Черкес 5. Спасти кавказского пленника

Глава 1

Две причины не жениться

— Прапорщик? — изумился я настолько, что пропустил «Ваше Сиятельство». — Не юнкер?

Хан-Гирей не стал чиниться и по-простому, с улыбкой мне ответил:

— В конверте, что вы мне передали, к обращению ко мне генералов относительно Торнау, прилагался приказ командира корпуса о производстве юнкера Варваци в младший обер-офицерский чин. По ходатайству контр-адмирала Эсмонта «за производство рекогносцировки в тылу неприятеля, сопряженной с опасностью, на мысе Адлер», — зачитал по бумажке князь.

Я довольно крякнул. Старина Эсмонт! Видимо, решил отдать старые долги, узнав, как меня подвели флотские в Севастополе. Ну, что же! Дареному коню в зубы не смотрят! Тем более такому! Меня, по крайней мере, избавили от экзамена. Письменный русский мне все еще давался неважно из-за ятей и десятеричного i. И я сильно сомневался, что получение ордена меня автоматом превратило бы в офицера. Станислав — не Георгий!

— Поздравляю, прапорщик! Первый чин! Это всегда волнительно. Запомните этот день! Мне ли не знать, как трудно нам, кавказцам, влиться в офицерский орден Российской армии. Тем более, вам! Вы же не из дворян?

— Так точно, Ваше Сиятельство!

— Обращайтесь ко мне как к старшему по званию! — поправил меня Хан-Гирей. — И когда мы наедине или в кругу офицеров, вполне достаточно будет «господина полковника», вместо «Вашего Превосходительства». Мы теперь братья не только по Родине, но и по оружию. Осталось вам справить мундирную пару. Но бороду сбривать запрещаю! Не забывайте: вам предстоит поиск к границам Убыхии и Абадзехии, где вы видели последний раз Торнау.

— Господин полковник! С этим делом у меня есть одна сложность…

— Я думаю, не одна, а целая пропасть! Организовать рейд — сложнейшее мероприятие. Где искать вам надежных проводников? Придется идти к поклон к Зассу. Вот только я не уверен, что на него можно положиться. Подбор спутников Торнау он провалил.

— Как раз, с проводниками у меня есть одна зацепка. Генерал-майор Пацовский мне рекомендовал найти ногайца Карамурзина.

— А, старый абрек… Кто не знает Карамурзина⁈ С ним интересная история вышла. Жил он раньше с тремя братьями в мирном ауле в восьмидесяти верстах от Прочного Окопа. Местный армейский начальник позавидовал богатству Карамурзиных и положил на него глаз. Состряпал дело. Братья были вынуждены бежать за Кубань. И сыскали себе славу отчаянных удальцов и самых яростных русских противников. Когда двое братьев погибли, Карамурзин решил замириться. Старший брат наказал перед смертью. Так он и попал в проводники к Торнау в 1835. А Федор Федорович добился, чтобы ему аул вернули. Поучительная история! Своими руками врагов плодим! Ну да, бог судья алчным офицерам! В чем тогда ваша трудность?

— Я привез в Тифлис девушку. Грузинскую дворянку Тамару Саларидзе. Я ее у убыхов отбил, а ее брат-опекун от нее отказался, Но меня это не остановило. Намерен жениться! Как же я ее брошу одну в городе, если в поиск уеду? — без обиняков выложил я свою проблему.

— Намерения ваши благородные, но абсолютно несбыточные!

— ⁈

— А что вы хотели? Вы теперь в армии, и, будь вы даже солдатом, не могли бы жениться без разрешения командира. Вашим полком командует князь Дадиани. Баловень судьбы из симбирских грузин. От своих отстал — к русским не пристал. Только женитьбой на дочери Розена Лидии и выправил свое положение. Говорят, он стеснен в денежных вопросах.

— Господин полковник! Какая связь между моей женитьбой и финансовыми неурядицами князя?

— С финансовыми — никакой. Просто он напыщенный дундук! И с людьми подчиненными груб и заносчив. Ему не полком командовать — хорошо если ротой! Боюсь, может отказать в вашем деле. Но это полбеды. Вторая ваша проблема — отсутствие согласия на брак со стороны родственников. Вы же не хотите искать пьяного попика, чтобы вас тайком обвенчали?

— Хотелось бы избежать… — я был в полном ошеломлении. — Что ж мне делать?

— Выход есть. Но хочу сразу предупредить: за успех я не ручаюсь.

— Согласен заранее на всё!

— Вам следует вашу зазнобу отдать на воспитание в какое-нибудь благородное семейство.

— Ох ты ж, матушка-роща! А это мне чем поможет?

— Тем, мой друг, что дама, взявшая вашу невесту к себе воспитанницей, может выступить как опекун и дать разрешение на брак!

— Господин полковник! Выручайте! Век буду благодарен, — взмолился я.

— Какой вы горячий, прапорщик! — рассмеялся Хан-Гирей. — Вроде, не юноша…

— Любви все возрасты покорны!

Князь рассмеялся и продолжил свои объяснения в довольно-таки легкомысленном тоне:

— Тифлис, как планета Земля, стоит на трех китах женского общества. На трех престарелых грациях, весьма влиятельных. Шучу, конечно, и повторять мою шутку в обществе не стоит. Ибо эти три дамы могут как миловать, так и карать.

Я чуть не ляпнул «огласите весь список, пожалуйста!», но вовремя прикусил язык.

— Итак. Первым номером у нас идет местная хозяйка, баронесса Елизавета Дмитриевна. Дама строгая. Избалованная вниманием и лестью в силу положения ее мужа. Выдав старшую замуж, воспитывает трех дочерей, Софью, Аделаиду и Прасковью. Быть может, это обстоятельство побудит ее отнестись благосклонно к моей просьбе взять в дом благородную грузинку, в коей найдет спутницу своим дочкам.

— Великолепный вариант! — восхитился я. — Уверен, баронесса легко убедит своего зятя выдать мне согласие.

— Это бесспорно! Но повторюсь: упросить ее будет нелегко. Катерина Николаевна, задушевная подруга баронессы, идет в нашем списке вторым номером. Ежели мерить размером, то ей первое место стоило бы отдать. Дама поистине голиафского сложения. Она руководит пансионом благородных девиц, где вашей нареченной самое место! Да вот беда! Выцарапать ее оттуда может оказаться нелегко. Наш гренадер в юбке легко встанет в позу и потребует завершения полного курса обучения.

— Хотелось бы избежать конфликта, господин полковник. Зная пылкий нрав Тамары, берусь предсказать: сбежит!

— Тогда остается третий вариант. Старушка Катерина Акакиевна. Большая любительница бостона. В прочих обстоятельствах весьма почтенна и уважаема, но стоит ей усесться за ломберный стол, азарт овладевает ею, демону подобно. Впрочем, в карты она — большая мастерица и, ходят слухи, живет с игры на деньги и прикупом в старшую масть сына в люди вывела[1]. Но фортуна игрока переменчива. Уверен, если ей предложить интересную сумму, она согласится без раздумий. Располагаете средствами?

— Смотря, что считать суммой! — хмыкнул я. — Не уверен, что это хорошая идея — отдать девушку в руки азартной старухи. Но на безрыбье — и рак рыба! Оставим как запасной вариант на случай отказа баронессы.

— На том и порешим! — легко прихлопнул по столу Хан-Гирей и поднялся. — Отправимся же сразу к Елизавете Дмитриевне.

— Господин полковник! Вот так — с бухты-барахты⁈

— А к чему ждать? Мы во дворце. Мне предоставили право являться без приглашения. В обществе, которое собрала вокруг себя баронесса, на первую половину состоящему из русского мундира, а на вторую — из грузинской чохи, я своим нарядом достиг положения «царя вечера»! — горько усмехнулся Хан-Гирей. — Не исключаю, что меня вдобавок считают столичной штучкой! Потрясающе скучные вечера проходят у баронессы по вторникам и четвергам, — зачем-то поделился он со мной. Видимо, наболело.

Князь Султан надел свой шлем. Аккуратно расправил бармицу. Кольчужная сетка доходила до середины груди и напоминала вязаную манишку. Шлем в сочетании с эполетами выглядел убийственно. Когда полковник повесил на бок свой саадак с луком, эффект от его наряда вышел и вовсе сокрушительным.

Заметив мои округлившиеся глаза, он снова усмехнулся. Воздержался от комментариев и пошел на вход, поманив меня за собой.

К моему удивлению, приняли нас, как только лакей доложил баронессе о прибытии Хан-Гирея со спутником. Нас проводили в зал со стенами, оклеенными красными французскими обоями. Наверное, подобное считалось верхом изыска, но не для меня. Почему-то возникла ассоциация с борделем.

Баронесса Розен выглядела как патентованная старомосковская барыня. Невысокая, с маленькими ручками, полная женщина со следами былой красоты, спасовавшей перед чревоугодием. Она сидела в кресле в шелковом капоте с высоким испанским кружевным воротником, укрыв волосы небольшим домашним чепчиком из тех же кружев. Ни следа драгоценностей, зато спесь читалась в каждом ее жесте. И в манере цедить слова по-французски.

На меня внимания не обращала. Хан-Гирей довольно бойко изъяснялся на языке Вольтера, то и дело кивая в мою сторону. Видимо, излагал суть моей проблемы. Я уловил имена Торнау, Дадиани, Вольховского и Засса.

Наконец, до меня снизошли.

— Я слышала про вас, — перевела на меня взор холодных, ничего не выражающих глаз немолодая аристократка. — Муж лично распорядился, чтобы князь Дадиани взял вас в свой полк. За вас просили из Царьграда.

Я понял, что ответа от меня не ждут.

— Как понимаю, французский вам не знаком?

— Только английский, Ваша Светлость, — решил я раскрыть рот.

— Вам следовало тогда искать общества графа Воронцова, — хмыкнула баронесса. — Он известный англоман.

— Я знаком с его Светлостью, — зачем-то прихвастнул я. — Дозволено ли мне будет изложить еще одно обстоятельство?

Последовал царственный кивок без малейшей примеси интереса.

— Коль вашей Светлости будет угодно войти в мое положение, просил бы еще об одной милости. Если можно так выразиться, в комплекте с мадемуазель Саларидзе идет алжирский пират. Он ее телохранитель. На вид страшен, но вернее человека мне не сыскать.

Впервые в глазах баронессы промелькнула искорка любопытства.

— Настоящий алжирский пират⁈

— Еще и немой. У него язык отрезан.

— Мон дьё! Я должна это увидеть! Муж поручил мне способствовать объединению русского и грузинского обществ. Но дело идет туго. Грузинские царевны и царевичи не спешат расставаться со своим прошлым. Быть может, появление столь колоритной парочки внесет некоторое оживление в наши вечера? Грузинская дворянка и мавританский убийца! Подумать только! C’est très romantique. Сегодня вторник. Как обычно, я принимаю. Приводите своих протеже. Я готова на них взглянуть. Лакеям я распоряжусь!

Мы поняли, что аудиенция закончилась. Собрались раскланяться и удалиться. Но нас прервали. В зал вошел среднего роста офицер. Полковник с флигель-адъютантским аксельбантом. Я догадался, что это князь Дадиани. Его кавказская внешность, глаза слегка навыкате и чуть смуглая кожа недвусмысленно свидетельствовали о кавказских корнях.

Он обменялся кивками с князем Султаном и затеял обмен репликами с тещей на французском. Неожиданно обрушился на меня:

— Как унтер-офицер моего полка мог позволить себе явиться во Дворец в столь похабном виде⁈ Где мундир⁈ Почему с бородой⁈ Немедленно в Манглис[2], в казармы полка, и носу оттуда не казать!

— Успокойся, Александр Леонович! — вмешался князь Султан. — Во-первых, не унтер, а прапорщик. Барон Розен изволили пожаловать. Во-вторых, обер-офицер прикомандирован к секретной части и готовится к ответственной миссии. Вот любишь ты, не разобравшись, кидаться в атаку. У Паскевича научился, пока при его штабе служил?

Дадиани запыхтел, как бык, выпускающий пар. Покраснел.

— Не дело так службу начинать! В любом случае, изыщите время посетить полковую канцелярию. В корпусном штабе найдете полкового адъютанта Золотарева и отправляйтесь с ним в Манглис, — Хан-Гирей попытался снова вмешаться, но Дадиани замахал руками. — И слушать не желаю!

Он резко развернулся и выбежал из зала. Хан-Гирей только развел руками.

… От Дворца наместника до штаба на Эриванской — рукой подать. Бог миловал, дождей за прошлую неделю не было, как и риска утопить в грязи наши чувяки. Шли с Хан-Гиреем молча. Каждый думал о своем. Я — о том, как ловко подцепил на крючок баронессу. Теперь лишь оставалось уговорить Бахадура побыть в роли Петрушки.

— Вон нужный вам адъютант! — прервал мои размышления Хан-Гирей, указывая на офицера в темном парадном мундире вместо летнего белого холщового кителя, в белых панталонах и кивере в форме высокого ведерка, украшенного смешным помпоном. На огромном медном двуглавом орле на кивере красовалась цифра 4. Полковник его окликнул. — Поручик Золотарев!

Офицер, приложив два пальца к козырьку и придерживая полусаблю на боку, почти бегом подбежал к нам и отрапортовал. Его широкое веснушчатое лицо с курносым носом и белокурым чубчиком светилось каким-то юношеским озорством и необычайно к себе располагало.

Хан-Гирей меня представил и передал поручение князя Дадиани. Особо подчеркнул, чтобы меня в полку не задерживали ни на одну лишнюю минуту.

— Исполним в лучшем виде, господин полковник! — серьезно уверил нас поручик, но не удержал на лице и на десять секунд строгую мину. Снова разулыбался и обратился ко мне. — Господин прапорщик! Как насчет ночной езды, чтоб не по жаре добираться до полкового штаба? Устроим скачку на интерес?

— Золотарев в Тифлисе известен как заправский наездник. Даром что из гренадер! — усмехнулся князь Султан. — Готовы к пари, Константин Спиридонович?

— Отчего бы и не попробовать? — я не нашел причин для возражения.

— Берегитесь! — рассмеялся Золотарев. — Супротив моего белого «араба» мало кто устоит!

У меня был козырной туз в кармане в виде двух кабардинцев. Пусть жокей из меня — так себе, но скачка на приличное расстояние одвуконь — явный гандикап. Поручика ждал сюрприз!

— По полста ассигнациями⁈ — невинно предложил хитрый поручик.

— Откуда ж такие деньжищи у новоиспеченного офицера? — укорил его князь. — По десятке будет довольно!

— Принимается! — радостно вскричал Золотарев и залихватски тряхнул своим кивером, торчащим на добрых полметра. — Жду вас здесь, у входа в штаб, за два часа до полуночи!

Мы распрощались с полковым адъютантом и прошли в штаб. Двинулись сразу к столу формулярных списков. Но меня перехватил чиновник из наградного отделения.

— Прошу прощения, господин юнкер! В прошлый раз мы вас на смех подняли, когда вы про ордена спросили. Оказывается — зря! Вот газета, в коей напечатан именной указ о награждении вас орденом Святого Станислава 4-й степени. От души поздравляю! — чиновник протянул мне газету.

Штаб-офицеры загомонили, присоединяясь к поздравлениям. Вполне искренне и по-дружески. Хан-Гирей не удивился. Он догадался, откуда дровишки в виде высокой награды.

— Как мне получить орден? — поинтересовался я.

— Ну, не в штабе же! — ответствовал чиновник. — Грамота и орденские знаки низшей степени согласно орденского статута 1829 года выдаются одним из членов Кавалерской Думы[3]. За неимением оного в месте службы награжденного такая обязанность может быть возложена на любого кавалера, имеющего высшую степень ордена. Ваш случай счастливый. Полковник Дадианов — не только ваш начальник, но и кавалер ордена 2-й степени. Ему вас и награждать. И проследить за взысканием денег на дела богоугодные.

— Как так? — удивился я. — За награду следует платить награжденному?

— Были бы вы азиатцем, на службе не состоявшим, платить не пришлось бы. А коли вы на службе, извольте с первого жалования отправить почтою пятнадцать рубликов, добавив страховые. Не великая цена за потомственное дворянство и возможность малолетнюю дочку пристроить в Мариинский институт на воспитание за казенный счет. Впрочем, к чему мне все вам рассказывать? Получите орден с грамотой, а с ним и экземпляр Статута, где все прописано.

Мое посещение штаба корпуса можно было назвать визитом с сюрпризами. Не успел я отойти от новостей об ордене, на меня свалились новые неожиданности. Военный чиновник из формулярного отделения на них не скупился. Как только Хан-Гирей передал ему распоряжение командира Корпуса о производстве меня в офицеры, он тут же выдал:

— Его Сиятельство зря утруждались! Как Варваци нас посетить изволил, проверил я его формуляр. Юнкер проходил по спискам в качестве вольноопределяющегося из студентов-иностранцев. Стало быть, относится к первому разряду, коему полагается производство в офицеры через шесть месяцев службы без экзаменов и назначение в свои полки сверх вакансий по удостоению начальства.

— Что есть вакансия, позвольте полюбопытствовать?

Чиновник удивленно вскинул брови.

— Не знаете⁈ О! Отныне вакансия и выслуга станут для вас Альфой и Омегой всей службы. Поясню на примере. Допустим, вы отслужили положенное число лет и достойны следующего чина. Но свободной вакансии в полку нет. И, получается, вам остается или ждать, пока освободится место, или переводиться в другой полк.

— Полагаю, на Кавказе проблема с вакансиями стоит не так остро, как во внутренних губерниях, — намекнул я на убыль офицеров в стычках с горцами.

— С этим не поспоришь, — вздохнул чиновник и встрепенулся. — Вот еще, что забыл добавить. Строго по форме вы пока еще не офицер. В Инспекторский Департамент военного министерства отправим уведомление о производстве. Как он одобрит и приказ издаст, так и станете офицером.

— Выходит, мне в полковую канцелярию нет смысла мчаться?

— Отчего же? Здесь, на Кавказе, все попроще. Формальностей по возможности избегаем. Вам, наверное, в диковинку слышать такое от чиновника формулярного отделения? — улыбнулся мой визави. — Недаром прозываемся Отдельным корпусом! У нас привыкли руководствоваться военной необходимостью, а не внешней стороной дела. В последнюю войну Его сиятельство граф Паскевич изволили высказаться неодобрительно о вашем полку. И что ж? Лучшим оказался в боях! И командующий это признал! Что ж до обязательных формальностей, от коих не уклониться… Вам стоит, помимо полкового штаба, посетить, чтобы представиться, всех начальствующих в городе, как только мы получим приказ о вашем назначении. А вот с визитом в военную полицию я бы не рекомендовал затягивать.

— В полицию?

— Так у нас называется жандармское отделение, — с намеком сказал чиновник.

— Держите ваши подорожные. Я уже обо всем позаботился! — прервал наш интересный диалог Хан-Гирей, протягивая мне пачку бумаг, и с намеком мне подмигнул. — Там найдете и проездные документы до известного вам пункта назначения.

Я понял, что он говорил о Прочном Окопе. За всей этой суетой как-то позабылось главное: мне снова предстояла опасная миссия, где ставкой будет не только моя жизнь, но и голова штабс-капитана Торнау. А еще знакомство с «голубыми мундирами»!

… Иван Антонович Казасси, глава всей закавказской секретной военной полиции, попал в жандармы из драгун. Из майоров в короткий срок забежал в полковники, хотя ничем похвастать не мог. Главный тифлисский «фээсбешник», невысокий и кривоногий, крайне болезненного вида итальянец[4], чей папенька блистал в составе Петербургской балетной труппы и имел свой театр, был до крайности экспрессивен и в выражениях не сдерживался. Обо мне, как оказалось, он был наслышан и считал чуть ли ни своим коллегой.

— Вам, господин прапорщик, трудно представить, в сколь идиотском положении я пребываю с момента вступления в должность. Вместо того, чтобы создать нормальное жандармское управление, придумали секретную полицию. Три раза баста паста! Гласная, то есть всякому известная, но секретная! Военная, но из жандармских штаб-офицеров состоящая! Как это понимать? Четыре года в должности, но так и не домыслил! Придумали для агентов мудреное название — «фрачная полиция», а фондов на ее содержание так и не выделили, как и фраков.

Я пожал плечами. Хочется человеку выговориться — пускай его болтает! Могу и послушать.

— Граф Паскевич, прародитель нашей команды, мыслил следующее. Надобно так устроить секретную полицию, дабы она любое внутреннее зломерение пресекала на корню и агентов своих имела как в крае, так и заграницей. И средь горцев. И что же? Людей не хватает даже за иностранцами уследить. О чем болтают промеж себя офицеры? Вольнодумства всякие…

— Полагаю, ваше превосходительство, что среди горцев, в круг которых я проник, вольнодумством не пахнет, ибо даже слова такого не знают.

— Смейтесь, смейтесь… Барон Розен тоже так думал. А потом — баста паста! Заговор грузинской знати!

— Разве ту оперетку можно назвать заговором?

— Самый злоумышленный заговорщик, царевич Окропир, жизнь вел весьма примерную, в кругу семьи. И рассуждал всегда здраво… Есть, чему удивляться. Но пригляд мне поручен. Хватает на Кавказе и без грузинских князей людей, одаренных способностями и талантом, но замешанных в нехороших делах. В тех же событиях декабря 25-го года. И следует благовидными мерами не допускать молодых офицеров к сближению или сношениям с подобной публикой.

Ну, все понятно! Во все века, при любом режиме, тайная полиция будет бороться с внутренними заговорами. Действуя подчас топорно и глупо. И получая за это очередные звания. Дело, впрочем, хоть и грязное, но нужное. С этим не поспоришь.

— А как обстоят дела с иностранными шпионами? Не из праздного любопытства спрашиваю. Не хотелось бы, чтобы англичане или горцы узнали о моей роли.

— Из всех иностранцев местных самые опасные — это Граф Ротти-Мантон, французский консул в Тифлисе, и начальник его канцелярии Эме Ривуар. Бойкие господа! Много корреспонденции в Париж отправляют. Потому попрошу избегать посещения ресторации Матасси. Любят французы там бывать. Разговоры заводят среди клиентов. А как пресечь? Иммунитет! Тифлисское консульство — удобный наблюдательный пункт за всем Кавказом. Этого у него не отнять.

Все в этом мире повторяется. И шпионство под дипломатическим прикрытием уходит в глубину веков. Но какое мне дело до французов? Через два-три дня покину Тифлис. Меня ждут совсем другие игры.

От Казасси не укрылись мои тайные вздохи.

— Об азиатцах своих думаете? Подлый народец со своим пониманием общей пользы. Вместо содействия властям вступают с нами в отношения, дабы навредить или погубить врага своего. А наши кавказцы? — Казасси презрительно скривил губы. — Где мне сыскать людей благонамеренных, испытанной скромности и ни в каких пристрастиях или пороках не замеченных, как то предписывает инструкция? Может, перейдете ко мне на службу?

Я удивленно на него взглянул. Ему ли не знать о совсем непростых поручениях, которыми меня грузит начальство.

— Не отвечайте, господин прапорщик. Не торопитесь. В жизни всяко может повернуться. Я вам про наши трудности наговорил с три короба. Но все меняется. Дай бог, до конца года превратят нас в шестой округ Корпуса жандармов. А это, знаете ли, — перспективы!

Копаться в бумагах покойного Марлинского? Составлять списки посетивших пятигорские воды? Расследовать грязные делишки местных чиновников? Боже спаси меня от такой перспективы! И сохрани от гнева царицы Тамары!

Как я ни оттягивал сей тягостный момент, но делать нечего. Пришла пора возвращаться к колонистам и подставлять шею. Может, вспомнит невестушка, что повинную голову меч не сечет? Мне же нужно как-то убедить Тамару: А) отложить свадьбу; Б) превратиться в воспитанницу баронессы; В) отпустить меня в смертельный поиск по землям черкесов. Как тут уберечься от рукоприкладства, я себе не представлял.

[1] Прикуп в старшую и в младшую масть — термины бостона. Не сложно догадаться, что старшая бьет младшую.

[2] Манглис (ныне Манглиси) — место расквартирования Эриванского полка в 60 км на запад от Тбилиси.

[3] Кавалерская Дума — ежегодное собрание из 12 старших кавалеров ордена, проходившее в апреле. На этом собрании его участники голосовали по каждому представлению к награде. Итогом баллотировки являлись списки, передаваемые 25 апреля Императору, который их утверждал. Каждая именная грамота контрассигновывалась Председателем Думы и скреплялась печатью Ордена. Именные указы о награждении низшей ступенью подписывались не императором, а кавалерами Думы.

[4] И. А. Казасси умрет в июле 1837 г. Интересная личность. Приятельствовал с А. С. Пушкиным, которому привозил письма с Кавказа.

Глава 2

Бахадур: раджа или падишах?

Какие бы варианты своего поведения и рассказа о сложившихся обстоятельствах я ни просчитывал по дороге на квартиру, все они заканчивались для меня печально. Страшного гнева грузинки и просто гнева алжирца мне было не избежать. Утешая себя «чему быть, того не миновать», вошел в дом. Заглянул к Бахадуру. Тот опять дрых. Вот, умеют же люди столько спать! Вежливо растолкал его. Сейчас вежливость была моим единственным оружием. Попросил (!) его пройти в нашу комнату. Бахадур, протерев глаза, шлёпая босыми ногами по полу, зашагал за мной. Я, как мне казалось, принял вполне безразличный вид. Мол, всё под контролем! Постучался в нашу с Томой дверь, предупредив, что Бахадур со мной, на случай, если она дезабилье. Тамара быстро подбежала к двери, распахнула её, бросилась мне на шею, впилась в поцелуе.

— Ну как? — спросила, когда удовлетворилась.

— У меня пара хороших новостей для вас обоих и пара не очень хороших! — ничего умнее не придумал. — С каких начать?

Тамара напряглась. Пока она соображала, каким новостям отдать предпочтение, сказал то же самое Бахадуру на турецком. Алжирец отреагировал равнодушно. Типа, на моё усмотрение.

— Я устала от плохих! — решила Тамара. — Чем обрадуешь?

Я рассказал про орден, звание и дворянский титул. Тамара, выслушав, на пару секунд оказалась в известном состоянии, когда «в зобу дыханье сперло». Потом радостно вскрикнула, опять бросилась мне на шею. Не впилась. Начала осыпать поцелуями.

— Я знала, знала, — приговаривала при этом, — что у нас все получится! Господи, спасибо, спасибо!

Наконец, успокоилась. Вспомнила про ложку дегтя.

— И какие могут быть при этом плохие новости⁈

Я вздохнул. Все изложил. Что и ордена, и дворянства ещё нужно дождаться. Но это — ладно. Мне нужно сначала отъехать в Манглис. И это, в общем, не беда. Тут моя грузинка затаила дыхание, понимая, что сейчас очередь последнего гвоздя. Я и вбил его, сообщив, что мне нужно по приказу вышестоящего начальства на некоторое время отлучиться к черкесам. Об опасности этой отлучки говорить не имело смысла. И так было понятно, что мне предстояла отнюдь не увеселительная прогулка.

Тамара задумалась. Я ждал. Отвлёк Бахадур, потребовавший, чтобы и его ввели в курс дела. Я быстренько всё ему изложил. Он опять воспринял новости, как должное.

— Ты солдат. Офицер, — заговорила Тома. — Ты должен исполнять приказы. Я понимаю. Меня интересует только одно: когда мы поженимся?

— Любовь моя, свадьбу придется отложить до моего возвращения. Проблема, ведь не только в том, что мне нужно к черкесам.

— Что-то еще⁈

Тут я выложил ей «главу» про согласие родственников или опекуна.

— А это ты как собираешься решить? — Тома растерялась.

— Ну, ты же хотела учить французский? Полонезы с мазурками?

Тамара кивнула. Мысленно я себя хвалил за то, что, как, оказывается, удачно выстроил разговор. Тамаре сейчас было не до гнева. Она по-прежнему пребывала в растерянности. Ждала от меня только одного: чтобы я ей указал путь к выходу из этого лабиринта.

— Тогда, собирайся. Сейчас заглянем к сапожнику, закажем тебе туфли. А потом пойдём к баронессе Розен. Она ждёт нас.

— Для чего?

— Будешь у неё воспитанницей. Ты должна настолько её очаровать, чтобы она согласилась стать твоим опекуном и дала разрешение на наш брак! Насколько я тебя знаю, для тебя задача — плёвая. Справишься?

Нет, я решительно блестяще выстроил беседу! Уж мне ли не знать те струны, которые заставляли мою грузинку сразу принимать боевую позу⁈ Её честолюбие! Её уверенность в своих силах! Она саму мадам Тамамшеву на платье развела за минуту! Что ж она, с баронессой не справится⁈ Тем более, когда речь идёт о её свадьбе! Да она, если понадобится, за такое и десяток баронесс с собой в церковь приведёт на венчание!

Тамара, как я и ожидал, хмыкнула. Она уже видела цель и уже шла к ней!

— А ты сомневаешься⁈

Я и не сомневался, что именно такой вопрос она мне задаст. Вместо ответа я притянул её к себе.

— Вот мой ответ! — сказал ей и поцеловал.

От поцелуя нас отвлек Бахадур. Мы отлипли друг от друга. Посмотрели на него.

— Что насчёт меня? — справедливо поинтересовался он.

— Да, да! — И Тамаре было любопытно.

— Ты остаёшься с Тамарой.

— Почему? — удивился алжирец.

Я вздохнул.

— Как почему⁈ Я должен быть спокоен и уверен, что она будет под присмотром. Что никто не посмеет ей угрожать!

Перевёл Тамаре в надежде получить одобрение. Тома не купилась.

— А, во-вторых? — улыбнувшись, спросила девушка-рентген.

— Баронесса, как узнала про Бахадура… Чуть из кресла не выскочила! Ах, пират! Ах, я должна его увидеть!

Тома, выслушав, начала закусывать губу. Первый признак, что она сейчас не удержится и начнёт хохотать. Я вытаращил глаза, призывая её сдержаться. Бахадур уже требовал от меня перевода. Я ему выложил. Честно сказал, что его будут воспринимать поначалу, как экзотику, диковинку… Договорить не успел. Грузинка-таки не удержалась. Я шикнул на неё. Без толку. Посмотрел на Бахадура, ожидая его справедливого гнева.

Но алжирец неожиданно поддержал грузинку. Тоже начал смеяться. Я растерялся.

— Ты не обиделся⁈

— Я тебя умоляю! Подумаешь! Пусть старая карга позабавится! Если это позволит вам пожениться! Мне плевать!

Примерно так я понял жестикуляцию благородного пирата. За абсолютную точность ручаться не мог. Но его финальное изображение плевка не оставляло сомнений в том, что Бахадур не обиделся. А за наше — Тамарино, в первую очередь — счастье он спокойно переживёт прихоть знатной дамы.

— Спасибо, дорогой! — Тамара бросилась обнимать Бахадура.

Алжирец расцвёл в улыбке. Кажется, для него это была высшая награда. Мою благодарность и объятия он уже воспринял спокойно.

— Фуф! — выдохнул я. — Тогда собирайтесь! Быстро, быстро! Времени в обрез!

Грузинка и алжирец бросились исполнять мой приказ. Но прежде Бахадур потребовал окончательно расстаться с повязкой. Руки уже в норме — так мы поняли его энергичный жест.

Шли быстрым шагом на Армянский базар. Тамара надела новое платье. Но без мантильи. Укуталась в белое покрывало. Меня это даже обрадовало. Только на второй день пребывания в Тифлисе мне пришла в голову очевидная мысль: а вдруг кто-нибудь её узнает? А у неё сейчас положение, в общем, аховое! В такой ситуации и не нужно, чтобы братья распускали про неё слухи. Хотя, был уверен, что они прониклись моим предупреждением и делать этого не будут. Да и им самим тишина сейчас куда выгоднее, чем позорный скандал. Так что с их стороны подвоха не ждал. Но вот если какая-нибудь тётка, подруга детства… Да не важно кто! Зная нравы тифлисского общества, можно было не сомневаться, что максимум через полчаса весь город будет знать о таком вопиющем факте! Я настолько накрутил себя, что поневоле стал оглядываться, пытаясь уловить взгляды проходящих людей, чтобы найти в них вспышку узнавания!

— Успокойся ты уже! — неожиданно усмехнулась Тамара.

— Ты о чём? — я принял индифферентный вид.

— Никто меня не узнает! — моя грузинка, как всегда, попала в точку. — А будешь так глазеть на людей, точно кого-нибудь накаркаешь!

— И почему ты так уверена? — я не стал отнекиваться. Признал её снайперское попадание.

— Коста! Мне было двенадцать лет, когда нас отсюда выслали. И братья меня держали взаперти. Никуда не пускали. Разве, что на крышу дома. Потанцевать. И кто, по-твоему, сможет меня узнать?

— Да. Ты права.

— Ты хотел добавить: как всегда, любимая! Не так ли⁈ — Сейчас были видны только её озорные глаза.

— Ужо, ты у меня однажды допрыгаешься! — я рассмеялся. — Ох, я тебе всыплю!

— Жду не дождусь! — хохотнула моя грузинка.

Про танцы на крыше до вчерашнего вечера не знал. Когда возвращался на съемную квартиру, увидел впервые. Восхитился. Видимо из-за скуки и тотальных запретов для правильных тифлисских девушек это было одним из немногих доступных для них развлечений. Действительно, выходили на плоские крыши домов и танцевали, сами себе подыгрывая на бубне или зурне. Картина была впечатляющей. Плавно и красиво двигающиеся силуэты в лучах заходящего солнца!

— Хотя! — некое сомнение в голосе Тамары заставило меня дернуться. — Пока все не решится, лучше мне по четвергам не ходить к Святому Давиду. Тут ты прав!

Я вспомнил рассказ Вано об этом обычае. Когда почти все женское население Тифлиса по четвергам идет поклониться могиле Давида. Идут, сняв обувь. Просят у святого, что кому нужно: девицы — суженого, бездетные — ребенка, беременные — счастливого разрешения. Еще помнил, что все накрываются белыми чадри. И поэтому напоминают большую стаю белых лебедей!

"Обязательно нужно увидеть такую картину!' — решил я, когда мы входили в лавку Мнацакана.

Поприветствовали друг друга как старые друзья. Портной быстро оторвался от объятий. Было видно, как его снедает любопытство! Он хотел видеть ту женщину, которая за пару минут уговорила знатную армянку отдать ей платье. И он хотел видеть того «безъязыкого», от встречи с которым я предупреждал его. Почти предостерегал.

Тамара без долгих предисловий сразу его восхитила. Грузинская лиса с воодушевлением поблагодарила армянского лавочника за платья. Присовокупила, что таких красивых нарядов у неё в жизни не было. Мнацакан был польщён. В свою очередь заявил, что в первый раз видит девушку, провернувшую такую неслыханную операцию. И выразил надежду, что Тамара в его платьях затмит весь Тифлис! В общем, и грузинка, и армянин остались довольны друг другом. Пример разумного межнационального общения!

После этого Мнацакан с некоторой опаской начал разглядывать Бахадура. Алжирца я попросил не выкидывать свои обыкновенные коленца и не пугать мирного лавочника. Бахадур внял моей просьбе. Стоял спокойно, позволяя Мнацакану сканировать себя. Чем дольше тифлисский Ив Сен — Лорян разглядывал Бахадура, тем больше росло его удивление. Было очевидно, что он не понимает, с какой стати его пугали почти милым чужеземцем⁈ Мнацакан в недоумении повернулся ко мне. Тут-то Бахадур и не выдержал! Все-таки у него было своеобразное чувство юмора! Он издал свой обычный наждачный гортанный звук и открыл рот в широкой улыбке. Здесь-то Мнацакана и проняло! Настолько, что на мгновение забыл родной язык! В качестве восклицания использовал грузинское «вай мэ!». Отшатнулся. Мы не удержались. Рассмеялись. Я тут же бросился успокаивать Мнацакана. Он выдохнул, пришел в себя. Тоже начал смеяться над своей реакцией и почти детским испугом.

— Подловили, подловили! — признался он, погрозив нам пальцем. — Ладно, пойдёмте! Дядя ждёт!

Оставил сына на хозяйстве. Повёл к своему дяде Араму, которого я про себя уже называл «Микич». С десяток раз пересматривал телевизионную версию товстоноговской «Ханумы». Настолько обожал этот спектакль. Не раз и не два спасавший меня от хандры и плохого настроения. Поэтому ничего с собой поделать не мог.

С «Микичем» до поры все было тоже без эксцессов. Познакомились. Бахадур его не стал пугать. Сразу перешли к делу. Ну, как сразу… Поначалу Тамара не удержалась, бросилась к полкам, на которых стояла уже готовая обувь. Женщины во все времена — женщины. Стала охать и ахать! «Микич», видимо, уже знавший о таланте грузинской девушки перебивать готовые заказы, сразу предупредил, что эта обувь не продаётся! Тамара успокоила его. У них завязался оживлённый диалог. Стали выбирать модели. Минут через пять беспрерывного щебетания Тамары, изредка прерываемого односложными «да» и «нет» «Микича», определились с фасоном и цветом будущей обуви царицы. Можно было начинать делать мерку. Тома положила свою узкую маленькую ножку на лист бумаги. «Микич» обвёл контур. Потом измерил подъём и объём стопы. Схватил свой короткий сапожный нож…

Тут-то, конечно, Бахадур ожил. Начал внимательно следить за действиями «Микича». Он настолько пристально, не отрывая взгляда и почти не мигая, смотрел на сапожника, что «Микич» поневоле это почувствовал. Бросил один взгляд на Бахадура. Продолжил работу. Алжирец не унимался. «Микич» бросил второй взгляд. Потом третий. Потом понял, что не может работать в такой обстановке. Перевёл растерянный взгляд на меня.

— Арам! Не волнуйтесь! Бахадура на этом свете интересует только одна вещь: ножи! А такого, как ваш, он еще не видел. Поэтому так смотрит.

«Микич» выдохнул. Улыбнулся. Протянул нож алжирцу.

— Хочешь подержать?

Бахадур обрадовался, как ребёнок. Часто закивал. Чуть склонив голову в знак благодарности, взял нож. Повертел в руках. Проверил баланс. Пару раз подкинул. Начал оглядываться. Я вздохнул. Опять, блин, ему нужна проверка!

— Извините, Арам! Куда он может метнуть нож? — не стал я ходить вокруг да около.

Но и «Микича» и Мнацакана вопрос не испугал. Им стало интересно. «Микич» огляделся.

— Сейчас! — сказал уже несколько возбуждённо…

Бросился в дальний угол лавки-мастерской. Убрал там с полок кучу заготовок.

— Сюда может!

Бахадур показал мне, чтобы «Микич» наметил точку.

— Ва! — «Микич» восхитился. Указал.

Бахадур метнул.

— Ва! — теперь воскликнули дядя и племянник хором.

Мы с Тамарой только улыбнулись.

— Ну что? — спросил я Бахадура.

— Неплохой! — «отвечал» он мне. — Но только на близком расстоянии.

— Хочешь такой?

— Да.

— Надеюсь, не десять?

— Хватит четырёх! — улыбнулся Бахадур.

— Арам! Можно ли обеспечить его четырьмя такими ножами? Я, конечно, заплачу.

— Конечно! За обувью придете, и ножи будут готовы!

— Когда приходить? — Тамара прервала наши мужские игрища.

— Для вас, уважаемая, за неделю справлюсь! И ваша колодка теперь все время будет у меня стоять на той полке! Так что, как только захотите еще пару-другую, заходите. Скажете пожелание, я изготовлю!

— А сапоги новоиспеченному офицеру русской службы? — показала на меня Тамара.

— Генеральские!

Под это торжественное обещание мы покинули обувную лавку «Микича», чтобы направиться на прием к баронессе.

Тамара скептически меня оглядела.

— Ты в таком виде к баронессе на прием собрался?

Я лишь хмыкнул, хотя вопрос был более чем уместен. Что только не пережила моя охряная черкеска, впитавшая в себя пороховую гарь, дым бивуака, брызги крови врагов и друзей, слезы Тамары и пот моих странствий! По странной иронии судьбы, она нигде не порвалась. И огонь ее пощадил. Ни дождь, ни воды горных рек с ней не справились. Два бешмета уже поменял, а черкеска уцелела. Пообтрепалась и превратилась в одежду, достойную бывалого воина. На фоне расфуфыренных кавалеров на приеме у баронессы я буду выглядеть волком в стаде овец.

Так оно и вышло. Когда баронский лакей вел нас сквозь толпу щегольски одетых господ, люди расступались и с недоумением оборачивались. Наше колоритное трио одним своим появлением вызвало пересуды.

— Барыня с террасы уже ушли, — пояснил лакей, — и ныне сидят в дамском зале.

Большая комната, в которую гостей мужского пола не звали, была заполнена чепцами всех возможных форм и расцветок. Они, эти удивительные головные уборы, создавали вдоль стен зала нечто вроде волны. Она вздымалась то «мельничными крыльями», то цветочной клумбой, то прозрачной бабочкой, зачем-то угнездившейся над «виноградными гроздьями» и «улитками», которые обрамляли виски дам всех возрастов[1]. Это первое, за что цеплялся взгляд, и его было сложно перевести на что-то другое. Даже на редкие вкрапления островков из черных мантилий грузинок.

Слово «чепец» — какое-то легкомысленно-домашнее. Здесь же наблюдался совсем другой коленкор. Произведения искусства, творения эльфов — вот, что приходило на ум при взгляде на эту ярмарку тщеславия, питаемую извечным женским соперничеством. И слезами мужей, которым приходилось покрутиться ради совершенства супруги. Вплоть до воровства казенных денег.

Баронесса в этом соревновании не участвовала. Ее чепец был скромен, даже уродлив и нисколько ей не шел, подчеркивая ее толстые щеки. Черное бархатное платье с открытой шеей, слегка прикрытой газом, украшал двойной бриллиантовый шифр на муаровой ленте с вензелем «ЕМ»[2]. Рядом сидели мощного сложения дама и дочки-дурнушки Розенов, унаследовавшие от маменьки не былую красоту, но маленькие пухлые ручки. Их прически украшал не вычурный «узел Аполлона», а простой вертикальный пучок.

Елизавета Дмитриевна появление Тамары и моё проигнорировала. Ее глаза не отрывались от Бахадура, от его ярко-синих глаз на темном лице, прорезанном морщинами.

— На араба не похож, — констатировала она.

— Скорее, он бербер, — подтвердила ее соседка, та самая Катерина Николаевна из пансиона благородных девиц, судя по комплекции и проявленной образованности.

Дамы в зале прекратили активно работать веерами и языками. Наступила тишина.

— Он так опасен? — соизволила, наконец, обратиться ко мне баронесса.

