосили почти всю стаю.

– Ложись! – крикнула в эфире Чернуха.

Тут уж медлить было нельзя, и я лягухой шлепнулся в заросли пушистого вейника между камнями. Надо мной басовито прошили воздух пулеметные пули, но насколько успешно они поражали цели, я видеть не мог. Зато я заметил, как два уцелевших патрульника из выкошенной мною стаи ломятся в мою сторону, прикрывшись невысокой скалистой грядой. Их Чернуха из пулемета точно достать не могла, да ей и без того было куда стрелять, поэтому я выхватил бомбочку, метнул ее, затем еще и еще. Я не мог метать далеко, так как у меня не было возможности приподняться из-за мчащихся над головой пуль. В результате я только спугнул тварей, но следующим броском мне одну все же удалось срезать. Второму патрульнику до меня было секунд пять ходу, но и мне до батиплана оставалось не далеко.

– Беги! – велела Чернуха.

Все же оглянувшись, я с трудом поверил глазам, столько тварей накосила она из пулемета. Позади меня, и правее, лежали, без преувеличения, груды шипастых панцирных тел, но и через них уже карабкались новые твари, толпами выбирающиеся из воды. Меня выручало лишь то, что в непосредственной близости от батиплана при выстреле ультразвуковой пушки выжить ничего не могло, поэтому у патрульников уже не получалось ни отрезать меня от цели, ни даже атаковать с левого фланга. Они вынуждены были выбираться из воды дальше к югу, оставляя мне запас метров в семьдесят.

Я уже готов был выскочить на пирс, ведущий к батиплану, когда понял, что снова недооценил тварей. Да, ультразвуковая пушка уничтожала все вблизи батиплана, но только не за пирсом. Его подводная часть была, как стена, и за этой стеной скопилось несколько тварей, умудрившихся до нее добраться. Стоит любой из них взорваться, и мне конец. Хотя патрульники взрывались лишь в самом крайнем случае, но это для них как раз и был крайний случай.

Чернуха отсекала от меня тварей, пытающихся прорваться с тыла и с правого фланга, но я понимал, что патронов в бункере хватит хорошо если еще секунд на десять. Тут я снова порадовался, что не бросил ружье. Снарядив реактивную глубинную бомбу, я шарахнул в воду у края пирса с короткой дистанции, почти прямой наводкой, боясь, что программа наведения не была на это рассчитана. Но все же наши кибернетики не зря ели свой хлеб. Бомба вошла в воду на активном участке траектории и шарахнула, вызвав две вторичных детонации. Ввысь полетели оторванные от пирса куски строительного композита и полимерной арматуры, но, кроме них, заметны были и фрагменты тел биотехов. Мне оставалось надеяться, что я убил всех, а другие не смогут прийти им на смену из-за ультразвуковой пушки. В любом случае, не теряя времени, надо было промчаться по пирсу до батиплана и нырнуть в спасительный шлюзовой люк. Ничего другого меня уже спасти не могло.

Я бросился вперед. Мне так еще никогда в жизни бегать не приходилось, я всю душу вложил в этот рывок.

– Патронов на пять секунд! – сообщила Чернуха.

Я понял, что успеваю, что когда кончатся патроны в бункере, тварям с правого фланга еще понадобится секунд десять, чтобы добраться до пирса, а потом еще по нему пробежать. А он узкий, патрульники-то намного крупнее меня. Эта уверенность придала мне сил и я еще поднажал.

Но когда мне уже меньше десятка шагов оставалось до черного борта батиплана, между ним и мной выскочил из воды на пирс уцелевший партульник.

Я как-то сразу понял, что он не взорвется. Я был для него слишком легкой мишенью, он без труда за миг убил бы меня боевыми конечностями. Чернуха не могла мне помочь, не получится стрелять в патрульника, когда я прямо за ним, его прошьет из пулемета навылет, а следом меня. Бомбочки тоже не применить – времени не хватит выставить замедлитель. Да и прямой наводкой из ружья я не мог пальнуть, потому что мощным взрывом, попади я в цель, меня тоже накроет. Был бы у меня гарпунный карабин, пусть даже легкий, это бы кардинально изменило ситуацию в мою пользу. Но карабина я не взял. Тактическая ошибка.

Но тут я вспомнил про трофейный БМФ-400, заткнутый за пояс. Я его выхватил, помня, что он выставлен на автоматический огонь, навел ствол на патрульника и, почти в упор, выпустил ему в морду все оставшиеся двадцать пуль одной очередью.

Тварь чуть отпрянула, опустила боевые конечности, просела на ходовых, а затем медленно, как во сне, покосилась на бок и соскользнула с пирса в воду, почти не подняв брызг. Я же преодолел оставшееся расстояние и нырнул в люк.

– Внутри! – сообщил я Чернухе.

Она дистанционно включила механизм запирания, но с места батиплан не сдвинулся. Я сообразил, что Чернуха не в рубке, а в огневом комплексе, так как с дополнительного пульта нельзя было управлять пулеметом. Чтобы дать задний ход, ей нужно время добежать по узкому коридору до рубки, сесть в кресло и дать тягу маневровым турбинам. Но за это время патрульники с правого фланга легко могли добраться до воды, и, прикрывшись пирсом от ультразвуковой пушки, подорваться в непосредственной близости от батиплана. Пара таких взрывов, и маневровым турбинам конец, и датчикам сонаров конец, и, возможно, конец линзам ходовых камер. Мы ослепнем, оглохнем и потеряем любой ход, кроме маршевого мотора, но на нем нам, особенно вслепую, не выйти из извилистой бухты.

Что мне оставалось делать? Я шлепнул рукой по кнопке отпирания внешнего люка, и пока его лепестки расходились в стороны, снарядил ружье бомбой из патронташа. Высунувшись, я увидел именно то, что и ожидал – патрульники бросались в воду за пирсом, но часть из них, самые хитрые, решили гуськом прорваться по самому пирсу до батиплана. Те, что в воде, представляли опасность для батиплана, те, что на пирсе, угрожали мне самому. Это был отличный тактический ход со стороны противника, но и я был не лыком шит. Сначала я пальнул из ружья в воду, уже по опыту зная, что это вдоль пирса никого в живых не оставит, а затем начал доставать из подавателя каркаса ручные бомбочки, и метать их на пирс с минимальным замедлением. Пока они подрывались, сметая тварей в воду ударной волной, я перезарядил ружье и снова из него шарахнул. Тварей, что упали по нашу сторону пирса, убила в воде ультразвуковая пушка, а тех, что повалились за пирс, прикончила выпущенная из ружья бомба.

К этому времени Чернуха добралась до панели управления и дала средний назад на маневровых турбинах. Я улыбнулся, убрался в шлюз, врубил запирание верхнего люка и открытие нижнего. Пора было занять место в стрелковом комплексе, но сначала требовалось заменить кассету с патронами в пулеметном бункере.

Глава 8. «Между Сциллой и Харибдой»

Боевой каркас и ружье я бросил прямо в коридоре, у шлюза, потому что в тесном пространстве батиплана и так было не развернуться.

– Перезаряжу пулемет! – сообщил я Чернухе.

– Сейчас у нас есть занятия поважнее, чем упражняться в стрельбе по наземным целям, – ответила она. – Бегом за пульт, иначе от нас ножки да рожки останутся.

Я вообще не понял, о чем она. На мой взгляд, самое страшное осталось позади, и нам, фактически, уже ничего не угрожало под крепкой броней из реликта. Торпеды в бухту не войдут, их не впустит мой гениальный боевой профиль, патрульники хороши на суше, в воде они так себе противники. К тому же, мы все равно не могли использовать никакие огневые средства, кроме ультразвуковой пушки, а она и так работала с перерывом лишь на забивку ионных «банок». Без моего участия, в автоматическом режиме.

Но забравшись в кресло стрелкового пульта, я понял, что Чернуха права, и дела у нас неважнецкие. Патрульников было не просто много, а очень много. Это как с муравьями. Один укусит, и не заметишь, десяток атакуют, уже неприятно, а если их тысячи, тогда точно останутся рожки да ножки. Пока Чернуха вела батиплан средним ходом назад, в глубину бухты, патрульники отставали, но бухта маленькая, мы скоро упремся кормой в берег, и тогда нас гарантированно зажмут. Ультразвуковой пушке не хватит огня с учетом времени перезарядки. Казалось бы, вот вам и мотивация нарушить приказ Вершинского, типа, обложили, пришлось долбить из всего, что стреляет. Но я уже понял, почему приказ нарушать нельзя. Мне стала понятна сама суть идеи Вершинского, зачем этот рейд, почему нельзя применять любые средства, почему именно на этом батиплане, и даже почему без Ксюши.

Это была проверка. Нет, не нас собирался проверить Вершинский на крепость, и уж точно не мою благонадежность в плане точного выполнения приказов, как я поклялся. Нет, дело совсем не в этом. Он хотел вообще понять, можно ли нас выпускать в океан. Точнее, нужно ли? Ведь если мы останемся одни с «Толстозадым» на островной базе, нам там не отдыхать придется. Нам нужно будет уничтожать биотехов, ракетные платформы, причем, океанского класса, а они в сравнении с морскими, как кашалот против дохлой селедки. Возможно ли это вообще, вот что хотел понять Вершинский. Не в нас он сомневался, и даже, по сути, не в батиплане. Он сомневался в уязвимости биотехов, если брать ее в более широких масштабах, не в морских, а в океанских, когда подкрепление в виде свеженьких тварей сможет подтягиваться бесконечно, пока все торпеды в океане не кончатся. А их там много, жизни не хватит дождаться такого счастья.

По этой причине он запретил применять другое оружие, кроме ультразвука. Если нам тут, в море, уже почти очищенном от тварей, не хватит ультразвуковой пушки, смекалки, сноровки и смелости, то в океане мы точно окажемся беспомощными, даже с учетом всех имеющихся на борту огневых средств. С гарантией. Если мы тут не справимся, то в океане нам попросту нечего будет делать, и нас незачем туда отправлять. Лучше тут чем-то заняться, например, расчисткой Средиземного моря. А что, тоже ведь надо, рыболовство возродить, морскую торговлю.

Главное состояло в том, что если мы не справимся, если нас зажмут, с нами под реликтовой броней ничего не станет. Ну, выйдут из строя все камеры и датчики, вынесет лопатки турбин, будем сидеть и ждать, когда прилетит Вершинский, вычистит бухту с воздуха глубинными бомбами и достанет нас, как сардин из консервного картриджа. Таким образом, пусть даже пожертвовав батипланом, он выяснит, чего эти батипланы стоят, не в теории, а на практике. Если ничего, то и не страшно один из них потерять, в океане от него все равно толку не будет, а если «Толстозадый» чего-то стоит, так мы его и не потеряем.

Ксюшу он с нами не отправил, потому что Ксюша с реликтом в крови – сама по себе огневое средство, причем, не слабое. Она ход любой схватки способна переломить в нужную сторону. Но если мы без нее не справимся в море, в океане она нам тоже не сильно поможет.

В общем, нарушать приказ Вершинского не имело смысла. Я понял, что если мы используем всю огневую мощь, мы спасем батиплан, но применить его все равно будет нельзя. В море его нельзя будет использовать из-за секретности, а в океане из-за бесполезности. Получалось, что лишь в точности выполнив приказ, мы сможем доказать возможность применения «Толстозадого» в океане. Никак иначе.

Я поделился соображениями с Чернухой, она признала рассуждения логичными, но поинтересовалась, как мы будем действовать, исходя из этой логики. Вариантов, на самом деле, было немного.

– У нас много ручных бомбочек, ими можно какое-то время сдерживать натиск патрульников, – ответил я. – Можно кидать их прямо из шлюза.

– Для начала пойдет. Но костюм надень, чтобы у тебя радарная проекция была перед носом.

– Да, пожалуй. Но грибок впрыскивать нет смысла, мне же не уходить на большие глубины, возьму несколько дыхательных картриджей на каркас.

– Разумно, – согласилась Чернуха.

Я глянул на монитор и убедился, что глубина под нами чуть более десяти метров, а это смех на палке, не глубина. Тут грибок точно не нужен, от него тут больше проблем, чем пользы. Вот порошковые газогенераторы – в самый раз.

Понимая, что мое присутствие в стрелковом комплексе ничему не поможет, я перебрался в арсенал, сменил кассету в пулеметном бункере, облачился в гидрокостюм, снарядил каркас до отказа бомбочками, в отдельный отсек сунул дыхательные картриджи, забрался в шлюз и закрыл нижний люк.

За это время монитор шлема активировался, и я принял на проекцию гиперволновой сигнал от бортового вычислителя батиплана, способного снабдить меня всей необходимой информацией, включая копию радарной и сонарной проекции. У костюма были собственные средства обнаружения, но я их не стал использовать по двум причинам. Во-первых, броня из реликта поглощает любой сигнал, и сквозь нее радар костюма работать не будет. Во-вторых, вычислитель батиплана несравнимо мощнее имеющегося в костюме, и я могу получать любые нужные данные моментально, включая и те, которые костюм самостоятельно выдать не в состоянии, например изображение с ходовых мониторов рубки.

Радарная проекция не порадовала – до берега перед кормой оставалось всего ничего, а патрульники напирали с фронта и флангов. Ультразвуковая пушка по ним молотила, но передние заслоняли дальних, и ситуация была так себе. Хуже того, торпеды у входа в бухту тоже прочухали, что пушка занята патрульниками, и нагло вошли в бухту. Мой гениальный боевой профиль их проигнорировал ввиду того, что я выставил приоритет огня в зависимости от количества целей. Патрульников было больше, они были ближе, вот пушка на них и нацелилась. Пора было вмешиваться.

Но вмешиваться надо было не в работу автоматики орудийного комплекса, а иначе. Когда разошлись лепестки внешнего люка, я принялся кидать бомбочки наружу, выворачивая кольцо замедлителя на четверть хода по часовой стрелке, что отменяло задержку по времени, и устанавливало подрыв в зависимости от глубины, метрах в пяти ниже поверхности. Стоило рвануть всего двум бомбочкам, это сразу улучшило ситуацию, так как нескольких патрульников буквально разнесло в клочья, многих оглушило фугасным действием под водой, а затем еще один детонировал, внеся масштабную сумятицу. Тварям стало ясно, что мы можем защищаться, как минимум, на дистанции двадцать метров от корабля, и нахрапом нас не взять.

Высунувшись из люка по пояс, я кинул еще три бомбочки на правый фланг, затем еще три на левый, отогнав патрульников на расстояние почти в полсотни метров от батиплана. Чернуха сбросила ход и стабилизировала положение «Толстозадого» в пяти метрах от скалистого берега.

Дальше, чем на двадцать пять метров я кинуть бомбочку не мог, даже если жилы порву, и, с учетом радиуса поражения, я мог держать патрульников на расстоянии метров пятидесяти. Это было начало, а дальше меня выручила ульразвуковая пушка. У нее чем больше дистанция до цели, тем шире луч. Поэтому, когда твари нас подпирали, у нее эффективность была не очень высокой, но в пятидесяти метрах она уже нормально дала противнику прочихаться. Вот только била она хаотично, мой гениальный боевой профиль был рассчитан совсем на другую тактическую ситуацию. Его надо было поменять, но сделать это можно было только из стрелкового комплекса.

– Чернуха, надевай костюм! – передал я в эфир. – Смени меня, надо срочно доработать профиль, иначе будет туго.

– То-то у нас сейчас все зашибись, – с иронией заметила она. – А в рубке кто будет?

– Никто. Мы же все равно стоим. Я быстро, одна нога там, другая здесь.

– Ясно. Жди.

Мне пришлось еще разок кинуть девять бомбочек, по три в каждом направлении, когда патрульники попытались сократить дистанцию. Это не только их отрезвило, но и порядком уменьшило численность в непосредственной близости от нас. Но торпеды, судя по меткам на радаре, начали наглеть, сформировали две стаи и активно сканировали ультразвуком акваторию бухты. Примерялись. В них взрывчатки намного больше, чем в патрульнике, так что их подпускать на пятьдесят метров уже довольно опасно.

Минуты через три нижний люк отворился, и ко мне присоединилась Чернуха, сразу достав бомбочку из каркаса.

– Кольцо замедлителя на четверть по часовой стрелке, – напомнил я. – Три бомбочки по фронту, с хорошим разбросом, и по три на каждый фланг. Это заставляет их подумать, прежде, чем рваться вперед.

– Я видела на радаре, – сообщила Чернуха. – Давай, не тяни время. Нам может понадобится маневрировать.

Я соскользнул вниз, на ходу придумывая, как поменять алгоритм боевого профиля, чтобы он работал эффективнее в текущей тактической ситуации. В принципе, достаточно было тупо прописать в нем, что если торпеды выйдут на атакующий курс, нужно делать поочередно один выстрел по ним, другой по патрульникам, без учета приоритета по количеству целей и дистанции до них. Но уже усевшись в кресло, я понял, что этого мало, что это обеспечит нам на какое-то время оборону, но кардинально ничего не изменит. Нам нужно атаковать, размазать внутренности тварей по дну бухты, выйти из нее в открытое море и продолжить путь, согласно плану.

Еще с минуту подумав, я инклюдировал в профиль круговую процедуру, по которой пушка перестанет бить туда, где тварей больше и они ближе, а будет вести огонь только поочередно по тылу, если там появится противник, по правому и левому флангу, если торпеды не выйдут на атакующий курс. Если выйдут, тогда один выстрел по ним, один назад при необходимости, снова по торпедам, по левому флангу, снова один по торпедам, и один по правому флангу. Стрелять по фронту я пушке запретил, взяв это на себя, сохранил профиль под другим именем, и помчался обратно.

Судя по изображению на забрале шлема, Чернуха уже дважды метала бомбочки, и оба раза весьма успешно. Патрульники отступали все дальше, неся потери, торпеды замерли, не знали, какое принять решение. Это уже хорошо. Заставить тварей задуматься, это само по себе не слабое достижение для человека.

– Смена караула! – произнес я, высунувшись из люка. – Давай в рубку, будем думать, как выбираться.

Чернуха нырнула вниз, а я ей в эфире рассказал суть нового профиля.

– Я понимаю, – сообщила она. – Автомат будет держать фланги и присматривать за торпедами, а ты сосредоточишься по фронту. Но зачем выстрел назад, там же берег?

– В этом вся суть. Ты дашь малый ход вперед, и мы будем продвигаться, тесня патрульников.

– Мило, но могут зажать.

– Могут, но нам надо проверить. В океане будет сложнее.

– Да, я уже предвкушаю, подрагивая от счастья.

Я улыбнулся. Воевать в паре с Чернухой было не скучно. Вот только ситуация к веселью располагала мало.

Через минуту стало ясно, что новый боевой профиль не в пример лучше старого. Увеличение плотности огня по флангам привело к тому, что твари вообще старались меньше заходить с бортов, а начали сосредотачиваться по фронту, куда пушка не била. Это навело меня на гениальную мысль – взять тяжелое ружье и устроить патрульникам веселую жизнь.

К счастью, ружье лежало буквально под ногами, оставалось лишь спрыгнуть и достать, а там и патронташ с мощными бомбами рядышком. Я все это великолепие подобрал, но когда собирался пальнуть в патрульников по фронту, мне пришло в голову, что дальнобойности ружья с лихвой хватит, чтобы угостить зарядом взрывчатки стаю обнаглевших торпед. Я сделал захват цели по меткам голографической проекции, и послал умную бомбу куда следует. Она отработала так хорошо, что Чернухе, наверное, захотелось программистов расцеловать, а мне точно захотелось их всех по очереди обнять. Пролетев пятьсот метров, снаряд отстрелил еще работающий мотор, вышел на пассивный участок траектории, затормозил в воздух выпуском плоскостей, и почти отвесно рухнул аккуратненько между двумя призадумавшимися стаями.

Эффект превзошел все ожидания – шесть торпед уничтожило взрывом, по три в каждой стае, а еще три детонировали, видать, от неожиданности нападения.

Но еще больше меня удивила Чернуха. Она без затей чуть развернула «Толстозадого» так, чтобы фронт оказался по левому флангу, а моему боевому профилю без разницы стороны света, для него фланги просто слева и справа от линии «корма-нос». В общем, патрульники сгрудились по фронту, куда ультразвуковая пушка не била, но после маневра Чернухи фронт стал флангом, и орудие ударило в самую гущу тварей. Со стороны это выглядело примерно так же, как если бы тазик с крабами поставили на хороший, такой, огонь. Ничего приятнее я в жизни своей не видел, если не считать голой Ксюши за десять секунд до оргазма. К этому моменту я перезарядил ружье и шарахнул в копошащихся патрульников прямой наводкой, уже по опыту зная, что программное обеспечение прицела готово к такому кульбиту.

Ухнуло знатно, но иначе и быть не могло, потому что при таком фугасном воздействии нитрожир в полостях патрульников точно рванет. Они так густо сгрудились, что волна вторичных детонаций разбежалась во все стороны, как тараканы от хлебной корки, если на камбузе свет включить. Меня толкнуло тоже не слабо, но лететь было особо некуда, поэтому я просто соскользнул в шлюз и выкрикнул.

– Жми вперед!

Собственно, Чернуха именно ради этого провела свой маневр. Во-первых, чтобы дать возможность пушке шарахнуть в скопление патрульников, а во-вторых, чтобы направить нос батиплана не в противоположный берег, а к выходу из бухты.

Чернуха дала полный вперед на маневровых, мы благополучно проскочили то место, откуда патрульники убрались, спасаясь от пушки, бьющей по флангам, но впереди были торпеды, а мой новый профиль не позволял ультразвуковому орудию стрелять по фронту.

В общем мы оказались, как Одиссей между Сциллой и Харибдой. Сзади за нами толпой ринулись патрульники, а по фронту торпеды вышли на атакующий курс. Для боевого профиля это был бы сигнал пальнуть по ним ультразвуком, но они были спереди, а инклюдированная в профиль круговая процедура не позволяла пушке стрелять прямо по курсу. Зато она не мешала работать в тыл, что пушка и сделала, разогнав толпу патрульников в стороны.

Но торпеды представляли несравнимо большую угрозу, ввиду намного более массивной боевой части, скорости и маневренности. Передо мной встал непростой выбор – высунуться из люка и пальнуть по торпедам из ружья, или, наоборот, спрыгнуть вниз, добежать до стрелкового комплекса, отключить автомат управления огнем, со всеми моими гениальными профилями, и вручную шарахнуть по торпедам ультразвуком.

Секундного анализа оказалось достаточно, чтобы выбрать второе. На то было две причины. Первая состояла в том, что на такой дистанции ширина ультразвукового луча окажется больше, чем ширина бухты, и я одним выстрелом, с гарантией, уничтожу все вошедшие в бухту торпеды. При этом патрульникам нас будет уже не догнать, не дадут они сорок узлов, хоть им задницу перцем намажь. Вторая причина казалась мне не менее веской, ведь нам, возможно, придется врубать маршевый мотор на выходе из бухты, чтобы оторваться от тварей, поджидающих за скалами. Очень не хотелось бы в этот момент оказаться в шлюзе, да еще с открытым верхним люком.

Не раздумывая, я шлепнул по кнопке запирания люка, спрыгнул вниз, бросил на пол ружье и патронташ с бомбами, открыл забрало шлема, чтобы проекция не мешала смотреть на мониторы и, не сбрасывая каркас, забрался в кресло огневого пульта. К счастью, все сиденья, панели и органы управления на батиплане были рассчитаны на работу в гидрокостюме, еще легендарный Альбинос об этом позаботился, в свое время, светлая ему память за прозорливость.

Управился я быстро, и до торпед была еще достаточная дистанция, чтобы не обгадиться с перепугу. У Чернухи же нервы, похоже, или отсутствовали, или были сделаны из вольфрамовой проволоки – она четко держала курс прямо на тварей. У меня мелькнула мысль, что дело тут вовсе не в нервах, а в доверии ко мне, в понимании, что я успею занять место в кресле, отключить профиль и открыть огонь в ручном режиме. Но на эмоции не было времени.

В общем, я успел. Я даже успел пристегнуться на всякий случай, вот только торпеды выкинули такой номер, которого ни я не ожидал, ни Чернуха. Они шли атакующим курсом, я отключил автомат управления огнем, прицелился, но когда моя нога уже готова была нажать спусковую педаль, торпеды разом, как по единой команде, нырнули с атакующего курса вниз, в глубину.

Педаль я в запале все же нажал, но выстрел не произвел никакого эффекта, так как в том месте, куда торпеды так стремились, глубина бухты резко менялась с десяти метров до тридцати, образовывая почти отвесный скальный порог. Торпеды, нырнув до самого дна, за этим порогом укрылись от ультразвука, не причинившего им никакого вреда, а мы неслись на полном ходу маневровых турбин, и не было у нас времени на торможение или крутые маневры.

Больше всего я боялся, что торпеды рванут, когда мы пронесемся прямо над ними, но Чернуха взяла ручку управления на себя и в крутой «горке» вытянула «Толстозадого» к самой поверхности. Нас с торпедами разделяло тридцать метров, и ни мы не знали, достаточно ли это для устойчивого поражения, ни торпеды. Они пропустили нас, не взорвались.

Мне нужно было всего пять секунд на забивку «банок», затем я бы произвел всего один выстрел, и торпедам бы точно пришел бы конец, так как им больше негде было укрыться. Но твари не дали нам этого времени. Они запомнили, сколько длится пауза между выстрелами, хитрые бестии, и все рассчитали с точностью до секунды. Стоило нам пронестись над двумя уцелевшими стаями, еще две вынырнули из-за скал у входа в бухту и преградили нам путь.

Они нас зажали, намертво, и нам некуда было деться, и до выстрела было еще полных две секунды. Но даже когда забьются «банки», я смогу сделать всего один выстрел, уничтожу одну из двух стай, а вторая нас все равно и с гарантией торпедирует в упор.

Я внутренне сжался, от того, что обманул доверие Чернухи, и от страха, что через миг нас шарахнет, вынося лопатки турбин, погаснут проекции радаров и сонаров, ослепнут ходовые мониторы, и нам останется лишь опуститься на дно, где под непробиваемой броней ждать прибытия Вершинского.

Глава 9. «Не в своей тарелке»

Первый удар оказался мощнее, чем я ожидал, противоперегрузочные ремни впились в тело, и веки мои непроизвольно зажмурились, потому что нападение стаи торпед одним ударом точно не ограничится. Но второй удар оказался намного сильнее первого, я даже на миг потерял сознание, затем вынырнул в реальность, но не мог сообразить, сколько времени провел в забытьи, сколько ударов случилось, и к каким повреждениям они привели.

Темнота была полной, и до меня не сразу дошло, что дело не в отсутствии освещения, а в том, что я сижу, плотно зажмурившись. Сердце колотилось с такой силой и частотой, что мне снова стало дурно. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы в голове прояснилось.

Наконец, я осторожно открыл глаза.

Во-первых, с освещением все было в порядке, и ничего фантастического в этом не было, ведь силовая установка и кабели защищены броней из реликта, точно как мы с Чернухой. Во-вторых, монитор радара исправно показывал цели. Это, вот, было уже странно, так как от взрыва торпеды в непосредственной близости любой датчик накроется, а все они размещены снаружи, ведь под броней от них никакого толку. Впрочем, показания радара были очень странными, настолько странными, что я не понимал, как их можно интерпретировать. Я отчетливо видел множество меток патрульников, но не сзади, где они должны быть, а справа, причем не точно справа, где они могли оказаться, разверни нас бортом по ходу движения, а справа и позади, чего в нормальном евклидовом пространстве ну никак не могло случиться, находись мы в акватории бухты. Так же я отчетливо видел четыре стаи торпед, две, над которыми мы промчались, и две, преградивших нам выход из бухты. Но они были не с кормы и с носа, как было секунду назад, а довольно далеко позади и чуть слева. Это можно было объяснить лишь неисправностью радара, вычислителя, или они оба дали сбой.

Сонар показывал вообще непонятно что, настолько откровенную чушь, что программный интерпретатор не мог превратить это в какие-то образы, проявляя лишь размытые пятна.

Меня начало колотить от непонимания происходящего, было ощущение, что мне не информации не хватает, а воздуха. Понимая, что уж камеры ходовых мониторов точно не могли уцелеть, я все же не удержался и перебросил изображение с них на один из своих дисплеев.

Как ни странно, камеры выдавали сигнал, но еще более странный, чем радар и сонар. Можно было сказать, что они не показывают ничего, но это не совсем верно. Что-то они показывали, сигнал от них точно шел и интерпретировался вычислителем, это было понятно по градиенту освещенности в поле зрения, но в этом поле зрения не было ни одного узнаваемого объекта, да и вообще никаких объектов – просто ровная засветка, словно в лоб нам лупили десятки дуговых прожекторов.

Это было уж совсем через чур. Но тут раздался голос Чернухи, и мне сразу стало полегче.

– Эй, Долговязый, ты там живой? – осторожно спросила она.

– Честно говоря, не знаю, – ответил я. – Судя по показаниям приборов, нас так долбануло, что мы вылетели в параллельное измерение.

– Точнее не скажешь, – серьезным тоном произнесла Чернуха. – Вылетели мы далеко.

– Издеваешься?

– Нет, ты действительно прав. Показания приборов за гранью возможного.

– Особенно показания ходовых камер.

– А, камеры? Нет, с камерами как раз все нормально, просто у них чувствительность большая, и они в пересвете.

– Какой, к дьяволу, пересвет? Ты о чем? Откуда сигнал идет?

– От камер, я же говорю, с ними все нормально. Просто они направлены в небо.

Вот тут меня проняло основательно. Я вдруг понял, что Чернуха такого не могла сказать, что она мне лишь кажется. Что броня из реликта нас не защитила, торпеды нас убили, а все происходящее не более, чем галлюцинации умирающих нейронов. Ужас меня охватил такой, какого я еще никогда не испытывал. Успокаивало лишь то, что это не продлится долго, надо лишь немного подождать, когда нейронные импульсы окончательно угаснут, и тогда наступит вечная тьма. Я как-то иначе представлял себе смерть. Вообще не так.

– Долговязый! – снова позвал голос Чернухи. – Ты там как вообще?

– Умираю, – зачем-то ответил я.

– Это ты зря. Приходи в себя, надо активировать пулеметы.

При чем тут пулеметы, зачем они вообще нужны, и почему мой умирающий мозг бредит столь замысловатым образом, я понять не мог. Но все это как-то слишком затягивалось, и я решил проявить чуть большую активность в своем посмертном существовании, раз уж оно не собиралось прекращаться.

Помотав головой, я, смеха ради, все же активировал пулеметную систему и перевел слайдер микшера управления в приоритет автомата управления огнем. Система тут же выдала сообщение об уверенном захвате тридцати целей, приближающихся атакующим курсом.

И тут у меня мозги разом на место встали, я за одно краткое мгновение понял, что с нами на самом деле произошло. Картина четко прорисовалась в воображении, как мы мчимся под водой, почти у самой поверхности, как спереди нам преграждают путь торпеды, и позади всплывают еще две перехитривших нас стаи. У нас не было выхода, но Чернуха его нашла.

То, что я принял за первый торпедный удар, было вовсе не торпедным ударом, а стартом маршевого мотора после неполной продувки. Батиплан на полной реактивной тяге вышвырнуло из воды, но он не упал обратно, а рухнул на скалы и там застрял носом в небо. Именно поэтому радар показывал бухту как бы со стороны, а ходовые камеры, действительно, просто показывали чистое небо. Сонар же на воздухе вообще работать не приспособлен, вот он и показывал белиберду.

– Ты выбросилась на скалы? – спросил я Чернуху.

– А что нам оставалось делать?

– Нет, я без претензий, просто у меня чуть кукушка не улетела при попытке интерпретировать показания приборов.

– Прости, на совещание времени не было.

– Да, это факт. Я активировал пулемет. Автомат управления захватил три десятка патрульников, напирающих с севера. Вылезли из воды, думают до нас добраться. Но это уж точно дудки.

Уже намного более осознанно я перевел пулемет в режим номер три. когда в каждую цель, согласно радарной метке, система выпускает ровно по три пули. Патрульнику этого хватит с лихвой, а больше не надо, только боеприпасы тратить.

Я представил, как твари с крабьими лапами выбираются из воды, карабкаются по скалам, перепрыгивают через трещины, стуча по камням хитиновыми когтями. Подумав, выставил на микшере приоритет дистанции, чтобы пулемет бил в первую очередь по тем целям, которые ближе, а потом уже по дальним. Но ясно было, что при должном натиске пулемета может не хватить, он попросту не будет успевать переводить огонь с цели на цель.

– Чернуха, в шлюз! Берем карабины и в шлюз!

Сам я выскочил из кресла, протиснулся в коридор, и, распахнув люк арсенала, доснарядил каркас несколькими кассетами с гарпунами, прихватил легкий карабин, и первым забрался в шлюз. Когда открылся верхний люк, я заметил внизу, как к арсеналу прошмыгнула Чернуха.

Я опустил забрало шлема, чтобы иметь дисплей с данными перед носом, высунулся наружу и не слабо обалдел. Батиплан лежал на небольшом скальном уступе западного берега, почти точно над штольней, задрав нос и вывесив широкую корму над пропастью, высотой не меньше пятнадцати метров. То есть, прыгнули мы знатно, можно выступать на соревнованиях по прыжкам в высоту на батипланах с броней из реликта. Займем, минимум, третье место. Чуть в стороне скальный склон был куда более пологим, чем под нами, по нему мог без труда пешим порядком забраться человек без специальной экипировки.

Обернувшись на север, я сразу увидел патрульников визуально. До них было чуть больше трехсот метров, и двигались они не сплошной массой, а несколькими ровными цепочками. Со стороны это было чем-то похоже на тонкие лианы, стремительно прорастающие по поверхности скал. Их было намного больше, чем тридцать, просто метки сливались из-за короткой дистанции между ними.

– Вот, дьявол! – выругался я.

Похоже, патрульникам хватило одной нашей атаки, чтобы понять слабую сторону пулеметных систем. Да, пулемет хорош, когда противник напирает валом по фронту, если же целей мало, эффективность огня снижается многократно. Сообразив это, патрульники не стали переть гурьбой, а выстроились несколькими узкими колоннами, где передние твари своими телами прикрывали дальних.

Пулемет начнет бить с двухсот пятидесяти метров, это штатная установка, которую можно было поменять, но толку мало, точность выстрела очередями будет страдать. Нам она нужна абсолютная, чтобы ни одна пуля не пролетела мимо. Для карабина же триста метров, дистанция вполне эффективная, я вжал приклад в плечо, и принялся бить одиночными по приближающимся тварям. Дисплей на забрале шлема выдавал яркую коллиматорную метку, что избавляло от необходимости пользоваться штатным прицелом.

Попадание даже одного гарпуна в корпус патрульника было для него смертельным, широкий наконечник на огромной скорости прошивал хитин и оставлял жуткую временную раневую полость шириной в три толщины наконечника, не меньше. Этот гидравлический удар в мягких тканях рвал внутренности в клочья, затем временный раневой канал схлопывался, отдирая мышцы от панциря. При этом, чаще всего, детонировал и боевой заряд, что редко случалось при попадании пуль.

Первые мои выстрелы вышибли из тварей клочья хитина, патрульники, подскакивая в воздух от баллистического шока, рушились на скалы, ломали конечности и скатывались в воды бухты. Но оттуда, снизу, начали поднимались новые твари, потому что мы оказались почти точно над штольней, в которой они отсиживались.

Следующие выстрелы произвели больший эффект, так как от них сдетонировали боевые заряды тварей, что разметало и покалечило с десяток соседних особей. Я уже примерно понял, куда надо бить, чтобы вызвать столь полезный для нас эффект, поэтому почти каждый гарпун не только выворачивал патрульника внутренностями наружу, но и сопровождался взрывом десяти килограммов нитрожира.

Вскоре начал работать пулемет. Он отправлял ровно по три пули с интервалом около секунды, который нужен был системе для перевода огня с одной цели на другую, и каждая пуля без промаха поражала цель. Тук-тук-тук, тук-тук-тук. Даже после попадания трех пуль, некоторые патрульники продолжали какое-то время двигаться вперед, но полностью теряли боеспособность, падали и начинали биться в конвульсиях, создавая сородичам помехи в движении.

Еще минуты через три ко мне присоединилась Черннуха. Бой был в самом разгаре, и мы, не сговариваясь, принялись лупить из карабинов по тем патрульникам, которые были дальше, чтобы разгрузить пулемет, тогда как автомат управления огнем сосредоточился на тварях, выбирающихся из воды в непосредственной близости от нас. В результате мы перекрыли оба сектора по которым земноводные напирали на нас, и это чуть стабилизировало ситуацию. Правда, вести огонь нужно было фактически без перерыва, разве что кассету в карабине сменить.

– Застряли, – констатировал я. – Батиплан в таком положении, что на реактивной тяге ты его уже не сдвинешь, уступ помешает.

– Никакой реактивной тяги не будет, – сообщила Чернуха. – У нас прямоточный мотор, он работает, расщепляя на кислород и водород забортную воду. Нет забортной воды, нет маршевой тяги.

– Приплыли, – пробурчал я, почти непрерывно стреляя из карабина.

Говоря по чести, батиплан вне водной стихии выглядел жалко. Как говорят – не в своей тарелке. Но винить Чернуху было не в чем, если бы не ее головокружительный маневр, мы бы на дне лежали, побежденные и морально раздавленные. А так…

Так у нас тоже не было шансов победить, потому что рано или поздно кончатся боеприпасы, а маневрировать нет возможности. Но все же у текущего положения было одно весомое преимущество. Тут нас могли достать только земноводные, а у них массы заряда не хватит, чтобы вынести нам лопатки турбин на воздухе. В воде да, вне всяких сомнений, потому что гидравлический удар при взрыве десяти килограммов нитрожира мало отличается от попадания стальной болванки на скорости звука. Но воздух чутка менее плотный, раз в пять, а значит, раз в пять меньше и разрушительное фугасное действие при одинаковой массе взрывчатки. Камерам, конечно, хана, если кто-то из патрульников, перед тем, как взорваться, прижмется к ним своей хитиновой задницей, но лопатки турбин в узких каналах, скорее всего, окажутся земноводным не по зубам.

Я представил, как у нас кончились патроны, как мы с Чернухой спрятались в коридоре и задраили шлюз, как твари подобрались вплотную и начали взрываться. Броня из реликта эти воздействия поглотит без остатка, но камерам и датчикам конец, даже в воздушной среде. Фантазия была очень яркой, настолько, что один момент обратил на себя больше моего внимания, чем другие. До меня вдруг дошло, что при взрыве батиплан не удержится на уступе, а рухнет вниз, в бухту.

Я сообщил об этом Чернухе и она тут же воспрянула духом.

– Патрульников ждать не надо, – прикинула она. – Они слишком мощные. А вот несколько бомбочек, подорванных вдали от камер и датчиков, свое дело сделают.

– Но тогда нас раздолбают торпеды.

– Раздолбают, – согласилась Чернуха. – Если ты их не перебьешь из тяжелого ружья.

Это было гениально, и я, оставив Чернуху отстреливаться, спрыгнул вниз за ружьем и бомбами. Брошенное в коридоре ружье перегрузкой забило под амортизатор кресла. Прицел его был разбит, а патронташ я выудил из под приборной панели, в пластике которой он проделал изрядную вмятину. Так что ружье пришлось брать в арсенале другое, да и боекомплект я там пополнил как следует.

Не успел вылезти, как в пулемете закончились патроны, и я заменил кассету в бункере на новую. Но когда высунулся из шлюза, ситуация заметно ухудшилась. Пока я перезаряжал пулемет, патрульики воспользовались уменьшением плотности огня и заметно сократили до нас дистанцию. Пришлось помочь Чернухе их хоть немного оттеснить при поддержке пулеметного огня, но получилось не очень – на нас напирали с двух направлений, с севера и с востока, из бухты, причем пулемет стрелял по ближайшим целям, которых было мало, а с севера тварей было будь здоров, но автомат управления огнем на них не реагировал, так как они были дальше.

Останавливать пулемет и переделывать профиль было смерти подобно, но я вдруг подумал, что стрелять вниз по склону вообще не имеет смысла, туда намного эффективнее скинуть несколько глубинных бомбочек. Для начала я швырнул две, они рванули с замедлением в пять секунд, мячиками скатившись по склону, и произвели в рядах патрульников не слабое опустошение. Затем я кинул еще две бомбочки подальше, чтобы они упали в воду и взорвались на глубине пяти метров. Это глушануло патрульников, еще не выбравшихся на берег, отрезав остальных от подкрепления, и тогда еще тремя бомбочками я полностью очистил склон. Это позволило нам сосредоточить всю плотность огня в северном направлении, и это принесло успех – дистанция до тварей начала увеличиваться.

Воспользовавшись моментом, я снова перезарядил пулемет, чтобы нам хватило огня, вернулся в шлюз и занялся главным – уничтожением четырех стай торпед из ракетного ружья. Тут надо было действовать быстро, чтобы не дать тварям рассредоточиться по всей акватории, но они не ожидали нападения с воздуха, и я проредил сначала две стаи, затем другие две. Всего после нескольких секунд моей стремительной атаки торпед осталось так мало, что перед ними встал выбор, то ли рассредоточиться, чтобы осложнить мне задачу, то ли сбиться в одну новую стаю и покинуть бухту, чтобы подождать нас за ее пределами для нападения из-за скал.

Хитрые твари все же выбрали худший для нас вариант – они значительно увеличили расстояние друг до друга, чтобы я не мог одной бомбой убить больше одной торпеды. Но у меня другого выбора не было, лишь принять их правила игры. Благо, бомбами я запасся, и начал выцеливать тварей по одной. Это было медленно, на это уходили бомбы, но это давало шанс выбраться.

Закончив с торпедами в бухте, я принялся бить по радарным меткам за скалами, потому что Чернуха и пулемет справлялись пока с натиском с севера. Отогнав торпеды от выхода из бухты, я сказал Чернухе:

– Дуй в рубку, будь наготове. Как окажемся в воде, уходить придется на маршевом, иначе нас точно зажмут на выходе.

Чернуха соскользнула вниз, а я остался сдерживать патрульников с севера. На востоке твари тоже начали выбираться из воды, но это уже поздно, это нам уже не повредит.

Выставив одну бомбочку на десять секунд, я сосчитал до двух и выставил другую на пять, чтобы они шарахнули почти одновременно, затем кинул их под днище батиплана. Дальше шлепок по кнопке запирания внешнего люка и рывок в арсенал, потому что до стрелкового комплекса я бы точно добежать не успел. В тесном же пространстве арсенала у меня был шанс уцелеть.

Едва я уперся руками и ногами в переборку, шарахнуло взрывом. Батиплан, как я от него и ждал, дрогнул, и начал сползать с уступа кормой вперед. Секунда, и я ощутил краткий миг невесомости от падения, затем удар, еще и еще. Похоже, мы блином катились по склону, затем отскочили. и метров с пяти шлепнулись в воду брюхом. Приложило сильно, но руки ноги целы.

Шатаясь от переборки к переборке, подняв забрало шлема и мотая головой от легкой контузии, я преодолел участок коридора и втиснулся в люк стрелкового комплекса. Тут я был в своей стихии, особенно когда пристегнулся в кресле. В своей тарелке, как говорят. Это было прекрасно.

– Маршевый! – предупредила Чернуха и дала полную тягу прямоточному мотору.

Получилось не слабее, чем от падения в воду, но намного приятнее, поскольку это движение, в отличие от предыдущего, Чернуха уже полностью контролировала. Пробив в толще воды туннель из пара, «Толстозадый» помчался вперед. Заработал монитор сонара, и я понял, что наши приключения еще не закончены. Бухта впереди делала изгиб, я и не был на сто процентов уверен, что Чернуха на столь огромной скорости в столь узком месте сумеет описать дугу нужного радиуса. Она заложила крен и начала выполнять вираж, но уже было ясно, что мы не проскочим в узком горлышке между западным и восточным утесом. Если бы еще не пирсы слева, можно было бы надеяться, а так точно нет.

Но Чернуха снова меня удивила. Удавались ей сегодня маневры, сказать нечего. Она резко вырубила маршевый мотор, и пока батиплан двигался по инерции с чудовищной перегрузкой, умудрилась подрулить маневровыми турбинами, обойти на их тяге изгиб бухты, поймать точное направление и, снова запалив маршевый, вылететь из бухты, как пробка из бутылки.

– У-у-у-у! – не сдержавшись воскликнул я. – Ты истинный ас глубины!

– А ты стреляешь неплохо, – без тени иронии ответила Чернуха.

Я хотел было заметить, что неплохо у нас стреляет Ксюша, но не стал это озвучивать, зная, что Чернуху оно не порадует. Мы были на батиплане одни, нам редко выдавалось такое, и не стоило это портить.

Между тем, не снижая тяги маршевого мотора, Чернуха описала пологий вираж, радиусом километра два, и легла на курс ко входу в Севастопольскую бухту. Там остались места, в которых мы выросли, в которых прожили, по сути, всю свою сознательную жизнь. Честно говоря, меня это немного встревожило. Говорят, в одну реку не входят дважды, потому что все реки текут. Особенно река времени, это уж точно. Я покинул эти места с Ксюшей, а возвращался в них с Чернухой. Непонятное чувство овладело мной от осознания этого факта, щемящее, тревожное, даже грустное.

Я не выдержал, расстегнул ремень, перебрался в арсенал, стянул с себя гидрокостюм и уложил его в штатный контейнер. Затем отправился в рубку.

– Хочешь, сменю тебя за штурвалом? – предложил я Чернухе. – Снимешь гидрокостюм.

– На маршевом? – Она покосилась на меня под открытым забралом шлема.

– Не знаю, – честно признался я. – Ну, давай ненадолго перейдем на турбины. Неудобно же в костюме.

Чернуха усмехнулась, мягко выбрала ручку тяги маршевого, но я перед отключением все равно пристегнулся в кресле второго пилота. Тряхнуло, но довольно мягко, в сравнении с сегодняшними нашими кульбитами. Батиплан сбавил ход, и Чернуха перевела тягу маневровых в среднее значение.

– Садись, полетай, – сказала она, включив автопилот на стабилизацию по всем направлениям. – Автоматика отключается этой клавишей.

– Знаю. Думаешь, я вообще на симуляторе не упражнялся?

– Уверена, что упражнялся. – Она скрылась в проеме люка, а я уселся в кресло и отключил автопилот.

Кресло хранило тепло ее тела, хотя какое тепло могло передаться через непроницаемую ткань гидрокостюма? Но я его чувствовал совершенно отчетливо, настолько отчетливо, что сердце забилось чаще. Мне, честно говоря, совершенно перехотелось управлять батипланом, да и что им управлять по прямой? Я коснулся клавиши автопилота, поднялся из кресла и направился в арсенал. Зачем? Сам себе бы не смог ответить на этот вопрос, но меня изо всех сил туда потянуло. Как магнитом, иначе не описать.

Оказавшись в коридоре, я сразу заметил Чернуху. Она, одетая лишь в плавки и форменную рубашку, укладывала гидрокостюм в контейнер. Меня она заметила.

– На автопилот не забыл поставить? – спросила она.

– Поставил, – ответил я.

– Поможешь? Шлем не становится в штатный зажим.

Я забрался в тесное пространство арсенала и помог установить действительно заклинивший шлем в гнездо зажима, щекой ощущая дыхание Чернухи.

Я не выдержал и поцеловал ее в шею, чуть выше воротника. Она зажмурилась и задрожала, тихонько, мягко, как мурчащая кошка. Затем обняла меня за плечи и прильнула губами к моим губам. Поцелуй вышел сухим, спокойным, но настолько волнующим, что я почти буквально ощутил, как в моих жидах вскипает кровь.

– Хочешь, я тебе сейчас покажу, что обещала? – прошептала Чернуха, чуть отстранившись.

– Ты обещала в спокойной обстановке, – напомнил я. – А мы мчимся на автопилоте.

– Ты не хочешь?

Я ощутил, как Чернуха чуть напряглась.

– Как раз наоборот. Настолько наоборот, что если ты покажешь, то мы, боюсь, в рубку не скоро вернемся, и впилимся во что-то. Или биотехи нам выйдут наперерез.

Я понял, что слов тут мало, хотя говорил я чистую правду. Я решительно запустил ладонь под ее рубашку, скользнул по обнаженной коже живота вверх, осторожно коснулся груди, и Чернуха вскрикнула, громко и коротко, а затем положила руку мне на затылок и запустила пальцы мне в волосы.

– Ты прав, – прошептала она. – Точно во что-то впилимся.

– Знаю же, о чем говорю, – с улыбкой ответил я, убирая руку из под ее рубашки. – И надень, пожалуйста, брюки, а то у меня кровь закипит и пар из ушей пойдет.

– Ничего приятнее в своей жизни не слышала, – сказала она. – Только отвернись, а то я стесняюсь, что неуклюжая.

Я отвернулся, а Чернуха, опираясь о мое плечо, натянула брюки и сунула ноги в ботинки. Мы вернулись в рубку, она сняла управление с автопилота и снова перевела батиплан в маршевый режим. Мы помчались к указанной Вершинским цели в туннеле из пузырьков пара. Такие же пузырьки, казалось, шипят у меня в крови.

Глава 10. «Тихое место»

На траверзе Севастопольской бухты мы полностью сбросили ход, перешли в надводное положение и выбрались с Чернухой из шлюза. Радар по всей площади обнаружения не выдавал ни одной заводской метки биотехов, и это было вполне закономерно, так как в северной части этого побережья, на мысе Тарханкут стояла мощная база Донузлав, при которой была даже учебка охотников и не слабая флотилия надводных кораблей, укрытая в пресноводном озере. Наличие этой базы и регулярные рейды с нее расчистили всю акваторию от западного берега Крыма до Варны. Кроме того, в Севастопольскую бухту впадала достаточно полноводная река, опресняя воду и делая ее некомфортной для биотехов. Со временем тут наверняка возникнет третья база охотников, особенно с учетом сохранившейся развитой инфраструктуры некогда базировавшегося тут военного флота. Но пока на это не хватало ресурсов и не было в этом острой необходимости.

На мелкой морской ряби батиплан почти не качало, мы с Чернухой выбрались на обшивку и, оба вооружившись биноклями, стали осматривать берега у входа в бухту. Солнце светило ярко, видимость была замечательной, и я медленно, сотню метров за сотней метров осматривал почти разрушенный волнолом, старинную крепость странной вытянутой формы с орудийными бойницами и берег за ней. Дело в том, что радары реагировали только на заводские метки биотехов, но после достаточно успешной зачистки моря от тварей, на побережье стали формироваться и другие угрозы. Например, осмелевшие племена одичавших аборигенов, которые стали перебираться из степей и гор ближе к морю, чтобы ловить рыбу, или контрабандисты, которые могли облюбовать относительно безопасные места для своих перевалочных баз, или даже пираты, которые бы с успехом приспособили бухту для стоянки своих судов. Два года назад никто из них бы так близко к морю носа не сунул, но теперь все побережье Турции становилось обиталищем джентльменов удачи самых разных мастей, да еще оснащенных достаточно продвинутыми плавсредствами, вроде «Амбера», так что и тут можно было ожидать чего-то подобного.

Но даже тщательный осмотр обоих берегов бухты, у входа в нее, не выявил никаких признаков присутствия человека. Дикари, наверняка, жгли бы костры, пиратов и контрабандистов выдали бы временные жилища и суда не рейде.

Активность биотехов тоже была очень низкой. В акватории не было вообще ни одной твари, а вот в руинах города прятались две пары патрульников и с десяток змеевиков в зоне прибоя. Тут, у входа в бухту, соленость воды была еще достаточно высокой для их комфортного существования, но глубже они совались достаточно редко, и лишь когда уровень воды в реке падал. Севастопольская бухта, по сути, представляла собой достаточно длинный и относительно узкий канал, поэтому впадавшая в нее на востоке река в значительной степени влияла на ситуацию. Бухта простиралась на полных семь километров, на востоке в нее впадала река Черная, а на западе два сильно разрушенных волнолома отделяли ее от моря. При такой не маленькой длине, ширина ее составляла менее километра в самом широком месте, а по большей части метров пятьсот. Для нас это было очень удобно, так как если идти по фарватеру, дистанция до любого берега составляла не более двухсот пятидесяти метров, и пулеметная система могла уверенно вести эффективный огонь в автоматическом режиме по любым возникшим целям. С карабинами же в руках мы и вовсе могли тут господствовать, не говоря уже о тяжелом ракетном ружье, которое с середины бухты могло добить до любой ее точки даже в длину.

На самом деле, мы тут выжили в свое время исключительно благодаря особенностям местности. Если бы не узкая бухта и не река, в нее впадавшая, нас всех бы после крушения баллистического лайнера убили тут биотехи. Но их не оказалось, что позволило нам занять древний карьер, в котором некогда добывали известняк. Совершенно отвесные склоны с юга и с запада, то есть, со стороны моря, не давали шанса забраться в него никакой твари, даже юрким и цепким змеевекам. Взрослые обустроили в карьере отличный, очень хорошо защищенный лагерь, и пока наш доктор всех их не убил, мы там неплохо жили, ловили рыбу, вели хозяйство. Но доктора бес попутал, он всех взрослых заразил смертельной болезнью, чтобы они умерли, дав ему возможность над нами, подростками, доминировать. И так годами длилось, мы росли, взрослели, и были уверены, что взрослых выкосила какая-то зараза, передающаяся половым путем, а мы выжили лишь потому, что сексом в силу возраста не занимались. Если бы не появление Вершинского, это длилось бы неизвестно сколько, и неизвестно чем бы кончилось. Так что я, не смотря на произошедшее с Ксюшей, был Вершинскому благодарен. Да, сейчас с Ксюшей все плохо, и становится только хуже, но она, по крайней мере, свободна, делает, что хочет, и ее не насилует доктор-маньяк под видом выдуманного им зондирования. Для меня это было достаточным основанием, чтобы считать сделанный мною выбор верным или, хотя бы, оправданным в сложившейся ситуации.

– Надо двигать малым ходом, – произнес я, убрав от глаз бинокль. – Вроде, все чисто.

– Да, я тоже ничего опасного не разглядела, – согласилась со мной Чернуха. – До чего же хочется расслабиться, наконец, наловить свежей рыбки, запечь ее на углях, как мы делали, перекусить, и завалиться в густую траву на краю карьера. Солнце, тепло, и у нас три дня до прибытия Хая. Меня распирает от одной мысли о таком отдыхе.

– Да уж. – С этим было трудно не согласиться. – Загонял нас Хай тренировками. Да и питаться концентратами на камбузе тоже достало. Давай, малым ходом двигай до устья реки в надводном положении.

Мы спустились вниз, но шлюз вообще запирать не стали. Я впервые осознал, что верхнее расположение люков, еще утром показавшееся нам неудобным, имеет свои преимущества. Как минимум, можно в надводном положении держать люк открытым, лазать наверх при необходимости, не ждать, когда отработает механизм открывания, и не бояться, что в коридор попадет вода.

Вообще, техническая мысль Альбиноса, создавшего этот до крайности странный корабль, была настолько же до крайности нетривиальной. На первый взгляд все решения Альбиноса казались сомнительными, по меньшей мере, иногда совсем неоправданными, и почти всегда уродливыми на вид. Но на поверку работало это все намного лучше, чем что-то другое, и со временем открывались какие-то грани незамеченного раньше удобства.

Чернуха заняла место в рубке, а я перенастроил пулеметную систему на огонь по биотехам, начиная с четырехсот метров, если же в прицел попадет человек, на подачу сигнала тревоги. Так же я чутка переписал боевой профиль ультразвуковой пушки, чтобы к нам под водой ни одна тварь незаметно не подобралась, и снова вылез наружу. Было удивительно хорошо стоять, как древний мореход на палубе, ощущать ветер, запах соли, тепло солнечных лучей на коже. Было в этом нечто настолько первобытное, что в теле тут же начали пробуждаться дремучие инстинкты, глаза стали отслеживать малейшие признаки опасности на берегу, уши чутко ловили отголоски каждого звука, ноздри впитывали молекулы запаха, как у собаки, взявшей след. Так, наверное, работали чувства и мозг у первых охотников рода человеческого, которые выходили сражаться с копьем против пещерных медведей и не было у них ни батипланов, ни гарпунных карабинов, ни ракетных ружей.

Я вдруг с какой-то поразительной ясностью осознал, что патрульник, весом в тонну, тварь фактически равноценная плейстоценовому медведю, о которых я думал недавно. Вот только у наших предков оружие было не в пример слабее нашего, а воля, вероятно, не в пример сильнее. Интересно, как бы я отреагировал, если бы мне пришлось сразиться с патрульником, имея в распоряжении только рогатину или кремневый наконечник на копье? Даже вдесятером. Без энтузиазма я бы отреагировал, это точно. Но у наших предков никто не спрашивал, хотят они или нет. Вопрос выживания.

Честно говоря, мне согрела кровь воображаемая связь между первобытным охотником на огромных мамонтов и мной – охотником на биотехов. Было в этом что-то особенное, что-то от преемственности поколений, что-то от того куража, который я испытал, когда вел гравилет в атаку с криком: «Прикрой, атакую», ассоциируя себя с древним летчиком на винтовом самолете, ведущим воздушный бой с фашистами за родную землю.

Батиплан с легким плеском скользил по воде, оставляя за широкой кормой пенный след. Мы миновали две приземистых крепости на северном берегу, а на южном тянулись и тянулись развалины некогда огромного города. Остатков небоскребов, таких, как висели над Керчью и Симферополем, здесь не было вовсе, виднелись только руины зданий, похожих силуэтами на гнилые зубы чудовища. Город без небоскребов на приводе Шерстюка – это странно, но я подумал, что виной тому могли быть очень уж массированные обстрелы со стороны донных платформ. Когда громады полуразрушенных или сильно поврежденных зданий, влекомые антигравитационными приводами, полностью утратили связь с землей и воспарили над развалинами, донные платформы стали обстреливать их прицельно, принимая за огромные летательные аппараты. В результате небоскребы были уничтожены полностью, в отличие от обычных зданий, на которые, при таких раскладах, у донных платформ не хватало огня. Они не успевали выращивать новые ракеты у себя в шахтах-матках, а когда покончили с небоскребами, людей в округе совсем не осталось, активность снизилась до нуля, и платформы перестали воспринимать город, как цель.

Разница в разрушениях между Севастополем, Керчью, Балаклавой и Симферополем была разительной, и, на мой взгляд, объяснялась она именно степенью участия донных платформ в превращении городов в развалины. Симферополь далеко от моря, до него платформы не добивали, поэтому там так много летающих руин, их некому было обстреливать. В Керчи то же самое, но по другим причинам, там море близко, но глубины у берега большие, заполненные сероводородом, и платформы там не могли расти. В Балаклаве поработали земноводные твари, потому там и разнесено все до фундамента, а Севастополь расположен на западном побережье, в непосредственной близости от мелководной зоны вблизи Одессы, где платформы росли и чувствовали себя замечательно до прибытия первых охотников на базу Донузлав.

Я удивился, что ситуация с небоскребами так обратила на себя мое внимание. Ну, руины и руины, какая разница? Но мое подсознание по какой-то неясной мне причине уцепилось за разницу между характером разрушения городов Крыма, словно в этом было нечто очень важное. Что именно, я не смог понять, сколько ни копался в содержимом памяти. В конце концов мне это надоело и я сосредоточился на другом берегу, где город по каким-то причинам развивался меньше, и зданий там почти не было. Вместо жилой инфраструктуры, там виднелись следы инфраструктуры технической – уцелевшие композитные ангары, закопанные в землю емкости соляных станций и водородных генераторов, робототехническое депо с мостовыми кранами. Вдали, на покрытом зеленью холме, виднелось странное сооружение в виде серой пирамиды с усеченной вершиной. Мы прожили тут почти всю жизнь, а этой штуки не видели, так как из карьера ее не разглядеть, а в город нас взрослые с собой не брали, пока были живы. Потом запрет поддерживал Дохтер. Теперь же я как бы наблюдал привычный нам мир с другой стороны, это было странно и удивительно.

– Ты видишь местность на мониторах? – спросил я у Чернухи.

– Да, но камеры низковато посажены. Хочешь, поставлю на автопилот, поднимусь?

– Хочу, – ответил я.

Чернуха поднялась ко мне через шлюз, зачем-то прихватив с собой легкий карабин. Она положила его на обшивку у ног и встала рядом со мной. После секундного раздумья, я обнял ее за плечи, и мы постояли несколько минут молча, прижавшись друг к другу, купаясь в лучах солнца и в дуновениях соленого ветра. Батиплан на малом ходу шел под контролем автопилота, все больше приближаясь к концу бухты, к тому месту, где в нее впадала река, на берегу которой располагался наш карьер с поселением. Я ощущал, что Чернуху это волнует не меньше, чем меня, что она тоже остерегается через два года вернуться к тому месту, где круто изменилась наша жизнь. Странное чувство. Ладно бы еще нас волновала встреча с людьми, которых мы два года не видели, но никаких людей тут уже не было. Все ребята из нашего поселка после событий с Дохтером были эвакуированы в Турцию и я ни о ком больше не слышал. Я, Ксюша, Чернуха, Бодрый, Чучундра, мы, прикоснувшиеся к тайне Вершинского, стали его командой, а другие, с кем мы много лет делили стол, жилье, работу, горести и опасности, растворились для нас в потоке времени. Забавно, но я ни разу ни о ком из них не вспомнил после того, как Горилла увел ребят из поселка на север по приказу Вершинского. Я лишь знал, что их на гравилетах забрали охотники, после того, как донная платформа, держащая под контролем эту местность, отстреляла все ракеты. Прежде, чем мы эту тварь с Ксюшей убили, она вырастила новую партию, но ей это не помогло, потому что мы сразились с ней не в воздухе, а глубине. Это был странный бой, и вспоминать о нем совсем не хотелось.

Я погладил Чернуху по голове, знал, что ей понравится.

– Мне тоже тревожно, – признался я. – Совершенно непонятно, с чего.

– От чего я встревожена, я понимаю прекрасно, – ответила она. – Знаешь, если бы не все, что тут случилось, я бы и мечтать не могла о том, чтобы ты меня вот так обнял и погладил по волосам. Я немного боюсь, что вернувшись сюда, мы разорвем эту цепь событий. Мне не нужно большего, я рада тому, что есть. Но я бы не хотела это потерять.

– Вряд ли возвращение сюда что-то изменит.

Я не стал говорить, что больше всего хотел бы именно разрыва цепи этих событий, как бы ни было это жестоко по отношению к Чернухе. Если бы наше возвращение сюда могло бы вернуть все, как было, если бы с Ксюшей не случилось того, что случилось, мне и Чернуха не была бы нужна. Это точно. Теперь же я все больше осознавал, что не только ее ко мне влечет, но и я в ней нуждаюсь. Чем дальше, тем больше. И сколь бы приятной ни была для меня ее близость сейчас, я подозревал, что эта линия событий все равно кончится чьей-то отчаянной болью. Или моей, или Ксюшиной, или Чернухи. Я понимал, что предстоящие нам три дня ожидания неизбежно нас очень сблизят, сблизят именно тогда, когда мы оба в этой близости нуждались больше всего. Сегодняшний день нас уже сблизил больше, чем все дни раньше, за исключением одного, когда мы вдвоем с Чернухой впервые оказались на берегу Азовского моря. Тот день я всегда вспоминал с осторожной теплотой. Но вот, мы снова оказались вдвоем, только не на несколько часов, как тогда, а на гораздо большее время. Впрочем, главное не время. Главное, что за год, прошедший с того дня, очень сильно изменилась Ксюша. Я понял, что тревожит меня именно это. Дело именно в месте, Чернуха права. Здесь все пошло кувырком, и теперь, возвратившись, мы как бы выходим на новый виток, уже совершенно в другом состоянии и я, и она. Время в этом месте без Ксюши для нас с Чернухой в любом случае станет испытанием, и неизвестно, какими, как и куда мы из него выйдем. Очень не хотелось сделать кому-то больно, вместо этого я готов был всю боль принять на себя. Я готов был остаться виноватым, даже проклятым, готов был прослыть предателем, только бы никому из двух девушек не пришлось из-за этого плакать.

Я сжал кулак свободной руки и загадал именно это желание. Я был готов помолиться любым богам, но подумал, что так лучше. Просто сжать кулак и от всей души захотеть, чтобы ни Чернуха, ни Ксюша не проронили бы из-за меня ни слезинки. Все остальное в эту минуту казалось мне менее важным. Я понимал, что боль, как энергия и материя, ниоткуда не берется, никуда не исчезает, а лишь переходит от одного человека к другому, и если я хочу от боли спасти их, то мне придется взять их боль на себя. Неизбежно. Иначе не бывает. Наверное, именно в этом и заключается суть чисто мужской ответственности.

Мы миновали водородный терминал слева по борту, затем большую пирсовую зону с торчащими из воды решетчатыми мачтами затопленных кораблей, после нее потянулся пустынный холмистый берег, и наконец места вокруг сделались узнаваемыми – мы приближались к устью реки Черная, к месту, много лет служившему нам домом.

Тут было много сильно поврежденных кораблей, и полузатопленных, и даже совсем целых, до сих пор держащихся на плаву. Взрослые говорили, что это кладбище кораблей, сюда их доставляли буксирами, чтобы затем порезать на металлолом. Но не успели. Биотехам же было без разницы, с какой целью сюда стащили корабли, для них если есть корабли, их надо топить. Но река им сильно мешала, лишь когда она мелела в засушливые годы, твари могли достаточно углубиться в бухту, чтобы найти новую цель.

С детства я помнил средних размеров военный корабль, выкрашенный серой краской, с большим белым номером на борту. Мы все после гибели взрослых мечтали на нем уйти из этого проклятого, всеми забытого, места, настолько работоспособным он выглядел. Ни крена, ни видимых повреждений, даже ржавчины на нем почти не было. Каким же оказалось мое удивление, когда именно этого корабля, и еще двух поменьше, гражданских, на месте не оказалось.

Чернуха это тоже заметила.

– Ни фига себе! – произнесла она, поднимая с брони карабин. – Тут побывали гости.

Пришлось спускаться вниз через шлюз. Чернухе, чтобы перейти на ручное управление батипланом, а мне, чтобы проанализировать показания средств обнаружения на предмет присутствия чужаков.

– Людей поблизости точно нет, – сообщил я Чернухе.

– Забрали три корабля и смылись, – сделала вывод она. – Пираты, наверняка.

– Или контрабандисты.

– Да какая разница? Хвостокол скарпены не лучше.

Тут уж не поспоришь, разницы большой не было.

– Тогда оставаться на швартовке в надводном положении смысла нет, – прикинул я. – Батиплан легко будет обнаружить и с земли, и с воздуха.

– Предлагаешь лечь на дно? – заинтересовалась Чернуха.

– Почему нет? Боевой профиль не даст подобраться ни одной твари к батиплану, сразу долбанет ультразвуковой пушкой и подаст сигнал тревоги в эфире.

– Да, и у нас есть автоматическая ракетно-бомбовая установка, вытащим ее на сушу, свяжем каналом с твоим боевым профилем, и если к нам земноводные подберутся, тоже поднимет тревогу и произведет целеуказание бомбами.

– Именно! Только его надо чутка подкорректировать, но это минут десять, не больше, – прикинул я. – Чтобы все не таскать из-под воды, надо причалить к свободному пирсу, выгрузить, а потом кому-то одному затопить батиплан.

– Я сделаю. Только тебе тоже надо взять костюм и дыхательные картриджи.

– Зачем? Ты же всплывешь потом, причалишь, загрузим все, и я залезу.

– На всякий случай, – ответила Чернуха. – Я не исключаю возможности, что нам при появлении какой-то опасности, которую мы не предусмотрели, придется обоим нырять в воду, побросав все пожитки, и спасаться под броней батиплана.

Спорить с Чернухой у меня не было никакого желания, к тому же костюм – не великая ноша, но может и в быту пригодиться, например, рыбы набить острогой.

Причалив к хорошо сохранившемуся пирсу, где раньше стоял угнанный военный корабль, мы принялись за разгрузку. Таскать все через вертикальный шлюз оказалось удобнее, чем я ожидал – Чернуха в боевых перчатках засела наверху с фалом, я подтаскивал снаряжение, вязал петлевым узлом, Чернуха без труда поднимала наверх, раскладывала на броне, а затем, когда я закончил внизу и выбрался наружу, мы вдвоем все стащили на пирс. Вещей получилось достаточно много, но свое добро карман не тянет.

Честно говоря, когда мы доставали небольшой контейнер с полевым укрытием, у меня сердце забилось чаще. Укрытие было небольшим, такая нора на троих максимум, с пневматической обшивкой, и я вдруг очень явственно представил, как мы с Чернухой в него заберемся и будем спать, прижавшись друг к другу. Но работы было много, и я отогнал эти будоражащие фантазии.

Вообще мне совершенно не хотелось тащиться в карьер. Чернуха права, на берегу, ближе к батиплану, будет безопаснее. К тому же в карьере многие постройки пострадали от пожара, остальные без присмотра обветшали, наверняка, все забило известняковой пылью и поросло полынью. В карьере не осталось ничего, что нам бы могло пригодиться или как-то улучшить нашу жизнь. Да, это место много лет было нашим домом, но все же дом и жилище – не одно и то же. Жилищем нашим теперь стал батиплан, может стать амфибия или подводная база, какую Вершинский нашел рядом с Суматрой, но точно уже мы не выберем добровольно в качестве жилища деревянную хижину или снятый с колес довоенный фургон. Разве что это будет кубрик на базе.

Прежде, чем таскать вещи с пирса на берег, мы провели разведку и обнаружили довольно много следов человеческой деятельности, начиная от рытвин, оставленных опорами тяжелого транспортного гравилета, заканчивая брошенными газовыми картриджами от плазменных резаков. Рытвины на грунте были достаточно свежими, их не размыло дождями и они не заросли прибрежной осокой.

– Здесь базу делать нельзя, – заявил я. – Угонщики могут вернуться, они не должны ни нас сразу заметить, ни наших следов.

– Разумно! – согласилась Чернуха.

Мы решили оттащить все, что вынули с батиплана, подальше в заросли ивняка и акации, скрывавшие русло реки метрах в двухстах к востоку, и уже там сделать хорошо замаскированный лагерь. Это заняло довольно много времени, но получилось на удивление хорошо – для установки нашего уютного домика мы выбрали естественную рытвину, в которую поместилось все, что мы принесли, а ракетно-бомбовую установку мы поставили поодаль, на поляне, чтобы ветви акаций не мешали прицельной стрельбе по радарным меткам, буде локатор батиплана их обнаружит.

Я повозился с профилем, подключил к нему наш автоматический бомбомет, после чего Чернуха затопила батиплан в устье реки, где случайно на него точно никто не наткнется, и вернулась к лагерю, на ходу снимая шлем и перчатки мокрого гидрокостюма. У палатки она его стянула полностью, а следом, с заметным удовольствием, избавилась и от мундира, оставшись в открытом купальнике.

Конечно, в купальнике мне приходилось ее видеть множество раз, но не наедине. Наедине на меня это произвело гораздо большее впечатление.

– Ну вот! – Чернуха довольно потянулась, как кошка на солнышке. – Вот тебе и спокойная обстановка.

С этими словами она без тени смущения сняла и повесила на ветку акации верх от купальника, обнажив упругую грудь. Я сглотнул, не в силах отвести взгляд ни ради каких расхожих приличий.

– Нравится? – спросила Чернуха, повертевшись, как девочка перед зеркалом, надев мамину кофту.

Я промолчал, но, думаю, выражение лица за меня сказало больше любых слов. Чернуха намного изящнее Ксюши, но грудь у нее при этом казалась чуть крупнее и форму имела намного более соблазнительную. У меня аж в ушах засвистело. Я сделал несколько шагов и остановился почти вплотную к Чернухе.

– Если хочешь, можешь потрогать, – прошептала она.

Я протянул руку, и моя ладонь наполнилась так, что искры из глаз, и дыхание замерло, как после инъекции дыхательного грибка. Не в силах больше сдерживаться, я прильнул губами к губам Черннухи, и мы моментально вывалились из реальности в какое-то совершенно иное пространство, наполненное чистыми энергиями без привязки к грубой матери. Нет, я ощущал пальцами ее нежную кожу, но это не было просто скольжением, нет, тут наслаждение от прикосновения само сделалось полноправным объектом Вселенной, и струилось через меня мощным вихрем, состоящим из золотистых искр, вызывая дрожь в каждой клеточке тела.

О, боги морские, как же Чернуха целовалась! Так целоваться могла только очень любящая женщина, готовая не только тебе отдаться, но и полностью раствориться в тебе. Нежность ее бархатных губ смешалась с заполнившим мир запахом раздавленной нами зелени с теплом солнца, свет которого пятнами пробивался через кроны акаций.

Чувствуя, как Чернуха стремится раствориться во мне и меня заполнить, я тоже ослабил волю, и мы слились, как сливается свет дальних звезд в пустоте бездонного космоса. Я не понимал и не хотел понимать, что делают мои руки и как двигается мое тело, мной повелевала лишь степень струящегося через меня наслаждения от близости с Черннухой, и я делал все, чтобы этот поток усилить. Разъединила нас лишь яркая вспышка, вбившая наши души обратно в тела. И потом мы еще долго, взявшись за руки, лежали в мягком клевере, через который по сторонам проросли синие факела иван-чая. Над нами, за шумящими ветвями акаций, в небе плыли редкие быстрые облака. Чернуха улыбалась, не открывая глаз, и мне казалось, что я тоже вижу сказочные видения, расцветающие перед ее мысленным взором.

Я поцеловал ее в щеку, поднялся и натянул штаны, прыгая на одной ноге. Мне не хотелось поднимать Чернуху. Ее обнаженное тело удивительно гармонично смотрелось в размятой нами зелени, напоминая совершенные контуры отдыхающей лесной нимфы.

Я наполнил газом обшивку нашей палатки, придав ей жесткость и форму, прибил ее к грунту фиксирующими кольями, разложил внутри коврики и спальные мешки, после чего взял сеть и пошел наловить рыбы. Мне хотелось, чтобы Чернуха заснула, а проснулась бы уже от запаха печеной ставридки, разложенной рядом с ней на широких листьях вместо тарелок.

Глава 11. «Воздушный замок»

Ставридка удалась на славу, неспроста я старался больше обычного. Солнце уверенно клонилось к закату, теряя яркость и приобретая все более красноватый оттенок, а мы сидели с Чернухой под сенью крон и уплетали румяную жирную рыбку. После того, как Чернуха проснулась, она не произнесла ни слова, но мне это и не нужно было, ее тело в моих объятиях сказало намного больше слов. Она была ошарашена. Скорее всего, она до конца не верила, что я все же решился сделать этот шаг. Наверняка она копалась в себе, пытаясь найти этическое оправдание тому, что соблазнила меня, хотя формально мы с Ксюшей. Возможно, она не знала, насколько все понравилось мне и сомневалась, что понравилось. Но в любом случае она пока все переживала в себе, не хотела ничего обсуждать. А я, сидя радом с ней, чувствовал, как в моей душе медленно раскрывается огненный цветок счастья.

– Ты волшебная, – собравшись с духом произнес я. – С тобой не просто хорошо и приятно, с тобой необыкновенно, как еще никогда не было.

– Даже с Чайкой? – напрямую спросила Чернуха.

– С ней совсем иначе. Вообще, – честно ответил я.

– Чем иначе?

– Ну… – Я замялся.

– Расскажи, пожалуйста, – попросила Чернуха.

При этом она глянула на меня такими честными глазами, что я сразу понял, что в ее просьбе никакого подвоха нет, и нет мазохистской попытки сравнить себя с Ксюшей, а есть лишь одно желание – взглянуть на себя через призму именно моего восприятия.

– Чайка, она как вулкан. В ней бездна энергии, и когда мы бывали вместе, меня едва в клочья от этой энергии не разрывало. С Чайкой страсть, животное желание, очень сильное. И ее воля в близости очень сильна, настолько сильна, что подавляет мою. Даже сейчас, когда у нас и секса нормального нет, а она только как бы заряжается своим странным способом, ее воля все равно настолько сильна, что я и отказать ей не могу, и не могу попросить большего, чего-то, что и мне позволит раскрыться, а не только гореть в ее безудержной страсти. С тобой иначе. Ты любишь так, что это пронизывает насквозь. Есть у нас с тобой близость, или нет ее, я все равно это чувствую. С того дня, как ты без стеснения разделась передо мной на берегу Азовского моря я чувствую это. В близости же ты в каждый момент именно такая, какой я хочу тебя чувствовать. Ты как мечта, как самая безудержная фантазия, возникающая и воплощающаяся непрерывно, от самого начала до самого конца. Ты и целуешься совершенно запредельно, чутко, прислушиваясь к каждому моему мимолетному желанию и тут же исполняя его, как…

Я вдруг вспомнил персидское слово, сказанное кем-то на корабле после победы Чернухи над капитаном. Пери. Я знал, что это слово значит, еще с детства, из книги. Им называли могущественных духов, способных побеждать даже джиннов, но при этом пери являются в образе прекрасных женщин, оказывающих помощь своим земным избранникам-мужчинам.

– Как пери, – продолжил я после короткой паузы. – Как прекрасный и могучий дух в образе прекрасной женщины, способный исполнять желания и побеждать чудовищ. Мои желания.

Чернуха глядела на меня с интересом, а когда я закончил, осторожно потерлась кончиком носа о мою щеку, чтобы не запачкать ее рыбьим жиром.

– Это самое прекрасное, что я слышала за свою жизнь, – прошептала она. – Я мечтала, чтобы ты увидел именно это во мне, любовь и способность исполнить любое из твоих желаний, каким бы странным оно ни оказалось.

Честно говоря, ее слова немного выбили меня из колеи. Перед моим мысленным взором веером разлетелись образы моих самых странных желаний и то, как именно могла их удовлетворить Чернуха. У меня голова пошла кругом, и мне стоило не малого усилия остановить этот поток ярких эротических фантазий.

– Ты можешь позвать меня, когда захочешь, я буду счастлива, – продолжила Чернуха. – Ты можешь отстранить меня, когда надо, мне не будет плохо. Я и к Чайке тебя совсем не ревную, потому что мне совершенно не важно, с кем тебе будет хорошо, лишь было хорошо тебе. Я ведь не дурочка, понимаю, что в ней есть что-то, что тебе хочется, а теперь я знаю, что и во мне есть то, что тебе приятно. Я не хочу и не буду с ней соревноваться. Бери меня, когда тебе нужно, это все, о чем я мечтаю, как женщина.

Это меня окончательно выбило из равновесия, я не смог удержать слез, и чтобы скрыть их, принялся целовать Чернуху в щеки, в шею, и в губы, уже не думая, что могу испачкать жиром ее нежную кожу, потому что для Чернухи это не имело значения. Она лишь подставляла под мои губы то, что я хотел целовать, изгибалась напряженно, и коротко, громко вскрикивала от наслаждения, поднимая из перелеска перепуганных птиц, уже собравшихся на ночлег.

Потом мы, смеясь, отмывались от рабьего жира, благо, из одежды на нас двоих были только мои штаны и ее плавки. Солнце коснулось моря у входа в бухту, птицы успокоились, перестали кружить и расселись по своим ночным укрытиям.

С темнотой раздались первые трели сверчков, а над головой начали медленно расцветать звезды, похожие на хризантемы из лучезарного льда. Мы залили костер, чтобы даже дымом не пахло, включили фонарь и перебрались в палатку, бросив в изголовье включенную гарнитуру на случай, если боевой профиль батиплана подаст нам сигнал тревоги о вторжении торпед в бухту.

Я отрегулировал фонарь на самое слабое свечение, чтобы лишь угадывались в темноте контуры обнаженного тела Чернухи, после чего мы забрались с ней в один спальник, и уснули так крепко обнявшись, что я сам не мог бы сказать, где кончается она начинаюсь я.

Но часа через четыре нас разбудил ухнувший на поляне выстрел ракетно-бомбовой установки. Это могло означать лишь одно – в зону ответственности моего боевого профиля попал сухопутный биотех. Или несколько.