— Ваша Светлость! Укажите предмет в комнате, который не жалко. Бахадур покажет.

— Его зовут Бахадур? Какая прелесть! Вот та гравюра на стене, — указала Елизавета Дмитриевна, — она меня бесит!

— Бахадур! Картина на стене! Пять ножей! Только прошу: не улыбайся!

Алжирец проигнорировал мою просьбу и ощерился, вызвав дружный вздох в зале. Его руки стремительно замелькали, и пять ножей образовали в гравюре нечто вроде звездочки. Вздох повторился.

Я присоединился к нему, но по другой причине.

«Если верить сказкам „Тысяча и одна ночь“, женщин привлекают калеки. Не то их манит материнский инстинкт, не то — извращенные фантазии. Все, Бахадур, ты пропал! Или ты, сволочь этакая, на это и рассчитывал⁈»

— Вы к нему по-турецки обратились? — осведомилась у меня баронесса.

— Да, Ваша Светлость! Но Тамара как-то умудряется доносить до него свои желания на грузинском.

Баронесса перевела взгляд на Тамару.

— Настоящая грузинка? Никак не избавится от старых привычек? — Елизавета Дмитриевна умела жалить.

Я перевел своей царице слова баронессы. Тамара вдруг резким движением скинула чадри, быстро его сложила и сунула в руки Бахадуру. Непонятно откуда выхватила мантилью и пристроила на своем плоском головном уборе, закрепив заранее припасенной булавкой. Эта чертовка проделала все так четко и быстро, что сомнений не оставалось: тренировалась!

В зале раздались одобрительные возгласы и смешки.

Баронесса внимательно разглядывала Тамару. Та скромно потупила глазки, хотя — ни секунды не сомневался — мечтала на меня победно взглянуть!

— Шарман! — подвела итог своих гляделок кавказская наместница. — Постой пока, девочка, у стены. Тобой мы займемся позже. Вернемся к нашему берберу. В чем ходят на его родине?

— На палубе корабля он разгуливал в феске, Ваша Светлость.

— Феска — это скучно!

Я понял, что баронесса уже приняла решение и Тамару берет. В комплекте с пиратом.

— Как же мне его нарядить? — мечтательно спросила всех дам. Глаза ее горели.

Весь зал оживленно затараторил по-французски.

— Спросите его, — обратилась ко мне Елизавета Дмитриевна, — какие головные уборы носят на его родине?

Я перевел. И поставил Бахадура в тупик. Жестов на подобный случай мы не придумали.

Вдруг его осенило. Он подошел к одной из дочерей баронессы, ткнул пальцем в ее пучок на голове. Переместил палец на свою голову. Затем показал, что чем-то ее обматывает.

— Все понятно! — догадалась баронесса. — Колпак и чалма. Не интересно. Как одеваются турецкие капитаны-пираты? Вы их видели? — спросила меня.

— Много раз, Ваша Светлость! Последний носил большой оранжевый тюрбан, красную куртку, синие шальвары и желтые туфли без задников и с загнутыми носами.

— Четыре цвета — это перебор. Но тюрбан… — мечтательно протянула она. — Я носила в молодости такой. Из легкой воздушной ткани с султаном, прикрепленным бриллиантовой заколкой. Это было божественно! Вы можете нас покинуть, — милостиво кивнула мне, отправляя восвояси.

Выходя из зала, я шепнул на прощание Бахадуру.

— Проводишь домой Тамару! Я вернусь завтра или послезавтра.

Он пожал плечами: мог бы и не спрашивать.

Пока все, вроде, складывалось удачно. Вопрос с Тамарой решен. Лишь бы Бахадура не затискали, как щенка. И выбрали бы ему такой головной убор, когда тюрбан на человеке, а не человек в тюрбане, как у некоторых сикхов[3]. Сделают из него или индийского раджу, или восточного падишаха. Но он и с этим справится. Я уверен. Мне же стоит подумать не о капризах баронессы, а о том, как выдержать ночную 60-километровую скачку.

[1] Здесь перечислены лишь немногие виды причесок эпохи бидермайера. Упоминаемый ниже «узел Апполона» — это замысловатая конструкция из кос, которую часто укрепляли проволочным каркасом и даже прятали в ней сосуд с водой для цветочного букетика.

[2] Это означало, что баронессе Розен довелось побывать фрейлиной двух императриц — Елизаветы Алексеевны, жены Александра I, и Марии Федоровны, жены Павла I.

[3] Некоторые сикхи носят тюрбаны размером с шар метрового диаметра

Глава 3

О, женщины, вам имя «я хочу»!

К зданию штаба на Эриванской я подъехал, ведя в поводу запасного коня. Этого открытия Золотарев не пережил. Его конь был хорош. Да что там говорить — просто великолепен. Все-таки чистокровный арабский скакун! Но против двух кабардинцев — не боец.

— Так и знал, что Хан-Гирей какую-нибудь бяку мне устроит! Где он? Прячется на каком-то балконе у своих приятелей, чтобы от души посмеяться?

— Успокойтесь, господин поручик! Никто ничего не подстраивал! Это мои кони. Тот, на котором я сижу, — подарок владетеля Абхазии. А второго я купил у черкесов. И не нужно печалиться: пари отменяется!

— Правда? — как-то по-детски удивился Золотарев. К его внешности типичного русака такое поведение удивительно шло. — Тогда по рукам. И давай, как товарищи по полку, на «ты» и по именам. Василий! — представился он.

— Коста!

— Ты грек? — он не удивился. — В полках много офицеров-греков служит. Но поляков — намного больше.

Вася оказался редким болтуном. Поскольку особо спешить было не нужно, но и задерживаться сверх меры не стоило, выбрали средний темп. Ехали стремя в стремя. И всю дорогу поручик развлекал меня разговорами, то и дело перескакивая с темы на тему.

— Полк — как большая военная колония, — рассказывал он мне. — Все своими руками. И здание штаба с казармами, и мясной приварок к питанию, и огороды, и стада… Одно слово — Кавказ. Ввели нам форменные овчинные шапки. Не хотят в них солдаты ходить. Летом жарко. Что делать? Пошили фуражки своими силами. Полушубки на зиму? Опять своими руками.

— А мундирную пару мне можно пошить? И сапоги?

— Отчего ж нельзя⁈ И портные, и сапожники найдутся. В инвалидной роте хватает умельцев. И в строевых ротах есть свои мастера. Я же говорю — колония.

— Я под деревней Вани встретил рекрутов, бредущих на винокуренный завод. Отчего они как бродяги выглядели?

Золотарев остро взглянул на меня.

— Про завод лучше помалкивай. Там у полковника свой интерес.

— Я не из болтливых!

— Оно и видно — человек бывалый. Хотел бы я так запросто брякнуть: купил у черкесов! — Вася расхохотался и пришпорил коня.

Пару километров гнали, пользуясь ровностью дороги и ярким лунным светом. Золотарев заметно оторвался. У въезда в лес притормозил. Дождался меня. Его посадке на лошади могли позавидовать и черкесы, настолько прямая у него была спина. В отличие от моей.

— Эх, зря я не решился на пари! Наездник из тебя, Коста, так себе.

Лес проехали молча. Мне такая дорога привычна. Лишнего не дергался. Вася оценил.

— Я точно угадал. Бывал ты в переделках и не раз. Сразу видно: не «фазан».

— Это что ж за птица?

— А у нас так залетных «варягов» из столиц называют. Едут сюда, нафантазировав черти что. Один себя в медалях да крестах видит. Другой — на смертном одре.

— Покойником что ли?

— Покойником, — согласился Вася. — Отправляются на Кавказ из-за несчастной любви. И лезут под пули в первом же бою. Из-за таких субчиков гибнут хорошие солдаты и офицеры. Пытаются спасти того, кто своей жизни не ценит и смерти ищет. А она не слышит его мольбы. Берет того, кого выбрала.

— Уж больно печально звучит…

— Почему печально? Видел бы ты, как мы в поход идем. На бивуаках до рассвета — веселье, песни у офицерских палаток. Вино — рекой! Пьют все, даже туземцы. Мне один аварский князь сказал: ночью можно, ночью Аллах спит!

— Неужто мусульмане пьют?

— Еще как! Отчего ж ему не пить, если завтра его горец пулей снимет?

Снова замолчали. Усталость брала свое. Ехали и дремали на ходу. На рассвете остановились. Умылись у ручья. Немного посидели на бережке. Вася угостил меня коньяком из фляжки.

Я вспомнил нашу ночную поездку со Спенсером, когда мы удирали из Кутаиси. Вроде, поспешали, а проехали намного меньше, чем сегодня. Все-таки из меня всадник пока весьма посредственный.

— Далеко до Манглиса? — спросил я Золотарева.

Хотя я через Манглиси ездил все свое детство, но лошадь не автобус! Рассчитать время мне было сложно.

Поручик хмыкнул:

— Коли гнали бы во весь опор, уже б увидали его башни. Да смысл нам спешить? Тебе же в канцелярию. А мои писари — такие канальи! С утра злые, с похмелья. Нафордыбачатся, кикиморы в очках, — не подступись!

— Ты же им начальник! — изумился я порядкам в полку.

— Я хоть и полковой адъютант, но чином ниже, чем у казначея и квартирмейстера. Вот и не лезу в распорядки. Все больше по поручениям князя ношусь. Хозяйство у нас большое! Забегу раз в два дня, подпишу, что нужно и…

Я догадался, что молодой повеса полностью завалил работу канцелярии. Не в его характере с бумажками возиться. То ли дело скачки. И картишки. Куда ж без них в армии? Даже ни тени сомнения нет, что поручик не упускает случая поискать своего пикового туза.

— Эх, я бы в Тифлисе жил с превеликим моим удовольствием, — признался Вася, отставив в сторону надоевший кивер и заваливаясь на спину. Я последовал его примеру. — Золотой город, кабы не жара летняя да грязь непролазная после дождей. За четвертак в сутки живи себе привольно. Плова и фруктов наберешь гору за горсть медных грошей. За фунт турецкого табаку — пятнадцать копеек серебром. Сорок копеек за пять двойных бутылок лучшего кахетинского вина. Говорят, раньше грузины и денег не просили. Считали, что вино продавать — это стыдно. Это мы их приучили на свою голову.

— А квартиры?

— А что квартиры? На Армянском базаре в домах комнаты можно найти вполне себе дешево. Одна беда — скорпионы!

— Скорпионы? — я в ужасе приподнялся на локте.

— Они не страшно кусают, — «успокоил» меня Вася. — Ужаленное место болит и пухнет, но протрешь его теплым деревянным маслом — и все пройдет!

Я успокоился.

— Где завтракать будем — в полку или в слободках? — спросил Золотарев

— Я бы предпочел побыстрее с делами управиться и назад поворотить.

— Тогда давай так! Я в слободку ближнюю сверну. У нас форштадты знатные. Много народу после окончания службы там кости свои бросили. Накуплю нам пирогов. А ты езжай прямиком в штаб. Да скажи, чтоб самовар нам поставили!

Эх, повеяло русским духом на грузинской стороне! Самовар, подовые пироги… Или какие там пекут солдатские жены? И писари-крючкотворы… Куда ж без них?

Как в воду глядел!

Не прошло и двух часов, как передо мной предстал Манглис — беленое каменное двухэтажное строение с тремя круглыми башнями. Если бы вместо окон были амбразуры, принял бы его за крепость. Канцелярию нашел быстро, солдаты подсказали. Они слонялись без дела по двору и совершенно не производили впечатления замордованных муштрой. Кое-кто даже бегал в домашних шлепанцах.

Канцелярия встретила меня неласково. Особо старался один писарь с выдающимся сиреневым шнобелем и непродаваемым утренним «выхлопом».

— Что за рожа туземная к нам заявилась⁈ — нагло прогундосил он.

Он пялился на меня своими мутными глазами с полопавшимися капиллярами. Мой черкесский наряд его не напугал. Скорее раззадорил.

Я ни слова не говоря подошел к его столу и схватил его за нос. Дернул вниз. Из носа ударила струя крови, заливая бумаги на столе. Писари закричали. Замахали руками. Но вступиться за товарища не решились. Проворовавшиеся чиновники или крепостные из дворовых, отданные в солдаты, они были смелы лишь с чернильницами и гусиными перьями.

— Юнкер Варваци! — отрекомендовался я. — Ныне произведен в прапорщики, о чем привез бумагу из штаба.

— Ваше Благородие! — обратился ко мне молоденький унтер весьма благородной наружности. — Не обращайте внимания на старшего писаря. У него вечно кровь из носа хлещет с перепою. Давайте я порешаю ваше дело. Разрешите представиться? Унтер-офицер Рукевич[1]!

— Поляк?

— Это уже в прошлом. Ныне все мы здесь москали, — обезоруживающе улыбнулся писарь.

Его звали Аполлинарий Фомич. Служил он в строевом отделении полковой канцелярии, хотя успел и в походах побывать. В роте его любили и часто вспоминали. Именно через своих знакомых солдат унтер мне все устроил — свел меня с портным и сапожником. И с бумагами все решил в одночасье. Только денег, причитающихся за полгода службы, мне выдать не смог. Следовало ждать дня получки.

Когда мы вернулись в канцелярию из ротных казарм, Золотарев меня уже поджидал с пирогами и жарким самоваром. С удовольствием приступили к завтраку.

Поручик, прихлебывая чай и похрустывая наколотым сахаром, просматривал бумаги. Одни подписывал. Другие возвращал стоявшему навытяжку старшему писарю, испуганно косившемуся на меня.

— Все свои дела сделал?

— Все. Только денег не получить. Говорят, надо ждать дня выдачи.

— Да сколько там тех денег? — хмыкнул поручик. — Юнкерские за полгода? Семь рублей ассигнациями? Распишись в ведомостях. Я тебе свои отдам.

Золотарев вытащил на свет божий приличную пачку бумажных денег. Он явно не бедствовал. Или в карты был мастак. Или, что вернее, крутясь по хозяйственным делам своего полковника, не забывал о своем интересе. Отсчитал мне несколько бумажек.

Я грустно вздохнул. Не то чтобы мои финансы пели романсы, но отложенные накопления таяли быстрее весеннего снега. С женщинами всегда так! Стоит им занять место в жизни мужчины, начинай думать о деньгах! Платья, туфли… Хорошо, что Тома о золотых украшениях не заикнулась! Пусть она теперь у баронессы на содержании окажется, но оставить ей приличную сумму необходимо. Мало ли что со мной случится⁈ Не к теще на блины еду!

— Что, брат, вздыхаешь? На жалованье не разгуляешься! — понял мою тоску Золотарев и зевнул. Бессонная ночь давала о себе знать.

— Лошадей придется продавать, — с тоской признался я.

— Нешто кабардинца княжеского⁈ — встрепенулся сонный поручик.

— Нет! «Черкеса» не отдам. У меня еще две абхазские лошадки есть.

— Абхазские? — изумился Зубков. — Часом не от Лоова или Трама?

— Это что за господа?

— Абхазские заводчики! Их скакуны ценятся не менее кабардинцев. А то и поболе![2] Хвосты не обрезаны?

— Вроде, нет. А в чем проблема?

— Офицерам запрещено ездить на лошадях с обрезанными хвостами.

— Не знал.

— Я с тобой обратно поеду! Хочу на коней взглянуть! Мне для полка нужно верховых парочку прикупить. Только, чур, поедем быстрее. Дашь своего кабардинца на подмену?

— Отчего ж не дать?

— Тогда сделаем так! Поспим часика три — и в поход! — он развернулся к писарям. — Рукевич! Устроите прапорщика в канцелярии?

— Не извольте беспокоиться, Ваше Благородие! Я Константина Спиридоновича в своей каморке уложу. У меня постель знатная! От одного юнкера досталась по случаю!

— Знаю я ваши случаи! — погрозил пальцем Золотарев.

… К полуночи добрались до Тифлиса. Выходило, мы за сутки проскакали под 120 верст. И лошадей не загнали[3]. Только мой зад. Ног под собой не чуял. Поручил Бахадуру обиходить моих «черкесов» и показать «абхазцев» Золотарева. Сам же, кое-как умывшись, поплелся спать.

Но выспаться всласть мне не дали. Под утро в мою постель скользнула Тамара. Прижалась к моей спине.

Я был уже готов завести заунывную песню об усталом путнике, которому хочется лишь одного: спать! Мой язык уже был готов сказать необходимое в общение с Тамарой в таких случаях: «умоляю и пожалуйста». Но он замер. Губы, вытянувшиеся трубочкой для произнесения протяжного «у» застыли, и стали похожими на накачанные ботоксом губищи модниц, заявившихся покорять Москву в XXI веке…

Тамара была голой!

— Ээээ! — только и смог произнести.

Резко обернулся. Больше ничего не успел сказать. Тамара накрыла мои губы своими. Оторвалась.

— Ничего не хочу слушать!

Сказала таким тоном, что сразу стало ясно: никакие мои доводы, возражения, молитвы, угрозы, отказы — сейчас не подействуют! Царица уже все решила.

— Это случится сейчас! — продолжала она. — Я так хочу. Ты уедешь. Там опасно! И я хочу, чтобы ты выжил! Чтобы ты цеплялся за свою жизнь! Даже если тебя изрешетят пулями и исколют кинжалами! Ты должен жить! Потому что ты будешь знать, что тебя ждёт твоя жена. Пусть даже мы не венчаны. Ты не будешь иметь права умереть. Иначе тем самым ты и мне подпишешь смертный приговор! Ты понял?

Сказав это, Тамара легла на спину. Её била крупная дрожь. Тяжело дышала. На меня не смотрела.

…Сколько раз при взгляде на неё меня переполняла нежность! Не счесть! Но никогда ранее — ни в своей прошлой жизни, ни в нынешней — я не испытывал это чувство такой силы и объема. Нежность облаком воспарила над нами. Закрыла от всего мира.

— Да, любимая! — я поцеловал её, готовые уже излиться слезами, глаза. — Я понял.

Я продолжал целовать Тамару. Скинул одежду. Прижался к ней.

Её по-прежнему била крупная дрожь. Сейчас она не была той бесстрашной девушкой, вынесшей столько испытаний, которых с лихвой бы хватило и на взрослых мужчин. Не той честолюбивой и гордой Тамарой, которая сама решала свою судьбу и выбирала дороги, по которым хотела двигаться вперёд. Все свои силы, бесстрашие, решительность она выплеснула минутами ранее, когда легла в постель и произнесла такие удивительные слова. Теперь передо мной, вытянувшись в струнку, лежала беззащитная юная девушка, которой еще не было восемнадцати. И которой было все-таки немного страшно в ожидании того, что мы оба так ждали, жаждали и о чем мечтали с первой секунды, когда столкнулись взглядами в доме её братьев.

Я знал, что я буду очень нежен. Мебель сегодня «выживет». Я не хотел причинить ей какую-либо боль. Я хотел, чтобы ей понравилось, в общем-то, лучшее занятие на свете. Страсть, бешеный секс, сломанные стулья — все это, безусловно, у нас будет. Потом. Много раз. Но не сегодня.

Я долго подготавливал Тамару. Дожидался, пока она перестанет дрожать, расслабится. Ждал, когда колок, так натянувший струну её тела, чуть провернется обратно. Чтобы струна, готовая уже было лопнуть от напряжения, ослабла. И теперь ей ничего не угрожало.

Тамара чуть вскрикнула. Но с радостью и облегчением. Улыбнулась. Обняла меня. Открыла глаза. И сейчас в её глазах была поразительная смесь восторга и любопытства. Ей нравилось то, что происходит. Она реагировала на каждое мое движение, отвечая протяжным тихим вздохом. И в то же время она оценивала эти новые, впервые испытываемые ощущения.

Я двигался вперёд, буквально миллиметрами. И каждый этот миллиметр вызывал у Тамары более протяжный вздох. Менял ритм её дыхания. Заставлял сильнее меня обнимать. Любопытство исчезло. Ему сейчас уже не хватало места в её голове. Всё было занято ощущением надвигающегося невиданного наслаждения. Колок начал обратное движение. Казалось, что её руки и ноги окаменели. Тело начало выгибаться. Ни дыхание, ни крики она уже не контролировала.

— Я люблю тебя, Тамара! — успел произнести, делая последние движения.

Длинный протяжный крик мне был ответом. Одновременно с ним спина Тамары буквально взлетела в последнем изгибе. И сразу после этого рухнула обратно. Руки и ноги её, бывшие до этого каменными столбиками, в секунду обратились в ватные. Струна лопнула!

…Она долго приходила в себя. Я с некоторым напряжением смотрел на неё. Ждал. Ей понадобилось время, чтобы успокоить дыхание. Потом она улыбнулась. Открыла глаза. Увидела моё лицо, на котором явно читался вопрос: хорошо ли было моей царице? Тут она неожиданно сладко потянулась, а потом засмеялась. И это был смех не девушки. Это был уже смех женщины. Тот самый грудной, низкий смех, который сводит мужчин с ума.

…Вместо ответа, Тамара, чуть приподняв голову, поцеловала меня. Потом опять откинулась. Сладко выдохнула.

— Это лучшее, что я испытывала в жизни! — опять засмеялась. — Мы будем делать это много раз! Да?

— Да!

Тут она меня удивила. Будто что-то вспомнив, похлопала меня по спине, заставляя с неё слезть. Я подчинился. Она вскочила. Подбежала к столу. Зажгла свечку.

— Ты чего? — я не понимал, что происходит.

Она подбежала со свечой к кровати. Опять шлёпнула меня, заставив отодвинуться. Наклонила свечу к простыне. Наконец, я понял! Ей нужно было это подтверждение. И ей нужно было, чтобы и я убедился в том, что именно я её первый мужчина.

— Вот! — с детской непосредственностью указала мне.

Я кивнул.

— Вставай! — тут же приказала.

Я встал. Она сорвала простынь. Сложила её. Сбегала к комоду. Достала новую. Стала застилать. Я не мог оторвать от неё глаз. Все-таки, впервые видел её обнаженной. До того лишь мельком. И уже посылал благодарности Господу за то, что он меня одарил такой красоткой!

— Нравлюсь? — Тамара чувствовала мой взгляд.

Как раз наклонилась, разглаживая простынь. Сдержаться я уже не мог. Подошёл, обнял.

— Уууууу! — оценила Тамара. — Готов опять? Так быстро?

— С тобой я, как… Всегда готов! А ты?

— Сейчас узнаешь!

А я с того памятного дня, когда она меня лупасила в черкесском ауле, знал!

…Светало. Просто лежали. Улыбались. Я нежно хлопнул её по попке.

— Доволен? — хохотнула Тамара. — Всыпал, наконец?

— Да!

Тамара ничего не ответила. Уже спала.

Я еще полежал некоторое время, любуясь моей грузинкой. Потом тихо встал. Оделся. Вышел из дома.

Во дворе сидел Бахадур. Видимо, он так и не ложился. Я присел рядом. Он посмотрел на меня с улыбкой.

«Хорошо?» — безмолвно спросил.

«Хорошо!» — так же безмолвно ответил я.

«Хорошо!» — кивнул алжирец.

Потом указал мне на гору на противоположном берегу. Я посмотрел. Было на что!

Посредине крутого, лишенного растительности склона Мтацминды, Святой Горы, белела скромная башенка церкви Святого Давида. К ней вела тропа, извивавшаяся подобно длинной ленте гимнастки. И она, эта тропа, не серела мертвым камнем. Напротив, она все время была в движении — в белом непрерывном потоке тифлисских женщин и девушек, укутавшихся в покрывала.

Четверг!

Словно бросая вызов силам природы, этот живой ручей стремился вверх. Ударялся в подножие церкви и рассыпался на мелкие белые точки на окружавших церковь склонах. Будь я поближе, может и пришла бы мысль о лебедях, о которых толковал брат Тамары. Но отсюда, от Авлабарской горы, эти белые точки смотрелись как пух одуванчиков, разбросанный безжалостным ветром странствий.

Этот ветер и меня звал в путь. Пора собираться!

Я зашел на минуту в дом и вернулся во двор. Нес в руках подарок Бахадуру. Ту самую шпагу-трость, что выдал мне в насмешку Каца во дворе князя Шервашидзе.

Показал алжирцу, как управляться с замком. Вытащил клинок. Всего полуметровой длины, на шпагу он, конечно, не тянул. Зато легко гнулся в дугу, стоило его упереть в землю. Бахадур неверяще смотрел на новую игрушку. Прямая ручка, заканчивающаяся головой верблюда. Отсутствие гарды и упора. И мавританские узоры на лезвии.

Я вспомнил слова, сказанные в Трабзоне моим албанским приятелем Ахметом о любимом оружии алжирцев.

— Похож на флиссу? — спросил я Бахадура.

Он энергично закивал. Показал пальцами небольшую разницу. У флиссы, в отличие от подаренного мною клинка, должно было быть немного изогнутое лезвие.

Я ткнул пальцем в клеймо на лезвие.

— Толедо! Лучшая испанская сталь!

Бахадур прижал к груди ножны-трость, как долгожданного ребенка. Бережно принял оружие из моих рук. Пару раз взмахнул. Баланс, естественно, оставлял желать лучшего. Но его это не смутило. Таким клинком нужно не фехтовать, а бить один раз. Исподтишка и наповал. Или собак отгонять, как это делали джентльмены в Европе. Но лучше Бахадуру об этом не знать.

— Пойду собираться!

— Я помогу! — сказал алжирец, вкладывая клинок в ножны-трость.

[1] А. Ф. Рукевич за две недели до 17-летия попал рядовым в Эриванский полк за участие в Польском восстании 1830−31 гг. Дослужился до генерал-лейтенанта русской армии. Оставил небольшие «воспоминания старого эриванца 1832–1839 гг.».

[2] Абхазский князь Лоов и его уздень Трам были знаменитыми коннозаводчиками на Северном Кавказе. Выведенная ими порода лошадей весьма ценилась. Не беремся судить, кто кого превосходил — «черкес» или «питомец смелый трамских табунов»? В воспоминаниях старых кавказцев обе породы получили самую высокую оценку. К сожалению, трамовская лошадь исчезла еще до революции.

[3] Ф. Ф. Торнау писал в своих воспоминаниях, как горцы на «кабардинцах» проделали за 14 часов 160 верст.

Глава 4

Оказии на Военно-Грузинской дороге

Утро вышло беспокойным. Не выспался, толком не отдохнул, но какие мои годы⁈

Сгонял на Армянский базар прикупить недостающее. Нет, не кофейный набор, как выбрал бы Спенсер. Огневой припас, вяленое мясо и черкесский гомыль — порошкообразную массу, в состав которой входили пшено, мясо, сухой бульон и специи. Достаточно было щепотки такого порошка, чтобы получить протертый мясной суп.

Навьючили с Бахадуром одного из кабардинцев. Ружье в меховом чехле. Бурка. Скрученная циновка. Крепкая веревка. И кожаный бурдюк с водой. И другой — с кахетинским. Не удержался.

Тамара стояла на крыльце. Кусала губы, боясь разрыдаться, глядя на нашу суету.

Пришло время прощаться. Не знал, как к ней подступиться.

— Знаешь, как казачки провожают в поход своих мужей?

— Нет! — сухо ответила моя царица.

— Выносят чарку, а потом идут до околицы, держась за стремя.

— Я — сейчас! — тряхнула косами и убежала в дом.

Вернулась с кружкой.

— Садись на коня! — приказала.

Я подчинился.

— Пей, но только половину! — снова приказала.

Я выпил полкружки и вернул ей сосуд.

— Остаток солью в бутылочку. Допьешь, когда вернешься! — гордо сказала она. — Я так хочу! Но заруби себе на носу: не желаю быть черной розой Тифлиса![1] Хочу белое платье и фату! Прощай! — и, не поцеловав на прощание, развернулась и ушла в дом.

Моя царица! Нет для нее правил! Сама их придумывает и устанавливает! Девочка по имени «Хочу»!

… Хан-Гирей был приятно удивлен моей оперативностью. Не ожидал, что я так быстро соберусь в Черкесию. Но что-то его тяготило. Что-то прорезало его лоб скорбной морщиной. Заставило опуститься уголки губ. Он улыбался мне через силу.

— Вот так скорость! Хвалю! Вижу, судьба Торнау вам не безразлична. И от души поздравляю с высокой наградой! Я воздержался в штабе от проявлений восторгов, дабы не ставить вас в ложное положение. Теперь же, наедине, спешу отметить. Не унывайте от скромности ордена. Император не балует Кавказ наградами. В прошлом году ни одного Георгия не дали в войсках. Будто не гибнут офицеры и солдаты во славу Государя от пуль и шашек немирных горцев. Не совершают бессмертных подвигов…

— Возможно, господин полковник, Государь пребывает в двусмысленном положении? Никак не решит, война здесь или мятеж?

— Вот, что я скажу вам по секрету. В Петербурге слишком много дурных советчиков. Утром доставили мне инструкцию от военного министра. От меня требуют невозможного. Хотят, чтобы я к приезду Государя на Кавказ собрал до пятидесяти депутатов для встречи с царем, чтобы они подписали капитуляцию. Именно так я воспринимаю пункты, кои следует мне донести до вождей непокорных племен. Полюбуйтесь.

Он протянул мне бумагу с грифом секретно, подписанную графом Чернышевым. Без смеха сквозь слезы нельзя было читать эту длиннющую инструкцию, содержащую семь пунктов. Каждый из них можно было смело назвать оскорблением для горцев. Выдать аманатов-заложников, не давать приюта немирным соседям, принять над собой власть назначенного начальника-пристава… Они там, что, вконец, обалдели, эти столичные «стратеги»?

— Это просто невыполнимо!

— А что мне делать? Получен приказ. Надо выполнять!

— Как же выполнять, коль он противоречит самому свободолюбивому духу непокорных народов?

— Кто-то убедил Государя, что одного его приезда будет достаточно, чтобы склонить Северный Кавказ к покорности! Жалкие льстецы! Ничего не смыслят в местных реалиях, а все туда же — раздают указания! Договорились до того, что стоит уверить горцев в масштабах и силе Империи, и они склонят свою выю!

— В горах свое представление о необозримости! Имея перед глазами уходящие вдаль и в небо снежные хребты и вершины, подобные Эльбрусу, сложно представить, что есть что-то более величественное!

Хан-Гирей согласно кивнул.

— Конечно, есть в горах немало достойных мужей благородного происхождения, с кем можно иметь дело. У меня есть целый список. Я буду с ними встречаться и упирать в разговорах на то, что князьям и узденям во имя сохранения своего положения не мешало бы обуздать воинственность подданных и договориться с русскими. Сложнее с шапсугами и натухайцами. Их уорки и свободные крестьяне в грош не ставят свою знать!

— Как же так вышло?

— Я расскажу. Поучительная история. Незадолго до последней войны с русскими султан отправил в Анапу одного пашу. Этот эмиссар оказался очень деятельным. Проповедовал ислам, найдя в народах близ Анапы полную поддержку. Им особо приглянулась мысль о равенстве правоверных. В итоге, паша уехал, а шапсуги и натухайцы низвели свое дворянство до равного положения с чернью. Создали соприсяжные братства, внутри которых происхождение не имеет значения. Их сотни нынче на землях от устья Кубани до Абина и границ с убыхами.

— Меня приняли в одно из таких обществ. Его члены называют себя всадниками.

Хан-Гирей рассмеялся.

— Это другое! Вы попали в братство, которое скорее противостоит обычным соприсяжникам и объединяет людей благородных. Которые отстаивают старые привилегии, когда слово князя было законом.

— Мне так не показалось. Скорее их сплотила идея борьбы с русскими.

— Дайте таким людям шанс возвыситься, обещайте им покровительство — и они станут мирными! Люди боролись и будут бороться за власть. В вашем случае сочту удачей вступление в подобный союз. Нужно подумать, как сие использовать к общей пользе.

Я не стал спорить с князем. Понял, что он целиком поглощен мыслью защиты своей корпорации черкесского дворянства. Но не стоило спешить с выводами. Хватало случаев убедиться, что на Северном Кавказе все иначе. Другая логика. Иная система координат.

— Что с вашим планом? Когда начнем его претворять в жизнь?

— Возьмем паузу до приезда Государя. Сосредоточьтесь на Торнау. Инструкция, которую я показал, сильно ударила по моим позициям. Нужен успех! Государь оценивает людей по результатам, а не по болтовне и обещаниям!

— А что с англичанами?

— Пока не до них! Пусть себе болтают! До меня дошли слухи, что черкесы уверяют всех кого ни попадя, что англицкий король следит за их судьбой. Наивные! В них говорит отчаяние. Но скоро их глаза раскроются, и тогда Белю несдобровать!

В общем, инструкции-напутствия весьма просты: к англичанам пока не лезть, сосредоточиться на спасении кавказского пленника. На том и порешали.

… Со счастливой оказии началось мое путешествие. На станции, откуда два раза в неделю отправлялись почты в Ставрополь и далее, в Россию, сговорился я с попутчиком. Ненамного меня старше, рано поседевший капитан отправлялся в Пятигорск залечивать ревматические боли. Подцепил он свой недуг в сырых и ветхих казармах Грузинского гренадерского полка в Гори, где стояла его рота. Звали офицера Платон Платонович Буйнов.

Вопреки фамилии, капитан был тих, незлоблив и участлив. Мигом оценив мой заспанный вид, предложил мне место в своей повозке, как только увидел в руках подорожные до Прочного Окопа. Он нанял осетина, чтобы на перекладных добраться до Крестового перевала.

— Лошадок ваших, чудных, привяжем сзади. Путь нам долгий лежит. Пущай отдохнут. А вы выспитесь. Эвон как зеваете.

Я кочевряжиться не стал. Закутался в бурку. Поерзал, устраиваясь поудобнее. И отключился, будто свечу задул. Сказались бессонные ночи.

Очнулся затемно, перед подъемом на Кайшурскую гору.

— Здоровы же вы дрыхнуть! — приветствовал меня капитан. — Все на свете проспали! И древнюю грузинскую столицу. И чудное слияние Белой и Черной Арагви.

— Знакомые места, — буркнул я нелюбезно, еще до конца не проснувшись.

Буйнов не обиделся. Наоборот, добродушно похлопал меня по плечу.

— Просыпайтесь скорее. Я уже быков нанял, чтобы повозку втащить на гору. Пешком пойдем. Или на своем красавце поедете?

— Нет! Так дело не пойдет! Поедете вы, а я рядом пойду за стремя держась, — мне не хотелось возиться с развьючиванием своего «черкеса».

Капитан спорить не стал. Было видно, что ему, с его больными ногами, взбираться на гору будет нелегко.

Мы обогнули огромный персидский караван из верблюдов и ишаков, вставший на ночевку. Двинулись за своей повозкой. Осетины-проводники криками погоняли быков. В ночной тишине их возгласы разносились на много километров. Звезды освещали нам путь. Смотреть особо было не на что — пустынный край с редкими кустами и чернеющими провалами ущелий в стороне.

До почтовой станции добрались далеко за полночь. На втором этаже для нас нашлась комната. Спать уже не хотелось. Сидели у окна в ожидании восхода при свете жестяной лампы. Подкреплялись захваченными в дорогу припасами, запивая кахетинским из моего бурдюка. Вели неспешный разговор.

— Я, как услышал, что вы эриванец, сперва не хотел с вами дела иметь, — признался капитан. — Теперь же рад, что ошибся.

— Чем же вам эриванцы не угодили?

— А вы не знаете?

— Откуда? Я в полку не более нескольких часов провел.

Капитан скептически на меня посмотрел. Сделал свои выводы, догадавшись о роде моих занятий. Объяснил все, как по полочкам разложил.

— Эриванский и Грузинский полки были раньше кунаками. Но, как Дадиана вашего назначали, все изменилось в одночасье. Нет ныне былой дружбы и взаимовыручки!

— Как могут быть кунаками полки? — удивился я не на шутку.

— На Кавказе чего не бывает! И полки могут побрататься, и даже враги. Куринцы, славные егеря, издавна враждуют с апшеронцами. Раз на местном базаре вышла драка апшеронцев с чеченами. И как вы думаете, чью сторону взяли куринцы?

— Неужто чеченцев?

— Именно! Кричали егеря: мы с чеченами все время воюем! Они нам как братья!

— Что за дичь?

— Кавказ! — развел руками капитан и поморщился от боли. Потер ноющее колено.

— Вы мне при знакомстве сказали, что в казармах ревматизм подцепили. В Манглисе, где мне довелось побывать, все добротно, хоть и тесновато. Без сырости.

— По вопросу вашему понятно, что вы в армии новичок. Штаб-квартира и у нас, в Белом ключе, дюже хороша. А под Гори местность болотистая. Только зимовать там можно. Мой флигель при казарме всем ветрам открыт. Сотворен на-фифи. Не нашлось хороших мастеров…

— Плохие строители из грузин?

Капитан заливисто рассмеялся.

— На азиатцев нет надежды. Все солдатскими руками спроворено. В полках принято свое хозяйство держать. Отряд, запертый в укреплении, сам должен хлопотать о своем благополучии. Отпускает нам казна сырой материал для пищи и одежу. И деньги. А что на них купишь? Потребного и под свечей не сыщешь! Вот и выходит: без артели никак. 25 портных и сапожников у меня в роте. Покосы свои. Стада. Солдаты — и погонщики, и пастухи, и огородники.

— Дармовая рабочая сила?

— Почитай — так. Пять копеек в сутки солдату положено. За поход доплачивают гроши. А хороший солдат должен быть отменно кормлен. Иначе ноги протянет в горах. В Тифлисе, сказывают, балуются со справочными ценами на продукты с ведома баронессы Розен. Завышают. Кто-то на этом руки греет.

«Не иначе как князь Дадиани», — предположил я.

— Светает! Пора выдвигаться!

— Как думаете, проскочим за день перевал?

— Гуд-гора ныне покойна, — указал в окно Буйнов на предстоящий нам подъем. В утренних лучах его вершина отсвечивала снежными заносами — Бог даст, не застрянем. И на Крестовом должны уже обвалы основные сойти. Я нарочно это время выбрал для поездки. Выехал бы раньше, мог и застрять. Бывает так завалит, до трех недель народ кукует, пока расчистят. Спят сидя. Дров нет. Горячку подхватить — плевое дело! Иных намертво заваливает, если не повезет![2]

— Может, отправимся верхами? — спросил я без задней мысли. — Наймете вьючную лошадь. Перекинем на нее мой скудный скарб и ваши чемоданы. А вы поедете на моем «кабардинце»?

— Широкой души вы человек! Я рад, что выбрал вас в товарищи! Подъем с тележкой — нелегкое дело. Пришлось бы камни под колеса подкладывать.

Осетина с повозкой отпустили и тронулись в гору. Петляющий подъем легко не давался. На середине спешились и погнали лошадей перед собой. Одолели две версты за два часа.

На вершине лежал снег, хрустел под ногами. Ветер кидал его в лицо. Уши закладывало. Слепило так, что вспомнил о пороховом растворе, которым мазали веки в прошлом году при переходе в Сванетию. Хорошо подморозило. Мне не верилось, что за спиной остались цветущие сады, виноградники и зеленеющие луга.

— Внизу — Чертова долина, старая граница Грузии. Считают, Крестовый перевал отделяет Закавказье, — показал Буйнов на черный крест на вершине впереди лежащей горы и, словно подслушав мои мысли, сказал. — Как по мне, так граница здесь. Позади — мир ярких красок. А нас ждут теснины каменные, жизни лишенные.

— Да вы поэт, господин капитан!

— Довелось прочесть очерк блистательного Пушкина «Военная грузинская дорога» — застеснявшись, пояснил Буйнов. — Говорят, он вошел в его новую книгу «Путешествие в Арзрум». До нас еще не добралось это сокровище!

Спуск был ужасен. Узкую тропу заливали ручьи от таявшего на вершине снега. Лошадей пришлось вести под уздцы. Падения стали нашим спутником и нашим проклятьем. Каждый раз сердце замирало в предчувствии беды. Оставалось лишь восхищаться бесстрашием возниц повозок, игнорировавших пропасть.

В холодной долине, продуваемой всеми ветрами, ютился небольшой осетинский аул. Все его жители зарабатывали на жизнь проводами путешественников через Крестовой перевал и расчисткой снега. В каменной сакле, крытой шифером, где мы решили перевести дух, было холоднее, чем на улице. Дров не было. Еду готовили, используя жалкие пучки травы и чудом занесенные ветром веточки. Уверен, местные радовались любой сорвавшейся с кручи повозке, остатки которой могли согреть зимними ночами.

— Дальше верхом — я на попятный двор! — признался Буйнов. Спуск его вымотал окончательно, а его словесный конструкт означал не иначе, как полный отказ. — Поеду на санях.

Я бы тоже не отказался. Но за лошадьми требовался пригляд. Выехал за санями, стараясь не отставать.

Дорога шла кругом, огибая белоснежную вершину. Ее намечали воткнутые в снег высокие шесты. Шаг в сторону — и лошадь могла провалиться по уши. Но мои «кабардинцы» шли ходко, четко по следу салазок, и хлопот не доставляли.

Присоединившимся к нам трем гребенским казакам на косматых лошадях приходилось труднее. Их кони упирались, фыркали и боялись ступать по насту.

— Хорошие скакуны у вас, Ваше Благородие! — сказал один из них. — За перевалом глядите за ними в оба! Ингуши-разбойники балуют! Такой конь — знатная добыча. Не приведи, Господи, накинутся на конвой.

Он странно перекрестился.

— Какой ты веры, братец? — заинтересовался я.

— Староверы мы. Федосеевцы. Без попа живем — лебеду жуем!

— Как же вы женитесь?

Казак искоса на меня взглянул. Ни слова не ответив, приотстал, пропуская вперед.

Женитьба, Крестовая гора, Тамара… Ассоциация возникла сразу. Лермонтовский Демон! Ведь здесь он пролетал! Казбек, Дарьял и Терек! До них уже рукой подать.

Сегодня пятница. Моя Тамара и Бахадур должны перебраться во Дворец. Как у нее все сложится? Сердце сладко заныло.

Казенный дом в Коби, у подножия Крестовой, оказался жуткой дырой. Чад, угар, холод. Вместо мебели — дощатые нары, лишившиеся тюфяков со времен Вселенского Потопа.

— Не отчаивайтесь, Константин, — успокоил меня капитан. — Доберемся до Казбека и отдохнем. Там станция устроена не в пример лучше этой.

Я особо и не отчаивался. Если бы не вонь от сохнущего у огромной печи мокрого белья, выспался бы даже с удовольствием в своей бурке. Уже привык к таким ночевкам.

Переход от Коби до Казбека-Степанцминды, одноименного с пиком селения, тоже оказался не из простых. Чего стоила одна только переправа через Байдары, где лошадям оказалось воды по брюхо! Мечтал о духане с шашлыком и обсушить ноги.

Не вышло!

Духанов с барашком и молодым кипианским, которые встретились Кисе и Осе, еще не построили. И времени на обогрев не оказалось. Застали самый момент отправления почтовой кареты. Капитан пересел в нее. Я же решил задержаться на часок, чтобы вернуть вьючную лошадь и немного передохнуть. Хотелось выпить чаю и полюбоваться на Казбек и шикарный вид с храмом Гергети на одинокой горе.

Особо не волновался. Буйнов предупредил меня, что перед входом в Дарьяльское ущелье стоит редут. Там проверяют подорожные и формируют оказии — военные конвои до Владикавказа. Обыкновенно там все застревают на пару часов.

Когда я добрался до редута и казарм блок-поста, никакого конвоя не увидел.

— Минут сорок, как уехали, — «обрадовал» меня офицер, изучая мои бумаги.

— Одного пропустите?

— Отчаянный? — хмыкнул офицер. — Дерзайте!

Я полетел галопом. Копыта моих коней прогрохотали по чугунному мосту. Вдоль дороги бесновался Терек. Скалы нависали над дорогой. Одна так и вовсе грозила перегородить мне путь. Не даром ее прозвали «Пронеси, Господи».

Вскоре показался хвост конвоя. Двигался он неторопливо. Впереди под грохот барабана шагала пехота, окружившая пушку. Длинный ряд повозок разных мастей растянулся бесконечной змеей.

Я поравнялся с почтовой каретой. Поприветствовал Буйнова. Вдруг над головой брызнули в стороны каменные осколки.

— Стреляют? — удивился капитан. За грохотом колес и шумом реки выстрелов мы не услыхали. — Видимо, вы раздразнили горцев, пока скакали в одиночку одвуконь. Они вас приняли за храбреца, решившего поживиться в тылах конвоя. Черкеска. Ружье в меховом чехле. Не мудрено спутать! А теперь вымещают свою досаду. Лучше укройтесь за высокой повозкой.

Вечерний Владикавказ встретил нас тесными форштадтами, земляными валами крепости — и балом в общественном саду, выходившему к реке! Над головами весело танцующих офицеров и пестрого дамского общества изредка пролетали пули с левого берега Терека. Привлеченные музыкой и бумажными фонариками, горцы вяло перестреливались с ротами Новагинского полка. Пехотинцы развернулись в цепь, выставили секреты, чтобы «гопота» с другого берега не подкралась тайком и не испортила праздник.

Веселились до утра (я, конечно, стенку подпирал). Потом отправились провожать дам — с хором музыки и песенниками. Нас забрали на свою квартиру офицеры, знавшие Буйнова по какому-то походу. Даже проситься на постой не пришлось. Здесь все жили как одна семья — безыскусно, радушно и просто.

— Душа моя! — обнимая Платона Платоновича за плечи делился с нами прихрамывающий поручик. — Только представь, какая вышла намедни оказия! Танцевали у коменданта. Приехал с Линии офицер. Прямо с почтовых, весь в пыли, заявился на бал и ангажировал даму. Ему сделал замечание местный заседатель суда. Офицер, ни слова не говоря, пырнул его в живот кинжалом.

— И что же? — ахнул я.

— Кровь песочком присыпали. Тело вынесли. И бал продолжился как ни в чем не бывало. Правда, офицера арестовали. Комендант его ругал. Ох, ругал! «Не мог, балда ты этакая, на улицу вывести и там кольнуть? — возмущался он. — Дело бы кануло в воду».

— А что комендант? Все тот же старичок, которого из собственного сада чечены на носилках утащили, а потом за выкуп вернули? — поинтересовался зевающий Буйнов.

— Нет, уж полтора года новый. Но из наших. Из кавказцев.

Ну и нравы здесь, на фронтире!

Думал, ничему уже не удивлюсь. Наивный! Пока ехали в Пятигорск, Буйнов мне поведал сокровенное. Оказывается, в полках остро стояла проблема с женитьбой. Офицеры, отправлявшиеся в отпуск в Ставрополь, получали от командира незаполненный бланк с разрешением на брак. Сами вписывали в него фамилию суженной, если таковая находилась.

— Хуже всего приходится юнкерам, которые в Ставрополь приезжают экзамены сдавать. Бедные, как церковные мыши, они живут в долг. А потом их заставляют расплачиваться женитьбой на перезрелых дочерях и родственницах хозяев квартир. Иногда и с детьми. Такие браки у нас прозвали «женитьбой по расписке».

Я присвистнул.

— А как же вы? Женаты?

— Бог не сподобил! Вот, питаю надежды в Пятигорске встретить даму своего сердца!

— Вот и я питаю надежды! — сказал сердито, не поясняя капитану свои сложности.

Эти разговоры о женитьбе… бесили!

Вдали показалась пятигорская долина и разноцветные крыши нарядных домиков, притулившиеся к зеленому склону большой горы. Машук! Добрались!

[1] ] Черной розой Тифлиса называли Нино Чавчавадзе-Грибоедову, которая после смерти мужа не снимала вдовий наряд.

[2] Самый страшный обвал случился в 1832 г. Ущелье завалило на 8 верст. На время снег и камни перекрыли Терек, и горцы собирали рыбу в пересохшем русле. Несколько лет переход через этот завал был истинной пыткой. Пришлось рубить дорогу выше (ее следы сохранились до н/в). Через глубокие трещины в снегу переправляли в кабинке на канатах. В другой раз под завалом погиб целый эскадрон.

Глава 5

На жизнь поэта

Большое каменное строение являлось не только трактиром, расположенном в бельэтаже. Вывеска у входа оповещала, что сдаются в наем комнаты. Также можно приобрести билеты на организуемые по вечерам балы. И перекинуться в картишки, но не на интерес!

В общем, не ресторация, а клуб для курортников, язвенников-трезвенников. И заправлял им грек Найтаки!

Это обстоятельство меня выручило. Дресс-код я не прошел. Не хотели меня пускать, приняв за горца. Пришлось взывать к долгу перед диаспорой, благо управляющий был на месте.

Узнав, что я тоже грек, он распорядился пропустить.

— Будете в Ставрополе, милости просим, господин офицер, в мою гостиницу. Лучшая в городе!

Вошел в ресторацию. Почти забита. В основном, пары. Только за двумя столами расположилась компания офицеров. Человек десять. Слушали рассказ какого-то прапорщика-драгуна, сидевшего ко мне спиной. Когда вошёл, как раз дружно загоготали. Что вызвало такой их смех, не расслышал.

Свободными были только два столика. За один из них и присел. Тот, который был подальше от разгулявшейся компании вояк. Заказал еду. Откинулся на стуле. Прислушался к диалогу офицеров. Даже если бы и не хотел, не получилось бы. Уж больно шумная орава!

— Воля, конечно, твоя, Миша, — обратился один из них к рассказчику, утирая слезы, — но ты бы уж придержал коней! Нельзя же так!

— Савва, — к прослезившемуся обратился другой офицер, — тебе коли не любо — не слушай! А врать не мешай!

Опять раздался дружный гогот десятка глоток. Офицер, дождавшись тишины, обратился теперь к драгуну.

— Продолжайте, Михаил Юрьевич!

Тут-то я и подскочил на стуле.

«Михаил Юрьевич⁈»

Разглядеть лица рассказчика с моего места не было никакой возможности.

«Нет! Не может быть таких совпадений! — я уже поднимался со стула. — Матерь Владычица! Неужели это Лермонтов⁈ Господи, Господи, не обмани! Не сыграй со мной злой шутки! Стоп! Конечно, не он! Лермонтов же лейб-гусаром был! Ментик этот его знаменитый красный на растиражированных миллионами фотографиях. А этот не в красном. Придурок ты, Коста! Учил бы биографии гениев лучше, сейчас бы не сомневался! Все равно нужно проверить!»

Я уже медленными шажками двигался чуть в сторону, не приближаясь к столу офицеров. Не мог позволить себе столь явного любопытства. Сидящие за соседними столиками, конечно, обратили внимание на мои странные действия. Но я придал лицу безразличное выражение. Мало ли что мне вздумалось? Гуляю! Иду тудой! Потом пойду обратно!

Лицо рассказчика медленно открывалось. Сердце уже билось на запредельных частотах. Еще полшажочка…

«Господи! Сподобился! Я единственный человек из семи миллиардов жителей Земли XXI века, который видел живого Лермонтова! Да только ради одной этой встречи (Упс! Хорошо, что Тамара не слышит) стоило попасть в это время!»

Я застыл. Не обращал внимания на недовольные взгляды пары за столиком сбоку, которым загородил весь вид. Наверное, глупо улыбался. Нет, наверняка, глупо. Судя по тем мыслям, которые сейчас проносились у меня в голове. Смотрел, не отрываясь. Только сразу отметил, что все известные портреты очень точно передали черты лица гения. С фотографической точностью.

«Он, действительно, совсем не красавец! — отмечал я. — Нервный. Вон, как жестикулирует. Речь тоже с небольшим надрывом… Хех! Лермонтов! Люди! Я вижу живого гения русской литературы! Смотрите, завидуйте, я…»

— Вы сейчас во мне дырку протрёте, сударь!

Я рухнул с облаков на землю. Лермонтов пристально смотрел на меня. Был на взводе.

«Мамочки! Ко мне лично обратился сам Лермонтов!» — я не мог реагировать должным образом, продолжал глупо улыбаться, совсем не отдавая себе отчёта в том, как сейчас может быть воспринята эта улыбка.

— Я вас чем-то рассмешил? — Лермонтов вскочил со стула.

«Как он быстро вспыхнул! Вон, уже ус дергается! Эх, Михаил Юрьевич, понятно, почему всё дуэлью закончилось. Совсем себя в руках держать не можете!»

— Миша, Миша! — бросился к нему тот, кого звали Саввой.

— Савва! — Лермонтов отмахнулся. — И почему вы молчите? Считаете ниже своего достоинства отвечать мне, говорить со мной?

«Эээээ. Этак и я до дуэли допрыгаюсь с ним! И исход будет очевидным. Сгинет моя головушка! Не буду же я стрелять в Лермонтова⁈»

— Или, может, вы не понимаете русского языка? Горец? Дикарь?

— Михаил Юрьевич! Зря вы так. Сразу же видно, что наш человек. Геройский! — сказал кто-то из круга за столом.

Но остановить эти слова Михаила Юрьевича уже не могли. Наоборот, еще больше распалили. Он бросил взгляд на мою потрепанную черкеску. Перевел на свою — щегольскую, с газырями на золотых цепочках. Сравнение ему не понравилось: оно было не в его пользу. Еще бы мгновение — и непонятно, что бы произошло. Благо, я, наконец, пришёл в себя. Губы разлепились, рот открылся, язык задвигался. Полилась горячая речь.

— Господа! Господа! Михаил Юрьевич! Простите меня, ради Бога! Простите и поймите! Я просто дар речи потерял! Но сами посудите, как не потерять его, когда лицом к лицу сталкиваешься с гением русской словесности⁈ Не поверите, я слышу ваши слова, понимаю, что дело уже худо, а сказать ничего не могу! Язык к нёбу прилип!

Мои слова были настолько искренни и сказаны с такой детской непосредственностью (что никак не вязалось с моим, в общем-то, грозным видом), что на мгновение лишили всех дара речи. И только через паузу раздался первый смешок, потом другой. Потом Лермонтов неожиданно засмущался, оглянулся на друзей, потом обратно посмотрел на меня, покачал головой, улыбнулся. Савва уже захохотал во весь голос. К нему, кажется, присоединилась вся ресторация, до этого с затаившимся дыханием наблюдавшая за этой сценой. Я же ничего не мог с собой поделать, продолжал пожирать Лермонтова глазами.

Он сделал шаг ко мне. Протянул руку.

— Ну, меня, гения, — усмехнулся, — вы уже знаете, как зовут. А вас?

Я пожал его руку. Маленькая. Но пожатие было крепким.

— Константин. Коста.

— Грек?

— Да.

— Прошу к нашему столу.

— Благодарю покорно! Признаться, я и так уже изрядно подпортил вам веселье. Стоит ли?

— Подпортил? — воскликнул Савва. — Да ты, Константин — надеюсь, позволительно по-дружески? — я кивнул, — наоборот, стал автором лучшей истории сегодняшнего дня. Не правда ли, господа?

Все одобрительно зашумели.

— Прошу, прошу! — улыбаясь, Лермонтов взял меня под локоть, подвёл к столу.

— Официант! — позвал я. — Всем вина за мой счёт!

Опять дружный возглас. Меня усадили за стол. Лермонтов сел рядом. Официант уже разливал вино. Лермонтов поднял хрустальный бокал.

— Выпьем! — провозгласил. — Кстати, за что? — спросил неожиданно меня.

Я задумался.

— Давайте выпьем за одно очень ценное качество!

Все затихли в ожидании.

— За то, чтобы наш язык всегда вступал в беседу вовремя! И никогда — не к месту!

— Да он философ! — воскликнул разгоряченный Савва. — Отменный тост!

Все подтвердили. Савва тут же развел руками.

— Увы, но для нас почти невыполнимый! Обязательно что-нибудь ляпнем не к месту! Ты уж прости нас, Коста! Но выпьем все равно!

Стол поддержал Савву одобрительным гулом. Все выпили.

— Расскажете, какими судьбами в этом скверном городишке? — спросил Лермонтов. — И почему в таком виде?

— Рад бы, Михаил Юрьевич. Да не могу особо. Да и не стоит!

— А я сразу разгадал, — похвастал тот самый, кто пытался устыдить Лермонтова. — Геройский офицер!

— Благодарю!

— Так надо выпить за Косту! — провозгласил Савва. — Официант!

Выпили. Беседа за столом пошла своим чередом, прежде ненадолго мной нарушенным. Я всё никак не мог успокоиться. И не мог «повзрослеть». Ребёнок внутри меня продолжал прыгать, охать и ахать, все время оставаясь с открытым ртом от настигшего его удивления. Я сидел рука об руку с самим Лермонтовым!

— Не хотите выкурить трубочку на террасе? — неожиданно предложил он.

— Да!

Мы встали из-за стола, прошли на открытую террасу. Уселись.

— Не хотите попробовать мой табачок, Михаил Юрьевич? — нашел в себе силы. — У меня хороший, турецкий.

— С удовольствием.

Поделился табаком. Забили чубуки, подданные официантом. Задымили. Я как мог старался все-таки уж совсем не пожирать его глазами. Опустил глаза. Посмотрел на его форму.

— Что-то не так? — уловил моё легкое недоумение Лермонтов.

— Просто я привык к вашему красному гусарскому ментику.

— А! Это! — Лермонтов махнул рукой. — Пустое. Наказали. Перевели прапорщиком в Нижегородский драгунский и сюда выслали. Впрочем, бабушка уже хлопочет, — усмехнулся. — Думаю, скоро опять вернут и чин корнета, и гусаром в лейб-гвардию переведут. Бабушка у меня такая. Горы свернёт. Так что, даст Бог, если свидимся еще раз, насладитесь красным ментиком.

— Дай-то Бог!

— Коста! — обратился ко мне Лермонтов, выпустив первое облако дыма. — Полагаю, что вы старше меня лет на десять, не так ли?

— Да, Михаил Юрьевич.

— Что ж так официально? Можем и на «ты».

— Увы, не могу, Михаил Юрьевич!

— Хм. Отчего же?

Я замялся.

— И назвали меня там «гением русской словесности», — Лермонтов внимательно изучал меня. — Признаться, поначалу подумал, что вы подшучиваете надо мной. Издеваетесь. А теперь вижу, что всерьез так полагаете. Однако, совершенно же очевидно, что обо мне нельзя, или, скажем так, обо мне рано говорить, как о гении. Пара-тройка стихов. Да куча идей, исписанных и перечеркнутых листков… Да даже про красный ментик… Что значит, что вы привыкли меня в нем видеть⁈ Признаюсь, Коста, все это выглядит, по меньшей мере, удивительно и странно. Не объяснитесь?

— Вы, если можно так выразиться, «взорвётесь» в ближайшие годы. Напишете столько, что и десятерым за всю жизнь будет не под силу.

— Вашими бы устами… Только это не объяснение.

Я вздохнул. Потом подумал, что, если и существует в нынешнем времени человек, кому я мог бы раскрыться, так вот он! Сидит напротив меня! Потому что сможет понять. Не испугается.

— Я из будущего, Михаил Юрьевич! — так вот прямо без подготовки и рубанул.

Как я и предположил, Лермонтов не испугался. Челюсть у него не отвисла. Глаза не расширились. Наоборот, прищурился. Внимательно смотрел.

— Хм… — продолжал смотреть. — Вижу, что не шутите, не сошли с ума. Но, согласитесь…

— Да, понимаю. Трудно в это поверить. В общем-то, невозможно.

— И все-таки, попытайтесь меня убедить, — Лермонтов неожиданно улыбнулся.

— Я не могу называть вас на «ты», Михаил Юрьевич, потому что с детства воспитывался на ваших произведениях. И ваше место в русской литературе определено одним понятием — гений. Я говорю про красный ментик, потому что ваш портрет, написанный вашим учителем рисования Петром Заболотским по заказу вашей бабушки, — тут Лермонтов чуть вздрогнул, — на котором вы изображены в нём, был растиражирован в миллионах копий.

Лермонтов задумался.

— Вы полагаете, что это недостаточное объяснение, — улыбнулся я. — Про ваше место в русской литературе я могу болтать, что вздумается. А про портрет мог узнать каким-то образом.

— Соглашусь, — кивнул Михаил Юрьевич.

— И как же мне доказать?

— Чем я заслужил такое, как вы говорите, место в русской литературе?

— Ну, например, вы станете автором первого в русской прозе социально-психологического романа…

Вот тут-то у Михаила Юрьевича глаза чуть расширились.

— Вы не поняли термина… — останавливаться смысла уже не было. — Попробую по-простому. Роман об обществе и личности с ее внутренним миром, полным противоречий. Я говорю про «Героя нашего времени».

Лермонтов не выдержал. Вскочил с кресла. Повернулся боком. Положил руки на перила террасы.

— Признаться… — задышал часто. — Год назад я начал над ним работу, вдохновленный «Онегиным». И придумал имя героя, Печорин. Онега и Печора — это же созвучно, не правда ли? И кавказские впечатления меня наполняют… Истории местных жителей. Яркие образы… Вы знали о черкесском вожде по имени Казбич? Пять лет назад он с большой шайкой горцев потрясал Кубань. Мне о нем рассказала в Ставрополе генеральша Лачинова.

— Простите, если напугал.

— Нет, нет. Не напугали. Но поразили.

Лермонтов успокоил дыхание.

— Что значит, воспитывались на моих произведениях?

— Тут просто. Во всех школах России ваше творчество — предмет обязательного изучения. Нужно знать наизусть ваши стихи. Например, «Бородино», «На смерть поэта». Да и не только в России. Ваши произведения переведут на многие языки мира. Ваши книги будут издаваться миллионными тиражами. В вашу честь будут названы тысячи улиц по всей стране и установлены сотни памятников.

Лермонтов посмотрел на меня. Улыбнулся. Опять сел в кресло.

— Улицы? Памятники?

— Да.

— Что ж, даже с Александром Сергеевичем сравняюсь? — опять прищурился.

Я засмеялся.

— Тут вот какое дело, Михаил Юрьевич. Страна поделится, практически напополам. Половина за Александра Сергеевича, половина за вас, как за любимого поэта.

— А вы?

— Уж, извините, — я развел руками, — я за Александра Сергеевича. И, наверное, в первую очередь не столько за то, что больше люблю его стихи, а уж о «Евгении Онегине» и говорить не приходится. Просто, согласитесь, именно ему мы обязаны тем, что он создал современный русский язык. Но, и я говорю вам это не в утешение, я также знаю и ваши стихи наизусть. А уж ваш «Герой» мною перечитывался десятки раз.

— Да, Про Александра Сергеевича не поспоришь. А «Онегин»… Можно только одну такую вещь написать и уже не заботиться о своем следе. Ах, как же глупо он погиб!

— И от чьей руки? — вспыхнул я. — Лягушатника, прохвоста, пройдохи, недоумка…

— Лягушатник? — Лермонтов остановил поток моих справедливых оскорблений.

— Так называем французов, когда хотим их унизить или оскорбить. Или в шутку, с иронией.

— Лягушатник! — Лермонтов рассмеялся. — Забавно.

— Ну, да. Что ж, убедил вас, Михаил Юрьевич?

— Более чем. Даже не знаю, о чем бы вас расспросить про будущее.

— Не стоит.

— Отчего же? Ведь, любопытно.

— Простите, не расскажу. Не стоит. У вас, как мне кажется, есть более значительные беседы, чем со мной.

— Это с кем же? — удивился Лермонтов.

— С Господом. Думаю, вы напрямую общаетесь с ним. Разве не так? Когда вы пишите… Как это происходит? Как может человек, которому от роду всего лишь двадцать с небольшим так писать?

— Талант, говорят… — пожал плечами Лермонтов.

— И только?

Лермонтов грустно усмехнулся, посмотрел на меня.

— Да, может вы и правы. Сам иногда не понимаю, как это происходит. Сажусь, начинаю писать. Думаю, что напишу сам. А в голове уже звучит голос. И уже рука подчиняется этому голосу. Пишу под диктовку. Знаете, Коста, этот голос почти не умолкает. Даже сейчас, разговаривая с вами, он создал у меня в голове с десяток образов, наблюдений, новую сцену с дурацким ковром и удачную рифму к нескольким словам.

— Тяжело, верно, такое испытывать? Или…

— И тяжело. И в то же время нет, наверное, ничего, что сравнилось бы с тем наслаждением, которое ты испытываешь, когда напишешь что-нибудь этакое… Признаюсь, хочется иногда, чтобы голос замолчал. Дал покоя. А, с другой стороны, понимаю, что будет мне страшно, когда он перестанет со мной разговаривать и диктовать.

Лермонтов вздохнул.

— Поэтому и открылся вам, — я несмело улыбнулся. — Никому другому не помыслил бы. А вам с легкостью. Знал, чувствовал, был уверен, что не испугаетесь, не сочтете за сумасшедшего, шарлатана. Удивитесь — да. Но не более.

— Почему были так уверены?

— Михаил Юрьевич, вы с Господом на короткой ноге! Что вам какой-то пришелец из будущего? Эка невидаль!

Рассмеялись.

— Признаюсь, сперва я принял вас за Люцифера, демона тщеславия и гордыни. Но вы так спокойно говорите о Господе… Вы Ангел? Тот самый шестикрылый⁈ Пушкин не придумал?

— Я живой и смертный человек. А такой пророк, как вы, в нем не нуждается!

Лермонтов вздрогнул. Легкая дрожь прошла по его телу, хотя прохладный ветерок с гор не проникал на террасу.

— Пророком себя не считаю. Минутные озарения, не более… Ну, хорошо. Коль не хотите рассказывать про ваше будущее, скажите, хоть, как вас угораздило попасть сюда? Из какого времени, года?

— Из 2003…

— Ух, ты! — Лермонтов покачал головой. — Это мне уже в вашем времени…

— 189 лет.

— Многовато! — улыбнулся Лермонтов. — Не доживу!

Опять рассмеялись.

— Ну, и как вас из 2003 сюда забросило?

— Не сюда. Да, в общем, история… Пошел почтить память прапрадеда. Драка. Дали камнем по голове. И очнулся в Константинополе. Год назад. Как раз в этом теле, принадлежавшем моему пращуру. Вот с тех пор и хожу по свету.

— Вот, что, верно, тяжело!

— Было поначалу, Михаил Юрьевич.

— Что ж сейчас? Смирились?

— Нет. Не смирился. Принял. Это же тоже Божий промысел. Значит, так нужно. Зачем же мне сопротивляться? Знаете же хорошее правило?

—?

— Делай, что должно, и будь что будет!

— Да. Хорошее правило, — кивнул Лермонтов. — И все-таки, даже пусть вы приняли. Но другое время. Нравы. Неужто, и это легко дается?

— Не мне вам говорить, что человек — существо поразительное. Быстро привыкает к обстоятельствам, если хочет выжить. А, кроме того, как вам это не покажется странным, мне очень нравится быть именно здесь!

— Покажется странным, — признался Михаил Юрьевич. — Почему?

— Я в том времени был рохлей. Во многом сомневался. Многого, что было нужно, избегал. А здесь стал настоящим мужчиной. Я делаю, принимаю решения, отвечаю за свои поступки. Да и потом… — я улыбнулся.

— Вы вошли во вкус войны, и отныне любые другие удовольствия вам кажутся приторными…

На террасу вышел Савва.

— Миша, пора!

— Да, да. Иду. Минутку.

Савва подошёл ко мне. Обнял.

— Надолго у нас?

— Увы. Нужно ехать дальше.

— Бог даст, свидимся еще, Коста. Всегда будем рады.

— И я.

— Ну, прощай, тогда!

— Прощай, Савва!

— Мы на улице подождем, — сказал Савва Лермонтову, покидая террасу.

Михаил Юрьевич встал.

— Как бы мне хотелось с вами еще поговорить, Коста. Поразительно: я обещал себе не заводить в Пятигорске новых знакомств. А тут такая встреча! Однако…

— Да. И мне хотелось бы продлить знакомство.

— Ну, что ж…

Лермонтов вдруг задумался.

— А вы же знали, как погибнет Александр Сергеевич?

— Конечно.

— И не предупредили⁈ Не сделали попытки⁈

— Пытался поначалу.

— А потом?

Я молчал.

— И вы знаете, когда и от чего умру я, — Лермонтов грустно усмехнулся.

— Да, знаю, Михаил Юрьевич.

— Не скажете?

— Нет.

— Почему?

— Там, — я указал пальцем вверх, — все записано. На все воля Божья. Не мне вмешиваться в его промысел.

— Что ж… Пожалуй, вы правы. С меня достаточно и того, что вы мне уже рассказали про книги, улицы, памятники. Человек и привыкает ко всему, и тщеславен, — усмехнулся — Мне это отрадно сознавать.

— Ну, может быть, вам еще будет приятно знать, что, благодаря Александру Сергеевичу и вам, русская литература в этом веке родит столько писателей и столько выдающихся произведений, что станет первой и непревзойденной литературой во всем мире. Уже никто не сможет её переплюнуть!

— Действительно, приятно! — Лермонтов рассмеялся по-детски, заразительно.

И выглядел в эту минуту ровно тем, кем он и был по сути: двадцатитрёхлетним юношей. Что все равно никак не укладывалось в моей голове!

— Обнимемся? — предложил.

— Вы же представляете, какая для меня это честь?

Лермонтов обнял меня.

— Даже несмотря на все ваши рассказы, все равно представляю с трудом и не совсем понимаю, почему для вас это такая честь! — улыбнулся. — Но рад оказать вам такую услугу.

— Благодарю!

— Кстати, об услуге… Могу ли я еще как-нибудь отблагодарить вас за ваше открытие мне единственному такой тайны? Ее я сохраню. Будьте покойны.

Я задумался.

— Вы же скоро, наконец, допишите «Демона»?

— Ох! — Лермонтов покачал головой. — Ну, теперь точно — никаких сомнений. Об этом уж никто не мог знать. Да. Скоро. Быть может, перенесу действие на Кавказ.

— Если вы еще не определились с именем героини…

— Так.

— Назовите её Тамара.

— Тамара. Хм. Это…?

— Мою будущую жену так зовут. И мне, и ей будет приятно.

— Вы и жениться не боитесь в нашем времени⁈

— Нет. Не боюсь. Я же говорю: все уже было записано!

— Да. Да. Что ж. Тамара. Договорились! А теперь, извините. Нужно бежать. Очень надеюсь, что у вас все получится! Может, Савва, и прав. Даст Бог, свидимся!

— Надеюсь. Очень.

— Прощайте, друг мой, Коста!

— Прощайте, Михаил Юрьевич!

Лермонтов кивнул мне с улыбкой. Пошёл быстрым шагом. Вдруг обернулся. Широко улыбнулся.

— А, признайтесь, Коста, ведь, это вы для меня произнесли тост про язык к месту и не к месту там, за столом?

— Да, Михаил Юрьевич, для вас.

— Предупредили? — Лермонтов продолжал улыбаться.

Я молчал.

— Предупредили! — был уверен Лермонтов. — Что ж, спасибо! Буду стараться следовать вашему предупреждению! По мере сил! Прощайте!

Я некоторое время стоял, не в силах сдвинуться с места. Потом кое-как поплелся к своему столику. Еда уже давно стояла на столе. Остыла совершенно. Я ел тощую курицу, притворяющуюся пуляркой по приказу Найтаки, совершенно не ощущая ни вкуса, ни температуры. И все время улыбался. Как ребёнок.

Глава 6

Нравы Кубанской линии

От Пятигорска до Прочного Окопа ближе добираться по левому берегу Кубани, срезав по прямой приличный кусок между Сунджей и Урупом. Но в одиночку, без проводника, рискуя столкнуться с темиргоевцами? Подобное предприятие выглядело самоубийством. Я пожалел, что не расспросил Джанхота об отношении лично ко мне людей Бейзруко и Джамбулата Болотоко. Приняли ли они на веру мою версию поединка с княжичем, я не знал. Можно было проехать и по правому берегу, вдоль Кубанской линии. Но Буйнов меня отговорил. Меня могли задержать усердные урядники для выяснения, кто таков, несмотря на мою подорожную. Или запросто оказаться в эпицентре прорыва черкесов. В общем, ничего не оставалось другого, как делать крюк через Ставрополь. В общей сложности мне предстояло проехать под двести верст.

На дорогу я себе положил три дня. Нестись сломя голову не хотел, но и медлить не стоило. Встретится к вечеру почтовая станция или казачья станица — хорошо, заночую под крышей. Не попадется на пути — не беда, посплю в степи. Мне уже было не привыкать к походным бивуакам. Бурка есть, как и припасы. Не пропаду.

Так оно и вышло бы, да ливень на подъезде к Ставрополю помешал. Чернозем прилично размяк. Скорость движения сразу упала. До заставы на въезде в город добрался поздно вечером.

Офицер, проверявший подорожную, предупредил:

— Улицы города превратились в болото. Пока до гостиницы доберетесь, изгваздаетесь с ног до головы и коней заморите. Переночуйте в караулке, а утром, не въезжая в город, поворачивайте на станицу Сенгилеевскую. А там по прямой — на Прочный Окоп.

Так и поступил.

С утра проглянуло солнце. Струйки тумана поднимались от земли. Позевав и дав себе зарок впредь не ночевать в солдатских караулках, я выдвинулся в направлении Сенгилеевки. Добрался до станицы к полудню.

Станица удивила. Она не имела привычной уже глазу изгороди и караульных вышек, как в казачьих селениях, которые миновал в предгорьях и степи за Пятигорском. Лишь белёная церковь имела каменную ограду с бойницами. Разбросанные, словно копны в поле, хаты-мазанки и сараи привольно раскинулись вдоль реки Егорлык на восемь верст. А в двадцати уже была Линия, через которую то и дело шастали черкесы. Селение выглядело как созревший плод — приходи и бери, что душе угодно[1]. Женщин, детей, скот…

Остановился у первого плетня, за которым по двору шастала проворная бабенка лет тридцати. Поинтересовался насчет дороги. Попросил водицы или молока. Женщина молча меня разглядывала. Еще дольше моих лошадей. Пауза затягивалась. Почему-то возникло ощущение, будто я не на коне, а на сцене, а единственный зритель решает награждать аплодисментами или освистать.

— Заходи, коли охота! Я сейчас, — неожиданно прервала свое молчание казачка.

Я спрыгнул с коня. Накинул поводья на кол изгороди и прошел во двор.

Женщина упорхнула в дом и через пять минут вышла приодетой, как на праздник. Подбежала ко мне с кружкой и глечиком с молоком в руках. На высокой груди подпрыгивали связки разноцветных бус.

— Поснидать хочешь, служивый? Борща с квашеной свеклой?

Я отпил из кувшина, проигнорировав кружку. Смахнул молоко с бороды. Женщина засмеялась низким волнительным голосом. Она не скрывала своего женского интереса.

— Благодарю! Тороплюсь по службе!

Бабенка почти прижалась ко мне. Лишь глечик отделял меня от горячего тела лихой кубаночки.

— Служба не убежит! — жарко молвила она. — Зайдешь в хату?

Я немного растерялся от такого напора. Только и нашел, что спросить.

— А муж?

— Хозяин — на Линии. Где ж ему быть? Да он и возражать бы не стал.

— Ну и порядки у вас!

— Чем тебе наши порядки не по сердцу? По всей Линии казачки имеют своего побочина. Мой недавно сгинул. Осталась я одна одинешенька! Хозяин и наказал перед отправкой: найди нового, тароватого. Аль ты некрасива или неловка? За щербатую копейку удавится, — презрительно сплюнула она. — Ну! Что решил⁈

Тут мне невольно захотелось рассмеяться в голос. Вот уж не думал, что мне сразу после начала семейной жизни выпадет доля побывать в шкуре одного из самых известных персонажей анекдотов, когда муж в командировке. Или это испытание? Решила нечистая сила проверить на прочность? Зряшная затея. И по масштабу замысла — примитивная. Может, Дьявол сейчас дрыхнет? И какой-нибудь из его мелких чертиков решил порулить. В надежде сковырнуть меня с пути праведного и получить похвалу начальника!

Так я веселился про себя, представляя этого чертика, похожего на того, которого оседлал кузнец Вакула из детского фильма «Вечера на хуторе близ Диканьки».

«Ничего у тебя не выйдет, чертик! И ты, прости, казачка. Я Тамару люблю!»

Наверное, я всю свою недолгую жизнь что там, что здесь подсознательно искал такую женщину, как моя грузинка. Такую, которой не захочется изменять. Мысли об этом в голову не придёт. Всегда с удивлением и, что скрывать, иногда с завистью, относился к друзьям, которые с легкостью совершали подобное, не испытывая ни душевных мук, ни терзаний совести. Делали, возвращались к женам, как ни в чем не бывало. Удивлялся я или завидовал — не важно. Одно понимал точно, сам так не смогу. Не стоит и пробовать. Потому что, сделав, потом всего себя по кусочкам съем из-за мучений.

— Зазноба у меня. Извини, хозяйка!

Казачка отстранилась и суетливо огляделась по сторонам.

«Этак она не отстанет. Прости, казачка, ещё раз! Но придётся мне без политесов. Грубо. Понимаю, что не к лицу мужчине такое. Но по-другому тебя, судя по всему, не убедишь»

— Боишься, не заметят ли соседи, как от тебя мужик сбежал? — усмехнулся я.– Пустое село. Все в полях да в садах. Ты первая, кого встретил.

Хозяйка недовольно кивнула и вырвала у меня из рук кувшин с кружкой.

— Тикай отсель, скажэный! — она явно разозлилась.

Развернулась резко и ушла в дом не оглядываясь.Только босые пятки сверкнули.

Я пожал плечами. Что ж, подействовало. Дьявол проснулся. Застал дрожащего и уже подпустившего под себя лужу неумелого ученика. Схватил розги и теперь охаживает его худую филейную часть, приговаривая: «Ты чего удумал, шельмец? Это же Коста Варваци! Кремень! Алмазный фонд России! Перед ним хоть тридцать самых красивых девственниц голых в ряд уложи! Пройдет мимо, глазом не моргнет. Только опять вспомнит про свою Тамару и вздохнет, утирая слезу любви и тоски по своей царице. Даже я к нему не подступаюсь. Знаю, что без толку. Ты-то куда лезешь, лишенец⁈»

Тихо, чтобы хозяйка не услышала, все ж таки не удержался, рассмеялся. Не стоило ее злить еще больше. Кубанские казачки всегда славились свободолюбием, резким нравом и бесстрашием. Здесь дамы ни бога, ни черта не боятся. На покос идут с ружьем за плечами. А в отсутствии мужчин сами отстреливаются от черкесов. Такая лихая казачка могла и вдарить неслабо, если почувствует себя задетой.

До станицы Прочный Окоп потянулась сорокаверстная степь.

Хороша весной ставропольская степь! Унылое зимой, наводящее тоску своим однообразием, бескрайнее пространство в мае поражало буйством красок весеннего цветения. Островками красных и желтых тюльпанов и диких пионов-лазориков, запахом чабреца и пением жаворонков. И синеющими вдали горами с сияющим Эльбрусом.

И безлюдьем! Редко-редко встречались стада с пастухами-ногайцами да немногочисленные посты на ровной дороге, служившие скорее местом отдыха путникам. Они ехали или шли без всякой охраны. Лишь один встретившийся казенный караван с просом можно было с натяжкой назвать оказией. Маленькая группа казаков составляла скорее почетный эскорт, чем силу, способную дать отпор. Свои ружья они держали незаряженными.

— По сторонам поглядывайте, — предупредил меня урядник на одном из караулов. — Могут и наши стрельнуть. Разъезды с утра уже прошлись по-над берегом Кубани. Самку искали — след по-нашему. Всадник одвуконь — подозрительно. И на ногах у вас чувяки, а не сапоги. Опять же — лошади кабардинские. Хотя днем черкес не балует. Темна ждет. Ночью дорога замирает.

— А если днем набегут?

— Авось пронесет! — засмеялся казак. — Сами же без эполетов раскатываете по степи!

Этот русский авось, казалось, определял всю жизнь на Линии. Беспечность и пренебрежительное отношение к опасности превратились в стиль жизни. Или сказывался недостаток людей? Эти огромные пустые и плоские просторы, лишь изредка разрываемые балками, рощами, холмами и древними курганами, перекрыть надежно было нереально. Вот люди и привыкли к опасности. Считали ее столь же неизбежной, как летнее половодье Кубани.

Добрался до ворот в большую станицу Прочноокопскую. Разбитое на правильные четырехугольники селение спускалось по скату высокого берега к реке прямыми широкими и пыльными улицами. В дождь или зимой они, наверняка, утопали в грязи. Станицу окружал ров и двойной плетень, забитый землей. В нем были прорезаны бойницы. Здесь была полковая квартира и штаб Кубанского казачьего полка.

Встречи с его командирами я предпочел избежать. Пора уже было включать режим паранойи. Сколько среди местного люда подсылов от горцев, я не знал. Но предполагал, что много. Армяне-торговцы и кунаки с другого берега шастали в гости к казачкам, а сами высматривали что почем.

Я замотал лицо башлыком и двинулся в обход станицы к крепости, расположенной в трех верстах на высоком холме. Там находился нужный мне дом кордонного начальника. Грозы черкесов, страшного и ужасного генерала-майора Григория Христофоровича Засса. Виновника в пленении поручика Торнау.

Прочный Окоп встретил меня земляными валами с амбразурами для пушек и ружей и треугольными выступами-бастионами. И шестами с отрубленными головами. Пропустили меня без тщательной проверки. Даже лица не потребовали открыть. К лазутчикам здесь привыкли. Они толпами съезжались к генералу, платившему золотыми червонцами за нужную информацию. Приезжали и знатные черкесы на тайные переговоры. Никто их не пытался задерживать — парламентёры!

Вечерело. На дворе перед домом Засса толпился народ — не протолкнись. Все перемешались — черкесы, казаки с Георгиевскими крестами на груди и офицеры в мундирах с эполетами и без оных.И все обвешаны оружием. Ждут непонятно чего. С трудом нашел себе свободное место, чтобы послушать разговоры и понять, чем народ дышит на Линии.

Рядом стояли два офицера и вели напряженный разговор. Один из них ругался на Засса:

— Распустил генерал своих подчиненных начальников. Отчитал меня за трусость! Меня! Я с отрядом казаков при двух орудиях погнался за хищниками. Перешли Кубань. Догнали. Жаркое вышло дело! Пленных отбили и скота голов пятьдесят.

— Что же вы с пленными сделали?

— Посадили на захваченных лошадей, да и отправили в полковую квартиру. Сами остались, чтобы товарищей выручить. Крепко на них горцы насели. Да мы вдарили в тыл и в речку опрокинули абадзехов. А начальник кордона лошадей себе забрал и все лавры победителя на себя записал. Мне генерал его донесение показал. Ругался, что я скот ему не пригнал. А начальника хвалил.

— На что ему скот?

— Вы не знаете? У него в дальней крепости большая отара. Мой полковник неизменно с генералом делится. Пишет в рапортичке: захваченный скот потонул в Кубани. Ему плевать, что там воды лошади по колено. Главное, чтоб его Высокопревосходительство были довольны.

— Сколько ж ему потребно? Вот ненасытная генеральская утроба! Я шашки дорогие привез. И панцирь старинной работы. Говорю, деньги давайте. У меня казаки артельно живут. Прибыль от походов делим между всех в равных долях.

— А он?

— «Завтра!» — отвечает!

— Завтра — значит, никогда! — усмехнулся офицер.

Его собеседник тяжко вздохнул:

— Что ж мне казачкам своим теперь сказать?

— Господа! — тихонько перебил я разошедшихся офицеров. — Подскажите, как незаметно к генералу попасть?

Офицеры испуганно обернулись. Сообразили, что я невольно подслушал не предназначенный для чужих ушей разговор.

— Прапорщик Эриванского полка Варваци! — поспешил я представиться.

— Далеко вас занесло! — усмехнулся тот, кто ругал Засса из-за отнятых шашек. — Судя по вашему виду, вы по тайной надобности. Это вам лучше к полковнику Ольшевскому. Он на Правом крыле за секретную часть отвечает. Вот только Марцелин Матвеевич ныне уже на том берегу. Экспедиция летняя началась.

— Мне именно к Зассу!

— Тогда вам стоит поспешать. Ежели начнет генерал узденям да старейшинам свои фокусы показывать, это надолго. Следите за крыльцом. Как выйдет вертлявый черкес в красном бешмете, сразу окликайте. Это Карим-Хадиль, любимчик генерала. На кабаньей охоте его спас. Кабан Засса сбил с ног, клыками давай пороть, а черкес с одного выстрела уложил.

— А что за фокусы?

— Еще не слышали? Любит наш генерал горцам голову морочить. Колдуна из себя изображает. То электрическую машинку заведет, то выставит дело так, будто пуля его не берет, — офицеры засмеялись. — Велит принести пистолеты, что оставляют гости в прихожей. «Стреляйте в меня», — говорит. Те рады стараться. Пиф-паф — и ничего! Генерал тайком кинет пулю к их ногам. Черкесы — в ужасе! Заговоренный! И невдомёк остолопам, что Хадилька ту пулю из пистолета вынул и генералу передал. Всему верит туземный народец. Дети гор!