Змеевеки обычно идут на цель, когда непосредственно чуют жертву, либо когда на нее указывает донная платформа или стая смышленых торпед. В бухту твари незамеченными войти не могли, боевой профиль подал бы сигнал тревоги на гарнитуру, да и несколькими выстрелами ультразвуковой пушки выкосил бы средних размеров патрульную стаю. Это означало, что либо змеевики случайно на нас наткнулись, что бывало редко, так как они долго по суше бесцельно ползать не склонны, либо речь вообще идет не о змеевиках, а о патрульниках. Эти твари имеют повадку патрулировать местность на удачу, за что мы и дали им такое название в свое время. Еще они могли заметить нас, когда мы вошли в бухту, и начать преследовать пешим порядком по береговой линии.

Я первым выскочил из палатки босиком и в одних штанах, подхватил карабин с полной кассетой и стал ждать второго выстрела бомбовой установки, чтобы понять, в какую сторону и как далеко она палит, ведь она укладывала снаряды по заводским биотехнологическим меткам, а лучшего целеуказания не придумать.

К счастью, бабахнула она совсем скоро, и огненная точка реактивного факела круто взмыла ввысь. Погаснув, но продолжая оставлять в черном небе серый дымовой след, снаряд описал крутую параболу, упал и взорвался за кораблями, на пустынных холмах северного берега бухты. Вспышка вышла яркой, но в ее свете я ничего не успел разглядеть ввиду приличного расстояния – до места попадания было не меньше восьмисот метров.

– Ни фига себе, – произнесла у меня за спиной Чернуха. – Два десятка патрульников!

Я обернулся и увидел, как она, выскочив из палатки следом за мной в одних плавках, успела подхватить тяжелое ракетное ружье и даже активировать голографический прицел, пока я ждал выстрела бомбовой установки. Ее сообразительность позволила нам теперь получить полное представление о характере и масштабе нападения за счет показаний радара.

В принципе, у нас было три возможных способа отреагировать на возникшую угрозу. Первый – нырнуть в воду, зайти через шлюз в батиплан, поднять его в надводное положение и покосить тварей из пулемета. При всей заманчивости такого хода в нем был серьезный недостаток – нам понадобится время облачиться в костюмы для погружения, и его запросто могло не хватить, этого времени, так как до момента непосредственного столкновения патрульникам осталось преодолеть всего около пятисот метров. Второй – занять оборону и перебить биотехов из карабинов в два ствола, с чем мы успешно справились на берегу Балаклавской бухты, где тварей было больше. Но тогда был день, тогда на нас были костюмы, выдававшие коллиматорную прицельную марку на забрало шлема, а в темноте, со штатным прицелом, результат обещал быть намного менее впечатляющим. К тому же тогда нас защищала броня батиплана, это тоже е последний фактор. Третий вариант имелся лишь у меня в голове, так как Чернуха об этом не могла подумать в силу ряда причин.

Дело в том, что Ксюша не просто сама по себе упала со скалы и разбилась два года назад, из-за чего ее пришлось реанимировать реликтом. Она упала по моей вине. Вершинский тогда велел нам достать гравилет на старой военно-морской базе за Горой Циклопов, но я ошибся с управлением, что привело к трагедии. Там, на базе, этих гравилетов еще оставалось с десяток, а то и больше, и туда можно было добраться, хотя и не без труда.

Два года назад путь был еще сложнее, нам пришлось переть через гору, так как мы не знали дороги, ведущей в обход, и не могли ее разведать, опасаясь внезапного нападения земноводных тварей. Теперь же я знал обходной путь, теперь у нас был мощный радар в прицеле ружья, и он показывал, что все твари сосредоточились на северном берегу бухты, а южный полностью свободен. Дорога проходила именно там.

Не теряя времени, я сунул ноги в ботинки и сказал:

– Успеем уйти за Гору Циклопов, я там был, там боевых гравилетов до фига.

Лишних вопросов Чернуха задавать не стала, отдала мне ружье, тоже обулась, накинула рубашку, повесила на спину легкий сухопутный каркас с кассетами, подняла карабин, и рванула следом за мной. Мне пришлось тащить тяжеленное ружье, потому что любой другой способ доступа к данным радара потребовал бы больше времени.

Нам на руку было несколько факторов. Во-первых, ракетно-бомбовая установка продолжала вести огонь одиночными выстрелами, и хотя глубинные бомбы не самый эффективный снаряд для поражения сухопутных целей, но это лучше, чем ничего. Во-вторых, река с пресной водой неизбежно задержит патрульников. Первые в нее сунутся и сдохнут, а другие смогут перебраться на левый берег только по трупам сородичей. Это давало нам очень серьезные шансы вообще избежать стрельбы, а отделаться лишь приличным марш-броском.

Но главное, почему я выбрал именно третий путь, это возможность завладеть гравилетом. Имея гравилет, мы обеспечивали себе полную безопасность на все три дня ожидания, потому что ни одной донной платформы в Черном море не осталось, сбить нас было некому, а ни одна земноводная тварь не могла поразить нас даже на небольшой высоте.

Конечно, намного разумнее было не ждать нападения, а пробраться на базу днем, в спокойной обстановке, прогулочным шагом, но тому помешали два обстоятельства. Первое – мы с Чернухой так увлеклись друг другом, что расслабились и дождались заката. Второе – я бы без крайней необходимости за Гору Циклопов бы не пошел. Это уже чистая психология. Когда я в прошлый раз оказался по ту сторону скальной гряды, разбилась Ксюша, и теперь судьба снова заворачивала события в эту дьявольскую спираль, выводя их на новый виток, очень уж похожий на предыдущий. Только теперь мне предстояло там оказаться с Чернухой. Впрочем, соблазн обзавестись летательным аппаратом оказался настолько велик, что я не смог отказаться от искушения.

Мы миновали реку, добрались до вымощенной стеклоном дороги и по ней, так было легче, пустились бегом наверх. Я знал, что база с площадкой для гравилетов располагалась в глубокой лощине между дорожной петлей и Горой Циклопов. Дорога довольно круто поднималась сначала в западном направлении, затем делала поворот на сто восемьдесят градусов, и так же круто уводила на восток. Метров через сто после этого поворота уже можно было разглядеть внизу штольни, площадку с гравилетами и стоянку грузовиков, но я представления не имел, как спуститься вниз. Склон с нашей стороны был почти отвесным, но как-то же раньше попадали на базу, значит, надо двигаться, где-то обязан был найтись проезжий спуск.

Подъем в гору дался мне не легко, особенно с учетом ружья в руках, но зато прицел позволял нам постоянно оценивать обстановку. Судя по радарным меткам, как я и предполагал, патрульники никак не могли форисровать реку. Причем, у этих, похоже, уже был опыт, поэтому никто из них не стал тупо бросаться в пресную воду, а они не поленились сделать приличную петлю и теперь перебирались на левый берег не через реку, а по мелководью бухты. Там твари могли двигаться на длинных лапах, не касаясь брюхом воды, так как река приносила много песка и он, оседая, где иссякало течение, образовал длинную банку в форме серпа, ставшую патрульникам удобной переправой. К счастью, пока они делали крюк, мы тоже успели добраться до цели, до Т-образного перекрестка, от которого вниз, на базу, убегала приличная дорога.

Конечно, бежать с горы намного проще, чем топать в гору, поэтому мы приободрились и припустили, через пару минут оказавшись на площадке для гравилетов. Сейчас нам было совершенно без разницы, у всех ли машин сохранился заряд водородных ячеек, можно ли у какой-то запустить турбины, или стартовые аккумуляторы сели в ноль. Нам не нужен был ход, нам надо было просто оторваться от земли и зависнуть в воздухе, что привод Шерстюка обеспечит нам в любом случае.

Между тем обстановка с метками на радаре перестала быть радужной. Твари, уцелевшие после обстрела бомбовой установкой, преодолели поворот дороги и оказались точно над нами. Но в отличие от нас они не стали искать дорогу, а сначала попытались спрыгнуть с почти отвесного обрыва, что закончилось гибелью и взрывом двух патрульников. Нас с Чернухой сбило с ног ударной волной, и стало понятно, что твари могут представлять для нас угрозу раньше, чем я рассчитывал. Пока они не додумались прыгать с разбега, еще ничего, но если додумаются, они могут достигнуть середины площадки для гравилетов и учинить тут настоящее опустошение. Надо было срочно отвлечь их внимание, иначе можно было потерять все машины, ради которых мы предприняли этот маневр.

К счастью, в управлении гравилетом и я поднаторел за два года, и Чернуха тоже, и другие члены команды. Поэтому мы, не сговариваясь, заняли места пилотов в двух разных машинах, и, выбрав рычаги управления сферой Шерстюка, почти синхронно взмыли в воздух.

Без запуска бортового электропитания невозможно ни рацию включить, ни внешний громкоговоритель, поэтому с Чернухой нам пришлось общаться по старинке, как общались первобытные охотники, загоняя мамонта.

– Не пытайся держать со мной одну высоту! – крикнул я, сдвинув стекло пилотской двери. – Зависни здесь, и ничего не делай, а я попытаюсь запустить турбины.

– Как? – спросила Чернуха.

– По методу Хая, – ответил я.

Два года назад Вершинскому удалось запустить турбины такого же гравилета, угнанного нами с этой же площадки. Причем, тогда это было несравнимо сложнее, так как любой летательный аппарат, взмывший выше определенной отметки, тут же брала на прицел ближайшая донная платформа. Теперь платформ не было в прилегающей акватории и я мог совершить любое число попыток, не ограничиваясь по времени.

Я подтянул рычаг управления сферой привода, уводя гравилет все выше и выше, пока холод и затрудненность дыхания не подсказали мне, что пора остановиться. Тогда я перевел стартерный ключ в положение запуска, отметив, что стрелки приборов коротко дернулись, значит аккумуляторы не мертвые, просто почти до нуля разряжены. Убедившись, что пусковая цепь находится в замкнутом состоянии, я резко опустил рычаг антигравитационного привода и машина камнем рухнула вниз. Расчет был простым – набегающий поток воздуха раскрутит турбины вместо стартера, произойдет зажигание и запуск двигателя.

С первого раза, понятное дело, не получилось, поскольку смазка на валах утратила былую вязкость, и ей тоже требовался прогрев. К сожалению ночью без приборов сложно было определять высоту, и если не соблюдать осторожность, можно было на полном ходу впилиться в землю. Чтобы этого избежать, я вытянул рычаг заранее. Это уменьшало период разгона, но давало хоть какую-то уверенность, что я не расшибусь в лепешку.

Сделав пять таких экстремальных маневров, я, наконец, услышал знакомый свист и понял, что на правильном пути. Турбины покрутились, смазка вернула вязкость, лопатки разогнались до нужной скорости, что и порождало звук, похожий на свист работающей турбины, только потише.

Не давая валам остыть, я снова взмыл как можно выше, и уронил гравилет в крутое пике. На этот раз компрессии хватило, газовая смесь хлопнула, затем еще, еще, наконец, зашумела, запыхтела, засвистела, формируя устойчивый фронт горения. Тут же генератор дал ток, приборы ожили, осветив кабину приятным желтоватым светом. Первым делом я бросил взгляд на индикатор заполнения водородных ячеек и с радостью отметил, что стрелка указывает на девяносто пять процентов, что могло покрыть все наши нужды на три дня. Затем я включил локатор, определил местоположение Чернухи, занял тот же эшелон и приблизился к ее гравилету на малом ходу. Турбины теперь перекричать было бы затруднительно, поэтому я включил громкоговоритель и произнес:

– Я буду маневрировать, держать интервал, а ты заберись в десантный отсек и размотай с лебедки трос для подъема грузов.

Повернув поисковый прожектор, я заметил, как Чернуха кивнула и перебралась из кабины пилотов в десантный отсек. Через минуту она показалась в проеме люка, держа в руке трос с увесистым грузовым карабином на конце.

Пришлось осторожно подлететь еще ближе, чтобы она смогла забросить конец троса ко мне в десантный отсек. Когда это удалось, я осторожно перегнулся через край люка и прицепил карабин за стойку шасси.

– Включи зажигание! – произнес я в микрофон громкоговорителя. – Когда потяну, наступи на педаль рулей так, чтобы машина держалась ровно за мной по курсу, а не шла боком. Когда турбина запустится, включишь громкоговоритель и сообщишь.

Выдав все инструкции, я направил гравилет на север, осторожно выбрал провис троса, а затем начал увеличивать тягу турбин. На скорости в сто пятьдесят километров в час понадобилось чуть больше минуты, чтобы запустить турбину и на втором гравилете. Я отстегнул трос, и Чернуха затянула его обратно лебедкой.

– Рацию включи! – попросил я.

В эфире общаться было намного проще, и мы с Чернухой, скорректировав действия, сформировали тактическую пару, где я был ведущим, а она ведомым. Водородные ячейки ее машины были заполнены на девяносто процентов. Описав дугу боевого разворота, мы активировали систему ракетной подвески, пронеслись в сотне метров над гребнем Горы Циклопов и слаженным залпом четырех ракет разметали остатки патрульников. К сожалению, штатных радаров, засекающих биотехнологические метки, во времена постройки этих гравилетов еще не было, так что понять число оставшихся целей мы могли только по радару ружья. Но и это нормально. Прицел показал, что с нашей стороны реки мы уничтожили всех тварей, но на противоположном берегу, в полутора километрах от нашего лагеря, формируется отряд подкрепления из сотни патрульников. Но закончить формирование они не успели, мы нанесли превентивный воздушный удар ракетами, а затем добили остатки тварей из пулеметов. Ночью стрелять трассирующими очередями было одно удовольствие, так что мы не только расчистили от тварей все близлежащие территории, но так же подзарядили аккумуляторы от турбин и подняли себе настроение.

Вернувшись к лагерю, я попросил Чернуху меня прикрывать с воздуха, а сам посадил гравилет на поляне, где осталась ракетно-бомбовая установка с опустевшей кассетой, и принялся собирать наши пожитки, складывая их в десантном отсеке. Сегодня идея заночевать на открытой местности показала свою полную несостоятельность, так что следовало поискать другие решения. Самым простым, чтобы не городить огород посреди ночи, мне показалось переночевать прямо в воздухе. Поскольку привод Шерстюка не требовал никакой энергии, чтобы держать машины в воздухе, мы могли их свести бортами, жестко скрепить тросом, чтобы они не бились одна о другую, разложить спальники в свободном десантном отсеке и переночевать там не хуже, чем в палатке. Утро вечера мудренее, и при свете дня можно будет обсудить все варианты безопасного проживания.

Когда я объяснил Чернухе суть своей идеи, она мягко мне сказала, что я склонен все усложнять, и нет никакой необходимости стягивать тросами два гравилета. Два нам нужны были для более основательного господства в воздухе, тогда как теперь, отбившись от тварей, мы можем одну машину оставить, где взяли, а другой пользоваться. Это позволит сэкономить водород, а если понадобится, мы всегда можем задействовать и второй гравилет, так как аккумуляторы уже в достаточной степени зарядились от работы турбин, и их точно хватит для повторного запуска.

С этим было трудно не согласиться. Оставить на площадке мы решили мою машину с вещами, а гравилет Чернухи я прицепил тросом к стальной трубе, чтобы нас не унесло в море утренним бризом, и забрался к ней в десантный отсек. Чернуха подняла машину, насколько хватало длины троса, и, погасив турбину, присоединилась ко мне.

Чтобы не спать на жестком полу отсека, мы без затей поставили внутри палатку. Ветра внутри не было, а значит, не было смысла прибивать ее кольями, достаточно было надуть газом внешнюю формирующую оболочку. Получилось не хуже, а даже лучше, чем на земле, только слегка покачивало. Но это, как ни странно, даже добавляло уюта. Можно было представлять себя за облаками, в будуаре воздушного замка с прекрасной принцессой в объятиях.

Мы снова забрались в один спальник и, оставив лампу светить в четверть накала, прижались друг к другу. После пережитого сон не очень-то шел, мы не слабо взбодрились, бегая по горам, реанимируя давно брошенные гравилеты, а потом еще колотя с воздуха по патрульникам. Чернуха прижалась щекой к моему плечу, я гладил ее по волосам, и мы оба наслаждались неожиданно обретенной безопасностью. В Черном море не осталось ни одной твари, способной причинить нам вред, пока мы висим между землей и небом. Это было удивительно, даже более спокойно, чем на базе, где в любой момент всех могли поднять по тревоге.

Только через час Чернуха, окончательно расслабившись, уснула, положив голову мне на грудь, а я еще какое-то время слушал, как посвистывает легкий ветерок в опорах шасси, а затем и сам уснул, убаюканный этим звуком.

Глава 12. «Демон»

Три дня мы с Чернухой провели, как Адам и Ева в раю, с той разницей, что Адам и Ева, как мне кажется, сексом в раю не занимались. Мы купались вволю, питались рыбой, летали на гравилете в горы, а там красиво так, что аж голова кружится. Бродили по буковым лесам, целовались у водопадов, а в последний вечер перед прибытием Вершинского Чернуха сплела мне венок на голову из луговых цветов.

Честно говоря, иногда казалось, что ничего мне больше не надо, что мы могли бы так прожить целую жизнь, полную счастья, состариться вместе и умереть в один день. Но это, конечно, была иллюзия. Все наше беззаботное состояние зижделось на очень прочном фундаменте, построенном не нами, а Вершинским. Этим фундаментом была принадлежность к отряду охотников. Отбери у нас гарпунные карабины, ракетные ружья, батиплан, бомбовую установку, мы бы никогда сюда не добрались даже, не говоря уже о возможности безбедно тут жить. Так что, как бы ни было нам тут приятно, надо понимать и свою долю ответственности, а значит, нельзя эти три дня воспринимать иначе, чем в качестве небольших каникул.

Конечно, мы с Чернухой, не говоря об этом друг другу, неизбежно думали о том, как оно все закончится, и что будет потом. Смогу ли я, ради ответственности перед Ксюшей разорвать несоизмеримо более приятную для меня связь с Чернухой?

Но меня этот вопрос интересовал намного глубже, чем его могла поставить перед собой Чернуха.

В последний день она решила оставить меня наедине с собой, нырнула, чтобы поднять батиплан, а я остался один возле палатки и начал раздумывать, победит во мне эгоизм или ответственность. Точнее с этим как раз все было понятно, я больше хотел понять, в чем именно моя ответственность перед Ксюшей вообще заключалась. Если как следует копнуть, можно было прийти к простому, и довольно страшному выводу, что суть этой ответственности состояла лишь в том, что Ксюша меня выбрала.

Раньше, ну, еще год назад, у меня совсем иное представление было об этом, даже после того, как Чернуха разделась передо мной на песчаном пляже Азовского моря, а у меня не хватило сил ее остановить. Мне тогда казалось, что я долго за Ксюшей ухаживал, пялился на нее постоянно, при любой возможности, откровенно о ней мечтал и фантазировал, и она, чтобы не делать мне больно, ответила на мои ухаживания. Такой ее шаг накладывал на меня огромную долю ответственности. Так я считал.

Но постепенно это представление все больше и больше начало расходиться с реальностью, и в какой-то момент накренилось так сильно, что вот-вот упадет. Дело в том, что в поселении пялились на Ксюшу абсолютно все мальчишки и даже часть девчонок. Ухаживать за ней тоже пытались многие, особенно кто был посильнее меня. Но в тот самый день, когда мы нашли Вершинского на отмели в устье реки, примерно за час до этого, Ксюша мне открытым текстом сказала, мол, расслабься, хватит пялиться и ухаживать, я тебя уже выбрала. Я тогда очень счастливым себя почувствовал, как ребенок, который без всяких истерик заглядывался на игрушку в витрине магазина, никогда ее не выклянчивал у родителей, потому что знал ее слишком высокую цену, а потом, вдруг, совершенно неожиданно, обнаружил ее в коробке под елкой. Так я себя ощутил от признания Ксюши.

На следующий день она разбилась о скалы, и мне надо было принимать решение, оставить ее мертвой, или дать Вершинскому возможность ее реанимировать при помощи совершенно непонятного мне реликта. Какое, к дьяволу, решение я мог принять на следующий день после признания девушки, о которой мечтал весь поселок, а получил только я? Какой идиот в такой ситуации станет говорить о взвешенности решений о об ответственности за них? Это все равно, как ребенку, нашедшему под елкой вожделенную игрушку, на следующий день предложили бы выбор, хорошо учиться в школе и слушаться маму с папой, или вернуть игрушку обратно в магазин. Какой адекватности в таком состоянии можно от человека ждать? Возможна ли она вообще в такой ситуации?

Но и это не вся глубина, на которую я копнул рассмотрение данного вопроса. Меня интересовала еще более жесткая формулировка. Если бы Ксюша сказала, мол, мне без разницы с кем быть, я все равно себя трогаю, как батарейки заряжаю, и не важно кто на меня при этом смотрит, лишь бы смотрел и возбуждался, передавая свое возбуждение мне, какой выбор я бы в этом случае сделал, зная, что любой выбор ее не ранит? Другими словами, я силился понять не что нужно Ксюше или Чернухе, а что нужно мне самому.

Такая постановка вопроса вообще для меня была внове. Всю свою осознанную жизнь я делал не что нужно и хочется мне, а лишь что положено, нечто важное для всеобщего блага, для процветания поселения, исполнял бесчисленные правила, постоянно следовал чужой воле. Поэтому мое представление об ответственности включало именно умение задвинуть свои хотелки ради чужих надобностей, более весомых, как мне казалось. Пока дело касалось выживания ребят в поселке, все стояло на местах, в должном порядке, поскольку я с детства впитал концепцию меньшей стоимости одной жизни в сравнении с многими, и уж точно меньшей ценности желаний одного человека в сравнении с потребностью группы.

Но вот, мои усилия увенчались успехом, все ребята спасены, в существовании поселка отпала необходимость, община, вместе с общими интересами, распалась на множество отдельных личностей, каждая из которых вполне способна нести ответственность за себя, не перекладывая ее на других. Выходило, что теперь любая моя хотелка становилась совершенно равноценна любой чужой, и этот поразительный вывод я сделал именно в три дня наших с Чернухой волшебных каникул. Я словно потерял ориентир, даже больше, потерял смысл, почему я должен жертвовать своей радостью ради чужой. Чем чужая ценнее моей? Мне было понятно, почему и зачем надо отдать свою кассету с гарпунами бойцу, занимающему более выгодную тактическую позицию, но почему я должен отдать кому-то свою радость, я полностью утратил всякое понимание.

В какой-то мере это меня даже пугало. Голос внутри меня говорил, пугал, мол, такой подход может далеко завести, и ты, привыкнув к своей равноценности, через какое-то время других вообще в грош перестанешь ставить. Посчитаешь, что ты равноценен другим в малом, затем в чем-то большем, а потом недалеко и до мысли, что чьи-то интересы вообще менее значимы, чем твои.

Может и так, но пока до этого было далёко, пока мне с трудом удавалось себя убедить, что надобности Ксюши не более весомы, чем мои. С таким трудом, что чаще всего не получалось себя убедить в этом вовсе.

Вот, Ксюша. У нее крышу сорвало от реликта, это уже всем ясно, включая Вершинского. Еще год назад ее поведение начало выходить за рамки нормального для человека, к примеру, она спокойно могла выйти из палатки голой, и ей уже не получалось объяснить, почему этого делать нельзя. На все объяснения она могла на честном глазу ответить, что это не ее проблемы, а проблемы тех, кому лень отвернуться, если не нравится смотреть на голую женщину. То есть, она даже не пыталась пожертвовать хоть каким-то своим удобством или надобностью ради комфорта других. Она считала свой и чужой комфорт совершенно и полностью равноценными.

Затем становилось все хуже и хуже. Говорить об этом с Вершинским я не хотел, но сам понимал, что причина потери Ксюшей адекватности кроется совсем не в том, что принято называть «звездной болезнью», хотя Чучундра именно так и считал. Ксюше плевать было на ее исключительность, она и пользовалась ей, при надобности, без всякой охоты. Дело было в другом реликт в крови как-то менял весь метаболизм организма, заставлял его, подобно наркотику, очень сильному, работать на повышенных оборотах.

Когда я сам впервые принял крошечную дозу реликта, я ощущал это в виде неконтролируемой агрессии. Сидишь, все нормально, вдруг кто-то слово сказал, и у тебя столько адреналина вылетает в кровь, что ты реально превращаешься в зверя, пока не продышишься как следует. То есть, реликт как бы все усиливал, все, что и так есть, даже то, что в тебе очень мало, и ты этого сам не способен заметить, оно все равно вылезает, и становится заметно окружающим. Скорее всего, это касалось не только адреналина, но и любой гормональной и нервной активности, потому что Ксюшу довольно быстро начало уводить во вполне конкретную сторону.

Даже до встречи с Вершинским я замечал в Ксюше некоторую долю эксгибиционизма. С одной стороны она постоянно меня одергивала, если я на нее пялился, особенно на грудь, с другой стороны, словно специально, принимала такие позы, когда не пялиться на нее стоило огромных усилий. Впервые она легла со мной только после реанимации реликтом, это тоже фактор. Она призналась, что выделила меня из среды мальчишек за день до реанимации, у меня попросту не было времени узнать, как она после признания станет ко мне относиться. В полдень она сказала, что выбрала меня, а на следующий день после полудня у нее уже реликт в крови. Получается, у меня не было ни малейшего способа понять, от чего так резко изменилось отношение Ксюши ко мне, от ее признания, или от полученной дозы реликта.

Казалось бы, какая разница? Имеют ли значение причины поведения других людей, если само поведение полностью устраивает? Я точно могу сказать, что для меня они значения не имеют. Я не телепат, я никак не могу узнать, кто и что обо мне думает, а пытаться угадать мысли по поведению, задача сомнительная, поскольку наше поведение с мыслями не связанно прямой причинно-следственной связью. Мы можем подумать и сделать, можем подумать и не сделать, можем подумать, и сделать прямо противоположное, а можем сделать вообще не думая. Мысль в одной реальности, поведение в другой.

К примеру, взять поведение – целует вас женщина. Что вы можете сказать о ее мыслях при этом? Ничего. Кажется, что по характеру поцелуя можно безошибочно определить отношение, но это уж точно дудки. Это не от вашего чувствования зависит, а от актерских способностей женщины. И выходит, что любая попытка понять чужие мысли, это не более, чем попытка их выдумать. Можно одни выдумать, можно другие, а женщина как целовала вас, так и целует. Пустое это. Весь вопрос только в одном – нравится вам ее поцелуй или нет.

Да, если чужое поведение меня устраивает, если мне оно приятно, мне без разницы, что человек при этом думает и какие причины его на это поведение побудили. Но если поведение меня не устраивает, то тут все меняется. Тут хочется причины понять, докопаться до них, чтобы устранить. Ксюшино поведение меня уже год не устраивало. Но тут и копать особо не надо, я прекрасно понимал, что дело именно в реликте, что он в ней усиливал безобидные мелочи. К примеру, безобидная страстишка покрасоваться, превратилась под влиянием реликта в жесткую степень эксгибиционизма, когда Ксюша дня не могла прожить, чтобы кто-то где-то не застал ее голой, и секс ей не приносил удовольствия, если я не смотрел на нее, пока она себя трогает.

Чем дальше, тем больше это все напоминало кормление какого-то жуткого демона, вселившегося в Ксюшу, управлявшего ей теперь. Кормить его надо было перекрученными до уродливых форм желаниями, перегретыми до безумия эмоциями, отторжением от и любых человеческих норм и даже от самого рода человеческого.

Мысль о демоне привела к вопросу, чтобы я сделал, если бы Вершинский тогда именно это мне предложил. Если бы он сказал, мол, вот, умерла твоя Ксюша, разбилась, но если ты будешь хорошо себя вести и ни в чем мне не станешь перечить, я проведу ритуал из черной книги, в Ксюшу вселится демон, и она будет почти как живая, сможешь любить ее, заниматься с ней сексом, а еще она станет пуленепробиваемой. Тут ведь ершу понятно, что при такой постановке вопроса я бы точно отказался и похоронил бы Ксюшу у реки на лугу цветущего клевера. Но постановка вопроса была иной. Без упоминания демона. Очень наукообразной, с квантовыми всеми делами. Но суть-то та же. Можно назвать что-то сгустком темной материи, квантовой флюктуацией, лептонной структурой, а можно то же самое назвать демоном. Вопрос же не в названии, а именно в сути.

В этом была основная загвоздка – в этой истории я был целиком виноват. Можно было похоронить Ксюшу тогда, сохранить о ней память, и жить дальше жизнью убитого горем мужчины. Это нормально. Куда более нормально, чем происходящее теперь.

Я не знал, сколько в Ксюше осталось от Ксюши, которую я любил. По большому счету, реанимация реликтом изменила ее до неузнаваемости. До этого она не позволяла мне к себе прикоснуться толком, и одергивала, если я на нее пялился. В первую же ночь после реанимации Ксюша позволила мне все, что я хотел. А потом и еще и еще, становясь все более ненасытной, пока это не переросло в состояние, когда один мужчина вообще не в состоянии был ее удовлетворить, и ей приходилось самой подкидывать топливо в это горнило.

Если все, что произошло с Ксюшей после реанимации, вся ее жадная сексуальность, направленная поначалу на меня, была ничем иным, как наркотическим влиянием реликта, то единственной ответственностью, лежащей на мне, была моя вина в случившимся, мой выбор из предложенных Вершинским вариантов. Но тогда вставал резонный вопрос, перед кем я нес ответственность за свой выбор? Перед демоном, раз от Ксюшиной личности ничего после реанимации не осталось?

Если я нес ответственность перед демоном, уничтожившим Ксюшину личность, то не пошел бы он синим морем, да пенным фарватером? Но как это выяснить, я не знал. Я подозревал, что Вершинский что-то знает об этом, что у него есть ответ на этот вопрос, иначе он не стал бы мне предлагать выбор с реанимацией Ксюши с таким надрывным драматизмом, как было тогда. Теперь я подозревал, что в жизни Вершинского нечто подобное тоже случилось, что он кого-то так попытался спасти, но получил то, что теперь получил я.

Одно я знал точно – реликт ужен не отпустит Ксюшу никогда. Без него у нее наступала смерть. И это тоже очень походило на одержание демоном, когда тот, вселившись в тело, придавал мертвецу признаки жизни, а после изгнания оставался лишь хладный труп.

В общем, к прибытию Вершинского я полностью созрел расспросить его по этому поводу. Теперь это было для меня намного важнее, чем раньше, поскольку себя я в жертву своему выбору и его последствиям готов был принести, а Чернуху нет.

Вдруг у меня ёкнуло сердце. В душу мою начало закрадываться подозрение, что моя история – это в какой-то мере история человечества. Что реликт повлиял на развитие, точнее на крушение, цивилизации так же, как он повлиял на развитие, точнее на кризис, наших с Ксюшей отношений.

Я аж поднялся на ноги и сделал пару кругов вокруг гравилета, настолько от этой мысли меня проняло. Вспомнился странный сон, где бойцы, накачанные реликтом по самые брови, двигались боевой шеренгой через руины города с мечами в руках. Конечно, это могло быть просто сном, бредом дремлющих нейронов мозга, но что-то мне подсказывало – это не так. В первую очередь об этом говорили мечи. Точнее их форма. Дело в том, что сам бы я такую форму мечей точно не придумал, ни на осознанном, ни на подсознательном уровне. Для меня меч – это как на гравюрах у рыцарей, с острием, с четкой гранью, с гардой у рукояти. Но в моем сне мечи скорее походили на широкие лопасти от древнего вертолета, и я точно знал, что мечи эти имели напыление из реликта, чтобы можно было разрубить все на свете. С чего я это взял?

На самом деле ответ на этот вопрос мог быть один – я где-то когда-то о чем-то подобном слышал. Причем, в неосознанном возрасте, года в четыре, может и раньше. Когда я об этом узнал, в моем восприятии сформировался яркий, эмоционально окрашенный образ. Возможно, судя по форме мечей во сне, я даже не услышал об этом, а увидел стереоснимок или видео. Но мы же мало помним что-то, происходившее до пяти лет, вот и я забыл, лишь во сне оно снова всплыло.

Мне сделалось страшно. Не от того, что сам я не мог вспомнить обстоятельств, при которых воспринял этот жуткий образ, а по причине амнезии всей нынешней цивилизации. В истории человечества явно, очевидно, был некий странный разрыв, от начала двадцать первого века и до событий после Большой войны. Сотня лет, за которые ничего не случилось. Ничего такого, о чем можно было бы написать в школьном учебнике истории. Словно в начале двадцать первого века человеческая цивилизация достигла абсолютного максимума, все изобрела, все исследовала, прожила пару сотен лет в состоянии абсолютного счастья, а затем вдруг, ни с того, ни с сего, случилась Большая война. Это было, по меньшей мере, странно, но никого особо не удивляло, потому что мир стал таким, что в нем удивлению не осталось места. Ужасу место было, желанию выжить тоже, даже подвигу место нашлось, а вот удивлению нет. Всем стало плевать на историю. Резко, как по команде.

Возникло серьезное подозрение, что мой сон значит много больше, чем просто сон. Он означает, что я в раннем детстве мог что-то такое видеть. Конечно, не воочию, но на видео или на снимке точно. Если это действительно так, значит, могли остаться какие-то другие носители с подобными записями, проливающими свет на события минувшей пары столетий. Ну и сон этот навевал подозрения, что в случившемся крахе цивилизации важную, а может и главную, роль сыграл реликт. То, что его было много, сомнений уже не возникало, как и в том, что его использовали не только в качестве брони и источника энергии, но и для создания неуязвимых бойцов, обладающих нечеловеческой силой. Как Ксюша. Если таких, как она, утративших связь с человеческими нормами и моралью, было много, то реликт в их крови мог разрушить мир так же, как реликт в крови Ксюши разрушал наши отношения.

Я решил по возможности заняться выяснением обстоятельств гибели мира. Затем вернулась Чернуха, ошвартовав батиплан у свободного пирса, а еще через час прибыл Вершинский.

Он заранее предупредил нас на волне, принимаемой гарнитурой, видимо, опасаясь, а значит предполагая, застать нас за чем-то интимным. На самом деле у меня и до этого возникали мысли, что Вершинский специально продумал эту миссию так, чтобы мы с Чернухой на три дня остались наедине, но теперь я в этом подозрении значительно укрепился. У меня начало формироваться мнение, что он хочет разделить нас с Ксюшей, но не в приказном порядке, а именно под видом сложившихся обстоятельств. Меня не слабо заинтересовало, какой квест он в таком случае придумал для Ксюши, ведь провернуть подобное в одностороннем порядке совершенно немыслимо. На данный момент я решил вынести за скобки попытку оценки действий Вершинского в морально-этическом контексте. С этим у него вообще проблемы, как у всякого уважающего себя маньяка. Тут главное не нахвататься его методов, и самому маньяком не стать, меня эта стезя ничуть не прельщала.

Когда тяжелый транспортный гравилет под управлением Вершинского опустился неподалеку от ошвартованного батиплана, я наблюдал за посадкой в бинокль. Первым с порога бокового люка спрыгнул Бодрый, затем Ксюша, и он ее поймал на руки. Она рассмеялось, а затем игриво щелкнула Бодрого по носу. Бодрый ее опустил на землю, и они вдвоем начали вытаскивать контейнеры из отсека.

Я крякнул от удивления. Нет, не от ревности, а именно от удивления. Я Ксюшу такой уже год не видел, я забыл, когда она вообще смеялась или хотя бы улыбалась. А уж чтобы по носу, и чтобы игриво – это уж прямо чудеса.

Я оставил Чернуху присматривать за нашим гравилетом, в который мы заранее собрали все пожитки, и направился встречать команду. Они меня заметили, когда я выбрался из зарослей тростника на левом берегу реки.

– Добро пожаловать! – поприветствовал я прибывших.

Бодрый помахал рукой, а Ксюша с разбегу бросилась мне на шею. Ее было не узнать. У меня сердце ёкнуло от промелькнувшей мысли, что ее поведение может быть обусловлено тем, что Вершинский каким-то образом умудрился избавить Ксюшу от реликта, изгнать демона, и она, при этом, осталась жива. Было в ней многое от той Ксюши, за которой я ухлестывал больше двух лет назад. Но наваждение длилось лишь миг – слишком крепкими для обычной девчонки оказались объятия.

Ксюша чмокнула меня в щеку и спросила:

– Как вы тут?

– Да по- всякому, – ответил я, растерявшись. – В первую ночь на нас тут так земноводные насели, что пришлось спереть гравилет за Горой Циклопов и ночевать в небе.

– Прикольно.

– Да, как в заоблачном замке, – ответил я.

Вообще-то я совершенно намеренно сказал эту фразу. Что-то вроде теста на Ксюшину реакцию. Ну не может нормальная любящая женщина пропустить мимо ушей, когда речь идет о сравнении ночи, проведенной с другой женщиной, с заоблачным замком.

Но Ксюша не отреагировала. Вообще никак. Просто взяла меня за руку и потянула к гравилету, через акриловое окно которого за нами наблюдал Вершинский.

Из люка выбрался Чучундра и, при виде меня, чуть заметно опустил взгляд. Я сделал вид, что не заметил. Все вели себя странно, кроме, наверное, Бодрого. Но тому хоть что – трава не расти. Попахивало какой-то лютой интригой, причем, направленной откровенно против меня. Или, может быть, как раз наоборот, откровенно в моих интересах, которых я сам пока не понимал. Честно говоря, я не верил, что кто-то из ребят мог меня подставить. Что-то тут было пока для меня непонятное.

Наконец, выбрался из гравилета Вершинский.

– Где Чернуха? – спросил он меня таким тоном, словно мы с ним пару часов назад расстались.

– Лагерь охраняет, – доложил я.

– Есть от кого? – Вершинский поднял седую бровь.

Я рассказал о высадке незнакомцев, показал следы их пребывания, а так же рассказал, какие именно корабли были угнаны.

– Так-так… – Вершинский задумался. – Визитеров с материка мы как-то не предусмотрели. Надо ввести на обеих базах и на баллистическом терминале в Симферополе радиолокационное сканирование и воздушное патрулирование. А то растащат все к дьяволу. И маячки поставить. Бодрый, у нас далеко упакованы маячки?

– У нас все упаковано самым рациональным образом, – ответил Бодрый. – Доставать?

– Да, с десяток. Чучундра, установи их скрытым порядком на самых перспективных, в плане возможности восстановления, кораблях. Бодрый, Ксюша, помогите Долговязому и Чернухе перетащить все из лагеря.

– Нет надобности, – с усмешкой ответил я. – У нас все в гравилете.

Вершинский снова поднял брови от удивления. На этот раз обе.

Я связался с Чернухой и попросил ее перегнать наш гравилет сюда. Она с этим справилась за пару минут, потому что за три дня у нас с ней было достаточно времени, чтобы поупражняться в пилотировании без надзора, приказов и окриков. Такое обучение, зачастую, приводит к более заметному результату, чем можно достичь под давлением.

В качестве угощения Чернуха привезла свежей ставридки, нажаренной для всех. Это даже у Вершинского вызвало заметное воодушевление. Мы расселись вокруг импровизированного стола, совместив еду с проведением военного совета.

– Все понимают, почему я не мог сбросить батиплан с баллистика сразу у островной базы, на которую вам предстоит отправиться?

– Потому что, в отличие от Турции, там некому принять груз, – ответил я.

– Верно. Если скинуть сначала батиплан, его торпедируют раньше, чем вы высадитесь и сможете его прикрыть в качестве боевых пловцов.

– Разве его можно торпедировать? – удивился Бодрый. – Он же из этой хрени…

– Из реликта, – напомнил Вершинский.

– И не целиком, – добавил я. – Только обшивка покрыта. При этом камеры, датчики и лопатки маневровых турбин остаются уязвимы.

– А толку тогда? – Бодрый пожал плечами.

– Толку до фига, – ответил я и рассказал, довольно красочно, что нам пришлось пережить в Балаклавской бухте и как хорошо показал себя «Толстозадый».

Над новым названием все поржали, даже Вершинский.

– На самом деле камеры и датчики представляют собой сменные модули, – рассказал он. – Их легко извлечь, легко поставить исправные, и у вас они будут в достаточном количестве, места много не занимают. Но с лопатками турбин все похуже. Один из батипланов, по моему недочету, уже получил подобное повреждение, и я не нашел способа его исправить. Каналы турбин довольно узкие, а снаружи реликт, его резаком не взять. Похоже, к валам не пробраться, не досмотрели это инженеры «Хокудо».

– На какой дистанции вас торпедировали? – напрямую спросил я.

– Не торпедировали. Это была мина океанского класса, двенадцать тонн нитрожира. Взрыв произошел почти точно под днищем, на дистанции сто метров.

– По этим данным представления не составишь, – прикинул я. – Слишком мощный взрыв, слишком близко, и предел прочности не понять.

– В том и беда, – согласился Вершинский. – У самого какие наблюдения?

Я рассказал, на каких дистанциях от нас взрывались патрульные торпеды, не повредив маневровые турбины батиплана.

– Не, ну так можно охотиться! – с удовольствием заметил Чучундра. – Это всяко лучше, чем обычный батиплан.

– Лучше, в первую очередь, тем, что убить вас не получится в любом случае, – Вершинский поднял палец, привлекая к сказанному наше внимание. – Ослепить да, обездвижить тоже да. Но не убить.

– Толку мало… – снова протянул Бодрый. – Ну, выживем мы при взрывах, а потом что? Лежать на дне, пока кислород не кончится?

– Кислород не кончится, – напомнил Вершинский. – У вас на борту реликтовая силовая установка, она проработает дольше, чем вам осталось до старости, и будет разлагать воду на кислород и водород. Кислорода хватит. Воды тоже, так как система и в качестве опреснителя прекрасно работает. Для еды на борту будет запас концентратов. Не вкусно, но продержитесь долго.

– Финал-то какой? – спросил Бодрый.

– Финалов несколько, – без особой охоты ответил Вершинский. – Вариант первый – отправляете на сателлит гиперволнновой сигнал бедствия, я его принимаю, и думаю, как объяснить происходящее адмиралтейству. Если со мной что-то вдруг случится, я не молод уже, сигнал примут на базе и предпримут все меры, чтобы вас вытащить. На это я оставлю после себя исчерпывающие инструкции. Чем этот вариант плох настолько, что его лишь при всяком отсутствии других путей можно применять?

– Реликт, – коротко ответил я.

– Верно. – Вершинский кивнул. – На настоящий момент все члены команды в полной мере понимают, почему я держу само существование реликта в тайне от адмиралтейства. Сомнение в правильности моих действий хоть у кого-то есть?

– Можно уточнить? – спросил я в наступившей тишине, – нарушаемой лишь плеском волн о пирс.

– Валяй, – разрешил Вершинский.

– Опасность раскрытия тайны реликта заключается не в том, что у нас есть условно неуязвимый батиплан?

– Да, дело в том, что реликт делает с человеком, если переборщить с дозой, – глядя мне в глаза ответил Вершинский. – Да, Чайка тому яркий пример. Она умничка, держится, хотя ей очень нелегко, и тем, кто рядом, не легко тоже. Но не все обладают столь крепкими принципами, как у нее и у вас. Кто-то может податься соблазну.

Я вспомнил, как в ночь принятия мною дозы реликта сам задумался о захвате мира. Крышу реликт сносил будь здоров как, особенно при первых приемах. Затем я вспомнил сон, и, сам того не ожидая, о нем рассказал.

Вершинский нахмурился.

– Честно говоря, я ничего об этом не знаю, хотя намного старше вас. Я встречал много людей, переживших начало войны, включая моего отца, но никто из них никогда не рассказывал о том, что до нее было. Я даже встречал человека, Бориса, который принимал участие в первых стычках с биотехами. Но он тоже рассказывал о начале войны, но не о том, что было до нее. У меня это тоже вызывает недоумение, но раскопать я ничего не смог. Твой сон, действительно, может указывать на наличие где-то носителей информации о довоенном времени. Но если ты не помнишь, где мог это увидеть, это тоже путь в никуда. Дело в другом. Если вы все в достаточной мере понимаете, что судьбу Чайки никто не должен повторить ни ради чего, то вы понимаете важность секретности.

– Адмиралтейство не удержится от того, чтобы накачать реликтом бойцов и бросить их на расчистку океана от платформ, – спокойно произнес Чучундра. – Но разве им нельзя объяснить, что реликта мало, и что последствия ужасны?

– То, что вам кажется ужасным, не впечатлит адмиралтейство, – жестким тоном произнес Вершинский. – Для них проблемы Чайки, Долговязого, да и всех нас покажутся несущественными.

Он был прав, и мы умолкли.

– Второй вариант вашего спасения, это Чайка. – продолжил Вершинский. – Она может в одиночку вести бой с тварями, прикрыть вас, пока вы покидаете шлюз, а дальше вы уже совместным огнем можете многого добиться. Но это вариант крайний. Потому что при высокой ударной нагрузке Чайка будет вываливаться из реликтового периода, ей нужна будет дополнительная доза, а запас реликта в ее наруче не вечный. Третий вариант, самый крайний. Он применим только в том случае, если не получается отбиться при помощи Чайки. Тогда она открывает наруч, достает реликт, Долговязый всем делает минимальную инъекцию, он это умеет, и все, пользуясь временной неуязвимостью, добираются до берега.

– Звучит жестко. – Бодрый поежился.

– На настоящий момент все могут отказаться от миссии, даже Чайка, – сообщил Вершинский.

– Не, это я так… – Бодрый помотал головой.

– Забросить батиплан с лайнера мы не можем, – прикинул Чучундра. – Значит, пойдем своим ходом?

– Да. – ответил Вершинский. – Для этого Долговязый с Чернухой предприняли переход. Им было запрещено использовать любое оружие, кроме ультразвуковой пушки, но они дошли до назначенной точки. Как думаете, есть шансы прорваться при намного более сильном натиске биотехов?

– Если можно будет использовать все огневые средства, прорвемся, – ответил я.

– Я наладил на турецком заводе выпуск всех боеприпасовдля этого батиплана, – произнес Вершинский. – Недостатка в них нет, и на базу я смогу их забросить с баллистика любое количество. Но на борту их столько, сколько есть. Разбазаривать не получится.

– Прорвемся, если все время переть на маршевом, – прикинула Чернуха. – Фактически, нам надо будет уничтожать только тех тварей, которые случайно окажутся на нашем пути, другим нас не догнать, и даже на перерез не выйти.

– Причем, ультразвуковая пушка лупит достаточно далеко, – добавил я. – Это еще сэкономит боеприпасы.

– Хорошо. – Вершинский кивнул. – Тогда выход сегодня до темноты. Черное море пройдете, Дарданеллы тоже, они расчищены. Трудности начнутся в Средиземке. На последнем форте я дам команду вас пропустить, сообщу об испытании нового батиплана. Ну и все, дальше сами. Чучундра, ты становишься капитаном корабля, но внимательно слушай Чернуху, от ее сноровки успех миссии зависит больше, чем от тактики, стратегии и огневых средств. Прорветесь до островной базы, будет легче.

– Да уж! – Бодрый растянул рот в улыбке. – С новым снаряжением дадим тварям чихнуть как следует.

Я понял, что содержимое выгруженных контейнером может меня удивить, но пока не стал задавать вопросов. Надо было до темноты еще перегрузить все на батиплан.

Улучшив момент, я жестом показал Вершинскому, что хотел бы перекинуться с ним парой слов наедине. Тот кивнул, и через минуту мы встретились с ним за пирсом.

– Что с Чайкой? – напрямую спросил я. – Она ведет себя почти, как нормальная.

– Сам как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Вершинский.

– Вы отправили меня с Чернухой, чтобы лишить Чайку ее подзарядки с моей помощью? Кто вам об этом вообще рассказал?

– Никто, – ответил Вершинский, и я сразу понял, что он не врет.

Это подтверждало мою теорию, что и он некогда столкнулся с демоническим проявлением реликта в ком-то. Возможно в той, которую он сам любил.

– Ясно, – ответил я, опустив глаза. – Значит, три дня без меня Чайку удовлетворяли Бодрый с Чучундрой по полной программе? Поэтому она успокоилась?

– Мой опыт подсказывает, что вам всем придется это делать, вместе или по очереди. – жестко ответил Вершинский. – И тебе, и Бодрому, и Чучундре, и даже, возможно, Чернухе. Потому что, чем дальше, тем будет хуже. Я это прошел.

– И чем кончится?

– Она уйдет.

– Что значит, уйдет? – уточнил я, понимая, что он говорит не о смерти.

– Ей перестанет вас всех хватать, ее перестанет с вами что-то связывать, и она уйдет, получать то же самое от стихий, от ураганов, штормов, палящего солнца.

Я сглотнул. Не смотря на цветистость фраз, мне это показалось жутким. Демон, вцепившись лапами в мою Ксюшу, готов был утащить ее в темноту. Но, если честно, именно в этот момент я твердо решил с ним сцепиться. Я даже придумал, как.

Глава 13. «Корень зла»

Черное море прошли без происшествий, на маршевом, лишь изредка наблюдая вдали метки патрульных торпед. Запрет на применение всей огневой мощи «Толстозадого» Вершинский снял, и теперь в этих водах нам вообще было нечего бояться.

Место акустика в этом батиплане никто не предусмотрел, по штатному расписанию огневой комплекс был рассчитан на двух стрелков, один из которых, при необходимости, занимался целеуказанием. Поэтому, когда мы с Ксюшей заняли наши кресла за огневыми пультами, Бодрый оказался неприкаянным, как бедный родственник. При его габаритах в тесном пространстве боевого корабля и сунуться-то особо некуда, но я быстро смекнул, как можно направить энергию Бодрого в мирное русло. Я велел ему занять место в арсенале, чтобы он мог оперативно менять кассеты с подводными ракетами и гарпунами для пушки, когда нас начнут теснить при выходе в Средиземку. Однако моему чудесному плану, в результате которого не только Бодрый бы оказался при деле, но и мы с Ксюшей могли надолго остаться наедине, не суждено было претвориться в жизнь. И помешала этому, как ни странно, Ксюша.

– Бодрого в арсенал нельзя, – уверенно заявила она. – Он же мягкий.

Определение было забавным, но мы с Бодрым сразу сообразили, о чем она. Дело в том, что если мы ввяжемся в бой, Чернуха начнет совершать головокружительные маневры, необходимые для атаки и уклонения, резко менять мощность тяги, а то и вовсе переходить с маршевого на маневровые и обратно. Все это сопряжено с неслабыми, порой, перегрузками, выдержать которые можно лишь пристегнутым в кресле. В арсенале же сидеть можно только на контейнерах со снаряжением, и в случае нормальной встряски Бодрый там будет летать, как лягушка в футбольном мяче. Для него это могло плачевно закончиться, тогда как Ксюше оно нипочем. Она-то у нас бронированная, дьявол забери этот реликт.

Крыть аргументы Ксюши мне было нечем, пришлось принять ее правоту и перераспределить судовые роли. Ксюша отправилась в арсенал, а Бодрый занял ее место, пристегнувшись ремнями. Конечно, если брать сугубо практическую сторону дела, то от такой расстановки сил мог быть толк. Хотя из Бодрого стрелок, как из селедки гарпун, но акустик он отличный, и в пылу боя его способность анализировать распределение целей, дистанцию до них, подлетное время снарядов, целесообразность применения того или иного вида оружия в той или иной тактической ситуации, могли повысить эффективность огня больше, чем наличие второго стрелка. К тому же стрелковый комплекс, с его мониторами средств обнаружения и разметки целей, давал ко всему этому не меньше возможностей, чем стандартный пульт акустика. Так что Бодрый сразу включился в работу, и стал гонять энкодером режимы обнаружения и масштабы отображения.

Но была и другая сторона вопроса. Тоже практическая, но не имеющая отношения к возможным боевым столкновениям с биотехами. Мне хотелось пообщаться с Ксюшей наедине. Нет, не выяснять отношения, не пытаться ее в чем-то обвинить, особенно с учетом того, что у меня и у самого рыльце было в пушку, не давить на жалость, а просто понять ее состояние на невербальном уровне. Слова – это просто слова. А посидеть, помолчать, посмотреть друг на друга – это совсем другое, и порой оно может сказать больше любого красноречия. Особенно когда ситуация такова, что для нее в приличном обществе и слов-то особо не выдумали.

Однако при всей назревающей напряженности наших отношений они все же сейчас имели намного меньше значения, чем то, что ждало нас в Средиземном море и в океане.

На траверсе Варны Чернуха сбросила ход на семьдесят процентов от тяги маршевого, и последние сорок пять километров до входа в акваторию базы «Стамбул» мы прошли минут за сорок, постепенно сбавляя скорость. В пяти километрах от входа в Босфор Чернуха перешла на маневровые турбины, а в двух перевела батиплан в надводное положение, как того требовал общий регламент для подводных судов в охраняемой зоне.

Вершинский вышел с нами на связь и велел Чернухе вставить ключ-карту распознавания в гнездо пульта, чтобы нас идентифицировали и провели до самой Средиземки. Сам он в это время передал на базу «Станбул», на базу «Мраморная» и на базу «Стена» протокол «испытаний нового батиплана», согласно которому мы должны были выйти в Средиземное море и провести бой с плотно напирающими тварями для выяснения тактических возможностей нового корабля и экспериментальных видов вооружения. При этом нас должны будут частично прикрывать ракетно-бомбовые установки базы «Стена» и прибрежные батареи Эгейского моря, а затем мы должны как бы выйти из их зоны действия и обкатать батиплан в условиях автономного боя. Затем протокол, наверняка, предусматривал наше возвращение в защищенное Мраморное море, но мы-то уж точно возвращаться не планировали, и у меня не было идей, как это Вершинский объяснит затем в адмиралтействе. Впрочем, это были его проблемы, а не наши. Нас впереди ждало веселье посерьезнее, чем у него.

Мы с Бодрым оба вывели изображение с ходовых камер на мониторы, и теперь пялились на окружающий пейзаж. Два года мы в отряде охотников, а базу «Стамбул» не видели, хотя это самая мощная база охотников во всем мире, даже с учетом базы «Бенкулу» и базы «Крысолов», организованных Вершинским и его соратниками в Индийском океане. Те базы были первыми, но база «Стамбул» выигрывала в местоположении, размещалась одновременно на двух континентах, имела мощную связь с Метрополией, в отличие от Суматры. Через Босфор были переброшены три моста, соединявших Европу и Азию, а в глубине континентальной зоны, на безопасном удалении от оставшихся в Средиземном море донных платформ, развивалась заводская инфраструктура, производились боеприпасы и снаряжение, выращивалась еда, строились баллистические порты. А после того, как Черное море изрядно зачистили от тварей, на берегах стали возникать такие же верфи, как в Азовском море и в руслах рек, строились новые надводные и подводные корабли, а так же приходили в ремонт старые.

Тут было видно, что человечестве уверенно, с задором, с энтузиазмом, возвращает себе морские просторы, некогда отнятые биотехами. И это уже было не остановить в любом случае. Это было приятным и воодушевляющим зрелищем – надводные корабли у входа в пролив, новые небоскребы Стамбула, построенные уже после войны, напоминающие мраморные иглы, упирающиеся в небеса на приводах Шерстюка, черные дуги мостов, по которым в обе стороны снуют грузовики, легковые автомобили и даже автобусы, вывесив в воздухе зыбкую туманную полосу выхлопного пара.

Но тут меня вдруг накрыло другим видением – мрачной картинкой городских руин из моего странного сна. Бойцы, накачанные реликтом, со все сокрушающими мечами в руках. Дым, огонь, тлен и смерть.

Странная мысль меня в этот миг посетила. Настолько странная, что я от нее вздрогнул. Суть мысли состояла в том, что мы ведь теперь крушим биотехов, и продолжим их крушить, и наверняка, еще при жизни моего поколения, даже если сам я погибну, вернем себе весь Мировой океан. Целиком, от южного ледника до северного. Это было очень заметно тут, в Стамбуле, тенденция была очевидной. У нас было что противопоставить тварям – ум, решительность, хитрость, технологии, безудержную одержимость Вершинского, верность его соратников. Тут мы выиграем, хотя до полной победы еще далеко. Но что было бы, если бы нашим противником стали не твари, а такие бойцы, как в моем сне, накачанные реликтом? Не один, не два, а десятки, сотни. Что можно этому противопоставить? Какого уровня должна быть мощь, чтобы не встать на колени перед таким противником?

Я все больше приходил к выводу, что образ из моего сна не был просто абстрактным видением. Само существование Ксюши в том состоянии, в каком она пребывала сейчас, не позволяло мне отмахнуться от признания возможности, что это не бред моего подсознания, а часть нашей человеческой истории, каким-то образом выпавшей из общей линии времени. Те самые недостающие сто с лишним лет, отделявшие начало двадцать первого века от Большой войны. И я подозревал, чем вызвана общечеловеческая амнезия, отсутствие этого периода развития цивилизации в учебниках истории и в других, куда более серьезных, источниках. Она могла быть вызвана ужасом. Ужасом несоизмеримо большим, чем ужас перед биотехами, вытеснившими нас из морей и океанов.

Но главное в мысли, заставившей меня вздрогнуть, было не это. Я уже совершенно осознанно допустил, что единственной силой, которую люди могли противопоставить несокрушимым бойцам – это биотехи. Возможно, мы создали их именно затем, чтобы они вместо нас сражались с силой, совершенно неодолимой для нас самих. Возможно, биотехи не злом были, а спасением человечества. И не выходили они из-под контроля, а изначально были созданы крушить все, до чего дотянутся. И не случайно твари наедали намного больше нитрожира в своих телах, чем нужно было для поражения обычных судов. Потому что только массированное фугасное воздействие в течение достаточно длительного времени выводило Ксюшу из очередного периода, после чего ей требовалась новая доза реликта. Возможно, это было вообще единственным способом остановить накачанного реликтом бойца – долбить, долбить, долбить его нескончаемой чередой взрывов, пока он не вывалится из периода. А когда он утратит неуязвимость, когда ему нужна будет новая доза реликта, не дать ему успеть ее принять, а ударить в тело, ставшее обычным, и уничтожить его.

Честно говоря, меня до глубины души поразила стройность возникшей логики. Без нее многое в поведении биотехов казалось странным, например то что они всегда стягивают к месту боя силы несоизмеримо большие, чем нужно для поражения корабля или боевого пловца. Да и то количество, сколько их в океане, какие бесчисленные орды прячутся в глубине, тоже казалось странным. Если же принять во внимание мегатонны икры, ждущей возможности развиться в личинку, затем во взрослую особь, так и вовсе уму непостижимо. Зачем было производить столько оружия, намного больше, чем нужно для победы в любой войне, с любым вменяемым противником? Но если противник был необычным, таким, как Ксюша сейчас, если таких людей было много, и они реально решили продиктовать свою волю всему миру, то, возможно, только биотехи могли защитить род людской. Да, на время закрыв для нас океаны, но ведь любая война, по сути, ограничивает в передвижении даже граждан победившей стороны. Важна победа. Именно она определяет возможности сторон после боевых столкновений. Выходит, если придерживаться этой теории, то мы, как вид, победили. Потому что мы выжили, биотехи остались, а реликта на Земле практически нет. Как и тех, у кого он в крови. Ну, за исключением Ксюши, конечно.

Честно говоря, это было дикостью – думать о биотехах как-то иначе, чем о хтоническом инфернальном Зле. Но я задумался. Я задумался о них, как о созданном людьми оружии, об оружии, победившем настоящее инфернальное Зло, подлинных демонов, способных поработить человеческое тело, изменить его личность, и извратить само человеческое естество. В таком контексте биотехи выглядели безусловным благом и единственным выходом для людей, оружием последнего шанса, когда уже или грудь в крестах, или голова в кустах.

Конечно, это была лишь гипотеза, без доказательств, с одними лишь косвенными допущениями. Но что-то в глубине подсознания не давало мне покоя. Не мысль даже, не образ, а какое-то глубоко зарытое внутри меня состояние, когда-то испытанное, но не сохранившееся в виде осознанного воспоминания. Удивительно, но не имея возможности как-то это состояние проанализировать, я все же чувствовал, что оно связано с биотехами, с реликтом, с моим странным сном и с моей неспособностью вспомнить, где я мог видеть материалы, породившие образы этого сна. Попытки сосредоточиться были мучительны. Словно мимо меня на огромной скорости проносился какой-то важный объект, но я раз за разом не успевал его рассмотреть. Что-то краешком выныривало из глубин моей личности, но стоило мне попытаться сфокусировать на нем внимание, оно тут же погружалось обратно.

Устав от попыток превратить ускользающее состояние в хоть сколько-нибудь понятный образ, я решил их оставить, попробовать потянуть как бы с другого конца. Не со стороны невнятных ощущений, а со стороны логики. Допустим, я где-то мог что-то видеть. Возникает вопрос, где и когда. В Метрополии? Может быть. Но не факт, ведь на момент крушения лайнера в Крыму мне было лет пять, и я тоже почти ничего не помнил. Какие-то обрывки, только самые эмоционально окрашенные. Значит, теоретически, я мог столкнуться с довоенными материалами как в Метрополии, так и в Крыму. Узнать, как было на самом деле теперь не представлялось возможным, наша память, к сожалению, не компьютерный чип, способный хранить информацию сколько угодно. Работа мозга строится по другим принципам, она зависит от эмоций, от ассоциаций и прочего, чем мы с трудом сами можем управлять. Но при невозможности узнать, как было, есть смысл строить предположения на основе более или менее вероятного хода событий. И тут возникал резонный вопрос, где у меня больше шансов было столкнуться с секретной информацией, в мирной Метрополии, где мои родители жили жизнью обычных горожан, или в Крыму, фактически, на старой военной базе? Тут уж, как ни крути, второй вариант представлялся намного более вероятным, а раз так, следовало принять его за рабочую версию, оттолкнуться от этого допущения и двигаться дальше.

Интересно, что жизнь в поселении у нас была настолько проста и регламентирована, что вряд ли могло произойти какое-то случайное соприкосновение с некой тайной, недоступной другим. Я вообще плохо представлял, в какой ситуации мог бы увидеть какие-то шокирующие меня видеоматериалы или снимки. На начальном этапе, в первый год после крушения, в принципе, я мог что-то найти в обломках лайнера, пока его полностью не разобрали. Обрывки воспоминаний позволяли сделать вывод, что мы с ребятами там играли, взрослые не запрещали этого делать. Но это было сомнительно. Откуда подобные материалы на лайнере? В теории они могли быть в багаже кого-то из пассажиров, но дело в том, что именно багаж взрослые разобрали в первую очередь, и у нас не было возможности в нем покопаться. Так что лайнер в качестве места находки отпадал, как маловероятный вариант.

Еще, когда мы были совсем мелкими, мы лазали во всяких малоисследованных уголках карьера, среди которых были рукотворные помещения, вроде пещер правильной формы, пробитых в известняковой скале. Пещеры эти были небольшие, и представляли собой скорее комнаты, чем ходы, хотя иногда встречались короткие коридоры. Чаще всего это были какие-то хозяйственные помещения для хранения карьерного инвентаря, иногда производственные, со столами и большими станками для обработки древесины. Часть этого оборудования взрослые быстро разобрали на полезные в хозяйстве детали.

Поначалу мы лазали туда чисто из любопытства, большими компаниями, но потом стали прятаться там от взрослых, чтобы поиграть с девчонками «в доктора». Я помнил сам факт таких игр, когда мы «дай на дай» показывали письки друг другу, но в память не сохранила с кем именно это было. Точно не с Ксюшей или с Чернухой, это бы я запомнил. С этого возраста воспоминаний было побольше, хотя и ненамного, все они так же были очень эмоционально окрашены и не имели какой-то хронологической последовательности. У меня не получалось вспомнить, что было раньше, что позже – лишь ворох каких-то ярких обрывков, скорее ощущений, чем зрительных или слуховых образов. Хуже того – трудно было отличить воспоминания от фантазий. Мы, к примеру, точно мечтали забраться на корабли, стоявшие в устье реки, и у меня были воспоминания о разогретом на солнце металле, о пыльных иллюминаторах, о приборных панелях в рубке, о запахе масла, ржавчины и тухлой воды, но я не был уверен, что это было в реальности, а не являлось плодом моих фантазий по причине неудовлетворенного любопытства.

Идея с кораблями меня заинтересовала. Ведь все корабли возле нашего поселения были довоенной постройки, а значит, теоретически, в них могли найтись материалы с двоенными изображениями или видео. Это был, пожалуй, самый вероятный вариант.

Я попытался представить, как оно было. Взрослые посылают нас, к примеру, на сбор ежевики за карьером. Мы, вместо того, чтобы исправно работать, небольшой группой выдвигаемся к кораблям, зная, что река полноводная, и мы не нарвемся на змеевиков или патрульников. Залезаем внутрь, находим в каюте или в рубке видеоплеер, включаем его… Или я один его нахожу? Возможно и такое, если мы разбрелись по помещениям и нас было не много. Но самого момента я вспомнить не мог. Зато я вспомнил, что у нас был предводитель, старше нас всех, но не настолько, чтобы восприниматься, как взрослый, да и взрослые его считали подростком, поэтому он водился с нами, да еще на правах старшего. Это был Дохтер, только прозвище у него тогда было другим – Пухлый.

Пухлого никто из нас не любил, мы при любой возможности старались его заложить взрослым, если он нас доставал сверх всякой меры, но к нему редко какие-то меры принимались, так как он был сыном единственного врача в поселении, учился семейному делу, и был ценным членом общества, в перспективе. Ему многое сходило с рук, даже когда он позволял себе лишнее с кем-то из наших девчонок.

Дело в том, что девчонок его возраста в поселении не было. Все женщины были значительно старше, а наши девчонки значительно младше. При попытке принять участие в наших забавах с показыванием писек он понимания не находил, ввиду уже пугающих физиологических особенностей, а взрослые женщины его не воспринимали всерьез. Через несколько лет его отец сорвался с обрыва, напившись самодельного алкоголя, и Пухлый остался единственным медиком в поселении, унаследовав медицинский модуль, собранный отцом. Тогда мы его и прозвали Дохтером. С нами он водиться совсем перестал, сделавшись важной птицей, а когда умерли взрослые, он остался единственным взрослым среди нас, единолично узурпировав все бразды управления. То, что он был когда-то одним из нас, с годами перестало иметь значение, а многие этого и не помнили. У меня из памяти это тоже как-то выпало, в основном из-за смены прозвища, но сейчас оно ярко вспомнилось.

Но еще до того, как Пухлый стал Дохтером, мы все мечтали на чем-нибудь его подловить, на чем-то таком, за что ему точно достанется от взрослых. И это «что-то» даже искать особо не надо было, так как он неоднократно пытался совращать наших девчонок. Правда, всегда неудачно, на этом не подловишь. Но как-то раз я заметил, что Пухлый, сперев у отца сладкие таблетки глюкозы, угостил ими Аньку, совсем маленькую, и повел ее за карьер. Я не понял куда, потому что в той стороне ничего не было. Если бы он хотел спрятаться, лучше пойти было к искусственным пещерам, или в лес, хотя там опасно. Но он повел Аньку на север, а там ничего, кроме руин города, в которых запросто могли прятаться змеевики. Впрочем, тварей там не так много, чтобы не рискнуть, если особо приперло. А Пухлого, похоже, приперло не слабо, и он решил поиграть с Анькой во что-то эдакое, спрятавшись в одном из домов на окраине.

Конечно, я решил за ним проследить. Звать кого-то на подмогу не было времени, поэтому я осторожно пустился следом. Но что было потом, помню урывками. Кажется, я их потерял из вида, и чтобы выручить Аньку, начал реветь страшным голосом, похожим на рев атакующего патрульника. Она маленькая, дуреха, испугалась и убежала, а Пухлому без нее там особо нечего было делать, и он бы слинял, но ему захотелось выяснить, кто же ему помешал. У нас началась игра в прятки – я прятался, Пухлый искал, но шансы у него были нулевые. Что было потом, я не помнил. Скорее всего Пухлому надоело шарахаться по развалинам, и он ни с чем вернулся в поселение. Я, обождав немного, тоже вернулся, но другой дорогой, наверняка, через пещеры, чтобы никто не понял, что я был в развалинах города. Я хоть этого и не помнил, но понятно ведь, что иметь Пухлого открытым врагом мне было не выгодно.

Получалось, что в тот день, прячась, я мог на что-то таинственное наткнуться, и ничего мне там не помешало бы это исследовать. Возможно мне попалась квартира, в которой хранились довоенные материалы, это вполне вероятно, так как город был довоенным и разрушения получил именно от биотехнологических атак. Но еще вероятнее было, что я забрался в административное здание, и именно там обнаружил какие-то документы.

Эта догадка была настолько значимой, что я решил при первой же возможности сообщить о ней Вершинскому.

Вскоре мы миновали центр Стамбула, густо утыканный небоскребами, и приближались в надводном положении к выходу в Мраморное море. Еще минут десять, и город как ножом обрезало, а за его окраиной потянулись поля береговых батарей. Я смотрел и поверить глазам не мог, что в одном месте может существовать такое количество ракетно-бомбовых установок. При подобных раскладах, конечно, ни одна тварь из Средиземки не попадет ни в Босфор, ни в Черное море, когда мы его окончательно вычистим. Это была такая мощь, что у меня аж мурашки по спине пробежали.

На выходе из Босфора нас встретили укрепления базы «Мраморная», а дальше, уже в море, не менее двух десятков надводных кораблей, большая часть из которых были довоенными эсминцами класса «Рапид» или ракетными крейсерами, выглядевшими не просто грозно, а сокрушительно. Тут было уж совсем очевидно, что человечество готовит полномасштабный штурм бездны, что оно сосредоточило колоссальные ресурсы для этого, и лишь ждет удобного момента. Точнее у него пока не было тактики ведения боя в глубине океана, но мы здесь именно для того, чтобы ее разработать.

Диспетчер базы «Мраморная» вышел с нами на связь и сообщил, что нам следует ошвартоваться в пирсовой зоне номер двенадцать.

– Пожрать, скорее всего, приготовили, – предположил Бодрый.

Скорее всего, он был прав, нас обязаны были обеспечить горячей пищей по стандартному морскому регламенту. Чернуха взяла переданный диспетчером пеленг, описала дугу, и вскоре нас уже пытались ошвартовать к пирсу, не понимая, куда вязать концы. Пришлось мне высунуться из шлюзового люка и сообщить швартовщикам:

– Ребята, это новейший батиплан, сверхскоростной. Выступающих частей нет, так что кидайте конец мне в люк, я его тут за скобу привяжу.

– Вязать-то умеешь? – спросил один из швартовщиков, мужик лет сорока на вид.

– Бантиком забубеню, не дрейфь, – ответил я.

Швартовщик хмыкнул и кинул мне конец каната, я его поймал и затянулна шлюзовой скобе швартовочным узлом. Высунувшись снова, я увидел Вершинского, неспешно ковыляющего по пирсу в нашу сторону. Попрощаться старикан прибыл, не чужд он все же, некоторой сентиментальности. Для меня это было как нельзя кстати, самое время перекинуться парой слов без посредства эфира.

– Адмирал Хай на пирсе! – выкрикнул я, прижав микрофон гарнитуры. – Сми-и-и-р-на!

Швартовщики, обалдев от такого поворота событий, вытянулись по струнке, а я добавил:

– Свистать всех наверх!

И первым выбрался из люка на пирс. За мной Бодрый, Ксюша и Чернуха. Чучундра, как и положено капитану, покинул корабль последним, встав во главе шеренги, в которую мы выстроились.

– Смирно! – рявкнул Чучундра.

Мы вытянулись, как положено.

– Вольно! – скомандовал Вершинский, похлопывая по голенищу ботинка парадным адмиральским стеком.

– За время перехода происшествий не случилось! – доложил Чучундра.

– Отлично. – Вершинский кивнул и жестом велел швартовщикам заняться другими делами. – Сейчас сходите на камбуз, я велел праздничный обед для вас приготовить. Ну, типа, испытания нового корабля, да еще в боевых условиях. Перекусите, и двинете дальше. На входе в Средиземку база «Стена» вас прикроет, сколько сможет, а дальше сами.

– Вы с нами покушаете? – без затей спросила Чернуха.

– Ну, да. – Вершинский улыбнулся. – Славные вы ребята. Идемте.

Мы разбили шеренгу, и гурьбой двинулись за Вершинским в сторону камбуза.

– Хай, можно на пару слов? – спросил я.

– Ну? – он сбросил шаг, и мы быстро оказались в хвосте группы.

– Мне кажется, я вспомнил, где видел довоенные материалы о бойцах, накачанных реликтом.

Вершинкий моментально оживился. Умел он в одно движение превращаться из старика в полноценного охотника.

– Ну?

– Я сначала думал, что это было в Метрополии. Ну, по возрасту. Но там вроде как негде было, понимаете? Если информацию подчищали, а такое может быть, мне кажется, в Метрополии ее подчистили в первую очередь. Но Крым – другое дело. Там была эвакуация, времени не было, и что-то могло остаться. К тому же, рядом с нашим поселением военная база. И мне кажется, я в детстве забрался в административное здание, ну, в том городке, в котором мы с вами заночевали после исхода из поселения. Я там прятался от Дохтера, вышел у нас с ним конфликт. И пока прятался, мне кажется, я именно там что-то нашел. Точно я не помню, сам момент тоже не помню, но больше вроде как не было такого в моей жизни, когда это могло бы произойти. Вы же можете там теперь спокойно все осмотреть.

– Это важно, – стараясь не выказать эмоций, ответил Вершинский. – Молодец, что вспомнил. Ох, не зря я затеял тогда экспедицию в Севастопольскую бухту. Так и знал, что там должно было что-то найтись. Но так все закрутилось, что тогда стало не до глубоких исследований. Дохтер этот ваш карты смешал, потом Ксюша упала и стало ни до чего. Но если там что-то есть, это может…

Он осекся.

– Вы же не думаете найти там реликт и использовать его?

– Не тупи, Долговязый, – посоветовал мне Вершинский. – Для того, о чем ты подумал, у меня реликта и так было предостаточно. Целая расческа из него, этого бы хватило на пару лет, чтобы поддерживать полноценный боевой отряд. Логично?

– Так точно, – ответил я, понимая, что он не врет. – Что же вы там хотите найти?

– Ну, если получится, информацию о начале войны и о довоенном положении дел. Это важно для борьбы с тварями, ты это сам понимаешь.

– Да. Если узнать, с чего все началось, может найдется способ загнать джинна обратно в бутылку.

– Верно, – с одобрением произнес Вершинский. – А еще я надеялся найти снаряжение, сделанное на основе реликта, типа вашего батиплана. Надежда призрачная, но все же это возможно.

– Ясно. Спасибо, что ответили. И у меня еще одна мысль появилась. Чисто гипотеза, без доказательств. Я подумал, что Большая война вообще была не между странами. Ведь нигде нет данных, кто с кем воевал. Вдруг это была война с этими, ну, с накачанными реликтом.

– С экзотами, – подсказал Вершинский.

Меня удивило странное слово, и он это заметил.

– Альбинос таких людей называл экзотами, – пояснил Вершинский. – Кажется, первый инцидент с ними произошел в лаборатории «Хокудо» когда реликт, который там исследовали, кому-то случайно попал в кровь.

– То есть, они действительно были? – уточнил я, ощущая нарастающее возбуждение.

– В смысле, в больших количествах?

– Ну, да.

– Скорее всего. Поэтому твой сон меня сильно насторожил. То есть, ты допускаешь, что люди могли создать биотехов, именно как оружие против экзотов? Интересно. Это может объяснить некоторые странности в поведении тварей.

– Мне тоже так показалось. Особенно массовость заполнения акваторий и интенсивность атак. Очень похоже на алгоритм выбивания экзота из периода путем серии мощных взрывов.

– Умен, Долговязый, это похвально.

Вершинский усмехнулся, обогнал нашу группу и мы последовали за ним на камбуз.

Глава 14. «Общая связь»

Обед, кстати, приготовили нам отменный, с жирненьким рыбным супом, с отбивными из свинины и гарниром из картофеля и тушеных овощей. С порциями тоже не поскупились, так что мы порядком набрались сил перед сложной миссией.

Затем мы вернулись на пирс и, по очереди обнявшись с Вершинским, заняли места в батиплане. Чернуха и Чучундра в рубке, она в кресле первого пилота, он в кресле второго, мы с Бодрым в огневом комплексе, а Ксюша предпочла снова запереться в арсенале, хотя Чернуха и предложила ей откидной стульчик у запасного огневого пульта. Впрочем, на стульчике точно менее удобно, чем на ящике в арсенале, там, пока в бой не вступим, можно даже полежать и вздремнуть после обеда, чего никто, кроме Ксюши, уже позволить себе не мог.

Мы потратили примерно час, чтобы на маршевом моторе пройти вдоль Мраморного моря от базы «Мраморная» до базы «Стена», расположенной, на обоих концах пролива Дарданеллы. Она представляла собой сплошной массив разветвленных подземных сооружений, ракетно-бомбовых кластеров, пирсовых зон с готовыми к бою крейсерами и прочей инфраструктуры для сдерживания попыток тварей прорваться из Средиземного моря в Мраморное. На выходе из пролива Дарданеллы в Эгейское море была возведена самая настоящая стена из строительного композита шириной в два километра, через которую пролегал четырехкилометровый судоходный канал в форме сложного лабиринта, не позволяющего никому войти в пролив прямым ходом. Любое судно или любая тварь вынуждена была петлять между отвесными берегами под прицелом ствольной и ракетной артиллерии, а так же над спрятанными в особых шахтах минами, способными по команде диспетчера подняться на якорных тросах и занять любой глубинный эшелон. Шесть соляных электростанций обеспечивали питанием две мощных ультразвуковых пушки, имеющих такую ширину боевого луча, которая позволяла надежно уничтожить любую тварь на входе и на выходе из канала. На мониторе я видел, как они щупают нас сканирующими импульсами, согласно введенному боевому регламенту.

По каналу шли на маневровых, в надводном положении, малым ходом, чтобы вписываться во все повороты лабиринта. И хотя ясно было, что никаким снарядам не пробить броню из реликта, все равно не по себе было от направленных на нас со всех сторон стволов. Наконец диспетчер дал нам разрешение на выход, и мы оказались в Эгейском море. Там вдоль побережья и на крупных островах тоже было береговых батарей понатыкано, и если идти каботажем, они окажут более чем достаточную огневую поддержку. По большому счету, в Эгейском море нам вообще ничего не грозило, там настолько плотно пробили всю акваторию бомбовыми ударами, когда возводили базу «Стена», что можно было пройти гуляючи.

– Не расслабляться, – скомандовал по общей связи Чучундра. – Тут уже можно нарваться не слабо.

Он преувеличивал, конечно, но охотники от пиратов отличаются, кроме прочего, дисциплиной и уставом, из-за чего при равной численности всегда у них выигрывают. Так что, по сути, он был прав – бороздить глубину было нашей работой, и не стоило делать ее спустя рукава.

Я убрал с дисплея ходовую проекцию, вывел на него данные основного орудийного радара и доложил:

– Стрелковый комплекс принял! На пределе средств обнаружения чисто.

– Акустик принял! – ответил Бодрый. – По курсу чисто на всех эшелонах.

– Ухожу в подводное положение! – сообщила Чернуха.

По меркам Черного моря в Эгейском было тесновато, к тому же островов насыпано, как гороха, но плестись больше четырехсот километров на маневровых турбинах удовольствие вообще ниже среднего, поэтому Чернуха, предупредив нас, все же запалила маршевый и пошла на нем самым малым ходом, со скоростью чуть больше ста километров в час. Круто маневрировать на маршевом сложно, поэтому Чучундра скооперировался с Бодрым по общей связи, и они вместе смогли вполне успешно выполнять обязанности штурмана, а заодно и лоцмана.

Время от времени в зоне обнаружения локатора появлялись метки патрульных торпед, но лишь вдали от каботажных маршрутов, так как у берегов тварей постоянно прореживали из бомбовых установок. Мин не было вовсе, они попросту не успевали расти под натиском береговых батарей.

Перед проливом Китира между островом Андикитира и Грецией, шириной всего тридцать километров, снова пришлось перейти на маневровые турбины. Места для хода на маршевом тут было маловато, но и опасности почти никакой, так что и на маневровых нормально. При дальнобойности ракетной артиллерии в двадцать пять километров, пролив с двух берегов охотники простреливали по всей ширине, так что твари сюда даже не пытались заходить.