— Это что! Последний раз Засс вон что удумал! Театр с панорамой! Приехали к нему старейшины-абадзехи просить о мире. Генерал им: «Врете! Я все про вас знаю! Хотите, я вам покажу абадзехский аул, хоть, например, старшины Мисербия? Вы говорите, что он дома, а его там нет». Подвел их к двери, в которую было врезано окошко. На него повесили на стекло подсвеченную из другой залы картинку, нарисованную одним из офицеров. С тем самым аулом. Засс предложил любому спросить: дома ли Мисербий? Один старейшина подошел к стеклу, взглянул еще раз и спросил: «Мисербий, ты дома?» Глухой голос отвечал (все тот же Хадилька): «Мисербия дома нет — он уехал к такому-то». Абадзехи окончательно растерялись и ни за что не согласились смотреть более в панораму, говоря, что Зассу черти помогают. И окрестили его шайтаном.

— А что такое экспедиция?

Офицеры переглянулись и дружно расхохотались.

— Ну вы даете! Неужто в Грузии не слыхали про наши летние походы вглубь Черкесии⁈ Тут, на Линии, экспедиция — самое желанное, что можно придумать. Все хотят, чтобы их взяли. Из столиц даже приезжают поучаствовать. Как итоги кампании подведут, посыпятся награды да повышения в чинах. Или перевод в гвардию, — объяснил мне один из новых знакомцев.

— Они, наверное, в своем Тифлисе думают, что настоящая война только в Дагестане, — хмыкнул второй. — Вон нужный вам Карим-Хадиль!

Я распрощался и бросился к крыльцу. Коротко отрекомендовался порученцу генерала. Он досадливо крякнул и знаком предложил мне войти.

— Сотовку дэлать прищель? — с жутким акцентом спросил меня Хадилька. Заметив, что я не понял, добавил. — Обмен голова на два коров?

— Нет у меня голов! Я с секретным предписанием из Тифлиса.

— Генерал сердис будет! — буркнул черкес. — Клади шашка и другой ружо на стол.

В зале ожидания стоял стол. На нем лежало оружие тех, кто прошел к генералу вперед меня. Я не стал спорить и выложил весь свой арсенал — шашку, кинжал, револьвер. Два ружья — английское, подаренное в Абхазии, и черкесское от собратьев по вольному обществу — прислонил к стене. Дождался, пока выйдут посетители. Когда меня позвали, размотал башлык и шагнул в гостиную.

Она, к моему удивлению, была увешана клетками с канарейками. Засс как раз менял в одной из них воду.

Совсем не богатырь, как его многие рисовали. Напротив, среднего роста, с бледным лицом и наряженный в черкеску. Взгляд сразу концентрировался на его длинных пшеничных усах до плеч, высоком лбе и заметной хромоте. Он производил впечатление вспыльчивого сильного человека с проницательным взором воспалённых болезненных красных глаз и живым веселым характером. И совсем не такого страшного, как я себе представлял.

— Ну, здравствуй, гость желанный! — приветствовал меня генерал-майор, как только я представился и передал все письма из Тифлиса. — Наслышан-наслышан про твои успехи. Считаю, обошли тебя с наградой. Прочитал в газете про Станислава, а следовало к Владимиру 4-й степени тебя представить! И Вельяминов тебя хвалил. Сказал, что ему твои записки про долину Пшады очень пригодятся в этом году.

— Благодарю вас, Ваше Высокопревосходительство!

— Значит, теперь Торнау? Таковы твои планы? — пытливо вглядываясь в меня, спросил генерал.

— Не вижу иного пути! Из-за меня поручик пострадал!

— Ты ври да не завирайся. Уверен, весь Корпус меня назначил ответчиком! Можешь не отвечать, — он сердито махнул рукой. — Кругом — одни завистники! Головы на шестах им не по нраву… Кабы всякому по нраву, так бы и царства небесного не надо. Здесь не рай земной. Пусть лучше матери черкесские моим именем пугают своих детей. Так нам Алексей Петрович заповедовал: «Дрожи, Кавказ! Идет Ермолов!» А как по-другому? Вот рапортички! — генерал указал на стол, заваленный бумагами. — Дня не проходит, чтобы мне не донесли: мельника зарубили, детей увезли за реку; женщин в поле схватили; отогнали скот у ногайцев; разорили хутор. Черкесы своим молодечеством у меня в печенках сидят! Далеко я их в горы от Кубани подвинул — все равно воровать едут и едут!

Генерал вскочил из-за стола, за которым мы сидели, и подскочил к клетке с канарейкой. Покачал ее слегка, успокаиваясь. Подсыпал корму.

— Придумали гадость, что я и в смерти Джамбулата повинен. Он, если хочешь знать, моим кунаком был!

— Я был на съезде черкесских вождей, когда Болотоко хотел их на мирный путь наставить. Ему помешало ваше нападение на абадзехов.

Засс фыркнул в свои могучие усы:

— То мы с Джамбулатом вместе придумали. Коли он всем сказал, хватит воевать, многие его послушали бы? А так я врезал им от души. Остудил горячие головы.

Мне объяснение генерала показалось притянутым за уши. Но не мне ему на это указывать. Спросил про проводников-предателей, которые взяли Торнау в плен.

—Чертовы кабардинцы! — зашипел Засс. — Аслан-бек, Тамбиев и Джансеид. Запомни эти имена! Не успокоюсь, пока их головы не будут красоваться на крепостном валу. Хотел одним выстрелом двух зайцев убить. И Торнау дать людей вне подозрений у горцев, и кабардинцев к себе привязать. А вышло как вышло. Теперь, поди, торжествуют: самого шайтана на белом коне обхитрили! Наверное, кто-то им проболтался, что Торнау из богатой семьи! Требуют за его свободу немыслимую сумму. То им пять четвериков серебра подавай, то золота по весу пленника[2].

— Я слышал, Федор Федорович отказался от выкупа. Остается лишь глубокий поиск. И я примерно представляю район, где он может быть.

Генерал возбужденно кинулся к секретеру. Принес карту. Расстелил на столе.

— Показывай! — приказал.

Я нашел приблизительное место, где видел Торнау и объяснил обстоятельства этой встречи.

— Ерунда! — отмахнулся Засс. — Наверняка, он сбежал и попался. Пытался прокрасться в Абхазию или к медовеевцам, где у него кунаки. Держат его куда севернее, чем там, где ты его увидел. Как я и думал, у абадзехов. Вот же подлый народ! Клялись мне, что ничего про Торнау не знают! Каждый год в конце весны приезжают и толкуют о мире. И каждый раз какой-то вопрос требует согласования со старейшинами, оставшимися в аулах. Будут время тянуть до осени. Наивным простачком меня считают. Неделю назад опять заявились. Я им прямо сказал: хотите урожай собрать, отдайте Торнау. Обещали: привезем тебе, генерал-шайтан, наше решение через неделю. Знаю я их игры. Но ведь в этом игру можно и вдвоем поиграть?

Засс ощерился так страшно, что мигом исчез добродушный весельчак, любитель канареек. Ему на смену пришел тот, кто хвалился своей коллекцией голов на крепостном валу. Если б не усы — вылитый Бахадур!

— Я примерно догадываюсь, где они Федора могут держать. Глубоко забрались в горы. Есть там два подходящих аула… Ну да ничего! Давно хотел провести глубокий рейд. Ночевать будем в балках. Днем пойдем с передовым охранением. Свалимся черкесам на голову. Пойдет потеха! С нами рискнёшь отправиться?

— У меня от начальства другое указание. Найти Карамурзина и с ним отправиться выручать Торнау. Где его искать?

— Тембулата? А кто ж его знает? Может, на этом берегу. А может, на том. Села ногайские и там, и там стоят. И Карамурзин может быть — и там, и тут.

Генерал, который знает, сколько комаров прихлопнули в кунацкой в дальнем ауле, говорит мне, кто его знает… И Станиславского не стану поминать — не верю! Выходит, мечтает Засс лично освободить Торнау. Не желает славой делиться. Ох, и охоч до нее кордонный начальник! Не наделало бы делов Его Высокопревосходительство!

— Можно мне в аул Карамурзина съездить? Который на правом берегу.

— Почто тебе лишний раз лицом мелькать? Прикажу ногайцам, чтобы все разузнали. Посидишь пока в комнате подальше от моего дома. Я тебя на постой устрою! — гостеприимно пообещал старый пройдоха. — Хадилька! Ходи сюдой!

Черкес вбежал в комнату и замер, преданно глядя на хозяина.

— Зови ко мне хорунжего Атарщикова[3]!

Карим-Хадиль в секунду исчез.

Мы ждали молча. Каждый думал о своем. Я — о том, как обойти всесильного на Линии генерала.

В гостиную вбежал молодой хорунжий.

— Вот какое дело к тебе, Георгий! Устрой у себя в комнате прапорщика Варваци. Нужно, чтобы он нашим «мирным» на глаза не попался. Уловил суть⁈

… Атарщиков уловил. Еще как уловил! Неделю я куковал в одиночестве в небольшой комнате Георгия. Пялился на стену с развешенным по черкесской моде оружием на стене. Мягкое «тюремное» заключение скрашивали лишь рассказы моего хозяина.

Хорунжий чаще заявлялся под утро и не всегда столь позднее возвращение объяснялось интересами службы. 30-летнего казака не меньше походов за Кубань и погони за черкесскими партиями волновали посиделки со станичными девчатами. Об этом он мог рассказывать часами.

— Соберутся на поляне за станицей и стар, и млад, — взахлеб рассказывал он, — и давай хороводы водить до утра. Не старушки, конечно. Девушки и молодые замужние казачки. Все в атласных бешметах, обшитых галунами. Груди обвешаны в несколько рядов разноцветными бусами и ожерельями из золотых и серебряных монет. Если не хороводятся, сидят, семки лузгают. А то и чихирем разговляются. Подмигнешь одной с коня. Она на твое стремя встанет и на полном скаку стакан вина употребит. Вези ее в рощу!

Он радостно засмеялся. Видимо, не одну казачку так увозил.

— Неужто и девушек? — удивился я в очередной раз свободе местных нравов.

— А то! — приосанился Георгий.

— И отцы с дрекольем за тобой не погнались?

— С чего бы? Если побочин у девушки человек достаточный, можно и отцу извлечь хорошую поживу!

— А староверы как на это смотрят?

— А что им косо смотреть?[4] Сами живут во грехе! Никто ж не венчан! В Прочноокопской станице, почитай, все поголовно беглопоповцы.

Я удивленно покрутил головой. Перевел разговор на Засса. Про любимого начальника хорунжий рассказывал еще увлеченнее, чем о своих любовных похождениях.

— Молимся мы на генерала. До него как было? В поля под охраной выезжали. Ныне же лепота! Куда спокойнее стало на Кубани.

— Выходит, любят генерала?

— Когда загонит казачков в походе, ругаются: хромой бес. А Засс возьми и спроси: «я вас, братцы, кажется, чересчур приморил? Что же делать: вы видите сами, куда проклятый черкес забрался жить!» Люди ему отвечают: «Нам не привыкать хаживать. С вами мы никогда не чувствуем усталости».

— В чем же его секрет?

— Быстрота и натиск. Засада. Дурит горцев, как хочет. Что только не выдумает! — Георгий стал подсчитывать, загибая пальцы. — По своей наружности, характеру, складу ума, находчивости, решительности, умению внушить к себе уважение и страх в горцах, любовь казаков и солдат, он рожден для партизанской боевой жизни!

Показал мне семь пальцев. Ох, непрост хорунжий! Вроде, из простых казаков, а рассуждает… как большой генерал!

Но мне его рассуждения быстро приелись. То один случай расскажет, то другой. А время идет! А новостей от Засса нет и нет! Решил я, что ждать у моря погоды Зелим-бею не к лицу. Нужно брать дело в свои руки. Дождался отбытия Атарщикова на службу и был таков. Чтобы запутать следы, взял с собой лишь кинжал, шашку и черкесскую винтовку. Револьвер и английское ружье оставил на стене. Пусть хорунжий подумает, что на охоту поехал. Но мне сейчас не до зайцев. Пора наведаться в карамурзинский аул.

[1] Станица Сенгилеевская была основана переселенцами-однодворцами. В казаки их перевели лишь в 1832 г. «Славное дело» вышло 1 ноября 1848 г. Большая партия абадзехов из лучших наездников напала на станицу. Женщины и дети укрылись в церковной ограде. Подоспевшие казаки вместе с местными жителями разгромили наезд и захватили много дорогого оружия и лошадей. Потери противника составили более 300 человек.

[2] Четверик — мера объема, а не веса. Примерно 26 л. Сколько в 130 литрах серебра судить не беремся. Есть сомнительная версия, что 20 кг.

[3] Георгий Семенович Атарщиков начал службу в 1831 г. простым казаком. Завершил — генерал-майором в Петербурге. Первый генерал из кубанских казаков. Оставил небольшие воспоминания о Г. Х. Зассе.

[4] В 1845 году в Прочный Окоп приехал только назначенный наместник М. М. Воронцов. Его встречали две группы стариков. «Вы что за люди?» — спросил. «Мы не люди, мы псы. Не венчанные живем» — ответила одна группа. Известный своим либерализмом наместник взял да разрешил церковь. Служил какой-то беглый поп. Что тут началось! Со всей России правдами и неправдами в Прочный Окоп устремились раскольники. С большим трудом и едва избежав большой крови, местным властям удалось церковь закрыть.

Дорогие читатели, напоминаем: нам не хватает ваших лайков и добавлений в библиотеку!

Глава 7

Последний набег сезона

Правый высокий берег Кубани густо порос лесом и кустарником, создав тем сложности казачьей страже. Горцы приспособились ночью переплывать Кубань или переходить по бродам, прятаться среди деревьях или в балках, а в сумерки выходить на разбой.

Чтобы им противодействовать, правительство лет десять назад расселило по низкому левому берегу ногайские семьи. Но потомки Золотой Орды союзниками оказались ненадежными. Оказавшись между молотом и наковальней, они пытались услужить и нашим, и вашим. Горцев пропускали, но активно доносили тому же Зассу.

Потому казакам следовало быть настороже. По всей Кубани через каждые семь верст стояли пикеты — примитивные укрепления в виде рва, земляных валов, обсаженных колючкой, с несколькими древними пушками на тур-бастионах по углам. Обычно на посту помещались 50–100 казаков. Коней держали отдельно, оседланными и стреноженными, под присмотром табунного часового.

У поста помещалась дозорная вышка под камышовой крышей и «казачий телеграф» — высокий шест с перекладиной, к которой крепились большие шары, сплетённые из ивняка. В случае тревоги их поднимали вверх. В ночное время «семафорили», поджигая смоляные бочки на длинной жерди, обмотанные соломой и прозываемые «фигуры».

Между постами устраивали пикеты — круглой формы двойные изгороди, забитые землей и способные укрыть с десяток дозорных от пуль противника. В жаркое время казаки сооружали для себя «холодок» — неказистый шалаш, в котором можно было только лежать.

Я досконально ознакомился с нехитрой системой организации кордонной службы, ибо меня тормозили на каждом посту и даже на отдельных пикетах. Расспрашивали, провожали удивленным взглядом и даже пытались задержать до приезда «пана»-начальника. Один сообразительный урядник посоветовал не выпендриваться и присоединиться к большому отряду.

— Ходу прибавьте, ваше благородие, и догоните полусотню хорунжего Косякина. Они в резерв на баталпашинское отделение едуть. Вам кудой надоть?

— До аула Карамурзина. Не слыхали, где ногайский князь? На месте ли?

— Не могим знать, Вашбродь! — развел руками постовой урядник.

Я поторопил коня и вскоре увидел столб пыли. Полусотня шла на рысях.

Догнал, подбадривая коня окриком. Поравнялся с задними рядами. Казаки с удивлением смотрели на мою голову, замотанную в башлык. По теплому времени свои башлыки они оставили в казармах. Но решили, что я так от пыли спасаюсь.

Поравнялся с хорунжим. Представился. Казачий офицер не возражал против моего общества. Даже обрадовался, что есть с кем лясы поточить.

Первым делом расспросил его о Карамурзине и его ауле. Хорунжий сильно удивился.

— Это вам к Барсуковской станице нужно. Но что вам у ногайцев делать? Там грязь непролазная и воняет, не приведи господи! Кочевой же народ. Не привыкли к оседлой жизни. Одна кибитка князя что-то приличное из себя представляет. Да и вряд ли что узнаете. Разумеете по-ногайски?

— Только по-турецки.

— Может, и есть кто из татар. Хотя — сомнительно. Мужчины отарами заняты или покосом.

— Не сеют?

— Куда там! Скотоводы! — Косякин махнул рукой в сторону левого берега, где паслись многочисленные отары. — Ваш князь может и там быть. Только как вы его найдете?

Сотни кибиток усеивали равнину левобережья, теряясь в далеких лесных предгорьях. Десятки пастухов и путников сновали между аулами. Плетеные коши, загородки для овец, сменялись садами и полями мирных черкесов. Или мирными притворявшихся.

И проплешинами от сгоревших аулов. Засс безжалостной рукой отодвинул абадзехов дальше в горы и стал полновластным хозяином на много верст вокруг Прочного Окопа. И явно не горел желанием помочь мне найти князя Тембулата. Так что выход оставался один: ехать, несмотря ни на что, в карамурзинский аул.

Весь юмор ситуации заключался в том, что это селение находилось всего в нескольких верстах от поворота на Ставрополь в предгорьях. Больше недели назад я проехал мимо, не подозревая, что нужный мне аул куда ближе Прочного Окопа. Подчинился приказу и поехал к Зассу. А теперь тайком возвращался обратно с неясной перспективой. Но недаром говорят: под лежачий камень вода не течет! Без Карамурзина я Торнау не отыщу. Нужно будет — и на левый берег рвану.

— А что горцы за рекой? Балуют? — поинтересовался я.

— Мирные! — презрительно скривился хорунжий. — По мне, так лучше были бы немирными!

— Почему же?

— От них вреда больше, чем пользы! Во-первых, балуют! Что у нас, что у соседей. А нам их или карать, или защищать. Нелегкая работенка у местного пристава. А, во-вторых, немирных горцев пропускают на наш берег, а нам сообщают разные небылицы. Как генерал разбирается в потоках лжи, остается лишь догадываться. Ждем не дождемся, когда лето настанет.

—?

— Кубань станет неистовой. Броды исчезнут. Набеги прекратятся. Горцы лишь весной и осенью разбойничают крупными партиями.

— Сезон охоты?

— Можно и так сказать. Хотя безлошадные круглый год шастают. Они называют себя «психадзе».

— Психами? На голову больными⁈ — не на шутку удивился я.

Хорунжий рассмеялся.

— Про психов не слышал! А головой они точно скорбные. Круглый год с голодухи лезут к нам мелкими партиями и не брезгают никакой добычей. «Психадзе» переводится, как стая водных псов. Они бурдюки надувают, цепляют на себя за лямки и плывут. А серьезные набеги по большой воде не ходят. Хеджреты — вожди в кольчугах и панцирях — ведут крупные отряды. Им не только добыча нужна, но и слава. А, стало быть, нужно не забывать о возможности отступления. Какая в том честь, коли весь отряд на нашем берегу оставишь? Горцы говорят: кожа убитого хеджрета ни на что не годна, но когти этого зверя дорогого стоят!

— Вы, наверное, с таких «когтей» хороший навар имеете?

— А как без этого прожить⁈ Годового жалования — всего 16 рублей ассигнациями. А обмундировка при производстве — 350, да за лошадь — 250. Без баранты и добычи пропадай, офицер! Эх, сказался бы в юношах неграмотным, был бы урядником! А все тятя! Приспичило ему меня в Ставрополь отдать в гимназию!

— То-то я смотрю, у вас речь грамотная.

Хорунжий наклонился ко мне и тихо сказал, ясно показав, что школа с ним до конца не справилась:

— Мечта у меня есть! Хочу кольчугу захватить Джамбулата Болотокова. Доспех тот прозывается «шакшар». По легенде, принадлежал халифу Али, зятю Магомета. За кольчугу ту было заплачено 30 душ обоего пола. Сверх того, говорят, что будто бы тот, кто выстрелит в воина, одетого в шакшар, умрет тяжкою, продолжительною болезнью. Нужно лишь прокричать пред сражением трижды, что на тебе заветный панцирь, — Косякин перекрестился по-старообрядчески. — И еще бают. Нельзя его выкрасть. Один уздень попытался, да шакшар от него сбежал!

Он мечтательно улыбнулся. Оглянулся на свою полусотню. Оценил состояние лошадей. Отдал приказ сбавить ход и запевать песню. Казаки встрепенулись. Затянули бодро.

Из-за леса, из-за гор, из-за щелей

Едет сотня казаков-лихачей!

Э-эй, говорят, едет сотня казаков-лихачей!

Попереди командир наш молодой,

Ведет сотню казаков за собой!

Э-эй, говорят! Ведёт сотню казаков за собой!

За мной, братцы, не робей, не робей,

На засеки поспешай поскорей.

Э-эй, говорят! На засеках поспешай поскорей!

На засеках мы стояли, как стена,

Пуля сыпалась, жужжала, как пчела.

Э-эй, говорят! Пуля сыпалась, жужжала, как пчела!

Пуля сыпалась, жужжала, как пчела.

Молодого сотника ранила.

Э-эй, говорят! Молодого сотника ранила!

Молодого сотника ранила,

В поле алыми цветами расцвела.

Э-эй, говорят! В поле алыми цветами расцвела…

Стоило казакам запеть, трое, соскочив с лошадей, выбежали вперед. Двое стали отплясывать гопака, а третий — нечто вроде лезгинки[1].

Вся троица была наряжена в разномастные черкески, как и вся полусотня[2]. Лишь погоны, сапоги да русская плясовая выдавали в них казаков. И, конечно, громкая песня, согнавшая с ближайших холмов притомившуюся на жаре степную птицу.

Далекий пушечный выстрел прервал веселье. Хорунжий тревожно приподнялся на стременах. Махнул рукой повелительно. Полусотня устремилась к ближайшей, господствующей над местностью, возвышенности.

Взлетели на холм, напоминающий очертаниями древний курган. Косякин внимательно оглядывался по сторонам.

— Худо дело! Набег! Средь бела дня! Значит, что-то серьезное затеяли. Решили напоследок перед половодьем проверить нас на крепость. Понять бы, куда выдвигаться?

К хорунжему придвинулись опытные бойцы лет под сорок. Затеяли бодрое обсуждение.

— Прапорщик! Есть какие-то мысли? — обратился ко мне Косякин.

— Я новичок на Линии. Располагайте моей винтовкой, но толковых советов не ждите. Что вас смущает?

— Горцы обычно раздергивают Линию, если идут в набег крупным отрядом. Нападают в разных местах, чтобы мы коней заморили. А потом крупной партией идут на прорыв. Они так в прошлом году отрядом в полторы тысячи сабель до Кисловодска доскакали!

— А что Засс?

— Если лазутчики не обманут, встретит на нужной переправе главные силы. А если прорвутся, догонять не станет.

— Вот так, за здорово живешь, отдаст станицы на разграбление?

— Тактика у него такая. Ставит заслон с засадой на путях отступления. И бьет насмерть. Как ни грустно сознавать, выходит эффективнее преследования.

— А люди?

— Тут кому как повезет. Кого отобьем, кого выкупим. А кто и с жизнью простится или в рабах у черкесов жизнь закончит.

Я не стал умничать. Понял, что хорунжему куда ближе эта трагедия. Быть может, именно сейчас гибнет девчонка, с которой он целовался на Пасху в укромном уголке. Или срубят горцы его дальнего родственника из хутора, на беду попавшегося на пути хищнической партии.

— Шукать треба, — негромко предложил седоусый казак, нервно сминая в кулаке мозолистыми пальцами одной руки клочковатую бороду, а другой указывая направление.

За холмами в километре от реки взвилось пыльное облако, разрастаясь.

— Сколько же их? — ахнул кто-то за спиной.

— Сколько не есть, все наши! — весело откликнулся Косякин. — Ружья, пистолеты проверяем и погнали. Идем скрытно, держимся за холмами.

Полусотня рванула вниз в ложбину между возвышенностями, стараясь держаться травы, чтобы не выдать себя пылевым столбом. Лошади попадали в скрытые ямы и норы степных грызунов, спотыкались. Казаки летели наземь, вскакивали, чертыхаясь. Снова садились в седло и догоняли отряд. Не везло тем, кого снова сбивали скакавшие следом. Такие пострадавшие держались за бока и серьезно отставали.

Мы неслись параллельным курсом с набеговой партией примерно в полукилометре сзади. Хорунжий не гнал во весь опор. Понимал, что коней заморить в самом начале горячего дня — последнее дело. Выдохшиеся скакуны встанут в ответственный момент, и никакая сила их не сдвинет с места. Разрыв с горцами немного увеличился.

Впереди загремели выстрелы.

— На заслон нарвались! — обернувшись на скаку, радостно крикнул Косякин.

Не угадал. Когда мы добрались до места, откуда стреляли, открылась страшная картина. На проезжей дороге стоял брошенный мирный обоз. Вокруг валялись тела порубленных возниц. Живых не осталось. Как и их оружия, и лошадей в повозках. Горцы смели все подчистую и рванули дальше, забирая вправо.

Мы не остановились. Продолжили преследование. Ветер бил в лицо. Над степью кружили потревоженные птицы. За спиной у реки снова гремели орудия. Набег продолжал переправляться в разных местах, чтобы потом соединиться в условленной точке.

Впереди тоже загрохотала пушка. Раздался слитный залп.

— Теперь точно заслон! Пехота! — проорал мне хорунжий, когда я с ним поравнялся.

Моему кабардинцу надоело плестись в середине колонны, и он пошел в отрыв. Все-таки с его резвостью подкованные «донцы» казаков соперничать не могли. Я не стал его сдерживать. В руках уже было заряженное ружье. Я готов был вступить в бой без колебаний. Мне ли жалеть разбойников, перебравшихся через Кубань, чтобы грабить и убивать!

Боливар легко взлетел на пологий холм и встал, как вкопанный, повинуясь команде.

Внизу большая группа конных черкесов безуспешно пыталась опрокинуть каре пехоты в мундирах тенгинского полка. Мушкетеры в фуражках с красными околышами и перепоясанные крест-накрест белыми ремнями сомкнулись вокруг единственного орудия. Отбивались штыками от наскакивающих всадников. Первый, самый страшный натиск солдаты отразили не без потерь. Но и горцам досталось. Картечь славно прорядила их отряд и сбила наступательный порыв. Теперь эта стая, смешавшись, кружила, подобно волкам, вокруг тенгинцев, выбивая их по одному меткими выстрелами.

Я поправил на лице разметавшиеся хвосты башлыка. Взглянул вопросительно на хорунжего, уже догнавшего меня. Он внимательно смотрел вниз, прикидывая угол атаки. Его не смущало, что горцев было вдвое больше нас вместе с тенгинцами. Обычный расклад при стычках с черкесами.

— Хорош у вас конь, господин прапорщик! Но слегка придержите! Не вырывайтесь вперед, Христом богом прошу!

Он несколько раз медленно взмахнул шашкой над головой[3], гикнул и бросил полусотню в атаку во фланг не заметившему нас противнику. Казаки разворачивались в лаву. Ружья нацелились на врага.

Наш натиск оказался стремителен и беспощаден. Горцы неудачно сманеврировали, подставившись под наш удар. Казаки разряжали ружья и пистолеты почти в упор. Тенгинцы нас поддержали и одной стороной каре выдали дружный залп.

Почти две сотни горцев были опрокинуты, потеряв разом человек двадцать. Распались на мелкие группы. Часть сразу поворотила коней и устремилась обратно к реке. С другой казаки схлестнулись в жаркой сабельной сече. Тенгинцы не растерялись и качнулись вперед, сбивая зазевавшихся штыками на землю.

Я тоже размочил счет. Выстрелом в упор выбил из седла растерявшегося черкеса. Перехватил винтовку и саданул следующего, добив окончательно остатки инкрустации на прикладе. Выскочил из смешавшейся в кучу толпы всадников и прижался к каре под защиту штыков. Стал перезаряжать оружие, крикнув мушкетерам:

— Гей, славяне! Своего не троньте!

Ошалевшие глаза солдат почти вылезали из орбит. Судорожными движениями они тоже перезаряжали ружья, чтобы передать товарищам, стоявшим на линии соприкосновения с рубкой казаков с горцами. Молоденький юнкер, почти мальчик с еле пробивающимися усиками, кричал тонким взволнованным голосом:

— Приготовиться к перестроению в цепь!

Я поднял винтовку и стал выцеливать, в кого выстрелить. Нашел вывалившегося из свалки черкеса и снова нажал спусковой крючок. Мимо! Твою-то мать! С десяти метров! Ну, как же так?

Черкесы, сообразив, что их сейчас если не зарубят, то точно переколят штыками, стали разворачивать коней. Вырывались по двое, по трое и летели вслед за теми, кто оказался посообразительнее. Уносились туда, откуда прискакали. К разгромленному обозу. Хорунжий скомандовал преследование. Казаки подчинились, бросив богатую добычу в распоряжении тенгинцев. Устремились в погоню, оставив после себя на земле не менее 50 тел налетчиков. Я заметил, что по знаку Косякина двое казаков принялись собирать в табун брошенных лошадей и переругиваться с мушкетерами. Те тоже были непрочь получить свою долю.

Мне также удалось наблюдать финал боя. Когда я почти догнал последнего из отступающих, то увидел, что у обоза черкесов уже ждали. Небольшой отряд донцов, заметив отступающих в их сторону врагов, ощетинился пиками и смело бросился навстречу. 20 человек на сотню! Но это сотня была улепетывающей толпой, а не спаянной победой группой. Горцы попытались разминуться с плотным строем несущихся на них казаков. Но не всем повезло.

Удар донцов был страшным. Пики пронзали насквозь или сбивали черкесов на землю. Кому-то, кто мог похвастать навыками джигитовки, удалось спрятаться в последний момент, повиснув на боку лошади. Самом рослому пика ударила в середину груди и разлетелась в щепки. Горца спас панцирь, но его вышибло из седла. Подскочивший следом Косякин шашкой разворотил ему голову и закричал страшным голосом:

— Доспех мой!

Казаки, смешавшись с донцами и потеряв темп, засмеялись, но быстро примолкли. Горцы, увидев смерть товарища, стали поворачивать коней, чтобы побороться за его тело. Не иначе как хорунжий прикончил вождя партии. Снова загрохотали выстрелы, и картина боя скрылась в пороховом дыму.

Когда дым рассеялся, я с удивлением обнаружил, что казаки прижали к телегам приличную группу черкесов. Тем ничего не оставалось делать, как уложить своих коней на землю полукругом, прикрывшись с тыла брошенным возом. Они спрятались за их спинами и приготовились дорого продать свою жизнь.

Радостный Косякин снова отдавал приказы:

— Под пули не лезть! Охватывайте их кольцом! Сейчас тенгинцы подойдут с пушкой и причешут хищников картечью!

Казаки рассредоточились, отъехав от обоза метров на двести. Изредка постреливали в сторону залегших черкесов, не давая им подняться. Весело перекликались, подсчитывая потери. Отряд не досчитался пятерых, но уныния не было. Наоборот, линейцы радовались одержанной победе и предвкушали расправу над попавшимися черкесами.

— Бошки вам посрубаем и генералу отвезем! — кричали раздухарившиеся воины.

— Твой башка мой огород ждет! — крикнул какой-то горец, знаток русского языка.

— Айтека! Ты что ль? — откликнулся один из кубанцев. — Ну, здорова, кунак!

— Здорова, Ваня! Давно не виделись!

— Как жена? Детишки? — казак не забавлялся, кричал абсолютно серьезно, будто встретился с приятелем не на поле боя, а в его кунацкой.

— Карашо, Ваня! Пакшиш тебе шьет! Новый черкеска!

Казаки расслабились — и напрасно. Кунак Вани заговаривал им зубы. Неожиданно для линейцев черкесы заставили коней вскочить, повисли на их боках, почти касаясь земли. Рванули в сторону, где казаков было меньше всего. В мою! Я поднял заряженную винтовку.

[1] Обычай отплясывать впереди воинской колонны был широко распространен в русской армии как в пехотных, так и в кавалерийских частях.

[2] Введение у линейцев единой формы началось лишь с конца 1830-х на Лабинской линии. От них стали требовать покупать у адыгов желтые черкески, пренебрегая слишком тесными армянскими. На черкеске должно было быть по двенадцать газырей справа и слева.

[3] Знак командира, означающий приказ отряду рассыпаться в лаву. Лава — это не сомкнутый строй, как показывают иногда в фильмах, а свободный, рассыпной, в котором казаку важно уметь импровизировать.

Глава 8

Проваленная инфильтрация

Один конь зачем-то решил проскакать в полуметре от меня. Его всадник, зажав в зубах шашку, держался двумя руками за седло. Его ноги волочились по земле. Я без раздумий выстрелил в него почти в упор. Шашка полетела в одну сторону, черкес — в другую. Наповал!

— Хороший выстрел, господин прапорщик! — одобрительно окликнул меня хорунжий. — Коня не зацепили! Он — ваш!

— Мне не нужно. Забирайте все! Только шашку себе возьму, — откликнулся я.

— Любо! Догоняйте! — Косякин повел за собой поредевшую полусотню в погоню.

Я спрыгнул с Боливара. Подобрал с земли шашку. Без всякого смущения снял с мертвого горца простые ножны, крашенные в черный цвет, а не обтянутые красной кожей, как любили черкесы. Шелковый шнур не порвался. Перекинул его через плечо, скинув на мгновение бурку. Подобрал шашку. Взвесил в руке.

Клинок как клинок. Сразу видно по зарубкам на кромке лезвия, его не один раз поили кровью. Вставил его в ножны. Пристроил их поудобнее на боку и расправил бурку так, чтобы она не мешала выхватить шашку. Чапаев, блин! Бурка, шашка, три картошки. Вот только и картофеля тут нет. И бурка коротковата в сравнении с той, что была в фильме на знаменитом комдиве. Оседлал коня и помчался вдогонку за отрядом без ненужных понтов, вроде вытянутой вперед сабли. Так никто не скачет в атаку. Шашку у плеча держат вертикально, чтобы соседа не зацепить ненароком, если ружья разряжены.

Казаки продолжали преследование. Черкесская партия уходила.

Но не всем из нее повезло. Кто-то, раненый, не мог держать высокий темп. У кого-то пуля-дура зацепила коня. Группа из десяти горцев постепенно смещалась в сторону в направлении брошенного казачьего пикета. Пока основная часть отряда с шумом и брызгами залетала в воду, чтобы переправиться на спасительный левый берег, отставшие в последнюю минуту соскочили с коней и забежали за плетневую укрепленную изгородь. Если бы они промедлили хоть минуту, их бы окружили линейцы. Исход такой схватки был заранее предопределен.

Казаки отпрянули. Снова застучали выстрелы. Пикет огрызался. Громко заржал раненый конь.

Линейцы спешились и отвели лошадей подальше. Залегли. Изредка постреливали, не давая черкесам высунуть голову над забором из ивняка и земли. Пули периодически прочерчивали внутреннее пространство пикета через открытую калитку.

Держась от нее в стороне, черкесы пользовались бойницами. Место для обороны казаки им подготовили неплохое — для себя старались. Но на что запертые в пикете могли рассчитывать? Закончатся патроны и кинутся в шашки на прорыв? Перебьют на мелководье как уток! Или черкесы не сдаются⁈

Я сместился в конец полукольца, которым казаки окружили пикет. Почти к самому берегу, до которого оставалось метров десять. Пристроился в тенечке от дозорной вышки и принялся наблюдать. Впору было запасаться попкорном, если бы все не было так трагично. Передо мной был не экран с вестерном в кинотеатре, а бой со смертельным исходом. Еще не раз за сегодняшний день землю окропят кровушкой.

Лежавший в пяти метрах от меня казак перевязывал рану на шее, воспользовавшись временным затишьем. Крови с нее натекло прилично.

— Что, станичник, чуть головы не лишился? — подначивая, спросил я.

— Надо уметь увэрнуться от сабельного удара… Если не будешь уметь, отрубают голову. Вот када вин шашкой махае так, ты чувствуешь, шо вин тебе щас по шее ударив, ослабь шею, и так — ныкода шашка нэполизэ в тело, свэрху пройдэ, вот натянул так голову, так ослабь — уже шашка нэполизе в тело — рубцы нэ дадуть.

Хорунжий начал кричать черкесам по-русски, а Ваня, кунак Айтека, дублировал на адыгейском языке.

— Предлагаю вам отдать оружие и сдаться. Хотя вы пришли к нам как разбойники, мы сохраним вам жизнь. Надеяться вам не на что!

Ваня громко перевел ответ, чтобы было слышно всем казакам.

— Кричат, что вы тоже приходите к нам как разбойники большой силой. Десятеро на одного и с пушками.

Казаки засмеялись. Десятеро на одного? Или, наоборот, недавно численное преимущество было на стороне черкесов?

— Отдать оружие не можем, — продолжил перевод Ваня. — Позор ляжет на вечные времена на нашу фамилию. Наше оружие берут только с наших трупов. Великий бог Тха отдал нас в ваши руки. Но знайте: за нашу смерть вам объявит канлу все племя Вайа!

Услышав про Вайа, я вздрогнул. Мой кунак, Таузо-ок, тоже был родом из того племени. Что же мне делать⁈

Ваня добавил:

— Их старший предлагает сделку. Назначьте, говорит, ваши условия выкупа. Чтобы вы не сомневались, я оставлю вам аманата — своего младшего сына.

Я собрался с духом и крикнул Косякину.

— Может, и правда выкуп возьмем⁈

Хорунжий мне не ответил. Пока шли переговоры, он с другим казаком хитрым путем подползли к изгороди. Зацепили за колья прихваченные веревки и стали кинжалами подрезать ветки плетня.

Ваня продолжал переговоры, ломая комедию. Что-то выкрикивал. Наверное, вызывал продолжать беседу. Старый черкес смело вышел в ворота. Тут же казацкая пуля поразила его в бедро. Он упал и на четвереньках вполз обратно под защиту стен пикета. Горцы загомонили. Видимо, выкрикивали угрозы или проклятья.

Косякин подал знак казакам. Веревки, привязанные к кольям и к лошадям, натянулись. Участок стены зашатался. Колья треснули. Внешняя часть изгороди частично рухнула. Утрамбованная за ней земля стремительно осыпалась. Теперь черкесов защищал лишь внутренний плетень. Его тут же прошили пули. Внутри пикета закричали раненые. Хорунжий добавил огня, просунув сквозь сплетённые ветки пистолет и в кого-то выстрелив.

Горцы не выдержали. Окровавленные, они выскочили в калитку и попытались добраться до Косякина, чтобы изрубить его шашками. Лихой командир не решился вскочить на ноги. Он, отталкиваясь пятками, отползал вдоль уцелевшей стены. Горцы падали, сраженные пулями. Последнего, уже занесшего свою шашку над хорунжим, снял своим выстрелом я. Мой «фраг» повалился на вскрытый после обвала плетень. Повис на нем, прикрыв частично своим телом тех, кто остался внутри пикета. Косякин помахал мне рукой: мол, спасибо, оценил! Я показал ему большой палец. Хорунжий непонимающе покачал головой и занялся перезарядкой пистолета.

Никто из пикета не бросился забрать оставшиеся на земле тела. Наверное, у горцев совсем было дело плохо. Кто убит, а кто серьезно ранен. Казаки поползли поближе к стене, уже не опасаясь выстрелов из амбразур. Косякин снова сместился к проему в стене, выглядывая, кого угостить свинцом.

Неожиданно я заметил, что из-под плетнёвой ограды выбрался безоружный мальчишка-черкес. Ну, как мальчишка? Юнец лет семнадцати. Наверняка, тот самый, которого предлагали в заложники. Осажденные подкопали узкий лаз, но воспользоваться им смог лишь сын старика из племени Вайа. Он пополз к кустам на берегу. Спрятался и затаился.

Я вскочил на ноги и, пригибаясь, побежал к пикету. Казаки уже были у калитки и стреляли внутрь в разные стороны, чтобы наверняка всех положить. Пленные их не интересовали. Засс щедро платил за головы. Такая награда казаков устраивала больше, чем мифический выкуп, который отнимет высокое начальство.

Подкоп был узким и мелким, но заметным. От него к кустам шла тонкая кровавая полоска. Юнец был ранен, но мог броситься на меня с кинжалом по обычаю горцев. Чтобы этого не допустить, я негромко крикнул по-турецки:

— Таузо-ок из племени Вайа — мой кунак. Знаешь его?

Юнец промолчал, но на меня не кинулся.

Я ударил ногой по плетню, заваливая лаз. Пошел к кустам, загребая ногами пыль и затирая кровавый след. У кустов сбросил бурку на землю и уселся на нее спиной к плетню, лицом — к реке. Только сейчас заметил разрез на бурке. Кто-то пытался меня полоснуть шашкой, а я в пылу драки и не заметил. Бурку рассекло, а тело не пострадало.

— Лежи и не дергайся! Я тебя вытащу! — сказал юнцу тихо, но он услышал.

Кусты не шелохнулись, но оттуда раздался слабый стон.

— По-турецки понимаешь? — спросил уже без надежды.

— Да! — раздался шепот.

Ну, вот! Есть контакт!

— Эй, господин прапорщик! — окликнул меня изнутри пикета Косякин, высунувшись над изгородью. — Живой?

— Живей видали! Но не ранен! Все в порядке!

— Сомлели? Или мандраж бьет? Первый бой?

— Не первый! Увы, далеко не первый…

— Да я так спросил… Видно же, что от хорошей драки не бегёте! Нам выдвигаться пора!

— Я, пожалуй, в Прочный Окоп вернусь.

— Дело, конечно, ваше! Я вам не начальник. Казаков в конвой дать?

— Не нужно! Доберусь как-нибудь! Судя по всему, бой вверх по реке смещается.

Действительно, пушечные выстрелы раздавались в той же стороне, где разместился аул Карамурзина. Мне туда сейчас соваться смысла не было. Хорунжий принял мою логику и спорить не стал. Скомандовал казакам заканчивать со сбором добычи и выдвигаться.

Я встал, оставив бурку на земле, и подошел к изгороди. Косякин оглянулся на меня. Протянул руку над стеной.

— Спасибо, выручили!

— Прощай, хорунжий! Дай бог, свидимся! — я пожал ему руку.

— И вам не хворать, Вашбродь!

Казаки побросали в кучу раздетые обезглавленные тела рядом со входом в пикет. Приторачивали тюки с добычей и завёрнутые в холстину головы к захваченным лошадям. Улов им достался богатый. Но день и сражение еще не закончились. Возможно, на их долю еще выпадет сегодня новая погоня или сшибка с сильным противником, из которой не все вернутся живыми.

Я проводил взглядом уходящие на восток остатки полусотни. Вернулся к кустам. Снова уселся на бурку.