Но, миновав пролив, мы вышли на оперативный простор, дальше предстоял бросок в тысячу километров вдали от берегов, до самой Мальты. Тут уж всё, расслабление кончилось, и ушки надо было держать на макушке, особенно Бодрому, так как он держал средства обнаружения в режиме очень низкого разрешения, но предельно большой дальности, и первым мог заметить любую опасность.

Тысяча километров на маршевом, это пять-шесть часов. Так долго держать концентрацию внимания немыслимо, поэтому Бодрый с Ксюшей поделились на двухчасовые вахты, а я, пока все было спокойно, дремал в кресле, чтобы включиться в дело при возникновении угрозы. Ну, точнее, я дремал, пока не кончилась вахта Бодрого. По ее завершении он перебрался в рубку, в кресло второго пилота, где мог отдохнуть, Чучундра пристроился на откидном стульчике, а Ксюша, наконец, заняла свое законное место рядом со мной, в кресле второго стрелка на средствах дальнего обнаружения.

Минут пять мы молчали. Я не собирался начинать разговор первым, и мне интересно было, с чего начнет Ксюша, когда начнет. Оправдываться станет? Нет, это вряд ли. Во-первых, это не про нее, во-вторых, не за что ей было оправдываться. Она с самого начала заявила, что формула «пока смерть не разлучит нас» не может работать в нашем случае, потому что Ксюша много раз умирала у меня на руках, стоило ей выйти из очередного периода. Пока Вершинский не одарил Ксюшу наручем, автоматически впрыскивающем реликт при выходе из периода, это приходилось делать мне. Ксюша умирала, а я делал надрез у нее на руке, когда это становилось возможным, прикладывал расческу к ране и тут же одергивал. Именно это научило меня давать самую минимальную дозу.

Поначалу мне казалось, что этим я спасаю Ксюшу. Но теперь ясно было, что я своими руками кормил одержавшего ее демона, ничего больше. От Ксюши с каждой инъекцией оставалось все меньше и меньше. К настоящему моменту не осталось, наверное, ничего.

Сказочные демоны сильны нашими страхами. Они пользуются тем, что мы боимся смерти, и предлагают вечную молодость. Они пользуются тем, что мы боимся нищеты, и предлагают достаток, успех и славу. Они пользуются тем, что мы боимся других людей, и предлагают нам могущество и власть. В сказках люди прибегают к помощи темных сил именно в силу присущих им страхов. Нет никаких иных причин. Кто-то может сказать, мол, людьми движет банальная жадность, жажда власти, гордыня, похоть и другие пороки. Но это все вторично. Все эти пороки порождены страхом.

Я ведь и сам попался в эту ловушку. Именно страх потерять Ксюшу, страх, что она умрет по моей вине, побудил меня выпустить демона из серой расчески и дать ему власть над Ксюшей.

Вот только демоны всегда лгут, во всех сказках. В этом их суть. То, что они предлагают, обходится очень дорого, но не дает, по сути, ничего из того, что человек хотел получить. Порой, формально, демоны выполняют взятые на себя обязательства, но это ничего не меняет. Становится человек миллиардером, или виртуозным музыкантом, как хотел, или совершает великое открытие, но не дает это ему ровным счетом ничего. Потому что невозможно сделать добро из зла, даже если его больше не из чего сделать. Зло все равно остается злом, как его куда ни присовывай.

Так и со мной вышло. Я хотел, чтобы Ксюша осталась жива, не умерла тогда по моей вине. И вот, формально она жива, вполне хорошо себя чувствует, ни в чем себе не отказывает и вполне готова приносить пользу обществу. Но я от этого не получил ничего.

Впрочем, может мы слишком многого хотим? Я же тогда не ради себя это делал, а ради Ксюши. Я тогда на все готов был, чем угодно пожертвовать, и уж своим счастьем тем более. А теперь сижу в кресле и мысленно ною. Чего ныть-то? Если с этой стороны поглядеть, то все замечательно, Ксюша жива, и все у нее хорошо. А то, что ей все больше плевать на человеческую суть, так ее саму это не беспокоит нисколько. Я хотел собой ради нее пожертвовать, и пожертвовал. Все честно.

Конечно, я себя очень уж накрутил сравнением реликта с демонической силой. Может и чушь все это, и не является реликт никаким инфернальным злом. Это ведь, по сути, как палка. Можно ее подать утопающему, а можно ею же огреть кого-нибудь по башке. Не в палке дело, а в том, у кого она в руках. Люди-то и придумали сказки про демонов, чтобы оправдать зло, живущее в них самих. Чтобы переложить ответственность за свои поступки, совершенные под влиянием страха и сопутствующих ему пороков на некие темные силы. Так проще потом спасть по ночам.

– Как тебе было с Чернухой? – неожиданно спросила Ксюша.

Чего угодно я ожидал, но не такого начала разговора. Вот тебе и пороки, вот тебе и инфернальное зло. Я сидел, пытался Ксюшу препарировать, а в своем-то глазу бревно не особо заметно, даже внушительного калибра. И что мне, врать ей, мол, да ты что, ничего у нас с Чернухой не было? Тупо это до предела, не стал бы я до этого опускаться ни ради чего. Хотелось, конечно, построить из себя обиженного, мол, я тут на задании, а тебя в два ствола Бодрый с Чучундрой шпилили, но как я ей мог это предъявить, если лег с Чернухой раньше, чем об этом узнал? Ну, ладно бы от обиды, ладно бы в отместку, тут еще можно было психологическим армрестлингом заняться и потягаться, кто кого непорочнее. Но не в этой ситуации.

Меня вдруг словно прорвало. Словно гнойник, зревший в моей душе весь прошедший год, лопнул наконец, из него вытек весь гной, и полилась, наконец, чистая горячая кровь. Очень хотелось сорваться на истерику, закричать, мол, а чего ты хотела, чего ты ждала? Но это было еще тупее, чем врать. Я укротил в себе загнанного в угол зверя и спокойно ответил то же, что и Чернухе:

– Она другая совсем. Не такая, как ты.

– Лучше? – Ксюша глянула на меня с неподдельной заинтересованностью.

– Нет. Не лучше, не хуже, просто совсем другая. Ты как огонь, она как ветер.

– Но тебе было с ней хорошо?

– Очень, – честно ответил я. – Эти три дня я прожил, как в раю. Это правда. Мы жили в заоблачном замке и трахались, как водяные крысы. Чернуха нежная, мягкая и податливая, мне этого не хватало в последнее время.

Ксюша отстегнула ремни, выскользнула из кресла и страстно поцеловала меня в губы. Поцелуй у нее был совсем не такой, как у Чернухи, а жаркий, мощный, как сполох пламени. Он и меня наполнил энергией, я аж зажмурился от пронзившего меня наслаждения. Руки невольно скользнули на Ксюшину грудь.

– Трогай, трогай! – прошептала Ксюша мне в самое ухо.

И я стал ее ласкать через одежду, а она постанывала глубоко, ритмично, от каждого моего прикосновения. Она расстегнула свой ремень и ее пальцы привычно скользнули под брюки. Через пару минут она сжалась, вскрикнула, остановилась, сделала несколько глубоких вдохов, а затем прошептала:

– Теперь возьми меня, как захочешь.

Я был так возбужден, что меня не надо было упрашивать. Понятно было, что никакие предварительные ласки уже не нужны, да мне их и не хотелось. Я горел тем огнем, который зажег во мне ее первый поцелуй, и накинулся на Ксюшу, как первобытный лохматый самец, с тихим рычанием, развернул ее к себе спиной, прижал к переборке, рывком приспустил брюки, расстегнул свои, и вонзился в нее, изо всех сил притянув за плечи. Она вскрикнула, подалась на меня, и мы слились в едином вибрирующем движении, пока и внутри меня не произошел беззвучный термоядерный взрыв.

Я отстранился, тяжело дыша, а Ксюша развернулась и принялась меня целовать, почти лизать, тоже совершенно по-звериному.

– Ты таким давно не был, – сказала она, возвращаясь в кресло. – Мне такого тебя не хватало.

– Я соскучился, – совершенно честно признался я.

– Я тоже. Бодрый с Чучундрой трахаются, как роботы. Но зато с ними я сделала одно важное открытие. Год назад я поняла, что одного мужчины мне мало, и думала, что только сама себя могу наполнить. Это иллюзия, я лишь больше разжигала в себе желание. Когда ты был рядом, держал меня за руку и смотрел на меня, было намного лучше, потому что я возбуждалась от этого намного сильнее, и удовлетворение было намного более глубоким. Но если ты начинал первым, было плохо.

– Почему? – Я несколько опешил от такого признания, хотя оно многое объясняло в поведении Ксюши.

– Потому что ты был слишком нежен, слишком много значения придавал предварительным ласкам. Ты хотел сделать мне хорошо, но из-за этого реликта, дьявол бы его забрал, мне другое нужно. Ты меня ласкал, медленно, нежно, а я разгонялась намного быстрее, мне твоих ласк уже не хватало, и я начинала сама.

– А я отстранялся, думая, что тебе самой с собой лучше, – подытожил я.

– Да. Когда же у меня все случалось, ты думал, что мне уже ничего не надо, и тихонько страдал. Но с Бодрым и Чучундрой я поняла, что только после первой волны удовлетворения у меня все начинается. Как сейчас было, понимаешь? Мне мужчина нужен не до моего вмешательства, не вместо него, а после. И не надо этих нежностей. Ты вот сейчас был ровно таким, как мне надо. Ты все сделал вовремя и кстати. Я потому и спросила, как тебе был с Чернухой.

– Не понял. Почему?

– Потому что ты нежный по натуре, и тебе обязательно нужно эту нежность проявлять. И если Чернухе так хорошо, я вот вообще ни капельки не ревную, потому что мне очень важно, чтобы тебе было хорошо. Да и ей тоже, потому что она очень хорошая. После того, как я была с Чучундрой и Бодрым, я поняла, насколько Чернухе с ними было безрадостно. Хоть по очереди, хоть сразу с двумя. А вот мне это как раз то, что надо – чистая механика без телячьих нежностей. Понимаешь? А с тобой ей точно хорошо, я это понимаю прекрасно.

– И что нам делать со всем этим? – Меня несколько в тупик поставили ее откровения.

– То, что хочется каждому. То, что каждому нужно в каждый момент, – спокойно ответила Ксюша. – Не то, что положено, как положено и когда положено. Не для нас это «положено», не для той ситуации, в какой мы все оказались. «Положено» для Метрополии хорошо, там должны быть правила, должен быть порядок, потому что там каждый человек зависит от общества, а общество от каждого человека. Тут же у нас только мы. Нет никакого общества, нет никаких личностей, есть команда и путь к цели.

– Как-то это совсем не по-человечески, – осторожно заметил я.

– Но я-то уже и не человек, – почти прошептала Ксюша.

Так мне ее в этот момент стало жалко, что эта жалость вообще все во мне выжгла, и смущение от того, что было с Чернухой, и неловкость от самой постановки вопроса, и ростки ревности, все сгорело, ничего не осталось. Ровное место. Чистый лист, на котором можно было писать все заново. Хоть вдоль, хоть поперек, хоть из угла в угол.

– Стоит попробовать, – уверенно произнес я. – Если это Чернухе больно не сделает.

– Это вряд ли. Для не если что и изменится, то только к лучшему. Ну, она точно твоего внимания больше получит, потому что тебе не придется прятаться от меня, не придется как-то выкручиваться перед Бодрым с Чучундрой. Легче так будет в нашей ситуации.

– Непривычно. Но, ты права. Пробовать точно надо. А там поглядим.

– Вы бы лучше на радар глядели! – не скрывая иронии, произнес Чучундра по общей связи.

– Ой! – воскликнула Ксюша и одернула руку от пульта. – Я нечаянно, ребята, простите!

– И давно ты держала клавишу общей связи нажатой? – осторожно поинтересовался я.

– Не знаю. – Ксюша смущенно пожала плечами.

Но я был уверен, что клавишу она нажала совершенно сознательно, чтобы до всей команды донести итоги прошедшего между нами интимного совещания. Я не был против. Ни за одно слово, произнесенное мной, мне не было стыдно ни перед Чернухой, ни перед Бодрым с Чучундрой. Да и какие к дьяволу теперь могут быть интимные секреты, когда мы уже все по кругу переспали во всех возможных гетеросексуальных вариантах? Нет, Ксюша права, не та у нас ситуация, чтобы жить по правилам Метрополии.

Между тем Чучундра был прав, на радар поглядывать стоило, особенно Ксюше, так как на границе зоны обнаружения меток становилось все больше. У биотехов ведь отменный слух, они очень чутко улавливают малейшие перепады давления в водной среде, а мы прем на маршевом моторе, сжигая в дюзах гремучий газ, раздвигая перед собой воду паром из носовых форсунок. Для тварей это не слабый стимул, вот они и начинают стягиваться со всех сторон.

С тыла пусть стягиваются, на маршевой скорости ни одной твари нас не догнать, но вот прямо по курсу торпеды и мины могли представлять опасность, если их прозевать. К тому же мозги у них имели достаточную вычислительную мощность, чтобы не пытаться догнать нас в хвост, а четко рассчитать скорость цели, создать модель возможных траекторий и загодя выйти на встречные атакующие курсы, да еще с нескольких эшелонов. Тут уж точно не забалуешь.

Собственно, именно это начиналось.

– Собираются нас зажать, – сообщила Ксюша и снова нажала клавишу общей связи. – Ребята, готовимся. У нас тут становится жарко по дальнему обнаружению.

– Принял! – ответил Чучундра.

Мне показалось, что в его голосе послышались напряженные нотки. Я же, наоборот, чувствовал себя замечательно. Впереди нас точно ждал бой, и не просто перестрелка, а несколько часов непрерывной долбежки, пока не войдем в зону огневой поддержки Мальты, Сицилии и Туниса. А дальше океан, где мы сможем применить всю огневую мощь «Толстозадого».

Глава 15. «Эшелон 1000»

Ксюша вызвала в огневой комплекс Бодрого, так как акустик на системах дальнего обнаружения был сейчас мне под боком нужнее второго стрелка. Сама же она переместилась в арсенал, чтобы перезаряжать кассеты с боеприпасами, когда начнется настоящий бой.

– Меняй глубину! – велел по связи Борый Чернухе, едва пристегнулся ремнями к креслу и глянул на монитор. – Эшелон тысяча! Ход средний.

Я тут же понял, что решение Ксюши уступить место Бодрому было верным, так как он сделал то, до чего никто из нас не додумался – сходу применил Каталог Вершинского для построения тактики предстоящего боя. Дело в том, что твари, прекрасно чувствующие себя у поверхности, а таких большинство, не способны погружаться на глубины больше трехсот, иногда пятисот метров. Оперативный эшелон «Стрелок» и «Сирен», составлявших костяк патрульных стай – до четырехсот метров, то есть, они были рассчитаны на поражение довоенных боевых ракетных субмарин, с чем, наверняка, прекрасно справлялись. «ГАТ-120» ныряли глубже, до километра, могли долго прятаться в темной бездне, затем стремительно выныривать, поражая надводные корабли вертикальным курсом. Но глубже работали только торпеды линейки «СГАТ», универсальные «Барракуды», легкие и маневренные, ну, и тяжелые мины, а их несоизмеримо меньше по численности, чем менее глубоководных тварей.

Другими словами, Бодрый, без единого выстрела, путем одной лишь смены эшелона, уменьшил число наших противников на пару порядков. Патрульные торпеды, метки которых густо искрились на мониторе, остались с носом, теперь лишь торпеды и мины глубинного класса останутся противодействовать нам. А их меньше, сильно меньше.

Я перенастроил радарную проекцию так, чтобы видеть не все вокруг, что оснащено заводскими биотехнологическими метками, а лишь тварей, умещающихся в наш эшелон, плюс-минус сто метров. Число врагов настолько уменьшилось, что я даже увеличил отображение слоя по пятьдесят метров в каждую сторону. Так уже появлялось во что пострелять, но делать это ради развлечения совершенно недопустимо ввиду ограниченности боеприпасов.

Правда, не все оказалось таким уж радужным, как хотелось. Проблема состояла в том, что биотехи, вместе с глубинным классом, увеличивали и калибр. То есть, торпед на глубине было меньше, но они были больше, злее, имели намного более развитый мышечный слой и несли в брюхе намного больше нитрожира. Там уже нижняя отметка объема боевого заряда – сто литров, а это не шуточки ни фига, когда речь идет о взрыве в водной несжимаемой среде. Так что их и близко нельзя было к себе подпускать.

Стоило мне начать прикидывать, с каких тварей начать отстрел и какое оружие применять, Бодрый меня огорошил:

– Азимут двести десять, удаление семь, похоже на начало охранной зоны.

Я едва не присвистнул. Это означало, что скорее всего где-то неподалеку на дне притаилась донная платформа, корректирующая действия тварей поменьше.

– С платформой в бой не вступать! – осадил нас Чучундра. – Наохотитесь еще. У нас сейчас задача выйти в океан и добраться до острова при минимуме расхода боеприпасов. Стрелять только по необходимости.

В общем-то, это было ожидаемо. Мы правда, не на прогулочку собрались. К тому же тяжелые глубинные торпеды, в основном ГАТ-120, заслышав гул маршевого мотора, тоже начали стягиваться со всех сторон.

– Бодрый, возьми на себя отслеживание мин и сообщай Чернухе, – попросил я. – Чтобы ей проще было маневрировать. Я займусь торпедами.

– Понял!

Выбирать цели не приходилось, так как мы, строго говоря, не оборонялись, а нападали, нам нужно было держать вполне конкретный курс и уничтожать все, что могло угрожать по пути. Меня так и подмывало начать с ультразвуковой пушки, но глубинные торпеды держались далеко одна от другой из-за внушительной массы заряда, иначе любой взрыв без всякого смысла убивал бы сородичей. Ультразвуком же бить хорошо по густым стаям, когда один выстрел убивает не меньше пяти тварей. Кроме того, мы двигались достаточно быстро, времени на перезарядку ионных «банок» у нас попросту не было. В общем, подумав, я выбрал для первой атаки подводные ракеты среднего калибра, установив микшер на семьдесят процентов участия автоматики. Двенадцать изумрудных меток тут же поменяли цвет на янтарный, это боевой контроллер маркировал захваченные цели по числу снарядов в кассете. Убедившись в рациональности захвата, я нажал спусковую педаль.

Ракеты, пробив кокон из пара, в котором батиплан мчался на километровой глубине, помчались каждая к своей цели, тоже на реактивной тяге и тоже в паровом коконе для снижения лобового сопротивления в жидкой среде. Уже через три секунды они разогнались до своей крейсерской скорости в сто пятьдесят узлов, что составляло двести семьдесят восемь километров в час. Под водой. Биотехи этого не умели, поэтому у торпед вообще не было шанса уйти от моего залпа, как бы далеко друг от друга они ни находились. Они попытались произвести маневр уклонения, но ракеты, захватившие цели по заводским меткам, не отпускали их, повторяя все маневры изменением траектории. На экране радара выглядело это сногсшибательно – янтарные искры захваченных огневым автоматом целей словно магнитом притягивали к себе выпущенные единым залпом ракеты.

– Чайка! – позвал я по общей связи. – У тебя там есть индикация опустошения кассеты?

– Нет тут ни хрена, – ответила Ксюша.

– Понял, тогда я буду называть тип оружия, в бункере которого закончилась очередная кассета. Так пойдет?

– Лучше некуда!

Левой ногой я нажал педаль сброса отстрелянной кассеты, и ее тут же вышибло за борт автоматом перезаряжания, который следом загнал под направляющие новую порцию снарядов. Всего кассет в бункере было пять по двенадцать снарядов в каждой, после этого требовалось заполнить бункер новыми кассетами вручную, для чего Ксюша и сидела в арсенале.

Убедившись, что автомат управления огнем отлично справляется с задачей на основе базового профиля, я перевел микшер на сто процентов и переключил ручку управления на контроль ультразвуковой пушки. Это означало, что автомат, после захвата целей, сам будет давать залп ракетами, а я, в ручном режиме, буду выбирать куда бить ультразвуком.

Получилось весьма неплохо. Примерно за полминуты автомат отстрелял все ракеты в бункере, при этом первым выпущенным снарядам оставалось нестись еще секунд тридцать до дальних тварей, находящихся от нас в четырех с половиной километрах. Но ультразвуковая волна, распространяясь в воде со скоростью примерно полтора километра в секунду, и достигала цели менее чем за две секунды, при дальнобойности в два километра. Дальше пушка была малоэффективна. Поэтому из нее я бил лишь те торпеды, которые не захватил боевой профиль, из-за чего они прорвались прямо по курсу и угрожали нам с малых дистанций. Их было мало, и мне с лихвой хватало времени на перезарядку «банок».

Через десять секунд впереди по курсу начали взрываться наши ракеты, достигшие первых целей. Пять кассет по двенадцать ракет, всего шестьдесят целей, расчистили нам путь на глубину почти в шесть километров.

Я глянул на курсовые данные батиплана, и прикинул, что при текущей скорости в девяносто узлов, мы преодолеваем за одну минуту чуть меньше трех километров, значит, у нас около двух минут на преодоление расчищенных шести километров, минус минута на подлетное время наших ракет при следующем залпе. То есть, минута на перезарядку, не больше.

– Чайка, давай одну кассету в бункер, – попросил я по общей связи. – Нет времени забивать все пять!

– Принято! Дам знать!

Я запустил секундомер на пульте, чтобы понять, сколько времени уйдет на загрузку в бункер одной кассеты. Получилось пятнадцать секунд. Когда замерцал изумрудный индикатор готовности ракетной установки, боевой профиль снова произвел захват двенадцати целей и дал залп. В принципе, этого должно было хватить, так как впереди торпед оставалось все меньше, они не успевали подтягиваться, мы проскакивали мимо них. Скорость была для нас сейчас таким же оружием, как и все огневые средства.

– Забивай четыре кассеты! – попросил я Ксюшу. – Пока прикрою гарпунной пушкой. Чучундра, возьми на себя ультразвук с пульта в рубке, бей только тех, кто ближе двух километров.

– Принял! – ответил Чучундра.

Я отключил ультразвуковое орудие от своего пульта, и контроль над ним тут же взял дополнительный пульт, установленный в рубке. Повернув колесико энкодера, я выбрал гарпунную пушку, проверил ее базовый огневой профиль, но он был рассчитан на круговую оборону, а вносить в него коррективы было некогда. Пришлось выставить микшер на ноль процентов участия автоматики, поскольку не было ни малейшего смысла тратить снаряды на стрельбу по флангам на нашей скорости.

С десяток гарпунов ушли плотной очередью из носового орудия и, обгоняя нас на пятьдесят узлов, помчались вперед тем же курсом, что и мы, расчищая нам путь.

– Чучундра, бей чуть по сторонам, не дай тварям зажать нас в клещи! – передал я по общей связи. – По курсу гарпуны справятся, они как таран.

Первые три «ГАТ-120» на нашем пути ринулись в лобовую атаку, но гарпуны их смели, рассекая туши отточенными лопатами лезвий. При этом, в отличие от ракет, гарпуны не взрывались без команды с пульта, а продолжали движение, пока внутри древка хватит химического топлива для реактивной тяги. Нежная плоть биотехов не отклоняла их и не приводила к снижению скорости.

Остальные твари заметались, не зная, что делать, алгоритмы работы их мозгов вступили в жесткое противоречие. С одной стороны, они воспринимали батиплан, как цель, и обязаны были атаковать, с другой, они воспринимали гарпуны, как оружие, направленное против них, и должны были уворачиваться. Из-за этих метаний торпеды упустили драгоценное время и гарпуны посекли их еще с десяток, прежде, чем остальные бросились в стороны. Пропустив гарпуны, твари попытались атаковать нас с флангов, но на это у них точно была кишка тонка, потому что мы пронеслись мимо на скорости в девяносто узлов и вырвались на оперативный простор, оставив позади с полсотни торпед, тогда как впереди на линии в десять километров по курсу оставалось не больше двадцати «ГАТ-120».

Наконец, у гарпунов кончилось топливо и они детонировали почти одновременно, заглушив еще несколько торпед ударной волной.

Понимая, что автомат, если его не отключить, будет теперь впустую расходовать боеприпасы, я отключил боевой профиль от управления ракетной установкой, и сказал Ксюше:

– Кидай в бункер пятую кассету, теперь время есть.

– Чернуха, поддай ходу, пока впереди чисто! – выдал рекомендацию Бодрый.

В этом снова был смысл, так как чем быстрее мы движемся, тем меньше шансов оставляем противнику выйти нам наперерез.

– Будь готов снова применить гарпуны! – На этот раз Бодрый обратился ко мне. – Они для курсовой расчистки намного эффективнее ракет.

– Да, – согласился я. – Ракетами буду в ручном режиме вышибать тех тварей, которые увернулись от гарпунов.

– Нет, – уверенно ответил Бодрый. – Ракеты пока не трогай. У нас ультразвуковая пушка, у нее луч широкий, и лупит на два километра. Если твари увернутся от гарпунов и зайдут нам в лоб, надо их глушить ультразвуком.

В этом был не слабый резон. В принципе, если бы пушка могла работать непрерывно, а не импульсами с промежутком в пять секунд, нам бы вообще не о чем было бы беспокоиться, мы бы просто перли на маршевом, расчищая себе путь боевым лучом, как ковшом. Но даже с пятисекундной заминкой на большой скорости ультразвуковое орудие давало нам колоссальное преимущество. Дело в том, что на скорости в девяносто узлов мы за пять секунд, уходящих на забивку ионных «банок», преодолевали около трехсот метров, тогда как каждый ультразвуковой импульс расчищал нам путь на полных два километра. При том, что с флангов нас на такой скорости зажать не могли, с тыла догнать тем более, мы оказались в состоянии, близком к неуязвимости. Надо было просто держать ухо востро, чтобы не пропустить какую-нибудь тварь, каким-то образом случайно прорвавшуюся. Но ее всегда можно было убить гарпуном.

– Да мы молодцы! – оценив обстановку, сообщил Чучундра. – Кажется, вышли на оперативный простор.

Это было, действительно так, и можно было перевести дух после первичной атаки.

– В океане, где ничего не мешает маневру, можно так вечно двигаться, – произнесла Чернуха по общей связи. – Загодя обходить скопления биотехов, пробивая путь ультразвуком.

– Так и через боевое охранение платформы можно пройти, – прикинул я. – Самое сложное на старте. Надо расчистить, как сейчас получилось, себе некое оперативное пространство ракетами, затем набрать маршевую скорость, колотя ракетами по курсу, затем, когда тварей спереди останется меньше, чем с флангов и сзади, пробить себе путь километров на пять гарпунами, как тараном, а потом уже врубать ультразвуковую пушку, и убивать ей любую тварь, оказавшуюся в курсовом конусе. Его ширина на дистанции в два километра больше ста метров, это нормально вполне для нашего батиплана.

– Смотря сколько нитрожира взорвать, – засомневался Чучундра. – Если «ГАТ-120 рванет в ста метрах, нас не слабо тряхнет, но если несколько тонн, то камерам и датчикам может прийти конец.

– Крупных тварей я буду отдельно выявлять по меткам и маркировать для стрелков, – предложил Бодрый. – Дальше, в зависимости от дистанции, можно будет лупить тем или иным видом оружия.

– Может, тогда грохнуть платформу, которая рядом? – предложила Ксюша. – Проверим тактику вблизи берегов, а если зажмут, можно будет уйти под прикрытие береговой батареи.

– Нет, это впрямую противоречит приказу, – осадил ее Чучундра. – Да и не успеем мы никуда уйти, если зажмут. До берега даже полным ходом на маршевом несколько часов. Тактика Долговязого отличная, спорить не буду, но проверять и обкатывать ее мы будем в океане, как приказал Хай.

Вывод был здравым, и никто спорить не стал.

Мне поначалу понравилось, что новый тактический прием, ни разу до нас никем не примененный, назвали моим именем. Затем стало стыдно, потому что не вполне заслужено. Я ведь ничего не придумывал, действовал по обстоятельствам, только под конец осознав, что наша попытка отбиться от натиска тварей породила новый способ ведения боя. Тут куда большую роль сыграла смекалка Бодрого, ведь именно он придумал уйти на глубину тысячи метров, чтобы отсечь сотни патрульных торпед. Но присваивать тактическому приему его имя тоже было не особо правильным.

– Надо назвать эту формулу боя «Эшелон 1000», – предложил я.

– Да, самую суть передает, – согласился Чучундра. – Вряд ли на меньших глубинах это бы сработало.

– Вот дьявол! – воскликнул Бодрый. – Минное поле по курсу! Сотня «Лаур».

– Я обойду, – сообщила Чернуха.

Она была права. Прием «Эшелон 1000» хорошо работал против достаточно тяжелых торпед ввиду их незначительного количества, а вот для прохода минного поля он точно не годится, так как даже не самые массивные «Лауры» морского класса наедали достаточно нитрожира, чтобы нам их стоило опасаться на дистанциях в пару сотен метров. А шире коридор одним ультразвуком пробить мы не могли. Тратить же ракеты на уничтожение неподвижных целей в нашей ситуации было совершенно неоправданным расточительством, поскольку мы не охотиться вышли, нам надо было выполнить возложенную на нас миссию, занять и обжить островную базу в Атлантике.

– Попробуй подняться до эшелона в двести метров, – посоветовал Бодрый. – Над нами мало патрульных, большая часть позади осталась.

– Пройти над минным полем? – уточнила Чернуха. – Нет, сильно опасно. Мины могут размотать жгутики, подняться выше, и нам тогда точно капец, если любая из них рванет под брюхом. Турбинам точно кранты.

– Не надо над минным. Обойди его по дуге, но с уменьшением глубины. Тут все ясно как действовать, но надо попробовать и ближе к поверхности. Тут же почти, как в океане. Чего время зря тратить? Будем учиться.

– Резонно, – заметила Чернуха, и начала пологий подъем вместе с заходом в вираж большого радиуса.

Глава 16. «Зигзаг удачи»

Мы мчались на маршевом, но не успели подняться и на сто метров с предыдущего эшелона, как Бодрый выкрикнул:

– Мина по курсу!

Тварь появилась совершенно неожиданно, словно демон, вынырнувший из глубин преисподней. Похоже, она пряталась в скальной щели дна, где ее не мог засечь наш локатор, а теперь стремительно поднималась, разматывая якорный жгутик. Это была не легковесная «Лаура», нет, это была «Томочка», массой в двенадцать тонн нитрожира.

Мина, стартовав на глубине два километра, всплывала со скоростью более восемь метров в секунду, делая без малого пятьсот метров за минуту. Из них секунд десять понадобилось Бодрому, чтобы заметить ее и подать нам сигнал, потом еще нам секунд десять на оценку ситуации и принятие решения. При этом батиплан шел на глубине девятьсот метров, так что нас от мины изначально разделяло не больше километра, и эта, не очень-то безопасная, дистанция с каждым мигом сокращалась.

Снижать скорость было нельзя, так как прорисованная бортовым вычислителем предполагаемая вертикальная траектория мины располагалась всего в двухстах метрах по курсу, а это очень мало для подобного калибра. Вода ведь, в отличие от воздуха, не сжимается, передавая энергию взрыва почти без потерь. И только при распределении этой энергии по большой площади, по мере распространения ударной волны, сила удара падала. Но для двенадцати тонн нитрожира двести метров, это даже не смешно. Нам бы сразу, сходу, и камеры с датчиками бы вынесло, и лопатки турбин на десерт.

Если же просто переть вперед, то за десять секунд мы преодолеем триста метров, а мина лишь около сотни, и у нас будет хоть какой-то шанс уцелеть, если она рванет.

– Форсаж! – скомандовал Чучундра, не дав мне возможность пальнуть в противника.

Это он зря, я бы мог попасть в мину гарпуном, рассечь боевую полость, весь нитрожир бы вылился в воду, и вообще не было бы никакого взрыва. Время подлета гарпуна позволяло, и я бы не промахнулся, это уж как выпить дать.

– Чернуха погоди! – выкрикнул я.

Трудно было предположить, выполнит она приказ Чучундры, или мою просьбу, но не было у меня столько времени, чтобы тратить его на догадки, поэтому я попросту с максимально возможной прытью навел на мину гарпунную пушку и дал залп тремя гарпунами.

Чернуха не подвела. Я провозился не меньше трех секунд, но она так и не врубила форсаж, поэтому я, отстрелявшись, крикнул:

– Можно!

Тут же главная дюза ударила с двойной силой, мощно толкнув батиплан вперед. Меня вжало в кресло, но я не спускал взгляд с монитора, где метки гарпунов мчались навстречу всплывающей мине. Контакт произошел без взрыва, как я и ожидал – два из трех гарпунов угодили в мину диаметром почти три метра, прошили ее широкими лезвиями и вскрыли боевую полость.

– Молодец, Долговязый, – передал по общей связи Чучундра.

Я хотел было улыбнуться, но не дал Бодрый, выкрикнув:

– «Томочка» прямо по курсу! Еще две, еще. Пять целей. Семь. Девять.

Это была засада, так засада. Я представил, как мины, прорастая из икры и личинок, образовали огромное минное поле, как они годами прятались во множестве скальных трещин, изредка всплывая на несколько метров, чтобы жабры не забивало илом. Как они прокачивали через питательные патрубки богатую планктоном воду, питаясь, наедая нитрожир тоннами.

Пребывая в эйфории от нового противоторпедного маневра «эшелон 1000», мы упустили из зоны внимания мины. Конечно, никто о них не забывал, Бодрый за ними приглядывал, Чернуха была готова обойти их, мы и в вираж ушли, огибая замеченное минное поле, но мы не учли, что такие поля могут теряться в рельефе дна, становясь невидимыми для локатора. Это очень опасно, когда ты не видишь многотонную тварь заранее, когда она начинает всплывать точно по курсу, стремясь взорваться точно под днищем, но именно это произошло. И хотя с первой миной я без труда разделался, еще девять представляли колоссальную угрозу. К тому же было ясно, что их не девять, что девять всплыли, атакуя нас, но неизвестно сколько их еще осталось скрытыми от локатора.

Фактически маневр «эшелон 1000», показавшийся едва ли ни панацеей, позволявший, как нам показалось вначале, пробивать безопасный коридор в глубине, не давая торпедам возможности нас эффективно атаковать с любых направлений, оказался нами же созданной ловушкой. Ведь работал он лишь на глубине в километр, куда не могли нырять легкие патрульные торпеды. Но на этой глубине куда большую опасность представляли спрятавшиеся мины, потому что чем ближе мы брюхом к дну, тем меньше времени тварям нужно, чтобы до нас добраться и рвануть в непосредственной близости многотонным фугасом.

Ситуация создалась критическая, и, как это часто бывает, именно в критической ситуации становится очевидным превосходство наработанных на тренировках рефлексов над осмысленным спланированным действием. Сколько раз я сетовал, что Вершинский нас загонял тренировками на симуляторе! Но именно эти тренировки довели навыки работы со стрелковым пультом до автоматизма, до бездумного ответа на изменение окружающей обстановки. Все эти мысли пронеслись у меня в голове уже после того, как я активировал скоростные турбинные ракеты и пустил пять штук веером впереди батиплана. Чернуха отреагировала не хуже – сбросила форсаж, давая моим снарядам время на достижение целей, затем вывернула рули тангажа и пустила «Толстозадого» свечой вверх, к поверхности моря. Через пару секунд она врубила форсаж, разогнав батиплан в тоннеле из пара до ста семидесяти узлов, что составило около трехсот десяти километров в час. Такая сумасшедшая скорость позволяла нам преодолеть девятьсот метров до поверхности моря всего за десять секунд, а мины за такой краткий срок не успевали всплыть достаточно высоко, чтобы даже согласованным взрывом причинить нам заметный вред.

Этих десяти секунд мне с лихвой хватило, чтобы сбросить с кормы кассету глубинных бомб, и еще дважды пальнуть прямо по курсу из ультразвуковой пушки, расчищая нам путь от патрульных торпед. Мины еще не успели взорваться, когда мы, подобно дельфину, спасающемуся от зубов касатки, выпрыгнули из воды. Но еще до того, как «Толстозадый» завис в верхней мертвой точке, я толкнул ногой спусковую педаль, вызывав одновременную детонацию всех ранее сброшенных глубинных бомб. Они тонули, мины всплывали, в результате чего вышло знатное рандеву со вторичной детонацией и всеми кудрями по полной программе. Если бы мы на тот момент находились в воде, это было бы похуже, чем мокрой камбалой с размаху по морде. Ухнуло так, что все твари ниже километрового эшелона детонировали в радиусе полутора километров, и даже некоторым патрульным досталось. Биотехи сами нам расчистили круг в глубине, заодно выкосив половину минного поля из «Берт», которое Чернуха начала огибать перед атакой.

Но стоило нам плюхнуться обратно в воду, стало ясно, что в верхних эшелонах патрульных торпед чуть больше, чем до фига. Ударная волна от коллективного взрыва мин хотя и расчистила нам пространство в месте падения, но его радиус не превышал километра, а за ним, ну, натурально суп с фрикадельками, причем, там кок явно мяса не пожалел. Только суп наоборот. В супе-то мы едим фрикадельки, а тут они готовились уничтожить нас.

В общем, мы знатно попали. Если остаться в верхнем эшелоне – устанем отстреливаться от патрульных, а если нырнуть обратно на километр, справимся с торпедами без труда, но точно нарвемся на невидимые для локатора многотонные мины.

– Долговязый, ты можешь пробить проход шириной метров триста в кольце патрульных? – спросил Чучундра.

Видать, они с Чернухой начали разрабатывать какой-то план, но сначала решили уточнить мои огневые возможности.

– Глубина коридора какая нужна?

– Ну, километра четыре, – ответила вместо Чучундры Чернуха.

Я сразу понял, что план ее, и мне надо было ей подыграть. В принципе, если не беречь боеприпасы, то можно по сторонам долбануть турбинными ракетами большого калибра, затем широким веером отстрелять две кассеты малокалиберных ракет, а дальше, как на километровом эшелоне, попытаться расчистить ультразвуком коридор шириной сто пятьдесят метров и длиной два километра. Патрульные торпеды имели калибр меньше ста литров, так что на дистанции пятьдесят метров вряд ли могли причинить нам весомый урон.

– Попробую, – ответил я.

– Тогда дай нам прорваться по азимуту двести восемьдесят пять.

– Принял!

Ну, и началась работа. Я щелкал энкодером, переключая на ручку управления то одно вооружение, то другое, ультразвуковую пушку выставил точно по курсу, молотить каждые пять секунд без прицела для создания перед нами тоннеля двухкилометровой длины, гарпунами стрелял прицельно, если в этом был смысл, и секунд за тридцать пробил нормальный, такой, коридорчик, в который Чернуха тут же направила батиплан, врубив маршевый мотор на среднюю тягу. Мы быстро разогнались до девяноста узлов пытаясь перейти в тот же режим, что и на эшелоне в тысячу метров, но тут это не прокатило бы точно, поскольку патрульных тварей было несоизмеримо больше, чем «ГАТ-120». За пять секунд, которые затрачивались на зарядку ионных конденсаторов, любая «Стрелка» на скорости шестьдесят узлов могла проскочить сто пятьдесят метров и рвануть у нас прямо под бортом, поскольку ультразвуковая пушка не позволяла пробить более широкий коридор. В общем, на глубинах меньше пятисот метров маневр «эшелон 1000» не годился совсем. Тут надо было придумывать иную схему, но все, что приходило мне в голову, требовало колоссальных затрат боеприпасов.

– Забей бункер ракетами, – попросил я Ксюшу. – А потом восстанови заряд гарпунов.

– Сделаю, – ответила она.

Тяжелые турбинные ракеты перезаряжались автоматически, их обычный человек руками бы с места не сдвинул, а на возможности Ксюши под реликтом вряд ли рассчитывали создатели батиплана.

Что делать дальше я понятия не имел. Понятно, что если снова возникнет критическая ситуация, если нас снова начнут зажимать, у меня снова сработают рефлексы, и я на автомате перебью тварей, используя всю огневую мощь «Толстозадого». Но это было не дело, так мы отстреляем боезапас еще до выхода в океан, а там нам придется сосать. В лучшем случае лапу.

Но оказалось, что Чернуха попросила меня пробить коридор не просто с целью прорваться за пределы стиснувшего нас кольца из патрульных тварей. Ее план был куда масштабнее, чем я мог представить. Когда батиплан набрал ход, патрульные стаи принялись стягиваться со всех сторон, но те, что были сзади и по флангам, уже не могли нас догнать. Однако если на глубине торпед было меньше, и мы могли небольшими усилиями расчищать себе путь по курсу, то тут, у поверхности, данный метод не работал, так как с фронта на нас напирали десятки торпед. Когда стало ясно, что через выставленный заслон нам не прорваться, Чернуха завела батиплан в крутой вираж с креном, развернулась на девяносто градусов влево, из-за чего твари, преградившие нам путь, остались с правого фланга, а по курсу – всего ничего.

Сообразив, что к чему, я тут же долбанул ультразвуком, и Чернуха аккуратненько втиснула «Толстозадого» в образовавшийся коридор, а те торпеды, что прорывались, гибли от выпущенных мной гарпунов. Вскоре самая гуща тварей осталась позади, но спереди формировались новые стаи, снова готовясь преградить нам путь по курсу. Чернуха, дождавшись этого, снова круто развернула корабль на девяносто градусов, оставив основные силы противника теперь по левому борту, и мы на скорости проскочили их раньше, чем они на своих жалких шестидесяти узлах приблизились к нам на опасное расстояние.

Сделав несколько таких разворотов, мы описали зигзаг в несколько волн четкой синусоиды, каждый раз давая тварям сосредоточиться по курсу, а затем оставляя их сначала по борту, а затем за кормой. Мне почти не приходилось стрелять, на каждом повороте я делал пару выстрелов из ультразвуковой пушки и выпускал по шесть малых ракет из стандартной кассеты.

Ломанная, конечно, была сильно длиннее прямой, это увеличивало затраченное на путь время, зато не слабо экономило боеприпасы, тогда как топливо у прямоточника не заканчивалось никогда.

«Зигзаг Чернухи» оказался для нас поистине зигзагом удачи, вторым маневром, способным обеспечить нам эффективность предстоящей работы в океане. К тому же в океане больше глубины, и там «эшелон 1000» применять безопаснее, ввиду того, что минам понадобится больше времени размотать жгутик со дна до глубины в километр. Мы их сможем заранее засекать, как только они выскользнут из расщелины, после чего обходить или уничтожать.

Так, зигзагом, мы двигались полных пять часов, прошли мимо Мальты, где нам дали отдохнуть береговые батареи охотников, затем миновали Сицилию, тоже под прикрытием батарей, а затем еще пару часов нам расчищали путь канониры с острова Сардиния.

Дальше снова пришлось идти зигзагом, используя преимущество в скорости. Делая девяносто узлов, мы почти десять часов должны были идти таким сложным маневром до Гибралтара, а я уже вымотался – дальше некуда.

– Давай, я тебя сменю, – предложила Ксюша. – Боеприпасов расходуется мало, мне в арсенале делать нечего, а ты сможешь отдохнуть.

Я представил, как трудно Чернухе, ее сменить было решительно некому, но отказываться не стал. Можно было погеройствовать, проявить солидарность, но такие дешевые трюки, как правило, плохо заканчиваются, и я не стал рисковать. Ксюша сменила меня за огневым пультом, Бодрый, устало моргая, продолжал пялиться в монитор, чтобы загодя предупредить всех о возможной опасности, а я перебрался в арсенал и улегся на полимерный контейнер.

Сон, как ни странно, не шел, но было удивительно приятно лежать с закрытыми глазами и ничего не делать. Тело и нервная система едва не пели от восторга, хотя и под опущенными веками продолжали мельтешить изумрудные метки биотехов и рубиновые трассы выпущенных мною снарядов.

Постепенно сюжет воображаемой битвы усложнялся, торпеды волнами нападали со всех сторон, я отстреливался из всего, что мог применить, и не сразу понял, что сплю. А когда во сне осознал, что сплю, это меня настолько удивило, что я проснулся.

Открыв глаза, я в первую очередь соскользнул с контейнера и проверил загрузку ракетного и гарпунного бункера. Там все было в порядке, оставалось еще по три кассеты, а это означало, что или маневр Чернухи становится все более эффективным, или мы уже достигли мощной гибралтарской базы за Картахеной, и нас прикрывают с берега, экономя бортовые боеприпасы.

Сколько прошло времени, я не знал. По общей связи никто не общался. Я подумал было спросить у кого-нибудь, где мы находимся, но что-то меня удержало от этого. Я вдруг представил, как море кипит от разрывов реактивных боеприпасов, которыми нас прикрывают с берега, а Ксюша, не связанная необходимостью непрерывно стрелять, занимается сексом с Бодрым.

Еще дней пять назад, я уверен, это бы вызвало во мне жесткий приступ ревности. Нет, я бы не стал устраивать разборок, не сыпал бы обвинениями, но мне было бы неприятно, даже, наверное, больно. Но после того, что у нас было с Чернухой, и после того, что рассказал Вершинский, и в чем Ксюша призналась сама, и после того, как она всех об этом оповестила по внутренней связи, мое отношение к проблеме сменилось почти на противоположное. Представив, как Бодрый прижимает разгоряченную возбужденную Ксюшу к той же переборке в стрелковом комплексе, к которой недавно прижимал ее я в порыве страсти, я испытал не боль, а совершенно другие чувства.

В первую очередь, как ни странно, облегчение. Словно Ксюша сама, со всей присущей ей волей и решимостью, сняла с меня львиную долю ответственности за все, происходящее с ней. Она будто развязала мне руки, дав возможность быть не только тем, кем надо в рамках создавшейся ситуации, но и кем мне хочется быть. Это было для меня ново и достаточно странно, мне нужно было время, чтобы все это как-то в себе перемолоть и разложить по полочкам восприятия в должном порядке.

Во вторую очередь, представив Ксюшу в объятиях другого мужчины, я ощутил нарастающее возбуждение. Словно это была не моя женщина, а какая-то абстрактная, из порнографического видео, страстная, разгоряченная, отдающаяся. И точно так же, как бы я возбудился от подобного видео, точно так же меня завело воображаемое наблюдение за возбужденной и отдающейся Ксюшей.

Это было еще более странно, даже диковато, и я от себя такой реакции не ожидал. Но она была, и это тоже следовало проанализировать в более спокойной, чем теперешняя, обстановке.

Закинув, на всякий случай, в бункер недостающие кассеты, я не удержался и тихонечко выбрался в коридор. Стараясь двигаться, как можно тише, я скользил по переборке, напрягая слух, пока не услышал Ксюшин голос.

– Вот так, вот так, – говорила она. – Хорошо. Вот. Вот так.

Я заглянул в проем люка стрелкового комплекса и увидел Ксюшу, сидящую в кресле, держащую ручку управления и глядящую на стрелковый монитор. А Бодрый стоял рядом и, запустив Ксюше руку под расстегнутые брюки, совершал там сложные затейливые движения. Это было настолько не эротично, настолько не похоже на придуманный мной порнофильм с участием Ксюши и Бодрого, что меня невольно передернуло и я отпрянул назад, боясь, что меня обнаружат. Возбуждение как рукой сняло, настолько то, что я увидел, походило не на сексуальное действие, а скорее на медицинскую процедуру. Это было совсем не по- человечески. Люди так этим не занимаются. Ну, не должны. Наверное. На мой взгляд.

Но испытанный мной шок на гране отвращения не был отвращением к Ксюше или к Бодрому. Нет, меня шокировало то, насколько Ксюша со мной другая. Я вспомнил ее сравнение, дескать Чучундра и Бодрый занимаются сексом, как роботы, а со миной все иначе. Теперь я это воочию увидел, и от ревности, даже от ее крошечных росточков, следа не осталось. Ревновать Ксюшу к такому было ничуть не умнее, чем ревновать женщину к гинекологу во время осмотра.

В общем, отвращение и шок у меня не Ксюша вызвала, а то, что она вынуждена это делать из-за реликта в крови. К реликту у меня возникло еще большее отвращение, чем раньше, а не к Ксюше. К ней же, наоборот, я испытал еще большее влечение, чем то, из-за которого я на нее недавно набросился, как неандерталец на кроманьонку. Потому что со мной она была кардинально иной. Несоизмеримо более человеческой. Теперь я это совершенно по новому осознал и намного выше оценил.

Набравшись решимости, я шагнул вперед по коридору, заметив, как мое лицо мелькнуло в отражении монитора, на который неотрывно смотрела Ксюша, чтобы не пропустить возможную атаку со стороны тварей. Она не могла меня не заметить. Но я не стал ждать ее реакции, а ускорил шаг и проскользнул в рубку.

Чучундра дремал в кресле второго пилота, Чернуха вела батиплан, уставившись на ходовые экраны из-под припухших и покрасневших век. Она покосилась на меня, а я уселся на откидной стульчик у запасного огневого пульта.

– Нас приняла под прикрытие база «Гибралтр», – сообщила Чернуха. – Ты как?

– Даже поспать удалось. Чайка меня сменила.

– Я слышала. Знаешь, тут по прямой идти, маневрировать не надо, места много, биотехов всех расстреляли с берега. Посидишь за меня? Еще пара часов до выхода в океан, я бы подремала в кресле. А Чучундру пересадим на откидной стульчик, он выспался.

– Что? – Чучндра проснулся. – Куда?

– На откидной стульчик, – повторила Чернуха. – Хочу отдохнуть, я же не железная. Долговязый проведет корабль через пролив, пока нас с берега прикрывают.

– На маршевом? – осторожно уточнил я.

– Ничего, нормально, – приободрила меня Чернуха. – Просто резких движений ручкой не делай и на педали со всей дури не жми.

Мы с Чучундрой поменялись местами, я перебрался в кресловторого пилота, она перекинула управления мне на панель, а сама откинулась на подголовник кресла и с довольным видом закрыла глаза.

Мне же, если честно, стало не по себе. Я со всей отчетливостью ощутил, на какой сумасшедшей скорости несется батиплан под водой, и что он сейчас откликнется на любое мое движение.

Из коридора раздался отчетливый выкрик Ксюши. Я покосился на Чернуху и увидел, как она усмехнулась. Ее такое положение дел не могло не радовать. Но, как ни странно, я за нее был рад не меньше. Она заслуживала чего-то хорошего, и хотя о себе, как о подарке судьбы, думать нескромно, но я не дурак, понимал, что именно я для нее и есть то хорошее, чего она заслужила хотя бы в какой-то мере. Меня так и подмывало протянуть руку, погладить пальцы Чернухи, лежащие на подлокотнике, но я не решился взять рукоять в левый кулак. Мало ли, дрогнет рука, и впилимся куда-то на полном ходу, или вылетим из парового тоннеля, что почти одно и то же.

Но минут через двадцать я привык к тому, что ничего ужасного под моим управлением не происходит, чуть расслабил плечи, и дело пошло на лад, даже пот между лопатками перестал течь под рубашкой. Так я вел батиплан полных три часа, почти по прямой, лишь иногда аккуратно подправляя курс согласно лоцманским маркерам на ходовом мониторе, передаваемым с базы «Гибралтар». Затем проснулся Чучундра, вышел на связь с диспетчером и тот сообщил, что на такой скорости через полчаса мы выйдем в океан, и вскоре окажемся вне досягаемости береговых батарей.

У меня невольно мурашки пробежали по коже. Я вдруг понял, что судьба подарила мне удивительную возможность самостоятельно вывести батиплан в неизведанные океанские просторы. Что нас там ждет, на пути к островной базе, уже было более или менее понятно, и мы даже тактику под это разработали. Вот только расстояние нам предстояло преодолеть, на мой взгляд, почти космическое. По сути, пересечь Атлантический океан и добраться до острова Тринидад, на котором располагалась инфраструктура островной военной базы найденной Вершинским со спутника. Точно так же, в своей время, путем орбитального мониторинга нашел базу «Крысолов» Альбинос. И это полностью изменило ход Большой Охоты Вершинского. Возможно, и наша жизнь коренным образом изменится там, на острове. Хотелось надеяться, что к лучшему. Впрочем, она уже изменилась к лучшему, как ни крути.

Я все же набрался смелости, взял рукоять управления в левый кулак, и погладил пальцы Чернухи на подлокотнике. Она улыбнулась так светло, словно луч солнца мелькнул в отражении оконного стекла. Но глаза открывать не стала.

– Скоро выйдем в океан, – сообщил я.

– Пока справишься? – спросила Чернуха.

– Ну, пока не появятся биотехи и пока не потребуются резвые маневры.

– База нас какое-то время прикроет. Я еще подремлю с полчасика.

Я не стал ей мешать. Мы на огромной скорости покинули пролив и оказались в Атлантическом океане.

Глава 17. «Химия»

Как ни странно, но в океане стало полегче. Больше места для маневра, больше возможностей менять эшелон. Чернуха так приноровилась вести батиплан своим противоторпедным «зигзагом удачи», что твари, услышавшие нас и вышедшие наперерез, оставались с носом при каждом повороте, когда с курса перемещались на фланг, и уже не могли нас торпедировать ввиду нашего внушительного превосходства в скорости.

Я вспомнил легенду о том, как Вершинский, еще будучи ребенком, на небольшом гражданском судне покинул со взрослыми остров, где началось извержение вулкана. Они вышли в океан, вышли в шторм, но, тем не менее, смогли продержатся до прибытия гравилетов со спасателями из Бенкулу, выставляя ложные цели в виде шлюпок с погибшими людьми на борту. Это при скорости судна не больше двадцати узлов. Но у нас и скорость была значительно больше, с кормы и с борта нас вообще было не взять, и средства противодействия тварям не ограничивались одними лишь самодельными ложными целями.

Да, тогда погибло много людей, включая родителей Вершинского, да, «Принцессу Регину» в конце концов затопили, но этот легендарный корабль все же был не чета нашему. Но и то он несколько часов продержался в океане, хотя единственным оружием против тварей у людей были ракетные ружья.

Старым страхам в моей душе оставалось все меньше места. Океан огромен, и сколько бы биотехов ни находилось в нем, они не смогут заселить его так густо, как им удалось заселить моря. В море намного сложнее. Там тварей значительно больше на каждую единицу объема, там мельче, а в складках дна мины могут прятаться от локатора, там не везде можно двигаться на полной маршевой тяге, используя преимущество в скорости. В океане же нам и мин не особо приходилось бояться, так как если одна из них частично всплыла и держится на жгутике, ее заранее засечет локатор, а если спряталась на дне, то ей нужно всплывать достаточно долго, мы ее и заметить по пути успеем, и проскочить без вреда.

В океане мы столкнулись с другой трудностью, которая в море не возникала еще никогда. Слишком краткое время мы находились в рейдах, чтобы ее ощутить. Но тут, в океане, главной трудностью стала недостаточность численности команды, точнее, невозможность нести вахты.

Конечно, каждый из нас был обучен и пилотированию батиплана, и работе со стрелковым комплексом. Но общее время, проведенное на симуляторе в том или ином качестве, различалось значительно, а следовательно, сильно отличалась степень рефлекторности действий. К примеру, о многих операциях со стрелковым комплексом я вообще не задумывался, особенно при переключении видов вооружений, при изменении масштабов отображения данных радара на мониторе. Ксюша тоже. Но посади за пульт Бодрого, он бы тратил драгоценное время на контроль состояния систем после каждого щелчка энкодера, запутался бы в пылу схватки, и мы бы влипли. То же самое, если меня в кресло пилота посадить, вместо Чернухи. Чучундра же вообще был от природы физически слаб и не способен к быстрому принятию решений на уровне двигательных рефлексов, что не давало ему возможности достигнуть хоть каких-то успехов в пилотировании или стрельбе.

Поэтому мы остались с одним пилотом, с двумя стрелками и одним акустиком, без которого на марше через океан можно было бы обойтись. Сменить Чернуху было некому, так как двигались мы не по прямой, а постоянным противоторпедным зигзагом, требующим достаточно часто совершать повороты. Когда батиплан несется на скорости почти триста километров в час в тоннеле из пара, малейшее неловкое движение ручкой могло привести к выходу корабля из газовой среды в жидкую с торможением и чудовищной перегрузкой. Это катастрофа точно. Нам же с Ксюшей за огневым пультом вдвоем делать было решительно нечего, я со времени выхода в океан сделал не более десятка выстрелов ультразвуком. В общем, перекос получился, не слабый и опасный, потому что Чернухе удалось поспать совсем ничего, а до базы на острове Тринидад с нашей скоростью и зигзагом пилить было больше суток.

Честно говоря, я подумал, что Вершинский чего-то не доглядел, как-то не очень сбалансировано распределил роли в команде. Придя к такому выводу, я решил переговорить с Чучундрой по этому поводу, вызвал его по общей связи и выложил все начистоту, что Чернуха не продержится без отдыха двадцать пять, а то и двадцать семь часов, и что сменить ее некому.

Ответ Чучундры меня несколько ошарашил.

– Вот же, скарпена меня уколи, – произнес он. – Я забываю все время, что вы с Чернухой не участвовали в тестах нового снаряжения.

– При чем тут оно? – удивился я.

– А, точно! – взбодрился Бодрый. – Нам же Хай насовал всяких продвинутых штучек. Там полный отрыв башки, Долговязый, не дрейфь вообще!

– Новый автопилот? – неуверенно спросил я. – Никакой автопилот не сможет пилотировать, как Чернуха.

– Мыслишь верно, но не с того конца, – ответил Чучундра. – Не надо учить автопилот навыкам Чернухи. Есть способ научить Чернуху навыкам автопилота.

– Это как? – Я натурально вытаращился от удивления.

– Да так, – спокойно ответил Бодрый. – Не жрать, не спать, стальные трубы гнуть о коленку. И без всякого реликта. Достижения химиков, работающих на инфраструктуру охотников.

– Вы надо мной поржать решили? – Я насупился. – Не очень удачная тема для шуток.

На самом деле до меня начало доходить, что речь идет о каких-то мощных стимуляторах, специально созданных для охотников, и простым людям недоступных.

– Мы на базе всю линейку попробовали, – окончательно огорошил меня Чучундра. – Есть очень толковые препараты.

– А побочные действия? – осторожно уточнил я.

Вместо ответа Бодрый заржал и сделал несколько неприличных движений. Хотя, чему удивляться? Сексуальное влечение – один из базовых инстинктов. И если стимулировать весь организм, или какие-то его отдельные системы, это наверняка простимулирует и сексуальную сферу тоже. Собственно, нынешнее состояние Ксюши в эту концепцию полностью вписывалось, если рассматривать реликт, как сверхмощный стимулятор. У нее все тело на ушах стоит, потому она с трудом часов пять может обходиться без очередного оргазма. Логично. И понятно, почему она предпочитает сама с собой – никакой мужчина в одиночку с таким сексуальным аппетитом не справится. Это если без стимуляторов. А с ними, небось, хватит и сил, и желания, еще и сублимировать придется.

В общем, идея была понятной и, судя по настроению остальных членов экипажа, вреда от новых стимуляторов не было. Как минимум, заметного сразу. Впрочем, вряд ли Вершинский стал бы нас пичкать непроверенной и опасной химией. В любом случае, раз он нас этим снабдил, значит, нам это точно придется применять, и строить тактику исходя из новых возможностей. Когда-то таким же новшеством был дыхательный грибок, а теперь без него вообще невозможно представить работу боевых пловцов. И никто не умер. Ну, в смысле, от грибка.

Через минуту я увидел, как Ксюша проскользнула по коридору в арсенал, затем обратно в сторону рубки, держа в руке инъектор. Такой же точно, каким мы себе грибок впрыскивали, или глюкозу для его питания. Это меня окончательно успокоило. Я вспомнил, что еще два года назад, на базе «Донузлав», Вершинский пытался применять препараты, улучшающие работу мозга, но дальше нескольких погружений дело тогда не двинулось. Видимо, выявив какие-то недостатки, Вершинский смог более системно сформулировать техническое задание для химиков. При таком скрупулезном подходе качественный результат – дело времени. Видимо, это время пришло.

Еще минуты через три я снова заметил Ксюшу в проеме открытого люка.

– Снотворное тоже есть, – сообщила она, обращаясь ко мне. – Очень качественное. Высыпаешься, как в палатке на свежем воздухе. Даже лучше.

– Это мне? – уточнил я.

– Хочешь сказать, уснешь без снотворного? – с усмешкой спросила Ксюша.

– Я вроде и не собирался. Спал же недавно. Ну, часа четыре назад.

– Или пять. Ты не собирался, но мое время принять вахту, а твое спать в кресле второго пилота, а не на ящике в арсенале. Пойдем в рубку.

Честно говоря, такое расписание вахты сильно попахивало развратом и сводничеством. Типа, меня они сейчас уложат в рубке, соберутся втроем, накувыркаются с Ксюшей по полной программе, а потом я проснусь рядом с Чернухой. Но стоило этой мысли возникнуть, я ее тут же отогнал. Это ведь было не что иное, как укол ревности. Совершенно неожиданный, ведь еще несколько часов назад я был уверен, что избавился от нее полностью и навсегда. Я тогда представлял Ксюшу в объятиях другого мужчины, и это даже возбудило меня, никакой ревности не было. Потом я без всяких фантазий увидел, как Бодрый трогает Ксюшу, и меня, вместо того, чтобы накрыть, еще больше отпустило. Но тут, вдруг, неожиданно, проскользнула эта дурацкая мысль.

Мне она не понравилась, как и ревность, ее породившая. Было в ней что-то очень мерзкое, темное, душащее, и, без преувеличения, даже смердящее. Я не хотел считать Ксюшу вещью, принадлежащей мне, это раз. А два, я сам не был ей верен. Так какого дьявола меня вдруг задело в ее поведении то, что я сам вытворял? При том, что у нее намного больше реальных причин ложиться с кем угодно, когда угодно, чем у меня. У меня в крови реликт не течет, не накручивает меня так, как Ксюшу. Ей сброс напряжения жизненно необходим, иначе ее разорвет, если не физически, то психологически точно. Меня же в объятия к Чернухе толкнули причины куда менее веские, и то я не стал себе в этом отказывать.

Чем больше я об этом думал, тем противнее мне становилось от мыслей, промелькнувших в голове под воздействием возникшего укола ревности. Это было нечто очень чуждое мне, словно кто-то вторгся в управляющие системы моей личности и стал нажимать клавиши на пульте, меня не спрашивая. Это была какая-то химия, древняя, злая, какие-то гормоны, доставшиеся мне в наследство, возможно, еще от древних ящеров, некогда населявших Землю. Но я не ящер и не хотел им быть. Мне захотелось найти источник этой химии, или хотя бы механизм, ее запускающий, выдрать его из себя с корнем и выкинуть с борта на полном ходу, как отстрелянную кассету из-под ракет.

Я стал намеренно представлять, как Бодрый поднялся, обнял Ксюшу и стал активно трогать ее за грудь, но эта фантазия никакого укола ревности не вызвала. Мне так и не удалось найти, где и чем запускается это гаденькое чувство. Оставалось лишь принять предложение Ксюши и отправиться спать.

Но тут вдруг до меня дошло. Ярко, остро, дошло, чем была вызвана дурацкая мысль и укол ревности. Дошло, почему ревность не возникала, когда я представлял или даже реально видел Ксюшу с другим. Дело было в том, что Ксюша от меня ничего не скрывала, она сама рассказала, что было, и не стала дергаться, вскакивать, оправдываться, когда заметила, что я вижу, как Бодрый ее трогает. Она со мной была честна, и я с ней был честен, не стал скрывать и выворачиваться насчет Чернухи. Так действия других мужчин с Ксюшей не делали мне больно, а наоборот, возбуждали. Но сейчас я заподозрил ее во лжи, точнее в желании уединиться с другими, избавившись от меня, как от свидетеля, уложив спать при помощи снотворного.

Как, на основании чего могла возникнуть у меня в голове подобная мысль? Ведь Ксюша никогда меня не обманывала. Неужели эта мысль была отражением не Ксюшиного, а моего личного несовершенства? Очень даже возможно.

Я двигался по коридору следом за Ксюшей и думал, стал бы я ставить ее в известность, если бы мне приперло уединиться с Чернухой? А Ксюша стала бы ставить в известность меня, если бы ей понадобилось уединиться с Бодрым или Чучундрой?

Ксюша первой оказалась в рубке, я следом. Чернуха выглядела на удивление бодрой, даже краснота с глаз ушла. Укольчик Вершинского сработал, не иначе. Она услышала, что мы вошли, но обернулась лишь на миг, с улыбкой, а затем снова перевела взгляд на ходовой монитор, так как ей предстоял очередной поворот. Чучундра освободил кресло и скрылся в коридоре, видимо, собираясь сменить Бодрого или присоединиться к нему. Но мне было без разницы, что они задумали, собираются сейчас покувыркаться с Ксюшей или нет. Меня другое волновало. Скажет ли мне она, что ей нужно с ними?

С полной отчетливостью я осознал, что нашел в себе источник злой древней динозавровой химии. Был всего один способ избавиться от него – убедиться в полном доверии Ксюши ко мне и побудить ее так же доверять мне. Иначе этих уколов ревности не избежать, иначе, не зная, как на самом деле, мое подсознание будет неизбежно цепляться к словам, жестам, мимике, выискивать то, чего нет и не было, но могло быть. Я не хотел догадываться, я хотел точно знать, и не от кого-то, а от самой Ксюши. Мне было совершенно понятно, что если я буду знать, ревность меня не тронет, как не тронула, когда я увидел Ксюшу с Бодрым в стрелковом комплексе. Плохо будет лишь в том случае, если что-то такое произойдет, а я не узнаю, выдумаю, или узнаю не от Ксюши. Вот тогда меня накроет динозавровой химией. Только в этом случае.

Честно говоря, садясь в кресло второго пилота, я испытал мало с чем сравнимое облегчение, словно реально гора с плеч свалилась. Не только причина была понятна, но и найден способ ее устранения. Точно, как при работе над написанием очередного боевого профиля для автомата управления огнем. Что-то не работает или работает не как нужно? Находим и устраняем.

Вот только, как и в работе над профилем, была одна загвоздка. Найти причину было проще, чем ее устранить. Но если в работе над боевым профилем важен был ум и смекалка, то здесь нужна была решимость. Или Ксюшина, или моя.

Самое поганое, я не знал собирается ли Ксюша что-то делать с Бодрым и Чучундрой, или это лишь бред моего сознания, отравленного динозавровой химией. Поэтому я не мог так, как бы между прочим, спросить ее об этом без риска выглядеть ревнивым придурком. Очень уж мне не хотелось этого.

Зато я мог сделать нечто иное. Как говорят, хочешь положительных изменений вокруг, начни с себя.

– Рукав подними, – попросила Ксюша, снаряжая инъектор.

– Долго это снотворное действует? – спросил я, закатывая рукав.

– Пять часов сна с гарантией, – ответила Ксюша.

– А Чернуху сколько будет тырчить без сна?

– Столько же примерно.

– Жестко. Мы с ней, выходит, в противофазу попали, – заметил я как бы за между прочим. – Хотя, все равно ей от пульта не оторваться. И сменить ее некому.

Я ждал, что Ксюша напряжется, хотя бы чуть-чуть, хотя бы самую малость. Но она, наоборот, едва заметно расслабилась и даже улыбнулась одними глазами.

– Я бы могла ее сменить на прямом участке, – произнесла Ксюша. – Минут на пятнадцать. Хватит вам?

Я заметил, как у Чернухи порозовели щеки. Нас с ней раздело расстояние вытянутой руки, не сделаешь вид, что не слышишь или чего-то не видишь.

– Мне точно хватит, – пробурчал я.

– Не думала, что ты у меня такой эгоист, – рассмеялась Ксюша. – Будешь обижать Чернуху, я тебе лично фитиль вставлю. Вот такого диаметра.

Она широко развела большой и указательный палец, после чего добавила:

– Я тоже думаю Бодрого и Чучундру использовать, а то химия Хая на меня никак не действует, я не могу, как ты, расслабиться при помощи укольчика. Я даже ввести себе препарат не смогу.

– Зато тебе хорошо помогает другое введение, – с усмешкой произнес я.

– И не введение тоже. – Она шутливо щелкнула меня по носу, затем чмокнула в щеку и приложила инъектор чуть выше моего запястья.

Раздался тихий хлопок и ощутил едва заметный укол.

– Через пять минут вырубит, – пообещала Ксюша. – Пристегнись, не забудь.

Она вышла из рубки, я застегнул на пузе пряжку противоперегрузочного ремня, а Чернуха повернулась ко мне и выразительно повертела у виска указательным пальцем.

– Все нормально! – Я попытался ее успокоить.

– Какое к дьяволу тут нормально? – не скрывая сарказма, поинтересовалась она. – Я чуть до дна океана от стыда не провалилась. Зачем ты Чайке про нас сказал?

– Ты думаешь, она дура и не понимает, чем мы три дня с тобой занимались?

– Это не объяснение. Про любого человека известно, что он каждый день справляет нужду. Но если у него с головой все в порядке, он не будет этого делать у всех на виду. По твоей логике нет смысла идти за кусты, ведь и так все знают, что ты это иногда делаешь.

– Но мы ни у кого на виду ничего не делали, – попытался парировать я. – И в рейде, кстати, ты сама не особо скрывала, что спишь одновременно с двумя мужиками.

– Но это формально были мои мужики! Ты что, не понимаешь разницу? Муж с женой тоже не скрывают особо, что ложатся друг с другом, прилюдно целуются, и все норм. Но кому придет в голову прилюдно целоваться с любовником?

У меня отлегло от сердца. Поначалу, когда Чернуха только начала этот разговор, я подумал было, что действительно сказал лишнего и понапраснуобидел Чернуху, что мне, возможно, надо у Вершинского другую химию попросить, для лечения головы. Но после последней фразы Чернухи я понял, что все наоборот, и это ей надо мозги прочистить.

– Формально твои? – уточнил я.

– Ну… – Чернуха замялась. – Ну, а как сказать?

– Вполне понятно сказала. Выходит, по аналогии, Чайка, формально, моя женщина?

Чернуха промолчала, обдумывая, а я добавил:

– Выходит, выходит. И вот, моя, формально, женщина, сейчас пошла шпилиться с твоими, формально, двумя мужиками. Ты об этом знаешь, я об этом знаю. Они все об этом знают. Но мы с тобой при этом должны скрывать тонкости наших отношений? То есть, формально, ты не моя женщина, а какая-то моя тайная страстишка? Ты эту роль хочешь в моей жизни играть?

– Не знаю. Мне было бы хорошо с тобой без всех.

– Хочешь честно скажу? Мне тоже. Но мы живем такой жизнью, в которой нормальным нет места. Нормальные люди не колятся дыхательным грибком, не идут в море и не сражаются там с биотехами. Нормальные живут в Метрополии, ходят в школу и на завод работать, заседают в парламенте или косят лужайку у дома. Вот там, в Метрополии, место нормам. Потому что без них там нельзя. Но мы выбрали другую жизнь. Или она нас, так вернее. Выбрав жизнь охотников, мы уже, с гарантией, ненормальные. Причем главная наша ненормальность – отказ от следования такому базовому инстинкту, как инстинкт самосохранения. Мы действуем вопреки ему. Иначе сдохнем в глубине. Точнее мы и так, скорее всего, сдохнем в глубине, но чем менее нормальными мы будем, тем дольше продержимся.

Чернуха слушала молча, чуть поджав губы, а я ощутил, что химия Вершинского начинает действовать на меня. Все мышцы расслабились, а мысли стали грузно ворочаться в голове.

– Но если мы отказались от следования первому базовому инстинкту, можем ли мы цепляться за нормы в следовании второму? – напрямую спросил я. – То есть, с одной стороны, мы, типа, должны уходить в глубину с гарпунным карабином, грибком в крови и голой задницей вместо брони, а с другой сохранять моногамные отношения и кушать в кубрике салатики со своей, формально, женщиной?

– Разве то, что мы охотники, мешает нам оставаться людьми? – спросила Чернуха, не мало меня озадачив.

– Людьми? – уточнил я, чувствуя, как начинает плыть перед глазами. – Ты хочешь сказать, что у всех людей по всему миру одинаковые нормы для секса? Нет полигамии, нигде, нет странных обычаев…

Я несколько раз моргнул, и продолжил, едва шевеля губами:

– Я не хочу врать. Ни Чайке, ни тебе. И не хочу, чтобы мне врали. У меня такая химия. Динозавровая. Я при тебе Чайке сказал все… Сейчас. Потому что… – Я изо всех сил собрался с мыслями. – Потому что лучше знать, чем выдумывать. Я не хочу думать, кто где, с кем и что делает. Это позволит мне не думать об этом, а думать я не хочу.

Последние слова я едва выговорил, но видел, что Чернуха меня поняла. Как минимум, смысл слов. Возможно и то, что я этими словами хотел сказать. В любом случае, у нее было время подумать и все же понять мою мысль.

Глава 18. «Соблазн»

Чернухе нельзя было спать, пока мы двигались в океане, так что ей приходилось колоть стимулятор дозу за дозой, чтобы нормально соображать и вести батиплан сложным противоторпедным маневром. Мы же с Ксюшей еще пару раз сменили вахту в стрелковом комплексе. И хотя иногда казалось, что Чернуха загодя способна обойти любую опасность, не вынуждая нас ввязываться в бой, это было не так.

Когда я, сменив Ксюшу, пристегнулся к креслу стрелкового комплекса, все шло как обычно. Но через час ситуация сложилась так, что при очередном повороте Чернуха оставила торпеды с фланга, но при этом прямым курсом перла на минное поле. Если же отказаться от поворота, по курсу оказывались торпеды, и в другую сторону поворачивать тоже было нельзя, потому что оттуда напирали твари. Я понял, что придется стрелять. По известным ему формулам Бодрый высчитал, что в таких ситуациях всегда лучше пробиваться через минное поле, так как одной или двумя тяжелыми турбинными ракетами, угодив ими в минное поле, можно с гарантией вызвать масштабную вторичную детонацию, тогда как торпеды надо выцеливать и уничтожать по одной, на что уходило непозволительно много времени. В океане было много места, по сравнению с морем. С одной стороны это нам давало широкие возможности для маневра, с другой и торпеды пользовались необъятностью океанских просторов, чтобы держаться друг от друга на безопасных при взрыве дистанциях.

Вообще в океане тактика оказалась совершенно иной. Неожиданно иной. И твари другие, с непривычными для нас особенностями, и места больше, и глубины совершенно другие, позволяющие нам активно менять эшелоны, чего в Черном море делать мы не могли, так как там если на прямоточнике нырнешь в сероводородный слой, катализаторы сразу накроются. В этом были свои достоинства, свои недостатки, но все оказалось не так, как мы себе представляли.

Тяжелые турбинные ракеты надо было беречь, так как ввиду размера они занимали много места, их негде было разместить в большом количестве. Но именно они позволяли с огромной эффективностью пробивать проходы в минных полях, не рискуя самим оказаться в зоне поражения многотонных мин. Дело в том, что легкие ракеты имели не очень большой радиус действия, потому что в них не запихнешь много топлива. Ими можно было долбить только по краю минного поля, а если подойти ближе, чтобы шарахнуть внутрь и вызвать вторичные детонации, ближние мины нам самим армагедон бы устроили. Турбинные ракеты били далеко и очень далеко, так как использовали критически забитые водородные ячейки, на гране детонации, для работы реактивных турбин. Такими снарядами, не подходя на опасную дистанцию до минного поля, я мог стрелять в самую глубину, но это требовало сноровки в управлении.

Дело в том, что турбинная ракета не маленькая, размером примерно с боевого пловца, а потому твари воспринимали эти снаряды именно как боевых пловцов в жестких скафандрах с мощными водометами. Конечно, многотонной мине жалко взрываться ради одного боевого пловца, поэтому мощные твари океанских классов, вроде «Берт», способных наедать до тридцати тонн нитрожира, и еще более массивные «Анны», реагировали на подобные цели вяло, взрываясь только при явной опасности разминирования. Чтобы эту опасность снизить, массивные океанские мины имели в своем распоряжении ту же силу, что и платформы – целую армию биотехов ближнего обслуживающегося класса, похожих на крупных кальмаров. Каждая из этих тварей, а их при каждой мине было не менее сотни, выполняла множество функций, включая кормление особенно массивных «Анн», не способных самостоятельно добывать нужное количество пищи. Но, кроме всего, каждый биотех обслуживающего класса нес в брюхе до шести килограммов нитрожира, что позволяло им не только вступать в схватку с боевыми пловцами, но и останавливать глубинные бомбы, не давая снарядам достичь охраняемой мины.

Поэтому, выпуская турбинную ракету, мне нужно было не просто навести ее на цель, а гнать по траектории, на которой возможность перехвата сводится к минимуму. Это было не так просто, ведь при каждой мине было по сотне «кальмаров», и они, в случае надобности, еще и приходили на помощь друг другу. Фактически, единственным способом загнать турбинную ракету вглубь минного поля была одновременная работа по управлению ракетой и по прикрытию ее другими огневыми средствами. Ультразвук для этого, к сожалению, не годился, так как позволял бить лишь на пару километров, а это ни о чем, когда твоим противником являются мины с десятками тонн нитрожира. Крайние еще можно поразить, без риска потерять все камеры, датчики и лопатки турбин, но до поддержке ракеты, несущейся в глубине скопления тварей не могло быть речи. Малокалиберные ракеты кассетного заряжания не годились тоже – дальность мала и взрывами можно самим себе навредить. Выходило, что лишь гарпунная пушка позволяла мне выполнить столь сложную огневую задачу.

В общем, чтобы обеспечить «Толстозадому» прорыв сквозь минное поле, мне пришлось сначала выпустить троечку гарпунов заведомо между двумя ближайшими минами, не целя ни в одну из них, затем отключить их от ручки управления, пусть несутся, затем выпустить турбинную ракету, и отсчитав по таймеру три секунды, пустить еще пяток гарпунов, но не со своего пульта, а с Ксюшиного, так как я не мог отключить турбинную ракету от своей ручки. На скорости в сто пятьдесят узлов, на которой мчались мои снаряды, дистанция между ними составляла чуть более двухсот метров. Но и это было не все. Пока они преодолеют почти два километра до начала минного заграждения, пройдет около двадцати секунд, что позволит «кальмарам» сразу и заранее выйти на перехват. Чтобы этого не допустить, я взял контроль над ультразвуковой пушкой и, стоило «кальмарам» выдвинуться, шарахнул по ним боевым лучом, выкосив сразу более полусотни юрких тварей. Дождавшись, когда индикатор заряда снова замерцает изумрудным цветом, я долбанул ультразвуком по ближайшей мине, разорвав ей жабы и, заодно, прикончив еще почти сотню суетившихся вокруг нее «кальмаров».

С учетом того, что расстояние между столь массивными тварями составляло более двух километров, убив одну мину, я обеспечил нам коридор не меньше четырех километров, что вполне достаточно для прорыва. Главное – дальше прорубить так же.

В глубине минного поля моей ракете продвигаться было сложнее, там «кальмаров» было больше, но они были очень медлительны, не могли атаковать ни с тыла, ни с флангов, а могли лишь выставлять заграждения из собственных тел. Заряд нитрожира был у них совсем скромный, рассчитанный на уничтожение глубинной бомбы или боевого пловца, а чтобы поразить турбинную ракету, им нужно было взорваться в непосредственной близости, чему мешали мчащиеся перед ракетой гарпуны с широкими отточенными наконечниками. Они рубили податливую плоть мелких тварей с такой легкостью, что ни на малость не отклонялись от заданной траектории, оставляя позади куски щупалец и кипящие полосы нитрожира, похожие на капли белой краски в воде.

Иногда некоторые «кальмары» все же успевали взорваться, пытаясь уничтожить гарпуны, но это мало действовало, по большей части, в гарпунах нечему было ломаться – титановое древко со стальным наконечником, заполненное химической топливной смесью.