— Можешь вылезать! Казаки уехали.

Юноша выполз из кустов. Зажимал окровавленный бок. Бледный и испуганный, он дрожал, не решаясь задать главный вопрос.

— Все погибли!

Парень, потерявший отца, оказался стойким. Лишь позволил гримасе исказить лицо. От слез удержался. Крепился изо всех сил, как и подобает настоящему черкесу.

— Ты не ответил на мой вопрос о Таузо-оке. И забыл представиться. Меня зовут Зелим-бей.

— Ты тот самый заговоренный? Ух, ты! Я — Цекери Пшикуи-ок.

— Еу! Не твоего ли отца Таузо-ок хотел сделать аталыком своего сына?

Юноша печально кивнул. Уже не сделает. Нет больше старика Пшикуи-ока.

— Давай я перевяжу твои раны!

Цекери послушно стащил с себя черкеску, бешмет и рубашку. Последнюю я порвал на куски разной длины. В левом боку виднелось приличное входное отверстие. Пуля его насквозь не пробила, но была видна под кожей на спине. Я скрутил бумагу с рукояти шашки, поджег ее с помощью кремневого замка винтовки и слегка прокалил на огне нож для мяса. Уложил парня на бурку спиной вверх, предварительно сунув ему в руки клочья его рубахи, чтобы прижал рану. Взрезал кожу и пальцами вытащил пулю. Пшикуи-ок мужественно вытерпел экзекуцию. Кое-как его перевязал.

— Не стоит тебе в воде рану мочить. Может загноиться. Как бы тебя переправить?

— Здесь глубоко. Нужно вверх по течению подняться. Там лошади будет по грудь. Почему ты с русскими, Зелим-бей?

— А ты что тут забыл? Где ваша долина Вайа? У Абина, где Таузо-ок живет?

— Нет! Мы у моря живем. Между Туапсы и Сочей.

Я прикинул: Вайа должна была находится в районе Лазаревского.

— Далеко же вы забрались, чтобы смерть свою найти!

— По побережью ездит англичанин. Якуб-бей. Всех призывает мстить русским.

— Ну, и как? Отомстили? — Пшикуи-ок вздохнул. — Вот вы головы потеряли понапрасну. А завтра русские придут к вам в долину, чтобы отомстить. И не станет племени Вайа.

— Что им делать в нашей долине? Сплошные болота. Только и остается скот пасти и сено заготавливать. Таузо-ок потому и перебрался на Абин.

— Выходит, дела у вас идут неважнецки. И чтоб их поправить, вы пошли в набег?

— Я не знаю. Отец не говорил. Поехали и поехали. Остановились у ногаев. А утром отправились в поход вместе со всеми.

— У ногаев? Не слыхал ли ты про абрека Тембулата Карамурзина? Не встречался ли он вам на том берегу?

— Брата его видел. Краснобородый бешеный Бий. Говорят, он семерых зарезал в припадке ярости, а потом каялся и все имущество свое роздал.

— И где его искать? А еще лучше — Тембулата.

— На Большой Козьме[1] их кибитки стоят.

— Карамурзиных?

— Нет. Ногаев, у которых мы были. Там же и Бия встретили.

— Проводишь меня к ним?

— Если в реке не утону, провожу, — пожал плечами Цекери и охнул от боли.

Я еще плотнее обвязал его торс, чтобы остановить кровь. Подвел своего Боливара. Подсадил юношу в седло, накинув на плечи бурку. Он навалился на шею коня, нисколько не заботясь о красоте посадки. Мне пришлось взять лошадь под уздцы и повести ее шагом. Парню явно становилось все хуже и хуже. Адреналин схлынул и пошёл откат. Его снова начала бить дрожь — куда сильнее, чем когда он вылез из кустов.

Мы медленным шагом двинулись прочь от Прочного Окопа. Для обеих сторон наш вид не мог не внушать подозрений. Но беспокоило меня не это. Я думал об инфильтрации. Есть такой шпионский термин. Означает тайное проникновение на вражескую территорию. В моем случае, на левый берег. Кажется, обстоятельства сложились удачно. Одинокий воин везет раненого младшего брата или товарища. Чем не легенда? Правда, Пшикуи-ок мог меня сдать. Однако юноши во все времена крайне щепетильны в вопросах чести. А черкесские — особенно. Они на ней помешаны в хорошем смысле этого слова! Не сдаст он, уверен, своего спасителя!

Не доходя версты две до ближайшего поста и не встретив казацких «секретов», решили переправляться. В этом месте Кубань делала крутой поворот и распадалась на два узких рукава вокруг лысого песчаного островка. И на высоком берегу имелся удобный спуск к воде. Сюда гоняли скот на водопой с окрестных пастбищ. Вот овцы (или кто там еще) и протоптали натуральный проспект.

Спустились к воде и пошлепали по мелководью. Никто нас не окрикнул. Только вода создала изрядное неудобство. Река уже заметно поднялась. Сначала мне было по колено. Потом по бедра. На середине реки пришлось немного проплыть. Вылез на левый берег весь мокрый. Даже ружье умудрился окунуть. И изгваздал мокрую черкеску, пока пробирался через начавший зацветать камыш.

Сразу поспешил удалиться подальше от реки. Забирал все время правее, по указанию Цекери. Он был слаб, но держался крепко за коня. Бурка его согрела. Даже слегка порозовел.

Левый берег не был безлюден. Мелкими партиями проскакивали неподалеку черкесы, возвращавшиеся с правого берега. Удачливые хвалились притороченной к седлам добычей. Неудачники — ранами, полученными в бою, и потерянными товарищами. Но общее настроение было скорее подавленным. Последний набег весеннего сезона ни богатого хабара, ни славы не принес.

Миновали широкую и плоскую, как бильярдный стол, равнину — овечий рай и усладу ногайцев-пастухов. Вышли к лесной полосе вдоль постепенно мелеющей речки. Уже и не речки вовсе — скорее ручья, которому отчаянно не хватало последнего привета от снежных отрогов Большого Кавказа. Мне в моем мокро-грязном состоянии было откровенно плевать на столь скромную преграду.

Не смог сделать первый шаг в воду. Остановили истошные детские девчачьи крики «мама!» на русском. Оглянулся с недоумением и пошел вдоль берега на страшный зов. Даже Цекери очнулся от дремоты. Отлип от конской шеи и недоуменно завертел головой.

Крики вывели нас на неширокую светлую прогалину с одинокими деревьями и редкими кустами, за которыми угадывался очередной изгиб речушки. Двое черкесов насиловали двух девчонок-полонянок, а третий ждал своей очереди, увлекшись настолько мерзким процессом, что не обратил внимания на наше появление. Девочкам можно было дать от силы лет четырнадцать, судя по их тоненьким ручкам, вцепившимся в мягкую весеннюю траву-мураву, и угловатым коленкам ножек-тростиночек[2].

Меня затопила волна ярости при виде этих ритмично двигающихся белых жоп под аккомпанемент стонущих детских голосков, с истерическим надрывом без устали зовущих маму. Я сразу вошел в то состояние боевого безумия, как случилось на Адлер-мысе. Лишь успел хрипло крикнуть:

— Цекери! Прочь пошел!

Саданул по лошадиному боку что есть силы. Успел поймать своим взглядом, который снова превратился в узкий объектив, готовый уловить малейшие детали, округлившиеся, почти безумные, глаза пацана. Рванул шашку из ножен. В левой руке привычно пристроился нож Бахадура.

— Хей, урум, я тебя знаю! — вскричал черкес, соизволивший наконец обратить на меня внимание.

И тут же захлебнулся в крови. Я промахнулся. Стальная полоска алжирца вонзилась ему не в глаз, как я целил, а в щеку. Как будто я специально придумал превратить его в полу-Джокера. Мой фирменный знак, освященный вольным братством, он вышел случайно.

Раненый черкес застыл в шоке. Стоял и смотрел, как я принялся полосовать шашкой по голым задам насильников. Не плашмя. Острым лезвием! Кровь так и брызнула в разные стороны. И девичьи крики смешались с воплями изуродованных людей.

Им сразу стало не до удовольствия. Замерли, громко вопя, ожидая нового поругания чести.

Чести? У насильников? Я с трудом удержался, чтобы не снести головы гадам!

Боевая ярость постепенно отступала. Я тяжело дышал, с усилием проталкивая воздух в сжавшиеся легкие. Только нашел в себе силы повернуть голову в сторону мерзавца, которого угостил сталью алжирских пиратов. Но того и след простыл.

— Девочки! Бегите к Кубани, — я махнул рукой, показывая направление.

Бесполезно. Девчушки были в шоке. Смотрели на меня, как на демона, отползая от вопящих черкесов и пытаясь прикрыть разодранными подолами свои острые коленки. Одна продолжала завывать на высокой ноте. Вторая ненавидяще смотрела мне в лицо.

Я рано радовался победе. Сквозь кусты проломились лошади. На нас — на девочек, меня и жопных страдальцев — выскочил отряд черкесов. Без принятого среди горцев предварительного трындежа первый же всадник выстрелил в меня из пистолета. Я упал и на мгновение отключился.

Очнулся, когда с меня срывали одежду. Голый Адам, бля, с кровоточащим плечом! Меня прижимали к земле, наступив мне на предплечья ногами, скалившие зубы, абсолютно незнакомые горцы, ловившие кайф от моих страданий. И вопившие, что кровь Болотоко требует отмщения! Гребаные темиргоевцы, вы все же добрались до меня!

— Шайтан вас задери! Ишаком тыканые! — я выкрикивал самые гнусные ругательства.

Тот, кто в меня выстрелил, громко заржал. Я не понял его «курлы-мурлы», но имя Бейзруко уловил.

Чтобы я не мучился от неизвестности, этот мараз объяснил мне по-турецки:

— Мы отрубим твою голову и принесем ее княжне Хаджуко Мансура!

— Тупица! — выплюнул я в лицо своему мучителю, давившему ногой на мою рану в плече. — Мои братья разрежут тебя на куски!

— Пока имя Зелим-бея будет порхать, словно птичка, вестница смерти, меж ущелий, Кавказ будет ликовать!

— Иди на хрен, шакалья блевотина!

— Как скажешь, гяур! — черкес занес свою шашку.

Его остановил полуголый светловолосый «горец», награжденный шрамами на груди, как Георгиевскими крестами. Корча простую русскую рожу в гримасе, с которой его потомки кричали «Вологодский конвой — злой», он знаком показал, что замыслил пытку. Этот чатлах осклабился мне в лицо:

— Урум не боится железа! А огня? Урум боится огня⁈

С этими словами этот мерзавец, этот странный тип, непонятно как затесавшийся в толпу темиргоевцев[3], ткнул мне в бок бумажную свечу. Я закричал от боли.

Я потерял счет своим пыткам. Перебежчик — а кто еще иной? — наслаждался моими страданиями. Никто его не останавливал. Черкесы стояли и смотрели на голое тело, извивавшееся у их ног подобно червяку.

Досмотрелись!

Никто не отменял кавалерию из-за холмов! Неожиданно для всех на группу моих палачей налетел отряд казаков. Кровь — не моя — брызнула во все стороны! Полетели руки-ноги-головы в свободное плавание по безымянной речке, у которой обычно паслись ногайские овцы. Побежали в разные стороны «герои вчерашних дней», только что наслаждавшиеся моими муками. Грохнулся оземь мой палач, разваленный страшным ударом шашки.

— Прапорщик! — безошибочно узнал меня невесть откуда взявшийся хорунжий Косякин. — Носилки господину офицеру! — скомандовал он, игнорируя тот факт, что офицер был наг, бос и весь в крови.

— Девочек! Девочек, не забудьте! — крикнул я, отключаясь.

… Следующее мое пробуждение вышло просто ужасным. Вокруг меня кипел бой. Казаки вертелись в седлах, отбивая удары рассвирепевших черкесов. Казалось, сама земля кипела под ногами линейцев. Черкесы бросались на них, будто белены объевшись, ни Бога, ни черта не боясь.

Вокруг моих носилок встали, чтобы биться за доступ к моему телу, притомившиеся, но еще крепкие и полные решимости воины-старики. Сразу было видно, что эти дядьки за здорово живешь жизнь свою не отдадут. Но горцев было слишком много. Набежавшей толпой они смяли заслон из старых казаков. Принялись меня рубить своими шашками и кинжалами. Я только успел соскользнуть с носилок.

Вспомнил советы старого вояки. Втянул голову в плечи. Расслабил мышцы. Мне оставалось лишь ощущать, как холодная сталь рассекала моё тело.

[1] Многие думают, что название реки произошло от русских, но это не так. Козма означает по-ногайски вскопанное (место).

[2] Во избежание обвинений в столь гнусной выдумке сошлемся на источник. История о насилии над пленными детьми упомянута в книге Е. Хмар-Дабанова (Е. П. Лачиновой) «Проделки на Кавказе». Книга непростая. Военный министр граф А. И. Чернышев, этот злой гений русской армии, о ней написал: что ни строчка — все правда. И распорядился запретить. Книгу изъяли. Причастных к ее печати наказали. Автора, генеральшу Лачинову, поместили под надзор полиции.

[3] В горах жили не только русские рабы. Хватало и ренегатов, воевавших на стороне горцев. В документах встречается имя сотника Атарщикова, возглавлявшего самые опасные набеги. Наверное, мерзавец прикрылся именем будущего генерала от кубанских казаков.

Глава 9

Кубанский пациент

«Мы умираем».

«Откуда эта фраза? Что за идиотский вопрос⁈ Можно привести тысячи названий книг, фильмов, в которых такая фраза есть. Но мне же она пришла в голову не из тысяч, а из одной книги? Или фильма? Ну, конечно, фильма! Одного из любимейших! „Английский пациент“! По-другому и не могло быть. В моём-то положении кубанского пациента! Да, не могло!»

…Я пришёл в себя на второй день. Нос уловил острый запах перегара. Вот и очнулся. Обнаружил склонившегося надо мной незнакомого человека, сидевшего рядом с моей кроватью. За ним стоял хорунжий Косякин. Оба внимательно смотрели на меня. Потом неожиданно переглянулись между собой. В глазах Косякина я заметил немалую долю удивления.

«Они что, не ожидали, что я открою глаза⁈ Полагали, что всё, карачун мне пришел?»

— Где я? — пришлось спросить, раз незнакомец и хорунжий продолжали молча смотреть на меня.

Моя способность говорить — скорее, сдавленное сипение — удивила их еще больше.

— У папаши моего в доме. В Прочноокопской, — наконец, произнёс Косякин. — А это, — указал на незнакомца, — лекарь наш.

— Пафнутий Арцыбашев! — представился лекарь.

Вот оно что! Дохтур, значит! Передовые у него, однако, методы. Другие-то доктора — дураки совсем. Чтобы больного привести в чувство, накапают нашатырного спирта на ватку и под нос. А Пафнутий решил, мол, чего зря продукт хороший изводить⁈ Принял внутрь, и ну давай дышать на пациента. А принял столько, что и мертвого может в чувство привести!

— Как? — спросил хорунжего.

— Отбили у черкесов, — доложился Косякин. — Кабы парой минут позже, не лежать тебе здесь сейчас.

— Спасибо! — поблагодарил я его.

— Да, чего там, — пожал он плечами.

Я перевёл взгляд на Арцыбашева.

— Как? — спросил теперь его.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что я его спрашиваю о своём состоянии, ранах и перспективах.

— Прямо скажем — неважнецки!

Я же говорю, передовых методов придерживается Пафнутий. Другой бы утешил, дал надежду. А этот «прямо говорит»! При этом послал на меня очередную волну перегара. Я поморщился. Лекарь внимания не обратил. Продолжил рубить правду-матку!

— Изрезали вас всего! Пожгли! Плечо прострелили навылет. Да это еще полбеды. Пока вас отбивали, пока сюда донесли, вы столько крови потеряли! — уточнять количество не стал, просто махнул рукой.

— Плохи, значит, дела? — не знаю почему, мне было весело наблюдать и слушать Пафнутия.

— Ну, кровь я остановил. Ожоги маслом помазал. Два разреза заштопал, — здесь лекарь изменил своей привычке выкладывать горькую правду пациенту. — Посмотрим. Теперь все от вас зависит.

Понятно. Надеяться на Пафнутия смысла нет. Ну, разве что, кроме своего «нашатырного спирта» и деревянного масла, он может расщедрится ещё и на подорожник.

— Спасибо! — все равно поблагодарил его и закрыл глаза.

Слышал, как Пафнутий встал. Вышел вместе с Косякиным из моего закутка, задернув занавеску. Потом слышал, как наполняется стакан. Не иначе, Пафнутий брал плату за визит. Потом слышал, как он вливает свой гонорар вовнутрь.

— Ну чего? — шепотом спросил Косякин.

— Не жилец! — выдохнув, ответил дохтур, после чего смачно хрустнул соленым огурчиком…

«Я не хочу умереть здесь. Не хочу умереть в пустыне».

Дальше я оказался на своеобразных качелях. Впадал в забытьё. Потом приходил в себя. Причём фаза полета качелей над темной территорией забытья была не в пример длиннее. Было похоже на то, как счастливый папаша качает своего ребенка. Стоит у него в шаге за спиной. Едва качели долетают до отца, он сильно толкает их вперед. Качели летят ввысь. Ребенок смеется. Мне же было не до смеха. Ответственный родитель перекрывал мне дорогу к сознанию.

В те редкие мгновения, когда все-таки просыпался, приходил в себя, мог хоть что-то воспринимать, понимать, чувствовать. Да и просто наблюдать.

…Вот Пафнутий склонился надо мной. Опять перегар. Мажет маслом. Беспрерывно говорит. Я узнаю, что он — поповский сыночек. Закончил Тобольскую семинарию. Затем, (с чего вдруг⁈) подался на курсы Московской медико-хирургической Академии. Туда брали всех желающих, лишь бы грамоте был обучен. Закончил. Назначили на Кавказ.

— Другой бы напустил форсу, — говорит он мне, — перья свои павлиньи распушил, стал бы утверждать, что он великий врачеватель! Так сказать, Авиценна наших дней. А Пафнутий Арцыбашев не таков! Я честно признаюсь, что сознаю ограниченность своих познаний и не могу преодолеть своего пристрастия к вину! И не хочу!

Всё! Качели долетели до родителя. Он посылает их в темноту…

…Вот свистит нагайка, рассекая воздух. Потом опускается на спину жены Косякина. Это «забавляется» его папаша. Старообрядец строгих нравов. Полновластный хозяин дома. Не терпит табака и грязи в доме. Поэтому никто и никогда в доме не закурит. И раз в неделю весь дом вымывается до блеска. Но даже его нагайка и старание женщины ничего не могут поделать с мухами. Летом тут их — тьма. Домочадцы отмахиваются от них. Иногда удачно ловят на лету или прихлопывают руками, тряпками на столе, окнах. А вот я для мух — идеальный жилец. Руки поднять и отмахнуться не в силах. Да и лежу большей частью без чувств. Ползают по мне десятками, ничего не опасаясь. Разве что, Пафнутий отгоняет их, когда «колдует» надо мной. Да еще жена Косякина, Марфа, добрая душа, когда поит меня водой. Но мухи лезут и лезут в мой закуток. Их привлекает мой запах. Гноем воняет сильнее и сильнее.

Смеётся ребёнок. Сейчас папа опять толкнёт качели.

…А вот Атарщиков. Навестил меня в один из дней, счет которым потерян. Притащил мое оружие — револьвер и английское ружье. И коня привел во двор. Сдал хозяину, чтобы присмотрел.

Зол был на меня, но и жалел. Поведал, что Засс на меня страшно ругался. Но признался, что и у генерала ничего не выгорело с набегом на дальние аулы абадзехов.

— До аулов мы скрытно дошли. Как нож в масло, в горы ворвались. Пожгли. Добычу взяли неплохую. Много горцев положили. И обратно вернулись почти без потерь. Да вот беда: не было там Торнау. И пленные молчат. Или не знают, или из вредности…

Я вздохнул.

— Беда!

— Ну, да, — сникая признал Атарщиков. Вдруг ожил. — Рассказать тебе, как мы проскочили? Генерал наш натуральный театр устроил.

Я устало кивнул. Атарщиков, не обращая внимания, на мой бледный вид, продолжил как в чем ни бывало.

— Когда последний набег был — ну, тот, в котором тебе досталось, — генерал прикинулся смертельно раненным. Лежал в своем доме, в темной комнате, и принимал гостей в постели. Со всеми прощался. Просил, чтоб не поминали лихом. Горцы табуном шли поглазеть на умирающего шайтан-генерала. Один раз молоденький офицер чуть нам всю комедию не испортил. Разрыдался — насилу вывели из спальни. В общем, пошел по горам слух, что кончилось Зассово время. Тут-то генерал и ожил. Вскочил на своего любимого белого коня и присоединился к рейду. Свалились на абадзехов лавиной весенней.

Да, уж…Отличился генерал, ничего не скажешь! Как бы его экспедиция не наделала бы худа! А ну как горцы решат на поручике отыграться⁈ А я тут овощем валяюсь и с жизнью прощаюсь. И ругательства Засса мне — до лампочки. Мне теперь, кажется все до лампочки. Качели двинулись в обратном направлении.

Нет! Надо, чтобы они остановились. Это я зря в такой нигилизм впал. Не все мне до лампочки.

— Георгий. Прошу: напиши письмо. Сам не смогу.

— Кому?

— В Тифлис Хан-Гирею. Напиши, что подвел я его. Не смог за Кубань пробраться. И Карамурзина не нашел.

— Да ты никак помирать собрался без всякого театра?

— Худо мне, хорунжий.

— Обожди! Я сейчас писаря полкового приведу.

Атарщиков убежал. Вернулся с писарем. Тот уселся в моих ногах. Записал все под мою диктовку. Дал мне расписаться. Обещал с первой почтой отправить в Грузию.

— Георгий, выполни последнюю просьбу. Как помру, продай моего коня и оружие. Деньги в Тифлис отошли во дворец наместника. Тамаре Саларидзе.

— С ума сошел, Вашбродь?

— Ваш лекарь сказал, что недолго мне осталось.

Атарщиков ничего не ответил. Постоял рядом с постелью. Повздыхал. И был таков. Наверное, снова к девкам побежал.

А я вновь стал не опасен для мух. Идеальный аэродром!

…Вот папаша Косякина по своему обыкновению замахивается нагайкой на Марфу. Бьёт. Не сильно. Больше, наверное, для острастки и по привычке. Но Марфа в этот раз реагирует неожиданно. Оборачивается, смотрит в глаза свёкра и тихим уверенным голосом говорит:

— А хлестанёте своей нагайкой еще раз, тятя, я вам всю бороду клочками повыдёргиваю. Месяц на майдан выйти не сможете, чтобы перед станицей не позориться!

Сказав, идёт ко мне с кружкой воды. Папаша смотрит ей вслед, чуть не задыхается от возмущения и удивления. Потом перебрасывает взгляд на меня. Смотрит с неудовольствием.

— Когда же чёрт возьмёт тебя? — шепчу я, ухмыляясь, предугадывая его желание.

…Всё! На этом мои возвращения в действительность закончились. Ребенок застыл в стоп-кадре. Но только в верхней точке темной территории. Его отцу остаётся только ждать, когда качели двинутся назад.

"— Ты носишь напёрсток?

— Конечно. Глупый, я всегда его ношу. И всегда носила. Я всегда любила тебя".

Здесь я никогда не мог сдержать слёзы. Сколько я не смотрел «Английского пациента», а смотрел я много и много раз, как я не пытался сдержаться, ничего не получалось. Как только Кэтрин заканчивает свою фразу, Алмаши начинает рыдать. И я рыдал вместе с ним. И смотрел так много не из спортивного интереса: удержусь на этот раз или нет? Наоборот, только для того, чтобы поплакать. Всем иногда очень нужно поплакать. Без повода. Просто так. Чтобы потом стало легче.

«Ты знаешь столько языков и вечно не хочешь говорить».

Я не знаю, как меня воспринимали все эти дни домочадцы. Строгий отец, не выпускавший нагайки из рук. Его сын, бравый хорунжий Кубанского казачьего полка. Его невестка, тихая скромная забитая Марфа. Пафнутий Арцыбашев — плохо выученный и вечно пьяный лекарь. Я не приходил в себя. Не хотел видеть кого-либо. Не хотел разговаривать. Не хотел тратить на всё это силы. Я, мало что сознававший и понимающий, тем не менее, с поразительной ясностью отдавал себе отчёт в том, что, если я хочу выжить, мне необходимо все свои имевшиеся в наличии ничтожные жизненные ресурсы скармливать мозгу. Все просто. Если ты застрял в горах, вокруг бушует снежная буря, минус сорок, у тебя нет сил, не смей засыпать! Уже не проснешься. Если случилась авария на станции, вырубился весь свет, и всех вольт-ампер хватит лишь только на то, чтобы горела одна лампочка, значит это должна быть та лампочка, которая осветит тебе развороченную трансформаторную будку и поможет её отремонтировать. Чтобы потом можно было включить свет во всем доме. Мой мозг сейчас был той самой единственной лампочкой, которая должна гореть. Не давать мне уснуть. И он сам выбрал для себя путь своего и моего спасения. С самого начала, когда включил для меня проектор и начал показывать уже в который раз мой любимый фильм. Выдавая мне наизусть многочисленные цитаты из него, которые прежде я не мог бы повторить с такой точностью. Эти цитаты вспыхивали перед моими глазами горящими буквами. Я их читал и бесконечно проговаривал вслух в своем нескончаемом бреду.

"— Обещай, что ты за мной вернешься.

— Обещаю! Я вернусь за тобой. Обещаю. Я тебя не оставлю".

Я цеплялся за жизнь. Я дал слово Тамаре. Я питал мозг тем, что он хотел. Он хотел рыдать, и я вспоминал про наперсток. И у меня получалось. Может, я бредил, но я чувствовал, как рука Марфы вытирала мне слёзы, льющиеся из-под закрытых глаз. Собирала их наперстком. Снова и снова. Не знаю, зачем.

«Каждую ночь я вырезал у себе сердце. Но к утру оно вырастало заново».

Ненавидевший прежде досаждающих мух, я был готов теперь расцеловать каждую, что ползали по моему лицу и по рукам, привлеченные запахом гниющего заживо тела. Их гадкие мелкие лапки теперь представлялись мне руками докторов, охаживающих тебя по щекам, чтобы привести в чувство. Не спать!

"— А я думал, что убью тебя.

— Ты не можешь меня убить. Я давно умер.

— Теперь я не могу тебя убить".

Нет. Не можешь. Никто не может меня убить. Не потому, что я «Горец», убить которого можно только, отрубив голову. А потому, что я единственный, кто может это сделать. Только если я сам лишу себя жизни. Другим не позволено. Никто и ничто не сведет меня в могилу. Ни жестокие раны, ни неумёхи-врачи. Я один. В пустыне. Никого рядом. Так что, мне одному бороться за свою жизнь. А я сразу всем заявил, что «Я не хочу умереть здесь. Не хочу умереть в пустыне».

"— Я еще жив.

— Вот и живите.

— Не надейтесь. Крошечная порция воздуха в моих лёгких с каждым днём все меньше и меньше".

Когда случилось неизбежное — не знаю. Неизбежное — это тот момент, когда моя единственная лампочка стала подмигивать. Лишая на мгновение света, а значит, и последней надежды, весь дом. Мигание это поначалу редкое и короткое по продолжительности, с каждым часом становилось все чаще и уже все длиннее становились моменты полной темноты. Я стонал, хотя хотелось орать, призывая мозг не спать. Стон еще действовал. Раздавался треск дышащей на ладан вольфрамовой нити. Некоторое время лампочка «раздумывала», начинала часто мигать. Словно произносила детскую считалку, в конце которой меня ждало либо «гори, гори ясно», либо, почему-то, «тьма накрыла ненавидимый прокуратором город». Какая-то странная считалка. Совсем не детская. Треск заканчивался. Лампочка загоралась.

«Чтобы не погасло, чтобы не погасло, чтобы не погасло…» — молился измученный мозг.

В ответ на эту молитву неожиданно донёсся трезвый голос Пафнутия:

— Медлить нельзя. За священником нужно бежать. Может, еще успеет отпеть бедолагу!

" — Почитайте мне, ладно? Почитайте мне перед сном."

Нет. Нет. Не нужно священника! Мне еще должны почитать перед сном. Я должен услышать её последние слова. Там были такие красивые слова! Которые впору было бы произнести и мне. И к месту. Мы же с ней в одном и том же положении. Мы оба прощаемся с жизнью. Понимаем, что уже нет надежды на спасение. Смиряемся. И просто хотим прогнать страх. И уйти с достоинством. И говорить в эти минуты о красивом. О любимых.

Ко мне прислушались. Проектор с натугой погнал последние метры плёнки через своё умирающее чрево. Горящие буквы вспыхнули перед глазами.

«— Дорогой мой. Я жду тебя. Как долог день в темноте. Или прошла неделя? Костёр погас. Мне ужасно холодно. Я должна выползти наружу, но там палит солнце. Мы умираем. Мы умираем, обогащенные любовью, путешествиями, всем, что вкусили. Телами, в которые вошли. По которым плыли, как по рекам. Странами, в которых прятались, как в этой мрачной пещере.»

Последняя капля воздуха в лёгких готова была вот-вот схлопнуться. Лампочка этого уже не выдержит. Вольфрамовая нить перегорит, порвется. Повиснет, качаясь. Потом — темнота. И — кому что по вкусу: «Маэстро, урежьте марш!», «Уплочено!», «Дальнейшее — молчание».

Держись! Держись! Там осталось совсем немного! Ты же не хочешь, чтобы тебя освистали? Чтобы последние куски пленки зажевало. Чтобы взорвался недовольный зритель, начал топать ногами и называть тебя сапожником. Покажи мне уже этот фильм до конца! Не смей останавливаться, пока я не услышу её и свои последние слова!

«Мы — истинные страны. А не те, что начертаны на картах. Что носят имена могущественных людей. Я знаю, ты придёшь, и отнесёшь меня во дворец ветров. Это все, чего я хотела. Отправиться в такое место с тобой. С друзьями. На землю без карт. Лампа погасла, и я пишу в темноте».

Вот, спасибо! Теперь я готов. Теперь можно. Осталось всего ничего.

Странно только, что опять жизнь не проносилась перед глазами. Было не до этого. Я злился на себя. Должный успокоить себя словами, что я сделал всё, что мог, я не успокаивал. Мне не нравились эти слова. Оправдание для слабаков. Если бы я сделал всё, что мог, то остался бы в живых! А не ждал бы, что сейчас над моей головой раздастся утробный бас местного батюшки, прокладывающего мне дорогу на Страшный суд. Но более всего я ужасался тому, как поступил с Тамарой. С девушкой, за руку и сердце которой с радостью бы бились тысячи мужчин во все века. Которая досталась мне. Отдалась мне. Поверила в меня. А я…

…А я в этот момент с удивлением обнаружил, что стоп-кадр закончился. Качели пришли в движение. Начали свой обратный полет. Туда, где я на короткие мгновения приходил в сознание. Счастливый папаша уже приготовился их встретить. Потом он обратно запустит качели в небеса. Так что у меня было всего несколько секунд, чтобы напоследок увидеть мир.

Я уже различал громкий топот в доме.

«Видимо, священник! Действительно, бежал, торопился, чтоб успеть. Вон, как тяжело дышит!»

Потом услышал знакомый звук.

«Не может быть! — подумал я. — Брежу. Но очень похоже на предостерегающий гортанный крик Бахадура. Он так всегда кричит, когда хочет напугать. Или чем-то недоволен. Или предупреждает, что лучше у него на пути не стоять!»

— Где он?

«Точно брежу. Это же голос Тамары. Тогда почему говорит на русском языке почти без акцента⁈ Да и как она могла оказаться здесь? Просто хочу её увидеть напоследок. Только и всего».

Раздались торопливые шаги. Рука отдернула занавеску так, что она сорвалась.

«Нет. Не брежу. Тамара!»

Она подбежала ко мне, наклонилась. Стала целовать. Я пытался дышать. Просто набрать воздуха, чтобы произнести хоть слово. Наверное, было похоже на то, что я задыхаюсь. А еще мне хотелось ее оттолкнуть. Чтобы царица не вдыхала ту вонь, которая окутала меня предсмертным нарядом. Но сил пошевелиться не было.

Качели неизбежно приближались к точке возврата. Времени оставалось совсем ничего. И тут я вспомнил второй момент из «Английского пациента» на котором тоже никогда не мог сдержать слёз. Тот, когда Ласло Алмаши пододвигает Ханне ампулы морфия. Чтобы она вколола ему их все. Чтобы он, наконец, умер. И Ханна, рыдая, исполняет его желание.

И я зарыдал. Тамара перестала целовать меня. Посмотрела на меня.

— Только посмей умереть! — сказала строго. — Я убью тебя!

Наконец, я смог набрать воздуха.

— Как же я по тебе соскучился, моя грузинка!

Умереть, конечно, не посмел. Но сознание потерял.

«Ханна, это Флора. Она отвезёт тебя во Флоренцию!»

Глава 10

Нож супротив кнута

— Bonjour, comment vous sentez-vous? Avez-vous bien dormi?

Тихий голос Тамары раздавался над ухом. Я открыл глаза. Вот и она, моя будущая жена. Сидит на стуле возле кровати. В руках у неё тетрадь. Смотрит в неё. Потом поднимает глаза. Старательно повторяет наизусть.

— Bonjour, comment vous sentez-vous? Avez-vous bien dormi?

День. Я в том же закутке. Но занавески нет. Без нее открылось все пространство дома отца Косякина. Принюхался. Нет уже и прежней вони гниющего тела. Я, конечно, еще очень слаб. Но уже точно на пути к выздоровлению.

— Здравствуйте, как вы себя чувствуете? Хорошо ли вам спалось? — Тамара на русском со смешным акцентом повторила французскую фразу.

Опять заглянула в тетрадь. Вздохнула. Начала заново.

— Bonjour, comment vous sentez-vous? Avez-vous bien dormi?

— Je t’aime! — еле проговорил то немногое, что знал на французском.

— Вай мэ! — Тамара испугалась от неожиданности.

Посмотрела на меня. Потом вскочила со стула и выбежала вон.

Я удивился. Вот уж не думал, что признание в любви, пусть и на французском, так подействует на Тому. Услышал топот ног. Закуток в мгновение наполнился людьми. Впереди всех стоял незнакомый мне добродушный бородатый толстячок, небольшого роста и в черкеске. За ним — Тамара. И чуть дальше — Бахадур и хозяин дома.

— Хорошо! Хорошо! — сказал незнакомец на турецком, присаживаясь на кровать.

Начал снимать повязки.

— Меня зовут Чурукай, — представился он. — Я хакким!

Вот оно что! Значит, Пафнутия отправили в отставку. И к гадалке не ходи: Тамариных рук дело. Где она только этого Чурукая нашла?

— На каком я свете?

Чурукай рассмеялся.

— Раз так шутите, значит, на этом.

— Плохи мои дела?

— Были плохи, — согласился Чурукай. — А сейчас ничего. На поправку пошли. Хотя, конечно, повезло вам.

— Повезло⁈

— Да. Из-за того, что так много крови потеряли, воспаление плеча, которое прострелили, не только что не усилилось, но прекратилось на время! Потом снова началось.

— По вашим словам, получается, что слабость, которая меня охватила, она-то и спасла мне жизнь.

— Да.

— Это странно.

— Но верно, — улыбнулся лекарь.

Как раз снял повязки. Внимательно оглядел грудь.

— Рассол готов? — спросил Тамару на русском.

— Марфа! — крикнула Тамара.

— Несу!

Я мало что понимал. Только подумал, что Пафнутию и Чурукаю следовало бы скооперироваться. У одного запасы спирта, у другого — рассол! Не пропали бы!

Не успел я до конца осознать происходящее, как вновь меня загнали в тупик. Глава семейства, явно проявлявший нетерпение все это время, не выдержал.

— Бахадурушка! — обратился он к алжирцу (!). — Ну, чего мы стоим? Только мешаемся! Видишь же, все у твоего друга в порядке! Пойдём, пойдём!

Потом взял Бахадура под локоток и вывел из закутка. Алжирец только успел подмигнуть мне. А Чурукай вздохнул с облегчением, когда он вышел.

Я вопросительно взглянул на Тамару. Она, сдерживая смех, показала мне, что всё объяснит позже. Вошла Марфа, неся в руках тазик с рассолом. Чурукай начал смачивать в них компрессы, которыми стал обкладывать всю грудь.

— Признаков гангрены почти нет. Уже не страшно. Ещё немного полечим рассолом. Потом перейдём на мёд и свежее коровье масло! — объяснял хакким свои действия.

Ну, последние два ингредиента мне уже были знакомы, благодаря Тамаре.

Закончив с компрессами, Чурукай помазал меня ещё какой-то душистой мазью. Остался доволен.

— Тамам! Можете отдыхать.

— Я есть хочу! — неожиданно понял, что зверски проголодался.

— Ну, это не ко мне! — улыбнулся хакким и указал на Тамару. — Это к вашему ангелу-хранителю!

— Что? — спросила Тамара.

— Хочет есть! — рапортовал Чурукай. — Это очень хорошо! Марфа! Я бы тоже перекусил чего-нибудь!

Чурукай вышел из закутка.

— Я сейчас, — сказала Тамара.

Вернулась через несколько минут с подносом. По запаху понял, что Тома не изменяла своим врачебным принципам. Приготовила куриный бульон. Помогла мне усесться на кровати. Начала поить с ложечки.

Я смотрел на неё собачьими глазами, съедая одну ложку за другой. Но моя царица почему-то держалась холодно. Я ждал.

— Когда встанешь, я тебя все равно убью! — наконец высказалась.

— За что⁈

— За что⁈ Сам не догадываешься?

— Нет!

— Коста!

— Всё! Всё! Ладно! Сдаюсь! За то…

— И говори со мной на русском! — приказала Тома.

«Мне же лучше!» — порадовался про себя.

— За то, что не написал тебе письмо! Не сообщил!

Тамаре потребовалось немного времени.

— «Сообщил» что такое? — переспросила.

Я перевёл. Тамара кивнула.

— Извини, любимая.

Тамара смилостивилась.

— А как ты узнала?

Дальше мне потребовалось много сил, чтобы сдерживать смех. Тамара отвечала на смеси двух языков. Выросшие в Грузии знают, как это забавно и по-доброму весело звучит.

— Хан-Гирею спасибо скажи. Пришёл ко мне. Письмо показал. Все рассказал. Бросилась в ноги барону. Дал карету, семерых уланов для сопровождения.

— Фу, ты, ну, ты! Какие мы важные стали! — я рассмеялся. — А кто это ко мне едет? А это моя лягушонка в коробчонке!

Тамара ничего не поняла. А так хотелось выдать: почти родственница хозяина Кавказа не может ездить иначе, как на Мерсе с мигалкой и гаишниками на хвосте!

— Отныне я буду звать тебя: «девушка из дворца»!

Тома улыбнулась. Легонько стукнула ложкой мне по лбу.

— Дурак!

— Молчу, молчу! Что дальше?

— Он же посоветовал мне Чурукая, — тут Тома прыснула. — Мы его похитили на военно-грузинской дороге!

— Что?

— Чурукай… Он, кстати кумык. Мы к нему ночью заявились в комнату на почтовой станции. С постели подняли. Не хотел ехать. Хотел только утром…

— Бахадур? — догадался я.

— Да! Схватил его в охапку. Потащил. А Чурукай только и кричал, чтобы дали хотя бы штаны надеть!

— То-то он так вздохнул, когда хозяин дома увёл его отсюда, — тут я вспомнил. — А, кстати! Почему хозяин с Бахадуром так нежно обращается.

Тамара опять прыснула. Потом приложила палец к губам.

— Тссс. Послушай.

Мы замолчали. Уши стали привыкать к абсолютной тишине. Вот уже стали различать жужжание мух. Дальше стали доноситься звуки со двора. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы, наконец, определить по характеру звука происходящее действие.

— Бахадур ножи метает! И еще свист нагайки слышу.

— Угу, — подтвердила Тамара. – Только не нагайка. Кнут пастуха. Тссс. Слушай. Сейчас обязательно…!

Я даже развернулся ухом в сторону двора. Снова поржал про себя. Про Косякина-старшего. Тот, видимо, свою трудовую карьеру начинал «когда я на поле служил пастухом»…

Боже, я шучу! Значит, выздоравливаю!

— Да, етить твою! — раздался недовольный голос хозяина. — Ох, ты ж шельма, Бахадурушка! Ох, шельма!

— Все равно не понимаю. — улыбнулся я. — Но смешно звучит!

— Хозяин на утро следующего дня увидел, как Бахадур метает ножи. И заявил, что он со своим кнутом ловчее управляется и быстрее. Слово за слово, поспорили…

— «Слово за слово» в применении к Бахадуру уже смешно.

— Так мне пришлось переводить! — улыбнулась Тамара. — Короче. Воткнули они тыкву на забор. Встали рядом на одной линии. И по знаку, кто быстрее тыкву собьёт.

— И, судя по крикам хозяина, Бахадур все время опережает? — улыбнулся я.

— Один к десяти, как мне сказал Бахадур! А хозяин никак не уймётся!

— А они случайно не на деньги играют?

— Нет. Что ты? Хозяин бы уже давно разорился, играй они на деньги.

— Почему? Так долго играют?

— Четвёртый день соревнуются.

Тут-то меня чуть не подбросило на кровати.

— Я что: четыре дня был без сознания⁈

— Да! — грустно усмехнулась Тамара. — И ладно бы без сознания. Ты четыре дня ходил в гости к смерти. Но возвращался. И вернулся, слава Богу!

— Бедная моя девочка! – я поцеловал её руку. — Как же ты все это выдержала?

— Некогда было задумываться! — Тома неожиданно рассмеялась. — И ты — молодец! Слово сдержал!

— Какое?

— Что будешь цепляться за жизнь! И не сделаешь меня «черной розой»! Чурукай мне вчера признался, что он не надеялся, что ты выживешь. Сказал, что это чудо!

— Это ты меня спасла, Тамара. Ты и есть это самое чудо! Уж я-то это знаю!

— Хороший муж! — Тома была польщена. — Наелся?

— Нет! Еще хочу!

— Хороший и голодный муж! — усмехнулась царица.

Пошла за добавкой.