В глубине минного поля группа моих снарядов преодолела расстояние до следующей мины, но она тоже не посчитала приближающуюся цель достойной внимания, не взорвалась. Это была «Анна» с зарядом почти в сотню тонн. Она висела в воде, похожая на огромного кита, привязанного за хвост якорным жгутиком, или на древний стратостат, только не серебристого, а черно-зеленого цвета. Широкие лезвия вскрыли ее полость с ниторожиром, и взорваться она уже не могла, лишь бессильно дергалась, но и гарпуны в гигантской туше застряли, так что мне пришлось пустить ракету в обход, описав дугу, чтобы летящие позади гарпуны обогнали ее и вырвались в арьергард. После маневра она продолжала рваться вперед белой спицей, в коконе создаваемого ею пара, а перед ней, еще более тонкими иглами, неслись уцелевшие гарпуны.

– Протиснемся? – с напряжением в голосе спросила у меня Чернуха по общей связи.

– Не дрейфь, – ответил я. – Жми посередине, на максимальном удалении от мин.

– Там «Анны». Сотни тонн взрывчатки.

– Думаешь, я не знаю? Но если пойдем в обход, нас торпеды точно зажмут. Не хватит нам времени для маневра.

«Толстозадый» промчался между двумя «Бертами» внешнего края минного поля. В сравнении с китообразными «Аннами» они казались не такими уж грозными, хотя в море такую встретишь, не долго и в штаны наложить. Но даже если бы они взорвались, до них было слишком уж далеко, чтобы причинить вред батиплану с броней из реликта.

Между тем торпеды, угрожавшие нам с правого фланга, точнее управлявшая ими донная платформа, разгадала суть нашего маневра и направила все силы прямо сквозь минное поле нам на перехват.

– Чайка на связь! – заорал я в микрофон гарнитуры, понимая, что одному мне не справиться.

– Чего орешь? – раздался в ответ заспанный Ксюшин голос.

– Ты нужна в стрелковом комплексе. Срочно.

Долго ждать не пришлось. Ксюша запрыгнула в свое кресло и, быстро оценив обстановку, взяла на себя управление малокалиберными ракетами кассетного заряжания.

– Чернуха, разбуди Бодрого и Чучундру! – велела она по общей связи. – Бодрого в арсенал, менять отстрелянные кассеты, Чучундру за огневой пульт, будет бить ультразвуком и за акустика.

– Бодрый бы лучше справился за пультом, – ляпнул я.

– Зато Чучундра кассету от палубы не оторвет, – отрезала Ксюша.

Тут она была права, не поспоришь, но и без акустика я воевать не хотел.

– У нас в бункере по пять кассет гарпунов и ракет, – прикинул я. – Когда израсходуем, он и перезарядит.

– Пожалуй, – спокойным голосом согласилась Ксюша и дала Бодрому отбой. – Беру правый фланг. Держи коридор по курсу.

– Принял! – ответил я.

– Я не могу гнать на полной скорости! – сообщила Чернуха. – Вмажемся во что-нибудь. Мин слишком много.

Она была права, скорость было необходимо сбрасывать, иначе нам не хватало времени на принятие решений и согласование действий. За десять секунд мы отмахивали почти километр, тут и парой слов не успеть переброситься.

Но стоило Чернухе скинуть ход до девяноста узлов, началось то, чего я больше всего боялся. Пользуясь тем, что мы находились в широком промежутке между «Бертами» и подыхающей «Анной», и тем, что мы сбросили ход, торпеды с правого фланга ринулись нам на перерез. Ксюша тут же шарахнула по ним ракетами кассетного заряжания, но это помогло мало – тварей было очень уж много.

Волна изумрудных точек сплошным валом приближалась к нам с правого борта, а другие торпеды, пользуясь снижением нашего хода, стали концентрироваться точно по курсу, постепенно все глубже заходя в пределы минного поля.

И тут Чучундра, умница, выкрикнул:

– «Эшелон 1000»!

У меня в животе защекотало, так резко Чернуха завела батиплан в крутое пике, оставляя большинство тварей на доступных им глубинах. Глубже опуститься они не могли. Я бросил взгляд на монитор – он показывал медленное, но неуклонное увеличение дистанции и до мин. Они тоже оставались выше.

– Тут максимальная глубина три тысячи шестьсот метров, – сообщил Бодрый. – У дна мин нет, они все выше отметки в две тысячи. Чернуха, ныряй поглубже и тарань жгутики!

Нет, все же акустик – важная роль в судовом расписании. Особенно хороший и опытный. Это единственный человек, способный воспринимать картину боя целиком, а не в узком масштабе в конкретном секторе прицеливания. Ну, еще командир, но у командира меньше данных со средств обнаружения и контроля, а акустик – это почти стрелок, но не связанный необходимостью вести огонь по конкретным целям.

В общем, мысль была очень дельной. Такие огромные туши, как «Анны» и «Берты» физически не способны быстро сматывать или разматывать якорный жгутик, а значит, менять глубину. При этом на глубине больше двух с половиной километров им попросту нечего делать, только если прятаться от радара, поскольку мины были предназначены для поражения довоенных боевых субмарин, а они не ныряли на такие глубины.

Конечно, таранить жгутики – дикость, но и стрелять по ним неудобно, так как радар засекал только заводские метки, то есть, самих биотехов, а они все были намного выше нас. Жгутики же тонкие, сонар их засекает, но по нему не так просто навести гарпунную пушку, там цель толщиной с руку. Но все же это было лучше, чем таранить корпусом, о чем я и сообщил по общей связи.

– Пробуй, – ответила Чернуха. – Но будешь мазилой, пойду на таран.

Это меня уело. Я попросил Ксюшу поменяться местами, чтобы она продолжила контролировать турбинную ракету, все еще мчащуюся на эшелоне основного размещения мин, а мне хотелось доказать Чернухе, что я не мазила. Заняв Ксюшино место и перещелкнув сонар на приемлемое разрешение, при котором не страдала дальность обнаружения, я слился с рукоятью управления гарпунной пушкой.

Через пятнадцать секунд Чернуха начала выводить батиплан из пике и выровняла его на курс параллельно дну. Глубинные торпеды последовать за нами не могли, а сверхглубинных поблизости не было, но у меня все равно сердце стучало так, что отдавалось в горле. Я боялся мин. Боялся, что одна из «Берт» может спрятаться в скальной щели и рвануть у нас под днищем. Я уже несколько раз нарывался на такой прием биотехов, они к нему были склонны.

Наконец, нервы у меня не выдержали.

– Бей ракетами в дно перед нами, – сказал я Ксюше. – На километр, на полтора.

– Мин боишься? – уточнила она.

– Боюсь, – честно ответил я.

– Перезаряжаться устанем.

– Это лучше, чем получить удар «Бертой» в днище.

– А турбинная ракета? Ей как управлять? Или бросить?

Бросать ее было жалко, поэтому я ничего не ответил. Наведя пушку по сонару, я долбанул тремя гарпунами, и попал – радарная метка мины начала показывать потерю глубины. Тварь, не имея балластных полостей для контроля плавучести, теперь поднималась к поверхности океана, где от нее не будет ни малейшего проку. Со временем, конечно, она отрастит новый захват на жгутике, снова уцепится им за дно и восстановит боеспособность, но это будет через недельку не раньше, если брать в расчет известную скорость регенерации биотехов.

Мое точное попадание избавило Чернуху от еще большего сброса скорости, потому что даже на среднем ходу невозможно маневрировать столь точно, чтобы таранить мышечные тросы мин, уцепившиеся за грунт. Воодушевленный успехом, я принялся колотить во все стороны. Мины с разорванными жгутиками начинали всплывать, уже не в силах причинить нам какой-то вред.

– Долговязый, ракета! – напомнил мне Бодрый.

Ну, как напомнил? Я о ней и не забывал, она мчалась через минное поле, то и дело вздрагивая от близких взрывов «кальмаров», но когда мы начали маневрировать, мне стало немного не до нее – надо было срубать жгутики мин, это было важнее. Но Бодрый, как всегда, был прав – нельзя впустую тратить столь ценный боеприпас, как турбинная ракета.

Я бросил взгляд на Ксюшу, она все поняла без слов и, описав ракетой широкую дугу, прямым попаданием угодила в огромную «Анну», выросшую почти на дальней границе минного поля.

Да сонаре полыхнуло, затем еще и еще. Взрывы мин с массой в сто и более тонн нитрожира оказались столь мощными, что дисплей сонара полностью засвечивался на пару секунд, не давая мне прицелиться. Хорошо, вторичная детонация, вызванная попаданием Ксюши, была от нас, если по прямой, дальше пяти километров. Зато она на своем эшелоне вычистила все от глубинных торпед – подвижных меток вообще не осталось, а тяжелых мин взорвалось не меньше десятка. Это был не слабый успех.

Разделавшись с турбинной ракетой и узрев дело рук своих, Ксюша наконец смогла пробивать нам путь снарядами малого калибра. За пару минут она опустошила почти весь боезапас и попросила Бодрого докинуть кассеты в бункер из арсенала. Судя по показаниям радара нам оставалось преодолеть меньше четверти минного поля.

Чтобы компенсировать засветки сонара, я вывел на монитор ходовую синтетическую проекцию, она в гораздо большей степени отражала происходящее снаружи, так как бортовой вычислитель формировал ее, собирая данные от множества датчиков, включая лобовые камеры. Наводить по ней орудия было немыслимо, поскольку масштаб изображения не соответствовал ни одной из прицельных сеток, но она для этого и не была приспособлена, являясь инструментом ориентирования пилота, а не стрелка.

Картинка была завораживающей. Мы словно мчались через лес, состоящий из якорных жгутиков, между которыми было от пятисот метров до километра. На каждом эшелоне мины располагались намного реже, но лишь потому, что находились не на одной глубине, а на разных. Жгутики же было понатыканы гуще, чем я ожидал.

Если возникала возможность срубить одно из таких волокон, не сильно закладывая виражи, Чернуха ее не упускала, лишая очередную мину всякой возможности маневрировать и выполнять боевую задачу.

Внезапно лес жгутиков поредел. Точнее я не смог разглядеть ни одного на дистанции более километра, и подумал было, что минное поле закончилось, но уже через миг осознал, что это не так. Жгутиков не было потому, что несколько мин смотали их и находились у самого дна, чего я больше всего боялся.

Ксюша среагировала раньше, чем я успел выкрикнуть, шарахнула ракетами вдаль, вызвав вторичные детонации на гораздо большей дистанции, чем если бы мины подпустили нас и взорвались. Но все равно это было чуть более полутора километров – очень мало для столь внушительного калибра.

Такое расстояние ударная волна преодолевает под водой за секунду, и несжимаемая жидкость, без потерь передавая энергию взрыва, шарахнула так, что снесла кокон из пара, позволявший нам двигаться, почти без сопротивления, со скоростью более ста пятидесяти километров в час. И на всей этой скорости мы врубились носом в воду.

Не сказать, что это было равносильно удару носом в куб из строительного композита, но сознание я все же потерял, когда противоперегрузочные ремни впились мне в ребра. Очнулся через пару секунд, глянул на монитор, но сонар не подавал признаков жизни, возможно, накрылся датчик. Зато радар работал исправно, показывая, как стягиваются к нам у самого дна торпеды сверхглубинного класса. Но они были очень далеко. Те, что ближе, все без исключения погибли при взрыве.

– В рубке все целы! – сообщил Чучундра.

– У нас тоже, – ответил я.

Чернуха снова дала полный ход, не давая торпедам взять нас в кольцо, а Ксюша сглотнула и выскочила из кресла. Чернуха теперь не маневрировала, перла на прямик, потому что после столь мощного взрыва на придонном эшелоне ничего не могло остаться, даже жгутики посрывало в радиусе двух километров, то есть, до самого конца минного поля. Опасность представляли лишь СГТ, если зажмут нас в плотное кольцо, но им не хватит на это времени, надо лишь не зевать Чернухе.

– Чучундра! В арсенал с медкомплектом! – услышал я голос Ксюши по общей связи.

И без того было ясно, что Бодрому, не пристегнутому ремнями, пришлось не сладко, но выдумывать, что с ним произошло, я не стал. Лучше узнать самое страшное, чем накручивать себя, пока бой еще не кончился. Хотя, раз Ксюша затребовала медкомплект, Бодрый, по крайней мере, жив.

Все средства обнаружения, кроме сонара, работали, камеры тоже не пострадали, а проверять лопатки турбин не было времени. Мы вырвались из пределов минного поля, не меняя глубины.

– Дай под днищем хотя бы пару километров, – попросил я Чернуху. – Иначе опять нарвемся. Для патрульных там еще слишком глубоко, но по крайней мере мина снова не вышибет нас из парового кокона.

– Выполняю! – ответила Чернуха и подтянула на себя ручку управления.

«Толстозадый» начал пологой «горкой» терять глубину. Это уменьшало нашу линейную скорость относительно дна, но не настолько, чтобы торпеды смогли нас догнать или атаковать с флангов. Впрочем, меток на радаре было не мало, и маневрировать «зигзагом удачи» точно придется. Чуть позже, но придется неминуемо.

– Мне нужна Чернуха в арсенале, – севшим голосом сообщила Ксюша по общей связи. – Я не знаю, как остановить кровь.

Чернуха в поселении слыла неплохим медиком, и даже на операциях ассистировала Дохтеру. Никто, кроме нее, не мог похвастать знаниями в этой области.

– Долговязый, в рубку! – велела Чернуха.

У меня душа ушла в пятки. Я совершенно не был готов вести батиплан на маршевом моторе. Ни морально, ни в плане умений. Но Чучунда готов был еще меньше, а Ксюше придется сменить меня в стрелковом комплексе, иначе мы останемся вообще без огня.

Но делать нечего, я вскочил и протиснулся по коридору в рубку.

– Смотри на глубиномер, – велела Чернуха. – Как покажет три пятьсот, аккуратно отдай ручку и возьми курс параллельно дну. Аккуратно! Я тебе демпфер поставила на максимум, он не позволит резво качать ручку, снизит маневренность но не даст «Толстозадому» вывалиться из парового тоннеля. Не дрейфь.

Она чмокнула меня в уголок губ и скрылась в коридоре. Я занял место в кресле первого пилота и пристегнулся. На табло глубиномера быстро менялись показания. Я попробовал установки демпфера – ручка, действительно, двигалась с большим трудом, видимо, мешали сервоприводы автопилота, о чем позаботилась Чернуха. Рули можно было отклонить на любой угол, но медленно. Я это учел, когда выводил батиплан на траекторию, параллельную дну, и вышло неплохо.

– Чайка, мы без огня, – сообщил я по общей связи.

– Минута. Надо Чернухе помочь.

Минута в наших условиях – бездна времени. Каждые десять секунд мы отмахивали семьсот метров по прямой, а четыре километра – почти половина от эффективной зоны обнаружения локатора. За это время что угодно может измениться, а у меня сложности с маневрированием.

Вернулся Чучундра, занял место у запасного пульта и пристегнулся. Ему там места хватало, но был он белее мела. То ли ему тоже досталось при ударе, то ли Бодрый был настолько плох.

По тому, что Чучундра не сел в кресло второго пилота, я понял – Чернуха с Ксюшей решили перенести Бодрого в рубку и пристегнуть его тут. Вскоре послышались тяжелые шаги в коридоре. Я скосил взгляд и заметил Ксюшу. Она внесла Бодрого на руках, а рядом семенила Чернуха, держа над головой картридж с физраствором, от которого к катетеру на руке Бодрого тянулась прозрачная трубка.

Бодрый был плох. Очень. Лицо его превратилось в месиво из ран и гематом, сильно распухло, нос свернуло набок, глаза заплыли и были закрыты. На левую руку была наложена шина и жгут, а на бедре, кроме шины, были примотаны два хирургических зажима, видимо, сломанная кость разорвала бедерную артерию. Бодрый хрипел, при этом у него что-то в груди отчетливо булькало.

Его пристегнули, поставив картридж с физраствором на пульт, а я невольно глянул на наруч Ксюши, где была спрятана расческа из реликта. Раньше ее нельзя было достать, но теперь, на крайний случай, Вершинский сообщил Ксюше код отпирания. Ксюша перехватила мой взгляд и покачала головой.

– Почему? – напрямик спросил я.

– Малая доза ему не поможет, как не помогла мне, когда я разбилась, – ответила Ксюша. – А если он войдет в цикл, как я…

Я ждал, чем она закончит фразу, боясь, что прозвучит «лучше смерть». Но она не продолжила, просто сообщила:

– Пойду перезаряжу бункер. Бодрый не успел.

– Что с ним? – спросил я Чернуху, когда Ксюша скрылась в коридоре.

– Два открытых перелома. Рука и бедро. Сильная черепно-мозговая травма, ударился лицом в переборку. Не понимаю пока, открытая или закрытая, отек мешает. Несколько ребер сломано и одно, как минимум, пробило легкое.

– Шансы? – сглотнув, уточнил я.

– Без госпиталя равны нулю, – честно ответила Чурнуха. – У нас нет операционного робота, нет запаса крови, только физраствор.

– Реликт?

Чернуха не ответила, но на самом деле тут стоял вопрос, а что бы выбрал сам Бодрый? Предпочел бы он умереть, или дать вогнать в себя демона, как я это сделал с Ксюшей?

Между тем торпеды начали нас зажимать даже на самом выгодном для нас эшелоне. Не было ни малейших сомнений, что ими руководит ближайшая донная платформа, так как чувствовался опыт анализа наших маневров. Если раньше «зигзаг удачи» срабатывал на протяжении большей части пути, то теперь нам не давали его в полной мере использовать, загодя, очень загодя зажимая нас в кольцо. Так вышло с минным полем, когда нам некуда было сворачивать и пришлось прорываться. Теперь складывалась похожая ситуация – радар показывал метки в радиусе десяти километров в виде полукольца. Но и сзади не было чисто. Стоит нам сделать полный разворот кругом, на нашем пути снова встанет минное поле и сверхглубинные торпеды, оставленные позади. Твари учились, и учились быстро. В этом была их сила, кроме числа.

Чернуха глянула на показания радара и мы с ней переглянулись. Говорить не особо хотелось. Уже было ясно, что одними маневрами мы точно не обойдемся. Но даже если ввяжемся в драку, неизвестно, насколько впереди плотно. Нам может банально не хватить боеприпасов или огня, если тварей по курсу окажется слишком много.

И еще у нас был Бодрый. Это в значительной мере все осложняло.

– Сколько нам вообще осталось до острова? – спросил я.

– Шесть часов, – ответил Чучундра севшим голосом.

Похоже, он сдрейфил. Но это была меньшая из наших бед.

Самой большой бедой был соблазн, снедавший меня. Точно такой же, какой побудил два года назад спасти Ксюшу, не дав ей умереть. Я много раз думал, спас ли я ее, или скормил демону, но сейчас, глядя на умирающего Бодрого, я был уверен, что надо поступить так же, как я поступил тогда.

– Сменишь? – я глянул на Чернуху.

– Хочешь поговорить с Чайкой?

– Да.

– Не надо.

– Почему?

– Я сама не хочу, чтобы Бодрый стал, как она. Все-таки он мой, формально, мужчина.

Я заткнулся и выбрался из кресла. Крыть было нечем. Пока Бодрый без сознания, только она могла что-то решить за него.

Я проморгался и протиснулся в коридор, лишь там позволив слезам залить щеки.

Глава 19. «Непростые решения»

Через час нас начали зажимать конкретно, причем, по всем эшелонам. Похоже, сразу несколько донных платформ проанализировали нашу тактику и выработали эффективную систему противодействия. Они поняли, что ни с тыла, ни с флангов нас не взять, биотехам на это не хватало скорости, поэтому донные платформы провели расчет нашей траектории и возможной цели, после чего начали стягивать торпеды загодя, к нашему предполагаемому прибытию. Да так стягивать, что не обойдешь без критического отклонения от нужного курса.

Конечно, мы могли бы вечно петлять «зигзагом удачи», уходя от скоплений торпед, но тогда мы никогда не добрались бы до островной базы. Наша цель была там, на острове Тринидад, и, в конце концов, Чучундра принял решение драться, а не полагаться на одни лишь маневры.

Втайне каждый из нас надеялся, что если мы доберемся до острова в ближайшее время, то Бодрого как-то можно будет спасти. Как, никто не знал, но если мы продолжим петлять, как зайцы, и не доберемся до острова в расчетные четыре часа, Бодрому точно конец.

Лично у меня в голове сложился альтернативный план, но, похоже, я был единственным в команде, кто готов был его применить. Ксюша была права, минимальная доза реликта Бодрого не спасет, а максимальная выведет его в такой же, как у Ксюши, цикл, со всеми пагубными последствиями. Но был и третий вариант – не пытаться спасти Бодрого, а просто как бы стабилизировать его состояние, давая минимальные дозы, чтобы он только не умер. Я этот вариант озвучил, но все выступили против, даже Чучундра, вообще непонятно почему. Условно понятно, почему Ксюша была против, вполне понятно, почему против была Чернуха, очевидно, почему я без восторга воспринимал любую попытку ввести реликт в кровь, но что двигало Чучундрой я так и не понял. Да и дьявол с ним. Он командир, на нем и ответственность.

Так мы втянулись в бой, причем не лениво постреливая, а увязли в нем по уши. Чучундра занял место у запасного огневого пульта в рубке, полностью приняв на себя управление ультразвуковой пушкой, я работал с основного огневого комплекса, а Ксюша перебралась в арсенал, потому что расход боеприпасов у нас был чудовищным, мы в буквальном смысле слова прорубали себе путь в ордах тварей, а потому кассеты приходилось забивать в бункер каждые пять минут.

Иногда выдавалась передышка, это происходило, когда мы перемалывали очередную волну биотехов, а следующая еще только формировалась впереди по курсу. Я уже порядком выбился из сил, и мне сложно было представить, как держится Чернуха.

От нее многое зависело. Иногда нас зажимали настолько, что возникала угроза близкого взрыва, способного снова выбить нас из парового тоннеля. Для Бодрого это была бы верная смерть. Если уж я от рывка ремнями терял сознание, то ему с переломанными ребрами такого тем более не выдержать. Поэтому Чернуха, умница, снижала тягу маршевого мотора до минимума, а на такой скорости уже не страшно врубиться в воду. Когда же мне наконец удавалось отбиться, Чернуха снова давала полный ход, стараясь как можно скорее проскочить свободное от биотехов пространство, с каждым подобным рывком приближая нас к цели.

Так мы продержались почти пять часов, но не израсходовали и половины боеприпасов. Во-первых, здорово все же выручала ультразвуковая пушка, во-вторых, Вершинский примерно представлял с чем нам придется столкнуться, ведь он охотился в океане во время операции «Караван», а потому забил в арсенал достаточно разнообразных снарядов.

Наконец, навигационная система идентифицировала остров Тринидад, нашу цель, довоенную островную базу, которая, по задумке Вершинского, должна была стать таким же форпостом в Атлантическом океане, каким некогда стал остров Крысолова в Индийском. На острове Крысолова имелась защищенная бухта, куда биотехи зайти не могли, а рядом подводная база в опресненной акватории, благодаря чему этот форпост имел важное стратегическое значение, особенно в связке с речным портом Бенкулу, где можно было держать не слабый надводный флот без опасности поражения биотехами. Что было на Тринидаде никто толком не знал, так как попасть туда не представлялось возможным – биотехи взорвали мост, ведущий на материк, гравилеты не могли летать над акваторией, утыканной донными платформами, а потому каналы получения информации ограничивались снимками с баллистических лайнеров и данными орбитального мониторинга. Не смотря на скудность источников, Вершинский посчитал имеющиеся сведения достаточными для принятия решения о выборе новой океанической базы, и у него на это были веские основания. Снимки показали некогда развитую наземную военную инфраструктуру вокруг бухты Маракас на севере острова. Понятное дело, что донные платформы сровняли все наземные постройки по самый фундамент, но военные базы, как правило, зарывались глубоко под землю, имели защищенные командные пункты, штольни, а иногда и подземные заводы. На острове Крысолова под землей был создан полноценный город. Вряд ли мы могли рассчитывать найти нечто подобное, но и на голое место не попадем.

Кроме того, возможно, сама бухта Маракас тоже каким-то образом была защищена. По крайней мере сброшенный с баллистического лайнера радарный буй не показал наличие биотехов в бухте, а на снимках можно было разглядеть нечто вроде ограждения, отделяющую акваторию бухты от океана. К сожалению, крупных рек на острове не было, а значит, не было надежды на защиту в виде опресненной зоны. Если бухта была защищена, то по какому-то иному принципу, и нам предстояло выяснить, как именно.

Плохо было то, что для всех донных платформ теперь конечная точка нашего путешествия была очевидной, и они загодя начали стягивать в прибрежную зону полчища биотехов. Я смотрел на показания локатора, в какую гущу мы несемся, и мне становилось дурно. Столько тварей я никогда на мониторе не видел, и даже в десять раз меньше не видел. Вот вам и океан во всей красе. Твари, как обычно, вначале присматривались к нам, к новой цели, изучали, провоцировали то на одну тактику, то на другую, затем потихоньку пристреливались, а когда платформы понимали, что к чему, бросали в бой все силы. Так было и в море, но здесь, в океане, количественные масштабы были совершенно иными.

– Увернуться не получится, – заключил я, связавшись с Чернухой. – Жми напролом, я буду стрелять, пока хватит боеприпасов.

– А потом? – решила выяснить Чернуха.

– На потом у нас есть ультразвуковая пушка. Как минимум, сможем пробить себе тоннель шириной в сто пятьдесят метров.

– Ясно, тогда держаться лучше ближе к поверхности.

– Почему? – не сразу сообразил я.

– Потому что у патрульных тварей меньше калибр. Возможно, если любая из них рванет в полусотне метров от борта, турбины и камеры уцелеют.

– Остается надеяться, – пробурчал я и принялся молотить из всего, что было в наличии.

Расход боеприпасов был чудовищным, но и огневой натиск у «Толстозадого» был не слабый. Настолько, что первую волну тварей я перемолол буквально в кашу, с обильными вторичными детонациями. Как водится в таких случаях, остальные тут же попытались рассредоточиться, но их столько уже подтянулось вдоль берега, что им некуда было уходить из-под моего огня. На этом этапе душу я отвел знатно, но минут через десять, когда Ксюша дважды забила бункер новыми кассетами, орды противника поредели настолько, что эффективность использования боекомплекта пропорционально снизилась. Твари рассредоточились, значительно снизив риск вторичных детонаций, и начали нападать, используя разнообразные тактические приемы.

Чернуха оказалась права, и не зря поднялась ближе к поверхности. Мы мчались на глубине пятидесяти метров, а тут преобладали «Стрелки», «Сирены», иногда попадались злющие скоростные «Барракуды», в общем, твари не очень большого калибра. Чучундра долбил ультразвуком точно по курсу сразу, как только зарядятся «банки», и это не слабо разгружало остальные боевые системы. При этом пробиваемый ультразвуком тоннель шириной в сто пятьдесят метров не позволял торпедам взрываться ближе, чем в семидесяти метрах от борта. Ухало знатно, но ни камеры, ни датчики пока не вырубило.

Берег между тем приближался. Чернуха схитрила, поначалу она заходила точно с востока на Тринидад, как бы показывая платформам, что мы хотим как можно быстрее, а значит кратчайшим путем, добраться до берега. Но Бухта Маракас располагалась в северной части острова, и нам, согласно приказу Вершинского, надо было туда, поэтому, когда до берега оставалось всего ничего, Чернуха заложила вираж максимально возможной крутизны, выровняла батиплан параллельно берегу и погнала его на север. При этом твари, поджидавшие нас по курсу с востока, остались по левому борту, и при всем желании не могли бы нас поразить на текущей скорости.

«Проскочим!» – с уверенностью подумал я.

У нас, действительно, были все шансы.

Когда «Толстозадый» обогнул остров, Чернуха снова заложила вираж, но уже прочь от берега.

– Что за финты? – решил выяснить я.

– А ты думаешь на маневровых турбинах в бухту зайти? – не без иронии спросила Чернуха.

– Но не на маршевом же! – Я встревожился.

– На маневровых нас в два счета зажмут, даже думать нечего.

– Впилимся же в берег!

Чернуха не ответила.

Через секунду я ощутил заметную перегрузку – она выбрала на себя ручку и свечой пустила батиплан вверх. Пробив водную гладь он вылетел в воздух, постепенно замедляясь, а затем рухнул кормой обратно в океан. Нас тряхнуло, но все были пристегнуты, даже Бодрый. Все, кроме Ксюши, но ей и не надо.

– Что это было?

– Разведка характера береговой черты, – ответила Чернуха.

Я понял, что она выпрыгнула для того, чтобы на ходовых мониторах увидеть берег. Сразу стало понятно, что она задумала.

– И каков результат? – спросил я.

– Сложный. Скалы, в основном. Но вход в бухту перегорожен чем-то вроде дамбы. Через нее я смогу перепрыгнуть, и окажемся сразу в защищенной бухте.

– От земноводных, думаешь, она тоже защищена?

– Скорее всего, нет. Но хотя бы торпед внутри не будет.

Я глянул на индикаторы – боеприпасов оставалось все меньше. Но если в бухте кишат земноводные, а им туда ничего не мешало перебраться по берегу, от них тоже придется отстреливаться, и, мы знали по опыту боя в Балаклаве, одного ультразвука не хватит.

Хорошо было то, что основные полчища противника мы оставили у восточного берега. Платформа стянула их туда столько, что в других местах почти не осталось. Они ринулись, конечно, за нами, но при нашей скорости им было нас не догнать. Фактически, мы обеспечили себе минут пять затишья, а это очень много в создавшейся ситуации.

К сожалению, что творится в бухте, радар не показывал – мешала дамба. Но способ заглянуть туда все же был.

– У нас есть минут пять, – сообщил я Чернухе. – Выйди в надводное положение. Надо понять, что в бухте. Пущу зонд из ружья.

– Хорошо, давай в шлюз!

Надевать гидрокостюм было некогда и незачем. Я выбрался в коридор и нос к носу столкнулся с Ксюшей. Она слышала наш разговор, и уже вооружилась ракетным ружьем, снаряженным зондом.

– За пульт! – велела она мне таким тоном, что спорить не захотелось.

Она была права. Мне лучше оставаться в стрелковом комплексе и держать связь с зондом, а Ксюша, пользуясь неуязвимостью, справится, даже если что-то пойдет не так, даже если она за бортом окажется, среди биотехов.

Пришлось снова забраться в кресло и пристегнуться. За это время Ксюша прошла нижний люк шлюза и начала отпирать верхний. Я несколько раз провернул энкодер, установив канал связи с заряженным в ружье зондом.

– Связь есть? – спросила Ксюша.

– Да, все данные на мониторе.

Через секунду она выстрелила, и зонд, оснащенный основными датчиками системы обнаружения, вылетел из ствола и взмыл в небо по баллистической траектории. Оттуда, сверху, ничего не мешало работать радару, да и камерам не было помех. К моему удивлению в бухте биотехов не оказалось вовсе, даже юрких змеевиков, от которых в прибрежной зоне спасу не было, когда мелела река. Впрочем, изображение с камер видимого диапазона давало ответ на вопрос, как такое возможно. Берег вокруг бухты был достаточно скалистым, да, к тому же, заросшим густыми джунглями. такой ландшафт для патрульников и других земноводных труднопроходим, а со стороны океана бухту защищала высокая мощная дамба и стена по пляжу до самого леса. Очевидно было, что строились эти укрепления именно от биотехов, а значит, уже после первых нападений или даже после войны.

– Чисто! – сообщил я Чернухе.

– Ну, тогда держитесь!

– Погоди, дай шлюзу закрыться, – попросила Ксюша.

Когда внешний люк герметично задраился, Чернуха увела батиплан на небольшую глубину и разогнала его маршевым мотором точно на дамбу. Ощущение было то еще – все нервы напряглись, как проволока. Умом я Чернухе доверял, но подсознание билось в истерике.

Минута разгона, прыжок, невесомость… Мы по пологой параболе пронеслись над дамбой и врезались носом в спокойную воду бухты.

Казалось бы, биотехов нет, можно расслабиться, но я знал, что это не так. Твари не лезли сюда без цели, но когда они знают, что мы тут, они попрут и через лес, и через зубы самого дьявола, если потребуется, чтобы нас достать.

– Всем вооружиться карабинами и тяжелыми ружьями! – велел Чучундра, понимая ситуацию не хуже меня. – Чайка выносит Бодрого, остальные прикрывают.

Чернуха на маневровых турбинах подвела батиплан к мощному пирсу из строительного композита, дав возможность Ксюше вытащить из люка Бодрого с наименьшими потрясениями. Затем выбрался Чучундра и занял позицию с тяжелым ракетным ружьем. В прицеле этого монстроузного устройства имелся и радар, и другие средства обнаружения, что избавляло нас всех от необходимости облачаться в костюмы.

Стоило Ксюше, Чучундре и Бодрому высадиться на пирс, Чернуха спросила по общей связи, не имевшей выхода в эфир:

– Оставлять батиплан в воде нельзя.

– Почему? – спросил я, понимаю, что снаружи нас слышать не могут.

– Земноводные. Рано или поздно они проберутся в бухту через скалы и начнут взрываться в непосредственной близости. Тогда турбинам точно конец. Вода не сжимается, это все равно, что взрывчатку прямо в полости водомета взрывать.

– На воздухе, думаешь, лучше?

– Лучше.

– Сомневаюсь, – признался я. – Ты думаешь о патрульниках, но есть ведь змеевики. Заряд у них небольшой, зато они маленькие, могут залезть прямо в полость турпбины и рвануть там. Не будет разницы, в воде или на воздухе.

– Вот, дьявол, – выругалась Чернуха. – Есть предложения?

– Надо швартоваться не у пирса. Посади батиплан на мель у берега, но кормой к пляжу. Если нам разнесут турбины, мы сможем стартануть на маршевом, как сделали это из трюма «Амбера».

– Толку-то стартовать без маневровых?

– Толку до фига. Ты когда турбины в последний раз включала? В Мраморном море?

– Пожалуй, ты прав. На крайняк мы можем до Гибралтара добраться на одном маршевом.

– Если Хай нам подкинет боеприпасов. А дальше прикроют береговые базы. Но это именно на крайняк. Я драпать не собираюсь. Мы сюда охотиться прибыли. Если Хай наладит нам сброс необходимого с баллистиков, мы тут наделаем шороху.

– Бодрого жалко, – призналась Чернуха.

– Тут я ничем помочь не могу.

– Да. Возьми плазменный резак в арсенале и выгружайся на пирс. Я припаркуюсь.

– Резак-то зачем? – удивился я.

– За пиросом видел укрепленные сооружения? Под ними наверняка подземные коммуникации. Скорее всего, их законсервировали, когда покидали базу, а значит, внешние люки задраили. Придется резать. Я думаю, внутри есть полноценный медицинский модуль с операционным роботом.

– С ума сошла? – Я выбрался из кресла и направился в арсенал. – Ты собралась Бодрого тут оперировать?

– Есть другие предложения?

– В первую очередь надо доложить Хаю на защищенной частоте. Этот канал только он слышит. Ну, и уже на основании инструкций будем действовать.

– Он скажет дать Бодрому реликт, – уверенно заявила Чернуха. – Так я спасать его не хочу. Попробую вынуть ребра из легких, мы это делали с Дохтером, когда Шпага на «гриб» нарвался. Травма была похожей, когда его ударной волной к дереву приложило. Если Бодрый умрет под скальпелем, это лучше, чем выживет, как Чайка.

Обсуждать ее позицию не хотелось. Я не был уверен, что она права, но прекрасно понимал ее мотивации. И уж точно я не собирался ни в чем ее разубеждать. Хотя бы потому, что сам задумал дать бой демону, захватившему тело Ксюши. Но сейчас перед нами стояли более насущные задачи.

Прихватив тяжелое ружье, легкий карабин и резак, я выбрался из шлюза и перепрыгнул на пирс. Чернуха малым ходом назад отчалила и двинулась к песчаному пляжу.

– Что она делает? – подняв брови, спросил Чучундра.

– Паркуется, – пробурчал я.

– А резак зачем?

– Глаза разуй. Мы на базе. Глупо не попытаться попасть внутрь.

Мы осмотрелись. Среди руин инфраструктуры, сметенной ракетными ударами платформ до фундамента, действительно можно было разглядеть мощные возвышения высотой чуть больше человеческого роста, целиком отлитые из строительного композита. В них виднелись стальные двери, наподобие тех, какие стоят между отсеками на кораблях, вентиляционные решетки, а иногда люки с полусферическими бронированными крышками.

Чернуха между тем уперла батиплан кормой в песчаную отмель на пляже, вооружилась карабином, выбралась на броню, разделась до купальника и спрыгнула с борта в воду, погрузившись почти по грудь. Одежду она нацепила на торчащий из карабина гарпун, как на палку, чтобы не промочить. Выбравшись на берег, она поспешила к нам, но расстояние в обход было не маленьким, километра два.

– Приглядывайте за Чернухой, – приказал Чучундра. – Я двери проверю.

– На предмет чего? – не без иронии спросил я.

У меня не было никаких причин поддевать Чучундру, и даже желания на это не было ни малейшего, но переход и бой изрядно вымотали мне нервы и я себя не вполне контролировал.

– На предмет необходимости резать их плазмой, – пробурчал он в ответ.

Похоже, нервы на взводе были не у меня одного.

Я не спускал глаз с Чернухи, а Ксюша запустила прицел ружья, чтобы контролировать радарные метки.

– Чисто, – с уверенностью заявила она.

Но мне все равно было тревожно. Очень уж уязвимой казалась фигурка Чернухи на широкой песчаной отмели, за которой возвышалась стена джунглей, метрах в ста от кромки воды.

Со стороны укреплений раздался громкий металлический скрип и скрежет. Я скосил глаза и заметил, что Чучунда, хотя и не без труда, отворил одну из металлических дверей.

– Темно там внутри! – крикнул он. – Фонарь надо было брать, а не резак!

Была бы Чернуха рядом, я бы, наверное, и на нее сорвался. Дался ей этот резак, зачем она заставила меня его вытащить из арсенала? Лучше бы, правда, фонарь прихватили. Надо было взять себя в руки. Не хотелось никого обижать, но на пределе были все.

Не смотря на темноту в помещении, Чучундра туда зачем-то полез. Возможно, света, попадающего через дверь, было достаточно, чтобы его что-то внутри заинтересовало. Но вскоре он высунулся наружу и крикнул.

– Ничего интересно наверху. Что-то вроде поста охраны. Но вниз ведет трап. В темноте я туда не полезу.

Он двинулся вдоль возвышения, открывая одну дверь за другой. Я потерял было к этому интерес, меня больше волновал Бодрый, который снова начал хрипеть и пускать изо рта кровавые пузыри, но вдруг воздух дрогнул от знакомого хлопка запущенной водородной турбины, а затем раздался приглушенный расстоянием и стенами свист.

– Тут генератор! – высунувшись из двери сообщил Чучундра. – Запустился с одного картриджа. Неплохо тут все сохранилось.

Он вернулся к первому помещению и радостно выкрикнул:

– Тут свет теперь есть!

Минут через десять, наконец, до нас добралась Чернуха и принялась натягивать мундир поверх еще не просохшего купальника. У меня отлегло от сердца.

– Чучундра запустил генератор, – сообщил я. – Говорит, оборудование хорошо сохранилось.

– Пойду обследую, – сообщила она. – Чайка, давай со мной, может понадобиться грубая сила.

Глава 20. «Гипотеза»

Ассистировать на операции кроме меня оказалось некому. Ксюше пришлось следить за работой генератора, поскольку он по непонятным причинам то и дело вырубался, после чего требовалась перезагрузка контроллера подачи топливной смеси в турбину. Чучундра ассистировать в операционной тоже не мог, он при виде крови терял сознание.

На самом деле, мне это тоже далось с немалым трудом. Мне дурно стало, еще когда мы с Чернухой только оделись в зеленые хирургические комбинезоны, надвинули на лица прозрачные щитки и раздели Бодрого, уложив его на операционный стол. Чернуха бросилась настраивать систему анестезии, а я просто стоял и пялился на изуродованное тело боевого товарища и на обломки ребер, торчащие из его грудины. Ксюша после падения не выглядела так. Ее было жалко, тогда как вид Бодрого вызывал чувства между ужасом и отвращением. Так что я отвел взгляд и большее старался на него не смотреть.

– Тут другой вид наркоза, – сообщила Чернуха. – Не такой, как был у Дохтера. Я не знаю, какую дозу давать на имеющийся вес тела.

– Операционного робота запусти! – посоветовал я. – Возможно, в его меню есть прямая отсылка к весу и связь с контроллером анестезии.

– Вот, дьявол! – выругалась Чернуха. – Да, ты прав!

Похоже, она очень нервничала и я не был уверен, что она в точности понимает, что делает. Да, она иногда ассистировала Дохтеру, но если сейчас не додумалась до такой простой штуки, как заглянуть в стартовое меню операционного робота, то чего от нее дальше ожидать?

Когда Чернуха подняла лицевой щиток, натянула на глаза маску с мониторами и наушниками, из-за чего уже не могла меня видеть и слышать, я вызвал Ксюшу, зная, что Чучундра тоже на связи.

– Чайка! – позвал я приглушенным шепотом.

– На связи.

– Я думаю, Бодрому надо давать реликт. Срочно. Чернуха в явном смятении, она угробит Бодрого. У него вся грудина разворочена, башка смята в блин, а Чернуха начала косячить еще на этапе анестезии.

– Давать как? – уточнила Ксюша. – Вернее сколько?

Вопрос был серьезным, и ответа у меня на него не было. Можно ввести минимальную дозу, она не даст Бодрому умереть, но ее не хватит на полную регенерацию из столь жуткого состояния. Если же дать дозу насыщения, с Бодрым произойдет то же самое, что произошло с Ксюшей в первую ночь. Но тогда с нами был Вершинский, он разрулил ситуацию жесткими методами, теперь же его с нами не было. К тому же, если дать дозу насыщения, Бодрый станет таким же, как Ксюша, не сможет вообще жить без реликта, и им с Ксюшей придется делить одну расческу на двоих. В общем, подумав, я решил, что о дозе насыщения речи идти не может. Все. Точка. Я сообщил свое мнение, Чучундра и Ксюша меня поддержали. Причем, я понимал, причины у них были разные. Чучундра боялся, что мы не справимся с Бодрым, когда его разнесет так же, как Ксюшу в первую ночь, а Ксюша не хотела делиться жизненно важным для нее ресурсом. Потому что она-то, с ее неуязвимостью, бояться Бодрого не могла.

Впрочем, подумав, я понял, что причины бояться Бодрого у Ксюши тоже имелись. Они станут равны, и их битва может продолжаться, пока кто-то из них первым не выйдет из периода. Первой точно выйдет Ксюша, так как она принимала дозу несколько дней назад, и новую принять не сможет, пока период не кончится. Бодрый точно дольше продержится, и как только Ксюша размякнет, он ей без затей башку оторвет. А справившись с ней, перебьет нас всех. Тут уж без вариантов, тема проверенная. Если бы Вершинский, зная, как действует доза насыщения при выходе из состояний, несовместимых с жизнью, не запер бы заранее Ксюшу в колодце с мощной решеткой, нам бы всем пришел конец в ту жуткую лунную ночь.

Конечно, мы Бодрого тоже могли запереть, но не факт, что двери его удержат, и не факт, что он успокоится после второго или третьего периода. При этом он каждый раз будет умирать, как это было с Ксюшей, периоды поначалу будут очень короткими, и реликта уйдет до фига.

В общем, вариант с дозой насыщения следовало отбросить не по одной причине, а по нескольким. Не имел это вариант смысла, никого бы не спас, скорее напротив. Бодрый, скорее всего, всех нас перебьет, включая Ксюшу, когда у нее период закончится и, не имея возможности выковырять расческу из наруча, сдохнет сам по истечении очередного периода. Это не выход. Путь в никуда.

Я поделился соображениями в эфире, и в это момент меня окликнула Чернуха.

– Ты был прав! – сообщила она, словно в ответ на мои мысли, но оказалось, что она о другом. – Тут анестезия выставляется в килограммах. Сколько весит Бодрый?

– Ставь восемьдесят пять килограммов, – прикинул я.

Чернуха снова натянула на голову хирургическую маску с мониторами и принялась жестами отдавать управляющие команды, а я вернулся в эфир, заключив:

– Надо давать минимальную дозу.

– Это тоже бессмысленно, – уверенно заявила Ксюша. – Минимальная доза не выведет его из предсмертного состояния, и ее надо будет давать и давать, пока не возникнет возможность эвакуации или прибытия квалифицированных врачей.

– А вот об этом я не подумал! – признался я.

– О чем?

– О том, что можно не Бодрого эвакуировать, а врачей к нам доставить. Реликт пока отменяется. Пусть Чернуха попробует сделать, что сможет. Минимальную дозу дадим Бодрому только в случае, если он конкретно откинет копыта. В качестве меры реанимации и стабилизации состояния. Чучундра, выходи на связь с Хаем. Сообщи ситуацию.

– Он наверняка велит дать реликт, – прикинула Ксюша.

– Вряд ли, – возразил я. – Он не любитель этого метода. Но если скажет, объясните ему, почему в нашей ситуации это никого не спасет. Пусть присылает врачей.

– Как? – удивился Чучундра.

– Десантом, с баллистика.

– А донные платформы? Их же тут до фига!

– У нас четыре ракетных ружья с функциями поражения воздушных целей, – ответил я. – Мы уже сбивали из них ракеты на траектории. Причем, из одного ружья. Если же снарядить все четыре, мы сможем прикрыть десант.

– Сомнительно, – вставила свое мнение Ксюша. – Если платформ поблизости больше четырех, а их тут точно больше, у нас не хватит огня.

Я задумался. Формально она была права, но я не верил, что нет никакой возможности высадить десант. И тут меня осенило.

– Ложные цели! – воскликнул я.

– Что? – хором переспросили Ксюша с Чучундрой.

– Смотрите. Надо сбросить с десяток десантных контейнеров, но лишь один выкрасить в яркий цвет, чтобы мы знали, в каком из них люди. Платформы не видят глазами, и цвет не различат. Они не будут знать, в каком контейнере люди, и вынуждены будут стрелять по всем. А мы будем прикрывать только один контейнер.

– Чушь! – уверенно заявил Чучундра. – Как ты поймешь, в какой контейнер пущена ракета, чтобы ее сбить?

Тут он был прав. Хрен разберешь, в какой из контейнеров какая из ракет нацелена.

– Я готова! – сообщила Чернуха, и мне пришлось выйти из эфира. – Надо подключать Бодрого ко всем системам.

В системах я не разбирался нисколько, поэтому Чернухе пришлось снять шлем и выполнить большую часть работы – загнать в горло Бодрому трубку для искусственной вентиляции легких, проткнуть вену и закрепить на игле катетер для введения препаратов, нацепить датчики мониторов, контролирующих пульс, дыхание, давление и ряд других параметров, которым я не знал названий.

– Будешь считать впитывающие салфетки, – сообщила мне Чернуха. – Сколько подал, столько же должно вернуться обратно. чтобы я не забыла окровавленный кусок пленки в грудной полости.

Чернуха поставила на груди Бодрого лазерную метку, где делать разрез, и я закрыл глаза, чтобы не видеть, как робот полоснет по его груди скальпелем. Раздалось шипение, запахло жженой плотью.

– Салфетку давай! Не зевать! И два зажима!

Обычно лазерный скальпель оставляет разрез, который не кровит, так как по ходу режущего луча коагулирует мелкие сосуды. Но с крупными, видимо, такой фокус не работал, и кровотечение все же открылось.

Я принялся подавать салфетки и зажимы, затем принимал окровавленные куски пористой полимерной пленки, снова их считал и кидал в жерло утилизатора. Чернуха орудовала иногда манипуляторами робота, иногда прямо руками в перчатках, внутри грудной полости, и мне страшно было даже представить, как оно все там выглядит. Иногда Чернуха просила очередной зажим, чтобы остановить кровотечение из крупных сосудов, иногда жуткого вида кусачки, видимо, чтобы купировать острые края обломившихся костей. Время от времени раздавалось шипение импульсного коагулятора. Наконец Чернуха начала склеивать биогелем и сшивать ткани, слой за слоем, и все это заняло у нас точно не меньше часа, к исходу которого я сам уже был на грани потери сознания.

– Как он? – спросил я, все же подняв взгляд на залитое кровью тело.

– Ребра мне удалось вынуть из легких и сложить и склеить так, чтобы срастались. Места заметных внутренних кровотечений я тоже проклеила гелем, где нашла. Ткани сшила, как получилось, но это не важно. До косметической точности там далеко, но это и не девичья грудь. Захочет, потом пластику сделает. Если выживет.

– Есть шансы?

– Не знаю, – ответила Чернуха, снимая хирургическую маску. – Если выйдет из наркоза, шансы появятся. Но у нас нет крови для переливания, только физраствор из нашего медицинского запаса и немного плазмы. Тут я ничего не нашла в консервации. Препаратов много, но только химия. Биологических нет. Дальше надо смотреть, как будет развиваться отек грудины, начнется или нет воспаление. Если начнется, будем купировать антибиотиками.

– А что с головой? Выглядит она фигово.

– Не знаю, – призналась Чернуха. – Даже трогать боюсь.

– Но если там кости смяло, их же так нельзя оставлять в таком виде.

– Трогать еще опаснее. Возможно, ничего там не смяло, это из-за отека так выглядит.

В медицине Чернуха разбиралась точно лучше, чем я, и мы решили аккуратно сгрузить Бодрого с операционного стола на каталку, перевезли в медицинский блок и переложили на кровать. Пока везли, дыхание у него остановилось, пришлось спешить, но мы, добравшись до места, подключили Бодрого к аппарату искусственной вентиляции, и остановки сердца не произошло.

Вышел на связь Чучундра и сообщил, что связался с Вершинским, обрисовал ситуацию, тот разрешил применять реликт, но лишь в минимальной дозе и в случае остановки сердца. Он знал опасность дозы насыщения для всех нас, включая самого Бодрого, так что не пришлось ничего объяснять. Насчет десанта он толком не ответил, велел смотреть за развитием состояния Бодрого.

Оставалось уповать на удачу, но в расчетное время, согласно таблице, выданной модулем анестезии, Бодрый не очнулся, хотя наркоз действовать перестал.

– Возможно, он в коме, – предположила Чернуха. – Тут есть томограф, и хорошая изотопка, лучше, чем у нас была снятая с корабля, но я в показаниях этих приборов не разбираюсь. Я сделала все, что могла.

Я поделился с Чернухой выводами проведенного эфирного совещания, мол, мы решили дозу насыщения Бодрому не давать ввиду очевидной бессмысленности и опасности этой затеи, а минимальную дать только в случае остановки сердца.

– Это тоже бессмысленно, – с грустью произнесла Чернуха. – Если он сам не справится, реликт в малых дохах ему не поможет. Нейрохирург бы помог, возможно, но его сюда не доставить, платформы уничтожат ракетами любой десантный контейнер.

Помочь Бодрому мы больше ничем не могли. Пришлось перепоручить заботу о нем вычислителю медицинского блока, который обеспечивал работу всех систем жизнеобеспечения, включая внутривенное питание глюкозой и удаление отходов жизнедеятельности.

Выглядел Бодрый настолько плохо, что я был уверен – не доживет до утра. Но делиться этими прогнозами с Чернухой я не стал. Мы с ней стянули хирургические комбинезоны, кинули их в утилизатор, натянули униформу, после чего поднялись наверх через систему стальных трапов и коридоров, выбравшись через стальную дверь метрах в ста к западу от пирса.

Тут напористый океанский ветер шумел буйной растительностью, начинавшейся сразу, как кончались монолитные, похожие на скалу, сооружения базы. По всей окружности бухты тянулся широкий песчаный пляж, ограниченный стеной тропических джунглей.

Я так близко к экватору никогда не бывал, и мне тут все было в диковинку – и небесно голубой цвет воды, и пальмы по краю пляжа, и широколистные, похожие на фикусы, деревья джунглей, и удивительное тепло, струящееся ото всюду, такое же пронизывающее, как зимний холод в Крыму. Оно и от ветра струилось, это тепло, и от неба, и от земли.

В сотне метров к востоку, с ружьем у ноги, стоял на возвышении Чучундра, не отводя глаз от прицела.

Я сел на самый край площадки из строительного композита, дальше на запад тянулись лишь непроходимые джунгли, а Чернуха пристроилась рядом, прижалась ко мне крепко-крепко и заплакала. Я растерялся и, не зная, что сказать, принялся молча гладить ее по волосам.

– Поцелуй меня, – попросила она.

Меня не надо было упрашивать, на самом деле и я ощущал необходимость слиться с ней в поцелуе. Мы впились друг в друга губами с такой страстью, словно, распалив ее, могли выжечь в себе зарождающееся отчаяние. Надо признать, что действительно стало легче. Но тут на связь вышла Ксюша.

– Я поняла, почему турбинный генератор периодически останавливается, – сообщила она. – На базе есть еще какой-то источник электропитания, а турбогенератор, похоже, играет лишь вспомогательную функцию, его можно было вообще не запускать. Тут на щите есть система рубильников, ими можно подать питание с основного источника в общую сеть, не включая генератор. Когда он работает, в сеть идет слишком много энергии, и автомат подачи водорода стопорит турбину, чтобы избежать перегрузки.

– Что за источник? – спросил Чучундра, не скрывая удивления. – Солянка?

– В тропиках возможно, солнце тут светит будь здоров, – прикинула Ксюша, но в ее голосе не прозвучало особой уверенности.

– Есть сомнения? – уточнил Чучундра.

– Да. Для соляной станции нужны солнечные концентраторы из зеркал большой площади. Их тут особо негде разместить. База обстреливалась ракетами донных платформ, это очевидно, от наземных построек остались одни лишь фундаменты. Солянку не спрячешь под землю, ей солнце нужно.

– Интересно. Есть соображения? – осторожно спросил Чучундра.

У меня чаще забилось сердце от возникшего подозрения.

– Реликторы! – передал я в эфир. – Возможно, база питается от таких же реликторов, каким оснащен «Толстозадый». Тогда понятно, почему в бухту не пробираются земноводные. Наша ультразвуковая пушка лупит, пока есть энергия, а реликторы вытаскивают энергию из квантового мира, подобно ядерному реактору, превращающему массу квантового масштаба в энергию, доступную нам. Если на базе стоят реликторы, то тут есть и оружие, способное питаться от электричества.

– Ультразвук? – удивленным тоном спросил Чучундра. – Но от него мало толку на воздухе!

Я вспомнил шипение под лазерным скальпелем и запах горелой плоти в операционной.

– Нет, это не ультразвук, – заявил я в полной уверенности. – Скорее всего база защищена автоматическими лазерными пушками.

Мне никто не ответил. Похоже, я всех ошарашил таким предположением. Но в этом определенно была логика. Лазеру не нужны снаряды, лазер может работать от одного лишь электротока, а уж его реликтор способен выработать огромное количество, это мы знали по личному опыту. Если создать батарею лазерных пушек, написать под них боевой профиль, они смогут держать оборону бухты сколько угодно долго, под натиском любого количества земноводных тварей. Наверняка ниже уровня воды были установлены и ультразвуковые орудия, способные автоматически наводиться на радарные метки в случае прорыва стены торпедами. Еще скорее сама стена была защищена установленными под водой ультразвуковыми пушками, что и обеспечивало ее целостность.

Но если так, на базе мог найтись и другой реликт. Вряд ли в виде расчесок, но из него могли быть выполнены какие-то детали ракетных установок, чтобы избежать износа, или какие-то элементы бронирования.

– Это лишь предположения, – осадил меня Чучундра.

– Возможно, Долговязый прав, – поддержала меня Ксюша. – Иначе откуда идет электричество на рубильники, да еще в таком количестве, что турбину вырубает?

– Если Долговязый прав, мы найдем пушки, – прикинула Чернуха. – Очень сомнительно, что реликторы тут стоят, а электрического оружия нет. К тому, же, насколько я понимаю, биотехи за нами в бухту не сунулись. Возможно, платформы по опыту знают, что направлять сюда тварей бессмысленно.

– Да, я смотрю на монитор прицела уже больше часа, – согласился Чучундра. – Ни одна земноводная тварь не решилась пробраться через джунгли и достать нас на берегу бухты. Это странно. С другой стороны, по базе точно долбили биотехнологическими ракетами. Если Долговязый прав, и бухта защищена лазерными батареями, почему они с воздуха не прикрывают?

Вдруг меня такая мысль осенила, что я аж вскочил на ноги и, подав руку Чернухе, потянул ее за собой к ближайшему фундаменту разрушенного здания. Некогда наземная инфраструкутра была обширной, простиралась от пирсовой зоны на запад, но теперь от нее, в буквальном смысле, остались только ровные светлые линии композитных фундаментов. Но если их разрушили ракеты платформ, то где же тогда груды обломков от развалившихся стен? Их должно было разметать взрывами по всей территории базы, но площадки были чистыми. Это могло означать лишь одно – ракеты не били по заброшенной базе, как мы подумали изначально, окинув местность лишь беглым взглядом, а все наоборот, обломки убрали люди, еще до того, как покинули базу. Они тут прибрались после атаки, наладили оборону, и база еще какое-то время функционировала, потом ее спокойно законсервировали, и лишь после этого покинули.

Едва справляясь с охватившими меня чувствами, я принялся излагать свои соображения в эфире.

– База наверняка прикрыта с воздуха, – закончил я. – И если все обстоит подобным образом, это может спасти Бодрого.

– Как проверить? – спросил Чучундра. – Без проверки риск колоссальный. Сбросят десант с врачами, а окажется, что автоматическая оборона базы не более, чем наши выдумки. Земноводные бы сунулись в бухту, сразу бы стало понятно, откроет по ним огонь твоя гипотетическая батарея, или нет.

Но я знал, как проверить свою гипотезу и без вторжения земноводных. Более того, я считал, что земноводные проблему бы не решили, так как удар батареи по наземным, надводным или подводным целям не означал бы гарантии прикрытия с воздуха. Нам же важно было проверить именно способность батареи валить биотехнологические ракеты, выпущенные платформами по воздушным целям, вроде десантного контейнера.

– Погоди, – ответил я. – У меня есть одна идея, надо обмозговать.

Глава 21. «Десант»

Выключив гарнитуру связи, я глянул на Чернуху и спросил:

– Слушай, хирургические комбинезоны ведь герметичные?

– Конечно. – ответила она. – Иначе какой в них толк?

– Много их у нас? Ну, когда ты их доставала со склада, сколько их там примерно?

– До фига и больше. Что ты задумал?

– Задумал создать ложную цель, по которой платформа просто обязана ударить ракетой. Нужно взять с десяток комбезов и склеить их биогелем в нечто вроде воздушного шара. Затем надуть водородом из газогенератора для турбины и запустить в воздух. Возможно, как думаешь?

– Все для этого есть, с технической точки зрения. Насчет остального не знаю.

– Надо пробовать.

Я снова включил гарнитуру и передал в эфир суть задумки.

– Буду через пару минут, – сообщила Ксюша. – Хотя нет. Надо найти, как закрепить шар до старта. Схожу на батиплан, возьму фал. Чернуха с Долговязым займитесь оболочкой.

– Мне пост покидать нельзя, – добавил Чучундра. – Недопустимо прекращать мониторинг радарных меток. Пока защита базы не доказана.

– Верно, – согласилась Ксюша. – И на тебе, если что, связь с Хаем.

Мы с Чернухой снова спустились на несколько уровней базы по трапам и коридорам, проведали Бодрого, но он в сознание не пришел. Хотя лично я на такое чудо и не надеялся. Жив Бодрый, и то хорошо.

Хирургический комбинезон, сам по себе, практически ничего не весит, но таскать их наверх все равно оказалось до предела неудобно, потому что их приходилось складывать кипой, из-за которой ничего под ногами не видать, да и куда двигаешься, тоже не особо. Зато я сразу унес тридцать штук, и Чернуха следом еще больше десятка. Этого нам должно было хватить с избытком, так что вторая ходка оказалась без надобности. Впрочем, мы и с одной провозились достаточно долго, за это время Ксюша успела притащить свернутый в бухту полимерный трос с яркими оранжевыми нитями в оболочке.

Мы сложили комбинезоны возле стальной двери, ведущей в отсек с турбинным генератором, потому что только из топливных ячеек можно получить водород быстро и в нужных количествах. Ксюша привязала один конец фала к ручке двери, а мы с Чернухой, достав из ножен глубинные кинжалы, принялись распускать комбинезоны на прямоугольники примерно одинакового размера. Затем мы начали склеивать сначала цилиндр, чтобы не особо заморачиваться с формой будущего аэростата, а затем в верхней части свели этот цилиндр в конус, отрезая все лишнее. Это было самым трудным этапом, потому что склеивать верхушку неопрятным комом было недопустимо, она вышла бы слишком тяжелой и снизила бы стабильность всей конструкции. Поэтому мы распустили часть прямоугольников на треугольники, приклеили широкой частью к основному цилиндру, а острые концы свели вместе и проклеили, стараясь разгладить все складки.

За это время Ксюша притащила толстый пожарный шланг из аварийного бокса и приладила его к штуцеру газогенератора при помощи лент, нарезанных из рукавов комбинезона и того же биогеля.

Мы пустили на оболочку весь принесенный снизу материал, и она вышла заметно больше, чем я ожидал, но вреда в этом не было, наоборот, чем больше мишень, тем основательнее проверка. Донная платформа – достаточно мощное оружие, и на мелочь не станет тратить ракету.

Ксюша сделала в нижней части аэростата петли из полос ткани и пропустила в них свободный конец троса.

Мы с Чернухой еще раз проверили швы, чтобы не тратить водород попусту, если вдруг где-то плохо проклеилось, и дали Ксюше знак, чтобы врубала подачу газа. Шланг напрягся, расправился, распрямился, и оболочка шара затрепетала. Дебет был хороший, способный обеспечить работу турбинного генератора, так что вскоре ткань поднялась горбом, и нам пришлось приложить не мало усилий, чтоб перевести аэростат из горизонтального положения в вертикальное. Но как только он вздыбился, дальше пошло легче. Он завис в трех метрах от грунта, все больше и больше натягивая трос нарастающей архимедовой силой. Ветер с океана уже не мог его наклонить, лишь гнал оболочку волнами.

– Хватит, – произнесла Ксюша, проверив натяжение троса. – Но для стабильности нужно снизу груз прицепить.

Долго искать не пришлось, Ксюша вытащила из машинного отделения двадцатилитровый картридж из-под роторной смазки, я спустился на берег, заполнил емкость водой, отнес наверх, а Ксюша привязала груз к тросу. Проверив узлы, она отвязала конец от двери и отпустила аэростат в небо. Он покачнулся и начал быстро набирать высоту, чуть увлекаемый ветром на запад.

Мы все задрали головы, даже Чучундра оторвал взгляд от радара. Прошло меньше минуты, и произошло то, чего никто из нас никогда не видел – пуск биотехнологической ракеты. Нет, мы видели, конечно, ракеты не только на радаре, но и визуально, и даже сбивали их, но никто из нас не видел сам момент запуска.

Мы и сейчас ждали, что ракета, как обычно, прилетит откуда-то, но вышло не так. Примерно в двух километрах от острова вода в океане вздыбилась, как от взрыва, и из поднятого фонтана устремилась ввысь темно-зеленая туша смертоносного монстра. Твердотопливный ускоритель, начиненный нитроклетчаткой, оставлял плотный шлейф белого дыма, короткие ласты растопырились в стороны, выполняя функции аэродинамических плоскостей, и через пару секунд ракета начала уваливаться, выходя на атакующий курс.

Еще через миг грунт под ногами словно дрогнул, но это был скорее басовитый гул работающих под землей механизмов, чем действительно содрогание почвы. Мы переглянулись и не сговариваясь бросились наверх. Ксюша первой забралась на возвышение из строительного композита, я вскарабкался следом и подал руку Чернухе.

Перед нами открылась поразительное действо. В нескольких местах монолитные, казалось бы, плиты, перевернулись, и на месте ровного пространства как по волшебству выросли орудийные установки, состоящие из металлических опор, карданных подвесов и тяжелых пушек с массивными ребристыми охладителями. Тут же раздался звук, похожий на гудение трансформатора, и небо расчертили несколько стремительных изумрудно-зеленых лучей. Из раструбов орудийных охладителей коротко вырвались свистящие струи пара, словно отработали реактивные рулевые корректоры на баллистике.

Лазерным ударом ракету располосовало в воздухе. Стартовый ускоритель еще продолжал разгоняться, но головная часть отвалилась, и куски обшивки завертелись в воздухе, как семена клена по осени. Через секунду неуправляемым давлением разнесло и ускоритель. В небе гулко ухнуло, и у нас над головами начала расплываться большая белая клякса, словно капля краски в воде.

Трансформаторное гудение стихло, но орудия не спешили убраться под землю, видимо боевой профиль предполагал возможность повторной ракетной атаки.

Неведомые программисты не ошиблись – несколько платформ еще четыре раза пытались атаковать наш аэростат ракетами, но с тем же результатом – все они были сбиты мощными квантовыми потоками, несущимися к цели со скоростью света. Это было настолько круто, что мы все рты раскрыли от удивления и восхищения.

– Говорил же! – воскликнул я, не в силах сдержать эмоций. – База прикрыта!

Мы втроем едва ли не кубарем спустились к берегу. Чучундра, умница, уже переключил гарнитуру на связь с рацией «Толстозадого», чтобы доложить о случившемся Вершинскому. Тот воспринял наш доклад, стараясь выказать спокойствие, но даже железному Хаю это не очень-то удалось, когда речь зашла о лазерной батарее, работающей от реликторов.

– Я вышлю десант, – произнес он, взяв себя в руки. – Но вам, ребята, надо как-то обеспечить секретность.

– Ну, сделаем вид, что батарея работает от турбинного генератора, – прикинула Ксюша. – Через какое-то время все привыкнут и вообще перестанут думать, откуда берется электричество.

– Умница, – похвалил ее Вершинский. – На базе есть признаки присутствия реликта?

– Визуально, никаких, – ответил я. – База, как база. Много коридоров, трапов, помещений. Мы-то осмотрели толком только операционную и медицинский блок, но в глаза ничего не бросилось. Ксюша вычислила наличие реликторов только по перегрузке в цепях генератора.

– Я прикажу десанту строить базу в глубине острова, – добавил Вершинский. – Подземные сооружения будет обслуживать специальная команда. То есть, вы. Заодно и к батиплану будет меньше внимания.

– Будет кто-то, кроме врачей? – удивилась Чернуха.

– У нас есть возможность доставить людей на остров, но нет возможности никого вывезти, пока не восстановим имеющийся на острове баллистический порт. Понимая это, врачи не полетят одни. Нужен кок, охранники, монтажники для возведения жилых помещений, ремонтники для запуска баллистического порта. Вы не волнуйтесь. Всем будут поставлены задачи, в первую очередь, строительства базы в глубине острова. А вы, по легенде, будете заниматься испытанием нового батиплана в боевых условиях. На самом деле вам надо создавать тактику уничтожения платформ в океане. Это главное. Ну и, по возможности, сохранение тайны реликта. Ни у кого нет сомнений, что само существование этой субстанции должно оставаться в тайне?

– Ни у кого, – ответил я.

– Тогда ждите. Я готовлю десант. Вы все равно не сможете действовать долго одни. Так что в любом случае коллаборация с другими охотниками неизбежна. Мы постараемся ее оттянуть, но полноценный штурм бедны вам одним не по силам. Это понятно?

– Да. – ответил Чучундра.

– Тогда действуем.

Он завершил сеанс связи, а мы спустились в медицинский блок, посидеть с Бодрым. Честно говоря, у всех нас начала зарождаться надежда, что он выживет. Если прибудут настоящие врачи, нейрохирурги, с инструментами, нужными препаратами, они его вытянут. На самом деле всем нам было приятно, что приложенные усилия не пропали зря.

Ночь мы переночевали на верхних уровнях базы, оставив батиплан под защитой боевого профиля, а поутру, вооружившись тяжелыми ракетными ружьями, поднялись наверх, ждать лайнер. Его гул первым расслышала Ксюша и показала пальцем вверх. Чучундра тут же подключил гарнитуру к рации батиплана, чтобы экипаж баллистика мог выйти с нами на связь. Где-то через минуту я тоже расслышал басовитые раскаты, а в лучах солнца мелькнул серебристый корпус лайнера. Он прошел над островом, активировал рулевые поверхности и начал опускаться по очень широкой спирали с небольшим тангажом на нос. К басовитым раскатам прибавился мелодичный аккорд плоскостей, под углом рассекающих воздух.

– База «Маракас», ответьте баллистику «ноль восемнадцать», – раздалось в эфире. – Здесь штурман, готовлю сброс.

– На связи, «Маракас», – ответил Чучундра.

– Сброс буду проводить в два этапа, – сообщил штурман. – Сначала контейнеры с техникой и снаряжением. Если они приземлятся штатно, тогда сброшу людей. Сброс буду проводить на полосы баллистического порта в центре острова.

– Врачам трудно потом будет пробраться к нам через джунгли, – ответил Чучундра. – Команду реаниматологов надо сбрасывать на западный берег круглой бухты в северной части острова. К тому же именно там расположена лазерная батарея. Дальности действия средств ее обнаружения может не хватить до середины острова. Возможно, батарея прикрывает только базу. На крайний случай у нас четыре тяжелых ракетных ружья.

– Понял. Тогда сброс с приводнением в акваторию бухты. А там разберетесь с логистикой.

– Принял! Готовим встречу.

Я наблюдал за лайнером, поставив ружье у ноги и прикрыв ладонью глаза от солнца. Секунд через десять от него отделились едва заметные точки, начали падать, затем выпустили стабилизирующие парашюты, следом тормозные, а под конец раскрылись основные трехкупольные системы.

Не сговариваясь, мы включили прицелы, чтобы сразу отследить появление ракет в зоне обнаружения. Но секунда шла за секундой, на мониторе прицела ничего не менялось, а батарея, ночью ушедшая под землю, не проявляла никаких признаков активности. Мы переглянулись.

– Платформы не стали стрелять, – озвучила очевидный факт Чернуха.

– Вчера поняли, что бессмысленно, только ракеты зря тратить, – добавила Ксюша.

Контейнеры, то и дело подруливая стропами по команде посадочного автомата, нацеленного на середину бухты, опускались по сужающимся спиралям с левой циркуляцией.

Мы напряженно ждали, но тут я заметил движение на голографической проекции прицела. Вот только это были не метки приближающихся ракет, а метки земноводных тварей, двумя потоками прущих через джунгли в обход стены, отделяющей бухту от океана.

– Вот, дьявол! – выкрикнула Ксюша.

И тут же активировался лазерный батарейный комплекс. Все происходило, как вчера – мощные орудия с карданными опорами и тяжелыми ребристыми охладителями выдвинулись из-под земли, но не подняли стволы в небо, как при ракетной атаке, а наоборот, поднялись выше и, опустив стволы, принялись молотить едва заметными зелеными сполохами на восток и на север, откуда напирали твари. Из зарослей начал подниматься белесый дымок.

Поначалу огонь батареи показался мне не очень эффективным, потому что импульсы рассеивались листвой деревьев и почти не достигали цели. Но уже секунд через пять листвы на линии огня не осталось вовсе, а бухту затянуло пеленой ароматного древесного дыма. Как только это произошло, орудия принялись косить биоетехов, как выстрелы из ракетного ружья косят заросли тростника – каждый импульс, длительностью намного меньше секунды, достигал цели со скоростью света и тут же орудие захватывало новую цель. Судя по скорости исчезновения меток с радара, каждая пушка уничтожала не меньше пяти патрульников за секунду. Это было уму непостижимо. Воздух, чуть замутненный дымом, замерцал вспышками, как стробоскоп, с такой яркостью, что захотелось зажмуриться. Я и зажмурился, но тут раздался выкрик Ксюши:

– Ракета!

Пришлось поднять веки. Действительно, на голографической проекции прицела появилась сначала одна тяжелая изумрудная капля, затем еще и еще. Сразу стало понятно, что задумала платформа, или даже платформы, посовещавшись. Они решили связать лазерную батарею боем, и лишь после этого пустить ракеты по снижающимся на парашютах контейнерам.

Если бы я писал боевой, профиль, я бы приоритетной целью выбрал ракеты. Но это лишь от того, что я их больше боюсь. В свое время, когда Ксюша разбилась, мне пришлось прикрывать Вершинского, пока он пытался «с толкача» запустить турбины гравилета, чтобы Ксюшу спасти. У меня тогда не было тяжелого ружья с функциями противовоздушной обороны, только обычное легкое, с банальнейшей прицельной планкой. Но я тогда был очень мотивирован, предельно мотивирован, можно сказать, возможно поэтому мне все же удалось сбить ракету на визуальной дистанции. Или благодаря везению. Но в любом случае это произвело на меня неизгладимое впечатление. Затем мне еще несколько раз довелось сбивать ракеты, конечно, уже из тяжелых ружей с голографическими прицелами и продвинутым программным обеспечением. Но впечатление менее глубоким не стало. Оно, я уверен, сохранит первоначальную глубину до конца дней моих, когда бы он ни настал.

При этом я понимал, что земноводные в качестве приоритетной цели боевого профиля – решение более здравое, более взвешенное, ведь их очень много, они напирают, напирают, напирают, и лишь дьявол знает, что учинят, когда достигнут цели и начнут взрываться. Ракетам же вряд ли удастся поразить подземные укрепления базы, кишка у них на это тонка. Так что программисты были правы. Для них земноводные были страшнее. Но нам сейчас жизненно необходимо было прикрыть небо. Иначе Бодрый умрет, погибнут врачи, которые летели ему на помощь, а мы останемся тут отрезанными от мира.

Мы, не сговариваясь, вскинули ружья. По тому, у кого куда ствол смотрел, сразу стало понятно, кто куда собирается стрелять, это позволяло не перекрывать цели. Ухнул залп, и как только мой снаряд ушел ввысь, я тут же снял с патронташа следующий и перезарядился. По опыту я знал, что это ружье, благодаря усилиям программистов, после выстрела не промахивается. Оно даже захваченные цели помечало янтарными цветом, чтобы дальше прицеливаться лишь в новые, светящиеся изумрудным оттенком. Про четыре янтарных искры можно было забыть, но и кроме них оставалось еще шесть ракет.

Я захватил цель и снова выстрелил, хотя ракеты преодолели уже половину пути до нас. Ухнули еще три выстрела, но две цели оставались изумрудными, и уже было ясно – мы не успеем.

Если бы платформы целили в базу, нам бы пришел конец, но для них приоритетными целями всегда были объекты выше уровня грунта, начиная с высоты от десяти метров. В данном случае это были четыре контейнера, идущие на посадку. По тому, что находится в наземном и надводном положении платформы стреляли редко, хотя и такое бывало.

Раздался рев двигателя на нитроклетчатке, мы бросились на землю, чтобы снизить действие ударной волны, но тут одна из лазерных пушек подняла ствол, сделала меньше, чем за секунду, четыре выстрела, а затем снова перевела огонь на земноводных тварей.

Ожидаемого воздушного взрыва не последовало. Вместо этого две огромных частично расчлененных туши на приличной скорости, уже дохлыми, вмазались в воду бухты. От удара хитиновые обтекатели лопнули, обломки панцирей и оторванные ласты рулевых плоскостей полетели во все стороны, и лишь уже под водой от удара детонировал нитрожир боевой части, подняв в небо два колоссальных фонтана воды.

Хорошо, что мы успели залечь, ударной волной так шарахнуло, что будь мы на ногах, всем, кроме Ксюши, мало бы не показалось. Но в этом был и положительный момент – земноводных, прорвавшихся на пляж, тоже как ветром сдуло, а некоторые еще и взорвались, кого к дереву припечатало. В рядах противника, прорвавшегося с востока, началась сумятица, а те, что вышли из воды с севера, не могли долго пользоваться защитой леса, там его была узкая полоса, а потому они быстро оказались на открытой местности, закатанной в строительный композит, и попали под плотный огонь лазерных пушек.

Мы, оглушенные, покрытые пылью и обломками веток, не без труда поднялись на ноги и, глянув на показания радара, обнаружили, что к нам со всех сторон несется больше десятка ракет. Но хуже было другое – пока мы отлеживались, ракеты уже преодолели половину расстояния до базы. Мы успели сделать по одному выстрелу, это означало, что в живых останется на четыре ракеты меньше, но их все равно было очень много, а платформы продолжали стрелять.

– В укрытие! – приказал Чучундра.

Он был безусловно прав. При такой массированной атаке четыре наших ружья – что кашалоту попадание под хвост из рогатки. Пусть ружья прекрасные, сто раз продвинутые, с лучшем в мире программным обеспечением, но сейчас они не могли вообще никак повлиять на баланс сил. Теперь все зависело только и только от лазерных батарей. Они или справятся с натиском, или нет. Если нет, если хоть одна ракета прорвется, если в это время мы окажемся на открытой местности, нам тогда точно конец. Одна Ксюша останется, а нас в блин раскатает ударной волной от воздушного взрыва. В общем, с Чучундрой никто спорить не стал. Все, кроме Ксюши, рванули в ближайшее защищенное помещение, то есть, в машинный зал генератора, и задраили за собой стальную дверь. Ксюша тоже спорить не стала, просто осталась снаружи, и в этом имелся смысл. Во-первых, у нас не было средств наружного наблюдения, точнее мы не знали, где они находятся, а потому не могли их использовать, тогда как Ксюша станет нашими глазами снаружи, ничем не рискуя. Во-вторых, она все же могла стрелять из ружья. И хотя, стратегически, это ничего не могло изменить, но может какую ракету на подлете и снимет.

Впрочем, уже через пару десятков секунд стало ясно, что высадка провалилась. Ухнуло несколько мощных воздушных взрывов, это наверняка были прямые попадания по десантным контейнерам с их полным уничтожением, затем наступила тишина.

Длилась она с полминуты, не меньше, затем все мы услышали голос штурмана в эфире:

– База «Маракас», я не могу десантировать людей в такой обстановке. База не прикрыта с воздуха, сброшенный груз уничтожен до посадки. Простите, но я ухожу на материк по остаточной траектории. Конец связи.

Я ушам поверить не мог, что-то невнятное кричал в гарнитуру, но ответа не было. У экипажа нервы тоже ведь не железные, они попросту отключили нашу волну, да и все.

– Успокойся, – попросила Чернуха.

Я заткнулся, сжав кулаки от бессильной злобы, затем глянул на монитор радара. Ракет в воздухе не наблюдалось, а земноводные твари отступали в океан, продолжая нести потери от лазерных пушек. Бой был закончен.

Я повернул колесо замка, толкнул дверь и первым выбрался наружу. Огляделся, и у меня сердце ёкнуло от дурного предчувствия – Ксюши нигде не было видно, лишь завеса из белого дыма стелилась над опустевшей местностью.

Глава 22. «Ультиматум»

Следом за мной из двери генераторной выскочили Чучундра и Чернуха. Я спустился чуть ниже к воде, ошарашено осмотрелся, не понимая, куда могла деться Ксюша. Чучундра раньше меня сообразил, что происходит, и рванул к двери основного модуля базы.

– Заперто! – прокомментировал он попытку открыть замок. – Изнутри.

Тут дошло и до меня, что Ксюша, осознав, невозможность спасения Бодрого силами десанта, бросилась спасать его сама. При помощи реликта, разумеется, который имелся лишь у нее.

– Могла бы и не закрываться, – пробурчала в гарнитуру Чернуха, направляясь к нам. – Мы все равно ее ни остановим никак.

– Она не для этого, – ответил я. – Не для того, чтобы от нас защититься. Она собралась Бодрому вкатить дозу насыщения, и когда тот очухается, нас от него понадобится защищать.

– Решила оживить его, а потом держать взаперти, пока период ни стабилизируется? – уточнила Чернуха.

– Мысли читать никто не умеет, – ответил я. – Но, если на уровне предположений, думаю, она именно так собирается поступить.

– В этом есть определенный смысл, – высказал мнение Чучундра. – Но тогда Чайка вынуждена будет делиться реликтом.

У меня чаще забилось сердце. Я вспомнил, как решил вступить в схватку с демоном, одержавшим Ксюшу, и что собирался сделать для этого. Похоже, ситуация складывалась так, что моего участия не потребуется. Возможно, остатки человеческого толкнули Ксюшу на этот шаг, возможно, наоборот, она настолько перестала быть человеком, что не осознавала последствий, привыкнув к неуязвимости. Но все это могло закончиться тем, что единственный источник реликта иссякнет, и все вернется на круги своя. Для Ксюши это означало смерть, без вариантов. Но, по естественному ходу вещей, Ксюша должна была умереть еще два года назад, на берегу Севастопольской бухты, по моей неосторожности. Наверное, было бы лучше, если бы я тогда не поддался слабости, не уговорил Вершинского применить реликт для реанимации, и просто похоронил бы Ксюшу на ромашковом поле у реки за карьером.

Хотя, лучше ли?

Говорят, история не терпит сослагательных наклонений, мол, все происходит, как происходит, и никакого «а как было бы, если бы», в принципе нельзя рассматривать. Но это, как и многое другое, безапелляционно транслируемое «народными мудростями», не более, чем досужая чушь. Потому что есть вещи очевидные, и тут нечего умничать про сослагательные наклонения. Если бы я тогда не уговорил Вершинского применить реликт, если бы Ксюша умерла, никакая тайна не связала бы воедино нашу команду, превратившуюся за два года в семью, да и в самой команде не возникло бы необходимости. Нас бы без затей переправили на большую землю, как других ребят из нашего поселения, мы бы вернулись в Метрополию и как-то там попытались устроиться в обычной гражданской жизни. Вот и все. Я уверен, что никто из нас не захотел бы такой судьбы. Так что Ксюша, по сути, за нас за всех отдувается. Чтобы мы стали особым отрядом охотников под командой легендарного Хая, пришлось скормить Ксюшу демону. Конечно, я тогда этого не осознавал, и не был именно этим мотивирован. Я тогда просто испугался, что Ксюша умрет по моей вине. Ничего больше. Страх двигал мною тогда. Но если бы не он, я бы никогда не познал любовь Ксюши, потому что она бы умерла тогда в операционной нашего лагеря, и не провел бы три самых прекрасных в моей жизни дня с Чернухой, потому что у нас не было бы ни малейшего повода сблизиться, а после смерти Ксюши я бы точно долго на других девушек внимания не обратил.

Так что демон, превративший Ксюшу в нечто нечеловеческое, взяв такую страшную жертву, многое дал нам. Не так, как в фильмах о продаже души, где герой, как правило, остается недоволен сделкой, потому что отдает душу, а получает пустышку. Мы получили не пустышку, мы получили настоящую жизнь, о которой могли только мечтать, и такие навыки в этой жизни, которые мало у кого вообще есть на планете. Беда лишь в том, что заплатили мы не своими душами, а Ксюшиной. Ну и тот факт, что демон честно расплатился с нами, не отменял желания его уничтожить.

Я вспомнил, как решил потягаться с демоном, и что именно задумал сделать для этого. На самом деле я решил убить Ксюшу, а не самого демона, понимая, что без нее демон перестанет быть демоном, а превратится в совершенно обычную с виду расческу, от корой и так уже осталась едва половина. Я решил воспользоваться каким-то случаем, чтобы отнять расческу у Ксюши, и не отдавать, пока период не закончится. А когда он закончится, Ксюша неизбежно умрет, как много раз умирала у меня на руках, пока Вершинский не сделал ей наруч. Я твердо решил, что если такая возможность представится, я не пойду на поводу ни у жалости, ни у здравого смысла. Жалость и здравый смысл не для создавшейся ситуации. Я просто хотел дождаться, когда Ксюша умрет, затем отнести ее на руках в какое-нибудь красивое место и там похоронить.

Когда я все это задумал, я был зол, мной двигала ревность, которую теперь, похоже, я победил. Я не знал в точности, какое событие должно произойти, чтобы возникла возможность отнять расческу у Ксюши. Подачу мне дал Вершинский когда разрешил открыть наруч и дать реликт всей команде «в экстренном случае». Минимальную дозу, естественно, просто чтобы выжить, к примеру, добраться до берега от затопленного батиплана. Такое могло произойти, и мы вместе строили планы на такой случай. Никто, кроме меня, не имел навыка дозирования реликта. Я этому научился, когда раз за разом оживлял Ксюшу после выхода из периода, и когда мне самому приходилось принимать реликт, чтобы выжить рядом с ней. Значит, если что-то такое случится, расческа неизбежно окажется у меня в руках. Дальше все должно было зависеть от моей решимости. Выкинуть расческу в океан, чтобы он поглотил последний, как мне тогда казалось, кусок реликта на Земле.

Но сейчас я не был зол, и ревность, покусавшись, уползла подыхать в темные глубины моего подсознания. Мне, если честно, становилось все больше наплевать, насколько сильно Ксюша перестанет быть человеком. Да, она отдалялась, становилась странной, особенно в сексуальных пристрастиях, но меня это волновало и мучило лишь пока я от этого зависел. Пока я вынужден был в этом участвовать, потому что нес ответственность за все, что с Ксюшей произошло, от момента падения со скалы до сего дня. Все изменила Чернуха. С ней я понял, что ответственность я сам на себя возложил, и что я имею полное право быть счастливым сам по себе. Теперь же я осознал нечто большее, что с Ксюшей я сделал то, что должен был сделать – не дал ей умереть, когда она разбилась по моей вине. Я мог нести ответственность за ее смерть, но за жизнь она вполне могла нести ответственность сама. Не нравилось бы ей нынешнее положение дел, сама бы выкинула расческу, или ушла бы в океан, сражаться с биотехами, пока реликт не закончится. Но, похоже, ее все устраивало, а значит, не мне за нее решать.

Теперь я понимал, что нет никакой разницы между убийством Ксюши, чтобы спасти ее от расчеловечивания, и убийством, к примеру, Чучундры, чтобы избавить его от свойственной ему трусости. Смерть вообще ни от чего не спасает, и не может ни от чего быть лекарством. Мне теперь даже стыдно стало за те мысли на берегу Севастопольской бухты, когда я решил «потягаться с демоном». Не было в этом никакой борьбы, даже намека на нее, была в этом одна лишь слабость. Помрачение тогда со мной приключилось, иначе не объяснить. Увидел, как Ксюша с Бодрым воркует, и накрыло меня. Не с демоном я тогда собирался тягаться, а просто остро захотелось вычеркнуть Ксюшу из своей жизни. Но для этого совсем не обязательно ее убивать. Даже под таким благовидным предлогом, как победа над демоном, которого я сам же, по сути, и выдумал.

Я просто потерял Ксюшу. В любом случае это так. Если бы она тогда умерла, я бы ее потерял, и так я ее потерял, потому что она давно уже перестала быть той Ксюшей, в которую я влюбился когда-то. Но я в этом не уникален. Люди вообще теряют близких, иногда их смерть отнимает, иногда измена или предательство, иногда ситуация, необходимость что-то менять, или ты сам меняешься, или близкий человек меняется настолько, что перестает быть близким. Я потерял Ксюшу еще год назад, когда она начала стремительно меняться, и ясно это было уже давно. Ксюшиной вины в этом не было, и моей, как теперь понятно, не было тоже. Просто я до сих пор не был готов ее отпустить. Она была рядом всю мою сознательную жизнь, она была связана почти с каждым моим воспоминанием, так или иначе, и я не представлял, как можно жить, не считая ее девушкой моей мечты. Вот только я точно знал, что я в ее жизни не играю уже такой роли, какую она до сих пор играет в моей. Это было грустно, но это надо принять и как-то действовать, исходя из реальности, а не из иллюзий.

Все это варилось во мне с того дня, когда закончились наши с Чернухой три райских дня в заоблачном замке. Знание, что и Ксюша в мое отсутствие не устояла перед возможностью хорошо провести время с Чучундрой и Бодрым, не то чтобы меня отрезвило, но как-то иначе дало взглянуть на мою меру ответственности за развитие ситуации. У меня и без этого не было иллюзий по ее поводу, да и не ждал я от нее ничего такого, никакой верности и клятв о любви до гроба и, на самом деле, ничего такого не хотел, ни ее связывать, ни себя.

И вот теперь, когда Ксюша ушла в глубину базы, заперев за собой дверь, все окончательно встало на свои места. Она породнилась с демоном. И не мне ее от него избавлять. Она сама в состоянии принять любые решения. Пусть разбирается. Она уже взрослая. А я не из тех людей, которые пребывают в святой уверенности, что лишь мужчина имеет священное право нести ответственность за всех и за все.

Я уселся в высокую траву и поднял лицо к небу. Там еще не размылись полностью дымные кляксы от взрывов ракет.

– Чайка, ответь Чучундре! – услышал я в эфире.

Ответа не было.

– Забей, – не оборачиваясь, посоветовал я, не выходя в эфир. – Она уже взрослая. Разберется.

– Не в этом дело, – напряженным тоном ответил Чучундра. – У меня на командирском селекторе нет несущей от ее гарнитуры.

– И что? Ну, выключила она ее. Чтобы ты ей в ухо не гундел. Это же Чайка.

– Если просто выключить гарнитуру, отрубается лишь модулятор, несущая остается, чтобы, если что, можно было найти бойца по пеленгу.

– Что? – Я вскочил на ноги. – Ты хочешь сказать, она физически рацию уничтожила?

– Ну, или не она.

Словами не описать, как меня проняло. Мы ведь, в спешке, вообще не обследовали базу. Мы спустились вниз, нашли медицинский блок, операционную, запустили только то, что нам нужно было. Но база огромная, и совершенно не выглядит заброшенной. Да, генераторная была в консервации, но кому нужны турбины, если есть реликторы? Я вдруг со всей отчетливостью осознал, что с базы могли эвакуироваться не все, а их потомки до сих пор живут тут, и их жизнь связана с реликтом, который они, как минимум, используют в качестве источника энергии. А как максимум?

Вряд ли Ксюша, не предупредив нас, добровольно ушла внутрь базы с незнакомцами. Но если не добровольно, как вообще ее можно заставить? Напугать? Чем? Скрутить и уволочь? Рыбам на смех. Когда она в периоде, от нее пули отскакивают, она железный лом, не моргнув, в узел завяжет. Достойным противником для нее мог стать лишь такой же, как она. Человек с реликтом в крови. Но тогда их бой затянулся бы, и мы бы его застали. Стычка двух неуязвимых, двух одинаково сильных противников могла длиться, пока у одного из них период не кончится. Но все произошло очень быстро. Прогремели взрывы ракет, потом на связь вышел штурман лайнера, потом у меня случилась небольшая истерика. На все две-три минуты, вряд ли сильно больше. На мой взгляд это могло означать лишь одно – людей с реликтом в крови было несколько, и они, совместными усилиями, заломали Ксюшу, уничтожили ее гарнитуру, а саму уволокли внутрь, задраив дверь.

Это было более чем возможно, с учетом имеющихся на базе реликторов. Возможно, реликта тут было так до фига, что на нем тут сто лет без перерыва сидели десятки, а может быть и сотни людей. Но тогда, если они враждебно настроены, у нас будет только один путь к спасению – спрятаться в батиплане. Броня из реликта даже Ксюше не по зубам. Она любому не по зубам.

Выводы, сделанные мной, я посчитал столь важными и неоспоримыми, что не стал вдаваться в подробности, а лишь выкрикнул:

– Живо все в батиплан! Объясню по дороге.

Мы, прихватив лишь один легкий карабин, со всех ног рванули по берегу к тому месту, где Чернуха припарковалась. На бегу я в общих чертах рассказал о своих умозаключениях, и оппонировать мне никто не стал. Мы по очереди протиснулись в шлюз, задраили внешний люк, и только после этого отдышались.

– Ты прав, – произнес Чучундра, все еще тяжело дыша. – Их тут много, если они уволокли Ксюшу.

– Думаете, вообще нет вариантов, что она сама ушла? – задумчивым тоном уточнила Чернуха.

– Если бы она не хотела говорить с нами, она бы попросту выключила гарнитуру, а не стала бы ее разбивать, – ответил Чучундра. – Несущей-то нет.

– Пожалуй.

С этим было трудно не согласиться.

– Нам остается лишь ждать, – сказал я. – Высовываться из-под брони опасно, пока не поймем, что к чему, и чего от нас хотят.

– От нас могут ничего не хотеть, – прикинула Чернуха. – Жили они без нас сто лет после войны, и еще проживут. Кстати, интересно, а с реликтом в крови медленнее стареют?

– Фиг знает, – ответил я. – Чайка на реликте всего два года, фиг разберешь. Ты думаешь, тут могли не потомки хозяев базы остаться, а они сами?

– Ну, на реликте идет стремительная регенерация, а старение, это, по сути, разрушение организма. Им вполне может быть по сто лет, а то и больше, если все еще до войны началось. Вряд ли им что-то от нас надо.

– Зачем тогда Чайку похитили? – спросил Чучундра.

– Если они знают о действии реликта на организм, то сразу поняли, что она такая же, как они, – ответила Чернуха. – Мы спрятались, она осталась снаружи под ракетным обстрелом. Посвященному в тайну сразу понятно.

– Ну, да, – согласился я. – Поняли, кто она, посчитали ее опасной, уволокли, заперли где-то, дождутся, пока у нее период ни кончится… Для нее это смерть.

– Может не посчитали опасной, а взяли к себе. – Чучундра пожал плечами. – Ну, типа, клан, все такое.

– Сомневаюсь, что Чайка на такую лабуду поведется, – со вздохом произнесла Чернуха. – Первый вариант вероятнее. Она чужак, за каким фигом она сдалась местным? Она для них скорее опасность, чем своя.

– Мне кажется, Чернуха права, – произнес я.

– И что тогда делать? – Чучундра заметно напрягся. – Драться с ними мы не можем, драпать тоже не можем, оставив тут Чайку.

– Будем ждать. – Мне удалось вложить в тон ответа должную долю решимости. – Если они люди, они выйдут с нами на контакт. Хотя бы из банального любопытства.

– Если, – негромко пробормотала Чернуха. – Много ли в Чайке осталось человеческого? Так она два года на реликте, а эти может быть сотню лет.

На самом деле, это был веский аргумент, для меня-то уж точно веский. Но я не стал его обсуждать.

Чернуха перебралась в рубку и поставила рацию на сканирование частот. Так мы могли наткнуться на несущую любого включенного передатчика, или на переговоры местных в эфире. Но время шло, минута за минутой, но ничего не менялось. Я забрался в стрелковый комплекс, и принялся переключать мониторы с одного средства обнаружения на другое, просто, чтобы не сидеть без дела.

И вдруг, эфир как кнутом разорвало чужим женским голосом, говорившим по-английски:

– Внимание! Обращаюсь к подводным охотникам, укрывшимся в корабле. Не вздумайте стрелять в наших людей, когда они выйдут наружу. У нас есть мощные средства противодействия реликту и у нас в заложниках одна из ваших женщин-экзотов. Проявите благоразумие и выдержку. Мы не хотим конфликта, но нам нужно выяснить все обстоятельства, которые привели вас к нам. Это наша земля и мы можем за нее постоять. Даже если ваш корабль защищен броней из реликта, это вам не поможет. Мощь реликта иллюзорна, а противодействовать ему легче, чем вы думаете. Если вы защищаетесь при помощи реликта, значит вы недостаточно о нем знаете. Мы готовы поделиться информацией в обмен на информацию от вас. Избегайте конфликта, он не отвечает ни вашим, ни нашим интересам. Вы готовы к переговорам?

– Да! – тут же ответил Чучундра по-английски, даже не посовещавшись с нами.

Впрочем, текст послания был таким, что советоваться не имело смысла. У них ведь Ксюша, как ни крути.

– Хрен они пробьют реликт, – без особой уверенности передал я по общей связи.

– Слишком уверенно она заявила, – возразила Чернуха. – Похоже, они действительно осведомлены больше нашего. К тому же, знаешь, есть один принцип, который ни разу в истории человечества не давал осечки.

– Какой? – не без иронии спросил я.

– Идеальной брони не бывает.

Мне пришлось это съесть и заткнуться.

Глава 23. «Копья»

Следующие несколько минут мой мозг активно пытался создать образ островитян, хозяев подземной базы. Картинки рисовались самые затейливые, то я представлял похитителей Ксюши людьми в легких оранжевых защитных костюмах со шлемами, хотя понятно, что это чушь, то строгими мужами в белоснежных облегающих комбинезонах. Но когда дверь основного модуля базы отворилась, и через нее по очереди выбрались шестеро аборигенов, я, честно говоря, челюсть отвесил от удивления.

Во-первых, слово «аборигены» подходило им не только по сути, но и по всему спектру возможных ассоциаций – кожа их была смуглой, хотя и не черной, черты лица имели заметные признаки негроидной расы, а из одежды на них можно было разглядеть только набедренные повязки из яркой пестрой ткани. Пятеро мужчин, одна женщина, причем сразу понятно, что именно она у них за командира. Ее упругая грудь оставалась неприкрытой, если не считать широкой полосы яркого ожерелья, бедра стягивала такая же, как у мужчин, набедренная повязка, а через плечо висел легкий довоенный пулемет «Сигма-Интеграл» под гильзовый боеприпас. Причем, было ей лет тридцать максимум, может быть даже меньше, телосложение она имела изящное и стройное, двигалась легко и пружинно, не смотря на ношу весом в шесть килограммов. На ее голове, поверх короткой прически из черных кучерявых волос, виднелась ассиметричная гарнитура, как у военных в старинных фильмах. Мужчины, наоборот, были довольно грузными и, на мой взгляд, неповоротливыми. Но больше всего меня поразило их оружие. Это были самые настоящие копья, с каменными, кажется, наконечниками и деревянными древками.

– Фига се… – протянул Чучундра.

– Это их мощные средства противодействия реликту? – добавила Чернуха. – Не дать ли нам очередь из бортового пулемета поверх голов? Возможно, тон ультиматума поменяется.

– Погоди! – остановил я ее. – Что-то тут не так.

– В смысле? – Тон Чернухи сделался удивленным.

– Они попросили нас не стрелять…

– Приказали нам не стрелять, – уточнил Чучундра.

– Не важно, – с уверенностью ответил я. – Женщина, которая вышла с нами на связь, была уверена в том, что говорит. И ты сама напомнила, что неуязвимой брони не бывает.

– Ну, я имела ввиду несколько иное, – призналась Чернуха. – Ну, что какую-то невиданную пушку выкатят, или что-то такое. Но не с копьями же на батиплан, и не с плевательницей столетней давности.

– Я бы все же не торопился стрелять. Чем мы рискуем? Подождем, как дальше будут развиваться события. Вдруг мы под прицелом, но даже не знаем об этом.

– Может, ты прав, – неожиданно поддержал меня Чучундра. – Запусти сканер, попробуем обнаружить луч их системы наведения.

Я выполнил его приказ, не отводя взгляд от монитора камер внешнего наблюдения.

Группа аборигенов приближалась. Мужчины, прижав древка копий к бедру и подняв наконечники, двигались впереди, женщина чуть сзади, расслабленно держа пулемет на ремне стволом вниз. У меня создавалось полное ощущение, что островитяне считали своим главным оружием именно деревянные копья, тогда как пулемет прихватили на всякий случай, или вообще исключительно для поднятия авторитета. Это было не просто странно, это было тревожно. Предчувствие много раз спасало мне жизнь, я привык ему доверять, а тут оно реально било тревогу.

– Чучундра, останови их! – не выдержав, крикнул я в микрофон. – Не дай еще больше приблизиться к батиплану!

За что я ценю Чучундру, как командира, так это за расторопность. Он и сам далеко не дурак, да к тому же способен моментально реагировать на вводные, не сам их обдумывая, а доверяя чутью и уму боевых товарищей. Так что он не стал задавать лишних вопросов, а включил наружный громкоговоритель и выдал на сносном английском:

– Стоять! Ближе не подходить!

Для убедительности я активировал бортовую пулеметную установку и взял группу аборигенов на прицел. Выдвинувшиеся стволы и достаточно уверенный тон Чучундры сделали свое дело – аборигены остановились.

С той дистанции, на которой они сейчас находились, копьем до нас не докинуть, и это представлялось мне очень важным, хотя даже ради спасения жизни я сам себе не смог бы объяснить, чем именно это важно. У них копья, у нас броня из реликта. Какую опасность они могли представлять?

Да, с точки зрения логики и бытового здравого смысла это казалось нелепым, но у меня, чуть ли ни в буквальном смысле едва кровь ни вскипала по мере приближения аборигенов. И даже когда они остановились, дискомфорт в организме не сильно уменьшился. А через пару секунд я понял, что меня на самом деле знобит, совершенно физиологически, как бывало от болезни, при значительном повышении температуры.

– Чучундра! У тебя есть датчик температуры обшивки? – спросил я, уже на осознанном уровне начиная подозревать, что происходит. – Прикажи аборигенам отойти назад! На двадцать, на тридцать метров назад!

Я ощутил, что поясница на уровне почек у меня огнем горит, и живот в районе мочевого пузыря, и в области сердца, и в легких, на уровне диафрагмы. Мне стало так дурно, что уже мало себя контролировал и почти не воспринимал происходящее.

В помещение стрелкового комплекса ворвалась Чернуха и, ничего не спрашивая, прыгнула в соседнее кресло, взяла управление пулеметом и шарахнула тремя короткими очередями поверх голов аборигенов. В ответ один из них метнул в нашу сторону копье. Я успел заметить, что в полете каменный наконечник раскалился до красна, и древко задымилось, оставляя отчетливый белый след. Снова грохнул наш пулемет, но я уже не видел, куда попало, меня изнутри ударило такой волной жара, что я вскрикнул и вырубился, изогнувшись дугой от боли.

Сколько я пробыл в забытье, трудно сказать. Но выходил я из него снова через боль. Точнее это уже не боль была, а скорее дискомфорт, неприятное жжение в пояснице и в груди. Словно кто-то там от души поорудовал мокрой тряпкой, вывалянной в песке. Я понял, что лежу на спине, на чем-то мягком, точно не на палубе стрелкового комплекса. Ветра не было, запахов джунглей и океана тоже. Воздух был чистым, свежим, насыщенным кислородом, но рафинированным.

Подняв веки, я обнаружил, что лежу голым в прозрачном саркофаге, а в метре от меня слева в таком же саркофаге лежит Бодрый. Оглядевшись, я понял, что помещение не является тем медицинским модулем, который мы с Чернухой нашли. Было довольно светло, но не так, чтобы выполнять какие-то работы, тем более медицинские, скорее это напоминало дежурное освещение. Вокруг располагались стойки с приборами и врачебным оборудованием, мерцали индикаторы, пульсировал какой-то жужжащий звук, словно сонная летняя муха билась о стекло в деревянном бараке, где я жил до прибытия Вершинского.

Из левой моей руки чуть ниже локтя торчал катетер, из которого прозрачная трубка куда-то уходила через стенку саркофага. Такие же трубки тянулись от двух катетеров у меня в животе. И ни одной живой души поблизости, если не считать Бодрого. Тот, кстати, выглядел несоизмеримо лучше, чем после нашего с Чернухой хирургического вмешательства, похоже, кто-то умелый поработал с повреждениями его черепа, голова уже не выглядела плоской, хотя отек на лице все еще был чудовищным.

Мысли подняться самостоятельно у меня не было. Останавливали и трубки, торчащие в трех местах из тела, и мысль о том, что придется разломать саркофаг, чтобы вылезти. Судя по состоянию Бодрого аборигены если и не были дружественными, то не собирались нас немедленно убить. Так что, в принципе, ситуация не требовала немедленного бегства и борьбы за жизнь.

Я пролежал так довольно долго, не меньше пяти минут, вдруг слева раздалось жужжание, трубка, ведущая в руку, напряглась от повышенного давления, и меня почти сразу потянуло в сон. Постепенно я погрузился в странное состояние, которое не было ни сном в полной мере, ни, тем более, потерей сознания, скорее очень глубокое расслабление, исключающее желание думать и шевелиться.

Сколько это длилось, непонятно, поскольку время в привычном его понимании, как скорость чередования событий, на некоторое время перестало существовать. Но затем я услышал густой женский голос, не тот, что говорил с нами в эфире. Я сначала вообще не понял ни слова, затем сообразил, что женщина говорит по-английски, затем попытался перевести, но без особого успеха – мысли путались. Лишь через несколько минут после того, как через трубку мне ввели тонизирующую инъекцию, способность соображать и анализировать вернулась ко мне в полной мере.

– Ты в порядке? – спросила женщина, наклонившись над саркофагом.

Она была одета во что-то зеленое, цвета хирургических комбинезонов, найденных нами, но точно не в набедренную повязку с обнаженной грудью.

Я прислушался к ощущениям, прежде, чем ответить на ее вопрос. Он, похоже, не был праздным или риторическим. Все неприятные ощущения в груди и в почках пропали, поэтому я с уверенностью ответил: «Да».

– Вы проявили агрессию, – продолжила женщина. – Мы просили вас не стрелять, вы открыли огонь, ранили одного из наших людей.

– Вы нас атаковали, – возразил я.

– Не вас, а реликт.

– В том числе и тот, что остался во мне? – озвучил я догадку, возникшую еще при первых признаках недомогания в стрелковом комплексе.

– Да. Мы не знали, что в тебе остался реликтовый ил.

– Ил? – уточнил я, подозревая, что мог наткнуться на языковый барьер.

– Ил, мелкая фракция, – разъяснила женщина. – Поначалу попавший в кровь реликт взаимодействует с телом на субатомном уровне. Но затем организм его отторгает, происходит конденсация реликта в частицы атомарного и суператомарного размера и он уже не может оставаться в теле, выходит с мочой и другими выделениями. Однако часть этой фракции, ила, как мы его называем, может задерживаться в организме до года и больше, никак не взаимодействуя с ним. Ты принимал реликт около года назад?

– Да. Несколько раз. Минимальную дозу.

– Минимальную?

– Ну, это если приложить реликт к надрезу и тут же отдернуть, чтобы не достигнуть дозы насыщения, как у Ксюши, которую вы похитили.

– Понятно. Доза насыщения. Интересный термин. Мы называем это состояние экзотическим циклом, а людей, пребывающих в этом цикле экзотами.

– То есть, их много? – задал я вопрос, который возникал у меня каждый раз при воспоминании о странном сне.

– К счастью, уже нет. Мы думали, их всех уничтожили или вылечили. Но прибыли вы, и одна из ваших женщин экзот. Мы ее изолировали.

От такого заявления я невольно подскочил и ударился головой о прозрачный свод саркофага.

– Что? Как вы сказали? Часть экзотов вылечили?

– Да. Тех, кто не долго сидел на реликте, кто не переродился полностью, сохранив хотя бы часть человеческого.

– Такое возможно? Можно выйти из экзотического цикла и не умереть?

– Да, конечно. Ваша женщина Ксения была экзотом не долго, около двух лет. Сейчас она находится на рекомбинации. Вывод из экзотического цикла достаточно длительная и болезненная процедура. Это усугубляется невозможностью давать обезболивающие препараты. Ей понадобится три дня на полную рекомбинацию, затем пара дней на физиологическое восстановление. И дальше несколько месяцев психологической реабилитации.

У меня сжалось сердце, но я взял себя в руки.

– С ней можно увидеться?

– Нет. Она находится в состоянии, близком к болевому шоку. Она ничего не воспринимает, и вам это зрелище не понравится.

– Все три дня в болевом шоке? – сглотнув, уточнил я.

– К сожалению, да. Это неизбежно в какой-то мере травмирует психику, поэтому и нужна психологическая реабилитация. К тому все люди, выйдя из экзотического цикла, остаются бесплодными. Тут мы ничего сделать не можем.

– Я считал невозможным и то, что вы можете. Вы очень осведомлены о реликте.

– Да. Мы потомки тех, кто одержал победу в войне с экзотами и…

Она произнесла второе слово, которое звучало по-английски как «Tuners», но я совершенно не понял, в каком контексте его можно перевести. Меня так сильно поразили ее слова, что такую мелочь я решил не уточнять.

Она посмотрела показания приборов и спросила:

– Ты не будешь проявлять агрессию?

– Что? – Я не был уверен, что понял ее правильно.

– Твои показатели в норме, реликтовый ил полностью удален из организма. Если ты не будешь проявлять агрессию, я открою саркофаг, сниму катетеры и освобожу тебя.

– Я не буду проявлять агрессию. Я хочу, чтобы вы вылечили Кению. Что с другими?

Она кивнула, подняла крышку саркофага и, брызнув каким-то спреем на места установки катетеров, удалила их, приклеив на места проколов куски полимерного заменителя кожи.

– Они тоже согласились не проявлять агрессию, – ответила она после паузы. Они на уровне жилых помещений. Вам придется принять важные решения, твои друзья сказали, что это возможно лишь коллегиально. Без тебя и без Ксении они ни о чем договариваться с нами не будут.

– Ясно. – Я поднялся и сел, стараясь не думать о своей наготе. – О каких решениях идет речь?

– Твоя одежда на столике.

Я скосил взгляд, и увидел свой мундир, явно выстиранный и выглаженный. Рядом лежал ремень и даже глубинный кинжал. Оставленное оружие, пусть и холодное, я воспринял как знак определенного доверия. Тоже неплохо.

Натянув штаны и рубашку, я сунул ноги в ботинки. Стало лучше. Все же мундир охотника обладал некой психологической магией, давая уверенность его обладателю и вселяя ужас в сердца врагов. Как минимум, некоторых. Но на аборигенов, надо признать, он нужного действия не оказал. Они, не задумываясь, вступили в схватку с охотниками и выиграли ее. Возможно потому, что вообще никогда не встречали нашего брата. Не было наших баз в Атлантике, и на побережье Америки тоже. О существовании охотников местные вообще могли не знать, все же не Метрополия с ее развитой системой средств массовой информации. Замкнутый анклав, судя по всему.

Интересно, что большинству людей в мире было известно о существовании охотников, но не было известно о существовании реликта, тогда как аборигены, наоборот, о реликте знали много, а об охотниках, мне кажется, ничего. Я подозревал, что эти аспекты как-то связаны, но пока не понимал как. Но один вывод напрашивался точно – аборигены в своей послевоенной, а может и довоенной, истории разительно отличались от других сообществ, с которыми мне довелось столкнуться или о которых у меня была хоть какая-то информация.

Пауза затянулась, и я, подумав, повторил свой вопрос:

– Вы говорили, нам придется принять важные решения. Можно узнать в какой области?

– Да. Речь идет о том, что мы не допустим присутствия реликта на нашем острове ни в каком виде. Вам придется либо покинуть нашу территорию, либо избавиться от всего, связанного с этой крайне опасной субстанцией.

Я удивленно вздернул брови и спросил:

– Но разве энергию для ваших лазерных батарей вы берете не от реликта?

Женщина замерла, чуть приоткрыв рот, и посмотрела на меня, как на безумца.

– На нашем острове нет и не будет реликта, пока мы контролируем эту территорию. Энергия, которую мы используем, имеет геотермальную природу. Еще до войны под фундаментом подземных укреплений базы были пробурены шахты до очень горячих зон коры, тепло которых мы используем для получения пара, который вращает турбины. Задача стояла именно исключить присутствие реликторов на острове, получать условно неисчерпаемую энергию без них. Альтернативой могла стать ядерная энергетика, развитая в начале двадцать первого века, но к моменту Великого Противостояния эти технологии были сначала вытеснены реликторной энергетикой, а затем утрачены.

Не смотря на докучающий мне языковой барьер, я жадно впитывал информацию, смысл которой удавалось понять. Уже было ясно, что мой странный сон не являлся бредом, что экзотов некогда было много, а реликт использовался повсеместно. Возможно и моя догадка по поводу истинных причин прошедшей войны имела под собой основание.

– Понятно. – Я кивнул. – Вы выдвинете четкие условия и дадите нам время на обсуждение и принятие решения?

– Да. Пять дней. Столько понадобится вашей Ксении на рекомбинацию и физиологическую реабилитацию. Больше мы вам дать не можем, хотя этому вашему другу, – она показала на Бодрого. – Понадобится больше времени, чтобы прийти в сознание. Придется вам принять решение без него.

– Он выживет?

– Да. Он в искусственной коме, его состояние стабильно, все функции восстановлены, осталось дождаться регенерации тканей и восстановления костей черепа.

– Спасибо, – от души поблагодарил я.

Женщина сняла хирургический комбинезон, оставшись в черном спортивном топике и черных облегающих шортах, и первой покинула помещение. Я поспешил за ней по коридору, освещенному не очень яркими, но явно электрическими, светильниками.

– Мы надеемся, что и вы нам поможете, – заявила она.

Я хмыкнул. Дело принимало интригующий оборот.

Глава 24. «Игольное ушко»

Нас разместили в отдельном модуле на жилом уровне. Места тут, похоже не жалели, автономный отсек с душевой, туалетом, кухней, был рассчитан на десять человек, но в наше распоряжение его передали полностью.

Ограничений для нас не расписали вообще никаких, мы могли свободно перемещаться по уровням базы, хотя, честно говоря, визуальный осмотр не давал никакой новой информации, нам показали несколько огромных геотермальных турбин, и это была лишь часть от общего количества силовых установок, мы узнали, что под землей есть мастерские, даже, скорее, производственные мощности, на которых выращивались микробиологические протеиновые основы для пищи, создавались какие-то полимеры, тоже, похоже, на основе сахаридов, биологическим способом, создавались и заправлялись водородные ячейки методом гидролиза в огромных объемах.

Все это не только поражало воображение, но и позволяло сделать вывод о достаточно большой численности аборигенов. По моим прикидкам их тут могло находиться не меньше тысячи.

Наружу нам тоже выходить не запрещалось, как не запрещалось забираться в батиплан, только особой необходимости в этом не было. Уже стало ясно, что Вершинский ошибся, и место для базы тут непригодное. Точнее, как выразился Чучундра, занятое. Кроме того, попытка выйти на связь с Вершинским не увенчалась успехом, да и вообще с кем бы то ни было. Похоже, островитяне включили весьма эффективную «глушилку», заблокировав нам все эфирные возможности, включая даже связь с баллистическими лайнерами, если один из них случайно пролетит над островом.

Нашим куратором была Айрен, молодая женщина из высшего офицерского состава базы, возможно, без ценного для островитян опыта, но с достаточным авторитетом, чтобы поручить ей за нами присматривать. Впрочем, слово «присматривать» не подходило, скорее она была нашим гидом, отвечала на вопросы и передавала информацию от руководства. Была она, как и все виденные нами островитянки, весьма недурна собой, стройная, подтянутая, физически развитая. Но самое забавное – она неплохо владела русским, что сразу избавило нас от языкового барьера.

Оказалось, что у островитян был забавный, на мой взгляд, регламент по одежде. В подземных помещениях базы женщины одевались в очень спортивном стиле, в обтягивающую лайкру, легинсы, шорты, комбинезоны, трикотажные штаны и легкие куртки, при этом вся одежда имела знаки отличия на левом плече и внешней стороне левого бедра, в виде простых фигур из колец, полос и углов, нанесенных светящимся зеленоватым пигментом. Но наружу им и мужчинам разрешалось выходить только в стилизованных первобытных костюмах, состоящих из набедренных повязок и бус. На нас это правило не распространялось, нам везде позволяли носить наши мундиры.

Айрен объяснила, что таким образом население базы скрывало свою технологическую оснащенность от возможного мониторинга с сателлитов и баллистических лайнеров. Несмотря на простоту и даже некоторую наивность подхода, он работал. К примеру, Вершинский мог вообще не знать, что остров кем-то населен, но даже если пара дикарей с копьями попали в объектив, этому мало кто бы придал значение. В Крыму, возле Керчи, тоже обитало несколько одичавших племен, но никто их не воспринимал всерьез и не учитывал их присутствие.

Никто из нас не решился расспрашивать Айрен о половой сегрегации, но она была заметна во всем. Все руководящие посты на базе, по всей видимости, занимали только женщины, а мужчины находились у них в подчинении, да и не просто в подчинении, а складывалось впечатление, что они заметно ущемлены в правах. К примеру, никто из нас ни разу не видел, чтобы кто-то из мужчин разговаривал в присутствии женщин без разрешения. Все мужчины в помещениях базы носили одинаковую черную униформу, состоящую из брюк, футболки и легкой куртки. Куртку надевали, как я понял, только ради наличия карманов, так как температура внутри поддерживалась вполне комфортная. Знаков различия на одежде мужчин не имелось.

На второй день нашего пребывания, после завтрака, который нам приносили молчаливые мужчины, в наш блок явилась Айрен и сообщила, что готова обсудить возможные формы взаимодействия между экипажем «Толстозадого» и контингентом базы.

– Во-первых, пока мы не можем вас отпустить с острова, – сразу заявила она. – По понятным, думаю, причинам. Но я поясню. Судя по вашей униформе, технике, снаряжению, даже без детального анализа ясно, что вы принадлежите к серьезной силовой структуре.

«Она не знает про охотников, – мелькнуло у меня в голове. – Вот это номер!»

– Значит, вы, скорее всего, разведчики, – продолжила Айрен. – Если вы работаете на европейскую Метрополию, то в вашу задачу, скорее всего, входит разведка новых ресурсов. При этом боевой корабль производства корпорации «Хокудо», на котором вы прибыли, экзот в команде, и реликтовый ил в крови Долговязого говорят о том, что изыскания не связаны с поисками информации о реликте, вы ею и так обладаете, значит, вы ищите что-то другое. Возможно, более ценное. Мы не можем рисковать и строить предположения, мы не можем вам доверять и рассчитывать на ваше доверие. Нам придется строить взаимодействие таким образом, чтобы каждой из сторон было выгодно действовать в интересах партнера.

– Интересный подход, – произнес Чучундра. – Какие же у вас интересы?

– Покинуть остров, – не задумываясь ни на миг, ответила Айрен.

Мы удивленно переглянулись.

– Но зачем? – спросила Чернуха. – У вас тут мощная база, развитая инфраструктура, отлаженное социальное устройство.

– Все просто. Мы вырождаемся.

– Но у вас полно народу! – удивился Чучундра. – И не заметно никаких признаков вырождения.

– Спасибо. – Айрен улыбнулась, восприняв это как комплимент своей внешности. – Но все не так просто. Дело в том, что на момент, когда мы оказались отрезанными от мира, контингент базы состоял из ста пятидесяти мужчин и двадцати женщин, включая командира.

– Командира? – уточнил Чучундра. – Командиром была женщина?

– Да. В древности, в начале двадцать первого века, остров Тринидад представлял собой курортную зону с некоторой долей инфраструктуры по добыче нефти. Но затем мир начал очень сильно меняться из-за того, что в Америке небольшая химическая компания открыла совершенно новое, субквантовое вещество под названием реликт, не имевшее атомарной структуры. По сути, это вещество обладало всего одним свойством – обеспечивало трансфер энергии из макромира в квантовый мир и обратно.

– Вроде ядерного топлива? – спросил я, так как у меня и раньше возникала подобная аналогия.

– При чем тут ядерное топливо? – Айрен удивилась.

– Ну, как же. В атомном топливе энергия квантового мира, выделяется на атомарном уровне за счет преобразования массы в энергию, а использовали ее в макромире, чтобы воду кипятить. Разве это не трансфер из микромира в макромир?

Айрен рассмеялась и ответила:

– Ну, в какой-то мере ты прав. Но разница в том, что ядерное топливо осуществляет трансфер энергии лишь в одну сторону, из квантового мира в макромир, да еще с побочными эффектами в виде радиации. Реликт же мог передавать энергию как из квантового мира в макромир, так и обратно. Причем, без побочных эффектов. Переходя из квантового мира в макромир, энергия проявлялась не в виде широкого спектра излучений, в а виде лишь достаточно мощного электрического поля, создававшего определенную разность потенциалов на электродах и колоссальную отдачу тока, ограниченную лишь сечением проводника. Ни волн, ни излучения, ни звука, ничего кроме электрического поля, создававшего стандартное напряжение в сто двадцать четыре вольта. Прямо подключай мотор к электродам, и вперед. Это показалось людям очень удобным. К тому же реликторы имели очень маленький размер. Фактически, это был куб с торчащими из него электродами. Размер куба выбирался исходя из нужного сечения электродов. Очень просто. Если нужно было напряжение больше, чем сто двадцать четыре вольта, несколько реликторов подключались последовательно.

– Ага, понятно, – добавила Чернуха. – А если по куску реликта чем-то ударить, или нагреть его, происходил трансфер энергии в обратную сторону.

– Да. Любая энергия, приложенная к реликту в макромире, уходила в микромир и там распределялась в виде квантовых субатомных взаимодействий. Согласно исследованиям одного из создателей реликта Томаса Кроссмана, этот двусторонний трансфер возникал из-за того, что сам реликт не состоял из атомов, а представлял собой структуру, в которой происходил непрерывный циклический переход массы в энергию и обратно по формуле, созданной еще Эйнштейном. Примерно тот же процесс, какой привел к возникновению частиц из вакуума после Большого Взрыва. Возможно, реликт представляет собой одну из форм существования реликтового физического вакуума, и поэтому его так назвали. При этом энергия проявлялась в виде полей, а масса в виде первичных субатомных частиц, которые просто не успевали формировать протоны и нейтроны ввиду короткого времени жизни. Они снова превращались в энергию, энергия снова конденсировалась в массу, и так без конца. На этих свойствах была создана энергетика на основе реликта и броня на основе реликта.

– А нефть стала никому не нужна, – прикинул Чучундра. – Раз много дармового электричества, проще все двигатели сделать на водороде. И чище, и проще, и удобнее хранить, и можно получать прямо из воды на месте.

– Не совсем так, – возразила Айрен. – Хотя поначалу, когда началась эйфория по поводу открытия реликта, все так и подумали, мол, настал конец нефтяной энергетике. Акции нефтяных компаний рухнули, от них владельцы старались избавиться на биржах по любой цене, нефть стала стоить дешевле воды. Но как только это произошло, вмешались две силы. С одной стороны Россия, которая традиционно считалась страной, живущей за счет нефти, с другой стороны африканская корпорация «Ойл Вегас». Эти два игрока начали наперебой скупать оказавшиеся никому ненужными скважины, акции нефтяных компаний и прочие резко подешевевшие активы. В результате более шестидесяти процентов нефтяных ресурсов по всему миру оказалось в руках России, а около тридцати процентов достались Африке. Все скважины на острове Тринидад скупила Россия, и тут создали нечто вроде базы, обеспечивающей централизацию добычи и транспортировки нефти, используя бывшую туристическую зону бухты Маракас в качестве небольшого трансатлантического порта.

– То есть, база не была военной? – догадался я.

– Да. Это была база российской корпорации «Консорциум», и часть предков нынешних поселенцев, включая моих, русские.

– Но зачем было добывать нефть, если появилась энергетика на основе реликта? – задумчивым тоном спросил Чучундра.

– Промышленность не может работать на одной энергии, – пояснила Айрен. – Ей нужно еще и сырье. Об этом все забыли, кроме русских и руководства «Ойл Вегаса». В результате, в течение нескольких лет, Россия и Африка скупили все месторождения, а затем создали катастрофический дефицит углеводородного сырья. Нефть в цене взлетела до небес, акции «Консорциума» и «Ойл Вегаса» тоже. Эти компании по богатству отставали только от двух корпораций – «Реликт Корпорейшн» из Америки, которая открыла реликт и занималась энергетикой на его основе, и японской корпорации «Хокудо», создававшей технологии использования реликта вне энергетической сферы. Эти корпорации были партнерами, кроме них никому не разрешалось использовать и изучать реликт под страхом санкций, выраженных в полном прекращении поставок реликта странам-нарушителям.

– И много они наделали этого реликта? – задал я вопрос, который мучил меня больше всего.

– Много, – ответила Айрен, чуть понизив голос. – Он вошел во все цивилизационные сферы. От использования реликта добровольно отказалась только Россия, а в Африку его не поставляли по каким-то соображениям «Реликт Корпорейшн». Во всех других странах вся энергетика, кроме реликторной, была свернута, атомные и другие электростанции закрыты и заброшены. Свойства реликта поглощать любую приложенную энергию стали использоваться в инженерных сферах, включая военную. Ваш подводный корабль – типичное изделие этой эры. Это корабль производства корпорации «Хокудо» с силовой установкой на базе реликтора от «Реликт Корпорейшн». Но, по всей видимости, произведен он уже в Европе, на базе более ранней разработки.

– Так и есть, это переделанный беспилотный корабль, – подтвердил Чучундра.

– Но главное произошло потом. Случайно выяснилось, что попав в кровь, реликт входит в субатомное взаимодействие с человеческим телом, заполняет его на квантовом уровне, после чего все тело приобретает свойства самого реликта. Черпая энергию из квантового мира, реликт делает тело необычайно сильным, а отправляя всю приложенную энергию обратно в квантовый мир, делает тело непробиваемым и неубиваемым.

– То есть, экзоты появились случайно? – удивился я.

– Об этом нет достоверных данных, – уклончиво ответила Айрен. – Некоторые считают, что во время работ в «Хокудо» кто-то случайно порезался и реликт попал ему в кровь. Кто-то считает, что корпорация «Хокудо» намеренно создала экзотов. Кто-то считает, что она к этому не имеет отношения, а нашествие экзотов началось из Африки, где для этого использовался незаконно похищенный в Европе реликт. Но это и не очень важно. Важны последствия.

– Экзотов стало много, и они попытались захватить мир? – озвучил я свои мысли.

– В общих чертах так. Началось Противостояние. По имеющимся у нас данным экзотам удалось полностью взять под контроль всю Америку, Европу, кроме территории России и, кажется, Британии, всю Азию и Австралию. Россия им оказалась не по зубам.

– Неужели экзотам что-то могло оказаться не по зубам? – удивился я.

– России удалось разработать оружие, уничтожавшее реликт, следовательно и экзотов. Томас Кроссман, работая уже на «Хокудо», во время экспериментов столкнулся с очень редко проявляемой особенностью реликта, но не выдал эту тайну никому, кроме руководства России и руководства «Хокудо», которая вступила в противоборство с «Реликт Корпорейшн». В результате только эти две силы и могли противостоять экзотам. Оружие представляло собой очень редкий минерал, возникающий в природе под воздействием редкого явления. Но не только его нехватка мешала перейти от обороны к наступлению. Проблема состояла в том, что этот минерал нагревал любой реликт в радиусе взаимодействия, а при дальнейшем сближении происходила детонация реликта. Нечто вроде аннигиляции, когда вся масса реликта и вся масса минерала взаимно уничтожались с полным переходом в энергию. Поэтому оружие против экзотов можно было применять только там, где реликт не использовался. Это Россия, Африка и совсем уж отделенные от цивилизации острова. Это создавало ситуацию, когда армия, обладавшая минералом, могла только обороняться, но не могла наступать, так как в противном случае детонация реликта приводила к катастрофическим разрушениям на местности, но главное, уничтожала само оружие.

– Но у вас оно есть! – воскликнул я. – Наконечники ваших копий воздействуют на реликт.

– Это счастливая случайность, – Айрен улыбнулась. – Во время противостояния нашу базу посчитали стратегически важной и передали нам некоторое количество минерала для отражения возможной атаки экзотов. Поскольку база была российской, в России действовал мораторий, на острове реликт не использовался ни в каком виде, и мы могли безопасно хранить и применять оружие в случае вторжения. Но на материках обстановка была хуже. Армия людей не могла перейти в наступление на экзотов, те заняли огромные территории, превращали всех людей в экзотов или просто убивали их, чтобы не расходовать реликт попусту. Экзоты буквально, как саранча, выжигали остатки цивилизации, вынимали реликт ото всюду, где он был, чтобы постоянно поддерживать экзотический цикл. Люди быстро поняли, что использование реликта сопряжено с колоссальной опасностью, так как если где-то есть реликт, экзоты туда прибудут, завладеют реликтом, а население уничтожат, чтобы исключить сопротивление. Началось массовое избавление от реликта в любом виде везде, куда еще не добрались экзоты. Все предметы, содержащие это вещество, включая реликторы, грузили на корабли и гравилеты, потому что стратосферных баллистических лайнеров еще не было, затем отправляли в Индию и Европу с островов во всем океане. Только бы избавиться. Сгружали прямо на берегу, в автоматическом режиме, чтобы даже не приближаться к занятой экзотами территории. Началась так называемая Темная Фаза Противостояния. Дело в том, что на тот момент вся энергетика, кроме Российской, была переведена на реликт, другой вообще не осталось. Все моторы работали только на водороде, а для гидролиза нужно электричество, которое почти неоткуда было взять, так как на волне эйфории от безопасности реликторов люди уничтожили все, включая дорогие и малоэффективные ветрогенераторы и солнечные батареи. Наступили почти два десятилетия без электричества. Цивилизация откатилась на уровень середины девятнадцатого века, даже хуже, потому что для постройки хотя бы банального парового котла нужно было то же самое электричество или восстановление древних технологий с использованием ручного труда. Тут Россия и Африка снова оказались в выигрыше, так как из-за невозможности использования реликта и по причине контроля всей нефти на Земле они продолжали использовать углеводородное топливо, как и раньше. Получились два очага цивилизации и мир, погруженный во тьму без электричества. Так мы и остались отрезанными от мира. Сто пятьдесят мужчин и двадцать женщин. Как только это произошло, командир базы сразу ввела жесткий половой регламент. Все случайные половые контакты попали под запрет, базу разделили на женскую и мужскую половину. Первые дети были зачаты от двадцати мужчин и двадцати женщин. Затем восьмерых родившихся сыновей отделили, а двенадцать родившихся дочерей поделили на двенадцать линий. Для второго зачатия через полтора года взяли двенадцать мужчин из тех, кто не участвовал в зачатии первых детей, и все повторилось. Рожденных девочек снова причислили к генеалогическим линиям, чтобы избежать близкородственного скрещивания. Так каждая женщина за десять лет родила шестерых детей, примерно половина из которых были девочками. Когда они достигли репродуктивного возраста, для их зачатия использовали мужчин из первого поколения, но которые не участвовали в зачатии. Но для зачатия следующего поколения мужчины первого поколения уже не годились, многим из них уже было за шестьдесят лет. Тогда мы начали использовать достигших репродуктивного возраста мужчин из одних генеалогических линий для зачатия с женщинами из других линий. Но с каждым поколением этих вариантов становилось меньше, и нам пришлось скрещивать сначала дальних родственников, затем более близких. В результате мы сейчас пытаемся протиснуться через генетическое игольное ушко, и если не сможем, дальше нас ждет вырождение. У нас закончился генетический материал, и если мы не вырвемся на материк, нам конец.

Мы переглянулись. Честно говоря, во мне бушевала буря эмоций. И от огромного массива ранее неизвестной информации, которую я старался добыть, и от утилитарного подхода островитян к вопросам репродукции. Новые ответы, в виде выводов из услышанного, возникали в моей голове, как вспышки. Я вдруг понял, почему по всему миру так много русских, почему детство Вершинского прошло на острове в Тихом океане, почему Метрополия так слаба, почему все двигатели работают на водороде и откуда взялись простые и надежные соляные электростанции – за счет простоты конструкции их строили буквально вручную. Но главное, у меня начали возникать идеи, почему о рассказанных Айрен событиях почти никто ничего сегодня не знал. Это было очевидно. Если человечество прошло через десять с лишним лет без электричества, если все это время не работали вычислители, если массивы данных обнулились, если людям стало в прямом смысле не до сохранения картотек и архивов, если вся Европа и Северная Америка превратились в руины, информация могла передаваться только изустно или в рукописных дневниках. Конечно, часть ее сохранилась в руинах, именно на такой источник видео я наткнулся в развалинах города, что и породило мой странный сон. Но ее вообще было мало, этой информации, так как наибольшие разрушения и человеческие жертвы пришлись как раз на самые цивлизованные регионы, тогда как жители островов, включая Суматру и Яву, вообще знали мало тонкостей о происходящем. Люди бежали из очагов Противостояния, с материков на острова, бросая все, включая своих богов и память о предках. Это был, без преувеличения апокалипсис. Не какая-то то там война, нет, а катаклизм планетарного масштаба.

– А когда появились биотехи? – задал я остававшийся у меня вопрос.

– Чуть позже, – со вздохом ответила Айрен. – Когда в Европе забрезжили первые признаки дефицита релиткта, возникла опасность миграции экзотов. Они ведь не знали, что все и везде избавились от реликта, и были намерены обшарить каждую пядь земли в его поисках. Чтобы это предотвратить, кто-то создал искусственных тварей. На тот момент мы уже были почти полностью отрезаны от мира, к тому же соблюдался режим высокой секретности, и точной информации о создателях нет. Но именно биотехи спасли человечество, это факт. Благодаря численности, наземные монстры могли длительное время атаковать экзотов взрывами, у тех заканчивался период, они становились уязвимыми и гибли. Из-за водяных тварей трансокеанское сообщение стало невозможным, морское тоже, гравилеты летали низко, их легко поражали донные платформы, которые добивали до высот в десять и даже пятнадцать километров. Экзоты оказались заблокированы на захваченных материках, начались войны за реликт, а так же попытки создать стратосферный баллистический транспорт. Но были и те, что одумались и бежали, а российские ученые, используя минерал, научились проводить рекомбинацию и выводить из экзотического цикла. Так многих удалось вылечить, но они остались бесплодными и следующего поколения не дали.

– Так экзоты создали баллистические лайнеры? – уточнил я.

– Да. Но они не могли их использовать для посадки на территории, не занятые экзотами, так как там некому было строить баллистические порты. Они пытались сбрасывать десант, но посадочные контейнеры уничтожали донные платформы, экзоты падали в море или на побережье, где их массированным натиском добивали водяные и земноводные твари.

– Погодите! – воскликнула Чернуха. – А людей биотехи не трогали?

Айрен рассмеялась.

– Трудно в это теперь поверить? – спросила она.

– Не трудно. – Чернуха пожала плечами. – Наоборот, именно такой вывод напрашивается на основе рассказанного.

– Все верно. Биотехи не нападали на людей, только на экзотов.

– Они чуяли реликт? – осторожно спросил я.

– Это неизвестно, – ответила Айрен. – Возможно, ведь реликт поглощает любую энергию любого локатора и выглядит черным пятном, по сути. Но в точности я не знаю. Одно известно – они отличали экзотов от людей. В конце концов экзоты, оказавшись заблокированными на своих территориях, использовали весь реликт, до крошки, а когда он кончился, умерли или успели пройти рекомбинацию, оставшись обычными бесплодными людьми. Началась Эпоха Возрождения. Люди стали обживать места своего обитания, строить соляные станции сначала вручную, затем с их помощью выделили водород и стали задействовать машины. Снова вошли в строй корабли, гравилеты, строились новые баллистические порты, восстанавливались города. Люди, хотя их не так много выжило, стали расселяться по освободившимся от экзотов территориям. Но затем с биотехами что-то произошло. Что именно, не знает никто. Не имея целей, для которых они были созданы, они внезапно перепрограммировались на уничтожение людей. Скорее всего это произошло из-за того, что кто-то зачем-то атаковал какую-то тварь. Возможно, перепутав с рыбой, возможно, хотел по легкому добыть нитрожир. Другая гипотеза предполагает, что торпеды иногда стали попадать под винты кораблей, как бывало с дельфинами. Но я думаю, на них все же начали охотиться одичавшие племена. И все. Люди моментально и по всему миру стали врагами. И началась Большая Война. Предки говорят, это было страшно. Биотехи напали внезапно, никто этого не ожидал. Первый удар на себя приняли военные, их смели, затем твари принялись уничтожать гражданские суда, а разделавшись с ними, произвели массированные ракетные удары по побережью. Люди к этому оказались не готовы. Кто-то сопротивлялся, кто-то на основе заводских меток создавал радары и средства наведения. Но в целом война была проиграна очень быстро и человечество отпрянуло от морей и океанов. Проблема в том, что теперь из-за монстров в океане, некогда спасавших нас и весь мир от атаки экзотов, мы не можем перебраться на материк. Нам нужна ваша помощь. Вы представляете для нас опасность только пока мы остаемся на острове, а вы можете выдать местоположение нашей базы. Но если мы уйдем на материк, вы перестанете быть опасны для нас, и мы спокойно разойдемся. Мы могли бы заключить такой договор. Вы помогаете нам добраться до материка, а мы дадим вам новое оружие против тварей, о каком вы раньше и мечтать не могли. Посоветуйтесь, мы можем подождать несколько дней.

– Тут не о чем советоваться, – решительно заявил Чучндра. – Я, как командир отряда, принимаю ваше предложение. Сколько вас человек?

(Историю открытия реликта, возникновения экзотов, а так же о других событиях, описанных в этой главе, читайте подробно в романах цикла R.E.L.I.C.T.)

Глава 25. «Выход»

На четвертый день закончилась рекомбинация Ксюши. Мы как раз только закончили обедать, и еще не успели убрать посуду в утилизатор, как примчалась Айрен и взволнованно заявила: «Ксения настойчиво просит прийти Долговязого».

У меня, честно говоря, на сердце стало тревожно. Вроде бы не было ничего удивительного в ее желании увидеть именно меня сразу, как пришла в сознание, но чутье, которому я привык доверять, било тревогу. Я не мог понять, чего именно опасался, но спускаться вниз по уровням вслед за Айрен мне было совсем некомфортно.

Оказалось, Ксюшу уже переправили в тот же медицинский блок, где лежал в прозрачном саркофаге Бодрый, но в другое помещение с отдельным входом. Я заметил ее еще на подходе, через прозрачный полимер двери, но она, кажется, видеть меня не могла. Скорее всего изнутри двери были зеркальными. Ксюша с ногами сидела на кушетке, положив подбородок на колени и безразлично пялилась в пустоту. На ней была белая больничная рубаха длиной до середины бедра, а на ее висках я сразу заметил седые пряди. Похоже, предчувствие меня не обмануло, в очередной раз. Сердце заныло сильнее.

«Потягался с демоном?» – мысленно спросил я сам у себя.

В носу защипало, мне пришлось замереть у двери, чтобы побороть слезы, настойчиво пытавшиеся навернуться на глаза.

– Ты зайди, – сказала Айрен. – Она в порядке. Я подожду, сколько надо.

Я молча коснулся пальцем клавиши, открывающей дверь, и перешагнул порог. Ксюша медленно скосила на меня взгляд, не отрывая подбородка от коленей.

– Ты не смог меня защитить, – едва слышно произнесла она.

– Что? – от таких слов я едва не сел на задницу.

– Ты поклялся быть рядом, – ответила Ксюша. – Там, за карьером. Ты помнишь? Ты сказал «пока смерть не разлучит нас».

– И что? – напряженно уточнил я. – Ты сотню раз умирала у меня на руках, я сотню раз оставался рядом и оживлял тебя. Разве не так? Ты вообще понимаешь, сколько нервов мне это стоило?

Она медленно подняла руку и намотала на указательный палец седую прядь у виска, потянула в мою сторону, отпустила.

– Красиво, правда? – спросила она. – По цвету как реликт.

– Скорее, как серебро, – ляпнул я и осекся.

– Да, наверное.

Она чуть раздвинула ноги, и я из вежливости отвел взгляд в сторону – белья на Ксюше не было, и это оказалось очень заметно.

– Хочешь секса? – спросила она меланхоличным тоном, и шире раздвинула ноги.

– Тут нельзя, – уверенно ответил я.

– А ты хочешь?

– Сейчас нет. Тебе надо отдохнуть и пройти курс реабилитации.

– Да? Ты думаешь?

Она подняла рубашку, опустила руку на живот, скользнула пальцами еще ниже и начала медленно мастурбировать. Лицо ее при этом ничуть не изменилось.

– Ничего не чувствую, – произнесла она, подняла руку и меланхолично понюхала пальцы. – И ничего не хочу. Меня словно выжгло изнутри. Было очень больно. Но больно бывало и раньше. Просто теперь ты не смог меня защитить.

Она одернула рубашку и снова устроилась подбородком на коленях.

– От чего? – Я едва не вспылил.

– От этих… – Она неопределенно описала круг поднятым указательным пальцем. – Они направили на меня копья со всех сторон, и я шагу немогла сделать. Мое тело словно наполнилось кислотой и вскипело. Ужасное ощущение. Они вынудили меня спуститься вниз, приковали к стальному креслу и три дня жгли этими копьями, а я горела изнутри, не в силах ничего сделать. Они из меня душу вынули, не только реликт.

– Это чушь, – уверенно заявил я. – Они тебя вылечили. И если бы у меня спросили на это разрешение, я бы его дал.

– Зачем?

– Что значит, «зачем»? – удивился я. – Чтобы ты снова стала человеком. Чтобы стала девушкой, в которую я влюбился на краю акациевого леса.

– Та девушка давно разбилась о скалы, – изменив тон со спокойного на жесткий, напомнила Ксюша. – Она умерла, по твоей вине.

– Фиги с две! – Я все же не смог сдержаться. – Да, ты упала и сильно разбилась. Да, ты бы умерла, это точно. Но я не дал тебе этого сделать. Я упросил Хая реанимировать тебя реликтом. Не потому, что я хотел тебя видеть такой, как ты стала. Ни фига! Не за этим! Я надеялся, что смогу вывести тебя из этого треклятого экзотического цикла. Не знал как, но верил. В тебе с каждым годом оставалось все меньше человеческого. Но я терпел, потому что надеялся, хотя ясно уже было, что лучше не станет. И вот, из тебя изгоняют этого демона, а ты мне говоришь, что я не смог тебя защитить.

– Демона? Ты считаешь реликт демоном? Реликт, который спас мне жизнь, сделал неуязвимой, сильной, полезной? Ты просто приревновал меня саму к себе! Я это давно заподозрила. Ты хотел обычного секса, ты не хотел быть со мной так, как мне было нужно. Но разве я была против, чтобы у тебя был обычный секс с кем захочешь? Но мне от тебя нужно было другое! Ты в сексе делал все слишком быстро…

– Потому что ты мне нравилась и всегда очень сильно возбуждала меня!

– Я понимаю. Но ведь мне от тебя нужно было не много, чтобы ты давал мне возможность подзаряжаться моей же внутренней силой. Мне одной было трудно, мне нужен был устойчивый возбуждающий стимул, а не чтобы ты подергался пару минут и отвалился на спину со счастливой улыбкой. Пойми, то, что я делала, вообще к сексу не имело отношения, это был банальный метаболизм. Секс не был мне нужен. Я ложилась с Бодрым и Чучундрой только потому, что каждый из них мог двигаться во мне по часу.

– Потому что они не любили тебя, как я! – Мне трудно было сдержать эмоции.

– Да. – Ксюша вздохнула. – Но мне нужна была не любовь, а долгое воздействие возбуждающего стимула. Повторяю, любовь можно было проявлять и в быту, и мы это делали, даже я делала, как могла, а это просто метаболизм.

– Это был демонический метаболизм, – взяв себя в руки, ответил я. – Демон одержал тебя, я его в тебя сам впустил, и много раз об этом жалел. Знаешь, что я решил сделать? Я тебе скажу. Я решил обманом забрать у тебя расческу, выкинуть к дьяволу, утопить в океане, сбросить на дно вместе с отстрелянной кассетой на полном ходу из батиплана. Затем я бы дал тебе умереть, когда цикл закончится, и похоронил бы тебя на ромашковом поле. Ты понимаешь? Я бы это сделал, я реально дошел до этой точки. Когда Хай сказал тебе, как вскрыть наруч, я твердо решил это сделать. Я был уверен, что изгнать демона можно только убив тебя, и был на это готов. Но вышло иначе. Демон изгнан, ты жива.

– А дальше-то что? – Ксюша невесело усмехнулась. – Кому я теперь нужна?

– Мне, – уверенно ответил я.

– Зачем? Я могла бы стать лучшим охотником, а вы отняли у меня и силу и неуязвимость.

– Ни у кого из нас этого нет! Но все мы уходили в глубину, зная, что можем не вернуться оттуда. И ты сражалась с тварями раньше, еще до знакомства с Хаем, зная, что в любой момент можешь умереть. Что изменилось?

– Все, – спокойно ответила Ксюша. – Ты же сам принимал реликт, ты прекрасно знаешь, что меняется.

– Да, знаю, – процедил я сквозь зубы. – Человек перестает быть человеком. Но у тебя есть еще шанс вернуть то человеческое, что я в тебе полюбил. Если захочешь.

– Я сейчас только сдохнуть хочу. Чтобы ты похоронил меня на ромашковом поле. Я сто раз могла уйти от вас. Мне хотелось уйти. Меня тяготили ваши человеческие несовершенства, ваши мелочные страстишки. Вы дряблые, медлительные, одержимые бессмысленной похотью, и если бы мне не нужна была подзарядка, я бы ни с кем из вас не легла. Но я все это терпела из чувства долга. Я могла сражаться и сражалась там, где вас бы разнесло на кровавые ошметки. Ты говоришь, во мне не осталось человеческого? Но я осталась ради тебя.

– Ненадолго, – взяв себя в руки, ответил я. – Ты бы точно ушла. Хай меня предупредил. Думаю, с ним было нечто такое, он из-за реликта потерял кого-то из близких.

Ксюша не ответила. Я кожей ощущал, что попал в точку.

– Ты охотник, – произнес я, стараясь вложить в эту фразу всю возможную долю весомости. – А я рядом. Мы справимся. Тебе надо просто прийти в себя.

– Нет, я не охотник. Ничего во мне не осталось от охотника. За три прошедших дня я пережила боль на сто жизней, страх и беспомощность на сто жизней. Во мне не осталось ни любви, ни чувства долга. Сейчас вообще ничего. Может быть что-то появится, вольется в меня. Я не знаю. Сейчас слишком плохо, чтобы думать о будущем. Но на настоящий момент я точно не охотник. Скорее всего я уже им не стану. Нет мотивации. Мне просто незачем уходить в глубину. Да еще и рискуя жизнью. Раз уж выжила, может стоит потратить жизнь на что-то более увлекательное, чем герметичный шлем на башке.

– Например?

– Не знаю. Надеюсь узнать. Уходи. Похоже, тебе меня не понять.

– Я хочу понять.

– Да? И от чего ты ради этого готов отказаться? От глубины, от крутых пушек, от Чернухи?

– Мы можем перебраться на материк, бросить все к дьяволу и навсегда затеряться в Южной Америке, – заявил я. – Я бы хотел прожить жизнь с тобой. С такой, какой ты была до реликта.

– Ты уверен что знал, какой я была? – Она подняла взгляд, и мне словно ведро ледяной воды плеснули за шиворот гидрокостюма. – Ты помнишь наш разговор перед тем, как мы нашли Хая в бухте? Я тогда сказала, что тебя выбрала. Почему тебя?

– Потому что я на тебя постоянно пялился, – осторожно предположил я.

– На меня все пялились. А Дохтер шпилил меня по три раза в неделю. Думаешь, я дура, и не понимала, что происходит? Думаешь, я верила в его чушь про зондирование? Но он уже начал переходить границы. И ты был один из немногих, кто убил бы его, если бы я попросила.

– А Горилла, а Бодрый?

– Горилла думал только о своей роли в поселении. Он был вторым после Дохтера. Он дурак, но не настолько, чтобы не понимать, что не смог бы быть первым. Бодрый был с Чернухой и не променял бы ее, без затей, на меня, с большим риском. Я тебя выбрала, потому что только ты мог убить Дохтера, когда я пожаловалась бы на то, что он со мной делал. Ты мог его убить, занять его место, стать королем, а я бы с удовольствием стала твоей королевой. Но появился Хай, и все пошло не так, как хотелось. Нам пришлось уйти из лагеря, и я уже не могла тебе ничего рассказать, потому что все потеряло смысл. назад пути не было, только вперед.

– Ты несешь откровенную чушь, – укорил я ее. – Ты почему-то хочешь меня уязвить, и врешь. Ты никогда такой не была. И никогда так не думала. Ты сейчас играешь на моих нервах, пытаешься меня убедить, что была стервой, но это пустое. Я помню, какой ты была, и не надо мне баллоны сейчас забивать. Хочешь, чтобы я психанул и сказал, что между нами все кончено? Дудки. Тебе надо просто башку подлечить после реликта. И ничего больше. Поговорим через пару дней.

Я развернулся, открыл дверь и шагнул в коридор. Дверь почти закрылась, когда я услышал Ксюшин голос.

– Стой! – повелительным тоном приказала она.

Но я не остановился и не обернулся. Мне вдруг стало легко. Намного легче, чем когда я спускался.

– Тяжелое зрелище, – произнесла Айрен, когда я приблизился к ней. – Но это все так себя ведут, кто вышел из цикла. Реликт слишком чудовищные изменения творит с телом вообще и с мозгом в частности. У нее сейчас начисто сбит гормональный фон, и полностью он не восстановится никогда. Женщина после реликта, не зависимо от возраста, с гормональной точки зрения является женщиной после климакса. Да и мужчина тоже. Это накладывает неизгладимый отпечаток на психику, но по большей части бывшие экзоты, если находились в цикле не больше двух лет, способны вернуть себе почти нормальную психику. Многие функции тела у нее сейчас вообще не работают. Почти нет осязания, она запросто может язык прикусить во время еды, зрение очень слабое, слух. Но это все восстановится. Даже через пару дней будут заметны разительные улучшения.

– Хочется верить, – признался я. – Но пока впечатление жуткое.

Я вернулся в наш жилой модуль и, не раздеваясь, скинув только ботинки, улегся поверх заправленной койки.

Никто не решался меня ни о чем спросить.

– Чайка в полном неадеквате, – произнес я в потолок, иначе бы меня съели глазами. – Три дня на грани болевого шока не проходят бесследно. У нее виски поседели. Несла такую чушь, что уши вяли.

– Вот дьявол… – прошептала Чернуха.

– Айрен уверила, что через два дня реабилитации будет лучше. Но пока, можете мне поверить, совещания можно проводить без нее. Арбуз на грядке в сто раз больше охотник, чем она сейчас.

– Да уж. – Чучундра вздохнул. – Вышло из Мраморного моря пятеро, осталось трое. Океан оказался более злым, чем я ожидал.

– Не океан. – Я закрыл глаза. – А твари, живущие в нем.

Мне никто не ответил. Минут на пять воцарилась гнетущая тишина. Пришлось снова нарушить ее самому, больше никто не решался.

– У нас полностью боеспособный экипаж, – заявил я. – Есть пилот, есть стрелок, есть хороший командир, который может взять на себя и обязанности акустика. Чучундра, сколько километров воды нам надо преодолеть до материка?

– Смотря как считать. Если от западного побережья острова до восточного берега материка, всего двадцать два километра. Но если от базы до материка, будет пятьдесят километров. Но это не имеет значения.

– Почему? – спросил я, не отрывая взгляда от потолка.

– Островитян больше тысячи человек. Мы никак не сможем их перевезти вместе. Ну, допустим, возьмем на борт пятерых за ходку. Даже десять ходок, это получится всего пятьдесят человек. Ни о чем.

– Да, согласен.

От разговоров об охоте мне полегчало, я поднялся и сел на край кровати.

– Есть только один вариант. – Чернуха глянула на меня и ободряюще улыбнулась одними глазами. – Переправить их воздухом.

Я подумал пару секунд и ответил:

– Нереально. К нам сюда даже десант сбросить не смогли. Ты же видела. Платформа направляет сначала орду земноводных, связывает лазерную батарею боем, затем берет под контроль воздух. У пушек не хватает огня.

– Это чушь, – уверенно заявила Чернуха. – Это островитяне не дали возможности сбросить десант.

– Ты думаешь, они могут управлять биотехами? – не скрывая удивления, спросил Чучундра.

– Нет. Ну, точнее я не знаю. Вряд ли, – ответила Чернуха. – Тут дело в другом. Вспомните, как шел бой. Мы запустили аэростат, его атаковали, и лазерная батарея сбила все ракеты. Затем появился лайнер, платформа направила сначала земноводных, чтобы связать пушки боем. А потом что было?

– Ничего, – постарался припомнить я. – С лайнера сбросили контейнеры, их сбили, мы спрятались.

– Ни фига! – остановил меня Чучундра. – Во время атаки земноводных лазерная батарея сбила две ракеты. Две пушки на пару секунд перевели огонь в небо, и располосовали ракеты на куски. И только потом началась канитель.

– Островитяне передумали! – догадался я. – Они сначала сбили ракеты, но потом поняли, что высадившийся десант не в их интересах.

– Да. – Чернуха кивнула. – Они изменили боевой профиль, и он перестал поражать воздушные цели. Только и всего. Лазерным пушкам, с их скорострельностью и мощностью, хватило бы огня на два фронта. И с воды бы прикрыли, и с неба.

Это звучало предельно убедительно, но я решил возразить:

– Все же странно. Им было бы выгодно посадить десант, отремонтировать нашими силами баллистический порт и без затей улететь.

– Они побоялись десанта, – пояснил Чучундра. – Это ведь сотня хорошо обученных, вооруженных чужаков на их острове. А тут куча красивых женщин. Они же о нас не знают ни фига. Мы для них не отличаемся от пиратов или наемников.

– Ладно, допустим. – Я задумался. – Возможно, ты прав, и с малой группой, которую они могут контролировать, договориться легче и безопаснее. Возможно, они в состоянии прикрыть небо. Но это ничего не даст. Лететь придется над морем. Платформы посбивают нас к дьяволу. И на чем лететь? Даже если в порту есть ремонтопригодные лайнеры, надо отремонтировать катапульты, как минимум, а как максимум, нужны пилоты. Это же не гравилетом управлять.

– Но у них могут быть гравилеты, – предположила Чернуха.

– Негде их тут держать. – Я покачал головой. – Разве что старые машины есть в порту, но они вряд ли на ходу.

– Не важно, на ходу они или нет. – У Чернухи блеснули глаза. – Нам достаточно, если сохранились приводы Шерстюка. Хотя бы четыре сферы. У островитян отличная производственная база, куча станков, инструментов, энергии. Можно построить платформу, ну, вроде плота, поставить ее на четыре синхронно управляемых привода, натянуть что-то вроде паруса, простейшего, только для попутного ветра, затем загрузить на платформу людей, ну человек по сто такая платформа поднимет точно…

– Нет, это плохая идея, – перебил ее я. – Простейший парус даст возможность двигаться только по ветру. Мы переправим сотню человек, и потом нам надо будет ждать, когда ветер изменится на противоположный, чтобы вернуть платформу назад.

– Ты прав, – согласилась Чернуха. – Вызывай Айрен. Возможно, они смогут приделать к платформе двигатель.

– Погоди, мы главную задачу еще не решили! – остановил ее Чучундра. – Даже если у нас будет звено гравилетов или платформа с двигателем, нас все равно собьют.

– Ты прав. – Чернуха усмехнулась. – Чтобы нас не сбили, нам надо уничтожить все платформы между материком и островом, а так же расчистить акваторию вокруг острова. Но разве не это задание дал нам Хай?

– Втроем? – Чучндра хмыкнул.

– Говорю же, у нас боеспособный экипаж! – Мне от всей души захотелось поддержать Чернуху и она ответила мне благодарным взглядом. – К тому же Айрен обещала нам какое-то невиданное оружие против биотехов.

Мы вызвали Айрен и выложили ей предварительный план операции. Надо сказать, наш задор не слабо ее удивил, пришлось ей объяснить, что уничтожение тварей является нашей профессией. Поверить в это было не трудно, такой вывод сам собой напрашивался при анализе нашего снаряжения и оснащенности корабля.

– Никто из островитян не был в районе баллистического порта уже очень давно, – призналась Айрен. – Если там нет гравилетов, то нет.

– Не может не быть, – прикинул Чучундра. – Во всех портах они были, какие мы видели.

– Да, пожалуй, – согласился я. – Надо снаряжать экспедицию. Но сначала хотелось бы узнать, о каком оружии шла речь.

– Против тварей? – уточнила Айрен.

– Да.

– Пойдемте, я покажу.

Глава 26. «План побега»

Через полчаса, следуя за Айрен, мы окончательно миновали все известные нам подземные помещения базы, и через единственный люк в стене, охраняемый четырьмя хорошо вооруженными женщинами средних лет, углубились в совершенно неизведанное пространство, освещенное лишь гроздями химических осветительных трубок. Под сводами узких сырых коридоров царил тревожный полумрак, было не очень жарко, но душно из-за повышенной влажности.

– Те уровни, куда мы идем, находятся совсем неглубоко под землей. – на ходу объясняла Айрен. – Сейчас туда можно попасть только через этот люк, но раньше, пока база функционировала в качестве нефтяного терминала, доступ был сверху. По сути, это резервные наливные танки, заглубленные под землю, но для хранения нефти они никогда не использовались. Когда биотехи только появились, и не представляли для людей ни малейшей опасности, к нам на остров прибыл ограниченный контингент российских военных. Они выбрали наш остров потому, что во всем мире бушевал страшный энергетический кризис, вызванный повсеместным отказом от энергетики на основе реликта, а у нас работали мощные геотермальные турбины.

У меня от упоминания подземных резервуаров с вобой мурашки пробежали по телу. Крупные, холодные, словно кто-то высыпал мне за шиворот с десяток мокрых от слизи жуков. Вроде ничего особого не сказала Айрен, но у меня нехорошее предчувствие сработало.

– Благодаря электричеству, команда военных инженеров и саперов, могла получать достаточное количество водорода, использовать транспорт, в том числе гравилеты, гусеничную технику… – продолжила Айрен.

– Для чего? – осторожно задал я вопрос, словно повисший в душном воздухе тоннеля.

– Это был период ограничения экспансии и миграции экзотов, – ответила Айрен, как ни в чем ни бывало, но у меня заныло сердце. – В первую очередь военные уничтожили мост, ведущий на материк. Это было сделать необходимо. Так же они привезли довольно много минерала, способного вызывать детонацию реликта. Затем начали развивать инфраструктуру, считая остров перспективным военным форпостом на случай трансатлантической миграции экзотов.

– Так это тогда военные создали лазерные батареи? – догадалась Чернуха.

– Да, – подтвердила Айрен. – До этого база не была укрепленной, под землей располагалась только геотермальная энергетическая инфраструктура и другие механизмы, а жилые помещения и много чего еще оставалось снаружи, под открытым небом. Военные это все убрали, создали верхний щит из строительного композита, смонтировали в нем защищенную выдвигающуюся лазерную батарею, а вокруг на простых фундаментах расставили ложные цели в виде домиков и ангаров на простых фундаментах. Часть этих строений наши предки по привычке продолжали использовать…

– Военные считали, что экзоты могут атаковать и высадиться с воздуха? – уточнил я.

– Да. Это был один из трех наиболее вероятных путей миграции. Конечно, лазерные пушки не могли причинить вреда самим экзотам, но к тому времени, как считается, была утрачена технология разжижения реликта, его невозможно стало использовать в качестве брони, к тому же он экзотам нужен был для поддержания цикла. Из-за этого их воздушный транспорт, в основном тяжелые гравилеты, можно было легко сбивать лазерами. А когда экзоты окажутся на земле или в воде, добивать их дальнобойными снарядами, начиненными минералом. Так же батарея прикрывала базу на случай ракетной или даже артиллеристской атаки со стороны экзотов. Но были и другие возможные пути миграции.

– По морю! – озвучил очевидное Чучундра.

– И под водой, – нахмурившись, закончил я.

– Верно. – Айрен кивнула. – Уже было известно, что экзоты не погибнут без воздуха, но для них удушье так же мучительно, как для обычного человека, поэтому ожидалось, что они будут использовать какие-то костюмы или подводные аппараты, уничтожая которые, люди могли создать экзотам настолько серьезный дискомфорт, что те откажутся от подводного пути. Надводный же транспорт достаточно медлителен, и военные рассчитывали топить корабли экзотов атаками с воздуха. Кроме того весь западный берег был как бы заминирован небольшими кусочками минерала, приблизиться к которым экзоты не могли из-за стремительного разогрева реликта в их организме.

– Да уж, приятного мало. – Я поежился, вспомнив свое жуткое состояние, вызванное брошенным в нашу сторону копьем с наконечником из минерала. – Но чем военные собирались атаковать их под водой?

– Биотехами, – ответила Айрен, и мы умолкли.

Я понял, что мое предчувствие снова меня не обмануло. Вот вам и резервуары с водой.