… На всю следующую неделю дом, благодаря моим стараниям, превратился в кухню-столовую, работавшую в круглосуточном режиме. Марфа и Тамара, сменяя друг друга у печи, только успевали варить-жарить-парить разнообразную еду. Одной порции мне не хватало. Добавки просил всегда. Тамара уже покрикивала на меня. Совестила. Угрожала. Предупреждала, что я такими темпами всю станицу оставлю без продуктов. Я принимал жалостливый вид. Говорил, что после потери такого количества крови, сил, мне необходимо все наверстать. Потом натягивал хитрую улыбку на физиономию и говорил, что моё здоровье, крепкие мышцы, в интересах, прежде всего, Тамары. Что она обязательно оценит это, когда мы будем ложиться ночью в кровать. Тамара краснела, называла меня «дураком», прикладывалась пару раз по моей, как она выражалась, «наглой и похотливой морде». Правда, потом начинала улыбаться. И опять предупреждала.

— Хорошо! Я тебя за язык не тянула! Вот только попробуй мне ночью не сделать так хорошо, как ты сейчас хвастаешься и обещаешь! Только попробуй!

Марфа же только смеялась. Тихо нашептывала, чтобы я не беспокоился. Казаки, хоть и жилы известные, но к гостям относятся, как черкесы. И накормят, и напоят, и денег не возьмут. Тем более, что хозяин дома стал относиться к нам, практически, по-отечески. Все заслуга Бахадура. Отчасти и моя, конечно. Я шепнул алжирцу, чтобы он, все-таки, смилостивился, и начал поддаваться. Не проигрывать, ни в коем случае! Но и не выигрывать в пропорции 1:10. Бахадур с улыбкой согласился. И теперь все чаще и чаще двор оглашался радостным криком Косякина-старшего, чей кнут опережал нож алжирца.

Тем более, что их соревнование уже привлекло чуть ли не всю станицу. И совсем не хотелось так откровенно позорить приютившего нас хозяина. Казаки собирались, усаживались на землю вокруг, закуривали. Я садился среди них. Сидел, правда, на стуле. Начинался бой! Всех сразу охватывал азарт. Моё греческое нутро все время подначивало меня открыть тотализатор. Так и подмывало вскочить со стула и заорать: «Делайте ваши ставки, господа!». Понимал, что мог бы прилично заработать. Еле сдерживался. В какие-то моменты кто-то из казаков не выдерживал. Просил хозяина уступить ему очередь перестрелки. Быстро выяснилось, что хозяин лучше всех в станице управлялся кнутом. Его постоянная практика с нагайкой, видимо, прошла не зря. Хотя, на Марфу он руку уже не поднимал. Помнил об её угрозе. А Марфа была единственной станичницей, которая откровенно болела за Бахадура. Явно, конечно, не показывала. Но было видно, как она тихо улыбается, когда хозяин насылал проклятия после проигранного раунда.

Ночи были чудесными. Тамара прямо в одежде ложилась ко мне под бочок. Мы обнимались. И шептались без остановки. Можно было подумать, что не виделись целый год. Я выспрашивал её про первые недели у баронессы. Острый ум, наблюдательность позволил ей узнать много интересного.

— Она, — тут Тома набрала воздуха, — не очень хорошая женщина.

Для грузинки признать такой факт о, практически, благодетельнице, действительно требовало лишней порции воздуха.

— Почему?

— Заносчивая. Часто — грубая. Но знаешь, даже не это плохо.

— А что?

— Она семью свою губит.

— Как она может её погубить⁈

— Барон Розен, её муж, чудесный человек. Добрый, порядочный. Другая бы радовалась. А этой все мало. Помыкает им. Он слова поперёк не может ей сказать.

— Ну, такое часто бывает в семьях, — я улыбнулся. — Я знаю одну такую!

Тамара поняла мой жирный намёк. Ткнула в здоровый бок.

— У нас другое. Я никогда не заставлю тебя ради нашего блага сделать что-нибудь дурное. Пойти против себя, совести.

— А она, значит…?

— Боюсь, что да. С мужем точно не скажу. А вот зятем своим, Дадиани, твоим командиром, она не просто помыкает, а еще и втягивает в разного рода махинации. Уверена!

— Тамара! Ну, откуда ты можешь это знать⁈

— Я не говорю, что знаю. Я вижу. Чувствую. Твой командир нормальный, обычный грузин. Любит, как все, хорошую компанию. Весёлый, добрый. А поговорит с ней, будто зелья дурного напивается. Становится злой. Даже подрагивает. Говорить начинает громко. Вся веселость куда-то девается. Видно, что всё это ему не по нраву. А поделать ничего не может. Вот тебе и наказание за то, что удачно женился!

— То есть она как та старуха, что захотела стать владычицей морской⁈

— Какая старуха?

Тьфу ты! Откуда Томе знать про пушкинскую сказку⁈ Быстро пересказал сюжет.

— Как точно! — восхитилась Тамара. — Вот я и говорю, что она доведет семейство. Останутся у разбитого корыта!

— А дочки их? Не видят, не знают?

— Наверняка и видят, и знают. А только, что могут поделать с этой «владычицей морской»⁈ Знаешь, какое чудо Лидия, жена Дадиани! Такая девушка, такая… — Тамара не находила слов. — Чудо! Мы с ней сдружились, сблизились. Много времени вместе проводим. Языками со мной занимается. И я знаю, что она нам поможет, если я попрошу её.

— Чем она может нам помочь⁈

— Ты дурачком не прикидывайся, маймун! Со свадьбой, с чем ещё? — Тамара еще раз ткнула меня в бок.

— Ааааа!

— Захурма![1] — рассмеялась Тома.

Тут я не выдержал, шлепнул её по попке.

— Хитрая ты лиса! Поняла, что через баронессу будет трудно. Дочку обаяла!

— Даже пальцем не пошевелила! Лидия сама стала со мной общаться. Ей, наверное, не хватает обычных, простых разговоров с подругами.

— Подожди! А её сестры?

— О! Её сестры!

— Что?

— Нормальные подростки. Но Прасковья… Совсем другая. Ей не до разговоров. Сама по себе. Очень набожная. С патриархом тифлисским переписывается, представляешь!

— Хм…

— Угу. А ещё, — тут Тома вообще перешла на еле различимый шёпот, хотя нас никто не мог услышать, — она тайком от матери занимается благотворительностью![2]

— Да, уж! Та еще семейка!

— А я тебе о чём!

— А сама баронесса? Как с тобой?

— Да почти никак! Не до меня ей! Всё с Бахадуром возится. То так его нарядит, то этак! Как какой-нибудь званый вечер, обязательно выводит его к гостям. Хвастается!

— Бедный Бахадур! Как он это всё терпит⁈ Не унизительно ему?

— Наоборот! Смеётся над всеми потом! Дикарями называет!

Мы рассмеялись. Крепче обнялись. Моя слабость не позволяла мне особо долго бодрствовать. Так я и засыпал в объятиях моей грузинки.

В следующую ночь уже Тамара слушала мои рассказы. Как я не пытался смягчить описание боя, все равно она вздрагивала, беспрерывно восклицала, обращаясь к Господу. Еле сдерживала слёзы. Но когда я начал рассказывать про финальный эпизод о насильниках, о пытках, она плакать перестала. Тут же крепко сжала губы. Молча выслушала.

— Ты должен будешь найти тех насильников! — заявила она мне. — Ты их мало наказал!

— Да. Знаю. Сам не успокоюсь, пока не накажу их так, как они того заслуживают!

— Правильно. Мужчинам можно многое простить. Но только не это! — у моей царицы был единственно верный взгляд на «что такое хорошо, и что такое плохо»!

Чурукай, воспользовавшись оказией, на третий день отпросился у Тамары, отправился по своим делам. Тома спросила, когда и нам можно будет трогаться в путь. Кумык посоветовал не торопиться. Неделю целиком отсидеться в Прочноокопской, а уж потом ехать. И строго наказал, чтобы обязательно в Пятигорск. Где мне следовало продолжить лечение на водах, чтобы окончательно восстановиться. Рука не слушалась. Ванны должны были помочь. На том и порешили.

Утром, накануне отъезда, Тома вывела меня во двор. Усадила на стул. Подозвала одного из станичников, который ждал тут же. Станичник подошёл ко мне, на ходу доставая бритву.

— Э! Э! Э! Вы что задумали? — я забеспокоился.

— Молчи, не дёргайся! — приказала Тома. — Бороду будем сбривать!

— Тамара! Ты что⁈ Нельзя мне её сбривать! Мне ещё к горцам нужно!

— Ни к каким горцам ты в ближайшие месяцы не поедешь!

— Сама же говорила про тех насильников!

— Не сейчас! — сказала, как отрезала.

— У меня задание! — пытался я привести железный довод.

— У тебя уже другое задание! Скоро узнаешь! — отвечала мне генерал в юбке. — Начинай, Ефрем!

— Усы не трогать! Государь поженил усы с офицерами[3], — завопил я.

Ефрем лихо и быстро сбрил мне бороду. Усы оставил. Присмотрелся.

— Взаправду тебе чуть голову не снесли! — он указал мне на шрам на шее.

Я ощупал его рукой.

— Говорил же, Тамара, не нужно сбривать! Борода этот шрам прикрывала! Теперь будешь ходить с таким уродом под ручку!

— Ничего! Что-нибудь придумаю! — хитро усмехнулась лиса.

— С головой как? — поинтересовался Ефрем у Тамары.

— Меня спросить не хочешь? — возмутился я.

— Так все одно по-ейному выйдет, — равнодушно ответил брадобрей.

— Нет! — я бился за свой последний бастион.

Ефрем посмотрел на Тамару. Та, улыбнувшись, кивнула головой.

— Как с головой? — не меняя равнодушной интонации, спросил меня Ефрем.

— Налысо!

Ефрем быстро исполнил моё пожелание.

Когда он закончил, я вскочил со стула. Чертыхаясь, начал стряхивать с себя остатки волос. Тут заметил, как Бахадур и хозяин, на время бритья отложившие своё обычное соревнование, в восхищении посмотрели в сторону входной двери дома. Я обернулся.

На пороге стояла Тамара. В одной руке держала новую черную форму Эриванского полка (узнал её сразу по «четверке» на пуговицах), а в другой — сапоги. Под мышкой — «ведерко» с помпоном.

— Надевай! — еле сдерживая переполнявшую её гордость, произнесла моя грузинка.

— Тома, Тома! — покачал я головой.

Слов больше не нашлось. Огляделся. Все вокруг улыбались, понимая, о чем я сейчас думаю. О том, что мне досталась удивительная девушка. Ничего не боялась. Ко всему была готова.

— Прямо здесь? — усмехнулся я.

— А кого ты удивишь? — парировала Тамара. — Не вечно же тебе подштанниками своими кур пугать! Я уже молчу про твой вид, в котором тебя сюда доставили, бесстыдник! Марфа мне все рассказала.

Начал переодеваться. Бахадур помогал, непрестанно цокая. Несмотря на недельное усиленное питание, все равно, прежних кондиций еще не приобрёл. Форма болталась на мне, как на вешалке. И, тем не менее, смотрелась хорошо, судя по восхищенным взглядам окружающих! И шрама на шее не было видно из-за высокого воротника. Вот почему лиса улыбалась! Знала!

Когда я натянул сапоги и выпрямился, хозяин неожиданно с улыбкой, встал в стойку «смирно», отдал мне честь.

— Чего прикажете, Вашбродь?

Пришлось и мне вытянуться, отдать честь, приложив два пальца к «ведру» со смешным помпоном.

— Вольно! — скомандовал.

Тамара подошла. Нежно провела рукой по мундиру.

— Ну, вот! Стал на человека похож! Теперь и обещанное можно тебе выполнить.

— Обещанное? — удивился я.

— Неисправимый тупица! На! Пей быстро! — она вытащила из-за спины маленькую бутылочку.

Ну, конечно! Та самая половина кружки, которую она оставила, прощаясь со мной в Тифлисе. Я беззаботно и счастливо рассмеялся. Открыл бутылочку и выпил.

Все бросились меня поздравлять. Заодно и прощались.

Мне пришлось подождать, пока хозяин вдоволь наобнимается с дружечкой-Бахадурушкой, а Тамара с Марфой. Алжирец после объятий достал два ножа, протянул их хозяину.

— Он дарит свои ножи только тем, кого очень уважает! — сказал я хозяину. — И он благодарит вас за то, что приютили нас.

Кажется, впервые за все время пребывания в его доме, я увидел его растерянным и растроганным.

— Чего там! — произнёс он дрожащим голосом. — Скажи ему, что и он мне люб!

Я перевёл. Бахадур приложил руку к сердцу.

Я пошёл было обняться с Марфой, как у меня за спиной раздался голос.

— Дяденька!

Я обернулся. Застыл. Я уже видел эту девочку. Эти глаза. В последний раз, когда я их видел, они смотрели на меня ненавидящим взглядом. Но теперь — с мольбой и надеждой.

— Это одна из тех девочек? — догадалась Тамара.

— Да.

Девочка подошла ко мне. Неожиданно быстро наклонилась, схватила мою руку, стала целовать.

— Дяденька, возьмите меня с собой. Вы мне жизнь спасли. Век вам буду верна.

— Милая, милая! — я мягко взял её за плечи, оторвал от руки. — Ну, что ты? Все хорошо! Успокойся! Как же я тебя возьму? А родители твои?

— Так нет никого. Сирота я круглая. Погибли все во время набега.

— Что? — спросила обеспокоенная Тамара.

Я перевёл. Тамара подошла к девочке. Обняла её. Заплакала.

— Бедная девочка! Коста, как мы можем? Мы сами без кола, без двора!

И я, и Тамара беспомощно оглянулись.

— У нас останется! — пришла на помощь Марфа. — Мне как раз помощница нужна. Не справляюсь уже! И не спорьте, тятя!

Тятя крякнул, но спорить не стал.

— А и то! Пусть остаётся! Справимся. Да и права Марфа!

Тамара всё поняла без перевода. Бросилась благодарить Марфу и хозяина. Я лихорадочно раздумывал, чем бы одарить его. Подумал сначала об оставшемся «кабардинце». Тут же отказался от этой идеи. Самому очень нужен. Достал английское ружье. Тоже жалко, но ситуация обязывала!

Подошёл к хозяину. Протянул ему ружье. Тот посмотрел на меня удивленно.

— Прости! Больше и не знаю, как отблагодарить! Вы же мне жизнь спасли!

Хозяин, усмехнувшись, отвёл мою руку.

— Не, Коста! Дороже этих подарков, — он показал мне два ножа Бахадура, — я ещё не получал! Да и ты жизнь спас сыну моему! Нету счета между нами! Не был бы он в походе, то же самое бы сказал! Поезжайте с Богом!

[1]Или «Захрума». Слэнг. Это часто грубый ответ на вопрос «ААА?» Выкрикивают надоевшему, с целью отвязаться от него. Применяется обычно как: «Отвали!» «Не приставай!» «Отстань от меня!» Но в данном случае Тамара, безусловно, использует его с ироничным и шутливым подтекстом.

[2] Прасковья Розен впоследствии стала игуменьей Митрофанией. Была замешана в качестве главного фигуранта в громком уголовном деле о подделке векселей и воровстве купеческих состояний для нужд богоугодных заведений. Как говорится, яблочко от яблони недалеко падает. Умные люди считали, что ее мать, Елизавета Дмитриевна, была виновной в несчастьях, постигших семью Розен.

[3] В николаевскую эпоху ношение усов офицерами было обязательным. Офицер терял право на ношение усов, если переходил на гражданскую службу.

Глава 11

Снова Пятигорск

«Как хорошо быть генералом, как хорошо быть генералом, лучше работы я вам, сеньоры, не назову…», — напевал я, издеваясь над Тамарой. Она спрашивала, отчего же хорошо? Я неизменно отвечал:

— Потому шта! А еще лучше быть воспитанницей семьи главного генерала! Ответственности никакой, а почет и уважение — завсегда, пожалуйста!

В моих словах было зерно истины. Ехали мы в Пятигорск в коляске с ветерком и в сопровождении серьезного казачьего конвоя. Лошадей нам меняли без разговоров. На Линии были устроены почтовые станции. Путешественник с приличными документами проблем не имел. Наши бумаги были не просто приличные, а железобетонные. И за подписью барона Розена. И предписание командира Кубанского полка оказывать нам содействие. Красота, а не поездка! Не то что мой марш-бросок до Прочного Окопа!

В станице Барсуковской, пока меняли лошадей, окликнул первых встреченных мною ногайцев. Лица уже не прятал. Вряд ли меня, кто узнает без бороды. Спросил их, знают ли они Тембулата Карамурзина и где его искать? Узкоглазые дети степей в черкесках и с кинжалами что-то бормотали по-своему. Не понять. К ним подходили все новые и новые ногайцы. Подключались к обсуждению. Шум нарастал.

Помог степняк в форме русского офицера. Прапорщик, как и я. Представился:

— Каймурза Беймурзов. Чем вам помочь?

— Ищу Тамбулата Карамурзина.

— На этот берегу князя нет!

— Направляюсь на лечение в Пятигорск. Прошу, если представиться возможность, сообщить ему, что мне нужно с ним встретиться по очень важному делу.

— Я попробую все устроить!

Офицер-ногаец оценил и мой изможденный после ранения вид, и наш конвой. Понял, что непростой я человек. Что-то громко приказал толпившимся рядом с нами ногайцам. Среди них я с удивлением увидел несколько человек в казачьей форме.

— Князю передадут. Долго рассчитываете пробыть в Пятигорске?

— Боюсь, до конца лета.

— Желаю вам скорейшего выздоровления! — любезно простился со мной прапорщик.

Тронулись. Ко мне подъехал один из конвойцев.

— Вы, Вашбродь, на его форму не смотрите! Офицер он не настоящий.

— Как это?

— Да выхлопотал, наверное, себе чин за княжеские корни и услуги, оказанные генералу Зассу. Или толмачем служил. Или проводником.

Я пожал плечами. Мне с этим Каймурзой детей не крестить и в разведку не ходить. Главное, чтобы Карамурзину от меня привет передал.

До Пятигорска добрались за два дня. Дорогой меня прилично растрясло. Выносили меня из коляски на руках. Конвойцы расстарались. Занесли в дом, который Тамара сняла, как только мы заехали в курортный городок. Район не относился к числу фешенебельных. Прямо за заставой начиналась улица, где вдоль заборов сидели кумушки и девки. Зазывали приезжих. Одну из них мы и выбрали. И не пожалели. Домик у нее был чистеньким. Очень опрятным. Хоть и далеко от источников. Поэтому сразу договорились о коляске.

По совету хозяйки Тамара отправилась с визитом к местным докторам. Ее выбор пал на господина Лебединского, главного военного штаб-лекаря. Он осмотрел меня на следующий день. Раны на теле от ударов шашками и кинжалами зажили неплохо. Но рука мне почти не подчинялась. Ее сводила не то судорога, не то она немела из-за поврежденных нервов. Доктор прописал мне Александровские ванны № 1-й.

Скромная купальня была высечена прямо в скале. Через трещины в камне ее заполняла вода 37 градусов. В купальне безбожно воняло серой. От этих испарений покрывалось желтым налетом любое серебро. После получасовой ванны требовалось лечь на лавку и выпить несколько стаканов той же воды. Пот катил градом. И — что самое неприятное– эта минералочка чистила желудок. Да так активно, что через две недели у меня начались обмороки, хотя рука явно оживала.

Тамара кинулась к другим докторам. Кто-то посоветовал ей обратиться к Карлу Христиановичу Рожеру, редкой умнице, пробившемуся своим талантом и бескорыстием. Он внимательно меня выслушал, осмотрел, пощупал руку.

— Три недели сделайте перерыв. Затем станете принимать ванны Сабанеевские. К концу лета забудете о своих ранах. И обязательно совершайте моцион. Не давайте крови застаиваться!

Для вечерних прогулок июльский Пятигорск подходил великолепно. Публика со всех концов России, заполнившая город с середины мая, через два месяца обычно разъезжалась. В основном, в Кисловодск, который тут в шутку прозвали «Кислые». Оставшиеся фанаты спа-курортов, преимущественно, подагрические старички или серьёзно раненые офицеры, гуляли с женами по бульвару, слушали музыку, исполняемую военным оркестром у Николаевских ванн, или уединялись в гроте под белой акацией.

Мы избегали общества, чувствуя себя чужими на этом празднике жизни. Не посещали балы, не играли в бостон и не завязывали знакомств. Я ходил, опираясь на шпагу-трость, которую мне на время выдал Бахадур. Приветствовал офицеров, снимая фуражку. Но и только. Первое время со мной, как это принято на курорте, пытались сблизиться словоохотливые господа или позеры, щеголявшие каждый день в новых черкесках. Мне было смешно смотреть на их кинжалы, напоминающие мечи, или на короткие рукава кавказского костюма, намекавшие на их готовность обнажить при первой возможности оружие. Те офицеры, кто передвигался на костылях, смотрели на этих субчиков с презрением. Меня спасал от подобных типов свирепый вид Бахадура.

Беспокоило одно. Деньги таяли с заметной скоростью. Мы уже прожили все, что Тамара получила от полкового адъютанта Золоторева за абхазских лошадей. 150 рублей для Пятигорска оказались суммой не самой большой.

От финансового краха нас спас приезд князя Дадиани с супругой. Он вырвался из жаркого Тифлиса на три недели. И привез мой орден! Никакого торжественного вручения. Меня с Тамарой приняли в их съемном доме. Князь приколол к моей груди Станислава и вручил мне Статут с дополнениями.

— Тебе, прапорщик, следует понимать, что орден — это не висюлька на твоей груди, а нечто более серьезное. Это сообщество рыцарей! Каждый кавалер найдет в тебе товарища и при нужде примет участие в твоей беде, коли таковая случится! — пафосно объяснил мне князь.

Его супруга, милейшая женщина, устроила в честь моего награждения частный обед. Посуду, вино и блюда доставили из ресторана Найтаки. Грек, прослышав о поводе, прислал от себя корзину шампанского. Было шумно и весело.

Насколько князь показался грубым, заносчивым и надменным при первой встрече, настолько он переменился в домашней обстановке. Он оказался веселым, добродушным и хлебосольным хозяином, как и подобает настоящему грузину. Много шутил и, казалось, дышал полной грудью в отсутствии тещи. Она его явно подавляла.

Лидия Григорьевна не могла похвастать красотой. Но сколько доброты, приветливости и нравственного совершенства было в этой даме! Она унаследовала эти черты у своего отца, о доброте которого ходили легенды. Она деликатно расспрашивала меня о моих ранах. В конце вечера заявила, что не может его просто так закончить.

— Быть может, у вас есть к нам какая-то просьба? — спросила она невинно.

Тут-то я и понял, что лиса-Тамара все заранее подстроила.

— Ваши Сиятельства! Только на вас и уповаем!

— Чем же мы можем помочь? — благосклонно осведомился князь, пребывавший в отменном настроении после хорошего обеда.

Тамара пнула меня под столом ногой. Притворяться, что я не понял, не было смысла.

— Ваше сиятельство! Дайте нам с Тамарой разрешение на брак!

— Ожидаемо! — снисходительно усмехнулся князь в усы. — Что будем делать, жена?

— Конечно же, разрешим!

— Мы сможем сочетаться священными узами брака без разрешения баронессы? — на всякий случай уточнил я.

Княгиня засмеялась:

— Кто же откажет дочери наместника Кавказа и его зятю!

— Так будьте же нам посаженными отцом и матерью! — решил я вконец обнаглеть.

— Именно это я и имела в виду! — снова рассмеялась Лидия Григорьевна. — Благословим вас иконой в отсутствии живых родителей! И брачный сыск пройдет без сучка и задоринки[1].

— Сдается мне, — поддержал ее князь, наконец-то, догадавшись, — что вы все подстроили!

— Мой дорогой! — воскликнула княгиня. — Свадьба — это так прекрасно!

… До дня нашего венчания, которое было назначено уже через неделю после разговора, Тамару я, практически, не видел. Вместе с Лидией они занимались организацией торжества. Все время куда-то убегали по делам. Шептались, хихикали. Я, было, изобразил некую обиду на то, что меня, больного и немощного, забросили. Но Тома в присущей ей жесткой и обаятельной манере пресекла на корню мою робкую попытку.

— Лечись, немощный! — посоветовала мне с улыбкой. Потом пригрозила. — Ты думаешь, я забыла, что ты мне обещал волшебные ночи?

Я ожидаемо заткнулся. До этого момента удавалось проскочить на дурачка. Тамара все это время не приставала ко мне. И сразу же гасила мои инициативы.

— В твоём состоянии ты и минуты не выдержишь! — била она меня по рукам. — А я так не хочу! Я уже знаю, как это может быть!

Я смирялся, понимая, что моя грузинская бестия как всегда права.

Накануне свадьбы она и вовсе не ночевала в доме. Тут уже Лидия меня предупредила, чтобы я при полном параде явился в церковь в назначенное время. А уж потом она привезёт Тамару.

Я очень волновался. Если бы не Бахадур и Дадиани, которые все время стояли рядом со мной, еще неизвестно, удержался бы от падения в обморок. Дадиани сразу забрал у меня кольца, чтобы я не уронил их, так у меня дрожали руки. Передал их священнику.

Точно в назначенный час в церковь вошли Лидия и Тамара.

Я успокоился. Выдохнул. Любовался. На Тамаре было простенькое, но изящное и красивое белое платье. Лицо прикрыто фатой. Я посмотрел на Дадиани, кивнул, поблагодарив. Было понятно, что платье Тамаре купили они с Лидией. Дадиани улыбнулся, легонько стукнул по здоровому плечу. Я опять обернулся к своей будущей жене, и больше ни на кого не отвлекался. Тамара подошла ко мне. Подняла фату. Взяла за руку. Дадиани и Лидия стали позади нас. Венчание началось.

Думаю, Тамара за эти дни выучила ход службы наизусть. Ни разу не запнулась в действиях. Полагающимся образом ответила на все вопросы священника. Батюшка при её ответах мягко улыбался. Все-таки у Тамары был умилительный акцент.

Я уверен, что мы оба испытывали одинаковые чувства. Не только счастья и радости. В большей степени невиданного облегчения. Потому что в эти минуты заканчивалось, в общем-то, довольно страшное время для нас обоих. Страх этот был для нас связан с судьбой и положением Тамары. Я бы никогда себе не простил, если бы навлек на неё позор. И не уверен, что Тамара стала бы жить с таким клеймом. И пусть мы понимали, что впереди будут новые испытания, но теперь мы будем справляться со всеми горестями и радостями как муж и жена. И никто никогда не посмеет кинуть в Тамару грязью. Или даже просто косо на неё посмотреть. Наше обоюдное «да» на вопрос священника: «Имеешь ли (Константин, Тамара) произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, взять себе в жену (в мужа) эту (сего) (Тамару, Константина), которую (его же) здесь пред собою видишь?», было произнесено с таким длинным выдохом и с таким облегчением, что батюшка оба раза реагировал с небольшим удивлением. Откуда было ему знать, от какого тяжелого груза мы освободились в эти секунды.

Наконец, священник соединил наши руки, покрыл их епитрахилью и повел нас троекратно вместе со свидетелями вокруг аналоя. И это означало, что Коста и Тамара Варваци сделали свои первые шаги по Земле, как муж и жена.

…Праздновали все той же тесной компанией у Найтаки. Мы с Тамарой были без сил. Но Дадиани, Лидия и Бахадур своим весельем, бесконечными тостами — да, да, и от алжирца — с лихвой все компенсировали. Чета Дадиани сделала нам еще один свадебный подарок: двести рублей. Тут же заставили нас замолчать, когда мы бросились за все благодарить.

— Это я вам должен сказать «спасибо»! — неожиданно признался Дадиани. — Особенно Тамаре! Ты же знаешь, Коста… С нашей службой часто нет времени. Сил. А моя Лидия с того дня, как появилась Тамара, такая счастливая! И мы оба рады, что можем так выразить вам нашу благодарность!

Бросились обниматься. Продолжили веселиться.

Я заметил, что мы с Тамарой во время застолья много раз проверяли наличие колец на наших указательных пальцах. Будто боялись и не могли до конца поверить, что это событие, о котором мы мечтали чуть ли не с первой секунды нашей встречи, и которое, порой, казалось, невыполнимым, все-таки случилось.

Вернулись домой после ресторана. Войдя в комнату, разделись догола. Легли в постель. Обнялись. Поцеловались. И, не сговариваясь, тут же заснули.

…Зато утром начался наш многодневный любовный марафон. Счастье, переполнявшее нас, было настолько сильным и его было так много, что мы не замечали бега времени. И нам обоим еще раз стала понятна та свобода, которую мы обрели законностью наших отношений. Исчез страх. И мы, прогнавшие его, теперь праздновали, занимаясь любовью без устали и почти без перерывов. Нам настолько нравилось наше новое состояние, что часто, почти всегда, вместо привычного произношения имен друг друга в процессе или на пике, мы предпочитали выговаривать наш новый статус. Я кричал: «Жена, жена, жена!» Тамара вторила мне: «Муж, муж, муж!»

До вечера о нашем пропитании заботился Бахадур. Тихо стучался в дверь, оставляя возле неё поднос с едой. Ели быстро, оставаясь при этом голыми. Вечером же заставляли себя выйти поужинать с четой Дадиани. Они, со смехом наблюдавшие за нашим нетерпением, быстро отпускали нас. Мы спешили домой. Вбегали в комнату, запирали дверь, скидывали одежду. Порой и до кровати не доходили. Начинали прямо у двери.

Я, конечно, не ошибся, когда предположил, что секс с Тамарой будет бешеным. Не ошибся, но все равно поражался. В голове никак не умещалось: откуда взялось в это время у такой молодой девушки, воспитанной по всем строгим канонам, такое отношение к занятиям любовью? Без ложного стыда, без ханжества. С готовностью к экспериментам.

В первый раз, когда повернул её на бок, даже побаивался её реакции. Тамара вопросительно взглянула.

— Может, тебе понравится? — выразил робкую надежду.

Тома кивнула.

Ей понравилось. Дальше моего наставничества не потребовалось. Она сама занялась изучением всех тайн занятий любовью. С той же целеустремленностью и напором, с которым она, например, учила французский или русский. Спокойно говорила о том, что и как ей нравится. Часто диктовала ритм моих движений.

Как-то, после очередного акта, когда мы откинулись и тяжело дышали, я не удержался, выразил удивление.

— Глупый вопрос! — усмехнулась Тамара. — Я лежу перед тобой голая. Ты лежишь передо мной голый. О каком стыде тут можно говорить⁈ — Тамара гладила мои шрамы.

— Страшные?

— Да.

— Тебе неприятно?

— Ты дурак?

— Почему это?

— Потому что ты мой муж. Я тебя приму в любом виде!

— И за что мне такая награда?

— Ты чаще задавай себе этот вопрос! — улыбнулась Тамара.

— Так я каждый день задаю.

— Хороший муж! А помнишь, как не хотел, чтобы мы занялись тогда любовью в Тифлисе?

— Помню, конечно. Ты это к чему? Что я дурак?

— И это тоже. А так, к тому, что, если бы не раздела тебя тогда, то уже не увидела бы гладеньким без шрамов! — Тома захохотала.

— Ах ты! – я был уже готов «отшлёпать» её.

— Чур, я сверху! — Тамара меня опередила.

… Чета Дадиани покинула Пятигорск в середине августа. Полковник торопился в полк готовиться к приезду императора в Тифлис. Через две недели и нам предстояло туда выдвигаться. Нечаянные каникулы подходили к концу.

Я всерьёз уже задумывался над тем, что мне делать дальше. Известий от Карамурзина так и не поступило. Я написал большое письмо Хан-Гирею с просьбой найти мне применение. Мысль о самостоятельном возвращении в Черкесию меня пугала.

Но Магомету не пришлось идти к горе. Карамурзин сам меня разыскал. Меня выдал набалдашник трости в виде головы верблюда. Все, как обычно: неофит в разведке, возомнивший о себе невесть что, прокалывается на мелочах. Добрый малый Каймурза рассказал князю о странном офицере с характерной тростью, ищущим лидера ногайцев. В свете предстоящего визита императора и сбора князей, узденей и старейшин народов Кавказа мои расспросы выглядели подозрительно.

Мы сидели в саду моего съемного домика. У меня не было кунацкой, чтобы достойно встретить почтенного человека. Постелили ковер под деревом. Накидали подушек. Угощения не предлагали. Я сразу извинился, что не имею в доме халяльной пищи. Иной не стоило предлагать князю, который носил мохнатую шапку, обернутую белой тканью[2]. Обошлись калмыцким кирпичным чаем — любимым напитком ногайцев.

Приступили к переговорам. Я выступал как посланец Хан-Гирея, а не как Зелим-бей. На всякий случай! За моей спиной стоял Бахадур, внушая ногайцам уважение своим видом. Но не страх. Старый абрек и его безбашенный, импульсивный брат не боялись и самого шайтана.

Первый же обмен фразами рассеял лед недоверия. Карамурзин сразу произвел на меня впечатление многоопытного, очень умного, проницательного человека. В нем не было ни следа татарской крови. Бледное лицо с черной бородой и располагающий к себе взгляд. Я сразу понял, почему Торнау ему доверил свою жизнь. Такой человек не умеет что-то делать или чувствовать наполовину. Он всегда идет до конца.

Его брат Бий, который с ним приехал, был совсем другой. В нем была видна кровь Чингизидов, которой хвалился род Карамурзиных. Рыжая борода и бешеный нрав. С таким человеком я бы точно не пошел в разведку. Но его старший брат гарантировал, что все под контролем. Бий помалкивал. Брата не перебивал.

Второй обмен фразами все расставил по своим местам. Оказалось, Тембулат сам разыскивал Торнау. Они были кунаками. Карамурзин ввел его в свой род, выполнив священный черкесский обычай. Поручик поцеловал грудь старшей женщины в семье. Его освобождение было делом чести для братьев.

Они уже предприняли кое-какие шаги. Вели переговоры — безуспешные — с кабардинцами-предателями. Многочисленные сподвижники князя из аула Шахгирей без устали собирали информацию.

Сам Карамурзин, потерпев неудачу в переговорах, искал тех, кто может расставить ловушку на Аслан-бека, Тамбиева и Джансеида. Кабардинцев следовало напугать. Убить хотя бы одного из них. Так считал Карамурзин.

— Сразу станут сговорчивее, выблядки гор. Думаешь, зачем они все это затеяли? Молодчество? Как бы не так! Мой человек, который вел с ними переговоры, передал мне слова кабардинцев: «мы хотим поправить свои дела. Русские лишили нас нашего богатства. Нам, людям древней крови, не к лицу жить как простым крестьянам. Получим выкуп за Торнау и снова заживем как князья». Вот и все их желания! Но они знают, что стали моими врагами. И осторожничают.

— Быть может, приманить их на золото?

Знаменитый абрек, чье имя знал весь Северный Кавказ, грустно вздохнул:

— Они не дети. Их так просто не возьмешь. Осторожность у них в крови. И опыт. Годами ходили в набеги. Придумали свои правила, которые их оберегают. Но богатства не снискали набегами. Лишь славу и ненависть у тех, кого обидели.

Мы замолчали. Я смотрел на этого странного человека, не понимая, почему он вызывает такую симпатию. Спокойный. Рассудительный. И очень опасный. Иметь подобного ему в друзьях дорогого стоит. А в врагах — страшно! Видимо, крепко припекло кабардинцев, раз решили поиграть с Тембулатом.

Он ни слова пока не сказал про свой план, но и так было понятно. Он уже расставляет силки. Настолько тонкие и незаметные, что и не увидишь, пока в них не попадешь. Не примитивную медвежью яму. И даже не хитрый капкан охотника. Незаметную тоненькую нить — совсем не опасную, на первый взгляд. На такую наступишь — пропадешь, но ни за что не поверишь, что именно она стала причиной твоей погибели.

— У Аслан-бека есть старый кровник. Они замирились. Созвали суд шариата, который постановил прекратить канлу. Но кровник не успокоился. Мы много говорили. Его месть еще пылает в его сердце. Я посоветовал ему предупреждать Аслан-бека о любой засаде. Спасать ему жизнь раз за разом. Добиться доверия. Аслан-бек — мясник. Ему не доступна тонкая игра. Он волк, а не лис. Ему невдомёк, что можно отводить чужую руку, чтобы дать своей напиться крови врага! Вот чему я последний месяц учу кровника Аслан-бека. И Аллах нам помогает!

— Уважаемый князь! Я бы хотел принять участие в охоте на предателя. Если мы его схватим, быть может, сможем узнать, где прячут Торнау?

— Я дам тебе такую возможность. Но ты недооцениваешь упрямство Аслан-бека и те сложности, что стоят на нашем пути. Он забрался вглубь земель абадзехов. Такой народ… Им плевать на князей. На авторитет. Живут набегами за Кубань и на соседей. Я с братьями их приучил обходить стороной наших людей. Но и к ним сложно проникнуть.

— Не сможете отыскать тех, кто готов предать Аслан-бека?

— Чепуха. Такие всегда есть. Главное — найти к ним подход.

— Все-таки золото?

— Золото и ненависть! Или золото и коварство! Или золото и страх.

— Всегда золото…

Тембулат хмыкнул:

— Вы чем-то похожи с Федором.

— Он назвал меня соратным товарищем!

— Значит, столкуемся! Нам придется на время прервать поиски. В середине октября будет сбор во Владикавказе, Ставрополе и Екатеринограде преданных царю людей. Он будет с нами говорить. Не могу уклониться от этой встречи. Лично князь Хан-Гирей меня попросил. Но как только император уедет, сразу отправимся за Кубань. Встречаемся в станице Барсуковской.

[1] Брачным сыском назывался опрос свидетелей перед венчанием для подтверждения, что отсутствуют препятствия для вступления в брак, включая степени родства и психическое состояние брачующихся.

[2] Знак, что человек поклялся совершить хадж в Мекку.

Глава 12

Землянки наших предков

Тифлис в конце августа был ужасен. Жара. Всесокрушающая жара! Лишь ночью можно от нее отдохнуть. Погулять в садах, усыпанных плодами, чтобы прийти в себя от дневного зноя. Единственное спасение — сбежать в Манглис. Как уже сделал барон Розен с супругой.

Наметившееся в Пятигорске сближение с Дадиани, участие княжеской четы в нашей судьбе, мой орден Станислава, полученный из рук полковника, наконец, — все это сделало нас своими в большой семье Розенов. Роль Тамары как воспитанницы баронессы в свете ее замужества была под вопросом, но Елизавета Дмитриевна ни в какую не желала терять Бахадура. Нас с женой поселили в доме князя Дадиани.

Сведя близкое знакомство с бароном Розеном, посмотрев его за работой, я совершенно переменил свое мнение. Первое мое впечатление оказалось ложным. Наместник вовсе не был доживавшим свой век стариком. Он много и плодотворно трудился. А когда выдавалась свободная минутка, посещал вечера у князя Дадиани, на которые собиралась полковая молодежь. Он не стеснял нас своим присутствием. Напротив, с отеческой улыбкой поощрял офицеров к откровенности. Их мнение ему было интересно.

Мое проживание в княжеском доме не могло не вызвать пересудов в полку. Особенно волновался Золотарев. Вася кичился своей близостью к князю. Подозревал во мне конкурента. И недалек был тот час, когда он начнет интриговать. Александр Леонович решил ситуацию упредить:

— Коста! — в семье уже все обращались ко мне по имени. — Пока государь не уедет, тебе будет не до твоих шпионских игр. Нужно зарабатывать авторитет в кругу офицеров. Пожалуй, отправлю тебя в командировку. Ох уж эти царские смотры! Все нужно предусмотреть. Короче, съездишь в расположение одной роты и все там проверишь. Предупредишь командира, чтоб держал порох сухим! — князь добродушно рассмеялся. Его визит царя нисколько не пугал.

Я почему-то решил, что меня отправят в Вани и заранее обдумывал, как вести себя с братьями Тамары. Я не забыл, как встретил толпу рекрутов-оборванцев из Эриванского полка, которые брели на работу на винокуренный завод. Их начальство следовало уговорить хотя бы переодеть и нормально накормить солдат. И денег не мешало бы им выплатить.

Каково же было мое удивление, когда я получил командировочное предписание. Меня отправляли в Цалку. В Цалку! В то место, где я по сути вырос в прошлой жизни. Где была земля моих предков. Дом моего деда по отцу, Алексея. И множество других мелочей, из которых состоит память детства.

Оказалось, там была не то крепость, не то укрепление. И в ней гарнизон. Я немедля выехал в сопровождении двух казаков. Русские офицеры редко путешествовали по кавказским дорогам в одиночку.

— А с каких пор полк базируется в Манглисе? — спросил казака, который выглядел постарше.

— С 23-го, — ответил казак. — Ермолов дал тогда указание нашему тогдашнему командиру Муравьеву. Муравьев выбрал это место. Между разоренным монастырем и Кульгутинским постом. Ермолов похвалил за выбранное место, одобрил.

— А дорога до Цалки уже была?

— Скажете тоже! — усмехнулся казак. — Солдаты полка построили. В декабре 23-го начали, в феврале 24-го закончили.

— Откуда такая точность?

— Так мы ж все время по ней мотаемся! Отчего же не знать? — усмехнулся казак. — А потом солдаты сразу же начали строить до Тифлиса. В конце июня 24-го закончили и эту.

Эх, дороги! Неожиданно. Вот просто обескураживающая новость! Я никогда не задавался вопросом, откуда появилась дорога Цалка-Тбилиси. Была и была. Словно кто-то намеренно и осознанно уничтожил память о труде русских солдат в Грузии. Причем не в Грузии Гамсахурдиа (оккупанты и дороги — это же нонсенс!), но гораздо раньше. Еще в Советском Союзе!

… Почти каждое лето я гостил у родственников в Цалке. Приезжал, никогда заранее не предупреждая. Так сложилось. Просто в какой-то день, обычно в конце июня — начале июля, просыпался, понимал, что сил переносить тбилисскую жару уже нет, говорил родителям, что поеду в Цалку. Родители соглашались. Собирали меня в дорогу. Ехал на автовокзал. Покупал билет. Садился в ПАЗик. И в путь. В Цалку тогда добирались двумя основными маршрутами. Первый пролегал через Манглис, уже переименованный в Манглиси. И эта дорога, по которой сейчас скакали, мне всегда нравилась больше и была короче. Второй — через Тетри-Цкаро. И это был, увы, основной автобусный маршрут. Дорога длиною чуть больше ста километров занимала полновесных четыре часа. Выдержать её в такую жару — то ещё испытание. Чуть легче становилось, когда въезжали в предгорья.

Знаковой для меня и, пожалуй, для всех была последняя остановка, чтобы оправиться, перекурить. Возле источника с вкуснейшей, холодной, родниковой водой. Бил он прямо из горы. Умывались, пили. Многие набирали с собой. Водители в этом месте никогда не торопили людей. Только убедившись, что все удовлетворены, предлагали ехать дальше. Предстоял сложный подъем по серпантину горы на высоту порядка 1500–1700 метров, на Цалкинское плато. Сразу за подъёмом — село Триалети. И уже после него километров восемь прямой, практически, как стрела дороги до Цалки. Получалось, что въезжали в село с южной стороны. По этой дороге ехали уже через село. Предпоследняя остановка автобуса находилась в метрах десяти от главной улицы Цалки. И ровно напротив дома моего деда, Алексея Позова.

Дом стоял на длинных столбах. Главная улица, начинавшаяся в метрах двухстах ниже, почти сразу же начинала резко уходить в гору. Дом деда находился ровно посередине улицы. Столбы были необходимы, чтобы справиться с крутым рельефом. И делили жилище на две горизонтальные части. Внизу — вся живность. Вверху — жилая часть, к которой вела крутая каменная лестница.

Дед мой почти всегда сидел на этой лестнице. Посередине. Я выскакивал из автобуса, перебегал дорогу, взбегал по лестнице, останавливался напротив деда, наклонялся к нему, улыбаясь. Мой старый дед вначале чуть пугался, настолько все было неожиданно, потом всматривался в меня. Потом, узнав, хлопал себя по коленке, начинал смеяться.

— Спиря! — восклицал при этом.

Я садился рядом. Мы начинали разговаривать.

…Я улыбался своим воспоминаниям. Сопровождающие меня казаки поглядывали с недоумением, но вопросов не задавали. Наверное, понимали, что не стоит лезть сейчас к человеку в душу. Что-то в ней происходит светлое и хорошее.

От разговоров с дедом мысли мои перескочили собственно к крепости. И только сейчас я, наконец, понял, почему часто в разговорах на моих цалкинских каникулах всплывало понятие «у казарм», «в районе казарм».

— Где гуляли? — спрашивала нас тётя.

— У казарм, — отвечали мои братья.

И я никогда не спрашивал: откуда такое название? Просто принял, как должное. А мог бы и полюбопытствовать.

«И, если это название сохранилось через годы, то получается, — размышлял я, — что и казармы, и сама крепость находятся сразу по въезду в Цалку со стороны Манглиса. Там, где в моём детстве находился автовокзал. Северо-западное направление».

Чуть менее сорока километров проскакали лихо. Вот уже и спуск к селу. Оно — как на ладони. В общем, его и нет пока. Но я оказался прав. Казармы и крепость находились ровно там, где я и предполагал.

Неудивительно, что от всех этих строений до моих дней дошло только название — «казармы». Более ничего дойти и не могло. Просто потому, что, как и повсеместно, цалкинская была крепостью лишь по названию. А в действительности представляла собой традиционный «глиняный горшок» с казармой, провиантским и складами и с каменным пороховым погребом. И с длинным рядом других складов от разных ведомств, непонятно по какой причине собранных в этом месте.

В сопровождении подпоручика Косова, командира полуроты, расквартированной в укреплении, заглянул внутрь.

Казарма была дурна. Настолько, что я сразу же подумал про себя, что более убогой мне еще не доводилось видеть.

И тоже, только лишь название — казарма! А в действительности — землянка!

«Получается — все хлебнули! И предки мои, и солдаты. Все жили в те годы в равных условиях».

Я огляделся. Вырытая в земле яма. Потолки и стены покрыты плетнём. Сверху все забросано камышом. Просто домик Наф-Нафа какой-то. Или Ниф-Нифа? Нуф… Да какая разница! Кажется, дунь легонько и весь рассыплется. Свет проникал через крошечные окна. Насчитал их восемь. Нары, заполнившие почти все пространство. Еле развернешься. В углу — печь из дикого камня. Потушена.

«С чего не топят⁈ — удивлялся я — Тут же от сырости все ревматизмы можно схватить. А, с другой стороны, представляю, если еще и дым заполнит это пространство. И так воздух такой тяжелый, что еле дышишь. С дымом вообще получился бы адский замес».

Находиться в «казарме» сил уже не было. Выбрался наружу.

Косов, понимая, какое впечатление произвела на меня экскурсия, ткнул в сторону будущего автовокзала.

— Вон, своими силами строим каменную!

Я посмотрел. Действительно, уже стоял каменный остов будущих казарм.

«Все-таки, наверняка, их достроили. И уже от этого каменного строения название 'казармы» дошло до моего детства!"

Направились во флигель подпоручика. Не землянка — уже достижение! Убогая хижина, кое-как обмазанная известью.

Присели.

— А почему печь не топят в казармах? Там же сыро очень.

— А чем же мне её топить? — усмехнулся Косов.

— Дровами, полагаю.

— Так дорого мне дрова обходятся! А денег на них выделяют… — офицер вздохнул. — А где своими силами заготовить? Кругом одни альпийские луга. Солдат не за хворостом отправляю, а за черемшой. Не желаете ли?

— Что же, совсем не топите⁈ — проигнорировал я старую армейскую традицию «подкормить» проверяющего.

— Ну, почему же? Бывают праздники и на нашей улице! Редко, правда.

— А, если дожди?

— А, ну тут пиши — пропало! Сразу вся казарма заполняется водой и грязью. До нар доходит.

— И, насколько я понимаю, о квартирах у местных жителей нечего думать?

— Вы правильно понимаете, Константин Спиридонович, — грустно усмехнулся Косов. — Вы не представляете, какая это дыра! Насколько нище местное население. Особенно греки, переселившиеся в Грузию из Турции.

«Отчего же не представляю? — теперь грустно усмехнулся я про себя. — Хорошо представляю! Мне рассказывали!»

— Я бы желал посмотреть.

— Вы хотите остановиться на ночь в норах у местных⁈ — вытаращился на меня подпоручик.

— Просто произведу рекогносцировку. Никогда не знаешь, как тебе пригодится знание местности.

— А! Вам в полковой школе домашнее задание дали, — сделал свой вывод обер-офицер. — Я тоже там отучился[1].

Я не стал его разубеждать. Свистнул своим конвойцам и поехал к до боли знакомой деревне.

Поехал вверх по будущей главной улице. К будущему дому деда. Не ожидая ничего там увидеть, удивился, когда обнаружил ровно на том месте, где потом встанут столбы и поднимется каменная лестница, ту самую пресловутую, как сказал Косов, нору. Устроенную почти так же, как и солдатские казармы. Полуврытая в косогор землянка. Та часть, что снаружи, накрыта, практически, чем попало. С лесом, а, значит, с дровами здесь туго. Судя по звукам, доносившимся из-под земли, жили вместе с живностью в одном пространстве. Разве что стояла между «жилой» частью и «животной» какая-нибудь хлипкая и формальная перегородка. А, может, её и вовсе не было. И нельзя было отличить, где кончается человеческое жильё и начинается «скотный двор». Даже крымские сакли, которые мне довелось увидеть и которые поначалу показались мне невероятно убогими, невозможными для нормальной жизни, теперь, при виде землянок моих предков, представлялись почти дворцами.

«Может быть, ничего не поменялось. В том смысле, что это мои родственники, которые дом поставили здесь же, на месте этой халупы. Дед родится только через 55 лет. Значит, сейчас здесь, скорее всего, прапрадед. А может, и прапрапрадед. Охренеть!»

Додумать не успел. К землянке, тяжело дыша, бежал какой-то малец.

— Дядя Алексей! Дядя Алексей!

— Что, что случилось? — из землянки выскочил мой возможный предок.

Сердце забилось.

— Там турки корову увели! — мальчик указывал на гору в километре от этого места.

Алексей запричитал. Бросился бежать.

— За мной! — приказал я казакам.

Казаки не удивились. Просто пришпорили коней.

— Куда побежали турки? — спросил пацана.

— За гору!

— Ждите! — поравнявшись, приказал Алексею.

…Нагнали турок примерно через полчаса. Двое на лошадях. Раз мальчик кричал, что турки, то, вернее всего, это — турки-месхетинцы. Даже не думали убегать.

«То есть, они так уверены, что русские их не тронут⁈ — удивился я. — Совсем обнаглели! Ну, что ж… Значит, нужно так предупредить, чтобы раз и навсегда отбило охоту!»

Я подъехал к ним. Ни слова не говоря, схватил одного за шкирку, сбросил с коня. Второй, было, открыл рот, но казаки тут же окружили его.

— Выпороть прикажете? — спросил старший.

— Нет.

Я по-прежнему не переносил телесных наказаний. И мне нужен был сейчас жестокий и несмываемый знак.

Я наклонился над первым. Выхватил кинжал.

— Ты что удумал, урус? — заверещал он.

— Я не урус, ты, сын шакала! Я черкес. Меня зовут Зелим-бей! А это — мой знак! — я полоснул его по лицу. — Его все знают.

Тут пришлось уже повысить голос. Турок выл. Бормотал что-то про пристава.

— Передай всем своим, чтобы ноги вашей здесь больше не было. Иначе я всем такие знаки оставлю! Ты понял?

Турок, придерживая щеку рукой, часто закивал.

— Пошли вон!

Турки вскоре исчезли из поля зрения. Радовались, что коней не отняли и горевали, что накрылась халява греков щипать.

Обратно поехали медленно, ведя на поводу корову. Казаки поглядывали на меня с уважением. Навстречу нам уже спешил подпоручик с парой солдат. Или начал беспокоиться нашим долгим отсутствием, или кто-то доложил об инциденте.

— Что ж вы, Константин Спиридонович! А если бы что случилось? — Косов был взволнован.

— Извините, подпоручик. И не волнуйтесь. Ничего дурного не произошло бы. Я уверен. Я бы ни за что вас не подвел под монастырь.

Косов кивнул, успокаиваясь.

— Как вас зовут?

— Сергей Дмитриевич.

— Сергей Дмитриевич, а почему турки тут так беспредельничают?

— Татары-то?

«Все понятно. Для русских этого времени что азербайджанец, что турок-месхетинец… Татарин — одним словом!»

— Да.

— А с чего им не баловать⁈ Местные греки тут без году неделя. Забитые. Всего боятся. Да вы и сами видите.

— Да, вижу. Ну, может, они бы так себя не вели, если бы знали, что вы защитите местных?

— Константин Спиридонович! Да как же мне их защитить⁈ Я со своей горсткой склады с трудом охраняю. Не приведи Господь, что случится! А потом, когда я найду время за ними тут гоняться? Эвона, какие просторы. А они со всех сторон лезут. Забегут, выкрадут и уйдут. Я и доскакать не успею.

Я покачал головой. Прав был Косов. Тут не попишешь. Огляделся. И про просторы прав. Всегда меня восхищали в детстве. А вон там через сто с небольшим лет построят плотину, и появится Цалкинское водохранилище, крупнейшее в Грузии. А среди строителей будут еще пленные немцы. Папа с восторгом рассказывал, что даже будучи пленными, они соблюдали свой ordnung так, что жили чище и лучше нас.

— И почему их переселили сюда? — вопрос, пришедший в голову, задал вслух.

— Так быстро нужно было принимать решение, — отвечал Косов. — Их же нужно было спасать от резни. А здесь и от границы недалеко. И места свободного полно. Цалка же не единственное их село. Знаете об этом?

— Да знаю. Тут их должно быть порядка семи, наверное?

— Ну, да. А потом все-таки и мы здесь стоим. Понимаю, что помощи особой от нас нет. Самим бы выжить. И все-таки: какая-никакая, а власть, сила.

— Да, — соглашался я, но не мог не сказать. — Вы уж постарайтесь, ежели выйдет какая беда!

— Знаете, Константин Спиридонович, они очень напуганы. Никому не доверяют. Даже нам.

— Вы же понимаете, что они столько…

— Так я же не в обиду говорю. — улыбнулся Косов. — Конечно, понимаю. Почему так недоверчивы. Почему всего боятся. Я подумал, что они еще и не утверждаются на этой земле прочно тоже из-за боязни.

— Что придётся опять быстро собираться и быстро убегать? Искать новое пристанище?

— Да. Отчасти поэтому – землянки. Хотя, может я и не прав.

Я вспомнил уже советские годы. Когда верили. Встали на ноги. Преобразили село. Отстроились. Крепкие каменные дома. Много живности. Выдохнули. Только начали дышать полной грудью. И тут — снова та же, преследующая веками, напасть. Срочно собирать пожитки, бежать. Всегда с грустью вспоминал историю одного из своих двоюродных братьев. Только отстроил большой двухэтажный каменный дом. И дня пожить не успел. Все пришлось бросить, уехать в Грецию. Я вздохнул.

— Вы правы, Сергей Дмитриевич. Думаю, так оно и есть на самом деле. Слишком многое испытали. Страх и недоверие — их постоянные спутники. Тут ничего не поделаешь. Веками в рабстве. Привыкли уже ничего особо не заводить, а все хоть чуточку дорогое и ценное прятать. Тут только время вылечит.

— Да! Да! И грузины, и армяне так же живут. Ничего не продают. Боятся военных реквизиций, так их персы и турки запугали, — Косов обрадовался, найдя во мне единомышленника. — И я также считаю, что со временем это пройдет. И уверен в этом.

Помолчали. Косов улыбнулся. Решился.

— Мне, признаться, показалось поначалу, что вы, Константин Спиридонович, в обиде на нас.

—?

— Нет. Не на мой гарнизон. На Россию, русских. Из-за того положения, в котором оказались ваши соплеменники. Вы же — грек?

— Да, грек. — кивнул, — Сергей Дмитриевич, я, конечно, не могу говорить от имени всего моего народа. Но, поверьте, и я, и мои соплеменники всегда будем помнить, что выжили благодаря России и русскому солдату. И всегда будем благодарны. А это, — я указал на убогую землянку — мы переживём. И обязательно встанем на ноги. Да, мои соплеменники сейчас всего боятся. Недоверчивы. Но будьте уверены, вы можете быть спокойны. Они никогда не помянут вас недобрым словом. И всегда придут на помощь, если возникнет нужда.

— Спасибо! И вы поверьте, не из вежливости благодарю. Это так приятно слышать!

Косов протянул мне руку. Я пожал её.

Подъехали к землянке моих возможных предков. Алексей не верил своим глазам.

— Женщина! — крикнул он в сторону землянки.

Вышла его жена. Взмахивала руками. Радовалась, плача. И если Алексея только с натяжкой можно было принять за турка из-за одежды, то его жена выглядела, как самая настоящая турчанка. И это было для меня не вновь. Помнил по сохранившимся фотографиям. Моя бабушка, жившая уже в XX веке, выглядела так же. Только поколение наших родителей сбросило с себя эту одежду.

Я спешился. Передал корову Алексею и его жене. Они, не переставая, благодарили. Спрашивали имя, которому будут все время молиться.

— Константин. А вас как зовут?

— Меня — Алексей, ты уже знаешь. Жена — Александра. Позовы мы!

Я, конечно, многое и многих повидал за эти полтора года. И все-таки столкнуться со своими…Такое в голове с трудом умещалось. Я был готов заплакать. Чтобы они этого не увидели, обнял их. Долго не отпускал, пока не успокоился. Вокруг уже собралась довольно приличная толпа из местных. Смотрели, шептались, переговаривались. Я всем поклонился. По-турецки пожелал здоровья и чтобы Господь всех хранил. Хор голосов в ответ пожелал мне того же.

Я сунул руку в карман. Выгреб все серебро, что нашлось. И высыпал в руку пращура, несмотря на его попытки уклониться. Тут же запрыгнул на коня. Надо было срочно уезжать. Еще несколько мгновений, и я бы не выдержал.

Возвращались с Косовым обратно.

— Вы с ними, прямо, как с родными! — не удержался подпоручик.

— Так они мне же и есть родные, Сергей Дмитриевич! — улыбнулся я.

— Слушайте! — вдруг ожил Косов. — А, ведь, может так статься, что тут и родственники какие-то ваши могут быть? Дальние. Чем черт не шутит?

— Нет. Не может. Я с островов.

— Да? — Косову было жаль расставаться с такой красивой идеей. — Ну, да.

— Но все равно, они — мне родственники!

Косов кивнул, принимая такую версию.

— Вы сейчас обратно?

— Да.

— Каков же будет ваш отчет? — хмуро спросил меня подпоручик.

— Расскажу правду полковнику. Постараюсь вам помочь, чем смогу, — честно признался я обер-офицеру.

Он хмыкнул.

— Вы думаете, он не в курсе? Моим солдатам не платят даже те жалкие гроши, которые им причитаются. Как вам дорога, по которой вы приехали? — задал он неожиданный для меня вопрос.

— Удобная.

— Не знаю, с чем вы сравниваете. Я о другом. Эта дорога построена руками русских солдат. Лет десять назад.

— Да, знаю.

— И сейчас мы занимаемся ее ремонтом. Солдаты за свой труд должны получать зарабочие деньги. По пять копеек серебром за день работы. Но не получают. Трудятся бесплатно, причем повсеместно. Весь Кавказский корпус заражен духом своекорыстия. А наш полк князь Дадиани и вовсе обратил себе в аренду. Солдатами сено косят и на сторону его продают. Сеют рожь и пшеницу, используя дармовую силу. А все почему?

— Почему?

— Потому что теща князя, баронесса Розен, так все устроила, что подряды на поставки продовольствия в полк идут через компанию князя.

— Неужели никто больше на аукцион не заявился, чтобы побороться за подряд?

Косов посмотрел на меня как на несмышленыша:

— Кто же станет конкурировать с супругой наместника⁈ В порошок сотрет!

— Я знаком лично с бароном. Он честнейший человек!

— Не слыхали выражение: ночная кукушка всех перекукует? — цинично ответил мне подпоручик. — Но я вам другое скажу. Ладно бы зарабатывали с подряда. Так ведь нам не продукты, а дрянь присылают. Муку такую, что верблюды есть отказываются.

'Ай да, баронесса! — подумал я. — Вся такая надменная из себя. И, ай да, Тамара! Все верно разглядела и поняла. Взаправду, баронесса князя подмяла и дела вертит, не хуже ушлой замоскворецкой купчихи!"

— Я князя через вас о другом хотел известить, — неожиданно сказал обер-офицер. — Приезжал к нам пару недель назад один чиновник. Непростая личность. Со связями. Надворный советник Базилик. Этот ароматный господин козырял знакомствами и поручениями больших людей. Сенаторов. Имя барона Гана называл. Он, вроде, как из Петербурга послан насчет новой организации гражданского управления.

— Причем тут гражданское управление? — удивился я. — Мы армия!

— А притом, что этот шпак вынюхивал про наши дела. Расспрашивал, как и когда используют солдат на сторонних работах по приказу князя. Неспроста был этот визит. Уверен, под нашего полковника копают! А за своих мы всегда стояли и будем стоять горой!

Что ж, логика понятна. Полковник подворовывает у своих солдат. Мы сего не одобряем. Но не гражданским нас учить, как вести дела!

Вот только в эту картину замкнутого армейского мирка плохо вписывается Ее Сиятельство, Елизавета Дмитриевна. Как бы она своей жадностью не погубила и зятя, и мужа. Нужно что-то делать. Уверен, визит царя и эти розыски не случайно совпали по времени. Да и моя грузинка всегда остается права. А Тамара была уверена, что накликает баронесса беду на свою семью! Оставит всех у разбитого корыта! «Ох-хохонюшки-хо-хо! Беда!»

[1] Для подготовки офицеров на окраинах империи в полках были заведены школы. Обучение там оставляло желать лучшего, но следует признать, что многие толковые офицеры вышли из стен таких школ.

Глава 13

Здравствуйте, Ваше Величество!

Как ни противна была мне баронесса, я не мог равнодушно ждать, пока карающий меч государева гнева упадет на большее семейство Розенов. Все трое — честнейший служака барон, князь Дадиани и его милая жена — приняли истинно сердечное участие в моей семейной жизни. И было бы верхом неблагодарности равнодушно наблюдать, как горе накроет Дворец.

Но что я мог поделать? Единственное, что пришло в голову — посоветоваться с полковником Хан-Гиреем. Тоже не последним человеком в моей кавказской эпопее и знатоком подковерных интриг в тени императорского престола. Пауки в банке — вот как следовало бы охарактеризовать увешанных бриллиантовыми звездами царедворцев.

Князь Султан сильно переменился с момента нашего знакомства. Сперва отнекивался от нашей встречи, ссылаясь на нездоровье. Потом прислал лакея сообщить, что ждёт меня в своем кабинете.

Он и вправду выглядел больным. Бледный, то и дело утирающий пот со лба, он признался мне, что подозревает отравление.

— Уверен, это дело рук моих конкурентов-князей из бельджугов. Подозревают меня в стремлении к узурпации власти над всем нашем племенем, — выдал мне Хан-Гирей свою версию.

Но послушав его стенания еще немного, я не мог не прийти к мысли, что болезнь была лишь предлогом уклониться от встречи с Государем! Князь попал в опасные тиски. И не мог найти достойного выхода. К нему обратился сенатор барон Ган, прибывший на Кавказ, чтобы довести до конца интригу со смещением Розена с поста наместника. За его спиной стоял военный министр граф Чернышев. Зачем все это было затеяно, ни Хан-Гирей, ни, тем более, я не понимали.

— И вот, — объяснял мне Хан-Гирей, — я оказался меж двух огней. Все мое сердце восстает от несправедливости по отношению к начальствующим на Кавказе. Ган требует от меня, как командира секретной части, подписать его доклад о злоупотреблениях князя Дадиани. Но я не могу переступить через себя! Меж тем, самое положение мое весьма шатко. Я не смог выполнить ни одного, предписанного мне инструкциями дела. Белл не пойман. Торнау не освобожден. Старейшины народа адыгхе на встречу с императором не явятся. По крайней мере, те, кто имеет влияние. Мне следует ожидать не награды, а лишения чина или флигель-адъютантского аксельбанта!

— А как же наш план? Тот, одобрения которого императором мы ожидали?

— В этом вся и мука! Чтобы добиться его одобрения — еще неизвестно, согласится ли Государь — мне придется предать! Я к такому не готов. И лучше скажусь больным и не явлюсь пред очи Его Величества!

Более чем понятно. Князь порхал по петербургским гостиным, но так и не стал там своим. Не смог превратиться в циника, способного отбрасывать свои идеалы и мечты, ежели обстоятельства того требовали. «Кроткие меры» усмирения Кавказа его заботили не меньше, чем собственная карьера. Но как особа, приближенная к императору, он не нашёл ничего лучшего, как спрятаться под листом, боясь за свою мечту. И, одновременно, решился сказать большим шишкам из Петербурга: «Ребята, я в ваши игры не играю»[1].

— А мне что делать? — спросил я, пряча свое разочарование.

— Вам⁈ Что может сделать прапорщик, когда в игру вступили большие генералы и сенаторы? Быть может, броситься в ноги царю и просить о милости? Подобное бывает лишь в романах! — горько усмехнулся князь Султан.

Я вышел из кабинета Хан-Гирея, будто оплеванным, озлобленным на весь белый свет. Судьба огромного края и жизни сотен тысяч не ведающих о нависшей опасности людей стали заложниками интриги, затеянной посудниками из северной столицы! Какое им дело до внуков Махмуда, тестя Инала Аслан-Гирея? До Марфы, жены Косякина из станицы Прочноокопской? До сына Юсефа, моего кунака? Им плевать на то, что будет разорена долина со скромным названием «много груш». Или исчезнет, как и не было, например, завод с трамовскими лошадьми. Лишь бы украсить грудь новым орденом. Получить богатый подарок от царя. И вернуться в свое немецкое баронство, чтобы хвастать, подобно Мюнхгаузену, о том, как удачно Бога за бороду схватил! Эх, Ваше Величество, Ваше упрямшество… Кому вы доверили строить Империю⁈

«Что же мне делать? — задал я сам себе вопрос, уже озвученный Хан-Гирею. — Быть может, и вправду броситься в ноги царю?»

Легко сказать: иди, бросайся в ноги! Я начал ворчать про себя. Больше от безысходности. Искал оправдания, достойные поводы, чтобы отказаться от этой идеи. Лишить себя, так сказать, чести личной встречи с помазанником Божьим. Потом ворчание перешло в злость. Было же очевидно, что и оправданий, и доводов против я смогу за одну минуту накидать с добрую сотню. И кого я обманываю? Вопрос стоит ребром, наточенным до остроты лезвия бритвы. Стоит прямо передо мной. Обойти никак не получится. Попытаюсь — порежусь, к гадалке не ходи. И рана будет на всю жизнь. Знаю же себя. Буду вспоминать, как струсил, покрываться потом, сгорать от стыда. Сам себя сожру.

А если пойду на «вы»?

Хм… А с чего я взял, что мне обязательно снесут голову? Я с добрыми намерениями. Без злого умысла. Камня за пазухой не держу. За спрос не бьют. Рассердится Его Величество? Возможно. А, возможно, выслушает спокойно. Да, лобызаться не полезет, медали не повесит, спасителем Отечества не объявит. Но и головы не снесёт. Не должен, во всяком случае. Он же умный человек. Очень умный. Он же должен понять, что не корысти ради, а пекусь о хорошем и верном служаке и его верном слуге. Человеке, благодаря усилиям которого Кавказ хоть как-то держится. Даже преуспевает. Николая, может, все и считают помазанником Божьим. А потому — обожествляют. Но я-то отношусь к нему чуть иначе. Я из XXI века. Я к нему отношусь, как к обычному человеку, но вознесенному на вершину власти.

Да, черт побери! В конце концов, я с Лермонтовым обнимался! Вот, когда дрожал от восхищения, возбуждения. Не испугался ему признаться в том, что из будущего. А даже, если не брать такой пример. Я вон ради блага сестры готов был в ножках у Эдмонда валяться. А тут всё-таки речь о человеке, которому я и Тамара обязаны бесконечно. Очевидно же, что мы с моей грузинкой пара навека. Жить не сможем друг без друга. Если не пойду — сам себе не прощу. А хуже всего, что Тамара тут же отвернется от меня. Кто-кто, а она никогда не простит. И в таком случае, на хрена мне такая жизнь? Без Тамары и с вечными муками?

«Кароч, Костян, — как бы сказало „племя младое, незнакомое“, — хорош ныть и сомневаться! Вперед и с песней. Делай, что должно!»

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Что означает: принять решение легко, да трудно выполнить.

Не в том была проблема, чтобы к императору пробиться. Охраны как таковой у него не было. Ни строгих бодигардов, ни тайных соглядатаев, вычислявших в толпе цареубийц, ни снайперов на крыше. XIX век, все по-простому. Скромный казачий и личный конвой, держащийся на расстоянии — вот и вся охрана. Тем более, что барон Розен не отказал в просьбе взять меня с собой на встречу Николая при въезде в город. Нужно было лишь улучить момент и попытаться обратиться с прошением об аудиенции.

Главная трудность заключалась в самом царе. В его настроении, которое падало с каждой минутой его пребывания в Тифлисе. Началось все с полицмейстера Ляхова, встретившего Государя в изрядном подпитии и в расхлябанном виде. Атлетически сложенный, высокий, с тонкой талией и прекрасной выправкой, застегнутый на все пуговицы, Николай не потерпел столь вызывающего поведения. Он, возвышаясь на голову над толпой, был страшен в гневе настолько, что нечего было и думать к нему подступиться.

Следующую попытку я предпринял у входа в главный храм Тифлиса, который царь решил посетить. Двери оказались закрыты. Вокруг императора толпились флигель-адъютанты, наперебой предлагая решение глупой истории. Как через них протолкаться, я не придумал. Да и запросто мог нарваться на категорический отказ. Императору было не до просителей. Он сам таковым оказался. Стоял и ждал, пока добудятся (!) проспавшего настоятеля.

Счет шел уже на часы. Тучи над семейством Розенов сгущались. Барон за поздним ужином признался, что царь все-таки получил доклад сенатора Гана.

— Это ложь, ответил я Государю. Но он ткнул мне в руки бумаги с моими пометками и добавил: «этого я тебе не прощу», — бедный барон был в полной растерянности. Он обратился к князю Дадиани. — Александр Леонович! Признайся честно, есть ли правда в этом докладе? Государь был так милостив, что предоставил мне лично разобраться с этим делом.

— Все неправда!

— Смотри, князь, как бы не было хуже. Государь шутить не любит.

— Это все заговор! — поддакнула князю баронесса. — Интриги Чернышева! Не может простить тебе, как ты отказал ему в особых льготах для его шелкозаводческой компании.

У князя не хватило духа честно во всем признаться. Своим поведением он рыл могилу не только себе, но и барону. Уверен, сознайся полковник, и барон нашел бы слова, как смягчить гнев императора. Да, полка бы князь лишился, но и только! Но раз он занял позицию полного отрицания, что было делать барону? Его супруга могла бы прояснить обстоятельства дела, но решила промолчать. У нее самой рыльце было в пушку.

Елизавета Дмитриевна не видела дальше собственного носа. Не понимала, что доклад Гана прилетит бумерангом всем собравшимся за столом. Я вдруг отчетливо осознал ее мотивы. Имея на руках дочек-дурнушек и живя на жалование барона, она сколачивала за его спиной им приданое, пользуясь служебным положением мужа[2].

— Я не делал ничего такого, что не позволял бы себе любой другой командир полка! — упорствовал князь.

Отчасти он был прав. Я в курсе, как вели полковое хозяйство другие командиры. Если Дадиани и зарвался, то немного.

— Нужно объяснить Государю, как обстоят дела в Кавказском корпусе! — не выдержал я.

— Помолчите, несносный прапорщик! Вам слова никто не давал, — заткнула мне рот баронесса. — Цените ту милость, что мы вам оказали. С меня довольно!

Елизавета Дмитриевна отставила в сторону недоеденное бланманже. Бросила салфетку на стол. И ушла из столовой, не попрощавшись.

— Ваше Сиятельство! — уперся я, несмотря на обидные слова. — Где завтра будет император?

Барон жалобно посмотрел на меня, как на последнюю соломинку утопающего.

— Его Величество изволят завтра посетить древнюю столицу грузинских царей.

… Утром я занял наблюдательный пост на самой вершине высокой горы по дороге к Мцхете. Ближе к полудню показалась открытая карета, запряженная четверкой лошадей. Сзади, постепенно отставая, скакала свита.

«Царь!» — догадался я.

Кучер ландо погонял лошадей. Карета домчалась до меня так быстро, что я не успел оседлать лошадь.

«Куда он так гонит! Ведь в самом начале спуска крутой поворот!»

Я заметался, не зная, что предпринять. Но в ту же секунду увидел, что лошади вылетели за ровик, ограждающий дорогу. Ландо опасно накренилось. Спутник царя, весь увешанный орденами, ловко соскочил на землю, несмотря на свое корпулентное телосложение. Император попытался последовать его примеру, но карета опрокинулась прямо у пропасти. Николай вылетел из ландо, успев лишь ухватиться за обруч складной крыши. Ноги его повисли над пропастью.

Я кинулся со всех ног на помощь. Пронесся мимо застывшего в ступоре генерала, спутника царя. Упав на живот, я крепко вцепился в царскую руку. Еще бы секунда, и колесо истории свернуло бы не туда, и императором всея Руси стал бы юноша-наследник, великий князь Александр! Почти на двадцать лет раньше отмерянного ему срока.

Спутник царя и кучер, наконец-то, сообразили, что не мешало бы мне помочь. Бросились к царю. Совместными усилиями мы вытащили его на дорогу.

Николай сохранил присутствие духа. Усевшись на борт опрокинувшейся кареты, он громко сказал:

— Орлов! Не вздумай раздуть эту историю! Всем скажешь, что мы оба вовремя соскочили!

— Слушаюсь, Государь!

— Ты! — обратился ко мне император. — Подойди!

Я встал перед царем. Дрожал от напряжения. Раны еще давали себя знать.

— Отчего дрожишь? За меня испугался? — насмешливо сказал Николай.

— Раны до конца не зажили, Ваше Величество!

Император внимательно меня осмотрел. Отметил и орден на груди, и форму Эриванского полка.

— Кивер-то — тю-тю! — ехидно констатировал царь. — Чтоб к послезавтрашнему дню нашел и явился на Мадатовскую площадь. Смотр буду делать вашему полку!

Я не стал указывать императору на его собственные огрехи в форме. Мундир Семеновского полка без эполет лишился нескольких пуговиц. Но воротник все также был застегнут на все крючки.

— Слушаюсь, Ваше Величество!

— Грек? — опознал меня царь, демонстрируя память, о которой в стране ходили легенды. — Орден Станислава. Прапорщик. Варваци⁈

— Так точно! — молодцевато ответил я, вытягиваясь во фрунт.

— Читал твои записки. И подвигом твоим доволен! Желаю ожидать от тебя в будущем не меньшей пользы!

— Готов исполнить волю Вашего Величества! — выдал я, ни секунды не задумавшись.

Моим ответом царь остался доволен. Его холодные, лишенные жизни, оловянные глаза смотрели на меня как два дула самой странной двустволки в мире. Непроизвольно я потупил взор.

— Как думаешь, скоро ли покончим с войной в горах? Мне всё обещают, что год-два и покорен будет Кавказ.

— Думать не смею…

— Нет, изволь отвечать, как на духу.

— Затянется эта война надолго! При вашей жизни, Государь, не завершим.

Николай поморщился.

— Что ж, по-твоему, надлежит нам сделать? Отвечай смело! Говори, как понимаешь своим умом.

— Мой ближайший начальник, полковник Хан-Гирей имеет план, способный многое упростить.

— Хан-Гирей? Он трус! Не посмел явиться ко мне… Но похвально, что почитаешь своих командиров. А как ты понимаешь Черноморскую линию?

— Дурная затея, Ваше Величество! Глиняные горшки, а не крепости построили.

— Ты где-то слышал, что я так окрестил Эриванскую крепость?

— Никак нет!

— Грустно мне стало от вида сей «неприступной» твердыни. Эх, Паскевич! Хвалился! А чем? Много ль славы горшок расколоть? — Николай задумался о своем. — Так говоришь, крепости дурны? Был я в Геленджике. Народ там собрался бравый!

— Если будет большая война с англичанами…

— Пустое! — император махнул рукой. — Скалили зубы по весне. Я всей Европе показал, что готов драться, — видимо, разговор со мной ему наскучил, и он подвел ему черту. — Теперь проси о милости.

— Ваше Величество! Мне выгод не надо! Пожалейте моего командира, князя Дадиани!

— Пожалеть⁈ — император пришел в ярость. — Боевых солдат лучшего в моей армии полка превратил в свинопасов! В погонщиков верблюдов!

— Ваше Величество! Так ведь все полки Кавказского корпуса так живут! Их командиры заботятся о своих подчиненных. Об их довольствии, о зимнем обмундировании. Голодный и замерзший солдат воевать не сможет!

— Что ты понимаешь в жизни других полков? Где рану получил?

— Пытался пробиться через Кубань на выручку поручика Торнау. Не вышло, — вздохнул я.

— Бедный барон! — я удивленно посмотрел на царя. — Не знал, что он древнего дворянского рода?

— Не знал, Ваше Величество, — честно признался я.

— Нужно выручать! Вот кого нужно выручать, а не князя Дадиани! — почти зарычал император.

Я с ужасом понял, что нет у меня слов и доводов, чтобы сдвинуть царя с уже принятой им точки зрения. Упрямство императора во всей красе! Черт с ним, с Дадиани! Как донести до Николая Первого, что он заблуждается во всем, что касается Кавказа⁈ Что здесь будет литься кровь годами, если оставить все, как прежде. Вот он, царь! Сидит передо мной, а я не могу ничего сделать! Признаться, ему, что я попаданец⁈ Что знаю будущее в крупную клетку? Что он сам роет себе могилу?

Мое отчаяние и растерянность Николай понял по-своему.

— Ты заблуждаешься, прапорщик. Не понимаешь ни меня, ни моей роли, ни моих прав, — увидев мои вздернутые брови, он крикнул. — Не перебивай! Знай же, я каторжник на троне! Закон — мои цепи! Нет у меня возможности его преступать! И нет такого права у тех, кто обличен большой властью! Пригрел барон Розен змею на своей груди. И тем позорит меня, своего главного начальника! Одно тебе обещаю твердо! С князем Дадиани поступлю по закону. Учиню следствие. Как оно решит, так и будет! Теперь ступай. Свита на подходе.

Я отступил на два шага. Четко развернулся, щелкнув каблуками. И полез вниз в провал, чтобы отыскать свой кивер в надежде, что дурацкий помпон уцелел.

… Вечером во Дворце был бал грузинского дворянства, куда меня не позвали. Я и не рвался. Думал спокойно проведу вечер с женой. Приведу в порядок свои мысли. Успокоюсь, наконец. Полный провал моей встречи с царем выбил из колеи. Что делать дальше, я не понимал. Но за меня уже все решили.

Ко мне прибежал взмыленный Золотарев.

— Беда, Константин! Государь повелел князю Васильчикову утром прибыть в Манглис и провести ревизию наших дел. Мне нужно мухой метнуться в полк, чтобы навести порядок до его приезда. Дай мне своего «кабардинца» на подмену!

— Быть может, мне с тобой отправиться?

— Куда тебе ночью скакать во весь опор⁈ Ты еще от ран до конца не оправился.

С этим не поспоришь. Я позвал Бахадура и поручил ему отдать коня поручику.

Ночью спал плохо. Мозг сверлила только одна мысль: не наделал ли я беды своим заступничеством? А если взглянуть с другой стороны? Быть может, князя уже сегодня разжаловали бы в солдаты, лишив всех прав, орденов и состояний? Царь был настроен решительно! Как же мне узнать, фиаско вышло из моей затеи или нет?

Так ничего и не решил. Лишь измучил Тамару своей бессонницей и мрачным видом. Она, видя мои метания, ни слова не сказала. Лишь лаской пыталась меня успокоить.

Утром за завтраком сидели с бароном. Его супруга не вышла к столу из своих комнат. На старика было жалко смотреть, так он сдал за эти дни. Его подкосили не только нависшая над зятем угроза, но и растущее недовольство царя всем увиденным за стеной Кавказа. Кресло наместника и командира Отдельного корпуса шаталось все сильнее.

Я честно рассказал о своей попытке что-то изменить.

Барон поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

— Как тут решить и ума не приложишь. Я всю жизнь кроме службы ничего и не знал другого. К черту все! Поеду сенатором в Петербург!

Честнейший служака, которому домашний халат заменяла шинель, а доброта — начальственную гордыню. По отзывам многих, он был отличным администратором, глубоко вникавшим в суть управления Кавказским краем. С весьма ограниченными силами и скудными средствами, действуя то лаской, то предельно жестоко, он держал в кулаке огромную территорию с мозаикой запутанных социальных отношений, старых кровавых обид и миллионом проблем, которые не решишь наскоком. Он как-то умудрялся маневрировать в этой пестроте, находить нестандартные решения. Смогут ли новые люди, не знакомые с особенностями Кавказа, сделать лучше? Я сильно сомневался.

— Пойдешь со мной на Мадатовскую площадь? Там царский смотр будет Нижегородскому гусарскому полку.

Я кивнул. Старик посмотрел с благодарностью. В его распоряжении была куча блестящих адъютантов, но ему хотелось живого неподдельного участия. Мы оба заковыляли к площади, опираясь на трости. Мне снова пришлось воспользоваться своим подарком Бахадуру. Вчерашнее приключение не прошло даром. Раны снова разболелись.

Смотр прошел блестяще. Император остался доволен. Хвалил командира полка. Ласково разговаривал с офицерами. Настроение у него явно поднялось. Быть может, пронесет грозу?

Я выглядывал Лермонтова. Он же к этому полку был приписан. Но его не было видно ни в строю, ни в толпе зевак на Мадатовской площади.

Здесь-то и нашел меня Золотарев. Поручик был не на шутку встревожен. Я догадался, что ревизия вскрыла то, что желательно было бы утаить. И теперь офицер опасался уже за собственную судьбу. Почему-то я не сомневался, что блондинчик начнет топить своего благодетеля, если учинять серьезное следствие. Будет ссылать на приказы князя.

— Не волнуйся, коня твоего не загнал. Как же удивился князь Васильчиков! «Я же вас видел вчера на балу. Как вы меня опередили?» — все спрашивал меня, — хвалился полковой адъютант. — Он рысью по наезженной дороге. А я напрямки, да с подменой. Вот и обогнал его.

— А что дознание?

— Чистый театр! Я всех погонщиков и пастухов согнал на плац. Стал им деньги и форму раздавать. Овцы, волы и коровы без присмотра разбрелись вокруг казарм. Мычат, блеют. Все бегают. И тут выезжает флигель-адъютант…

— И что Васильчиков?

— Князь-то? Нашел кучу недочетов. У него с собой бумаги какие-то были. Он по ним и проверял. Выяснилось, что сенатор Ган заранее заслал к нам шпиона. Вот он и вынюхал все. За те немногие часы, что у меня были, исправить положение не было никакой возможности. Теперь жди беды!

Как в воду глядел. Вся семья, включая князя и его жену, собрались в столовой. К еде не притрагивались. Ждали барона с новостями. Все были на грани срыва. Тамара все успокаивала Лидию. Гладила по руке. Шептала какие-то ободряющие слова.

Поздно вечером пришел барон. Бледный. Руки его дрожали.

— Государь вычеркнул князя из списка своих флигель-адъютантов!

Лидия упала в обморок. Все забегали в поисках нюхательных солей. Баронесса презрительно наблюдала сквозь лорнетку за всей этой кутерьмой.

… Наступило 12 октября. 1-й батальон зриванцев, несший службу в Тифлисе, должен был сменить Грузинский полк с караула в присутствии царя.

День был жаркий и влажный. Ночью прошел сильный дождь. Мадатовская площадь покрылась густой липкой грязью. Солдат нарядили в странную смесь парадной и караульной формы и заранее построили на площади. Люди стояли, боясь пошевелиться. Когда стали падать первые сморенные, дали команду «Ружья составить, стоять вольно, оправиться». Солдаты тут же разбежались по близлежащим улицам, чтобы облегчиться.

Снова стали строить шеренги, бесконечное равнение по линиям и рядам. Я не знал, где мне приткнуться. Встал рядом с офицерами полкового штаба. С удивлением обнаружил, что князь Дадиани исчез.

Раздались какие-то сигналы. Многотысячная толпа, окружившая площадь и заполнившая крыши примыкавших к площади домов, дружно закричала. С балкона дома Шемир-Хана, первого драгомана корпуса, замахали платочками баронесса Розен и Лидия Дадиани. Тамара стояла за ними.

Показалась коляска с императором и его вечным спутником, генералом Орловым. За ними верхом ехал Розен с офицерами своего штаба. Следом — почетный конвой из грузинских дворян в малиновых с золотом кафтанах и в жёлтых сапогах.

Командующий парадом отдал Николаю рапорт. Царь прошел по рядам, здороваясь с каждой частью отдельно. Мазнул по мне взглядом, но ни слова не сказал. Отдал команду начинать развод.