– Это было новое оружие, но на него возлагались большие надежды, – продолжила Айрен. – Сейчас не сохранилось данных, кто именно создал тварей, какая страна или какой человек, как удалось добиться тонкого контроля генных структур, необходимого для производства биотехнологических существ. Но вскоре эту технологию освоили во многих странах и наводнили океаны новым оружием.

– Контроль генных структур осуществляли с помощью мощного мутагенного вещества, – поделился Чучундра. – Сначала был синтезирован баралитол, потом с его помощью удалось смешивать гены в любой комбинации.

– У нас нет информации об этом, – ответила Айрен. – Возможно из-за режима секретности. Я уже говорила, что нашу базу посчитали стратегически перспективной, привезли сюда довольно много минерала для отражения возможной атаки экзотов. Но, кроме того, наш остров стал плацдармом для вторжения биотехов в океан. Постепенно в прилегающей акватории были выращены донные платформы, создано боевое охранение вокруг них, организовано патрулирование торпедами, а берега защищали орды земноводных тварей. Наши предки ощущали себя практически в полной безопасности, особенно после нападения экзотов на Кубу. Там, не смотря на мощную артиллеристскую подготовку со стороны экзотов и почти полное разрушение прибрежных городов, весь десант экзотов был уничтожен. Сначала торпедами и минами при попытке подводным путем перебраться с материка на остров, затем донными платформами при попытке прорваться по воздуху, а затем земноводные твари добили уцелевших экзотов уже на земле. Причем, без применения минерала, которого на Кубе не было. Кадры видео о разгроме экзотов на Кубе облетели мир и стали символом надежды для всех выживших людей в Темной Фазе Противостояния. Из-за энергетического кризиса коммуникации между анклавами людей почти не было, видео смотреть было почти не на чем, но у муниципалитетов собирались толпы, когда на уцелевших экранах демонстрировалось полторы минуты видео с Кубы. Это был знак, что у человечества есть шанс выстоять. И оно выстояло.

– У вас есть это видео? – спросил я.

– Конечно, – несколько удивленно произнесла Айрен. – В архиве. Это важный документ о событиях Темной Фазы.

– Его можно посмотреть?

– Да, конечно. Если хотите, я попрошу направить видеопоток из архива мне на коммуникатор.

– Да ну, спешки нет! – Чучундра отмахнулся.

Я глянул на него и он придержал язык, еще не понимая, чего я хочу. У меня же не было сомнений, что будет показано на видео, и почти не было сомнений в причинах нашего путешествия по мрачным коридорам в сторону старых наливных танков, в которых никогда не хранилась нефть. Мне было ясно, что увиденное вызовет шок у всех нас, и этот шок может склонить нас к непродуктивным действиям, если не посмотреть видео прямо сейчас. Во мне с каждой секундой крепла уверенность, что всем нам до крайности необходимо сначала увидеть разгром экзотов на Кубе, и лишь затем продолжить путь. Потому что только это видео могло хоть немного поколебать наше представление и биотехах, как о врагах человечества. Но поколебать его было необходимо, иначе мы точно тут наломаем дров.

– Хотелось бы увидеть сейчас, если это возможно, – настойчиво повторил я.

Чернуха и Чучундра на меня покосились, но промолчали. Айрен же достала коммуникатор из подсумка на поясе и принялась что-то кому-то передавать в текстовом режиме.

– Душно тут как, – пожаловалась Чернуха.

– Это из-за воды, – ответил я, стараясь не выдать эмоций. – Думаю, наливные танки впереди не пустые.

Чучундра никак не отреагировал, а вот Чернуха задумалась. Похоже, мне удалось до нее донести свои подозрения.

– Вот, сейчас подключаю видеопоток из архива. – Айрен оторвалась от экрана коммуникатора.

Мы обступили ее со спины и боков, чтобы лучше было видно изображение на мониторе. Первые же кадры ударили меня словно хлыстом, мне потребовалось не малое усилие, чтобы не отшатнуться. Происходящее на экране почти в точности повторяло мой странный сон, только было намного более четким и пугающим до холодка, пробегающего по коже.

На экране были видны развалины города, погруженные в сумрак, наступивший из-за дыма, закрывшего небо. Его клубы двигались по воле ветра, то больше, то меньше закрывая солнце, но даже в самые яркие моменты свет был синеватым как под набежавшими грозовыми тучами. Съемка велась, скорее всего, с небольшого дрона на приводах Шерстюка, тоже влекомого ветром, потому что он задом наперед плыл посередине улицы, по краям которой, как гнилые зубы, торчали закопченные руины некогда шикарных отелей. По этой улице стройной шеренгой двигались накачанные реликтом бойцы, пятеро мужчин и три женщины, все совершенно голые, покрытые густым слоем сажи и крошенного строительного композита. Из-за этого их тела на экране выглядели черными, чуть припудренными, матовыми, а белки глаз сверкали, отражая огонь невидимого нам пожарища.

Я сглотнул, понимая, почему они голые. Когда мы с Ксюшей, оба с реликтом в крови, по заданию Вершинского нырнули убить донную платформу, выросшую на отмели возле развалин Одессы, с нас тоже сорвало гидрокостюмы и все снаряжение ударной волной. Пары близких взрывов оказалось достаточно. Остался только нож у Ксюши. У бойцов на экране из вооружения тоже были только мечи, напоминавшие обрезки лопастей от древних вертолетов. Не было сомнений, что клинки эти покрывал слой реликта, они были такими же, как в моем странном сне. Судя по виду и отсутствию одежды, экзоты уже выдержали несколько массированных атак, прорвали прибрежную оборону, и вырвались на улицы города, на оперативный простор. Логично было предположить, что эти восемь бойцов представляли собой экипаж сбитого зенитчиками гравилета.

Внезапно сумрак на экране осветился яркими вспышками – кто-то открыл огонь по экзотам, но калибр снарядов был небольшим, это вряд ли могло вывести какого-то экзота из периода. Дрон, с которого велась съемка, пролетел над четырьмя беспилотными самоходными бронемашинами. Те медленно катились задним ходом по улице в клубах выхлопного пара, ведя почти непрерывный огонь из орудий главного калибра. Экзоты перешли с шага на бег, волной накатились на бронемашины и принялись рубить их мечами. Покрытые реликтом клинки легко рассекали броню, во все стороны полетели куски металла и обрубки стволов. Через несколько секунд экзоты прошли сквозь строй роботизированных танков, оставив позади лишь груды металла.

Секунд через пять дрон, с которого велась съемка, вынесло ветром на большую площадь, очень похожую на площадь из моего странного сна. На открытое пространство со всех улиц, ведущих со стороны моря, стекались новые и новые отряды экзотов. Их были сотни, без всякого преувеличения. Каждый из нас, уже зная, на что была способна Ксюша до рекомбинации, понимал, сколь грозной силой мог стать даже десяток экзотов. А тут их было так много, что они, мне кажется, без особых усилий могли бы взять под контроль не то что Кубу, а четверть материка.

Экзоты остановились, что-то привлекло их внимание с другой стороны площади, чего мы не могли видеть из-за ракурса, под которым велась съемка. Что-то более весомое, чем роботизированные бронемашины. Экзоты сомкнули строй, подняли мечи, и тут мы увидели густой поток из панцирных патрульников, устремившихся на экзотов. Без преувеличения, это была живая река, текущая под съемочным дроном. Волной биотехи нахлынули на экзотов, сотни тварей тут же пали, разрубленные мечами, но, но второй эшелон, как по команде, рванул ослепительными вспышками, вызвав волну вторичных детонаций сородичей. Через пару секунд нахлынули новые твари, уже не так плотно и более прицельно. Они напирали на каждого экзота с нескольких сторон, и взрывались, взрывались, взрывались.

Я очень хорошо помнил, что натиск гораздо меньшего числа торпед едва не вышиб из периода Ксюшу, и она умерла у меня на руках через минуту после того, как мы победили и оказались в безопасности. Мне тогда снова пришлось влить ей реликт из расчески в сделанный кинжалом надрез на руке, но у экзотов на площади такой возможности не было. Твари зажали их. Экзоты, один за другим, под действием непрерывных мощных взрывов, вываливались из периода и замертво падали на землю, после чего их в клочья разносило новыми взрывами.

Через тридцать секунд все было закончено, и патрульники, уничтожив все цели, поспешили по улицам к морю, подмочить пересохшие во время боя жабры.

Видео закончилось, но мы еще с минуту стояли молча.

– Вот почему твари всегда напирают толпой, даже рискуя вызвать вторичные детонации, – прошептала Чернуха. – Их не для войны с людьми делали. Биотехнологи создавали их инстинкты для вывода экзотов из периода.

– Вот, дьявол! – пробормотал Чучундра.

– В наливных танках у вас икра биотехов в стабилизированном состоянии? – напрямую спросил я у Айрен.

– Икра, торпеды в личиночной стадии, программаторы к ним.

– Ни фига себе! – Чучндра присвистнул.

– Они не опасны, – спокойно добавила Айрен. – В них на заводе заложены программы, не позволяющие атаковать людей. Это базовый генетический код. Изменения, позволяющие нападать на людей, внесли в мозги всех биотехов донные платформы. Мы не знаем почему, но скорее всего, это результат какой-то агрессии людей против биотехов, из-за чего твари в океане теперь воспринимают нас, как врагов. Но те, что у нас, этой команды не получали. Они вообще не могут получать команды от донных платформ, пока находятся в личиночной стадии.

– Но зачем они вам? – с ужасом спросила Чернуха.

Я хмыкнул. Похоже, видео, где биотехи действуют в интересах людей, не возымело должного действия, вопреки моим ожиданиям. Слишком глубоко угнездился в людях страх перед тварями. Но, как теперь понятно, не во всех людях.

– Мы надеялись использовать тварей против тварей, – со вздохом ответила Айрен. – Думали запрограммировать торпеды, чтобы те напали на донные платформы, но ничего не вышло. Стоит тварям развиться до боеспособного состояния, платформа тут же берет над ними контроль.

– О каком же тогда оружии шла речь? – Я не смог скрыть удивления.

Айрен усмехнулась.

– Понятно. Вы решили, что я веду вас показать личинки с программаторами. Нет. Дело в другом. Идемте. Личинки нужны для другого.

Снова двинулись по мрачному душному коридору. Чем больше мы углублялись, тем труднее становилось дышать из-за влажности, а пот тек по коже, как в бане. У меня глаза щипало от соли, но сделать с этим ничего было нельзя. Наконец, мы протиснулись в люк, который вел в полость одного из наливных танков и оказались на решетчатой платформе, нависшей у самой воды. Платформа была широкой, метров пять, а диаметр танка по моим прикидкам составлял больше семидесяти метров. Стоило нам оказаться внутри, над головой вспыхнуло несколько электрических прожекторов. Вода, казавшаяся черной, засверкала тысячами бликов.

Я замер. Слева на платформе стопками стояли контейнеры с личинками торпед. В стопке по пять штук, а стопок не меньше двух десятков, может и больше, дальние в полутьме терялись. В крышку каждого контейнера был вмонтирован программатор. Мне кажется, если бы в Метрополии узнали о том, что тут хранится, их бы кондрашка хватила. Они там законы пишут, запрещающие исследовать биотехов, а тут вам нате, хрен в томате.

Внезапно по воде пошли круги, раскидав световые блики, и я увидел высунувшуюся морду торпеды буквально в трех метрах от платформы. Чернуха вскрикнула, мне пришлось придержать ее за локоть. Судя по расположению восьми глаз и острой морде тварь относилась к классу «Стрелка», из них формировались патрульные стаи для контроля верхних эшелонов акватории.

– Не бойтесь! – произнесла Айрен. – Тварь совершенно не опасна. Это личинка, у нее нет связи с донной платформой, но есть связь с программатором.

Я пригляделся и понял, что для «Стрелки» биотех действительно мелковат, это просто у страха глаза велики.

– Зачем этот цирк? – напряженно спросил Чучундра. – Зачем вы выпустили личинку из контейнера?

– Чтобы показать вам, что она не опасна и продемонстрировать устройство оружия. – Айрен достала из подсумка небольшой полимерный контейнер, размером и формой похожий на куриное яйцо. – Это полевой импульсар. Изобретение наших инженеров. По сути, это мощный конденсатор, но его емкость примерно в пять миллионов раз больше обычного ионного.

Личинка торпеды нырнула и принялась темной тенью описывать круги у наших ног. Но на этот раз меня больше поразила озвученная цифра.

– Ни фига себе! – прикинул я. – В пять миллионов раз? Если обычная «банка» забивается за пять секунд, то пять секунд умножить на пять миллионов…

– Двадцать пять миллионов секунд, – закончил за меня Чучундра. – Это около трехсот дней.

– Да, на зарядку одного импульсара, с учетом необходимости интервального отключения для стабилизации нагрева, нужно больше трехсот пятидесяти суток. – подтвердила Айрен. – То есть, год. Мы создавали эти устройства для аккумулирования энергии геотермальных турбин, искали способы эффективнее, чем хранение водорода в ячейках. Эффективнее не получилось, и работы свернули. Но потом одному из инженеров пришла в голову идея иначе импульсары использовать. Если его за секунду разрядить в соленой воде, то он создает электрическое поле настолько большой мощности, что этот импульс мгновенно парализует всех биотехов в радиусе двух километров. Рыб парализует, тоже временно, в радиусе сто метров от импульсара. Но биотехи намного чувствительнее к импульсу из-за нейрочипа в мозгу.

– Надолго вырубает тварей? – тут же оживилась Чернуха.

– Если бы надолго, мы бы давно покинули остров и перебрались на материк, – ответила Айрен. – Но парализует тварей всего на две минуты с гарантией. За это время мы не успеем преодолеть пролив между материком и островом.

– Да, ширина пролива в северной части острова двадцать три километра, – согласился Чучундра. – Ну и еще надо учесть, что ракеты могут километров на семь пробивать в глубину материка. То есть, вам надо преодолеть тридцать километров для полной безопасности. Даже на полностью исправном гравилете с турбинами вам нужно не меньше пятнадцати минут, чтобы выйти из зоны поражения донной платформы, выросшей в проливе. Если же брать грузовик или самодельный летательный аппарат, то скорость будет раза в два меньше.

– Скоростной гравилет не годится. – Айрен покачала головой. – На острове могли уцелеть только гравилеты, оставленные военными. Их не больше десятка. А нас почти полторы тысячи. Это сколько ходок нам придется сделать?

– Нужно строить металлическую платформу на основе имеющихся приводов Шерстюка, снятых с гравилетов, – согласился я. – Вы можете оснастить ее маршевой и рулевыми турбинами?

– Да.

– Хорошо. Тогда необходимое вам время для безопасного пересечения пролива примем за тридцать минут. Парализовать вам нужно минимум три платформы, чтобы соседние вас не сбили.

– Именно три, – подтвердила Айрен. – От военных осталась карта размещения тварей. Одна платформа растет в самом узком месте пролива, на отмели. Вторая на двадцать километров севернее и третья на пятнадцать километров южнее. Есть и другие, но они дальше и нас не достанут, если мы пойдем в самом узком месте пролива.

– Хорошо, – задумчиво произнесла Чернуха. – Значит, вам надо парализовать три платформы одновременно сначала на две минуты, потом, не дав очухаться, еще на две, и так держать их в отключке тридцать минут. Значит, вам понадобится пятнадцать импульсаров на одну платформу, пятнадцать на другую и пятнадцать на третью. Сорок пять штук. Вопрос, как их доставить к платформам и одновременно активировать.

– Активировать просто, они оснащены гиперволновым датчиком, – ответила Айрен. – Сработают от нажатия кнопки. А насчет доставки… Я вас для этого и привела в этот танк, чтобы вы поняли, как это возможно.

– Торпедами! – воскликнул я, не справившись с эмоциями.

– Точнее личинками торпед, – поправила меня Айрен. – Торпедами не получится, как только они достигают боеспособного возраста, их тут же берет под контроль ближайшая донная платформа. Но пока тварь в личиночной стадии, ее нейрочип держит связь исключительно с базовым программатором.

– Думаете, подконтрольные платформам торпеды не станут атаковать личинок? – засомневался Чучундра.

– Не будут, мы проверили, – заявила Айрен. – Мы отправляли личинок в самую гущу боевого охранения платформы. Торпеды на них никак не реагируют, да это и понятно. Личинка не способна самопроизвольно взрываться, мы вскрыли одну, у нее не до конца сформирована детонационная мышца. Фактически, торпеда становится взрослой именно когда детонационный орган полностью сформируется. К тому же инстинкты биотехов не позволяют им нападать на личинок, находящихся под контролем программатора. Иначе как бы военные могли сформировать боевое охранение?

– Логично, – задумчиво произнес я. – Но в чем тогда для вас проблема выбраться с острова? И зачем вам наша помощь? Зарядили сорок пять импульсаров, прицепили их к личинкам, оправили по личинке к каждой из трех платформ, парализовали бы их разом, затем вторую группу личинок, пока платформы не очухались, и так пятнадцать раз.

– Мы так и хотели, – согласилась Айрен. – Только мы можем заряжать за год не более четырех импульсаров, иначе у нас энергии не хватит ни на что больше. С момента утверждения данного плана прошло пять лет, за это время мы зарядили меньше половины от нужного количества. Сейчас в нашем распоряжении всего двадцать импульсаров из сорока пяти необходимых. Чтобы безопасно преодолеть пролив, нам нужно ждать еще более пяти лет.

– Не кисло! – Чучундра почесал макушку.

– Да. – Айрен окинула нас взглядом. – Зато наши специалисты пришли к выводу, что вы сможете обезопасить пролив, использовав всего три импульсара. Какое расстояние преодолеет самая быстрая из ваших ракет за две минуты, пока твари парализованы?

– Пять километров с гарантией, может больше, – без запинки ответил Чучундра.

– Мы считали, что два. – в голосе Айрен послышались нотки удивления. – Но так еще лучше. Смотрите. Мы можем снарядить три личинки тремя импульсарами и отправить их в боевое охранение трех интересующих нас платформ. Затем вы подойдете к первой платформе километра на пять, мы активируем импульсар, а вы выстрелите ракетой по этой платформе. За две минуты ваша ракета преодолеет дистанцию до цели и поразит платформу одним выстрелом, потому что все биотехи будут в отключке и никто ваш снаряд не сможет перехватить на траектории.

Мы переглянулись. Честно говоря, никому из нас в голову ничего похожего не пришло. Мы вообще не привыкли думать подобными категориями.

– Так, стоп! – Чернуха остановила нас жестом. – Концы с концами не сходятся. Радиус действия импульсара всего два километра. А нам вы предлагаете стрелять с пяти. Пока ракета будет двигаться три километра до «чистой воды», ее в блин раскатают.

– Ну, вам не обязательно стрелять с пяти, – осторожно заметила Айрен. – Охранная зона здешних платформ составляет милю, это меньше двух километров.

– И еще километр внешнее кольцо вокруг охранения, – напомнил я. – Грубо говоря, три километра до цели и километр «трудной воды».

– Километр не страшно, – произнес Чучундра. – Там не так плотно, как в боевом охранении, мы прикроем турбинную ракету снарядами меньшего калибра и ультразвуковой пушкой.

– А если нет? – Я глянул на него. – Времени на второй пуск не будет.

– Погодите, мальчики! – остановила нас Чернуха, а затем обратилась а Айрен: – По вашему плану мы должны использовать три импульсара. А остальные куда?

– Остальные заряженные импульсары я уполномочена предложить вам в качестве награды за проведение операции, – ответила та.

– Вот! – Чернуха с победным видом подняла вверх указательный палец. – Мы можем использовать не три импульсара, а шесть. По два на каждую платформу, по очереди, расчистив сразу коридор в четыре километра и с этих самых четырех километров пальнуть. У нас будет две минуты, за это время турбинная ракета с гарантией поразит цель. Затем так же мы грохнем вторую платформу, а следом третью. Дальше с острова стартует воздушный транспорт с островитянами, они доберутся до материка, а у нас останется целых четырнадцать заряженных импульсаров, которыми мы тут не слабо расчистим акваторию.

– Это все в теории, – со вздохом ответил Чучундра. – В этом плане есть узкие места.

– Потому что его придумала девушка? – сощурившись, уточнила Чернуха.

– Нет, не поэтому. Я не могу себе представить транспорт, пусть даже самодельный, способный перевезти в одну ходку полторы тысячи человек.

Чернуха рассмеялась.

– Зачем в одну ходку? – спросила она. – Мы же убьем три платформы, и на этом месте новые вырастут хорошо если через год. За это время даже легкими гравилетами островитяне переправятся без труда.

– А, ну да… – Чучундра замялся. – У меня как-то лимит в одну ходку в голове застрял.

– Или яйки на мозги надавили, что девчонка придумала годный план, – выдвинула альтернативную версию Чернуха.

– Э, хватит ссориться! – одернул я их. – План Чернухи отличный. Надо только удостовериться, что есть воздушный транспорт. И еще…

Айрен вопросительно глянула на меня.

– Вы уверены, что вам нужны все ваши мужчины? – спросил я напрямую. – Как генетический материал они уже не пригодны, вам нужна свежая кровь, вы же за ней на материк хотите перебраться. Возможно, кто-то из мужчин захочет остаться. У вас они, мягко говоря, в правах не равны, а у нас все равны, независимо от пола.

– Ага, я заметила, – с иронией произнесла Айрен. – Только что вы это ярко продемонстрировали. Но мысль понятна. Я сама не уполномочена решать такие вопросы. Нам на материке точно понадобится рабочая сила, и всех мужчин мы вам оставить не сможем. Но определенный контингент, у кого есть опыт работы с геотермальными турбинами и другим оборудованием базы, мы вам оставим из тех, кто захочет остаться добровольно.

– Вполне устраивает! – подхватил мою идею Чучундра. – Тогда надо снаряжать экспедицию в баллистический порт.

Глава 27. «Переломный момент»

За прошедшую неделю Ксюша ни разу не пригласила меня в медицинский модуль и ни разу сама не поднялась наверх. Вместе с тем Бодрый пришел в себя, и чувствовал себя настолько уверенно, что несколько раз порывался с нами встретиться, но врачи настаивали, что ему нужно соблюдать режим максимального покоя, прописанный в связи с черепно-мозговой травмой. Мы, по настоянию медиков, тоже решили отложить посещение Бодрого и Ксюши на несколько дней.

Постепенно с островитянами у нас установилось нечто вроде симбиоза. Понимая, что мы заинтересованы в таком мощном оружии, как созданные на острове полевые импульсары, аборигены нам стали больше доверять, меньше от нас ожидать подвоха, и даже отключили оборудование, глушившее нашу связь, но с условием, что мы не будем передавать никаких данных о фактическом состоянии дел на острове, а только сообщим, что у нас все нормально. Мы на это пошли, честность, так честность. Связались мы только с Вершинским и сообщили, что готовимся к серьезному штурму океанских глубин, с целью расчистить от донных платформ всю акваторию между островом и континентом. Как именно, мы не стали вдаваться в подробности, а он не спрашивал. Всему свое время.

Экспедиция в баллистический порт показала, что он пострадал не сильно. Редкая донная платформа обладала ракетами с достаточной мощностью для поражения целей на расстоянии в двадцать километров от берега. Большинство руин, виденных мною в Крыму, имели разрушения природного характера, от того, что много десятилетий простояли без людей. За исключением Севастополя и Евпатории. Там ракеты много бед натворили. Вообще самая опасная зона – десять-пятнадцать километров от берега, с учетом того, что платформы, чаще всего, росли в шельфовой зоне, на отмелях, и редко оказывались дальше, чем в тридцати километрах от кромки прибоя. Хотя, были платформы класса «М», те имели мало шахтовых полостей, зато выращивали в них огромные двухступенчатые ракеты, способные летать на сто километров и более по баллистическим траекториям. Но это были сугубо океанские твари, согласно каталогу Вершинского, они не вырастали вблизи берегов, и рассчитаны были, по всей видимости, на поражение крупных или групповых надводных целей на межматериковых просторах.

Гравилетов в порту оказалось чуть больше десятка. Часть на открытой местности, часть в ангарах. Но лишь восемь оказались в пригодном для полета состоянии, и хотя пусковые системы турбин полностью разрядились, с электричеством на острове проблем не было, аккумуляторы быстро привели в рабочее состояние при помощи мобильных водородных генераторов. Но самодельную платформу с турбинами строить все равно пришлось, иначе понадобилось бы очень уж много ходок на материк. Для удержания ее в воздухе сняли антигравитационные сферы со всех гравилетов, турбины которых не удалось запустить.

Мне казалось, что восстановление порта не потребует много сил, но аборигенов это не интересовало, они понимали, что баллистический порт ничего им не даст, а только создаст проблемы, которые им трудно будет контролировать. Для охотников же баллистический порт мог стать важным узлом инфраструктуры, но только в том случае, если мы расчистим прилегающую акваторию от донных платформ, иначе они смогут сбивать лайнеры на старте, пока те еще не набрали безопасную высоту над океаном.

И хотя наши интересы заметно расходились с интересами островитян, симбиоз все же существовал. Нас кормили, нам было где жить, Бодрого и Ксюшу продолжали лечить, а я, Чернуха и Чучундра готовились к операции по уничтожению донных платформ.

На десятый день после экскурсии в наливной танк, мы получили разрешение штатно покинуть бухту для разведывательного похода. Куски минерала, не позволявшего нам приблизиться к воротам, аборигены убрали, а сам механизм отпирания работал исправно. Биотехи не могли его повредить, так как в основание ворот были вмонтированы еще более мощные, чем у нас на борту, ультразвуковые орудия. Никто не ожидал от нас бегства, все понимали, что полевые импульсары слишком ценный ресурс для нас, чтобы от них отказаться.

В боевом режиме, на маршевом двигателе, нам удалось полностью обогнуть остров, используя тактику «эшелон 1000», так как широкие маневры «зигзага удачи» особо негде было выписывать. Проходя этот маршрут, мы уточнили локализацию окружающих остров платформ, их класс и количество ракет в шахтах, снимая данные с заводских меток. Оказалось, что все ракетные атаки при попытке высадить десант с баллистического лайнера были проведены со стороны открытого океана, а платформы, выросшие между островом и материком, свой боезапас не расходовали. Это наводило на мысль, что в имеющимся конгломерате донных платформ имелось некое централизованное управление. Другими словами, одна из платформ была главной, она руководила тактическими действиями остальных и строила общую стратегию. Это могло нам создать проблемы, и надо было держать ухо востро.

Хотя основной проблемой, конечно, было весьма неудобное для наших целей расположение одной из платформ относительно нашей бухты. Мы могли начать бой в северной части острова, выдвинуться на удобную позицию еще севернее, и там, пользуясь простором и возможностью маневра, нанести удар по северной и средней платформе почти не меняя позицию. Но вот чтобы достать платформу южнее узкого места между островом и материком, нам это узкое место требовалось преодолеть, что, как правило, создавало критические ситуации. Нет ничего хуже, чем быть зажатыми, а там еще и глубина небольшая в этом чертовом проливе, так что мы всерьез задумались о том, как поступить. Во время разведывательной миссии мы прорвались через узкое место на полном ходу, да и то нас чуть не накрыло спрятавшейся миной, как в тот день, когда пострадал Бодрый. Второй раз проделывать этот трюк не хотелось, а уж сделать прицельные выстрелы по платформе после такого фокуса, когда за нами увяжутся сотни торпед, вообще думать нечего.

Конечно, обходить остров по кругу, чтобы зайти на неудобную платформу с юга, было вообще идиотизмом, это мы поняли во время разведывательной вылазки, изведя не мало малокалиберных ракет. Но и соваться с севера в узкий пролив не хотелось тоже. Интересную идею подкинул Чучундра на исходе второй недели подготовки.

– В принципе, с батиплана надо выпустить всего две ракеты… – начал было он.

– Лучше сразу по три на каждую цель, – перебил я его. – Для гарантии. Потому что если пустить одну и ждать попадания, то на вторую времени уже не останется. И вообще нет смысла сейчас беречь боеприпасы, потому что когда милые островитянки покинут базу, они передадут нам контроль над лазерной батареей, мы ею прикроемся от ракет со стороны океана и Хай накидает нам столько снарядов, сколько понадобится.

– Хорошо. – Чучундра кивнул. – Но я вообще не об этом.

– А о чем? – спросил я, не скрывая настороженности.

– Ну… – Чучундра понял, что я не настроен воспринимать его свежие идеи без критики. – Мне кажется, южную платформу можно долбануть не турбинной ракетой, а из тяжелого гарпунного карабина. Он лупит на три километра и больше, гарпун мчится быстро, и скорострельность высокая, можно прямо веером долбануть…

Честно говоря, у меня от его слов странное ощущение возникло. То ли действительно в тоне Чучундры промелькнуло сожаление, то ли это была проекция моего чувства вины, но я задумался о том, что если бы Ксюша не прошла рекомбинацию, она, действительно могла бы проделать этот фокус. А так нет.

– Ты, что ли, полезешь голой задницей торпеды пугать? – Я усмехнулся.

– Я? Нет. От меня там толку ноль, – признался Чучундра.

– А Чернухе вести батиплан, – добавил я. – А мне работато в стрелковом комплексе, хотя я уже понял, что ты хотел занять мое место там.

– Нет, – понизив голос, заявил Чучундра. – Стрелять могла бы Чайка.

Меня отпустило. Я сразу понял, что своим планом Чучундра не пытался выразить сожаление по поводу несвоевременной рекомбинации Ксюши. Это хорошо. Потому что после предыдущего посещения медицинского модуля меня не покидало тяжелое чувство, возникшее из-за Ксюшиных обвинений. Вроде как она вбила себе в голову, что ее не вылечили, а лишили неуязвимости и, наверное, незаменимости в огромной степени. Я понимал, что эта дурь и у нее пройдет, просто психика еще не оправилась от шока. Но больше всего мне не хотелось, чтобы так считал еще кто-то, кроме самой Ксюши. Потому что лично я был предельно рад, что из нее удалось изгнать демона, оставив ее живой. В противном случае я бы все равно его попытался изгнать. И это торчало у меня в душе корявой занозой.

Мы помолчали с минуту. Чучундра потому, что ждал моего ответа. Я потому, что не знал ответа, а Чернуха не хотела в это влезать. Но все же прервать паузу пришлось мне.

– Я не уверен, что она вообще с нами, – честно ответил я. – Она не в восторге от того, что с нею проделали. Она меня винит, мол, я не смог ее защитить.

– Да, конкретно присела на реликт, – пробурчал Чучундра.

Первым позывом мне захотелось возмутиться, но уже через миг я осознал, насколько Чучундра прав. И мне стало еще легче, потому что глупо в такой ситуации было считать Ксюшины обвинения Ксюшиными. Возможно, она все же перешла тот временной порог, о котором говорила Айрен. Два года. У кого-то чуть больше, у кого-то чуть меньше. Но после этого срока, проведенного с реликтом в крови, спасти экзотов не удавалось, потому что в них не оставалось вообще ничего человеческого и без реликта они уже не могли чисто психологически, хотя им подарили физиологическую независимость от него.

– Я могу с ней поговорить, – неожиданно предложила Чернуха. – Хочешь?

Обращалась она конкретно ко мне, это не было абстрактным предложением.

– Хочу, – честно ответил я. – К тому же ребят уже можно навестить.

– Бодрому завтра разрешат подняться наверх, я узнавал, – добавил Чучундра.

– Тогда лучше завтра, – подумав, решил я. – Бодрый поднимется к нам с Чучундрой, а ты спустишься к Чайке и поговоришь с ней. Надо понять, с нами она вообще или нет.

План был хороший. Наступило утро, и мы решили отложить все сборы ради встречи с Бодрым. Тот поднялся к нам в жилой модуль, все еще одетый в больничную рубаху, мы спросили, готов ли он посидеть снаружи, на берегу бухты, и он охотно согласился. Он ведь еще не видел, куда мы причалили.

Мы прихватили утренний паек и устроили что-то вроде пикника, прикрывшись от палящего солнца тенистыми кронами джунглей. Выглядел Бодрый еще не важно, если честно, даже за две недели у него с лица сошли не все кровоподтеки и виднелись швы на лбу и щеках. Для стерильности его всего обрили, включая брови, из-за чего он создавал немного пугающее впечатление, чем-то напоминая нарисованного в комиксе робота-убийцу.

– Красиво тут, – шепеляво произнес Бодрый.

Ему еще не поставили импланты вместо начисто выбитых зубов, так что с дикцией у него тоже было не очень. Мы немного поболтали на разные темы, затем Чернуха нас покинула, сказав, что надо проведать Чайку, а Чучундра рассказал Бодрому о договоре, который мы заключили с островитянами и о плане атаковать одну из платформ вообще без батиплана, чтобы не загонять его в узкий пролив.

– Мысль дельная, – согласился Бодрый. – Но для этого маловато людей. От меня толку мало, я еле хожу, и не смогу в глубину с карабином. Долговязому место в стрелковом комплексе, потому что до точки пуска надо еще дойти, отстреливаясь от тварей, и тут Чучундра точно не сдюжит. И получается, что с карабином надо или Чучундре идти, а это затея сомнительная, либо в стрелковый комплекс посадить Чайку, но у нее не слабая депрессия.

– Вы говорили? – уточнил я.

– Да, уже дня три как общаемся, – ответил Бодрый.

В его тоне мне послышалась заметная недосказанность, и я решил выяснить, что происходит с Ксюшей на его взгляд.

– Ну… Она потеряла себя, это очевидно. – Бодрый пожал плечами. – Она привыкла быть неуязвимой, это свойство срослось с ее личностью, а тут раз, и нет его. Если точнее, она больше не видит себя охотником. Она ведь с самого начала охоты была иной.

– Нет! – горячо возразил я. – Мы с ней охотились еще до реликта!

– Ой, Долговязый, не гони волну! – Бодрый отмахнулся. – Сравнил кинжал с кислородным картриджем. То разве была охота? Детский сад то был.

Мне пришлось это съесть, потому что Бодрый был прав. Сколько бы мы ни кичились победами над «грибами», капканами, змеевиками и патрульниками, но это была не охота, а способ выжить в суровой среде обитания. Цель настоящего охотника – сама охота, а не добыча рыбы в патрулируемой биотехами акватории. В охоте нужен азарт, кураж, изрядная доля героизма и самоотверженности. Без этого охотник не охотник, а наемник, в лучшем случае. Ксюша же стала охотником только уже под реликтом, когда опасность погибнуть не грозила ей так, как нам. Теперь, утратив неуязвимость, ей снова пришлось сделать выбор, и она его сделала, похоже, не в пользу охоты.

– Я ее хорошо понимаю, – продолжил Бодрый. – Меня самого по той же теме накрыло. Я же чуть не сдох, понимаете? Когда происходит такое, в голове все меняется. Пока все нормально, смерть как бы абстрактна. Но тут бац, башкой о переборку, и абстракциям конец, ты лежишь, сначала подыхаешь, корчишься от боли, потом в коме, потом приходишь в себя, и твой мозг понимает, что больше уходить в глубину желания нет.

– Ты серьезно? – покосился на него Чучундра.

– Более чем, – ответил Бодрый. – Мы когда от врачихи узнали, что готовится переселение на материк, попросились с ними. Они не против.

– Что?! – хором воскликнули мы с Чучундрой.

– Ну. То. – Бодрый выдержал наши взгляды, не опустив глаз. – Мы с Ксюшей решили уйти, короче.

Он впервые при мне назвал ее Ксюшей, а не по прозвищу. Как ни странно, это не вызвало у меня вообще никаких негативных эмоций. Борясь с ревностью, я как-то незаметно установил такой контроль над эмоциями, что перестал их сдерживать, а начал ими действительно управлять, направлять в продуктивное русло. К своему удивлению я не горечь ощутил, не надвигающееся чувство утраты, а ни с чем не сравнимое облегчение, словно на марше Бодрый подхватил мой боевой каркас и водрузил себе на спину, позволив мне дальше бежать налегке.

– Я не против, – произнес я с улыбкой.

– Да тебя, в общем-то, никто и не спрашивает, – сухо ответил Бодрый.

Это меня задело. Не то чтобы сильно, но ощутимо царапнуло. Впрочем, злиться тут не на что, Бодрый был прав, от меня это уже никак не зависело. Я вспомнил слова Вершинского, что Ксюша все равно уйдет. Тогда мне казалось, что уйдет она, если я не избавлю ее от реликта. Но она все равно уходит. Великий Хай вообще ошибался редко.

– Да, ты прав, – спокойно сказал я и поднялся на ноги. – Пойдем, Чучундра, нам к бою надо готовиться, а тут кроме нас нет бойцов. Бодрый…

– Меня зовут Олег, – перебил меня Бодрый. – Так мама назвала.

Ему никто не ответил. Чучундра встал с песка, собрал весь наш паек в охапку и поспешил следом за мной, а Бодрый остался сидеть один, жалкий и лысый, в тени прибрежной пальмовой рощи.

Поднимаясь по склоне ко входу в базу, мы встретили Чернуху.

– Там ловить нечего, – сообщила она. – Чайка и Бодрый решили завязать с охотой.

– Да, мы в курсе, – ответил я.

– Пойду, паек отнесу в жилой модуль, – сообщил Чучундра.

Понятно было, что он хотел оставить нас наедине. Но обсуждать тут было нечего.

– Мы с тобой, – сказал я, взяв Чернуху за руку.

Она крепко стиснула мои пальцы, точно так, как сжимала их на пике наслаждения, когда мы занимались любовью в нашем воздушном замке. В этот миг я осознал, что все, случившееся ранее, осталось в моей юности, тогда как следующая секунда стала первой секундой моей взрослой жизни. Это было похоже на прыжок с вышки в воду. Резкая, но приятная, смена состояний. Переломный момент.

– Знаешь, Чучундра, – добавил я на ходу. – Твой план даже лучше, чем мне показалось сначала. Конечно, в стрелковом комплексе от тебя толку не будет, без меня «Толстозадый» не дойдет до точки пуска, его гарантированно торпедируют, потому что у тебя нет опыта работы с системами управления огнем и с боевыми профилями. Но вот насчет своей бесполезности в глубине ты не прав. В Крыму ты отлично обращался с карабином, когда прикрывал Чайку с Бодрым. Они ведь живы только благодаря тебе, их бы там точно накрыло. Они живы благодаря тебе, и могут сделать осознанный выбор. А мы сделаем свой.

– Я тогда был в состоянии аффекта. – Чучундра заметно смутился.

– Нет, ни фига, – поддержала меня Чернуха. – Тогда ты был сам собой. В стрелковом комплексе тебе не справиться с управлением, а карабин ты знаешь прекрасно. Надо взять из арсенала бомбовую установку, поставить островитян ее перезаряжать и стрелять, расчистить для тебя часть акватории, и ты сможешь под прикрытием вести прицельный огонь из тяжелого карабина.

Чучундра задумался. Похоже, с этой точки зрения он сам на себя не смотрел. У каждого ведь свой переломный момент.

Глава 28. «В бой!»

Шутки шутками, но Чучундру, конечно, никто не собирался отпускать в глубину одного. Просто мы с Чернухой не могли отказать себе в удовольствии потрепать ему нервы. Он сильно себя накручивал перед боем и по этой причине уже несколько раз забывал, что предстоящая операция не имеет лимита по времени, какой ограничивал бы островитян без нас. Подобной забывчивостью так и подмывало воспользоваться. На самом деле никакой спешки не требовалось, и тем более не было смысла разделяться, чтобы уничтожить три платформы разом. Вволю попугав Чучундру, мы закончили дурачиться и начали уже более предметно разрабатывать тактику предстоящего штурма.

Согласно плану, мы собирались сначала выдвинуться на «Толстозадом» из бухты на север, оттуда уничтожить две платформы, одну в узком проливе, другую севернее него, после чего следовало снова припарковать батиплан в безопасной бухте, перегруппироваться и атаковать южную платформу без батиплана, чтобы не гнать его через узкий пролив, кишащий торпедами. Ведь через две минуты после гибели платформы все ее боевое охранение выйдет из паралича, и тварям ничего не помешает атаковать нас в узком месте при небольшой глубине. Но три боевых пловца, хорошо вооруженные, при поддержке береговой бомбовой установки и тяжелых ракетных ружей, имели высокие шансы уничтожить донную платформу, если все ее боевое охранение будет парализовано на две минуты.

– Во время перехода не было возможности рассказать вам о новом снаряжении, которое мы с Бодрым и Чайкой три дня изучали, прока вы с Чернухой прохлаждались в устье реки, – вспомнил Чучундра.

– Химию мы уже испробовали, – оценил я.

– Ну, не всю, – уточнил Чучундра. – И там не только химия. Есть новые костюмы, есть мощные буксировочные устройства, способные далеко и достаточно быстро тянуть боевого пловца.

– Это нам не поможет. – Чернуха отмахнулась. – За две минуты, пока боевое охранение и платформа будут парализованы, нам надо будет выдвинуться на позицию и произвести результативный залп. Никакие буксировочные устройства с этим не справятся.

– К тому же, еще до выхода на огневую позицию, нам потребуется отойти на три километра от берега, – напомнил я. – Потому что платформа растет в семи километрах от кромки прибоя.

– Да. И пока мы эти три километра будем штурмовать, твари не будут парализованы, – добавила Чернуха. – Потом они выйдут из паралича, и нам надо будет с боем отойти к берегу. С трудом представляю, как это сделать без батиплана.

– Все проще. – Я покачал головой. – Когда мы убьем платформу, нас заберут на гравилете, без риска быть сбитыми..

– Это, кстати, значительно облегчает задачу, – согласился Чучундра. – Надо пробовать. Не получится прорваться, придется гнать через узкий пролив на батиплане и тратить еще два импульсара.

Я задумался. Две минуты. Это и много, и одновременно мало. Смотря с какой стороны смотреть. Вот, к примеру, гравилет, он на полном ходу может дать сто двадцать километров в час. Это значит, что за две минуты он преодолеет нужные нам три километра от берега, пока платформа будет в отключке и не сможет стрелять. Кажется, что достаточно. Но нет. Потому что когда мы окажемся в воде и выстрелим, гарпунам понадобится еще две минуты, чтобы преодолеть дистанцию до цели. Этих дополнительных двух минут у нас нет – твари охранения выйдут из паралича и перехватят гарпуны, мы это уже много раз наблюдали. Но мне пришла в голову интересная идея.

– Можно вообще добраться до позиции на гравилете, – прикинул я. \

– Это как? – заинтересовалась Чернуха.

– Смотрите. Сначала мы активируем один ипульсар в километре от платформы. Он ее вырубает, и еще вырубает все ближнее к острову боевое охранение на первые две минуты. В этот момент мы стартуем на гравилете с берега, на полном ходу за эти отпущенные нам две минуты преодолеваем три километра и оказываемся на огневой позиции. Все это время платформа стрелять не может и нас не собьет. Когда две минуты истекают, мы активируем еще один импульсар, ну, к примеру, пальнув им из тяжелого ракетного ружья. Боевое охранение снова уходит в аут на две минуты, мы стреляем, гарпуны успевают домчаться до платформы и убить ее, а пока они движутся к цели, мы возвращаемся на гравилете обратно.

– Интересно, – подумав, согласился Чучундра. – Это как раз то, чего от нас хотел Хай. разработка тактики.

– С учетом наличия импульсаров, – уточнил я.

– Но у нас их останется четырнадцать штук, – произнесла Чернуха. – Это не мало, под это есть смысл тактику разработать.

Моя идея показалась Чучундре перспективнее предыдущего плана, и мы начали ее развивать. Все понимали, что на начальном этапе приходилось отталкиваться в расчетах от идеальной ситуации, когда есть только платформа и ее боевое охранение, четкая дистанция, точное время и радиус действия импульсаров. Но на практике все сложнее, это тоже необходимо учитывать. В реальности, кроме боевого охранения платформы, акватория населена еще и патрульными торпедами, это способно спутать карты в самый неподходящий момент. В конце концов мы пришли к выводу, что грузиться всем троим в один гравилет не имеет смысла, ведь результативный удар по платформе по силам даже одному боевому пловцу. Другим лучше его прикрывать, находясь на тактически оправданном расстоянии, на случай прорыва патрульных стай. Но потребуются пилоты из числа островитян, иначе не справиться.

– Дальность радара вполне достаточная, чтобы вовремя принять решение, – закончил Чучундра, и тут же осекся.

– Что такое? – покосилась на него Чернуха.

– Радар! – многозначительно повторил Чучундра. – Меня всегда удивляло его устройство.

– Чем именно? – спросил я.

– Ну, ты же понимаешь, что он улавливает сигналы, которые подают нейрочипы тварей? – вопросом на вопрос ответил Чучундра.

– Ну, да. – Я не понял, в чем подвох.

– Это значит, что когда биотехов создавали на заводе, эту функцию нейрочипа заранее предусмотрели и создали! – произнес Чучундра. – Меня всегда удивляло, что торпеды сами нам указывают свое местоположение, глубину, скорость, класс, массу боевого заряда. Это не локатор считывает данные, понимаете? Твари нам все сами передают, таково устройство их нейрочипа, а радар только отображает полученную информацию. Из этого можно было самим сделать вывод, что биотехи не всегда нападали на людей, что они были созданы людьми для защиты от чего-то.

– Да, радар явно делали не для охоты, – согласилась Чернуха. – Он создан еще до войны, и нужен не для уничтожения тварей, а для контроля над ними, к примеру, для расстановки сил в боевом охранении, или для организации патрулирования.

– Похоже на, то, – согласился я. – Как-то не задумывался об этом. Работает, и хорошо.

– Скорее всего чип радара, который использовали военные при первых нападениях биотехов, и который потом попал к Хаю, был частью стандартного программатора, – закончил свою мысль Чучундра. – Программатор отправляет команды, твари их выполняют, а радар показывает результат, что получилось.

– Если бы с помощью программаторов до сих пор можно было управлять взрослыми торпедами,, мы бы их за пару дней извели под корень, – мечтательным тоном произнесла Чернуха.

Мечты мечтами, но затягивать с началом операции не имело смысла. Чем дольше аборигены остаются на острове, тем больше нам придется врать на сеансах связи Вершинскому, а это могло привести к непредсказуемым последствиям. Поэтому мы вызвали Айрен, описали ей наш новый гениальный план и попросили содействия. Ей идея тоже понравилась, она обещала согласовать эту тактику с руководством, а заодно за несколько дней разработать снаряд для нашего ружья, чтобы снарядить его импульсаром.

Но мы пару дней решили не ждать. Поскольку уничтожать все три платформы разом в наши планы не входило, можно было не дожидаться помощи аборигенов, без которой с южной платформой возникнут сложности, а проделать «северную часть» штурма самостоятельно. Для этого нам почти никакая помощь была не нужна, достаточно лишь батиплана и четырех личинок с импульсарами.

Конечно, если бы на острове имелись ракетно-бомбовые установки, которыми оснащены все базы в Европе, это бы нам сильно облегчило жизнь, мы могли бы километров двадцать преодолеть по расчищенной ими воде, а пролив бы и вовсе навылет простреливался. Но чего нет, того нет, мы могли рассчитывать лишь на прикрытие ультразвуковыми орудиями при выходе из бухты. А дальше сами.

Утром нам сообщили, что по две личинки с импульсарами внедрены в боевое охранение всех трех платформ, затем подали сытный и вкусный завтрак из выращенных на подземных фермах моллюсков и водорослей, вместо обычных сублимированных концентратов. Употребив его с большим удовольствием мы заняли места в батиплане, проверили канал связи с диспетчером базы и запросили разрешение на выход в океан. Перед тем, как открыть «ворота», прилегающую акваторию хорошенько обработали ультразвуком, расчистив нам полосу более чем на два километра от берега. Это было не много, но достаточно, и Чернуха не стала задействовать маневровые турбины, а сразу на выходе дала тягу маршевому мотору и загнала «Толстозадого» в широкую дугу, из которой мы вышли по азимуту триста градусов.

Это заняло у нас чуть больше двух минут, но даже за это время на экране радара в стрелковом комплексе произошли заметные изменения. Патрульные стаи прекратили барражировать по размеченным платформой маршрутам, и со всех сторон устремились к нам. Я подумал, что сейчас нам бы очень помогла амфибия, оснащенная ракетными установками. В Крыму с таким вооружением нам удалось навести шороху, но доставить сюда пятнадцатиметровую бронированную громаду не представлялось возможным.

Я с улыбкой вспомнил, как еще на базе «Донузлав», когда Вершинский впервые завел разговор об островной базе в Атлантике, он нам заливал, что десантирует нас с баллистического лайнера. Не хотел пугать. Оно и понятно, если бы он нам тогда, почти необстрелянным салагам, заявил, что на батиплане придется пересечь океан, мы бы повертели пальцем у виска, собрали вещички и отправились бы обратно в наш карьер. Но после того, как мы без посторонней помощи, даже без батиплана, впятером, уничтожили донную платформу у руин Керчи, границы возможного для нас в значительной мере раздвинулись, но технические возможности какими были, такими и остались. Нечего было и думать о десантировании с воздуха в местах, подконтрольных нескольким донным платформам. Хотя тут, под прикрытием лазерной батареи, это можно было устроить, но каждый из нас отдавал себе отчет, что даже окажись в нашем распоряжении амфибия, нас слишком мало для разделения на два экипажа. Особенно теперь, когда из пятерых осталось трое. Радовало лишь то, что двое – не потери убитыми в бою. Для нас разницы не было, но для них была. Теперь Бодрого и Ксюшу ждет обычная гражданская жизнь, которой я, если честно, боялся. Ни я, ни Чернуха не представляли себя жителями Метрополии. Ну его.

– Долговязый, обстановка сложная, – сообщил из рубки Чучундра, радар которого работал в режиме акустика, с большей, чем у меня, дальностью, но меньшим разрешением. – Со всех сторон заходят, стараются прижать к берегу.

Я глянул на данные о глубине, но тут она не достигала и километра, так что не нырнешь особо, не уйдешь от многочисленных малоглубинных торпед в зону, контролируемую «гадинами», которых всегда меньше, чем «Сирен» и «Стрелок».

– Чернуха, «зигзагом удачи» сможем пройти? – спросил я, чтобы понять, какое оружие выбрать для обороны.

– Не особо, – ответила она. – Они со всех сторон, некуда поворачивать. Да и берег рядом.

Ситуация складывалась идиотская, нас начинали зажимать с самого начала, не давая выйти на оперативный простор. В время разведывательного обхода острова нас тоже теснили, но все же не так.

Дождавшись, когда первые торпеды появятся в зоне действия моих средств обнаружения, я принялся колотить во все стороны малокалиберными ракетами, стараясь отодвинуть напиравшую волну тварей, но особо в этом не преуспел.

– Похоже, наша разведывательная миссия была разведывательной не только для нас, – передал я по общей связи. – Платформы изучали наши возможности, а теперь хотят задавить нас массой торпед. Что делать будем, командир?

– Надо вырваться из кольца, а дальше использовать преимущество в скорости, – ответил Чучундра. – Типа маневра «эшелон 1000», но на меньшей глубине.

– На меньшей глубине не прокатит, – возразил я. – Тут слишком густо кишат патрульные торпеды. Пока будем пытаться пробить коридор, с правого фланга зажмут, а с левого берег.

– Надо пробовать. – Чучундра не собирался менять свое мнение.

– В каком смысле? – уточнил я. – Хочешь использовать крепость брони, дать тварям взрываться ближе? А если турбины вывернет?

– Есть предложения лучше? – не скрывая иронии, спросил Чучундра.

– Одно есть, – произнесла Чернуха. – Не поздно повернуть назад и укрыться в бухте.

Мне эта идея не очень понравилась.

– А потом что? – уточнил я.

Мне никто не ответил. Похоже, все пытались найти и другое решение. Но все же ответственность за огневые средства была у меня, и тут за мной будет последнее слово или последнее дело.

– Пожалуй, Чучундра прав, – признался я. – Чернуха, поворачивай точно на север, будем пытаться прорваться так, чтобы нами простреливались оба фланга.

– Там густо! – ответила она.

– Да везде густо. – Я со вздохом окинул взглядом мониторы.

– Вперед! – приказал Чучундра.

Я перевел ультразвуковое орудие в положение для стрельбы прямо по курсу, как мы делали при использовании тактической схемы «эшелон 1000», установил на него боевой профиль, позволяющий стрелять почти непрерывно, с интервалом в пять секунд, а ручку подключил к контроллеру малокалиберных ракет. К сожалению, на глубинах меньше километра это было не особенно эффективным ввиду слишком уж большой численности малоглубинных патрульных торпед, но ничего лучше мы все равно не могли предпринять. Каждый из нас понимал, что трудности носят временный характер, пока твари напирают со всех сторон, но стоит нам один раз прорваться, дальше будет намного проще за счет нашего подавляющего преимущества в скорости. Когда батиплан прет на ста пятидесяти узлах в коконе из пара, ни одна тварь не способна атаковать с кормы или с борта, а прикрыться с фронта у нас всегда хватит огневой мощи.

Такие проблемы всегда наблюдались при старте с берега, и решались они всегда одинаково, применением ракетно-бомбовых установок по тактической схеме «удар Альбиноса». Поддержка береговыми батареями дорогого стоила, но у островитян не было подобных огневых средств, так что мы оказались в непривычной и сложной боевой ситуации, из которой надо было выкрутиться, как можно скорее. В этом плане решимость Чучундры переть напролом я поддержал. Это называется оправданным риском.

Через минуту ультразвуковая пушка выбила всех тварей по кусу на дистанции в два километра, это позволило Чернухе разогнать батиплан до крейсерской скорости, из-за чего «Стрелки», пытавшиеся атаковать нас симметричными дугами с тыла, начали отставать. Но с фронта, за пределами ширины ультразвукового луча, тварей было очень много. Они заходили в атаку под углами порядка сорока пяти градусов к линии встречного курса и представляли серьезную опасность.

– Чучундра, ты мне нужен в стрелковом комплексе! – передал я по общей связи.

Его не надо было упрашивать, я знал, что он так и видит себя в кресле огневого пульта, с зажатой в кулаке ручкой управления гарпунной пушкой.

Он протиснулся в люк и глянул на меня вопросительно. В глазах у него горел ожидаемый задор.

– Пристегивайся! – велел я.

Чучундра беспрекословно занял некогда Ксюшино место и пристегнул ремень. Я знал, что он ждет от меня главного указания, из чего именно ему надо стрелять. Хотелось потянуть время, пощекотать ему нервы, но времени, к сожалению, не было, иначе мне бы вообще не понадобился второй стрелок.

– Энкодер на гарпунную пушку! – приказал я.

Глаза у Чучундры вспыхнули. Похоже, он был готов и малокалиберными ракетами пострелять, но скорострельное оружие, стреляющее тяжелыми активно-реактивными гарпунами, было пределом мечтаний любого охотника.

Он запнулся, завертел энкодер не в ту сторону, поэтому у него ушло на две секунды больше времени, чем ушло бы у меня, но это сказывался недостаток опыта.

– Есть контроль над гарпунной пушкой! – доложил он чуть севшим от волнения голосом.

– Принял. Добавь модификатор для стрельбы только с левого борта, я возьму правый, и будем лупить тварей, идущих любыми курсами близкими к прямому встречному. Малокалиберные ракеты я переключил на радарный профиль.

Это означало, что автомат управления огнем будет сам молотить ракетами по всем меткам, кроме попавших в прицел гарпунных пушек и ультразвукового орудия, а нам надо будет уничтожать тварей, прорвавшихся через этот заслон. В том, что они прорвутся, и их будет много, у меня не возникало сомнений.

– Твой сектор от трехсот до трехсот сорока пяти по полярным, – дал я последнее распоряжение. – Не будешь справляться, сразу дай знать, я не могу за тобой приглядывать.

– Не подведу, – коротко ответил Чучундра.

– Тогда в бой! Огонь по готовности!

Глава 29. «Победа»

Глубина, расчерченная координатной сеткой на мониторах стрелкового комплекса, полыхала изумрудными метками атакующих торпед, вспыхивала янтарем захваченных целей, ее рассекали рубиновые и васильковые трассы выпущенных нами снарядов. Так жарко не было за весь наш опыт охоты. Создавалось ощущение, что платформы каким-то образом поняли нашу задумку, наше превосходство, и теперь пытались нас уничтожить до момента активации импульсаров. Но это у меня нервы шалили, понятное дело.

На самом деле первые минуты боя в такой обстановке всегда самые сложные, потому что мы хоть и мчались на крейсерской скорости, но еще не закончили прорыв прибрежного полукольца, и много тварей оставалось по курсу. Однако в этот раз мне казалось, что перед нами торпеды не кончатся никогда. Хотя ультразвуковое орудие держало перед нами коридор длиной в два километра, но ширина его не превышала ста пятидесяти метров, и чем ближе к батиплану, тем уже.

Платформы еще во время нашего разведывательного обхода острова, по всей видимости, запомнили дальность действия и ширину луча, создав на основе этих данных весьма эффективную тактику обхода для подконтрольных торпед. Если раньше твари массово попадали в конус ультразвукового импульса и гибли с разорванными жабрами, то теперь они старательно расходились в стороны, но не хаотично улепетывали, а просто покидали опасную зону, тут же кидаясь в атаку с опасных углов, близких к встречному курсу, но не совпадающему с ним.

Автомат управления огнем, используя боевой профиль наведения по радарным биотехнологическим меткам, непрерывно лупил малоколиберными ракетами. Чтобы было удобнее различать, я их маркировал васильковым цветом, и они залп за залпом расходились широким веером, примерно на шестьдесят градусов по каждому борту. На мониторе каждые несколько секунд словно распускался яркий синий цветок, но даже такой плотности огня не хватало.

Мы с Чучундрой лупили гарпунами лишь по прорвавшимся тварям, но их тоже было не мало, и мы в буквальном смысле слова не снимали ног со спусковых педалей, не было даже возможности смахнуть стекающий на глаза пот. Гарпуны я маркировал рубиновым цветом, и они прошивали васильковые облака выпущенных ракет, подобно светящимся нитям.

Отстрелянные ракетные кассеты вылетали из бункера одна за другой, и когда они закончились, мне пришлось оставить Чучундру в огневом комплексе одного, а самому, как более физически сильному, рвануть в арсенал, чтобы набить бункер свежими кассетами. Гарпуны, к счастью, расходовались с меньше интенсивностью, но их боекомплект я тоже восполнил.

Пока с этим возился, меня не оставляла мысль, что Чучундра не справляется, но молчит об этом, мол, нас уже зажимают, и момент упущен.

– Чучундра, как обстановка? – спросил я, не в силах больше оставаться в неведении.

– Твоя помощь не помешает, но держусь.

– Еще полминуты! – пообещал я, закидывая в бункер недостающие кассеты с гарпунами.

Нам катастрофически не хватало людей. Хотя бы для дозарядки огневых систем. Это было очевидно – втроем мы критически не справлялись. Но попытка подготовить команду хотя бы для таких простых задач, наткнулась на глубокое непонимание со стороны руководства базы. Они готовы были оставить нам мужчин-добровольцев, но только после того, как сами покинут остров. Вряд ли это было связано с присущим людям страхом перед биотехами, как раз у аборигенов он был выражен слабо и носил исключительно рациональный характер. Скорее тут проявлялись какие-то, не всегда нам понятные, особенности устройства здешнего социума. Но, так или иначе, пока это работало против нас.

Я ввалился в отсек огневого комплекса, прыгнул в кресло и пристегнулся. Обстановка на мониторах оставляла желать лучшего, но Чучундра действительно справлялся, причем, не забыл снять модификатор, отделяющий управление пушкой левого борта от управления пушкой правого борта, и гвоздил торпеды из двух стволов, выставив микшер на шестьдесят процентов участия автоматики. Похоже, на стрелковом симуляторе он занимался больше, чем я от него ожидал.

Но все же нас зажимали. За истекшие четыре минуты боя мы на маршевом промчались по дуге полных десять километров и отдалились от берега на пять. Платформа, которую мы выбрали своей первой целью, росла в двенадцати километрах от берега, но мы могли атаковать ее только с расстояния в четыре километра. И дело было не в дальности боя турбинными ракетами, она была намного больше, а в скорости наших снарядов. Дело в том, что за две минуты, пока твари боевого охранения будут пребывать в параличе, турбинная ракета может преодолеть максимум пять километров, но для гарантии мы решили, что четыре. Нам ам для выхода на огневую позицию требовалось отмахать еще полных семь километров, а на это понадобится почти три минуты. Это продержаться почти столько же, сколько уже продержались, и лишь после этого можно дать диспетчеру команду на активацию импульсара.

– Придется потратить две турбинных ракеты! – передал я по общей связи. – Иначе не прорвемся. Чернуха, выйди на эшелон точно посередине между дном и поверхностью океана.

– Выхожу! – ответила Чернуха и завела батиплан в пике.

Я за это время принял на свою ручку управление турбинными ракетами и взял на прицел сначала середину левой напирающей стаи, затем середину правой.

– Чучундра, прикрой ракеты! – приказал я. – Они должны рвануть только по моей команде, не раньше!

Он не ответил, но я понял, что он все сделает верно, просто работа с гарпунной пушкой требовала от него такой концентрации внимания, что не до формальностей.

Я синхронизировал обе ракеты для пуска с одного нажатия на педаль и пальнул ими одновременно.

– Чернуха, глубина сто! – выкрикнул я сразу после пуска.

Она тоже не ответила, но нас вдавило в кресло перегрузкой, а цифры показания глубиномера начали стремительно уменьшаться. Чучундра прижал ногой пусковую педаль и не отпускал, лишь меняя ручкой точку прицеливания. Вылетела за борт одна опустевшая кассета, вторая, третья…

И тут изображение на мониторе пошло рябью. Я сжался, ожидая, что взрывам с батиплана сорвет защитный кокон из пара, и мы опять врубимся носом в плотную воду, но Чернухе каким-то чудом удалось удержать баланс между скоростью, крутизной маневра и напором ударной волны.

Две турбинных ракеты ухнули знатно, разметав тварей и вызвав волну вторичных детонаций, я тут же переключил ручку на контроль гарпунной пушки, а автомат управления огнем отстрелял две последних кассеты с малокалиберными ракетами.

– Прорвались! – воскликнула Чернуха. – Впереди боевое охранение!

– Чучундра, еще минуту прикрой, – попросил я. – Перезаряжу бункер.

Домчавшись до арсенала, я накидал в подающую систему снаряженных кассет, вернулся обратно в кресло за огневым пультом и произнес:

– Чучундра, в рубку! Свяжись с диспетчером! Скоро потребуется активация импульсара.

– Справишься? – уточнил он.

– Дьявол! – глянув на показания радара, ответил я. – Чернуха, переведи диспетчера базы к нам на общую связь. Мне не справиться одному, не могу отпустить Чучундру в рубку.

Обстановка стала получше, но пока оставалась критической. Используя все огневые средства разом, нам удалось расчистить достаточное пространство, чтобы выйти на оперативный простор, оставив основную орду торпед позади, но со стороны боевого охранения на нас устремились новые твари.

Совсем не так я себе представлял нашу атаку. Ну, думалось, мы прорвемся через береговые патрули, займем позицию, дождемся активации импульсара, затем пальнем ракетой, и домой. Но все куда жестче получалось, совсем не как в море. Стоило нам прорвать первую волну береговых патрулей, мы столкнулись с новой волной торпед со стороны боевого охранения платформы. И это было плохо, потому что в своих расчетах мы принимали радиус боевого охранения за одну милю, а тут оно начало вытягиваться в нашу сторону, подобно гигантскому щупальцу, тогда как нам еще больше минуты нужно было переть на маршевом до намеченной огневой позиции. Если оно вытянется и достигнет нас, часть тварей выйдет из зоны поражения импульсаром, их не парализует, и они получат возможность перехватить нашу ракету на старте. Ситуацию хуже этой трудно было придумать, и я поделился опасениями по общей связи, забыв, что на этой волне уже сидит диспетчер базы.

– Вы хотите отменить операцию? – заволновалась она.

– Нет, – ответил Чучундра. – Мы уточняем тактику.

Посовещавшись, решили переть дальше. У нас оставался всего один вменяемый выход – преодолеть яростное сопротивление торпед, войти в зону поражения импульсара, и пальнуть в платформу с более короткой дистанции, чем думали изначально.

Мне пришлось еще раз забить бункер свежими кассетами, а затем мы уже с Чучундрой дали тварям прочихаться из двух стволов. Но к концу решающей минуты ракетные кассеты опустели снова, а отправиться в арсенал я уже не мог. Нас так теснили, что огневым средствам самым натуральным образом не хватало скорострельности.

Наконец гарпуны в бункере тоже кончились, и мы остались вообще безоружными, с одной ультразвуковой пушкой. Пришлось мне снять ее с боевого профиля, подключить к ручке и начать прицельно бить по ближайшим тварям. Кардинально это уже не могло изменить ситуацию, но могло сэкономить драгоценное время.

– Сможешь, как я? – спросил я Чучундру.

– Постараюсь, – ответил он.

Я перебросил управление ультразвуковым орудием на его пульт, а сам рванул в арсенал. Но едва я закинул в бункер три кассеты, как ощутил сначала один толчок, затем еще два посильнее. Это означало, что нас успешно торпедируют, хотя пока издалека.

– Я в арсенале! – успел выкрикнуть я, зная, чем чреваты близкие взрывы при ходе на маршевом.

Не хотелось получить травму, как у Бодрого, если ударной волной разрушит паровой кокон, но на свой страх и риск я все же забил бункер полностью и выскочил в коридор. Но тут меня конкретно с ног сбило. К счастью, это был не взрыв, это Чернуха, умница, сбросила ход, а меня просто швырнуло на палубу силами инерции, из-за чего люк, ведущий в отсек стрелкового комплекса, остался позади, а я кувырком ввалился в рубку управления и камбалой шлепнулся позади кресла Чернухи.

– Двадцать секунд до огневой позиции! – сообщила она.

К счастью, тренировки под руководством Вершинского не прошли даром, это всех нас привело в отличную физическую форму. Мне удалось сгруппироваться, и хотя локти я изрядно побил, но кости остались целы. Улучшив момент, я прыгнул в кресло второго пилота и пристегнулся. Чернуха тут же вывела батиплан из маршевого режима, так как избежать повреждения кокона мы уже не могли. Оставалось надеяться на броню из реликта.

– Мы на огневой позиции, – произнесла Чернуха. – Можно стрелять.

Когда батиплан стабилизировался на маневровых турбинах, нас пару раз не слабо шарахнуло, датчик сонара сразу вышибло, но остальное пока работало. Я выскользнул из кресла и бросился на помощь Чучундре в стрелковый комплекс. На ходу меня снова сбило с ног, а когда я оказался за огневым пультом, обстановка на мониторах была безрадостной. Ни о каком «стрелять» речи не было, потому что встречным курсом на нас напирало не меньше сотни торпед, и они бы сразу перехватили ракету, если бы я ее выпустил.

Но вдруг все изменилось. Метки на мониторе радара не исчезли, но перестали двигаться, замерли, как светлячки в степной траве. До меня дошло, что когда Чернуха сообщила о выходе на огневую позицию, диспетчер восприняла это как команду активировать импульсар. Тварей парализовало, и у нас теперь две минуты до того, как они снова смогут атаковать.

Не теряя ни секунды, даже не пристегиваясь, я взял управление турбинными ракетами и, прицелившись в изумрудную каплю платформы, выстрелил два раза подряд, для гарантии. Рубиновые трассы устремились к цели, их некому было перехватывать на траектории. Затем мы с Чучундрой принялись лупить гарпунами и ультразвуком во все, что имело радарную метку, а Чернуха развернула батиплан на маневровых турбинах, врубила маршевый и мы помчались в коконе из пара среди неподвижных туш, висящих между дном и поверхностью океана.

Мы неслись к берегу на полном ходу с той же скоростью, с какой ракеты рвались к цели. Им надо было преодолеть дистанцию в четыре километра, на это у них уйдет меньше двух минут, мы специально так рассчитали для гарантии попадания, а мы за полных две минуты паралича успеем пройти пять километров из восьми, отделяющих нас от берега. Два с половиной километра в минуту, если гнать по прямой, а выписывать дуги у нас не было ни малейшей необходимости.

Я не отрывал взгляда от рубиновых нитей, и, наконец, они ударили в изумрудную каплю платформы и погасили ее.

– Есть! – закричал я. – Есть попадание! Платформе конец!

– Поздравляю, – довольным тоном отозвалась диспетчер базы.

Меньше всего мы нуждались сейчас в ее поздравлениях. За две минуты «Толстозадый» пронзил пять километров под водой, и от входа в бухту нас отделяло теперь три километра. Это чуть больше минуты пути. Но торпеды начинали выходить из паралича. Те, кого на пути к платформе мы оставили за кормой, теперь атаковали нас встречным курсом.

– База, ультразвук! – выкрикнул я, вспомнив, что «ворота» защищены мощными ультразвуковыми орудиями, бьющими почти на три километра.

– Рано! – тут же дала отбой Чернуха. – Мы на пределе действия пушек, пальнут один раз, нам не помогут, а потом надо ждать перезарядки.

Она была права, и я предпочел заткнуться. Пришлось снова перебросить нашу ультразвуковую пушку на боевой профиль, а мы с Чучундрой принялись молотить гарпунами и торпедами, стараясь расчистить себе путь. Это дало возможность продержаться до входа в зону уверенного залпа с берега.

– База, огонь! – приказала Чернуха.

Мониторы заволокло зеленым маревом, мощного ультразвукового импульса и мы оказались в коридоре из дохлых тварей, ширина которого составляла около двухсот метров.

– Открыть «ворота»! – произнесла Чернуха. – Держитесь, перехожу на маневровый режим!

Я едва успел пристегнуться, мы выскочили из кокона, затем стабилизировались и вошли в бухту. «Ворота» за нами закрылись, а Чернуха перевела батиплан в надводное положение. Мы с Чучундрой выбрались через шлюз на броню и увидели, что на берегу собралось несколько сотен женщин разного возраста, причем, в одежде для внутреннего пользования.

«Перестали соблюдать маскировку, – подумал я. – Поняли, что долго на острове не останутся».

Нам махали и мы помахали в ответ. Я подумал, что теперь темно-синяя форма будет вызывать у аборигенов большее уважение.

Чернуха подогнала батиплан к пирсу и мы ошвартовались так же, как делали это в Мраморном море, привязав концы за скобы внутри шлюза. Я заметил, что через толпу к нам пробирается Айрен. Из шлюза выбралась Чернуха, смахнула рукавом пот со лба и уселась прямо на композит пирса. Мы все устали так, что словами не передать, а я еще и локти зашиб изрядно.

Наконец, Айрен до нас добралась и спросила:

– Вторую платформу когда будете убивать? Сразу или после обеда?

Мы не выдержали и рассмеялись. Айрен с минуту не могла понять, что нас так развеселило, но мы ей объяснили, дескать, на сегодня подвигов хватит. Так же мы до нее донесли, что совершенно необходимо подготовить минимум двух крепких мужчин для работы в арсенале, заряжать огневые системы по мере сброса отстрелянных кассет. И еще нам бы надо все же обеспечить сброс с баллистика недостающего оборудования, а именно автоматических ракетно-бомбовых установок, какие выручали нас в Крыму.

Айрен выслушала, связалась с кем-то по коммуникатору и долго говорила по-английски. Наконец кивнула, сунула коммуникатор в подсумок и сообщила:

– Командир базы впечатлена вашей сегодняшней работой и разрешит сбросить груз, но не людей.

– Людей у вас достаточно. Можно позаимствовать?

– На это меня тоже уполномочили. Мы займемся подбором добровольцев для вас.

– Ну и прекрасно, – произнес Чучундра и забрался в шлюз, чтобы запереть внутренний люк командирским кодом. Затем выбрался на пирс и добавил: – А теперь нам надо как следует отдохнуть.

Глава 30. «Догадка»

После победы над донной платформой, отношение островитян к нам заметно изменилось в лучшую сторону. Вообще их поведение изменилось. На протяжении не менее пяти поколений обитатели базы старались не афишировать свое пребывание на острове, выбирались наружу лишь при серьезной необходимости, небольшими группами, одевшись в набедренные повязки и бусы, боялись, что мы свяжемся со своим руководством и сообщим, что остров не пуст, а полон симпатичных молодых женщин.

Думаю, в первую очередь именно в этом было дело – в неком глубоко укоренившемся страхе стать жертвами мужского насилия в случае высадки на остров любой многочисленной группы, состоящей из мужчин. Почти наверняка этот страх не был абстрактным, а имел под собой серьезную почву в виде некогда происходивших событий. Иначе бы он не закрепился на более чем сотню лет. Но расспрашивать об этих страницах истории острова всем нам казалось бестактным.

После уничтожения платформы нас на берегу встречали сотни человек, не маскируясь, нам разрешили выйти на связь и запросить необходимое оборудование и вооружения для дальнейшего штурма пролива. Но главное, с нами разрешили общаться не только мужчинам, но и женщинам, у кого это не было связано с выполнением непосредственных служебных обязанностей. Всего за пять дней после громкой победы в глубине океана у нас появились друзья и даже последователи.

Чернуха заметила, что активная подготовка к переселению на материк, в ходе которой состоялась экспедиция в баллистический порт, было отремонтировано несколько гравилетов и даже начата постройка самодельного транспортного модуля для перевозки большого числа людей, как-то тихо сошла на нет.

На третий день после уничтожения донной платформы, ближе к полудню, в связи со отменой запрета на разведение открытого огня в прибрежной полосе, мы втроем с Чернухой и Чучундрой развели костерок и решили запечь рыбу выловленную поутру в бухте. Способ приготовления был старый, опробованный, мы так еще в поселении запекали выловленную ставридку – нанизываешь потрошенные тушки на палочки и втыкаешь в песок вокруг костра. Если рыбешку над огнем повесить, выходит плохо, потому что жир с нее капает на угли, вспыхивает, и это делает жар нестабильным, рыба местами подгорает, местами недостаточно пропекается. Если же втыкать ее сбоку от огня, тушки пропекаются идеально, с румяной корочкой и нежным мясом.

Перед выходом на связь с Вершинским мы хотели составить список необходимого, чтобы запросить сброс с баллистика, соврав, что мы взяли контроль над боевым профилем лазерной батареи и теперь можем прикрыть контейнеры от биотехнологических ракет. Но разговор сразу пошел не в ту сторону.

– Мне кажется, островитянки нас надули, – поделилась соображениями Чернуха, раскладывая готовую рыбу на расстеленные пальмовые листья.

– В каком плане? – удивился Чучундра.

– Ну… – Чернуха отломила кусочек мяса, с которого капнул золотистый жир, и подула, чтобы остудить. – Ради чего мы взялись уничтожать платформы?

– Это приказ Хая, – резонно заметил я.

– Верно. – Чернуха с наслаждением отправила кусочек мяса в рот и заела кусочком хрустящей корочки. – Но почему именно эти платформы?

– Чтобы помочь аборигенам покинуть остров, – с задумчивым видом ответил Чучундра.

– И зачем оно нам? – Чернуха улыбнулась.

– Чтобы они освободили базу, отдали бы нам контроль над лазерной батареей и всеми ресурсами, мы бы тогда могли высадить десант и создать тут свой форпост, – ответил я.

– Именно! – Чернуха облизала палец и отломила еще кусок рыбы. – Мы помогаем им убраться на материк, чтобы прибрать себе остров со всеми ресурсами.

– Считаешь это аморальным? – не скрывая иронии, спросил Чучундра.

– Я? – Чернуха театрально направила себе в грудь указательный палец. – Нет. Я считаю, что нами ловко и удачно манипулировали.

Я начал догадываться, к чему она клонит, и мне сделалось не по себе. Действительно, имелась вероятность, что нас использовали, подловив на страхе перед биотехами и на желании прибрать к рукам чужой ресурс. И мы, похоже, попались.

– Хочешь сказать, что они соврали о желании перебраться на материк?

– Ну… – Остудив рыбешку, Чернуха начала откусывать от нее зубами, продолжая говорить с набитым ртом. – Не то чтобы соврали, но грамотно расставили акценты. Им нужен свободный путь на материк, для этого нужно уничтожить платформы, чтобы можно было гонять на гравилетах через пролив. Но это не значит, что они собираются освободить подземелье и передать нам инфраструктуру со всеми потрохами. Зачем? Им ведь просто нужна свежая кровь, не более того. Точнее свежая сперма, чего уж лукавить. С их численностью они могут легко создать колонию на материке, там привлечь к размножению других мужчин, основать несколько чистых генетических линий, а на острове оставить, ну, как бы метрополию, руководство, столицу. Ну, вы поняли.

Мы поняли.

– Разделив контингент, они многое выигрывают, – согласился Чучундра. – С одной стороны, обеспечивают свое присутствие на материке, пусть и в одной из самых безлюдных его частей. С другой стороны, оставляют за собой мощную инфраструктуру, возможность прикрыть материковую колонию в случае каких-то конфликтов. Невозможность покинуть остров была для них серьезной проблемой. Но если мы ее решим, если они смогут отправлять на материк и с материка любое количество людей, когда захотят, они смогут занять доминирующее положение в этом регионе.

– С учетом того, что их полторы тысячи, а плотность населения в здешних джунглях и до войны была очень низкой, то да, – согласился я. – Но в связи с этим у нас могут возникнуть большие проблемы.

– С чего бы? – Чучундра напрягся.

– С того, что когда мы расчистим пролив, мы станем им не нужны, – подхватила мою мысль Чернуха. – Более того, мы станем представлять для них опасность. Им ничего не помешает нас перебить. Ксюшу они избавили от неуязвимости, против реликтовой брони у них есть оружие.

Мы помолчали, уплетая рыбу.

– Вряд ли островитяне на это пойдут, – произнес после паузы Чучундра, вытирая жирные пальцы о пальмовый лист. – Хай знает, где мы…

– И что? – Я поднялся и направился к кромке воды, чтобы помыть руки. – У них под контролем батарея лазерных пушек. Никто не сможет ничего сбросить с воздуха без их ведома. Они собьют и десант, и бомбы. Да еще и донные платформы будут колотить ракетами. Мы ведь не все уничтожим.

– Верно, – поддержала меня Чернуха. – Водным же путем сюда не попасть. Слишком много тварей вокруг острова. Даже на «Толстозадом» мы едва сюда добрались, а на обычных кораблях вообще не получится.

– Вот, дьявол! – выругался Чучундра. – Действительно, стройная картинка. Сначала они избавляют Ксюшу от реликта, чтобы на нашей стороне не было экзота…

– Думаю, нет, – перебил его я. – Не в этом дело. Ксюша для них не представляла угрозы, потому что у них копья с наконечниками из минерала.

– Они ее не обезопасили, а вывели из строя, – предположила Чернуха. – Не потому, что она экзот, а пользуясь тем, что она экзот. Они вывели ее из боеспособного состояния, прекрасно зная, что после рекомбинации она быстро в себя не придет. И Бодрого они взялись лечить не из альтруизма, а чтобы у них было двое заложников. На случай, если с нами возникнут проблемы, у аборигенов останется козырь в рукаве не только в виде лазерных пушек, но и в виде двух наших товарищей, находящихся внизу, в медицинском модуле.

– Стройная картинка, – повторил Чучундра. – Сначала они сделали вид что изо всех сил хотят на материк, начали имитировать кипучую деятельность, но когда дело пошло, свернули работы по строительству транспортного челнока. Они и маскироваться перестали. Скрытность имела смысл, только пока они были зажаты на острове. Но если мы уничтожим три платформы, аборигены смогут контролировать не только небо, но и путь на материк.

– И что делать? – Я вернулся к костру и вытер мокрые руки о пальмовый лист. – Как-то очень уж сильно расклад не в нашу пользу.

– Погодите. – Чернуха задумалась. – Кое-что в этой картинке не вяжется.

– Что именно? – Я покосился на нее, садясь на просоленное бревно у костра.

– Их маскировка. Какой смысл ходить в набедренных повязках, если островитянки контролируют небо лазерной батареей? Ну, узнает кто-то, что тут живут люди. Да пусть даже женщины. Ну, захочет кто-то сюда попасть, что-то или кого-то себе присвоить. Как он это сделает? Морем? Немыслимо. С воздуха? Донные платформы и лазерные пушки. То есть, никак. Но островитянки не стали бы выдерживать такой серьезный режим маскировки, если бы в нем не было серьезной необходимости.

– Ха! – Чучундра почесал макушку. – Это очень логично. Значит, в их обороне есть какой-то изъян. Но после того, как мы грохнули платформу, они маскироваться перестали. Значит, их неуязвимость повысилась. В чем прикол?

– Мы чего-то не видим прямо у себя под носом, – пробурчал я. – Чего-то важного. Но в качестве рабочей версии надо предположить, что на остров как-то можно было попасть, иначе в маскировке не было смысла.

– А теперь нельзя, что ли? – Чернуха нахмурилась. – Все изменилось, когда мы убили одну платформу. Сразу. Нас уже встречали без маскировки, толпой. Я не пойму, как это может быть связано.

– Да. Загадочка, – констатировал Чучундра. – Разгадать бы ее. Но как? Сами-то островитяне вряд ли поделятся.

– Думать надо, – произнес я. – Более чем уверен, что у нас есть все данные для анализа, но мы неправильно их используем. Одна идея у меня есть.

– Колись! – Чернуха придвинулась и села у моих ног на песок.

– Остров в длину намного больше, чем в ширину, – пояснил я. – При этом нас бы не просили убить платформы в проливе, если бы лазерная батарея добивала до материка. Они бы сами себя спокойно прикрыли из пушек и летали бы куда хотят. Чучундра, выведи карту на свой коммуникатор, надо прикинуть расстояния.

Чучундра с крайне заинтересованным видом вывел на монитор коммуникатора карту острова и разметил ее линейками.

– Смотрите. – Я ткнул пальцем в показания. – Ширина залива двадцать два километра. Плюс от базы до пролива еще двадцать семь километров. Итого, от лазерной батареи до материка сорок девять километров, но возьмем с запасом на перекрытие суши. Пусть будет пятьдесят два километра. Если бы лазерные пушки могли сбивать ракеты на таком расстоянии, наша помощь аборигенам бы не понадобилась. Они бы прикрылись батареей и перебрались на материк.

– Логично, – согласился Чучундра.

– Теперь измерим длину острова с севера на юг. Она составляет семьдесят семь километров! То есть, батарея гарантированно не может прикрыть южную часть острова. Я думаю, она лупит километров на тридцать. Иначе бы перекрывала пролив.

– Точно! – Чернуха кивнула. – Это факт, причем важный для нас. Но не понимаю, как он может объяснить резко изменившееся поведение островитянок после гибели первой платформы?

– Думать надо, – уклончиво ответил я. – Но давайте будем продвигаться постепенно, от факта к факту. Есть факт, что аборигены до убийства платформы соблюдали режим жесткой маскировки.

– Дьявол! – воскликнула Чернуха. – Ты прав. Они маскировались, потому что их лазерная батарея не прикрывает весь остров, и на юге кто угодно может высадиться с воздуха, не попав под лазерные лучи.

– Фиги с две, – возразил Чучундра. – Мы не смогли сбросить груз с баллистика, но сбили его не лазерами. Донные платформы никому не дадут тут ничего сбросить, с батареей или без.

– И за каким дьяволом тогда вообще нужна батарея? – осторожно спросила Чернуха.

– Ну, от биотехнологичсеких ракет… – предположил Чучундра.

– Бред! – тут же воскликнул я. – Айрен рассказывала, что укрепления и лазерную батарею военные построили задолго до первых нападений на людей со стороны биотехов. Укрепления и пушки создавались для отражения возможной атаки экзотов с воздуха. К моменту нападения тварей на поверхности уже не было никакой инфраструктуры, только муляжи зданий. Их и накрыло потом ракетами.

– Ну, вот тебе и ответ. – Чучундра пожал плечами. – Долговязый прав, батарею строили против экзотов. Потом донные платформы начали палить во все, что движется, и после этого десантироваться на остров стало невозможно. Ни на север не сбросить ничего, ни на юг. Из-за ракет, не из-за лазеров.

– Но не смотря на это аборигены соблюдали суровые правила маскировки. – Я покачал головой. – Что-то тут не сходится, Чернуха права.

– Они не доверяли платформам, – едва слышно прошептала Чернуха.

– Что? – Я вскочил с бревна. – Что ты сказала?

– Островитяне не доверяли платформам, – повторила Чернуха. – Они были уверены, что кто-то из людей может отдавать платформам приказы. Островитянки живут с идеей, что кто-то способен приказать платформам не стрелять, чтобы высадить десант, захватить базу, изнасиловать женщин и сделать рабами.

– Ни фига себе! – воскликнул Чучундра. – Разве такое возможно?

– Когда-то точно было возможным, – произнес я. – Пока у платформ мозги не съехали набок. Люди создали биотехов против экзотов, и могли биотехами управлять.

– Все ясно! – Чернуха тоже встала на ноги и отряхнула штаны от песка. – Когда мы прибыли, у островитян были подозрения, что мы способны управлять биотехами. Мы слишком бодро рассказывали о победах в морских глубинах.

– Точно! – Чучндра оживился. – Они думали, что мы можем дистанционно обезвредить платформы на юге острова и сбросить туда массированный десант. Поэтому островитяне не стреляли по ракетам, атакующим наши грузовые контейнеры. Хотели увидеть, как мы сами это остановим, чтобы спасти груз.

– Так, стоп! – Чернуха задумалась. – Но мы же не остановили. И мы запускали аэростат, чтобы проверить…

Она осеклась.

– Именно! – Я поднял указательный палец. – С точки зрения островитян мы запускали аэростат, чтобы проверить, насколько эффективно лазеры способны сбивать биотехнологические ракеты.

– Наши, на их взгляд, биотехнологические ракеты, – добавил Чучундра. – Островитяне были уверены, что мы прощупываем средства их противовоздушной обороны, а не пусковые средства платформ. Только когда нам пришлось убить платформу, вместо того, чтобы отключить ее, аборигены поняли, что мы не способны управлять тварями. Тогда их поведение резко изменилось.

– Очень похоже на правду, – согласилась Чернуха.

– Из этого можно сделать очень важный для нас вывод, – добавил я. – Островитяне либо сами умеют управлять биотехами, или видели, как уже после первых нападений, кто-то ими управлял. Иначе откуда такая уверенность, что это возможно?

– Нет. – Чернуха задумалась. – Если аборигены умеют управлять платформами, они не просили бы нас их уничтожить. Если бы они видели, как кто-то управляет платформами, остров был бы захвачен этими умельцами.

– Пожалуй. – Я кивнул. – Но есть и третий вариант.

Чучундра с Чернухой заинтересованно глянули на меня.

– Аборигены могут знать, как это делается, но сами этого сделать не могут, – с довольным видом пояснил я.

– Ты хочешь сказать, что платформы управляются не с программатора, как торпеды и мины, а как-то иначе? – уточнил Чучундра.

– Конечно, – спокойно ответил я. – Программаторы у аборигенов есть, но управлять они могут только личинками. Почему? Потому что взрослых торпед сразу берут под контроль платформы. Значит, платформами они управлять не могут.

– Возможно, платформами вообще нельзя управлять, – прикинула Чернуха.

– Можно, – уверенно заявил я. – По нескольким причинам. Во-первых, если было бы невозможно, аборигены этого бы не боялись, не маскировались и не проверяли бы нас на вшивость. Во-вторых, как военные управляли платформами?

– Как по-твоему? – напрямую спросил Чучундра. – Есть предположения?

– Есть, – ответил я, не скрывая улыбки. – Думаю, что программатор платформы является частью ее тела. Смотрите. Вот, военные, им надо установить биотехнологическое заграждение против экзотов. Что они делают? Вываливают запрограммированных личинок в море? Вариант. Наверняка, поначалу так и делалось. Но куда эффективнее создать донную платформу с огромным мозгом, с разветвленной сетью нейрочипов, запрограммировать ее на контроль всего боевого охранения, внедрить ей в мозги тактику, стратегию, причем, централизованною, с системой самообучения. Это несоизмеримо эффективнее, чем программировать каждую торпеду, которая взорвется, и всем ее навыкам конец. Фигня это. Навыки, тактику, стратегию, представление об акватории и структуре боевого охранения нужно хранить не в мозгах торпед и земноводных тварей, которые гибнут сотнями при атаках экзотов, а централизовано, в мозгах донных платформ, срок жизни которых огромен. Более того, они не только долго живут, но и могут обмениваться опытом, наверняка.

– Ты гений! – Чернуха чмокнула меня в щеку. – Это многое объясняет. Если программатор является частью тела платформы, то военные активировали личинку, та подрастала, выращивала программатор, затем военные его активировали, вводили программу, и дальше платформа сама начинала создавать себе боевое охранение. Она брала взрослые торпеды под контроль, те носили икру мин и вспомогательных биотехов. По тому же принципу формировались патрульные стаи.

– Погодите! – Чучундра ее остановил. – А если надо перепрограммировать платформу? Как военные это делали? Как прорваться через боевое охранение?

– Ты иногда умный, – ответил я. – А иногда тупой. Айрен же сказала, биотехи не нападали на людей. Любой боевой пловец мог спокойно добраться до программатора любой платформы.

– Потом начали нападать, – добавила Чернуха. – И все, уже никто не мог взять контроль над донной платформой. Но островитянки знают о наличии программатора у платформ, поэтому боялись, что и мы знаем, пока не убедились в обратном.

Чучундра насупился. У меня в голове возникла еще одна важная мысль.

– Хай не знает о программаторах, – озвучил я ее.

– Откуда уверенность? – насторожилась Чернуха.

– Из-за реликта, – пояснил я. – Если бы Хай знал, что подобравшись к платформе вплотную, можно взять ее под контроль, он бы не приказал нам с Чайкой убить платформу, выросшую на отмели у руин Одессы. Он бы приказал ее перепрограммировать, и мы бы получили власть над всем ее боевым охранением и патрулями. Обычному боевому пловцу намного проще убить платформу, чем взять ее под контроль. Но пловцу с реликтом в крови ничего не мешает добраться до программатора.

– Ага. Пока экзот будет возиться с программатором, торпеды навалятся толпой и вышибут его из периода. – Чучундра рассмеялся.

– Это если у экзота нет наруча, как у Чайки, – парировал я. – А так, если Чайку выбить из периода, наруч сделает новое вливание, и вперед. Но мы даже без наруча добрались до платформы. Я просто готов был сам ей сделать вторую инъекцию, а двое одновременно из периода не вылетят.

– Почему же экзоты не поступали, как вы? – удивленно спросила Чернуха. – На видео земноводные их массово вышибали из периода.

Я насупился. Слишком хорошо знал ответ. Впрочем, ничего не мешало его озвучить, и я сказал:

– Экзоты не помогали друг другу, потому что в них не осталось ничего человеческого. Никто из них не стал бы делиться своим реликтом с другими.

Чучундра с Чернухой притихли. Мои слова произвели на них серьезное впечатление. Мы уселись рядышком у догорающего костра и принялись доедать еще теплую хрустящую рыбу.

– Рядом с платформой торпеды не атакуют, – произнес я в тишине, нарушаемой лишь шелестом пальм над головой и плеском волн о песок. – Мы с Чайкой подобрались к платформе вплотную, и Чайка убила тварь обычным ножом.

– Зарезать платформу, это за гранью, конечно, – поделился эмоциями Чучундра. – Ты ее видел совсем вблизи?

– Да. И торпеды не взрываются рядом с ней, боясь повредить. Так что с программатором можно копаться как угодно долго. «Кальмары» могут напасть, но под реликтом это не важно, у них слишком маленький заряд, чтобы выбить из периода.

– Реликта у нас больше нет. – Чернуха глянула на меня.

– Ну, как нет… – понизив голос, ответил я. – А броня «Толстозадого»?

– Дьявол… – прошептала Чернуха. – Кажется, я знаю, почему островитянки отобрали у нас весь реликт, включая тот, что в крови Чайки, и который в тебе был.

– Они бы и батиплан у нас отобрали, если бы им не нужно было наладить сообщение с материком. – Я кивнул. – Но батиплан они теперь не отнимут, они знают, что мы умеем убивать тварей, но не умеем брать над ними контроль.

– Но мы не можем разрушить броню «Толстозадого», – уверенно заявил Чучундра. – Это не в наших интересах. И без санкции Хая, тем более.

– Хай о нашей догадке пока ничего не должен знать, – сказал я. – Вот, если получится, тогда подумаем, как быть и как ему это подать.

– Что получится? – Чучундра вытаращился на меня.

– Взять под контроль платформу. – Я откусил кусок рыбы и принялся его сосредоточенно жевать. – Но без реликта. Реликта с нас точно хватит.

– Но как тогда? – спросила Чернуха.

– Зачем нам реликт, если есть импульсары? – с набитым ртом ответил я.

– Парализовать боевое охранение и за две минуты запустить программатор? – Чучундра вытаращился на меня.

– Не за две, – ответил я, проглотив кусок. – Говорю же, торпеды не смогут атаковать рядом с платформой. Если до нее добраться, дальше все. Как в домике.

– Погоди… – Чернуха задумалась. – Ты был совсем рядом с платформой. Там есть что-то похожее на программатор?

– Мне тогда было не до красот, – ответил я. – Я задыхался. Под реликтом это адское страдание. Словно ты каждый миг умираешь, снова рождаешься и умираешь снова. Я хорошо помню якорные жгутики и рты, пожирающие планктон.

– Нарисовать сможешь? – спросила Чернуха.

– Из меня еще тот рисовальщик. – Я отмахнулся.

– Схематично?

– Ну, схематично смогу.

Глава 31. «Снимок»

Ночью мы с Чернухой, наконец, остались вдвоем. Ксюша с Бодрым не поднимались в жилой модуль, ночевали в медицинском, а Чучундра изъявил желание «поработать на огневом пульте в режиме симулятора для наработки автоматизма». Думаю, это был предлог, чтобы оставить нас с Чернухой одних. И мы оба были благодарны ему за это.

Сначала мы с удовольствием помылись в душе, словно снимая с себя слоями накопившееся нервное напряжение, обнажая ту взаимную нежность, которая вызывала во мне бурю эмоций каждой ночью, проведенной в «воздушном замке». Мир опять отодвинулся, и я вновь ощутил к Чернухе притупившееся было влечение, еще более сильное, чем на берегу Азовского моря, когда она без стеснения стояла передо мной обнаженной.

Я наслаждался запахом ее кожи и волос, а она замирала от каждого моего поцелуя, словно боясь спугнуть так неожиданно случившееся с ней счастье. Я донес ее на руках до кровати, и мы надолго слились друг с другом. Нам некуда было спешить, и никто из нас не хотел приближать развязку. Мы пили друг друга маленькими глоточками, как мудрый путник у прохладного родника, получая наслаждение от каждого, не спеша наполнить желудок.

А потом мы лежали рядом, рука в руке, и как дурачки пялились в потолок, блаженно при этом улыбаясь. Говорить не хотелось, не хотелось двигаться, а больше всего не хотелось разнимать рук. Я вдруг очень остро ощутил ценность момента, понимая, насколько мимолетным может он оказаться. Как я мечтал о близости с Ксюшей, как наслаждался ей, когда все случилось, как строил планы! И как все не по плану закрутилось, и как все грустно закончилось. Но с Чернухой расставаться для меня было бы намного больнее, чем с Ксюшей, я это отчетливо осознал именно сейчас. Ксюшу я хотел, хотел с детства, мечтал о ней, меня влекло ее тело, мне нравилось ей любоваться, особенно когда она целилась и стреляла, но в моих чувствах к ней дружеская составляющая играла не меньшую роль, чем любовная, может даже большую. С Чернухой все было иначе. С ней мне не хотелось стоять спина к спине у мачты, вдвоем против тысячи врагов. Мне не хотелось ее ни от кого и ни от чего защищать, и не хотел я с ней уходить в глубину. Все это было про Ксюшу. С Ксюшей мне нравилось пронзать пучину, двигаться синхронно, будто мы две акулы, рыскающие в поисках жертвы. С ней и секс был похож на совместную охоту, когда прикрываешь друг друга гарпунами из карабина.

С Чернухой хотелось совсем другого, такого, о чем у меня раньше и мыслей не возникало. Я вдруг представил, как она сидит на краю кровати и кормит ребенка грудью. Нашего с ней ребенка. И меня такая нежность захлестнула, что я крепче сжал ее пальцы в ладони. Мне хотелось будить ее по утрам поцелуем в щеку, готовить ей завтрак, или есть ее стряпню. Я готов был с ней спорить, даже ссориться, с кем не бывает, а потом извиняться, или дуться на нее. Не важно.

С полминуты где-то я не мог сформулировать свои желания, слишком странными они были, на мой взгляд, неожиданными для меня. А потом вдруг понял, что это все называется очень простым, но на удивление теплым словом «семья». И стоило мне его мысленно произнести, это слово, меня будто теплой волной откатило, я зажмурился, не в силах сдержать чувств, а потом набрался храбрости и спросил:

– Хочешь, я тебе приготовлю чего-нибудь?

Она улыбнулась. Я не видел, но ощутил, что она улыбается.

– Что, например? – спросила она.

И мне понравилось, что она не ответила сразу согласием. Как-то очень по семейному получилось, вроде как мы советуемся по бытовым вопросам. Впрочем, готовить было особо нечего, в кухонном блоке одни концентраты из водорослей. Но был тут напиток, очень похожий на лимонад, уж не знаю, из чего его делали.

– Могу «лимонад» принести, – предложил я.

– Давай, – согласилась Чернуха. – Пить, правда, хочется.

Я поднялся и достал пару картриджей из встроенного в кухонный блок холодильника. Пока я с этим возился, Чернуха раскинула руки, совершенно не стесняясь своей наготы. Я присел на край кровати и протянул ей предварительно открытый картридж.

– Отлично, – сказала она, глотнув. – Самое то.

Я тоже выпил пару глотков.

– Я и мечтать не могла, что смогу по-настоящему быть с тобой, – неожиданно призналась Чернуха. – Но я ничего так не хотела, как этого. В поселении ты меня даже не замечал. Я была очень рада примкнуть к команде Хая, потому что это означало быть рядом с тобой. Пусть ты с Чайкой, не важно. Просто быть рядом, иногда поболтать, вместе уходить в глубину… И вдруг такое счастье. Знаешь, я тогда, у карьера, считала лучшими днями жизни те отпущенные нам три дня. Я была уверена, что на этом все закончится, что ты останешься с Чайкой, будешь пытаться ее спасти от реликта. И вдруг вот так. Мне даже не очень важно, как ты ко мне относишься. Я настолько счастлива, что мне наплевать.

– Я не хочу с тобой уходить в глубину, – честно ответил я, садясь на край кровати. – Я хочу прожить с тобой жизнь в домике на берегу океана, освобожденного от биотехов, чтобы ты родила нам ребенка, хочу ловить для вас рыбу с катера, помогать тебе по хозяйству, чему-то учить ребенка, состариться вместе с тобой и умереть в один день.

Она зажмурилась, крепко-крепко, и прижалась щекой к моему плечу. Я допил «лимонад», поставил картридж на пол, мы улеглись, обнялись, и почти сразу уснули.

Наутро меня разбудил вызов дверного сигнала. Я соскользнул с кровати, натянул штаны, поцеловал Чернуху в шею за ухом, она заворочалась, и я прикрыл ее простыней. Глянув на экран я разглядел, как за дверью топчется Чучундра и открыл ему.

– Слушай, – начал он. – Если не хочешь кормить свою Джульетту концентратами из водорослей, надо наловить рыбы к завтраку. Предлагаю поохотиться с легкими карабинами.

– Ты серьезно? – удивился я. – При попадании гарпуна в рыбу, от нее голова и хвост останется.

– Фиги с две. Я на сонаре видел очень крупных рыбин. Под карабин – самое то.

Я сразу понял, что Чундра врет. Причем врет так, чтобы я точно распознал его вранье. Потому что датчик сонара сдох, замены ему у нас не было, и ничего с его помощью было не разглядеть. Все это говорилось для чужих ушей, а значит, у Чучундры была причина считать, что нас кто-то подслушивает.

– С нами еще Бодрый решил поплавать, – окончательно огорошил меня Чучундра.

– О как, – произнес я, чтобы не молчать.

– Девочек с собой берете? – отозвалась Чернуха.

– У нас равноправие, – ответил ей Чучундра.

– Тогда дайте пару минут, – попросила она.

– Хоть пять, но мы тебя наверху подождем, у пирса.

– Ладно! – ответила Чернуха. – Я не долго.

Мы с Чучундрой поднялись наверх, выбрались из люка и спустились к пирсу. На полпути Чучундра придержал меня за локоть и прошептал:

– К батиплану не подходи, там может быть наклеен пленочный сенсор.

Нельзя сказать, что его слова меня сильно удивили. Подслушивать нас могли, и скорее всего в комнатах были установлены микрофоны. Но на «Толстозадого» не прилепишь «горошину», ее наши сканеры сразу вычислят, а вот пассивный пленочный сенсор запросто, ведь он сам ничего не излучает, а только вибрирует от звука, и эти вибрации можно зафиксировать в рассеянном свете инфракрасного лазера, который глазами не видно.

Мы обогнули пирс и увидели Бодрого, одетого не в больничную рубаху, а в темно-синюю форму. Он стоял на пляже и метал голыши по воде, почти гладкой от утреннего безветрия.

– По рации лишнего не говорили? – произнес он не оборачиваясь, когда мы приблизились.

– По рации нет, – ответил я, не тратя время на приветствие. – Но вчера много говорили за обедом, на берегу. В одежде, думаете, нет «жучков»?

– Вы же ее стираете, а потом под гладильный пресс. – Бодрый глянул на меня искоса и усмехнулся. – Одежда чистая. А вот в жилых помещениях прослушка есть, я нашел две «горошины». Наверняка не все. Трогать не стал, пусть думают, что мы не знаем. На «Толстозадом», скорее всего, стоит пленочный сенсор. Но мы же не будем сейчас обшивку с микроскопом исследовать.

– Просто надо соблюдать меры безопасности с учетом прослушки, – согласился Чучундра. – В помещениях и рядом с батипланом, пока он у пирса, не разговаривать на определенные темы.

В проеме люка показалась Чернуха, помахала нам и быстро сбежала вниз к берегу. Она с разбегу бросилась Бодрому на шею и чмокнула его в щеку.

– Форма тебе больше идет, чем пижама, – сказала она.

– Да, я это тоже понял, – ответил он, и поставил ее на песок.

Мы вкратце рассказали Чернухе о найденных микрофонах.

– Ничего удивительного, – ответила она. – Важнее, что они наверняка прослушивают и эфир на нашей частоте, раз могли ее глушить.

– О том и речь. – Бодрый кивнул. – Чучундра спросил, не надо ли нам с Чайкой что-то доставить транспортным рейсом, я понял, что вы собираетесь связываться с Хаем, и решил предупредить, чтобы вы лишнего не трепались в эфире.

– А о программаторах платформ он тебе тоже рассказал? – спросил я.

– Вкратце, самую суть, – ответил Чучундра за Бодрого.

– Я с вами, – заявил Бодрый.

– Да ты на ногах еле стоишь! – забеспокоилась Чернуха.

– Все со мной нормально, – возразил Бодрый. – Как минимум, смогу бункеры в арсенале заряжать.

Я вздернул брови от удивления. Ведь именно в арсенале Бодрый получил свою травму и именно после нее решил оставить охоту.

– Нечего так таращится. – Он искоса глянул на меня. – У всех бывают минуты слабости.

Мы рассмеялись, не смогли сдержать эмоций.

– К тому же я придумал, как обезопасить заряжающего, – добавил Бодрый. – Нужно надевать альпийскую подвеску и крепить к ней два шкотика на карабинах. В случае выхода батиплана из кокона, шкотики натянутся и не дадут удариться о переборку.

– Ты серьезно? – уточнила Чернуха.

– Более чем. Я вообще не представляю, как вы убили платформу без заряжающего в арсенале.

– Долговязый бегал туда-сюда, – рассказал Чучундра.

– Бегать через коридор опаснее, чем находиться в арсенале со страховочными шкотиками, – резонно заметил Бодрый. – Они не хуже ремней удержат.

В этом был смысл, и никто из нас не стал спорить. Все мы были рады, что Бодрый вернулся. Не только из-за важности предложенной им помощи, но и по гораздо более простым, человеческим, причинам.

– Надо снимок сделать! – вдруг предложила Чернуха. – Давайте воткнем в песок гарпун от легкого карабина, примотаем к нему коммуникатор Чучундры, и он в автоматическом режиме сделает несколько стереосканов. Я бы один с удовольствием распечатала, чтобы был.

Идея всем понравилась, Бодрый с Чучундрой отправились в батиплан за карабинами, не фоткаться же безоружными, а мы с Чернухой стали прикидывать, как всем встать, и как расположить камеру для красивого кадра. Наконец, мы выбрали хороший ракурс, чтобы на снимке был виден край бухты, ну, что мы у моря, и чтобы пальмы тоже попали в поле зрения объектива. Бодрый с Чучундрой питащили три карабина, мы вынули из кассеты один гарпун, воткнули его в песок, вместо штатива, и пристегнули к нему командирский коммуникатор.

– Что вы там городите? – раздался сверху насмешливый Ксюшин голос.

Мы подняли взгляды и увидели спускающуюся к нам Ксюшу, на ней тоже красовался темно-синий мундир, ладно подогнанный по фигуре.

– Снимок решили сделать, – ответил я, тогда как другие словно языки проглотили.

– Прикольно! – ответила Ксюша. – Идею наверняка Чернуха подкинула.

– Снимешь нас? – осторожно спросил Чучундра. – Ну, чтобы не со штатива.

Но я уже знал, что Ксюша снимать нас не станет.

– Еще чего! – Она рассмеялась. – Вы правда без меня решили позировать? Дудки. Со штатива нормально получится.

Мы промолчали, и она поняла, какой вопрос повис в воздухе. Наигранная улыбка у нее пропала, сменившись серьезным выражением лица.

– Ребята, мне так плохо было, что вы не представляете, – негромко сказала она. – Правда. У меня мозг пытается эти воспоминания то ли стереть, то ли чем-то заместить. До сих пор башка не на месте. Было так больно, что словами не передать, потом было пусто и страшно. Я не обещаю вам, что смогу быть такой, какой вы меня знаете. И, наверное, я не очень хочу такой быть. Но одно я знаю точно. Я хочу быть с вами. И плевать мне на потерю неуязвимости. Честно говорю, что я пока вряд ли смогу стать полностью адекватной, заранее прошу прощения, если кому-то причиню неприятности. Но с этими… – Она показала пальцем за спину, на распахнутый люк базы. – Я точно не хочу быть. Долговязый, я тебе много чего наговорила, я помню. Но это была не совсем я.

– Демон, – произнес я при всех, не заботясь, поймут они или нет.

– Да, демон. И он меня до неузнаваемости изменил, я сама это понимаю прекрасно. Давайте для простоты сделаем вид, что Чайка погибла при исполнении, а к вам в команду просится другая девчонка, внешне на нее похожая, но совсем чокнутая. Выкиньте из головы все, что обо мне помните, все, что у нас с кем-то было. Пожалуйста. Давайте попробуем выстроить новые отношения, с нуля. Старых уже точно не будет.

Она глянула на меня, и я тихонько кивнул, затем обвела взглядом Чучундру и Бодрого. Те опустили глаза.

– Слушайте, хватит про это все, – сказала Чернуха. – А то мы сейчас все разревемся и на снимке получимся некрасивыми. Ну, а если бы кто-то из островитянок к нам попросился, что было бы?

– Я бы ее принял, – честно ответил Чучундра. – И попробовал бы за ней приударить.

– Это не возбраняется. – Ксюша снова глянула на меня, на этот раз чуть вопросительно.

Я знал, что ей сейчас остро требуется понимание, буду я на нее претендовать по праву некогда данных обещаний, или нет. Понятно было, что мои притязания очень бы связали ее, не позволили бы сменить кожу, как делают это змеи. Ведь, формально, она была моей женщиной. И эту формальность сейчас следовало устранить, не думая, что будет потом. Никто из нас не способен предсказывать будущее. Не надо даже пытаться. Потому что все наши предположения о том, как станут развиваться события, не более чем попытка эти события выдумать. Они в любом случае будут развиваться не так, как мы вообразим. Ну, и дьявол бы их забрал, пусть развиваются. В этом есть элемент увлекательности, как ни крути.

– Тогда надо сниматься всем вместе, – ответил я, обнял Чернуху и нежно поцеловал ее в шею.

Это был знак, понятный им обеим. Чернуха зажмурилась, замерев, а Ксюша улыбнулась и заняла место в нашей короткой шеренге.

– Но я думаю, раз Чайка погибла, новую девушку в нашей команде должны звать иначе. – Твердым тоном заявил я, убрав руку с Чернухиного плеча.

– Как? – Ксюша глянула на меня.

– Змейка, – ответил я. – Змейка, сменившая кожу.

Возражать никто не стал. Мы сделали несколько снимков, вернули гарпун в кассету и направились на наше вчерашнее место, к просоленному бревну на берегу бухты.

– Кстати, сударыня, – обратился Чучундра к Ксюше. – Вы на базе не устали от концентратов? Мы вчера обедали рыбой, а сегодня собираемся позавтракать этим дивным подарком природы.

Ксюша рассмеялась, щелкнула его по уху, и побежала вперед, разбрасывая в стороны фонтаны песка. Я схватил Чернуху за руку и потянул ее за собой, и вскоре мы все мчались по пляжу. У бревна мы оставили карабины, оперев их на край бревна, и заняли место в тени, под пальмами.

– Я бы разделась до белья, – прикинула Чернуха. – Жарко, и позагорать охота. Никого не оскорбит вид женских трусиков? За купальником лень топать, он в батиплане.

Никто не был против.

– Трусики у нас у всех почти одинаковые. – Чучундра рассмеялся.

Мы стянули с себя мундиры, оставшись в обтягивающих черных плавках, при этом девчонкам пришлось обнажить грудь, так как бюстгальтеров никто из них не носил. Но это никого не смутило. Мы все друг друга во всех видах видели, чего уж тут стесняться. Хотя мужскую часть команды, включая меня, это заметно взбодрило. Чучундра, я думаю намеренно, задержал взгляд на груди Ксюши, и та с улыбкой показала ему язык. Похоже, его угроза приударить за «новой девчонкой» не была шуткой, или шуткой была лишь отчасти.

Чернуха заметила, как я смотрю на Чучундру с Ксюшей и щелкнула меня по носу.

– Змейка, – сказала она и рассмеялась. – Это ты хорошо придумал.

Я вскочил, потирая нос, бросился на Чернуху, и мы с ней какое-то время шутливо боролись. Она ловкая, повалила меня подсечкой и прижала к песку лопатками так, что ее обнаженная грудь оказалась перед моим лицом. Чуть губы протяни, и можно коснуться соска. Наверное, она думала меня таким образом обезоружить, но я вывернулся, схватил ее в охапку, донес до воды и бросил, подняв тучу хрустальных брызг.

– Дьявол! – завизжала Чернуха, оказавшись разгоряченной в прохладной воде. – Утоплю!

Я щучкой бросился в воду, отплыл чуть от берега, и мы с Чернухой начали играть, брызгая друг на друга. Ксюша тут же пришла Чернухе на помощь, я не выдержал напора брызг, и вынужден был сдаться, подняв руки. Тогда они обе набросились на меня и притопили, демонстрируя превосходство. Я с трудом вырвался, фыркая, как бегемот.

За это время Бодрый достал два гарпуна из кассет, прикинув, что их можно использовать как остроги. Стрелять в рыбу из карабина был глупо, от нее, действительно, при попадании на скорости вылета лишь чешуя останется. Но на гарпунах хорошие наконечники, и если метать их руками, как копья, можно было рассчитывать на удачу. Это было интереснее, чем ловить рыбу бреднем, как вчера.

Мы с Бодрым взяли гарпуны, добрались до отмели, и, действительно, добыли четырех крупных рыбин, куда более увесистых, чем попавшиеся вчера в сеть. Окрасившая воду рыбья кровь привлекла крупных барракуд. Когда мы только начали тут рыбачить, островитянки нам объяснили, что этот вид барракуд ядовитый, и есть их нельзя, а вот тяпнуть такая может, и лучше их на это не провоцировать. Так что, не смотря на охвативший нас охотничий азарт, пришлось отмель покинуть, и обратно добираться по берегу.

– Злобные твари! – пробурчал Бодрый, когда мы оказались на сухом песке пляжа. – Не зря самые злые торпеды получили такое прозвище.

– Барракуда их всех дери! – добавил я с улыбкой.

Мы рассмеялись и, нанизав добычу на гарпуны, двинулись к лагерю.

Глава 32. «Заложница»

Пока мы охотились, девчонки с Чучундрой развели костер. Принесенные нами рыбины оказались настолько большими, что Ксюша с Чернухой, предложили не запекать их целиком, а то внутри сырыми останутся. Орудуя кинжалами, девчонки распустили рыбин на стейки, и мы запекли мясо кусками, не нанизывая на палочки, а разложив вокруг огня на плоских камнях и переворачивая по мере готовности. Получилось так вкусно, что язык проглотить не мудрено, и у нас разговор получился, только когда мы закончили с трапезой и еще искупались, уже все вместе. Бодрый давал девчонкам прыгать со своей спины, как с трамплина, и вообще, чувствовал он себя явно не плохо.

Наконец мы разлеглись на песке, чтобы обсохнуть, и Чучундра, на правах командира, решил выяснить всеобщие настроения с учетом вчерашней догадки.

– Это не догадка, – заявила Ксюша. – Программатор у платформы есть. Там, у развалин Одессы, я прорезала твари шкуру и залезла внутрь, чтобы добраться до крупных сосудов. Я удивилась, потому что часть внутренних тканей платформы светилась, подобно планктону, сосуды и нервы через этот светящийся студень тянулись темными нитями. Мне было очень плохо без воздуха, я не могла умереть, но испытывала удушье, от которого каждая клетка тела корчилась в ужасе. Но мне нужно было выпустить из твари как можно больше крови, я принялась кромсать кинжалом сосуды, но еще до того, как вода стала мутной от крови, я заметила, что нервы твари сходятся к большому конгломерату нейронных узлов, а затем, уже в меньшем количестве, тянутся дальше, на другую сторону тела. Я думаю, они тянутся именно к панели программатора, иначе куда?

– Куда угодно, – пробурчал Бодрый.

– Или к программатору, – поддержал я Ксюшу. – Его не может не быть, иначе невозможно было бы управлять платформами, а ими управляли.

– Но программатор может не являться частью тела платформы! Его могли вмонтировать в биоконтейнер, как в случаи с личинками торпед.

– Могли. – Я не стал спорить. – Но я уверен, что программатор встроен в тело платформы.

– И я уверена. – На этот раз Ксюша поддержала меня.

– Но дело не только в моей уверенности, – продолжил я. – У нас нет другого выхода. Мы обязаны проверить мою догадку, потому что если мы ее не проверим, или она окажется неверной, нас всех перебьют.

– Перегибаешь, – усомнился Бодрый. – Островитяне вылечили меня, вылечили Ксюшу…

– И держали вас в медицинском модуле, пока не убедились, что мы взрываем донные платформы, а не берем над ними контроль, – перебил я его. – Но если бы они убедились в обратном, вы бы стали заложниками.

– Чушь! – Бодрый не смог сдержать эмоций. – Какая им разница, убьем мы платформу, или возьмем ее под контроль? Для островитян от этого ничего не меняется. Им надо просто перебраться на материк.

– Или они не собираются этого делать, а водят нас за нос, – произнесла Чернуха. – После того, как мы убили платформу, имитация кипучей деятельности по подготовке к переселению как-то быстро сошла на нет.

– Разница есть, – ответил я Бодрому. – Для островитян не одинаково, убьем мы платформы, или возьмем под контроль.

– И в чем же она? – Он усмехнулся.

Мне пришлось пересказать ему вчерашний разговор, объяснить, что лазерная батарея не прикрывает весь остров, и если донные платформы не будут уничтожать воздушные цели, то в южной части острова можно будет высадить десант, чего островитянки боятся по понятным причинам.

– Им выгодно убить три платформы, мешающие наладить воздушное сообщение с материком. – закончил я. – Не какие-то, а именно эти, в северной части острова, где лазерные пушки и так не надут сбросить десант. Платформы в южной части острова действуют в интересах аборигенов.

– Ты хотел рассказать мне о разнице между убийством платформ и взятием их под контроль, – напомнил мне Бодрый.

– Да. – Я кивнул. – Разница в том, что если мы убьем три платформы, на которые нам указали, то на этом месте достаточно долго не вырастут новые. Пользуясь этим, аборигены смогут летать с острова на материк и обратно, сколько захотят. У них не будет мотива покинуть базу, скорее напротив, ведь это ценный ресурс. Зато у них будет мотив убить нас, причем, без опасности возмездия, так как юг острова, куда не достают лазеры, будет прикрыт с воздуха ракетами донных платформ. Но если мы не убьем платформы, а сможем приказывать им, во что стрелять, а во что нет, мы сможем сбросить десант, захватить юг острова, взять контроль над воздушным пространством, и тогда с нами придется договариваться по-честному, чтобы перебросить часть людей или всех на материк.

– Не говоря уже о том, что вместе с платформами мы будем контролировать их боевое охранение, и торпеды перестанут на нас нападать, они ведь подчиняются командам платформ, – добавила Чернуха. – Лучшей защиты не придумать.

– Нас всех посадят, если кто-то об этом узнает, – резонно заметил Бодрый. – Вы слышали историю, как Хая по молодости упекли в тюрьму по обвинению в изучении биотехов? С тех пор законы стали только суровее.

– Тут не Метрополия, – пробурчал я.

– Суматра, где тогда жил Хай, тоже далековато от Метрополии, – ответил мне Бодрый. – Но по этому поводу я готов заткнуться, если хотите.

– Хотим! – хором ответили мы с Чернухой.

– Лично я готова преступить закон, если это поможет нам выжить, – высказала свое мнение Ксюша. – Долговязый прав. Дело тут мутное. Скорее всего, если мы убьем три платформы, нас убьют следом. И никакого возмездия не будет, остров слишком далеко и от Метрополии, и от баз охотников. Сюда можно попасть лишь по баллистическим трассам, никак иначе. Но все, что сбросят с баллистиков, будет уничтожено лазерами и ракетами донных платформ.

– Можно еще драпануть, – заметил Чучундра.

– Это как? Биотехам в зубы? – с иронией поинтересовался Бодрый.

– Зачем? Тут ведь где-то совсем рядом должна быть большая река, Ориноко. Выйдем, типа, на охоту, нырнем в русло, там вода пресная…

– Карту давай! – перебил я его.

Чучундра вывел карту на экран коммуникатора, и все мы челюсти уронили от изумления. Река Ориноко, судя по карте, впадала в океан широкой дельтой, северный рукав которой нес пресную воду точнехонько в залив между материком и островом.

– Тут вода не может быть соленой! – воскликнул я.

– Но она соленая. – Чернуха глянула на меня. – Мы обходили остров, тут биотехи кишат, и в заливе растут платформы.

– Да, я заметил, – пробурчал я. – Но, если верить карте, тут вода должна быть более пресной, чем в Азовском море и в Севастопольской бухте. Я понимаю, что сейчас она соленая, но есть довоенные данные?

Чучундра покопался в памяти коммуникатора и сказал:

– Ты прав. По довоенным данным соленость воды в заливе Пария всего ноль целых и двадцать три сотых процента. В Азовском море, где биотехов нет совсем, больше процента.

– Но сейчас вода тут соленая, биотехи тут живут и процветают, – задумчиво произнесла Чернуха. – Этому может быть всего одно объяснение. Сток по северному рукаву дельты Ориноко искусственно прекращен, и вся пресная вода вытекает в океан южнее острова.

– Кому это могло понадобиться и зачем? – с сомнением спросил Чучундра.

– Военным, – ответил я. – Они хотели защитить остров от экзотов силами биотехов. Айрен рассказывала, что остров решили сделать плацдармом для вторжения тварей в океан, помните? Но биотехи не живут в настолько пресной воде, какая была в проливе Пария. Военные блокировали северный сток Ориноко, вода в заливе вернула соленость, после чего засеяли икру и личинок. Для нас очень важно понять, как именно был прекращен сток воды, взрывом или шлюзом. Потому что если шлюзом, и его можно открыть, мы могли бы опреснить весь залив и полностью убить биотехов между материком и островом. Причем, навсегда.

– Можно было бы узнать у Хая, – прикинула Чернуха. – Но островитянки прослушивают наш эфир.

– Барракуда его дери! – вспомнил Бодрый придуманное мною ругательство, и оно прозвучало как нельзя к месту. – Если найти шлюз, если он вообще есть, с его помощью можно решить все проблемы разом! Смотрите. Опресняем залив и все биотехи в нем сдохнут. Тут же Хай сможет сбросить массированный десант на юг острова, потому что лазеры туда не добивают, а платформ не останется. Испугавшись десанта, островитянки драпают на материк, потому что платформы не мешают им этого сделать. У нас остается еще четырнадцать заряженных импульсаров, которые нам не надо будет тратить в заливе, и мы сможем расчистить западные подходы к острову, получив лучшую в мире базу охотников.

– Звучит заманчиво, – согласилась Чернуха. – Но как это проделать? Стоит нам начать выяснять про шлюз, островитянки поймут, что к чему, и блокируют связь.

– Это если связываться с острова, – с задумчивым видом произнес Чучундра. – Но нам ведь никто не сможет помешать драпануть. Нам достаточно выйти на батиплане, типа, на охоту, и нас уже хрен достанешь. Обогнем остров, а там, к югу от него, дельта Ориноко. Войдем в нее, и все дела. Ни биотехи нас не достанут, ни глушилка аборигенов. Если шлюз есть, откроем его, если нет, расскажем Хаю, как влипли, и он что-то придумает.

– План годный, – оценил я. – Вы что думаете?

– Звучит просто, не оказалось бы подвохов. – Ксюша поморщилась.

– Я вот думаю, а стоит ли при таких раскладах вообще связываться с Хаем и запрашивать у него сброс груза с ракетно-бомбовыми установками? – спросила Чернуха.

– Ну, а чем они нам могут помешать? – уточнил Чучундра.

– Преждевременностью, – пояснила Чернуха. – Установки бьют на двадцать четыре километра. А ширина северного пролива двадцать два километра. Значит, его навылет можно прошить, и все, что в нем. Островитянки смогут без труда изъять у нас это вооружение, парализовать импульсаром платформу и ее охранение, после чего тупо расстрелять все бомбами, поскольку две минуты снаряды некому будет перехватывать. Останется лишь одна платформа, и ее можно будет убить так же, без нашей помощи.

– Да уж! – Чучундра почесал затылок. – Тогда скажем, что к нам вернулось двое бойцов, и мы справимся без бомбовых установок.

– Может, прокатит, а может и нет, – прикинула Чернуха. – Но попытаться надо. В случае успеха это идеальный вариант.

– Не совсем. – Я покачал головой. – Злив Пария омывает западную часть острова от южного пролива до северного. Проливы узкие, и если пустить Ориноко по старому руслу, вода в заливе быстро станет очень пресной и биотехи сдохнут. Но это не даст возможности высадить десант, потому что южная часть острова не омывается заливом Пария, там открытый океан, и воду в достаточной степени опреснить не выйдет. С юга платформы будут лупить ракетами. Нам все равно придется брать под контроль платформы южнее залива.

– Почему их просто не убить? – спросил Бодрый. – Это же проще!

– Потому что там, на юге, нет защищенной бухты, – ответил я. – Там негде будет припарковать батиплан, если торпеды и земноводные будут нас непрерывно атаковать. И даже когда высадится десант, земноводные будут представлять большую опасность. Единственный способ избежать непрерывной атаки – взять под контроль несколько платформ к югу от острова, запрограммировать их, чтобы их твари не нападали на людей. Тогда сами твари, став нашими слугами, прикроют нам тыл. Они не подпустят враждебных биотехов с южного направления, а восточное будет чистым, если опреснить залив.

– Хаю это точно не понравится, – пробурчал Бодрый. – Использовать тварей против тварей – не его стиль.

– Верно. – Я кивнул. – Поэтому Хаю говорить о наших планах не надо, да и вообще выходить с ним на связь. Заявим аборигенам, что справимся силами батиплана. Убили одну платформу, убьем и еще две. Мы продемонстрировали наши возможности, они убедились и расслабились. Но действовать надо решительно.

– Это уж точно, – согласился Чучундра. – И ночевать всем лучше на борту «Толстозадого».

– Если мы станем ночевать в батиплане, это вызовет подозрения, – засомневалась Ксюша. – Все было нормально, а тут раз, и мы ушли из жилого модуля, и из медицинского тоже. Подозрительно же, не находите?

– Все это фигня, по сравнению с глубиной океана, – ответил Чучундра. – Я всю ночь занимался на симуляторе в стрелковом комплексе, и ни у кого это не вызвало подозрений. Скажем, что перед выходом в океан всем надо провести тренировки на своих боевых постах в режиме симулятора. И не будем откладывать выход. Нам не надо ждать посылок от Хая, значит, мы можем выйти хоть сегодня, хоть завтра.

– Аборигены не будут против, – согласился я. – Айрен настаивала на ускорении операции. Сообщи ей, что мы будем готовы завтра, а сегодня тренируемся на симуляторах.

– Годится. – Чучундра кивнул.

Мы отдохнули еще немного, затем обмылись, обсохли, чтобы песок не лип к мокрой коже, оделись, забрали карабины и двинулись к базе. Не доходя метров пятидесяти до пирса я поделился возникшим сомнением:

– Батиплан не является надежным убежищем. У аборигенов есть минерал, способный разогреть реликт и даже вызвать его детонацию. В нынешней ситуации я бы предпочел обычную броню.

– Да уж, – согласилась Чернуха. – Куски минерала на «воротах» не дадут нам выйти из бухты, а бросок копья с наконечником из минерала мы уже знаем к чему приводит.

– Ободрать бы слой реликта… – мечтательно протянул Бодрый.

– Есть способ, – пробурчала Ксюша. – На корпусе тончайшее напыление, добраться до которого можно через любой технологический лючок, например через установочный колодец датчика сонара. Если мы впятером возьмем в кровь по минимальной дозе, скорее всего, от брони ничего не останется.

– Это не имеет смысла! – решительно отверг я ее идею. – Во-первых, всегда есть риск, что вместо минимальной дозы получится доза насыщения. Во-вторых, это в принципе не имеет смысла, поскольку, убрав реликтовую броню, мы сделаем батиплан уязвимым для лазерных пушек. Его располосуют еще до того, как мы уйдем в подводное положение. В-третьих, реликта не будет на броне, но он будет у нас в крови, и мы все равно не сможем противостоять минералу.

– Факт, – согласилась Чернуха. – Нам пока придется играть по правилам, установленным аборигенами. Не надо спешить лезть в батиплан. Посоветуемся с Айрен. Если не будет возражений против нашего плана, претворим его в жизнь. Если будут, не надо вступать в конфронтацию. Попробуем импровизировать.

– Тогда тебе и вести переговоры, – предложил Чучундра. – К тому же ты женщина, ты для них больший авторитет.

– Хорошо. Но я Долговязого возьму для поддержки. – Чернуха глянула на меня.

Возражать я не стал, и мы, отдав карабины, отправились искать Айрен.

Найти ее оказалось проще простого, она, как я и предполагал, устроила разборки с персоналом медицинского модуля. Увидев нас, она осеклась, натянула на лицо служебную улыбку, открыла прозрачную дверь и поздоровалась.

– Ксения и Роберт, я полагаю, с вами? – спросила она сразу после приветствия.

Я не знал, что Бодрого мама назвала Робертом, но показывать этого не стал.

– Да, – ответила Чернуха. – Уничтожение платформы показало, что нам критически не хватает утраченных членов экипажа. Мы предложили ребятам вернуться.

– Не посоветовавшись со мной? – укорила Айрен. – Роберт еще слаб, Ксения, хуже того, слаба физически и нестабильна психически. Им нельзя с вами. У них процедуры.

– Нам нужен, как минимум, заряжающий в арсенал, – подал я голос. – Бодрый, в смысле Роберт, хорошо с этим справится. Там не нужно больших усилий, просто забивать кассеты в бункер по мере расхода. Иначе нам не хватит огня. В прошлый раз не хватило, и мы еле выкрутились.

Айрен глянула на Чернуху. Та кивнула. Айрен задумалась.

Я прекрасно понимал, что ей плевать было на состояние Бодрого и Ксюши, просто аборигенам нужны были заложники. И не для того, чтобы воздействовать на нас, это слишком грубо, не в стиле островитянок. Нет. Все было намного тоньше и изощреннее, но понял я это только сейчас.

Вообще с самого начала меня удивляло, что нас запросто выпускают из бухты в открытый океан. Ни вооруженного конвоя на борту, ни даже никаких, взятых с нас, обещаний. Нам ничего не мешало врубить маршевый и умчаться в даль светлую. Ну, к примеру, обратно в Средиземное море, под прикрытие береговых батарей.

На самом деле меня это удивляло потому, что я перестал считать Бодрого и Ксюшу частью команды. Они ведь сами решили уйти, оба. Для меня их уход на материк вместе с аборигенами сделался вопросом решенным, делом времени. Теперь я понял, что такое положение дел не устраивало аборигенов. Им нужен был якорь, нечто такое, что не даст мне, Чернухе и Чучундре покинуть остров. Все просто. И в душу мою закралось серьезное подозрение, что сегодняшние перемены в поведении Ксюши и Бодрого не с неба свалились, а стали следствием весьма тонкой и умелой манипуляции со стороны аборигенов.

Это ведь много не надо, чтобы наших бывших соратников мягко и незаметно для них подтолкнуть к идее вернуться в экипаж. Можно подкинуть им мундиры, к примеру, типа, хватит ходить в больничной одежде, можно что-то сказать или сделать, чтобы изменить их мнение об аборигенах в худшую сторону или вызвать какие-то смутные подозрения. Из таких мелочей складываются весомые мотивации. Не из одной или двух, а из продуманного комплекса, поданного должным образом в нужной последовательности.

В общем, я перестал считать случайностью возвращение Ксюши и Бодрого именно перед следующим нашим выходом в океан. Что-то побудило аборигенов провести соответствующую работу. Какие-то подозрения насчет наших подозрений на их счет. Не иначе. И это меня встревожило, но не было никакого способа незаметно передать свою тревогу Чернухе. Впрочем, она тоже далеко не дура, возможно, пришла к тем же выводам.

– Ладно. – Айрен явно была уполномочена на принятие подобных решений, так как ни с кем не связалась и не советовалась. – Берите Роберта. Но Ксения должна остаться, у нее нестабильная психика, она может быть опасна на корабле.

Сказанное показалось мне такой откровенной чушью, что спорить было бессмысленно. Нам просто предъявили условия. Да, мягко, но при всей мягкости постановки вопроса у нас не было инструментов как-то изменить озвученное решение.

«Вот вам и Ориноко», – с досадой подумал я.

Это полностью перечеркивало наш план. Ставило на нем жирную точку. Потому что без Ксюши мы теперь не уйдем с острова, не сможем спрятаться в русле реки, не сможем вступить в открытую конфронтацию с аборигенами. Меня одолела такая досада, что мне стоило чудовищных усилий ее никак не продемонстрировать.

– Но Ксюша же не будет сидеть взаперти все время? – спросил я, чтобы не молчать, как дурак.

– Нет, конечно! – с улыбкой ответила Айрен. – Она никак не ограничена в передвижениях, может проводить с вами столько времени, сколько захочет, ночевать где захочет, хоть на корабле. Но в океан она с вами не выйдет. Это слишком опасно для вас и для нее.

«Точка. Конец абзаца», – подумал я

Глава 33. «На грани безумия»

Вернувшись к ребятам, мы рассказали о принятом решении.

– Хрен нам, а не Ориноко, – дополнил я сказанное Чернухой.

– Барракуда его дери! – пробурчал Бодрый.

Ругательство ему явно понравилось, что не удивительно. Мне, впрочем, тоже.

– И что будем делать? – спросила Чернуха.

– Уходить без меня, – спокойно ответила Ксюша.

– Это исключено! – Чучундра сказал, как отрезал.

– Ни фига это не исключено! – возразила Ксюша. – Это вообще ничего не меняет. Вы уйдете, я останусь. Они что, меня убьют? Дудки. Им это незачем. Затем вы претворите план в жизнь, опресните залив, доберетесь до программаторов платформ, запросите десант, и этим долбанутым амазонкам незачем станет держать меня в заложниках.

Ей никто не ответил. Все задумались.

– Давайте на борт, – приказал Чучундра. – Там прослушка не действует, реликт ничего не пропустит наружу. И мне под броней спокойнее, даже с учетом наличия минерала.

Стоило мне услышать про минерал и реликт, меня словно громом поразило. В моей голове возникла столь чудовищная мысль, что заотелось ее тут же высказать, но я сдержался. Лишь когда мы все оказались в коридоре батиплана и задраили шлюз, я сказал:

– Мы не сможем опреснить залив, это точно.

– Какая муха тебя укусила? – поинтересовался Чучундра.

– Да подумайте сами! – Я обвел всех взглядом. – Вообще удивительно, как мы это сразу не поняли. На момент противостояния на острове была база, тут были военные, в задачу которых входило остановить миграцию экзотов с материка. Военные каким-то образом перегородили северный рукав дельты Ориноко, чтобы пресная вода перестала поступать в залив Пария. Когда вода стала соленой, они запустили в залив биотехов. А теперь внимание! Экзоты в это время где находились?

– На материке, ну и что? – спросил Бодрый.

– Да то! – раздраженно произнес я. – Если там, на материке, стоит шлюз, который можно открыть, что мешало его открыть экзотам и провернуть то, что мы сейчас собираемся провернуть? Экзотам достаточно было открыть шлюз, опреснить залив, биотехи в нем сдохли бы, затем экзоты спокойно могли форсировать водную преграду любым способом, занять остров и всех тут перебить. Если они этого не сделали, что это означает?

– Воду пустить не получится, – ответил Чучундра. – Там нет шлюза. Русло или взорвано, или необратимо повреждено другим способом. Долговязый прав. Если бы он был не прав, экзоты бы уничтожили базу.

Мы перебрались в рубку, девчонки заняли места в креслах, Чучундра на откидном стульчике, а мы с Бодрым уселись на палубу.

– Жаль. – с сокрушенным видом сказала Чернуха. – Какой изящный был план!

Но тут Ксюша подняла голову и сказала:

– Я была экзотом и считала себя неуязвимой. Но всего пять человек с копьями лишили меня этой иллюзии. Потому что когда ты экзот, а к тебе приближается минерал, это больно так, что словами не описать. То, что экзоты не смогли открыть шлюз, не значит, что его нет. Просто военные, ограничив сток пресной воды в залив, наверняка защитили подходы к шлюзу чем-то вроде мин, кусочками закопанного минера, а может даже залитого строительным композитом.

Мы переглянулись. Это прозвучало очень убедительно, особенно из уст Ксюши.

– Но тогда, в любом случае, мы не сможем подойти к шлюзу на «Толстозадом», – прикинул Чучундра. – Броня из реликта с минералом не совместима.

– Пешочком пройдете, – съязвила Ксюша. – Ноги не отвалятся.

– Тебя мы все равно не оставим! – заявила Чернуха.

– По этому поводу я уже все сказала. – Ксюша отмахнулась.

– Ты сказала, а мы не послушали. – Чернуха показала Ксюше язык.

– Погодите! – остановил я их.

В моей голове сначала возникла совершенно безумная мысль, затем она начала вызревать в какое-то подобие стройного плана.

– Мне кажется, есть способ, как уйти вместе со Змейкой, – произнес я и принялся излагать посетившую меня идею.

Выслушали меня с большим интересом, и хотя идея была на грани безумного бреда, а то и за гранью, яростных возражений никто не привел. Самой же Ксюше идея явно понравилась.

– Гениально! – произнесла она. – Комар носа не подточит!

Эмоции эмоциями, но лично я видел в своем плане как минимум одну пока нерешенную проблему, и на ее решение у нас было всего несколько часов. Озвучивать проблему я никому не стал, потому что ткни я всех в нее носом, разумность плана могли поставить под сомнение, а другого у меня не было. Этот родился – и то большая удача.

Мне понравилось, что в этом плане соединилось все, что мы поняли за последние дни – и Ориноко с ее притоком, и шлюз, и программаторы в теле платформ, и переселение аборигенов на материк, и сброс десанта охотников. В теории это было настолько круто, что у всех глаза загорелись, и мне не хотелось их гасить. Поговорить следовало только с Ксюшей, потому что именно ее и только ее касалась замеченная мною проблема.

Я предложил всем разойтись по боевым постам и как следует погонять в режиме симуляции, чтобы пробудить рефлексы и навыки, до предела их накрутить перед сложнейшей миссией, которая нам предстояла. На самом же деле это было предлогом, мне просто надо было остаться наедине с Ксюшей в стрелковом комплексе.

Пропустив ее в отсек, я задраил шлюз.

– Долговязый, погоди! – остановила она меня. – Пожалуйста, прослушай!

– Да не собираюсь я тебя трогать, расслабься! – Я отмахнулся и плюхнулся в кресло. – Я все понимаю, у тебя сложный период, и все такое. Не дрейфь, я не буду претендовать на твое тело.

– Спасибо. Для меня это важно. Ты лучший.

– Садись и послушай меня, это гораздо важнее, чем наши с тобой сексуальные отношения, точнее их предстоящее отсутствие. Это касается моего плана.

– Хорошо! – Ксюша с готовностью уселась в кресло.

Такой мне ее видеть не приходилось. Какие угодно в ней качества я замечал, но не покорность. Тем более мне. Ну, ладно. В одну реку не входят дважды.

– В моем плане есть один серьезный изъян, – начал я. – Проблема, для которой я пока не нашел решения. Это касается тебя и только тебя.

– Хорошо, слушаю. – Она кивнула.

– Смотри. Ты не можешь вместе с нами отправиться на батиплане, тебя аборигены не отпустят. Это значит, что когда мы покинем бухту и выйдем в океан, ты должна быть на виду. Ну, условно говоря, махать нам платочком с пирса.

– Да, это понятно.

– При этом твоих передвижений никто не ограничивает, и когда мы выйдем в океан, ты вообще перестанешь кого-то интересовать и можешь пойти прогуляться.

– Ну, да. Мы же это обговорили, – с нетерпением произнесла Ксюша. – Проблема в чем?

– Дослушай. Попасть на батиплан ты можешь только одним образом. Ну, типа пройти прогуляться, а затем рвануть вперед через остров, а мы тебя подберем на берегу. В этом суть плана. А теперь о проблеме. Мы не сможем тебя подобрать на берегу.

– Почему?

– Да потому, что ты до берега не доберешься, тебя убьют земноводные. Все привыкли к твоей неуязвимости, и упусти из виду эту важную деталь. Ты теперь уязвима, при попытке приблизиться к берегу десятки, даже сотни патрульников рванут тебе на перехват и не дадут добраться до воды.

– Ну а прикрыть из пулемета? – прикинула Ксюша.

– Прикрыть из пулемета, это значит молотить в гущу патрульников со стороны океана, в сторону джунглей. А в джунглях ты.

– Напиши боевой профиль, чтобы пулемет не стрелял по линии, на которой находится человек.

– Напишу, безусловно, но это мало что изменит. Это помогло бы против нескольких десятков тварей. Но вспомни, сколько их ломанулось, когда пытались сбросить нам груз? Там были сотни, лазерные пушки с их безумной скорострельностью едва справлялись, а ты хочешь, чтобы пулемету огня хватило. Не хватит ему огня.

– Не хватит, – согласилась Ксюша. – Блин. И что делать?

– Решение есть. Я его изначально держал в голове. Нужно взять под контроль донную платформу и перевести ее боевое охранение в режим пассивного патрулирования, без возможности нападать на людей. Тогда ты пройдешь мимо патрульников, они тебя не тронут.

– Дичь! – Ксюша поежилась. – Я думала, что это у меня чердак потек основательно. Ты уверен, что это вообще возможно? Может у платформ так мозги заклинило, что они уже не могут не нападать на людей?

– Уверен. Программатор – это простой нейроконтроллер. Это не мозг, это пульт управления мозгом. Ну, по аналогии с программатором торпеды.

– Во-во, уже начались аналогии, – пробурчала Ксюша.

– Да нет же! – Я был уверен, что прав. – Пульт необходим. С него, наверняка, можно заблокировать ракетные шахты, или ввести координаты для пуска, или ввести характеристики целей, по которым можно стрелять, а по каким нет. И наверняка есть функции управления боевым охранением, хотя бы самые простейшие, вроде перевода в пассивный режим или выбор целей из банка.

– Это предположения! – резонно заметила Ксюша.

– Но ты ничем не рискуешь! – ответил я. – Изначально ты вообще собиралась остаться на базе и подождать нашей победы, после которой десант охотников тебя вызволит. Не так разве?

– Ну, так.

– Если мои предположения не верны, ты останешься на базе, мы претворим в жизнь наш план, обеспечим высадку десанта, и тебя освободим. Если же они верны, то я возьму под контроль платформу, и пальну ракетой в небо, что станет для тебя знаком, мол, путь свободен.

– Ну ты рисковый, барракуда тебя дери!

Я рассмеялся и произнес:

– Классное ругательство получилось. Это я придумал, не Бодрый.

– Серьезно? Ну, да, прикольно. Так, по пиратски. Ладно, по сути ты прав. Или получится, или не получится. Я либо зайду на борт «Толстозадого» и мы вместе отправимся в дельту Ориноко, либо останусь на базе, буду ждать освобождения, как принцесса, заточенная в замке драконом. Но для тебя это чудовищный риск. Платформу даже убить сложно, не то что к ней подобраться.

– А, ты же не знаешь про импульсар! Это изобретение местных. Мы на две минуты можем парализовать платформу вместе с боевым охранением. Испытано на прошлой платформе.

Пришлось подробно рассказать ей об импульсарах и о том, как мы собирались уничтожить платформы.

– Импульсары под контролем островитянок, – произнесла Ксюша. – Ты же сам сказал, что личинки с прицепленными импульсарами уже плавают у двух намеченных платформ к востоку от острова. Их не направят к другим платформам по твоей просьбе.

– На это расчета не было, – с усмешкой ответил я. – Но если бы у меня не было импульсара, я бы не стал придумывать этот план. Дело в том, что мы недавно разрабатывали несколько тактических схем по штурму сложной ракетной платформы, которая растет в заливе Пария. Мы не хотели атаковать ее с севера, потому что тогда пришлось бы переть на батиплане через узкий мелководный пролив, кишащий тварями. С юга тоже обходить не хотелось, во первых, там тоже пролив, во вторых, далеко, много боеприпасов уйдет. И мы разработали план с использованием гравилета. Типа, парализуем платформу, затем быстро летим на гравилете в течение отпущенных двух минут, пока платформа нас не собьет, достигаем огневой позиции, и, не давая платформе очухаться, снова парализуем ее, на это раз выстрелом из ружья снарядом, в котором еще один импульсар. И когда она отключится, пускаем гарпуны и улепетываем.

– Хорошая схема, – оценила Ксюша.

– Ну, мы ее придумали на всякий случай, но подготовку начали, и заказали под тяжелое ружье снаряд с импульсаром внутри. Нам его сделали, и он лежит в арсенале.

– Барракуда дери! – воскликнула Ксюша. – Вот это номер!

– Этот номер я и намерен использовать. Но есть проблема, о которой я хотел рассказать.

– Еще одна? – Ксюша вздернула брови.

– Нет, то все не проблемы, то я объяснял план. Проблема в другом. Понимаешь, нам нужно взять под контроль не любую платформу, а только платформу в южной части острова, чтобы высадить десант. Но ты не сможешь пешком быстро добраться от базы до южной части острова.

– Зачем брать под контроль платформу? Убить ее, и все.

– Нет. Если мы убьем платформу, это откроет небо, даст возможность сбросить десант. Но земноводные никуда не денутся. Их тут так до фига, что именно они станут представлять самую большую опасность для десантников после высадки. Потери будут чудовищными, а скорее всего десант вообще уничтожат. Платформу придется брать под контроль, и именно в южной части острова. Ближе к базе нет смысла, так как лазерные пушки базы лупят километров на тридцать и не дадут никому приземлиться.

– Ну, тогда на самый юг переться нет смысла. Можно просто выйти за пределы действия лазерной батареи, это достаточно.

– Да. – Я кивнул.

– То есть, мне надо пешком преодолеть тридцать километров по джунглям? – уточнила Ксюша.

– Лучше сорок, для гарантии.

– Так. Если не спать, не есть и не писать под кустиками, то сорок километров, это десять часов непрерывного марш-броска.

– Налегке, – уточнил я. – Взять можно только пару картриджей «лимонада», все остальное привлечет внимание.

– Хорошо, налегке. Допустим, пары картриджей «лимонада» мне хватит, чтобы не загнуться от жажды и не получить тепловой удар в течение десяти, а то и пятнадцати часов. Допустим, я буду держаться подальше от берега, куда земноводные не добираются. Ориентироваться можно по солнцу, с учетом его смещения на пятнадцать градусов в час. Допустим, за мной не отправят погоню.

– Многовато «допустим», – согласился я.

– Но на базе «Донузлав», по степи, мы делали марш-броски с оружием на шестьдесят километров, и укладывались за двадцать часов. Значит, без оружия за тринадцать часов по степи я бы сорок километров сделала. Джунгли не степь. Но наверняка тут есть остатки дорог…

– Я бы на это не очень рассчитывал. Во время экспедиции в баллистический порт приходилось прорубаться.

– Ясно.

– Плюс местность очень пересеченная. Холмы, даже горы.

– Горы? – заинтересовалась Ксюша. – Но это же меняет дело в лучшую сторону!

– Как?

– Ну, смотри. Почему мне надо преодолеть сорок километров? Потому что лазерная батарея лупит на тридцать, и надо выйти за эту дистанцию. Но если тут горы, да пусть даже холмы, мне достаточно обогнуть ближайшую складку местности, прикрыться ей от лазеров, они же только по прямой лупят, и выйти к берегу. Получается, тебе надо взять под контроль ближайшую платформу у западного берега, дезактивировать ее земноводные патрули, и все. Мне при этом нужно преодолеть не сорок километров, а максимум десять, это же вообще ни о чем. При таких раскладах я могу даже взять легкий карабин на всякий случай, если вы припрячете его для меня в кустах возле бревна, где мы ели рыбу.

– Не-не! – Я покачал головой. – Речь же не только о тебе, но и о высадке десанта. На земле ты можешь прикрыться складками местностями, но когда сбросят десант в десяти километрах от базы, их покрошат лазерами.

– Ты тупишь, Долговязый! – Ксюша рассмеялась. – Зачем вообще нужно сбрасывать десант на остров, если вы собираетесь опреснить весь пролив Пария? Десант можно сбросить на материк, вообще хоть до баллистического порта их доставить, потом сюда на бронированных амфибиях. И они, через опресненный залив, в котором не останется биотехов, без всякого труда переберутся на остров. Не пешочком, а на боевых машинах.

Я аж из кресла вскочил, представив эту картину. Это меняло все! Абсолютно. Это вообще избавляло нас от необходимости брать под контроль несколько платформ, на что у нас не было при себе достаточного количества импульсаров. Нам достаточно взять под контроль одну, и на это импульсар у нас есть. Всего одну платформу, только чтобы взять на борт Ксюшу, и в полном составе рвануть в дельту Ориноко. Там найти шлюз, если он есть, опреснить залив, и вызвать десант на материк, а не на остров. Если же шлюза нет, связаться с Хаем и вместе разработать дальнейший план на основе полной информации.

– Вот барракуда! – воскликнул я. – Это же реальный отрыв башки! Надо рассказать ребятам!

Первым побуждением было включить общую связь и всех оповестить, но Ксюша меня остановила. Мы же не вникали в устройство электронных средств корабля, возможно, даже внутренняя связь дублировалась на какой-то из радиочастот, а нам совершенно ни к чему было делиться информацией с аборигенами. Пришлось перебраться в рубку и рассказать все живьем. Ребята восприняли это с воодушевлением.

Бодрый похвастался, что сделал страховочные элементы в арсенале, и теперь там на любых виражах заряжающий в безопасности. Осталось лишь припрятать для Ксюши карабин на нашем месте, но это вообще не представляло трудности, если замаскировать поход под очередную рыбалку к ужину. Кто там будет считать, три карабина мы взяли, или четыре?

В общем, мы были полны решимости и всецело готовы к претворению в жизнь нашего плана, который уже не казался мне столь безумным, как вначале. От масштаба предстоящих последствий голова шла кругом. Если нас ждет успех, это кардинально изменит расклад сил в регионе между людьми и тварями, сместив его в пользу людей. Мы освободим от биотехов огромную акваторию, весь залив Пария, и не в море, а в океане, да еще получим огромный остров с инфраструктурой. Это уже действительно можно было назвать штурмом бездны. Это вам не селедку веслом глушить, барракуда ее дери!

Глава 34. «13»

Вечером мы еще порыбачили, нажарили рыбы и оставили в укрытии за бревном легкий карабин с полной кассетой для Ксюши, а поутру обсудили с Айрен план предстоящей операции.

– Южную платформу в заливе оставим на закуску, – сообщил Чучундра. – Начнем с северной, которая выросла точно в створе пролива. Тактику применим ту же, что и в прошлый раз, только теперь у нас есть заряжающий, так что будет проще. Личинки с импульсарами на месте?

– Да, они внедрены в боевое охранение, – ответила Айрен.

– Тогда нет смысла откладывать.

У пирса мы демонстративно попрощались с Ксюшей, я незаметно сунул ей в руку выключенную «горошину» рации, на всякий случай, хотя уж эти частоты наверняка прослушиваются аборигенами.

– По местам! – скомандовал Чучундра.

Мы по очереди забрались через шлюз и разбрелись по боевым постам. Чучундра занял Ксюшино место в стрелковом комплексе, так как опыт показывал, что в рубке ему делать нечего во время тяжелого боя. Бодрый пристегнулся страховочными шкотиками в арсенале.

Еще вечером мы условились, что не будем пользоваться общей связью. Каждый сунул в ухо «горошину», так как их частота точно не была связана с основными передающими средствами, а сквозь реликт наружу радиосигнал не мог вырваться.

Когда внешний люк шлюза задраился, Чернуха дала малый назад на маневровых турбинах, начала разворот, а Чучундра запросил у диспетчера открытие «ворот», защищающих бухту.

– Выходить будем на маршевом, – предупредила Чернуха. – Пристегнитесь.

– «Ворота» открыты! – через минуту сообщила диспетчер базы.

– Даю продувку! – произнесла в гарнитуру Чернуха.

По мере увеличения глубины она загнала батиплан в подводное положение и врубила маршевый.

– Прикройте ультразвком! – попросил Чучундра диспетчера.

Нас прикрыли, вычистив акваторию километра на три от береговой черты, мы промчались через створ ворот и у меня отлегло от сердца, потому что у аборигенов не осталось способов нас остановить. К сожалению, за кормой в стане вероятного противника осталась Ксюша, и пока с этим приходилось мириться.

– Чернуха, курс азимут триста! – приказал Чучундра.

Это было направление почти на запад, хотя нам надо было на восток, но существовала большая вероятность, что окрестности бухты прощупываются сонарами, и если мы повернем сразу в нужную сторону, у Ксюши могут возникнуть проблемы. Необходимо было обмануть бдительность аборигенов, сделать крюк, выйти из зоны действия их средств обнаружения, дождаться, когда на Ксюшу перестанут обращать внимание, и только потом, подальше от берега, рвануть на восток, к ближайшей донной платформе.

Сколько конкретно на это нужно времени, не знал никто, но у меня появилась идея, как запудрить аборигенам мозги. Я выбрал в качестве цели ближайшую патрульную стаю к западу от нас, за пределами расчищенной ультразвуком трехкилометровой зоны, и пальнул по тварям малокалиберными ракетами.

Вскоре снаряды достигли цели, вызвав три вторичных детонации почти у самой поверхности океана. Мощные фонтаны воды аборигены точно увидят, а поскольку взрывы прогремели намного западнее бухты, это создаст иллюзию, что мы движемся к проливу.

– Чернуха, отходи от берега километров на пять, так далеко сонары с базы точно не добьют, – приказал Чучундра. – Затем полный разворот кругом, азимут семьдесят пять, и жми полным ходом к ближайшей платформе.

Пока еще боевое охранение и саму платформу на моем мониторе видно не было, но она не могла находиться дальше, чем в десятке километров от бухты, иначе ее ракеты не поразили бы сброшенные для нас десантные контейнеры.

Чернуха провела боевой разворот, и тут нас начали поджимать патрульные торпеды. Это был вполне ожидаемо, но все равно неприятно, особенно с учетом того, что нам придется до входа в дельту Ориноко довольствоваться имеющимся на борту остатком боеприпасов. Связываться с Вершинским и запрашивать сброс груза мы так и не решились. Это предполагало слишком много вопросов, мы далеко не на все могли ответить честно, а на некоторые даже не знали, что соврать в сложившей ситуации. Нельзя сказать, что боеприпасов оставалось критически мало, но расходовать их так, как мы это делали при трансатлантическом переходе, уже не получится. К счастью и переход у нас был покороче, чем через океан, общий путь до дельты по прикидкам Чучундры составлял двести пятьдесят километров. На полной тяге маршевого мотора это около двух часов, если без остановки и без больших крюков на маневрах, но остановка была нам необходима, чтобы взять Ксюшу на борт, а крюки, точнее «зигзаг удачи», требовались для экономии боеприпасов.

Беда состояла в том, что применить эту тактическую схему при отходе от берега мы не могли. Патрульные стаи достаточно плотно патрулировали прибрежную акваторию, взяв, по сути, остров в кольцо. И хотя ультразвуковые пушки на выходе из бухты прорубали нам коридор длиной в три километра, это мало влияло на расстановку сил, мы все равно не могли маневрировать, будучи зажатыми между берегом и кольцом тварей.

Для применения «зигзага удачи» необходимо было прорвать кольцо окружения, оставить тварей позади, а уже после этого сворачивать каждый раз, когда новые появляются прямо по курсу, пользуясь весомым преимуществом в скорости. Но мы не могли прорвать кольцо раньше, чем поймем, на каком удалении от берега растет платформа. Если она близко к берегу, то нам нельзя пробивать окружение, иначе кольцо у нас за кормой сомкнется, и нам снова придется его прошибать. Если же платформа, как это чаще всего бывает, выросла в десяти или пятнадцати километрах от берега, то для нас это идеальный вариант, ведь кольцо патрульных стай охватывает остров примерно в пяти километрах от кромки прибоя, мы сможем прорвать окружение, взять под контроль платформу, перевести патрулирование в пассивный режим, а затем спокойно причалить к берегу, не боясь биотехов.

– Нам нужно как можно быстрее найти и локализовать платформу! – поторопил я Чучундру.

Но его монитор и так работал в режиме максимальной дальности при минимальном разрешении, чтобы вычислить цель как можно скорее.

– Не учи ученого! – пробурчал Чучундра.

Но нам обоим было не до обучения – я взял на себя управление гарпунной пушкой, Чучундра малокалиберными ракетами, а боевому профилю отдали ультразвуковое орудие. Колотешка началась знатная, поджимали нас плотно, но зато у нас не кончались кассеты в бункере, потому что Бодрый нам их по мере расхода подкидывал. Это кардинальным образом меняло картину. За две минуты томительного ожидания «Толстозадый» промчался с боем пять километров в коконе из пара, и наконец Чучундра воскликнул:

– Есть цель! Платформа в тринадцати километрах от берега!

– Тринадцать – несчастливое число, – пробурчал в эфире Бодрый.

Отвечать ему никто не стал. С одной стороны да, число несчастливое, с другой, именно такое удаление от берега для нас идеальное. Чернуха приняла от Чучундры курсовой азимут и мы ринулись на прорыв кольца окружения.

– База пытается выйти с нами на связь, – сообщила Чернуха.

У меня, если честно, заныло сердце. Понятное дело, что за две минуты сурового боя мы вызвали среди торпед с десяток вторичных детонаций, что не могло остаться незамеченным для аборигенов. Из-за этого очевидно было, что мы движемся на восток, а не на запад, значит, что-то задумали, да еще на связь не выходим. Но меня волновало другое. Успела ли за это время Ксюша добраться до карабина и затеряться с ним в джунглях? А если успела, не вышлют ли за ней погоню? А если вышлют, сможет ли Ксюша от преследователей отбиться.

Все эти волнения не способствовали концентрации, а она нужна была при прорыве кольца, так как лишь при помощи огневых средств мы могли вырваться из окружения. В общем, я подумал, что не отвечать на вызовы с базы глупо. О побеге диспетчер и так знает, а если с ней поговорить, может быть станет что-то известно о судьбе Ксюши. Хотя аборигены и соврут, не дорого возьмут. Нет, ну его! Все же лучше не слышать, что они станут заливать. Не время себе нервы трепать.

Описав крутой вираж, Чернуха погнала батиплан прочь от берега, строго на север, и тут, как обычно, нам добрую службу сослужило ультразвуковое орудие. Молотя с промежутком в пять секунд точно по курсу, без прицела, оно быстро расчистило впереди коридор длиной в два километра и шириной сто пятьдесят метров. Теперь гарпуны и малокалиберные ракеты уходили исключительно на расширение этого коридора под углами тридцать градусов вправо и влево от курсовой линии, иначе, если его не расширять, торпеды взрывались очень уж близко, что создавало риск повреждения камер и радарных датчиков. Без них батиплан бы ослеп, и от него было бы мало толку, разве что драпать, не понятно куда.

– Когда прорвемся, надо связаться со Змейкой, – произнес Чучундра. – Без этого нельзя включать импульсар.

Он был прав. У нас был всего один импульсар, и мы нее имели права тратить его, не зная, нужно ли его тратить.

Чтобы облегчить прорыв, я израсходовал две тяжелых турбинных ракеты. В этом был смысл – тварей они уничтожали до фига, а надобность в этих ракетах у нас свелась почти к нулю, потому что они были особенно хороши для уничтожения донных платформ, чем мы, до прибытия десанта, заниматься больше не собирались.

Сонар не работал, поэтому глубину дна мы могли определить только по радарной метке платформы, эта тварь уж точно на дне растет. В тринадцати километрах от берега глубина составляла полтора километра, что расширяло наши возможности. Прорвавшись, мы могли применить не только схему «зигзаг удачи», но и «эшелон 1000». Тем более, что погружаться до глубины платформы нам все равно придется. Вот только спешить с этим не следовало, так как тут, вблизи поверхности, мы уже себе путь изрядно расчистили, тогда как в глубине на нас нападут «гадины». Их хоть и меньше, чем патрульных, но зато у них и масса – будьте нате.

– Есть прорыв! – сообщил Чучундра, глянув на поле боя в общем масштабе. – Чернуха, видишь платформу?

– Пока нет.

– Тогда бери на тридцать градусов восточнее. И дай внешнюю связь на частоте «горошины».

Мы заложили довольно крутой вираж, но в животе у меня заныло точно не от центробежной перегрузки. Я волновался за Ксюшу. Очень.

– Есть канал связи! – доложила Чернуха. – И несущая есть.

Это означало, что «горошину» кто-то включил, потому что Ксюше я ее вручил в неактивном состоянии. Наступал момент истины. Ближайшие секунды могли решить, переть нам в дельту Ориноко одним, а потом уже выручать Ксюшу, или же ей удалось вырваться, и нам предстоит небывалая операция по взятию под контроль донной платформы.

«Вот и поймем, насколько несчастливым может быть число тринадцать», – промелькнула в голове непрошенная мысль.

– Змейка, здесь Чучундра. На связь!

– На связи Змейка! – отозвалась Ксюша в эфире. – Я вырвалась, при оружии, но за мной банду мужиков выслали. Как далеко мне топать?

– Минуту ждать, – передал Чучундра, и принялся вычислять проекцию донной платформы на береговую черту. – Тебе надо будет выйти к берегу в двенадцати километрах от базы, но обязательно за складками местности.

– Да тут всюду складки, – успокоила нас Ксюша. – Иначе бы мне уже барбекю из задницы сделали при помощи лазеров. Или шикарное тату на всю спину в стиле раннего абстракционизма.

Она шутила, но я слышал, что дыхание у нее тяжелое от продолжительного бега. Пять минут она уже точно чешет через джунгли.

– Как там банда мужиков? – спросила Чернуха.

– Кроссовая подготовка у них похуже нашей, – сообщила Ксюша. – Только их вооружение мне ни фига не нравится, барракуда его дери.

– Что с ним не так? – заволновался я.

– Они с копьями.

Мы с Чучундрой переглянулись. С копьями? Зачем, если Ксюша избавлена от реликта? Какой в этих копьях смысл без него? И тут у меня возникло нехорошее подозрение.

– Раздевайся на ходу! – выкрикнул я в эфир. – До гола, полностью!

– Точно! – поддержала меня Чернуха. – Они могли расческу зашить тебе в мундир, для того и выдали его!

Да, это было вероятно. «Горошину» для прослушки вряд ли, ее в активном режиме любой сканер найдет, а вот расческу из реликта засунуть могли, она не активная.

– Очень тонизирует, бежать голой через колючки, – через минуту поделилась впечатлениями Ксюша. – И я не уделяла должного внимания эпиляции, так что кто будет пялиться, получит в лоб прикладом.

Это сильно напомнило мне Ксюшу, которую я с детства знал. Ксюшу до реликта. Она не любила, когда я на нее пялился. А уж другим могла и в лоб зарядить.

– Пропала несущая! – встревожено сообщила Чернуха.

– Вот, барракуда! – вырвалось у меня.

По каким-то причинам Ксюша осталась без связи. По каким? Ее могли догнать и отнять рацию. Это раз. А два – преследователи с копьями могли нарваться на брошенную Ксюшей одежду с зашитой расческой, произошел мощный взрыв, вызвавший электромагнитный импульс, и «горошине» пришел конец. Пришел ли он при этом Ксюше, я даже предполагать не хотел. Это зависело не столько даже от расстояния, на которое успела отбежать Ксюша, сколько от ее возможности прикрыться от взрыва складками местности.

Вот только мы это никак не выясним. Ксюша или придет к месту встречи, которое мы указали, или нет. Но она не придет, не зная, взяли мы под контроль платформу или нет. Она не дурочка, не полезет на берег, где кишат патрульники. А мы не знаем, выжила она или нет. Потому что если она погибла, нам лучше не пытаться взять под контроль платформу, а мчаться на всех парах в дельту Ориноко, вызывать десант и мстить, когда он высадится.

Но мне не хотелось верить, что демон, которого удалось из Ксюши изгнать, все же ее убил. Просто не хотелось, и все.

– Операцию не отменяем, – процедил я сквозь зубы. – Действуем так, будто Змейка точно жива.

Никто мне не стал возражать.

Чернуха описала несколько галсов «зигзага удачи», а Чучндра спросил:

– Как ей дать знать, что берег чист?

– Ракетой пульну, – ответил я. – Она поймет.

– Неразумно в сложившихся условиях, – выразила мнение Чернуха. – Если за Ксюшей погоня, если она осталась жива, то пуск ракеты ее демаскирует, даст островитянкам информацию, в какой точке берега мы ее ждем.

– Если она осталась жива, то от погони точно ничего не осталось, – резонно заметил Бодрый. – Они же с копьями бегом налетели на брошенную одежду с расческой. В эпицентр взрыва попали, барракуда дери.

– Я не об этой погоне, – поправилась Чернуха. – Следом могут сколько угодно мужиков выслать, островитянки не считают потерь в мужской силе.

– Это факт, – пробурчал Бодрый.

В чем-то она была права, но думать об этом мне было некогда – батиплан приближался к первой огневой позиции, расположенной в четырех километрах от донной платформы. Именно с такой дистанции нужно было выстрелить из тяжелого ружья импульсаром, чтобы он, угодив в километре от платформы, в гуще боевого охранения, надежно парализовал всю компанию.

Это была первая часть плана, очень сложная, так как для выстрела батиплан нужно вывести в надводное положение, затем мне следует выбраться через шлюз на броню, пальнуть из ружья на три километра, и пока снаряд летит по крутой баллистической траектории, забраться обратно, задраить люки, и на полной тяге маршевого мчаться вперед, к цели, чтобы войти в боевое охранение, когда оно уже будет парализовано.

Можно с уверенностью сказать, что патрульные торпеды приложат максимум усилий, чтобы до предела затруднить эту задачу. Пока мы в движении, все более или менее стабильно. Чернуха, разогнав батиплан, оставляла позади стаи торпед, не имевших возможности за нами угнаться, а когда новые торпеды оказывались прямо по курсу, она делал резкий вираж, оставляла их за бортом, и они снова не могли за нами угнаться. Этот противоторпедный маневр значительно удлинял путь до цели, но без него нас бы уже десять раз в лоб торпедировали.

Обстановку осложняли понатыканные на разных глубинах минные поля, они то и дело оказывались в неудобной позиции, мешая Чернухе взять оптимальный курс, тогда нам с Чучундрой приходилось налегать на огневые средства, чтобы хоть немного ослабить натиск.

Трижды нас на полном ходу вышибало из парового кокона, но Бодрый на своих самодельных страховках отлично держался и продолжал с блеском выполнять боевую задачу, что в значительной степени повышало плотность и непрерывность огня. У Чучундры же от перегрузки кровь пошла носом, и никак не останавливалась, заливая огневой пульт. Он шмыгал, дышал ртом, и боевой эффективности ему это не добавляло.

Для выхода в надводное положение нам надлежало, как минимум, перейти с маршевого на маневровые турбины, еще лучше вообще остановиться. И тогда нас неминуемо зажмут в кольцо, даже думать нечего. Как из этого выкрутиться, мы пока понятия не имели, обстановка и на приличной скорости была непростой, а уж когда потеряем ход, вообще будет швах. Но другого плана у нас не было, да и не меняют на переправе коней.

Глава 35. «Режим контроля»

Нас качнуло, это Чернуха постепенно сбавляла тягу маршевого мотора.

– Минута до огневой позиции! – сообщила она.

Нам удалось оторваться от основной массы торпед, но теперь к батиплану устремились твари боевого охранения со стороны платформы. Я переключил малокалиберные ракеты на боевой профиль, который будет лупить во все стороны без разбора, целясь по ближайшим радарным меткам.

– Чернуха, после остановки возьми на себя ультразвуковую пушку! – попросил я.

– Поняла. Двадцать секунд до остановки!

Я протиснулся в коридор, ввалился в арсенал и отстегнул с ложемента тяжелое ракетное ружье с уже снаряженным импульсаром, установленным в стандартную глубинную бомбу вместо боевой части. Надевать гидрокостюм не имело смысла, я не собирался лезть в воду.

Снова качнуло, Чернуха перешла на маневровый режим.

– Точка выстрела! – сообщила она. – До платформы четыре тысячи, азимут сто двадцать.

Я на бегу врубил прицел, чтобы привязаться к шкале компаса. Стрелять придется по азимуту, других ориентиров нет, и отправлять снаряд надо чем дальше, тем лучше. Бодрый отстегнул страховочные шкотики и взял у меня ружье. Оказалось, что Чернуха, умница, уже открыла нижний люк шлюза, и теперь открывался верхний.

– Лезь! – велел Бодрый.

Я схватился за скобу, затем за кромку шлюза, подтянулся, и уперся ногой в обшивку. Бодрый подал мне ружье. Проверив работоспособность прицела, я перевалил через кромку шлюза, соскочил на броню, сощурившись от яркого солнца, повернул ствол по азимуту и поднял так, чтобы угломер показал сорок пять градусов к горизонту.

– Выстрел! – произнес я, и выжал спусковую пластину. – Чучундра, секундомер!

Ухнуло. Глубинная бомба стартовала сначала под давлением газов вышибного заряда, затем развернула стабилизаторы и включила маршевый двигатель, погнавший ее в выцветшее тропическое небо. За ней оставался вихрящийся след белого дыма, но любоваться зрелищем было некогда. Ей на скорости в двести километров в час понадобится всего минута то входа в воду. Надо успеть как можно ближе подойти к боевому охранению, пока снаряд на траектории, потому что времени и так будет в обрез.

Я кинул ружье Бодрому, тот поймал его, отшагнул, а я без затей солдатиком нырнул в шлюз.

– В коридоре! – доложил я Чернухе, чтобы она могла задраивать шлюз.

Сам я помог Бодрому вернуть ружье в ложемент, проследил, чтобы он пристегнулся, после чего сам протиснулся в отсек огневого комплекса. На мониторах, понятное дело, ничего хорошего я не увидел – не смотря на плотный огонь малокалиберными ракетами, нас начали догонять торпеды, оставшиеся за кормой, а спереди напирали твари боевого охранения.

Я глянул на секундромер, запущенный Чучундрой сразу после моего выстрела – прошло полминуты, значит, то входа снаряда в воду у нас оставалось еще тридцать секунд.

Мы с Чучундрой разделили бортовые модификаторы гарпунных пушек и начали молотить по курсу, в поддержку ультразвуковому орудию, так как с бортов и кормы нас зажать не успеют, если Чернуха не будет в носу ковыряться.

– Шлюз закрыт! – сообщила она. – Держитесь все! На мягкий старт времени нет.

Чучундра шмыгнул носом, но кровь уже ручьем не лилась. Перегрузка вышла суровой, на старте такой еще не было, но батиплан разогнался стремительно, через пару секунд стабилизировав маршевый режим.

Секундомер показал сорок пять секунд. Пятнадцать секунд до входа снаряда в воду.

Мне пришлось оторваться от стрельбы, так как надо было впрыснуть в кровь дыхательный грибок, он не сразу начинает действовать. На это ушло всего пять секунд, но сейчас ничего не было ценнее секунд.

Впрочем, наши с Чучундрой усилия по массированной расчистке курса не пропали даром, к тому же я заметил на мониторе два минных поля, одно правее, другое левее, и пустил в каждое по турбинной ракете. Их попытались перехватить скоростные легкие «Барракуды», Чучундра попытался палить по ним гарпунами, но безрезультатно – юркие твари имели развитые ультразвуковые органы, далеко сканировали пространство и легко уворачивались даже от скоростных снарядов. Я пару снял, но это роли не играло, их было слишком много.

Выручила Чернуха. В последние секунды полета снаряда она сняла ультразвуковое орудие с боевого профиля и уничтожила торпеды, идущие наперерез одной из ракет. Вторую твари перехватили, но все равно получилось отлично – уцелевшая ракета рванула в минном поле по правому борту, вызвав вторичную детонацию тяжелых мин. Их ударная волна, стремительно и мощно распространяющаяся в жидкой среде, смела торпеды по линии нашего курса подобно стальному ковшу.

– Импульсар в воде! – доложил Чучундра.

Прошло еще пять секунд, и большинство меток на радаре замерло в неподвижности. Прекрасное зрелище.

– Чернуха, жми!

Впрочем, она и так выжимала из маршевого мотора не мало, но был еще и форсаж. Мы его ни разу не использовали, но вот теперь – самое время.

– Да я жму! – ответила Чернуха.

Я глянул на Чучундру и тот меня понял. Такую рискованную команду, как переход на форсаж, мог отдать только он. На самом деле Чернуха никогда не ходила на форсаже, и если что-то пойдет не так, мы можем вообще не успеть достигнуть платформы за две отпущенных нам минуты. Ну, например, если нас вышибет из кокона, или Чернуха не справится с управлением на огромной скорости, или еще что-то такое.

– Успеем без форсажа! – уверенно заявил Чучундра.

Я не стал спорить, мы действительно успевали. К тому же торпеды, пытавшиеся достать нас с кормы и флангов, безнадежно отстали, теперь мы мчались через боевое окружение, все твари которого замерли в параличе и медленно дрейфовали в воде на разных глубинах. Чтобы не вызвать случайной детонации от удара, способной сорвать с нас защитный паровой кокон, Чернухе приходилось маневрировать и уклоняться, постепенно набирая глубину. При этом, в отсутствие сонара, мы могли понимать рельеф дна лишь опосредованно, по меткам тварей. Где метки есть, там вода, а ниже, соответственно дно. Так себе ориентир, но другого не было.

Через минуту мы преодолели половину расстояния до платформы, и мне пора было переодеваться. К счастью, в стрельбе пока не было необходимости, так что я мог с легким сердцем оставить огневой комплекс на попечение Чучундры.

Достав из контейнера в арсенале гидрокостюм, я его надел и активировал все системы. Затем Бодрый помог мне надеть боевой каркас, пристегнуть к нему тяжелый карабин и подсадил меня, порядком отяжелевшего, в открывшийся нижний люк.

– В каркасе инъектор, – напомнил Бодрый. – Там обойма капсул на разные случаи жизни. Зеленая – стабилизатор состояния, снижает пульс, чтобы не потреблять слишком много кислорода на грибковом дыхании.

– Обойдусь, – пробурчал я.

– Это напрасно. Все опробовано, и очень хорошо помогает.

Нижний люк начал закрываться, я сгорбился в тесном шлюзе, ощутив сильный толчок. Это означало, что мы достигли цели и перешли в маневровый режим. Шлюз начал заполняться водой, и тут надо было подавить эмоции, потому что сердце так и норовило разогнаться от адреналина. Я решил не корчить из себя героя, достал инъектор, провернул обойму до зеленой капсулы и впрыснул ее содержимое в кровь. Легче стало сразу, буквально секунд через пять. Дыхание и пульс стабилизировались, кожа потеплела под покровом гидрокостюма.

«Да, неплохо», – подумал я.

Верхний люк открылся, я дал водомету малую тягу и выскользнул из шлюзового пространства. Прожекторы батиплана двумя белыми лезвиями рассекали обсидиановую тьму глубины, но этот режущий глаза свет давал возможность рассмотреть что-то лишь в пределах луча, а дальше тьма тьмущая. Это было неудобно.

– Чернуха, выключи прожектора! – попросил я, вспомнив как светилась вода вокруг платформы возле Одессы.

Стоило погаснуть прожекторам, стало заметно, что и здесь вода вокруг платформы равномерно флюоресцирует. Скорее всего светящиеся микроорганизмы тоже были биотехнологического происхождения, наверняка их порождала сама платформа, чтобы видеть ближайшие подступы в оптическом диапазоне.

Свечение напоминало клубящееся облака, имело неравномерную структуру, но достаточно высокую яркость – хоть иголки с каменистого дна собирай. Под Одессой свечение было то ли тусклее, то ли у меня от боли и удушья восприятие тогда съехало, но тут оно позволяло явственно различить грозное биотехнологическое чудовище, засевшее в глубине. Это была платформа какого-то неведомого мне класса, имевшая аж двадцать шахт. В море такие нам никогда не встречались. Приглядевшись, я заметил, что вокруг платформы, цепляясь за дно якорными жгутиками, гроздями висят вполне сформировавшиеся ракеты. Похоже, в отличие от морских платформ, эта могла выращивать ракеты не только в полостях шахт, но и снаружи, в воде, из личинок, подобно торпедам, а затем загружать в шахты для запуска. Я даже разглядел мышечные устья, через которые она могла это делать. Ими была занята вся северная сторона твари. Пришлось огибать ее на водометах, тратя драгоценное время. Сбоку вся сторона была занята ртами, процеживающими планктон, и, судя по крупным стрекательным усам, даже мелкую рыбешку и ракообразных. Конечно, такому колоссальному телу требовалось здоровое и сытное питание в огромных количествах.

До меня дошло, что военные, расположившие тут зародыш платформы, наверняка направили ее программатором на юг, к берегу. Так было удобнее. В отличие от нас им не надо было пробиваться через боевое охранение, платформа их подпускала с миром. Подплывай со стороны берега и делай, что хочешь. Я врубил водометы на полную, обогнул чудовище с юга и, действительно, увидел хитиновую крышку у самой подошвы.

Пока на радаре все было спокойно, биотехи пребывали в параличе, и это навело меня на мысль, что крышку пульта не получится открыть штатно, надавив на какой-то чувствительный центр. Паралич есть паралич, он на все мышцы распространяется. Резать же ткань платформы я опасался, потому что она нам понадобится живой, а раны даже такой громадине могли навредить, привести к воспалению или кровопотере.

Я опустился на дно, нашел чувствительный орган отпирания створки, но он, действительно, не отреагировал.

«Вам надо подойти к платформе вплотную, – передал я в эфир жестами Языка Охотников. – Я не успею ничего сделать времени мало, но рядом с платформой твари не смогут взрываться и вам не повредят. Потом я переведу боевое охранение в пассивный режим, и дело с концом».

– Хорошо, – раздался в подшлемных мембранах голос Чернухи. – Скорректируй, где дно, я ни фига не вижу без сонара.

Пришлось ей тоже обогнуть платформу, чтобы оказаться по мою сторону, и я, подавая жесты, причалил батиплан вплотную к себе и помог уложить его брюхом на дно. К этому времени платформа начала подавать признаки жизни, ее якорные жгуты напряглись, задергались, бородавчатая кожа местами пошла волнами.

Я снова тронул чувствительный бугор возле створки, и на этот раз крышка рефлекторно сдвинулась, открыв полость пульта. Я глянул на показания радара – торпеды пришли в движение, но я по опыту знал, что ни одна из них не посмеет взорваться вблизи платформы. Но, не смотря на знание и уверенность, выглядело это выжидательное движение очень уж грозно. Вспомнилась аналогия с волками под деревом, возникшая в Балаклавской бухте.

«наш набор химии содержит что-нибудь чем можно взбодриться?» – передал я в эфир.

– В смысле, мозги? – уточнил Бодрый.

– Да. Пульт тут сложноватый, а у меня от показаний радара глаза разбегаются.

– Выключи его, – посоветовала Чернуха. – Толку от него для тебя сейчас ноль, торпеды не рванут так близко.

Я не ответил, но радар выключать не стал. Все же лучше видеть противника, чем ощущать себя слепым в центре боевого охранения.

– Стимулятор мозговой активности – фиолетовая капсула, – подсказал Бодрый.

Я провернул обойму на нужный угол и сделал укол. В голове, действительно, просветлело, и я глянул на пульт другими глазами. Переплетение нервных жгутов и чувствительных отростков интерфейса перестало казаться мне жутким хаосом, я уловил в нем логику и понял, как запустить основной монитор.

Он представлял собой пластину прозрачного хитина, в которой, подобно пикселям на экране, жили мельчайшие светящиеся организмы. Стоило мне запустить систему, на мониторе возникло стартовое меню на английском, с указанием основных входных функций и положения чувствительных отростков для их запуска. Пиксели светились ярким зеленым светом, очень удобно. Не цветная голограмма, конечно, но мне сейчас не кино смотреть.

Как я и предполагал, меню состояний боевого охранения имело отдельную подгруппу команд, равно как и меню состояний ракетных шахт. Ракеты я сразу перевел в ручной режим, но не хотелось делать запуск только ради проверки, сработало управление или нет. Для этого был более простой и безопасный способ.

Я вывел на монитор меню управления боевым охранением. Сейчас оно стояло в автоматическом режиме, который имел подгруппы разных состояний автоматики, такие как зашитые номерные режимы, режим наведения на цели из банка памяти, и несколько менее мне понятных. Так же имелся режим управления через нейроинтерфейс, но я не знал, что это такое, и вполне ожидаемая мной блокировка патрулирования, причем в двух вариантах. Первый предполагал расположение тварей там, где их застанет блокировка, второй предусматривал отход биотехов на исходные позиции. Я выбрал его.

И тут же движение тварей боевого охранения из хаотичного превратилось в упорядоченное. Твари перестали ходит кругами, а начали выстраиваться в цепи и ячейки оборонительного характера.

«Чучундра пальни гарпуном в океан», – попросил я.

– Секунду.

Из пушки вырвался гарпун в коконе из пузырей газа, и белой трассой унесся за пределы освещенного пространства. Я глянул на радар. Ничего не изменилось. Ни одна тварь не двинулась с места и не попыталась перехватить наш снаряд.

– Победа! – воскликнул Чучундра. – У нас контроль над платформой! Это же уму непостижимо! Долговязый, давай на борт! Надо Змейку выручать. Будешь для нее ракету пускать?

«Не думаю, – передал я. – Лучше мы с Бодрым на берег высадимся. Ракета нас сильно демаскирует. Если Змейка в состоянии сама передвигаться, она сообразит что к чему по состоянию земноводных. У нее же есть карабин, она может провести разведку. Если она самостоятельно передвигаться не может, перелом там, или контузия, нам ее надо будет искать».

Никто не стал со мной спорить. Я подозревал, Бодрый вообще не верит, что Ксюша выжила. Но я, зайдя так далеко, отступать уже не собирался. Я собирался потягаться с демоном, одержавшим Ксюшу, и хотя тягаться вышло другими методами, чем предполагалось, и не всегда своими силами, я все равно считал это во многом своей победой. Пока она не станет окончательной, пока я не водружу флаг над адским логовом, я уже не собирался останавливаться.

Я прошел шлюзование, но решил не снимать каркас и гидрокостюм, устроился в коридоре, поскольку в стрелковом комплексе в снаряжении было бы тесновато, да и нечего мне там теперь делать. Зона действия платформы – километров двадцать, так что в этом радиусе на нас теперь никто не мог напасть. Я не знал, что будут делать торпеды отвоеванного боевого охранения при вторжении торпед, контролируемых другой платформой, для этого надо было серьезнее изучить программатор, но пока это не имело значения. Сейчас главным было найти Ксюшу. Остальное в порядке очереди.

Чернуха включила маршевый, мы на нем прошли пять минут и добрались почти до берега, затем «Толстозадый» перешел на маневровую тягу, поднялся в надводное положение, и мы с Бодрым, вооружившись легкими карабинами, выбрались через шлюз на броню. Патрульников в бинокль видно не было, по моей команде они ушли в воду, заняв исходное положение в боевом охранении, чтобы попусту не сушить жабры. Ксюши тоже не было видно. Однако дальше к западу виднелся дым, скорее всего, от лесного пожара, и это подтверждало версию взрыва реликта. Я велел Чернухе изменить курс и мы двинулись вдоль берега, менее чем в километре от него, внимательно всматриваясь в любое движение на берегу.

Вскоре мы вышли на траверс очага пожара. Сырой лес почти не горел, больше дымил, и всего в одном месте. Не ставя никого в известность, я бросился в воду и дал водометам полную тягу. Бодрый без костюма и грибка в крови решил подождать, когда Чернуха подведет батиплан как можно ближе к берегу, чтобы добраться до пляжа вплавь или вброд, в зависимости от глубины.

Я же выбрался на берег через пару минут и, подняв забрало шлема, рванул к столбу белесого дыма, поднимающегося в почти полном безветрии.

Воронка оказалось большой, в диаметре метров десять, а лес вывалило почти до самого океана. На западной границе огромной проплешины я обнаружил сильно обожженный труп, причем, скорее всего он не горел, а его световым потоком так опалило. Труп был мужским.

По моим расчетом рвануть реликт мог только за спиной Ксюши, так как мужчины ее преследовали на некотором удалении. Она сбросила одежду, еще какое-то время бежала, и только потом мужчины с копьями достигли расчески и она шарахнула. Насколько большой была дистанция между преследователями и Ксюшей, я не знал, но искать ее, или ее тело, следовало на восток от проплешины и воронки. Пока я перебирался через дымящееся пепелище, услышал окрики Бодрого. Он меня искал. Я ответил, хотя кричать с грибком в крови неудобно и странно. Через минуту он с треском проломился через влажный подлесок на краю пляжа и помахал мне рукой. Я жестом попросил двигаться параллельным курсом, чтобы обследовать сразу широкую полосу.

Впереди виднелся узкий длинный холм, скорее похожий на насыпь. Трава на его склоне тоже дымилась, хотя мы уже двигались через уцелевшие джунгли. Я понял, что склон холма оказался к вспышке взрыва под прямым углом, из-за чего трава и загорелась. Но так же это означало, что эта естественная преграда затенила довольно большое пространство к востоку от нее. Ксюша не дура, она понимала, что может рвануть, и наверняка первым делом нырнула за холм.

Мне было трудно кричать, поэтому Ксюшу начал окликать Бодрый. Мы с ним обогнули холм с разных сторон, он с северной, я с южной, и вскоре я заметил след в траве. Такой след оставляет бегущий человек, приминая ногами стебли. Бежать тут могла только Ксюша, больше попросту некому.

Я изо всех сил рванул по следу, но грибковое дыхание не позволяет больших нагрузок. Сердце у меня чуть не выскочило, я начал задыхаться, а слева под ребрами остро кольнуло ишемической болью. Пришлось сделать противогрибковую инъекцию, вряд ли мне придется вскоре уходить в глубину. Я посидел, подождал, когда восстановится легочное дыхание, и лишь потом двинулся дальше. Сердце отпустило, и теперь я мог без проблем кричать, окликая Ксюшу. Но ответа на мои выкрики не последовало.

Честно говоря, меня это настроило на минорный лад. Но я упрямо брел по пробитой Ксюшей тропе, пока она не свернула влево, за холм. Метрах в сорока от меня тропа обрывалась. Я рванул туда изо всех сил и заметил лежащее в траве обнаженное тело.

Это была Ксюша, я рухнул возле нее на колени и сразу понял, что она жива. Ожегов на теле видно не было, но виднелись кровоподтеки на спине, на бедре и на правой руке, скорее всего от попадания камней, разогнанных ударной волной. Похоже, Ксюшу довольно сильно контузило, но она была в сознании, просто говорить ей было трудно.

Она что-то прошептала беззвучно и попробовала улыбнуться.

Через кусты проломился Бодрый, аккуратно поднял Ксюшу на руки и понес к кораблю. Я плелся следом, сам не понимая, рад я тому, что нашел Ксюшу, или убит ее плачевным состоянием.

Но на пляже Ксюша начала оживать, попросила опустить ее на песок и помочь сесть.

– Куртку хоть дайте, – произнесла она глухим сиплым голосом. – Просила же не пялиться на меня!

– Жить будет, – с усмешкой заключил Бодрый.

– Шарахнуло до звездочек в глазах. – Ксюша попробовала помотать головой, но поморщилась от боли. – Долговязый, это ты додумался, что мне реликт в одежду зашили?

– Ну, да, – ответил я.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Ксюша. – Догнали бы, метнули копье, и от меня бы один дым остался. От них, правда, тоже, но от этого не легче.

– Я взял под контроль платформу, – осторожно похвастался я.

– Ну ты даешь, барракуда тебя дери! – Ксюша закашлялась попыталась улыбнуться и ей это удалось. – Надо драпать, ребята. Похоже, девочки на базе в дурном расположении духа и можно от них ждать сюрпризов. А у нас батиплан из реликта.

– Барракуда его дери! – хором добавили мы с Бодрым.

Он снова взял Ксюшу на руки и вброд понес к «Толстозадому», а я повернулся, с наслаждением плюнул в сторону поднимающегося дымного столба и произнес:

– Хрен тебе а не Ксюша.

Это в любом случае была победа, вне всякой зависимости от того, что ждало нас дальше. На этот раз победа над тем, что мною самим считалось непобедимым.

Глава 36. «Ориноко»

На борту Чернуха помогла Ксюше переодеться, пользуясь тем, что спешить никуда не надо. Бодрый проколол ее различной химией, очень неплохо он разбирался в этих препаратах, затем ей дали успокоительное и пристегнули к раскладным санитарным носилкам. Сами носилки Чучндра с Бодрым прикрепили монтажными скобами к полимерному контейнеру со снаряжением в арсенале. Он был намертво принайтован к палубе, так что надежнее некуда. Это позволяло стабилизировать Ксюшу во время маневров, перегрузок, и даже возможного нештатного выхода из парового кокона.

Я в это время снова нырнул к платформе и уже вдумчиво повозился с ее программатором, введя более тонкие настройки оборонительного профиля. К примеру, мне удалось настроить боевое охранение таким образом, чтобы «наши» твари нападали на «биотехов противника», по сути, на любых тварей, контролируемых другими платформами. Принципы управления были очень похожи на манипуляции с древними вычислителями, и основывались на создании достаточно сложных комбинаций команд из простых шаблонов. С нейроинтерфейсом разобраться не получилось, похоже, для этого нужен был какой-то аппаратный прибор, способный связать мозг оператора с мозгом платформы. У меня его не было, да я и не был уверен, что смогу с ним управиться. Однако я обратил внимание на очень сильно заинтересовавшую меня деталь. В меню выбора типов сопрягаемой аппаратной части имелся такой пункт как «жаберно-жидкостный биотехнологический аппарат», и эта строка, как и другие, сопровождалась визуальной иконкой, изображающей человека, словно погруженного внутрь биотеха. Я ткнул в иконку и получил развернутые картинки всех типов биотехнологических скафандров, годных для подключения через нейроинтерфейс. Меня передернуло. Неужели люди создали не только биотехнологическое оружие, но и скафандры по этому принципу, может быть даже транспортные средства? В любом случае я решил рассказать об этом Вершинскому при первой возможности.

Закончив с настройками, я вернулся на борт, дезактивировал грибок, переоделся и занял место в стрелковом комплексе. Нам предстоял последний рывок, и нужно было как следует собраться, чтобы достигнуть цели. Мы уже поняли, что в открытом океане на батиплане двигаться проще, чем у берегов, так как именно в прибрежных зонах концентрировались орды биотехов. В морях тоже это было заметно, но в меньшей степени, и я часто задавался вопросом, почему так, если биотехи создавались для войны между враждующими флотами в океане? Но теперь было ясно, создавались они для другого, и именно у берегов их концентрация имела смысл, чтобы ограничить миграцию экзотов. Я думаю, эта информация тоже будет полезна Вершинскому для создания более эффективной стратегии дальнейшего штурма бездны. Вряд ли он ею станет делиться, да и я теперь не склонен был никому выдавать тайну реликта. Слишком уж велик соблазн, и слишком уж плачевные последствия. Еле разгребли.

Чернуха провела батиплан через подконтрольное боевое охранение на маневровых турбинах, а уже через полчаса мы мчались на маршевом, пронзая толщу воды на глубине километра. Тут тварей было поменьше, в основном «ГАТ-120» намного реже встречались «ГАТ-500», с которыми нам не приходилось сталкиваться на транскокеанском переходе. Этих приходилось уничтожать гарпунами, так как недостаточная ширина ультразвукового луча позволяла им подобраться к батиплану слишком близко для их не маленькой массы. Реликтовой броне не повредил бы даже близкий взрыв, но датчики систем обнаружения и камеры были куда чувствительнее к удару, мы уже остались без сонара, не хотелось вообще ослепнуть.

Обогнули остров, двигаясь на восток, а когда северное побережье закончилось, повернули точно на юг, стремясь кратчайшим путем достигнуть дельты Ориноко.

Не смотря на сложную радарную обстановку, когда нам с Чучундрой постоянно приходилось отстреливать крупных тварей, не попавших в ультразвуковой луч, я не мог не думать, что мы приближаемся к удивительным местам, описанным в детских книгах про индейцев. Самая яркая, запомнившаяся, была книга «Белый Ягуар вождь араваков». Действие этого романа целиком разворачивалось в этих местах, упоминался там и остров Тринидад, и расположенные поблизости необитаемые острова, а большая часть книги посвящалась событиям на берегах Ориноко. И вот теперь я стремлюсь в то же самое место, и тоже ради совершения подвигов. Это бодрило, чего уж скрывать. Я попытался поделиться впечатлениями с Чучундрой, но он эту книжку не читал, к тому же работа с огневыми системами от него требовала намного большей концентрации, чем от меня. Ему было не до болтовни об индейцах.

Два часа мы целеустремленно двигались на юг, применяя попеременно то тактическую схему «зигзаг удачи», то «эшелон 1000», а иногда приходилось выходить за рамки этих схем, когда мы попадали в места, утыканные минными полями.

Мины в океане поражали воображение. Они были гигантскими, а некоторые даже имели собственное боевое охранение, подобно платформам. Масса боевого заряда таких громадин шла не на десятки, а на сотни тонн, вдвое превышая живой вес синего кита. На какие цели были рассчитаны подобные монстры, и взорвутся ли они в случае нашего приближения, мы не знали, и выяснять это не было большого желания. Увидев на радаре метку с такими параметрами, Чучундра давал команду на изменение курса и мы обходили опасное место по широкому радиусу.

Но к началу третьего часа нашего перехода, метки на радаре начали заметно уменьшаться в количестве.

– Вода становится более пресной, – уверенно заявил Чучундра.

– Пожалуй, – ответил я. – Ориноко.

В юго-западной оконечности острова располагался извилистый мыс, напоминающий формой хвост толстой змеи. Он образовывал с материком пролив, такой, же, как северный. Напротив этого мыса тварей не было вовсе, что говорило об очень низкой солености. Эта полоса, свободная от биотехов, простиралась на пятнадцать километров от берега материка. Это было не намного хуже, чем Азовское море. Если уничтожить ближайшие донные платформы, тогда хоть надводный флот тут держи. Я думаю, Вершинский об этом знал, или предполагал, поэтому отправил нас именно на этот остров, а не на Кубу или другие острова Карибского моря.

Устойчиво войдя в безопасную зону, Чернуха подняла батиплан в надводное положение, передала управление курсовому автомату, и мы все выбрались на броню. Корабль неспешно бороздил океан, волны захлестывали броню, заливая босые ноги по щиколотку, так что пришлось всем снять штаны, закатывать их не имело смысла. Впереди виднелась туманная полоска материка, влажные джунгли. А когда подошли поближе, стало видно огромные стаи кружащих над деревьями птиц.

Дельта Ориноко оказалась обширной. Не имея сонара, мы могли в столь мелких местах двигаться только в надводном положении и очень медленно, так что Чернухе все же пришлось занять место в рубке, а мы с Чучундрой и Бодрым остались на броне. Ксюшу выводить из медикаментозной дремоты мы не решились. Лучше было дождаться врачей в составе десанта, а потом уже принимать решения.

Чучундра прикинул, что если шлюз на реке существует, располагаться он должен примерно в тридцати-сорока километрах от берега, в глубине материка, где множество потоков дельты соединяются в два основных. Поэтому при возможности повернуть, мы всегда поворачивали направо, к северу.

Места вокруг простирались удивительные, населенные множеством невиданных нами птиц. Это пернатое царство кричало, гоготало, пищало, чирикало, создавая непрерывный шумовой фон. Пару раз на береговых отмелях мы видели в бинокль колонии крокодилов, скалящих на нас зубастые пасти. Воздух звенел от множества насекомых, часто можно было увидеть удивительной красоты бабочек, и я попросил Чучундру сменить Чернуху за штурвалом, чтобы та могла полюбоваться на поразительную красоту.

Ощущение было странным, нереальным, почти как во сне. Все вокруг было непривычным и необычным, вызывая бурую эмоций. Я всерьез жалел, что пока Ксюша не может к нам присоединиться и поглазеть на это. Ничего, подлечится, увидит.

Никаких признаков присутствия людей мы не обнаружили. Так что идея аборигенов базы занять и обжить эти огромные пространства, наверняка с плодородной почвой, обилием рыбы и очевидным обилием птицы, была не так уж плоха. Жили же тут когда-то араваки, в конце концов.

Ближе к вечеру я ощутил тепло под босыми ногами.

– Чучундра, стоп! – передал я в эфир. – В дрейф не ложиться, держись в этой точке.

– Принял. А что случилось? – отозвался он.

– Броня нагревается! – ответил я. – Так всегда, если реликт приближается к минералу.

– Значит, шлюз есть! – Чернуха не удержалась и захлопала в ладоши. – Раз сделана защита из минерала, значит, есть что защищать.

Очень осторожно мы попробовали подняться выше по руслу, но броня разогревалась стремительно, еще не хватало, чтобы рванула. Так что мы от греха подальше сплавились вниз.

– И что дальше? – спросила Чернуха.

– Думать надо, – ответил я. – В любом случае нельзя оставлять Ксюшу без присмотра. Думаю, на борту надо оставить Чучундру. У него физподготовка похуже нашей, ему трудно будет пробираться через джунгли пешком. К тому же он неплохо пилотирует батиплан и разбирается в химии не намного хуже Бодрого. Это может понадобиться, если состояние Ксюши изменится к худшему. Тогда ее придется погрузить в искусственную кому.

Никто со мной спорить не стал, а Чучундра даже обрадовался, что ему не придется топать пешком через места, населенные крокодилами, змеями, ягуарами и даже пираньями, как я вспомнил. Мы же с Чернухой и Бодрым вооружились двумя легкими карабинами и тяжелым ракетным ружьем, повесили за спины легкие сухопутные каркасы, и высадились на берег.

Стоило нам оказаться на суше, как в джунгли из прилегающего к реке подлеска бросилось множество животных, размером со среднюю собаку. Чернуха взвизгнула, Бодрый вскинул ружье, хотя непонятно было, как из него стрелять на столь малых дистанциях, но я быстро сообразил, что если животные улепетывают, вряд ли нам стоит их бояться.

Этот аргумент всех успокоил. Мы двинулись вглубь леса и быстро оказалось, что пока нам от этих зверушек сплошная польза – они обитали в прибрежной зоне и вытоптали подлесок до такой степени, что он не создавал никаких помех для передвижения.

– Шлюз не может быть далеко, – прикинул я. – Минерал действует на реликт только на небольших расстояниях.

– Это если минерала мало, – резонно возразил Бодрый. – Если же его, допустим, тонна, то фиг знает.

В принципе, он был прав, но все равно дистанция взаимодействия не могла составлять десятки километров.

– Не важно, где закопан минерал, – остановила нас обоих Чернуха. – Мы же не его ищем, а шлюз. Искусственная запруда может быть охвачена огромным защитным кольцом, радиусом в десятки километров. Минерал может быть спрятан в двух шагах от нас, а шлюз при этом фиг знает где.

– Это вряд ли. – Бодрый покачал головой. – Какую-то защитную зону точно создали, тут Чернуха права, но она не может быть очень большой, так как кольцо большого диаметра имеет большую длину окружности, и это потребовало бы неоправданно большого количества минерала, чтобы его выложить.

– Ни фига. – Чернуха покачала головой. – Если кольцо маленькое, то экзоты могут добраться до него, пройти дальше у них не получится, но они могли бы разбомбить шлюз ракетами. То есть, от границы охранной зоны до шлюза никак не меньше двадцати пяти километров. Более дальнобойные ракеты сюда не протащить через джунгли, а обычные как раз так и бьют.

Это было более чем резонно, и мы настроились на долгий путь, сообщив о своих выводах Чучундре.

Через несколько минут мы вышли на довольно большую площадку, залитую мощным слоем строительного композита. Ни у кого из нас не возникло сомнений, что именно это и есть саркофаг, в котором заключен кусок минерала. Двинувшись на север, мы обнаружили еще один такой же саркофаг в ста метрах от предыдущего. Получалось, что ближе чем на пятьдесят метров, экзот к саркофагу подойти точно не мог.

Мы передали Чучундре точные позиции саркофагов, а так же азимут соединявшей их линии и попросили прикинуть возможный радиус защитного кольца и положение его центра. Чучундра нас послал к дьяволу с такими запросами и сказал, что по двум точкам это сделать немыслимо, надо найти третий саркофаг, а лучше штук пять.

Мы растянулись широкой цепью и принялись прочесывать джунгли. По мере удаления от реки подлесок становился гуще. Видимо прибрежные зверушки жили ближе к воде, а тут ничего не вытоптали. Иногда лианы свисали с ветвей так густо, что нам приходилось рассекать их стебли кинжалами, чтобы пробить себе путь. Часа через три мы нашли семь саркофагов и передали их координаты Чучндре.

– Отличная работа, – похвалил он. – Радиус кольца примерно тридцать километров. Так что операцию лучше отложить до завтра. И у меня есть идеи, как все в значительной степени упростить. Но это вам надо карту показывать.

Пришлось возвращаться на батиплан. Вечерело, и над джунглями разгорался невиданной красоты закат. На острове было довольно сухо, небо выцветшее, и закаты были вполне себе ординарными. То тут воздух над болотистыми джунглями был пересыщен водяным паром, от чего по ярко-синему небу разливались все оттенки желтого, оранжевого, красного.

Подумав, мы все же решили разбудить Ксюшу и дать ей стимулятор. Голос у нее стал получше, да и двигалась она уже не морщась от боли. Опираясь на мое плечо она добралась до шлюза, а затем мы с Бодрым, совместными усилиями, подняли ее на броню. Она села на обшивку и улыбнулась.

– Ориноко! – произнесла она. – Это же полный отрыв башки. Никаких аборигенов, никаких биотехов. Райское место.

– Плохо себе представляю рай с крокодилами, – пробурчал Чучундра.

Бодрый подцепил крупную рыбину гарпуном, и мы ее запекли. Рыба была речная, чуть отдавала тиной, и костей в ней было больше, чем в морской, но все равно мы поели с удовольствием.

– Мяса бы добыть, – прикинул Бодрый. – Или крокодила.

– Крокодила сам жри. – Чучундра поморщился. – Это же рептилия. А звери, которых мы видели, похожи на здоровенных крыс. Так что от их употребления в пищу я тоже воздержусь. Рыба – штука понятная.

После ужина мы снова отправили Ксюшу спать, а сами заняли место в рубке у монитора, показывающего карту. Чучундра вывел на экран все необходимые инструменты, линейку, угломер, шкалу компаса и принялся объяснять родившийся у него план.

– Зачем нам идти посуху, если у нас есть гидрокостюмы, буксировочный транспорт и грибок? – начал Чучундра. – Ну, ладно бы, наша цель лежала на суше, тогда да, понятно. Но шлюз перекрывает реку, значит, к нему точно можно добраться по воде. Смотрите, это старинная карта, на ней северное русло дельты прямиком впадает в залив Пария. Шлюз точно стоит на этом русле, обрезает его, скорее всего отводит в сторону, на юг, и соединяет с основной дельтой, которая южнее пролива. Если мы возьмем положение найденных вами саркофагов, вычислим линию, которая их соединяет, у нас получится окружность радиусом тридцать километров.

Чучндра нарисовал на экране окружность нужного размера и сместил так, чтобы обозначенные саркофаги точно попадали на линию. Центр окружности замигал зеленым, и попадал он точно на северное русло дельты.

– Вуаля! – с довольным видом произнес Чучундра и ткнул пальцем в монитор. – Шлюз может быть только тут, и нигде больше. И, смотрите. То русло, в котором сейчас мы находимся, пусть и петляя, пусть и пересекаясь с другими, выводит куда надо, чуть выше по течению от предполагаемого шлюза. Не надо прорубаться через джунгли, и снаряжения можно взять намного больше.

– Гениально, – от души похвалил я.

– Смотрите дальше, – продолжил Чучундра. – Не надо думать, что вы окажетесь возле шлюза и тут же его откроете. Нам неизвестно его устройство, мы не представляем его размер, принцип действия. Ничего, короче. Поэтому первую ходку необходимо считать разведывательной. По этой причине всем троим вам туда сразу двигать нет смысла. Пойдут Долговязый с Чернухой, а мы с Бодрым останемся на корабле. В случае надобности он быстро сможет добраться до вас при помощи буксировщика. Более того, у нас есть полноценная ракетно-бомбовая установка. Кассет к ней не много, но зато она лупит на двадцать километров, что составляет две трети расстояния до шлюза. При надобности вас можно будет прикрыть из нее. Поставим на броню, будет у нас корабельная пушка.

План был отличный, и мы его единогласно приняли. Выдвигаться решили ранним утром. Штатная скорость буксировщика с боевым пловцом составляла десять километров в час, это означало, что до цели мы доберемся часа за три. А дальше видно будет.

Мы укомплектовали грузовые отсеки буксировщика большим количеством глубинных бомбочек, их можно было использовать в качестве инженерной взрывчатки, вооружились легкими карабинами, сунули в контейнер один тяжелый, на всякий случай, и поднялись на броню, любоваться лохматыми южными звездами расцветающими в бездонной черноте неба.

Глава 37. «Радуга над джунглями»

Поутру мы с Чернухой опробовали буксировщики, напоминающие небольшие водные мотоциклы. В отличие от водометов каркаса прелесть их состояла в том, что на них можно было передвигаться верхом, и не надо было нашпиговываться грибком. Мы облачились в гидрокостюмы, оседлали непривычный, но удобный, транспорт, и двинулись в путь.

Буксировщки были маркированы маяками, оставлявшими на радарной проекции янтарные метки, и на удалении до десяти километров Чучундра будет нас видеть непосредственно, а затем мы договорились раз в десять минут передавать ему текущие координаты, чтобы он выставлял метки на карте.

Чернуха пребывала в игривом расположении духа, гоняла на буксировщике, хохотала, и мне тоже быстро передалось ее возбуждение. Через час с небольшим, покинув десятикилометровую зону радара, мы не выдержали, причалили и занялись жестким петтингом, потому что лень было снимать гидрокостюмы. Но мы так себя накрутили, что даже толстая пористая ткань не была особой помехой, и все закончилось минуты за три. Мы еще минут двадцать повалялись в песке, балдея и держась за руки, затем передали координаты Чучундре, и двинулись дальше.

Водный путь почти не отнимал сил, виды были прекрасные и мы, нежась от остывающего внутри наслаждения, незаметно для себя отмахивали километр за километром.

К десяти утра мы в очередной раз передали Чучундре координаты, и он сообщил, что мы почти на месте.

– Нужное русло, обозначенное на древней карте, идет перпендикулярно линии вашего текущего пути, – пояснил он. – И вам надо будет повернуть направо, когда дойдете до широкой воды.

– Что значит «до широкой воды»? – уточнил я.

– Понимаете, карта старая, на ней шлюза нет. Но когда его поставили, выше него по течению должно было образоваться внушительное водохранилище. Может, даже противоположного берега не видать. Выйдите в это озеро, повернете направо, и гарантированно упретесь в запруду.

Вскоре стало ясно, что он прав. Русло, по которому мы двигались, становилось все шире и шире, а запустив небольшой разведывательный дрон, мы с удивлением увидели, действительно, огромное озеро, из которого в нашу сторону, на юг, подобно зубьям расчески, тянулись десятки водяных стоков. Масштаб увиденного поразил наше воображение, но сколько мы ни вглядывались в монитор, не смогли найти на востоке озера ничего похожего на шлюз. С высоты птичьего полета все берега выглядели одинаково, кроме нашего, изрезанного многочисленными стоками.

В мою душу закралось нехорошее подозрение, что никакого шлюза нет, а военные попросту насыпали высокую дамбу, которую теперь не отличить от естественного холма. Если так, то у нас точно сил не хватит, чтобы пробить толщу горной породы.

Чернуха тоже заметно приуныла. То ли ей передалось мое состояние, то ли она пришла к тем же выводам. Пришлось посадить и упаковать дрон, двигаться дальше водным путем, и исследовать восточный берег самим. Ну, на то мы и разведчики, в конце концов.

Озеро оказалось огромным. Одно дело вид сверху, другое, когда ты несешься на двух буксировщиках по идеальной водной глади, не тронутой рябью, справа от тебя джунгли высотой метров двадцать, а слева зеркало до горизонта. Я представил, какую базу тут можно отгрохать, даже если не получится опреснить залив возле острова, и хорошее настроение начало возвращаться.

Наконец мы достигли восточного берега озера и сразу разглядели мощные инженерные сооружения. С высоты их не было видно, потому что они представляли собой вертикальную стену из армированного композита, возвышавшуюся над водой всего метров на пять.

Мы причалили и поднялись на гребень, ширина которого составляла полных десять метров. Его поверхность занесло грунтом, на нем проросла трава, кустарник, и даже небольшие деревья, из-за чего с дрона или с сателлита его было не отличить от обычной полосы берега.

Никаких признаков раздвижных ворот мы поначалу не обнаружили, но Чернуха, умница, предложила нырнуть, и на глубине шести метров мы разглядели проклепанные металлические створки. Их высота была примерно вдвое меньше глубины озера и составляла метров семь.

На дне мы обнаружили длинную цепь гидравлических домкратов, используя которые, можно было приподнять отдельные пластины металла метра на три. Каждая пластина поднималась отдельно, двумя домкратами, и ее ширина составляла не меньше двадцати метров. Получалось, что если поднять две-три пластины, мы могли обеспечить два-три прямоугольных стока в дамбе, каждый из которых будет три метра в высоту и двадцать в ширину. Я прикинул, что это шестьдесят квадратных метров, сечение не маленькое, а если умножить на три, то это дыра сто восемьдесят квадратных метров – не шуточки. Уж точно не меньше той речушки, которая исправно опресняла воду в бухте возле нашего поселения. Сколько всего ворот, сказать было трудно, похоже, общая длина сооружения составляла не менее километра.

Я исследовал один из домкратов и пришел к выводу, что для подъема толкателя он использует не масло, а забортную воду, нагнетая ее маленьким поршнем в большой цилиндр. Вручную это работы не мало, но, похоже, никаких механизмов, заменявших мускульную силу, предусмотрено не было.

Мы вынырнули и доложили результаты разведки Чучундре.

– Оставайтесь пока там, – посоветовал он. – Я свяжусь с Хаем.

Это было мудрым решением.

Минут через десять Чучундра вышел на связь и сообщил:

– Пускайте воду. Хай готовит десант.

Пришлось нам снова нырять.

Претворить идею древних инженеров в жизнь оказалось не просто. Качать воду в домкраты надо было долго, больше получаса на каждую створку, а такие физические нагрузки не совсем для грибкового дыхания. Хуже того, стоило створке подняться, вода из озера устремлялась в образовавшийся проем со страшной силой, создавая мощные турбулентности и водовороты. По незнанию меня чуть не засосало, так что пришлось учитывать это фактор.

Зато Бодрый нас выручил, рассказав о стимуляторе сердца, снижающим потребность этого органа в кислороде. Мы с Чернухой впрыснули в кровь содержимое желтой капсулы, и работа пошла заметно бодрее. Через три часа, работая с перерывами мы подняли четыре пластины, создав по другую сторону дамбы нечто вроде огромного грохочущего водопада. Воздух наполнился водяной пылью, в которой весело заиграла радуга.

На этом мы решили прерваться, так как окончательно выбились из сил. Дезактивировав гибок в крови, мы скинули гидрокостюмы, оставшись в плавках, и отлежались, наконец, в тени кустарника с широченными листьями.

Затем мы снова поднялись на гребень дамбы и оглядели дело рук своих.

– И увидел он, что вышло хорошо, – пробормотал я.

Внизу разливалась настоящая река, и убегала на восток, прямиком в залив Пария. Воздух наполнился водяной пылью не меньше, чем на километр вниз по течению, и теперь в лучах солнца над джунглями поднялась полноценная радуга. При таком дебете, с учетом узких проливов, биотехам наступит конец уже к вечеру, это мы знали по опыту, так как наша жизнь в поселении очень зависела от полноводности впадающей в бухту реки. Любой из ребят, кто ходил за рыбой, легко мог определить степень биотехнологической опасности на берегу, в зависимости от текущего уровня воды в реке. Залив Пария был побольше нашей бухты, но и мы обеспечили дебет пресной воды в несоизмеримо больших объемах.

Грохот искусственного водопада поднял сотни птиц из джунглей. Они так орали, что мы расслышали грохот приближающегося баллистика только когда он оказался почти над нашей головой.

– Сброс десанта пойдет с приводнением, – сообщил нам Чучундра. – Хай сказал, это лучше, чем кидать контейнеры в джунгли. Так что помогите там, чем сможете.

И мы принялись помогать, снова напялив гидрокостюмы.

Контейнеры сыпались с аппарели лайнера, как горох из лопнувшего стручка. Когда первые приводнились, отбросили купола, мы помогли инженерному отряду охотников добраться до берега. Командиром у них был здоровенный лысый детина по прозвищу Боцман, мы с ним быстро нашли общий язык. Меня удивило, что он, будучи старше нас с Чернухой лет на пятнадцать, впервые нас увидев, не попытался отвести нам подчиненное положение, а сразу стал общаться, как с равными. Похоже, Вершинский наплел про нашу команду невесть чего. Хотя, с другой стороны, с точки зрения Боцмана мы впятером преодолели Атлантику, а это чего-то да стоило.

– Сначала надо развернуть флотилию транспортных лодок и плотиков, – объяснил он. – У вас отличные буксировщики, помогите нам дотянуть от контейнеров надувное снаряжение. А дальше будем челночными рейсами таскать людей и грузы, уже на лодках с моторами.

Часа за два мы справились с доставкой первых людей и грузов, затем команда Боцмана принялась буксировать к берегу сброшенные контейнеры с грузом, а людей довозили на лодках отдельно. Затем сброс произвел еще один баллистик, за ним третий, четвертый, пятый, шестой.

Сколько тонн груза было в десанте, я даже приблизительно не мог сосчитать, но то, что личного состава к нам присоединилось полных пятьсот человек, это точно.

– Близится вечер, – Боцман глянул на солнце. – Пока остановимся до утра.

Он отдал связисту необходимые распоряжения.

– Сколько всего людей планируется сбросить? – спросила Чернуха.

– Полторы тысячи, – ответил Боцман.

Я понял, что у аборигенов на базе нет шансов противостоять такому числу охотников. У островитянок теперь два выхода – или полным составом драпать на материк, или как-то договариваться.

На ночь Боцман выделил нам с Чернухой паек и отдельную палатку. Мы проглотили ужин и уснули, как убитые, потому что сил за день потратили очень много. Эмоции тоже зашкаливали – мы понимали, что в Большой Охоте Вершинского наконец наступил переломный момент, который он приближал всю свою жизнь. Он ведь мог не дожить до этого, с его-то набором жизненных приключений, но даже в этом случае, думаю, его дело все равно подхватили бы и продолжили другие. Уже было ясно, что охотники, возникшие изначально как группа соратников Вершинского, к настоящему моменту перестали быть связаны исключительно с ним, с его личностью, а больше оказались связаны с идеей, порожденной его одержимостью. А мы – переходная ступень от первого ко второму. Возможно, и скорее всего, эта печать избранности, причастности к настоящей легенде, какие отцы рассказывают сыновьям у костра, наполняя их сердца доблестью, навсегда останется частью нас. Что бы с нами в будущем ни случилось.

Утро встретило нас приветливо. Над шлюзом снова поднялась радуга, ото всюду раздавалось шипение плазменных резаков, завывание и треск пневмоинструмента, на берегу работали сотни людей в гидрокостюмах, темно-синих мундирах, а иногда в плавках, по случаю разгорающейся жары.

На связь вышел Чучундра и сообщил, что есть новое задание от Вершинского, и его надо выполнить раньше, чем десант охотников будет готов форсировать залив Пария.

Мы отыскали Боцмана и сообщили, что Хай велел нам возвращаться на корабль с целю мониторинга уровня солености в заливе между материком и островом. Но до начала миссии нам надо с корабля эвакуировать раненную.

Боцман объяснил нам как найти медиков, и добавил, что они уже должны были закончить сборку легкого гравилета.

– Если так, мы тогда лучше по воздуху доберемся, – прикинул я. – А вам оставим буксировщики, пригодятся.

Боцман не возражал.

– Увидимся на новой базе! – подмигнул он.

Мы тепло попрощались, отыскали медиков, командиром которых была сухонькая сорокалетняя врачиха по прозвищу Кора и сообщили ей о Ксюше.

– Взрывная контузия, – выдала Кора предварительный диагноз. – Ходит?

– С трудом, – ответила Чернуха. – Координация сильно нарушена. Голос как не ее.

– Понятно, сочетание с баротравмой. Взрыв воздушный?

– Да, биотехнологическая ракета, – выдал я версию, которую разрешил озвучить Вершинский.

– Ясно. Подождите, я подготовлю транспорт, санитаров, и покажете, где ваш корабль.

Ждать пришлось не долго, уже через пятнадцать минут техники расчехлили ярко-оранжевый гравилет с подвесными понтонами для посадки на воду и Кора пригласила нас в отсек, заняв место рядом с пилотом. Кроме нас в отсеке балагурили двое санитаров, и нам с Чернухой пришлось поддерживать с ними беседу, хотя мы, конечно, думали о другом.

Задание по мониторингу солености не было главным. Основной частью предстоящей нам миссии были переговоры с аборигенами, на фоне изменившейся ситуации и нового расклада сил.

Через полчаса гравилет приводнился неподалеку от «Толстозадого», Бодрый помог нам ошвартовать его, без затей привязав к дереву. Кора спустилась в арсенал, осмотрела Ксюшу и сообщила, что состояние у нее далеко не критическое, но последствия контузии на ногах переносить недопустимо. Мы с Бодрым и Чучундрой подняли Ксюшу наверх, там подсуетились санитары, уложив ее на носилки и закрепив на специальных стойках в отсеке гравилета.

– Спасибо! – поблагодарили мы Кору.

– Это моя работа. – Она пожала плечами. – Не волнуйтесь за девочку, все с ней будет в порядке.

Проводив взглядами гравилет, взявший курс на запад, Чучундра уселся на броне и принялся вводить нас в тонкости плана:

– Спускаемся по реке в безопасную пятнадцатикилометровую зону. Замеряем соленость. Если биотехи передохли, а это почти наверняка, заходим в акваторию залива и движемся на север, к базе. Но выходить из залива не будем, чтобы не вступать в океане в бой с биотехами. Ошвартуемся в заливе, а дальше вы с Чернухой идете на базу, она в качестве переговорщицы, как лицо соответствующего пола, а ты в качестве охраны.

– Какого результата хочет Хай? – напрямую спросила Чернуха.

– В идеале, чтобы аборигены покинули базу. С учетом того, что они совешили на нас открытое нападение, можно рассматривать их не как равноправную сторону переговоров, а как побежденного противника. Если бы не история с Ксюшей, если бы они ее не взяли в заложники и не попытались потом взорвать, можно было бы выстраивать какие-то взаимоотношения. А так нет.

– Забавно. – Чернуха невесело усмехнулась. – Происходит именно то, чего они боялись. Высадился десант и диктует им свои условия.

– Женская солидарность проснулась? – поинтересовался Чучундра.

– Нет. Я по факту. Айрен была права. Не важно, бандиты высадятся, охотники, или муниципалы, результат для островитянок будет одинаковым. Не зря они так много усилий потратили, чтобы об их базе никто не узнал.

– Было бы иначе, если бы они вели честную игру, – пробурчал Бодрый. – И ты у Змейки спроси, как у нее насчет женской солидарности с островитянками.

На самом деле, как ни странно, я не только понимал, о чем Чернуха пыталась сказать, но и был на ее стороне. Но ни ее мнение, ни мое, значения уже не имели. В мужском мире, проникновение которого в свою жизнь амазонки острова всеми силами пытались избежать, признается лишь право сильного. Хотя, если уж в корень смотреть, именно этим правом они сами воспользовались, взяв Ксюшу в заложники.

На «Толстозадом» мы сплавились по реке, но и, выйдя в океан, не стали переходить в подводное положение. В этом не было ни малейшей необходимости – в ближайших дести километрах от нас не обнаруживалось ни одной радарной метки. Прямо Азовское море, барракуда дери.

Чернуха задала курсовому автомату траекторию для прохода через пролив, и мы все вместе выбрались на броню. Было удивительно приятно слушать шелест волн о борт, медитировать на белую пену за кормой, взбитую маневровыми турбинами, пялиться на орущих чаек в чистом небе без единого облачка. В эти минуты для всех нас фраза «вернуть человечеству океан» перестала быть абстракцией, маркером одержимости Вершинского. Нет, теперь это было очень вещественно – бороздить волны в надводном положении, зная, что ни одна из притаившихся в глубине тварей не атакует тебя.

Мыс, который мы решили назвать Змеиным, простирался прямо перед нами, а слева, чуть к западу, виднелся вход в залив Пария.

– Обалдеть, какое место для надводного флота, – произнес Бодрый. – Прикиньте, снова вернуть ракетные крейсера, и расчищать боевое охранение платформ крылатыми ракетами, километров с пятидесяти или ста.

– Платформа легко собьет хоть сколько крылатых ракет, – осадил я его пыл. – Видел тварь с двадцатью шахтами и ракетами для заряжания освободившихся мест? Вот! Не все так просто. Это сейчас ситуация кажется радужной, когда мы прем в надводном положении через океан. Но не везде так. Отвоевали кусок, это замечательно. Но слишком уж скромно, в сравнении со всем океаном.

Крыть ему было нечем.

Глава 38. «Хризантема»

Мы на курсовом автомате вошли в створ пролива между материком и Змеиным мысом, и вдруг Чернуха удивленно вздернула брови, встала на четвереньки, как собака, и словно прислушалась.

– Броня теплая! – встревоженным тоном сообщила она.

– Живо за штурвал, в рубку! – приказал ей Чучундра.

Реликтовая броня становилась теплее только из-за приближения к минералу. А это значит, что аборигены могли приготовить нам не слабый сюрприз. Например, донную мину, начиненную минералом. С них станется. Сейчас размотает якорный трос, поднимется со дна нам под днище, и кронты. Махом весь напыленный на обшивку реликт детонирует. А это не шуточки, мы уже повидали последствия.

– Полный назад! – приказал Чучундра, когда Чернуха заняла место в кресле пилота. – Пятьсот метров и стоп! В дрейф не ложиться, держать точку. Бодрый, мониторить броню! Долговязый, под воду!

Молодец, сориентировался моментально – сначала отогнал батиплан от места возможного поражения якорной миной, затем поставил Бодрого контролировать нагрев брони, ну и меня, как обычно, отправил поглядеть, что к чему ниже уровня океана.

Через четыре минуты я нырнул в голубоватую воду. В крови грибок, в руках тяжелый карабин, в сердце отвага, барракуда дери. Глубина тут была совсем небольшой, но дно очень илистым из-за речных наносов. Муть поднялась знатная, и мне пришлось на ощупь шарить с детектором металла, пока не стало ясно, что никаких сюрпризов на дне нет.

– Самый малый вперед! – приказал Чучундра. – Долговязый, карабин наготове!

Я понял, чего он хочет. Поставив Бодрого контролировать температуру брони, он собирался малым ходом выяснить направление на опасное место, или хотя бы понять, на острове оно или на материке. Возможно к аборигенам это вообще не имело отношения, а мы случайно нарвались на один из саркофагов с минералом, оставленных военными сто лет назад, вроде тех, что мы нашли в джунглях. Я же должен был внимательно следить за окружающим пространством, и в случае возникновения торпедной или минной атаки уничтожить вражеский снаряд на подлете.

Чернуха осторожно вела батиплан через пролив по синусоиде, то приближаясь к острову, то, наоборот, к материку. Наконец Чучундра сообщил:

– Однозначно, минерал на острове. При приближении к материку броня остывает. Сможем пройти, нагрев едва заметный, меньше, чем был на реке.

«Далеко до источника», – передал я жестами Языка Охотников.

– Не очень далеко, – ответил Чучундра. – Скорее всего минерал на мысе. Но не на самом берегу.

– Мне кажется, расстояние начала нагрева зависит от количества минерала, – заявил Бодрый. – Чем его больше, тем дальше действует. Так что расстояние до источника мы хрен определим. Если минерала мало, он ближе, если больше, он дальше.

– С чего ты взял? – спросил Чучундра.

– Да просто же. Аборигены с копьями подошли к нам на двадцать метров, и обшивка не особо нагрелась. Наконечники маленькие. А на реке Долговязый почувствовал нагрев метрах в трехстах от ближайшего саркофага. И расстояние между ними было по сто метров. Значит, там минерала больше и он дальше действует.

– Разумно, – ответил Чучундра. – Примем за рабочую версию. Долговязый, давай на мыс, посмотри, может что найдешь визуально.

Пришлось врубить водометы и шпарить туда, куда «Толстозадый» без риска детонации подойти не мог.

Выбравшись на берег я ничего не заметил. Мыс, как мыс, только он лысый был, как коленка, в отличие от заросшего джунглями острова. Тут же лишь голый пляжный песок простирался не меньше чем километров на десять в глубину острова, от края до края мыса.

Я доложил, что вижу, но Чучундра не унимался. Он хотел обследовать берег хотя бы на пару километров вглубь. Ну и топал бы сам по жаре в гидрокостюме. Умник. Наверняка саркофаг под песком, и хрен я его найду без специальных приборов. Был бы маленький кусочек реликта, так без проблем, но, похоже, последний реликт на Земле, если не считать обшивки нашего батиплана, превратился в свет, оставив воронку в северной части острова.

Но спорить с командиром – последнее дело, а приказы обсуждать, так и вовсе. Пришлось топать. Но вскоре мой глаз зацепился за черную точку на белом прогретом песке. Я поднял забрало шлема и прибавил шаг. Но чем ближе становился непонятный предмет, тем больше у меня округлялись глаза.

Сначала я ощутил, что грунт тут лежит не ровно, а образует довольно большую воронку с пологими краями. Глубина ее была метра полтора, не меньше, так что спустившись в нее я перестал видеть океан на юге и джунгли на востоке. Но зато я в подробностях разглядел нечто совершенно нереальное. Прямо из песка рос черный цветок размером со шлем гидрокостюма. Ну, это первое, что мне пришло в голову. Цветок. Типа хризантемы с тонкими лакированными лепестками. Но подойдя ближе я понял, что первое впечатление было не верным. Это был не цветок, а скорее очень правильной формы друза черных кристаллов, по форме напоминающих иглы толщиной с палец. Их я издалека принял за лепестки хризантемы.

Казалось бы, что странного, ну, друза кристаллов. Но нет! Это если описывать словами, то вроде ничего странного. А если посмотреть живьем, то сразу понятно, что хрень это невиданная, и совершенно непонятного происхождения. Ну, в смысле, ничего подобного на Земле быть не должно и не могло, это вот прямо спинным мозгом чувствовалось.

Подойдя еще ближе я понял, что наконечники копий, которыми нам угрожали аборигены, это ни что иное, как «лепестки» этой жутковатой «хризантемы». Я протянул руку, не без опаски, и потрогал один «лепесток». Ну, так… Ощущение не из приятных. Как если трогать паука ил змею. Некий иррациональный страх возникает в организме. Но я собрался с духом и отломил один лепесток. Лопнул он на удивление легко, но стоило куску минерала оказаться у меня в руке, я отшатнулся от ужаса. На месте отломанного «лепестка» тут же за пару секунд вырос новый.

Это было просто охренеть не встать, я аж попятился и отбросил обломок, который держал. Пришлось собраться с мыслями, чтобы доложить Чучундре об увиденном. Тот незамедлительно вышел на связь с Вершинским и мне приказали засыпать «цветок» песком, а потом уже разобраться что к чему.

Но не тут-то было! Попытка засыпать этого лакированного ежа не увенчалась успехом. Нет, он не стряхивал с себя песок, а поглощал его без остатка! Мне аж дурно стало, честное слово. Даже как-то неловко пересказывать это Чучундре, словно я делился ночным кошмаром, а не свежими разведданными.

– Возвращайся на батиплан, – велел мне Чучундра после минутной паузы, видимо, связывался с Вершинским. – Ничего больше не трогай.

Трогать мне эту штуку не особо хотелось, к тому же костюм нагрелся от солнца, и я не прочь был охладиться в воде. Неожиданно для себя я улыбнулся, вспомнив, как мы стояли с Чернухой в степи, слушали жаворонка, а я думал о старых страхах, не дающих без ужаса думать о приближении к океану. В моей душе этим страхам больше не было места. Я добрался до берега, закрыл забрало, и с удовольствием нырнул в набежавшую волну прибоя.

На водометах я добрался до батиплана, паря в голубой, как небо, воде. Цвет был совсем нереальный, видимо из-за того, что тут илистое мелководье, а не черная бездна глубиной более километра. Совсем иное ощущение создавалось, даже воспоминания о жутковатой «хризантеме» не могли прибить нарастающую эйфорию.

– Источник минерала? – спросил Чучундра, когда Бодрый помог мне выбраться на борт.

«Очень похоже на то», – показал я жестами.

Переодевшись в арсенале и сделав противогрибковую инъекцию, я вернулся на броню.

– Что-то у меня нехорошее подозрение возникло, – поделился своими соображениями Бодрый. – Похоже, девки врали нам напропалую.

– Насчет довоенных событий? – уточнил я его позицию.

– Ну, да. Военные, биотехи, экзоты, минерал. Не военные им привезли минерал, его месторождение тут, на острове. И, возможно, больше его вообще нет нигде. Скорее всего это какой-нибудь долбанный метеорит из космоса, барракуда его дери.

– Это ты опять горячишься. – Я остановил его жестом. – Насчет нигде, так это ты точно не прав, потому что на материке мы нашли саркофаги, защищающие шлюз.

– Возможно, все было наоборот, – прикинул Чучундра. – Не военные привезли сюда минерал, а сами прибыли сюда за минералом. Островитянки же приторговывали ценным ресурсом, с них станется, выменивали у вояк всякие бонусы на него, вроде строительства базы, лазерной батареи и прочего. Тут как раз понятно, почему они соврали, ну, чтобы скрыть реальный источник минерала. Но насчет остального скорее всего не вранье. Экзоты существуют, мы это на собственной шкуре прочувствовали. Видео с Кубы они показали.

– Подделка, – предположил Бодрый.

– Фиги с две. – Я покачал головой. – Если бы это было подделкой, оно бы по всему миру не разлетелось. Я этот фильм уже видел в детстве, и он стал причиной моего странного сна. Слишком много сходится с рассказом Айрен. А не сходится только происхождение минерала.

– Да, – согласился Чучундра. – Все же нам придется принять версию аборигенов за рабочую.

Прижавшись ближе к материку, подальше от «хризантемы», Чернуха завела батиплан в залив Пария. Я сидел на броне, положив у ног тяжелый карабин, пялился в экран портативного радара и не мог сдержать улыбку. Чисто было на радаре. Ни одной биотехнологической метки. От берега до берега. Хоть на катерах десант переплавляй. Да они так и сделают, когда Вершинский подаст команду.

На маневровых турбинах, со скоростью пятнадцать узлов, слишком долго было добираться до северной части острова. Хоть и приятно посидеть на броне, но дело есть дело и приказ есть приказ, пришлось Ченрнухе загонять нас на боевые посты, задраивать шлюз и переходить на маршевый. Зато меньше, чем через час мы ошвартовались у изуродованного биотехами причала, входившего в пирсовую зону разрушенного древнего порта.

– Судя по старым картам, это Порт-оф-Спейн, – сообщил Чучундра. Отсюда до защищенной бухты всего пятнадцать километров ходу.

– Пешком через джунгли это не мало, – пробурчал я.

– Змейка пешком, через джунгли, да еще голая, перла, уходя от погони, – напомнил Чучундра.

Мне стало стыдно и я заткнулся.

Мы с чернухой надели мундиры, сухопутные каркасы, я вооружился легким ракетным ружьем, а Чернуха прихватила гарпунный карабин. Мы выбрались из пирсовой зоны и двинулись через развалины города. Здания тут пострадали сильно, почти одни фундаменты остались и груды крошенного строительного композита. Но зато некогда город был довольно большим, и это сэкономило нам силы и время, так как семь километров из пятнадцати мы брели по остаткам улиц, а не прорубались через джунгли.

Потом в джунгли все же пришлось углубиться, но местами тоже попадались остатки дорог, мощеных стеклоном, и хотя через них местами кусты проросли, это было лучше, чем переть через лес.

В общем, у нас часа четыре ушло на переход в непростых условиях. Когда же мы добрались до базы, сразу стало ясно, что переговоров не будет. Не было видно ни гравилетов, ни самодельного челнока. Аборигены покинули остров, в полном составе, воспользовавшись отсутствием донных платформ в заливе Пария. Куда они двинули, было не ясно, записки они не оставили.

Не оставили они нам и базу. Над ней хорошо потрудились минеры, уничтожив подземные сооружения перекрытие за перекрытием. Просунувшись в люк, через который мы еще не давно выходили из жилого модуля на рыбалку, я кинул вниз зажженный фальшфейер и мы разглядели внизу лишь глыбы строительного композита с торчащей из них оплавленной полимерной арматурой. Тут ловить было нечего, даже верхний защитный панцирь местами пострадал, а лазерную батарею заминировали и взорвали с особым пристрастием, чтобы нам вообще ничего не досталось.

– Злопамятные девки, – прокомментировал я.

Чернуха ничего не ответила, вышла на связь и доложила об увиденном Чучундре. Тот связался с Вершинским, и он приказал возвращать батиплан к Змеиному мысу, но ошвартовать его на безопсном расстоянии от «хризантемы». Для нас с Чернухой это означало еще четыре часа перехода обратно в Порт-оф-Спейн. Приятного мало, но я понял, чего от нас хотел Железный Хай. Последний аккорд перед высадкой десанта на остров.

Уже под вечер, вернувшись в Порт-оф-Спейн чуть другим путем, мы наткнулись в развалинах на дохлого патрульника. В отличие от торпед они сразу не сдохли в пресной воде, а выбрались на сушу и передохли уже тут от пересыхания жабр. Это было удивительное зрелище – не убитая, а умершая тварь, не развороченная взрывом, а уткнувшаяся жуткой мордой в глыбу строительного композита и поджавшая лапы с шипами. Я не выдержал, сообщил о находке на борт «Толстозадого», и вскоре к нам присоединились Чучундра с Бодрым. Мы установили коммуникатор на камень и поснимались рядом с тушей биотеха, попирая ногами хитиновые пластины.

Затем Бодрый отхватил кинжалом кусок лапы с шипом и заявил, что из этого получится замечательный сувенир, если положить его на муравейник, чтобы насекомые очистили хитин от мяса. Идея показалась интересной, и мы все отковыряли себе хитиновые кусочки «патрульника».

От туши на жаре уже начинало смердеть. Таким в моей памяти остался символ новой эпохи в истории человечества, эпохи завершения владычества биотехов в океане планеты. Дохлая тварь, некогда наводившая ужас, теперь уставилась мутным мертвым взглядом в яркое закатное небо.

На Змеиный мыс мы высадились уже затемно, когда в черном небе рассыпалась алмазная пыль незнакомых звезд. «Толстозадого» пришлось оставить на три километра к северо-востоку, так как ближе у него начинала греться броня. Вроде бы «хризантема» небольшая, но взаимодействовала с реликтом на большом расстоянии. Возможно, это было связано с тем, что «цветок» – лишь видимая часть подземного месторождения неизвестной природы.

Вершинский велел нам разбить небольшой палаточный лагерь так, чтобы под одной палаткой спрятать «хризантему», раз не удалось ее засыпать песком. Только когда мы доложили об успешном выполнении задания, Вершинский с облегчением выдохнул.

– Ну, теперь можно форсировать залив и высаживать десант на остров, – довольным тоном произнес он в эфире. От базы точно ничего не осталось?

– Ровным счетом ничего подозрительного, – ответила Чернуха.

– Можно еще попросить Боцмана, чтобы заварил люки и поставил таблички «Химическая опасность», – предложил я. – Там, действительно, много чего могло остаться, не очень полезного, в технической зоне.

– Хорошая мысль, – одобрил Вершинский. – Тогда завтра с этого и начнете. А пока я отдам распоряжение, что ваш палаточный лагерь имеет стратегическое значение и перебазированию не подлежит. Потом решим, что с этим делать. И еще…

Мы все поняли, что он собирается нам сказать.

– Надо спрятать батиплан, – произнесла Чернуха.

– Да. Потому что его использование в водах, где можно нарваться на минерал или оставленный военными саркофаг слишком опасно. До десяти утра вам необходимо справиться с этой задачей.

– Лучше всего загнать его, не очень глубоко, в устье одного из стоков дельты, – прикинул Чучундра.

– Плохая идея, – ответил Вершинский. – Скоро эти берега начнут обживать, строить города, и в реке на батиплан неизбежно наткнутся.

– Тут очень илистое дно в заливе, – вспомнил я. – Можно затопить «Толстозадого» прямо в заливе. Кто его там будет искать в слое ила?

– Нет, – это Вершинскому не понравилось тоже. – Там глубина маленькая, всего двадцать два метра. Доступна даже дайверам.

– Тогда в безопасной зоне южнее острова, предложила Чернуха. – Она шириной пятнадцать километров, и там уже глубины за километр, без специального снаряжения и грибка не нырнешь.

– Вот, это подходит. Координаты в эфире не передавать, держать на коммуникаторе Чучундры.

– Есть! – хором ответили мы.

– Завтра я прибуду в баллистический порт Каракаса, – огорошил нас Вершинский. – Оттуда на гравилете к вам. Надо посмотреть, как вы устроились, и что там у вас в палатке.

– О! – оживилась Чернуха. – Когда вас ждать?

– К обеду.

– Ура! – мы здорово оживились. – Тогда мы рыбы наловим, а потом вместе запечем ее у костра.

– Если бы лет пятьдесят назад мне бы кто-то сказал, что я буду обедать морской рыбой на берегу океана, я бы пальцем повертел у виска. – Вершинский рассмеялся. – Вы молодцы. Конец связи.

ЭПИЛОГ

Спасть нам не пришлось, всю ночь мы таскали с корабля на себе нужное и необходимое – вооружение, боеприпасы, снаряжение в контейнерах, и складывали это в палаточном городке. К сожалению, среди множества полезных вещей не нашлось банальной надувной лодки, иначе разгрузка пошла бы легче. Но к рассвету мы управились и даже пару часов удалось вздремнуть.

Утром Чернуха с Чучундрой затопили «Толстозадого» к югу от острова. Чучундра запер шлюз командирским кодом, и теперь никто бы не смог попасть внутрь без нашего ведома.

Я подумал, что вместе с постановкой «Толстозадого» на условно вечный якорь закончилась эпоха «экстремальной охоты», когда все средства были хороши, в охотники брали всех, кто готов и под руку подвернулся, дисциплина была так себе, и все мы были скорее рейдерами, чем военными. Все это теперь закончится. Нам придется учиться выполнять приказы не только Вершинского, учиться взаимодействовать, работать в команде, придется заводить новых друзей, самим учиться отдавать команды и назначать подчиненных.

Охота переходила в новую фазу, принципиально другую, где личному героизму, наверное, уже останется мало места. По берегам будут расставлены базы, скорее всего на месте старых военных объектов, моря и океаны начнут бороздить корабли, а уделом охотников станет уничтожение последних одиноких ракетных платформ и преследование уцелевших торпедных стай.

Зато появится больше романтики, и это тоже неплохо. Охота и море станут синонимами, на нас будут взирать с почтением и завистью, как на древних мореходов, а не считать отмороженными психами.

Все это вызывало во мне смешанные чувства, но я подумал, что пока рано загадывать. Не понравятся новые порядки, всегда можно будет построить домик с подвалом на Змеином мысе, на месте нынешнего палаточного городка, чтобы никто и никогда не нашел эту чертову «хризантему», и зажить с Чернухой обычной человеческой жизнью. Я не исключал и такой вариант. Но пока еще рано об этом думать.

– Надо наловить рыбы к обеду! – велел Чучундра.

Это правда. Проблемы надо решать по мере их возникновения. Мы надели гидрокостюмы и отправились ловить рыбу.

Content

Штурм бездны: Океан
Цикл «Охотник»
Дмитрий Янковский

Глава 1. «Старые страхи»

Глава 2. «Бросок»

Глава 3. «Только вперед»

Глава 4. «Карусель»

Глава 5. «Волки под деревом»

Глава 6. «Скрытая угроза»

Глава 7. «Тактическая ошибка»

Глава 8. «Между Сциллой и Харибдой»

Глава 9. «Не в своей тарелке»

Глава 10. «Тихое место»

Глава 11. «Воздушный замок»

Глава 12. «Демон»

Глава 13. «Корень зла»

Глава 14. «Общая связь»

Глава 15. «Эшелон 1000»

Глава 16. «Зигзаг удачи»

Глава 17. «Химия»

Глава 18. «Соблазн»

Глава 19. «Непростые решения»

Глава 20. «Гипотеза»

Глава 21. «Десант»

Глава 22. «Ультиматум»

Глава 23. «Копья»

Глава 24. «Игольное ушко»

Глава 25. «Выход»

Глава 26. «План побега»

Глава 27. «Переломный момент»

Глава 28. «В бой!»

Глава 29. «Победа»

Глава 30. «Догадка»

Глава 31. «Снимок»

Глава 32. «Заложница»

Глава 33. «На грани безумия»

Глава 34. «13»

Глава 35. «Режим контроля»

Глава 36. «Ориноко»

Глава 37. «Радуга над джунглями»

Глава 38. «Хризантема»

ЭПИЛОГ