Роты прошли церемониальным шагом. В первой шеренге шагали гренадеры с нафабренными усами и застывшими в ужасе лицами[3]. Из-за грязи часто сбивались с ноги. Царь недовольно морщился. Батальон произвел смену. Часть солдат отправилась по местам караула. Остальные выстроились перед царем.

— Штаб- и обер-офицеры! Ко мне! — на всю площадь гаркнул царь.

Мы кинулись к нему. Окружили плотной толпой, выстроившись в слабое подобие каре.

— Где полковник Дадиан⁈

Кто-то доложил, что князь сказался больным и покинул площадь.

— Привести его!

Вся площадь погрузилась в молчание. Всем стало ясно, что происходит нечто экстраординарное.

На площадь прибежал запыхавшийся Дадиани. Остановился в десятке метров от императора. Приложив два пальца к козырьку, твердым чеканным шагом приблизился к царю. Отрапортовал.

— Ты обманул мое доверие, князь! Ты не достоин носить аксельбанты. Снять!

Дадиани замер ни жив, ни мертв. К нему подбежал какой-то старичок в больших чинах и стал трясущимися руками отстегивать серебряный шнур. Царь отстранил его и под треск мундира резким движением сорвал аксельбант вместе с погоном. На балконе дома напротив в обморок упали и мать, и дочь Розены. Тамара склонилась над ними, пытаясь привести в чувство.

— Поручик барон Розен! — громко позвал Николай сына старого барона.

За моей спиной в толпе зашумели. «Розог? Царь требует розги? Неужто сечь будут князя⁈»

— Держи! Поздравляю тебя моим флигель-адъютантом.

Царь бросил аксельбант молодому офицеру.

Старик Розен не выдержал прилюдного унижения. Всем было ясно, что награда сыну — всего лишь подачка. Наместник уткнулся в плечо подошедшему к нему императору и зарыдал.

— Арестовать полковника Дадиани! — громко приказал император, не обращая внимания на орошавшего слезами его мундир барона.

Тут же два жандарма увели князя к заранее подготовленному закрытому возку.

— Как я умею карать, так умею и миловать… — вдруг обратился Государь к офицерам. — Прапорщик Варваци! Ко мне!

Я вышел из шеренги. Приблизился.

— За усердие твое жалую перстень с бриллиантом!

Я не знал, что мне следовало делать. Застыл истуканом. Ко мне подскочил Орлов. Сунул в руку перстень. В толпе офицеров раздались шепотки.

Сцена, и вправду, выглядела странно. Можно было подумать, что меня наградили за низвержение командира Эриванского полка. Лишь Тамара и Розен ведали об истинной причине высокой награды.

[1] Хан-Гирей действительно не явился к Государю в Тифлис, хотя его ждали. Мы предлагаем ничем не подкрепленную версию его странного поведения. Кстати, делегатов горцев он все же собрал. Не триста человек, как было поручено. В три раза меньше. И большую их часть составляли горцы на русской службе. Толку от встречи с ними царя было меньше, чем чуть-чуть.

[2] Все мемуаристы обвиняли баронессу в этом деле. И не беспочвенно. По прошествии многих лет случилась странная история. Баронессу обворовал собственный управляющий. Речь шла о ста тысячах рублей — огромной по тем временам сумме. Но в суд баронесса не подала. Почему? Боялась огласки? И закономерного вопроса, откуда такие деньги у вдовы, живущей на пенсию мужа⁈

[3] По свидетельству многих очевидцев император Николай Первый внушал людям неподдельный и малообъяснимый ужас.

Глава 14

Время отдавать долги

Трагедия на площади опрокинула семейство Розенов. Жилая часть Дворца погрузилась в скорбную тишину. Ее прерывало лишь рыдание женской половины семьи барона. Плакали все — Лидия, ее сестры, даже Тамара, — но не старая баронесса. Елизавета Дмитриевна шипела на дочь, требуя «держать лицо».

— Государю мало нашего унижения! Он приказал, чтобы сегодня я непременно прибыла на бал. Вместе с тобой, моя дорогая. Ты вытрешь слезы и отправишься со мной. И будешь танцевать, улыбаться и всем своим видом показывать, что нас так просто не сломить. Следует дистанцироваться от князя. Пусть все видят, что барон еще на коне!

На коне⁈ Тифлисское общество, как чуткий флюгер, избегало отныне семейство Розенов. Еще вчера все искали баронской милости. Сегодня же сторонились Дворца, как чумного барака. Ни одного просителя! Ни одного визита!

— Но маман!… Как же я справлюсь со своим горем?

— Светский такт, дорогая. Только так и никак иначе. Простым смертным этого не понять! — баронесса окинула меня презрительным взглядом.

— Что с моим мужем? Куда его увезли?

— В Бобруйск, — ответил дрожащим голосом вошедший в комнату барон. — Его будут держать в крепости под арестом, пока будут длиться следствие и суд.

— Суд? Это невозможно! Моя жизнь разбита! Что будет со мной и моими детьми, если князя отдадут в солдаты⁈

— Сотни офицеров через это прошли, дорогая! Начать все сначала — это не конец. Можно вернуть себе и ордена, и дворянское достоинство.

— Я должна быть с мужем, — решительно заявила Лидия. — Чем я хуже Волконской, Нарышкиной или милой Анечки Розен?

— Молчи, несчастная! Не смей вспоминать декабристов! Хватит нам твоего мужа! — зашипела на дочь баронесса.

Старая карга! Будто это не она виновата в том, что случилось!

— Я еду в Бобруйск! — твердо ответила Лидия.

Я встал и подошел к ее стулу.

— Лидия Григорьевна! Для меня будет честью сопровождать вас до Кубанской Линии!

— А я останусь с баронессой! — Тамар встала рядом со мной, смело глядя в глаза Елизавете Дмитриевне. — За всю вашу доброту, за ваше участие мы не можем поступить иначе. Думаю, вам, Ваша Светлость, не помешает дружеское плечо даже такой дикарки, как я!

Баронесса вдруг разрыдалась. Розен бросился к ней. Стал поглаживать по плечу. Шептать что-то ласково-успокоительное. Потом подошел ко мне и протянул руку. Я крепко пожал ладонь старого солдата, получившего свою первую награду за храбрость на поле боя под Аустерлицем.

— Я еще наместник и мое слово на Кавказе — закон! Что бы ни думали эти прохвосты, вчерашние льстецы! Не волнуйся, дочка, я все устрою. А вам прапорщик — мой низкий поклон.

Он попытался мне поклониться, но вдруг зашатался. Я подхватил его. Позвали камердинера и лакеев. Старика отнесли на руках в его спальню. У него временно отнялись ноги.

Я отправился в нашу комнату, чтобы начать сборы. Поездка с Лидией не нарушала моих планов. Напротив, мы так и договорились с Карамурзиным встретиться в станице Барсуковской во второй половине октября. Княжна Дадиани и я отправимся в путь, как только император покинет Тифлис. То есть через три дня. Задержек быть не должно. Если промедлить, на перевалах пойдут снегопады. Тогда можно прилично застрять. Еще одна зима в горах может доконать Торнау.

Провозился до вечера и загонял Бахадура с Тамарой поручениями. Из города мне приносили все новые и новые нужные вещи. Одежду, боеприпасы, традиционный набор выживальщика-горца. Требовалось основательно все продумать, вплоть до замены тонкого белья на то, что принято носить как исподнее в горах.

В дверь постучали. Вошел напудренный лакей в ливрее с гербами.

— Государь распорядился, чтоб вы тотчас прибыли на бал.

Я растерянно на него взглянул. Лакей смотрел сквозь меня, будто не замечая.

— Идемте! — сказал я, застегивая мундир. Немного мят, но что поделать? Хорошо хоть сапоги не были пахучими!

— На бал принято являться в чулках и башмаках!

— Как же мне быть⁈

— Не могу знать-с! Государь император могут быть недовольны.

— Еще больше, боюсь, он разгневается, если я не приду, — вздохнул я.

Лакей проводил меня сложными, запутанными коридорами в бальный зал. Его уже заполнила разряженная публика. К моему облегчению, не я один был в сапогах. И отдельные офицеры, и грузинские дворяне пренебрегли требованиями этикета.

Государя еще не было. Толпа гостей разбилась на кучки и что-то горячо обсуждала. Одиноким айсбергом средь шумного общества белели платья баронессы и ее дочери. Никто к ним не подходил.

За моей спиной два господина увлеченно перебрасывались фразами, с легкостью переходя с русского на французский и обратно.

— Неужели вы готовы рискнуть попасться на глаза Государю?

— Он будет недолго в зале. Я буду прятаться в толпе. А вот когда он нас покинет… — неизвестный господин постучал каблуками по полу, как застоявшаяся лошадь — копытами. — Боже, более десяти лет я был лишен удовольствия танцевать…

— С вашими сединами вы ведете себя как пылкий юноша! — усмехнулся его собеседник. — Mon cher, vous dérogez a voire dignitéde pendu[1].

Появление в зале императора вызвало легкую турбулентность. Все старались оказаться или поближе, или, наоборот, как неизвестный мне господин, — подальше от государя.

Зазвучала музыка. Император открыл бал полонезом, создав с баронессой первую пару. Променад, колонна, фонтан — одна фигура сменяла другую. Это было, бесспорно, красиво. Статные кавалеры, заложившие одну руку за прямую спину. Дамы в длинных роскошных платьях, порхающие вокруг своих спутников…

Полонез сменила мазурка. Все веселились, будто и не было сегодня ужасной сцены на площади. У меня же вместе с музыкой в ушах продолжал звучать треск мундира князя Дадиани…

— Государь император ожидает Вас в малой гостиной! — тронул за руку незнакомый мне флигель-адъютант.

Царь был один. Смотрел на меня, как обычно, пристально-бесстрастно.

— Разочарован? — спросил в лоб. Оказалось, он имел в виду мою награду. — Ты пойми: нельзя по наградам скакать как по горочкам. Недавно получил и первый чин, и заслуженный орден. Но не хочу показаться неблагодарным. Жизнь царю спас! Но об этом молчок. Жалую тебе пенсию пожизненную в полторы тысячи рублей ассигнациями!

— Благодарю, Ваше Величество! — искренне ответил я, принимая из рук Николая бумаги.

Вслух не произнес, но деньги мне точно не помешают. Мне снова предстояла дальняя дорога и разлука с любимой. Нужно же ей на что-то жить, если наших благодетелей уберут с Кавказа.

— Узнал я, отчего ты хлопотал за Дадиана. Близкий ты человек Розенам, оказывается, — усмехнулся царь.

— Князь был посаженным отцом на моей свадьбе, Ваше Величество.

— За князя не волнуйся. Как и обещал, суд будет беспристрастным. У меня к тебе поручение! Доведи до конца дело с бароном Торнау. Хан-Гирей его выкупить не смог. Остается его вытаскивать. Есть понимание, как это сделать?

— Так точно! Сговорился я с князем ногайским Карамурзиным. Он поручика уже ищет. Как найдет, поедем выручать. И предателей накажем. Тех, кто его захватил.

— На тебя вся надежда! Карамурзину передай, что награда его ждет царская. Будет кто палки в колеса вставлять, говори, что действуешь моей волей!

Я догадался, что император намекает на Засса. По-видимому, в Тифлисе ему рассказали о странной позиции кордонного начальника. Ходили слухи, что один генерал даже вызвал Засса на дуэль из-за Торнау.

— Спроворишь дело, и тебя без награды не оставлю! Шагнешь вперед на два чина за отличие! Теперь иди и готовься. С отъездом не затягивай!

Император отпустил меня повелительным жестом. И снова у меня не было ни малейшей возможности, как-то повлиять на его оценку Кавказа. От меня он ждал лишь «так точно» и «будет исполнено». Оставалась лишь надежда, что спасением Торнау открою себе возможность озвучить царю всю правду о войне в Черкесии. Хотя бы о том, как бездарно теряются жизни солдат в Черноморских крепостях. Или о том, как многие начальники превратили войну в доходный бизнес. Или о том, что, если событиям дать идти своим чередом, Россию ждет война с англичанами и французами. Но вот вопрос: будет ли он меня слушать? И даже если выслушает, изменится ли что-нибудь?

… 15 октября Тифлис попрощался с императором. Кроме Розена, про которого зубоскалили, что он проспал. Мы с Лидией Григорьевной тоже не стали тянуть с отъездом. Осталось лишь наведаться в Манглис. Лидии Григорьевне — распорядиться об отправке ее вещей из дома, в котором было прожито столько лет. Мне — получить в канцелярии все бумаги для поездки по Военно-Грузинской дороге до станицы Барсуковская.

С документами все вышло без накладок и «концертов» старшего писаря. И где-то даже приятно, ибо удалось получить жалование за три месяца. Отныне мне как прапорщику полагалось 600 рублей бумажных денег. С каждого рубля вычиталось полторы копейки на медикаменты и одна копейка с рубля — на госпиталь. Так же и на орден с меня списали 16 рублей. На круг вышло 130 рублей 25 копеек. Как говорится, пустячок, а приятно!

Но мое появление в штабе полка вышло премерзким.

Началось оно несколько странно. Когда я вошёл, тут же прекратились все разговоры и хождения. Только неловкий кашель одного из офицеров был единственным звуком, нарушившим эту тишину. Тишина эта держалась недолго. Офицеры пришли в себя. Задвигались. Не переставали кидать на меня взгляды разной степени ненависти и презрения.

Мой приятель Золотарев, один из тех, кто был на Мадатовской площади, намеренно громко, как плохой актер в амплуа записного остряка из провинциального театра, обратился к штаб-офицеру, сидящему поодаль:

— Давно хотел спросить вас, Малыхин, а почём нынче чечевичная похлёбка для Иуды?

Громкий смех был ему ответом.

— Насколько мне известно, — отвечал Малыхин, — цена всё та же. Тридцать серебряников!

— Надо же! Я уж думал, что поднимется. Что может уже и не серебром платят, а бриллиантами! — продолжал веселиться остряк.

— Право слово, господа, — включился другой, — ничего не меняется на этом свете. Перечитывал недавно Александра Сергеевича. Сказку о Золотой рыбке. Надеялся, что, может, будет счастливый конец! Ан, нет! Опять старуха оказалась у разбитого корыта! Думаю, завтра еще раз перечитаю. А вдруг⁈

Офицеры уже ржали. И я улыбнулся, вспомнив, как шептался в обнимку с Тамарой, как пересказывал ей сюжет этой сказки, как ей понравилась эта метафора про разбитое корыто в применении к баронессе.

Улыбка моя офицеров немного смутила. Они занервничали. Особенно полковой адъютант. Он, уверен, затеял эту комедию, чтобы перевести разговоры на мою персону. Старался уйти от обвинений в подозрительно тесных отношениях с князем Дадиани, в которые закрался денежный интерес. Его дергание еще раз убедило меня в вечной правоте мудрой пословицы «на воре и шапка». И успокоило. Я понимал, что готов выслушать любую «остроту», что меня не спровоцируют на необдуманный поступок, что я смогу достойно выкрутиться из этой неприглядной ситуации.

— Так зачем же вам перечитывать⁈ — продолжал актерствовать адъютант. — Коли на наших глазах сия сказка воплощается в жизнь!

— Как? — хором спросили сразу несколько офицеров.

— Да вот так! — улыбнулся адъютант. — Вон, унтер-офицер Рукевич возвышен князем, превратился чуть ли не в личного секретаря. Но я вас уверяю, еще немного времени, и мы увидим, как прозорлив был Александр Сергеевич. И Рукевич, и все остальные, кто забыл о чести и совести, окажутся у разбитого корыта! Без всесильного protéger — кто они? Эфир?

«Что ж, эффектно, эффектно! — думал я, слушая восторженные возгласы офицеров, последовавшие после фразы Золотарева. — Вполне в духе погорелого театра. Ну, ладно, господа офицеры. Теперь — мой выход!»

Я молча достал револьвер. С грохотом положил его на стол. Добился своего. Все заткнулись. Не испуганно. Заинтересованно.

— Поверьте, господа. Может, если бы у меня было время, я бы еще послушал заезженные остроты и понаблюдал за дешевым фиглярством!

Поднялся ропот. Кто-то уже был готов сорваться.

— Но, к сожалению, — я повысил голос, заставив всех оставаться на местах, — сейчас у меня нет времени. Нужно срочно выдвигаться в Черкесию и исполнять личный приказ императора.

Кто-то удивленно присвистнул. Я обвел суровым взглядом всех собравшихся и продолжил:

— Уверяю вас, как только я исполню повеление Его Величества, сразу же к вам. Вызывайте! И каждый, кто пожелает не на словах, а на деле доказать своё геройство, получит такую возможность. Только оружие я выберу сам. Какое? Я вам показал. Научу вас веселой игре. Ее называют русская рулетка.

— Это не по правилам! — воскликнул молоденький юнкер. — Стреляться следует из дуэльных пистолетов!

— Разве Кавказ живет по правилам⁈ — я изобразил крайнюю степень недоумения.

— Он прав, черт побери! — вскочил на ноги молодцеватый Малыхин. — В тенгинском полку, я слышал, офицеры затеяли дуэль прямо в мужицкой избе. Не на саблях. На шашках!

Все засмеялись:

— Что? Собирали потом пальцы с пола?

— Нет! — усмехнулся штаб-офицер. — Один другого проколол, использовав шашку вместо шпаги! Так и сделал выпад, заложив левую руку за спину. Прапорщик! Вы мне по сердцу! Будет нужда, стану вашим секундантом!

— А что такое русская рулетка? — не унимался юнкер.

— О! Уверен, всем понравится. Особенно господину Золотареву, — я сделал шутовской поклон в сторону полкового адъютанта. — Если, конечно, он к тому времени в оправдании своей фамилии успеет очистить полковые Авгиевы конюшни. Да, адъютант?

— Вы!… — Взбешённый блондинчик дернулся в мою сторону, но его удержали.

— Василий! Тебе же сказали: у тебя будет и время, и возможность.

Я развернулся и вышел из штаба. Сердце билось в груди как бешеное. Лицо пылало. Отправился в дом Дадиани, чтобы забрать его несчастную супругу.

Лилия Григорьевна стояла посередине опустошённой комнаты, безвольно уронив руки. Ее успокаивал унтер-офицер Рукевич. Он был единственным из всего полка, кто отнесся к несчастной женщине с участием. Ее доброту и мягкость никто не оценил по достоинству. Тифлисское общество уже отшатнулось от нее. Никто не хотел принимать княгиню. Та же история повторилась в полку.

— Скажи, что нет дома, — кричали жены офицеров денщикам, ничуть не заботясь о том, чтобы понизить голос.

— Зачем они так, Рукевич? Разве я хоть одну из них чем-то обидела? Почему люди платят злом за мое добро?

— Увы, княгиня, таково людская порода! Успокаивайте себя мыслью, что вы творили добро не за благодарность, а по зову души!

— Как мне отплатить за ваше за участие? — Княгиня вытащила из дорожного мешка пачку ассигнаций. — Я знаю, вы бедны. Возьмите. Это вам поможет.

Оскорблённый поляк отшатнулся. Категорически отказался брать деньги.

Я отвел его в сторону и поблагодарил.

— Не серчайте на Лидию Григорьевну! Она потрясена. В одночасье жизнь покатилась под откос. Что слышно про следствие? — поинтересовался.

— Его возглавил флигель-адъютант Катенин.

— Это хорошо или плохо?

— Ужасно!

— Почему?

— Его брат служил в нашем полку. В прошлом году князь выгнал его за аморальное поведение!

— Вы серьезно? Что мог натворить русский офицер, имеющий такие карьерные перспективы?

— Сперва, когда он поступил в полк, мы ничего не замечали. Но потом… Не знаю, стоит ли подобное говорить?

— Не стесняйтесь! — подбодрил я Рукевича.

— Он стал оказывать некие знаки внимания молодым солдатам!

— Что⁈

— Да-да, вы не ошиблись! Это было именно то, о чем не принято говорить в благородном обществе. Дело зашло так далеко, что солдаты взбунтовались![2]

Я присвистнул от удивления. Неожиданный поворот!

— Как вы понимаете, ожидать беспристрастного рассмотрения дела братом этого «благородного» офицера уже не приходится, — грустно заключил Рукевич.

— Невероятно!

Я был взбешен. Вот вам и объективный суд, обещанный мне царем! Какая-то дьявольская насмешка над здравым смыслом и теми «цепями», о которых мне толковал император. Неужели повывелись на Руси приличные люди? Или те, кто был, все сгинули во глубине сибирских руд? Еще доживала последние дни старая Александровская гвардия, все те генералы, чьи портреты висят в Зимнем Дворце. Герои 1812- года, их дни сочтены, как у Розена. На смену им идут мерзавцы, сребролюбцы и подхалимы. Боже, спаси Россию!

Пока мы с княгиней возвращались в экипаже в Тифлис, я никак не мог успокоиться. Вновь и вновь вел внутренний диалог с императором. Так бывает после тяжелого бракоразводного процесса. Не меньше года споришь с покинутой супругой, пока не обретешь душевного равновесия.

Почему-то возбужденный ум родил сценку диалога царя с генералом. В духе филатовской сказки «Про Федота-стрельца».

В роли московского царя — царь Николай Павлович. В роли генерала — граф и генерал от кавалерии Чернышев.

Царь:

Отвечай-ка мне, зараза,

Почему не взял Кавказа?

Генерал:

Царь-надёжа, сам не рад!

Это Розен виноват!

Сдал старик в последни годы.

У него Альцгеймер, вроде.

Мух не ловит и не бдит!

Апосля обеда спит!

От него все наши беды

И отсутствие победы!

Царь:

Как такое может быть?

Как могли вы допустить,

Чтоб какой-то австрияк

Совершил такой косяк⁈

Генерал:

Сей Альцгеймер не австриец,

Немчура он и паршивец!

И болезня без вопросу

Косит всякого без спросу.

Ей что РОзен, что РозЕн

Хенде хох! И тут же в плен!

Царь: (сурово)

Моих немцев ты не трожь!

(вздыхает)

Нет вокруг достойных рож!

Лишь одни свиные рыла!

Ладно б спереди! И с тыла!

Отвечай мне, генерал:

Мы когда закатим бал

В честь победы над черкесом?

Не юли тут мелким бесом

В глаз смотри, держи ответ!

Генерал: (скулит про себя)

Отлучиться б в туалет!

Как же мне держать ответ:

Будут танцы, али нет?

Полонезы и мазурки…

Может, сразу прямо в дурку?

Там в палате Бонапарт

Будет мне так очень рад.

Треуголкою накроет

Приобнимет, успокоит.

Скажет мне: «Мон шер ами…»

Царь:

Ты царя-то не томи!

Мой вон Нестор письма шлёт

На вопрос ответа ждет.

Летопись никак не кончит

В потолок плюёт и точит

Перья! Всех гусей раздел!

Это ж полный беспредел!

Генерал (ломает руки):

Охватила меня дрожь!

Царь:

Так от то ж!

(приставляет пистолет ко лбу генерала)

Чтобы не было беды

От писателя-балды

Нужно завалить работой

Этого идиёта.

А посему

Быть с работою ему.

Видишь дуло?

Генерал:

Аж в желудке коротнуло.

Царь:

Облизнуть не хочешь пулю?

Генерал:

Царь-надёжа, может, дулю?

Царь

Шиш тебе с коровьим маслом!

И штанишки без лампасов!

(взводит курок)

Ждет ответа летописец!

Постарайся, не запнися!

Коли жить, собака, хошь

Я начну, а ты продолжь!

Я Черкесию поверг…

Генерал:

После дождичка в четверг!

Царь (убирает пистолет, цитирует классика):

Ты у нас такой дурак

по субботам али как?

Генерал:

Царь-надёжа, что не так?

Я старался как-никак…

Думал, мыслями истёк!

Указал на точный срок!

И синоптикам звонил

И с шаманом в бубен бил!

Чтоб не подвели с дождём!

Мы же можем! Мы — могём!

Царь:

И с шаманом⁈

Генерал:

Чтоб я сдох!

Царь:

Хм. Не плох, не плох,

План твой с дождичком в четверг.

Дрогнет, дрогнет наш абрек!

На коленях приползёт

О пощаде запоёт!

Генерал:

Боже, ты царя храни…!

Царь (зажимает нос):

Ты сходи, штаны смени!

Генерал (уходит за ширму):

Ну, а с Розеном чего?

Царь:

Нет надежды на него.

Генерал:

И кому же воевать,

И победный стих ковать?

Царь:

Видно, как твоим штанам

Смену нужно сделать нам.

Напиши тотчас указ:

Не его уже Кавказ!

Шутки шутками. Только смех — сквозь слезы. Все равно не помогло. Настроение осталось поганым. Я чувствовал, что мой роман с императором закончился, не успев начаться. В отличие от окружающих, я так и не смог посмотреть на него, как на божество. И не смогу.

[1]«Дорогой, вы роняете ваш сан висельника». Вероятно, эти слова были сказаны бывшему декабристу, получившему офицерский чин, а с ним и официальный пропуск в высшее общество. В те годы на Кавказ были переведены из ссылки многие участники событий 14-го декабря 1825 г. Часть из них снова выбилась в офицеры, часть погибла, а часть спилась.

[2] Речь шла не о родном брате, а о кузене, Павле Александровиче Катенине. Друг и безжалостный критик Пушкина, упомянут в «Евгении Онегине» («там наш Катенин воскресил Корнеля…»), он в нашей пушкиниане изображен в роли некоего гонимого страдальца. Нигде не найдете факта, о котором мы написали, цитируя мемуары Рукевича. Напротив, пишут: отправлен был в Кизляр комендантом по доносу командира полка. Ага, по доносу… Будто командиры только этим и занимаются. А на Кавказ бедный Павел как попал? Пойман за руку на мухлеже с поставками спирта казне. Все имущество взято в опеку. Надо на что-то жить. Остается лишь служба. А еще ранее, почему на Сенатской площади его не оказалось, хотя в связях с декабристами замечен? Опять же — выслан в деревню за аморальное поведение в театре в 1822 г. Всех удивило столь суровое наказание. Ходили слухи, что Александр I был сильно им разгневан. Тем, что мешал актрисам? Или слухи были куда грязнее?

Глава 15

Охота на Аслан-бека

Мы с княгиней Дадиани откладывать свой отъезд не стали. Конвой был выделен. Ответственные назначены. За наш проезд до Ларса отвечал душетский исправник, офицер вида безобразного по фамилии Пригожий.

Изрядный вышел каламбур, но мне было не до смеха. Вся эта тифлисская история отчаянно смердела. Помимо этого, крушение Дадиани и грядущая отставка Розена, немилость, в которую попал князь Султан — все это оставило меня без поддержки. Не то чтобы я рассчитывал на карьеру с помощью высоких покровителей. Но и надеялся отчасти. По крайней мере, ранее я мог уповать на то, что есть кому меня прикрыть. Теперь все придется начинать сначала. А ждать царских милостей? Я уже сполна получил возможность убедиться, сколь эфемерна сия субстанция. Как верно сказал классик, «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

Полагаться стоило лишь на себя. И на мой револьвер! Меня снова ждала Черкесия.

В Барсуковской я распрощался с княжной Дадиани. Пожелал ей счастливого пути, хотя в ее обстоятельствах это пожелание было на грани насмешки. Лидия Григорьевна уже взяла себя в руки. Настроилась на подвиг. Ей было с кого брать пример. В ее глазах светилась решимость. Мужа она не оставит, что бы ни случилось[1].

В станице не задержался. Карамурзин меня уже поджидал. Прибыл буквально накануне, сопровождая императора в составе многочисленного конвоя из черкесских вождей и казаков.

Удивительная кавалькада была, жаль не увидел. Вчерашние противники, рубившиеся до смерти друг с другом, скакали вместе стремя в стремя. Таковы были нравы Кордонной линии. Непримиримые враги могли на время забыть о старых счетах. Боюсь только, император эту сцену понял неправильно. Наверняка, вообразил себе, что своим присутствием остановил войну. Ага, остановил. На три дня. Пока не уехал. А уехал — резня пошла по новой.

Вот и нам пора было за Кубань. Кое-кто нас заждался. А мы с гостинцами. Револьвер и ружье заряжены, клинки наточены. Новая черкеска песочного цвета, красные чувяки. Аслан-бей, Тамбиев, Джансеид, предатели, захватившие Торнау, пришла пора поквитаться!

У Тембулата были отличные новости.

— На реке Уруп, недалеко от русской границы, живет абрек Адел-Гирей. Больше года назад он вернулся из Чечни, где прятался от гнева Аслан-бека. Между их семьями давняя вражда. Когда-то Адел-Гирей похитил невесту Аслан-бека. За это кабардинец убил его отца и укрылся среди абадзехов. Тем не по нраву пришлась эта канла. Они заставили помириться обоих абреков. Рассудили, что похищение невесты и смерть родителя уравновешивают друг друга. Судили по шариату. Ныне эфенди из турок набирают силу в этих горах. Адел-Гирей сделал вид, что покорился. Но в сердце затаил месть.

— И тут появился ты, князь.

— И тут появился я! — довольно подтвердил Карамурзин. — На Урупе много ногаев скот пасут. Хорошие пастбища. Летом в степи солнце траву выжигает. На правом берегу с ней совсем беда. А в предгорьях хорошо. Потому ногаи давно там обосновались. И приютили Адел-Гирея.

— Выходит, ему стоило прислушаться к твоим советам, — догадался я, как Тембулат подобрался к абреку.

— Не то чтобы прямо подчиниться… Нет. Но встречались мы часто. И я посоветовал Адел-Гирею сдружиться с кабардинцем. Предупреждать его об опасности. О русских засадах. Стать своим. И дождаться момента, чтобы отомстить.

— Он согласился?

— Сперва сомневался. Потом решился. Но ему нужны сподвижники. Тонко нужно смерть Аслан-бея обставить. Чтобы не поссориться с абадзехами.

— Как-то все это очень запутано.

— Такие тут нравы, — развел руками Карамурзин.

Мы уже ехали по черкесским землям. Без проблем переправились через Кубань. Вода из нее стремительно уходила. И это обстоятельство вынуждало нас поглядывать по сторонам. Наступил новый сезон набегов. Группы верховых и пеших горцев стремились к реке, чтобы скрытно переправиться на другой берег и там попытать свою удачу.

— Мы прямо на Уруп поедем? — спросил я.

— Нет. В другое место. Подальше в горы. Аул Шахгирей называется.

— Почему туда? Разве не на Урупе будем засаду делать?

— Если засядем на Урупе, Аслан-бей прознает и не явится, — досадливо прищелкнул языком Тембулат.

— Как же его обмануть?

— Вот приедем в Шахгирей, и все узнаешь. Познакомлю с одним человеком. Нужно тебе имя придумать. Спросят люди, кто таков — что отвечать?

— Не нужно ничего выдумывать. У меня уже есть имя. Меня в горах знают, как Зелим-бея.

— Так это ты⁈ — поразился Карамурзин. — Слышал про тебя. В молодчестве не замечен. Не абрек. Но уважение есть. Вот только не всем по нраву, что ты с англичанами якшаешься. Постой-ка!

Ногайский князь сложил одно с другим. Мое звание в русской армии, мои поиски Торнау и мои приключения с разными английскими посланцами. Не бином Ньютона, догадаться не сложно.

— Что? — насмешливо спросил я. — Удивлен видеть в Зелим-бее заговоренном русского офицера?

— Эка невидаль! — хмыкнул Карамурзин. — Я сам чин имею. Тот же, что у тебя!

— Ты прапорщик на службе русского царя⁈

— А что тебя удивляет? Тут половина таких. А кто не на службе, те постоянно с русскими заигрывают. И к Зассу в гости шастают. Те же кабардинцы… Как, по-твоему, они в проводники нанялись? Наобещали генералу дружбу навек. Он и поверил.

— А ведь, действительно, так оно и есть. Как я сразу не сообразил?

За интересным разговором не заметил, как миновали обширную и плоскую, как доска, равнину. Достигли предгорий. Зеленые склоны по мере подъема плавно переходили в густые леса, наряженные в осенний багрянец. Кое-где их рассекали темно-зеленые заросшие ущелья или крутые скальные отвесы. Места неописуемой красоты!

— Псебай! — улыбнулся Карамурзин. — Ворота в горы!

Потянулись бескрайние лесосады. Особенно много было диких груш с настолько толстыми стволами, что только по плодам, цеплявшимся за ветки с кавказским упрямством, и можно было понять, что за дерево перед нами.

— Далековато забрался, князь!

— Как по-другому жить абреку? Много я партий водил за Кубань, пока с русскими не замирился. Много серебра за мою голову предлагали. Но, как видишь, она у меня на плечах, а не на валу в Прочном Окопе.

Мы спустились к реке. Сине-зеленая прозрачная вода быстро бежала меж каменистых отмелей, плавными зигзагами огибая серые скалы. На высоком берегу широко раскинулся аул в окружении скромных огородов и скудной нивы с уже собранными просо и кукурузой. С тыла его прикрывал густой лес, позволявший скрытно подбираться разбойникам. Видимо, поэтому скота было мало. Жители выглядели крайне бедно и не расставались с оружием. Но радостно приветствовали Карамурзина.

— Пока мы с братьями не появились, их грабили все кому не лень. На равнине русские или беслинеевцы скот захватывали. В горах — медовеевцы или убыхи. Они с радостью покорились нашей воле. Считай, мы тут владельцы.

— Как-то гостил у медовеевцев. У Маршания в Ачипсоу.

— Я его аталык. Как там сынок мой приёмный поживает?

— Все такой же шутник. Как и мой кунак, Юсеф Таузо-ок.

— Хорошо тебя по Черкесии помотало, Зелим-бей. Нам сюда.

Он указал на большой двухэтажный деревянный дом, возвышавшийся над низкими печальными саклями под камышовыми крышами. «Замок» ногайского князя имел длинную галерею, на которую выходили двери комнат. Меня поселили в одной из них, а не в кунацкой. Ее и не было на территории усадьбы. По сути, неказистый рубленый терем и был большим «гостевым домом».

Нас ждали.

В комнате, где принимали гостей, сидел сурового вида черкес. Не абазинец, как шахгиреевцы, а абадзех. Я напрягся, хотя его оружие висело на стене.

— Не волнуйся, — успокоил меня Карамурзин. — Это тот человек, про которого я тебе говорил. Зовет его Даур. У него свои счеты с Аслан-беком. Поговорим о делах после еды.

Нам накрыли низенькие столики различными блюдами. Особенно хорош был горный мед диких пчел — твердый и белый, как сахарная голова, — местные фрукты и вареные с молоком и маслом каштаны.

Покончив с трапезой, приступили к обсуждению планов.

— У меня прекращённая по шариату канла с Аслан-беем, — начал свой рассказ Даур. — Прошлой зимой у него дела пошли плохо. Бабы его вконец износились. Ходили в лохмотьях, как нищенки. Стали кричать, что он, после того как русского офицера захватил, совсем ум потерял, ожидая выкупа. Аслан-бей не решился далеко уезжать. Тайком пробрался в наше селенье. Украл мою дочку и продал ее туркам. Накупил за кровиночку мою своим женщинам тканей.

— Вот же гад! — не выдержал я. — Ни стыда, ни совести! Как вы отомстили?

— Стали нападать на его аул. Сено жгли. Коней уводили. Потом убили его родственника.

— Надо было его прикончить!

— Слушай, ты точно русский офицер? — удивился Даур. — Рассуждаешь, как черкес.

— Я и есть черкес!

— Хорошо! — одобрительно сказал Даур и добавил странное. — Одно другому не мешает.

— У тебя все еще кровная месть?

— Нет! — с досадой сказал Даур и затрясся от гнева. — Я же сказал, судились по шариату. Я просил по адатам, как положено дворянам. Но он настоял. И, в итоге, решили, что смерть одного из кабардинцев искупает судьбу моей доченьки.

— Только смерть Аслан-бея поможет тебе смириться с потерей, — рассудительно заметил Карамурзин, до того момента не вступавший в беседу.

— Не просто смерть! — горячо воскликнул Даур. Покраснел. Заиграл желваками. — Он должен видеть перед смертью мое лицо. Должен услышать от меня, за что умирает! А потом… Я отвезу его голову в Прочный Окоп и продам генералу. Мне плевать на двух коров. Хочу, чтобы все видели, где закончилась жизнь этой собаки!

Абадзех был настроен решительно. Я понял, что ногайский князь собрал группу отчаянно желавших смерти Аслан-бею. Неплохой отряд мстителей!

— Как мы его подловим?

— Он водит партии за Кубань. Любой желающий абадзех может вступить в отряд. Даже тот, у кого, как у меня, с ним была вражда. Поедем на Уруп. По дороге сделаю так, чтобы партия распалась. Он поедет к Адел-Гирею, а я к вам поскачу. И застанем его ночью. Даже если с ним будут воины, они не полезут, если все провернем честь по чести.

— Договорились! — спокойно кивнул Карамурзин. — Мы будем ждать.

… Потянулись дни ожидания. Мучительные и скучные. Тембулат, как мог, развлекал меня разговорами. Рассказывал мне про ногайцев. Много интересного узнал.

Оказалось, что Ногайская орда распалась так, что не собрать. Тахтамышевские, кипчакские, мансуровские и многие другие. Кто-то переселился в Турцию, кто-то откочевал на Волгу или в Закубанье. Чума и войска Суворова крепко проредили их ряды.

Карамурзин был одним из пяти князей караногайцев. Если бы не жадность русского офицера, он бы не стал воевать с урусами.

— Понимаешь, — объяснял он — нас так мало уже осталось, что нужно думать о выживании. Если будем все время воевать, исчезнем, как многие народы.

— Почему же здесь живешь, а не среди своих?

— Во-первых, ищу Торнау. А во-вторых, ты был в моем ауле? Догадываешься, как живут степняки?

— Так и не добрался. Только слышал, что аул тебе вернули…

— Аул? Нет. Ты не понимаешь. Вернули не селение. Вернули людей, которых выселили на Волгу под Саратов. У степняка аул там, где стоят его кибитки. И жизнь в них не сахар, если привык к просторному деревянному дому.

— Ты не похож на татарина.

Карамурзин усмехнулся.

— Говорят, если копнешь любого русского, то татарина найдешь! Здесь, у черкесов, давно все перемешалось. Гиреев столько, что и не поймешь, кто княжеского рода, а кто нет. Тех же Карамурзиных — две ветви. Одна моя, ногайская. Другая — кабардинская. Но там, в Кабарде, не настоящие князья живут. Не Чингизова корня.

Помимо разговоров, другим развлечением стала стрельба из моего ружья. Я запасся бумажными патронами для моей «Смуглянки Бесс». Так называлось это английское ружье — короткое, но надежное. С нормальной дальностью стрельбы для этого времени. Хоть и не капсульная винтовка, как была у Спенсера, но добротное оружие[2].

Карамурзин все удивлялся, как при таком коротком стволе, она так хорошо себя показывает. И по кучности, и по балансу. Крепкое ореховое дерево приклада могло выдержать хороший удар.

И заряжать на скаку гораздо легче. И стрелять. Тембулат меня учил строго. У меня стало получаться. Без этого искусства в Черкесии не выжить. Враг мог неожиданно на тебя выскочить, и только ружье и верная рука были способны спасти в трудную минуту.

Врагов у меня в Черкесии хватало. А скоро будет еще больше. Я ничего не простил темиргоевцам. У них остался передо мной должок. Шрамы на теле не давали забыть. Тот, что на шее, чесался. Воротник мундира больше его не прятал. Пусть жители аула и смотрели на него с уважением, мне он не нравился. И изуродованный бок — тоже.

Я поделился с Тембулатом своей проблемой. Даже не знаю, совету какого человека я мог бы столь сильно довериться. Князь с его опытом ориентировался в черкесских реалиях как рыба в воде.

Он задумался.

— Хотя не люблю я это дело, но сперва тебе стоит добиться суда по шариату. Сразу начинать убивать не надо. Пусть все знают, что ты в своем праве. Проблема в том, что на их стороне окажется Хаджуко Мансур. Из-за своей жены. Выходит, на шапсугов и натухайцев надежды у тебя нет.

— А вольное общество всадников? Я принят в его ряды.

Тембулат удивился.

— Эти могут. Тогда ищи тех, кто входит в общество. Пусть договариваются со старейшинами. Они встретятся на границе с темиргоевцами. Пускай суд ничего не решит, но люди будут знать, что у тебя есть справедливые претензии. Но ты должен понимать, что воевать с целым родом непросто.

— Плевать!

— Храбрый урум, да? Много видел я смельчаков. Отчаянных. Бескомпромиссных. Их костями Кубань запрудить можно.

Раз под вечер решили посидеть у реки. Говорить не хотелось. Смотрели на огонь, рассевшись на бурках. Слушали шум воды. Октябрь. В горах холодало. Но у костра было тепло и уютно.

Нахлынули недавние воспоминания. Сумбурным вышло прощание с Тамарой. Но традиции заведенной не изменила. Как сел в коляску к Лидии Григорьевне, сунула мне кружку с вином.

— Отпей половину! И только вздумай мне не вернуться и не допить! Найду — и зарэжу! — она сказала по-русски, зная, как меня это веселит.

Сделала страшное лицо. И рассмеялась сквозь слезы. Хорошо понимала, что не к теще на блины еду…

— Всадник скачет! — тревожно сказал Тембулат.

Из бледных сумерек вынырнул Даур. Его распирало довольство. Не в силах его удержать, он спрыгнул с тяжело дышавшего коня и закружил вокруг нашего костра. Выхватил шашку и закрутил над головой, перебирая ногами, словно танцуя.

— Получилось! Получилось! — выкрикивал он.

— Что⁈ Что получилось⁈

Мы вскочили на ноги и смотрели на него в надежде услышать самое важное.

— Пошел отряд на Кубань. Я был с ним. Аслан-бека выбрали командиром. Не доезжая Урупа, увидали зайца, перебегавшего нам дорогу. «Не будет нам удачи!» — сказал я. Люди мне поверили. Тридцать человек поворотили коней, чтобы укрыться в предгорных лесах. «Трусы!» — сказал нам в спину Аслан-бей и поскакал к аулу Адел-Гирея. С ним всего несколько человек. Я — сразу к вам.

— Выдвигаемся! — решительно сказал Карамурзин.

… Коней гнали, не жалея. Дауру дали подменного. Своего он почти загнал, поспешая к нам. В ночной тишине стук копыт по утоптанному и укатанному арбами проселку разносился далеко. Но Тембулат знал, что делал. Сколько раз он водил отряды по этой дороге!

— Ну, что, Зелим-бей? Ты готов?

— К чему? — удивился я.

— Пора проверить, чего ты стоишь. И тебе самому, и мне. Чтобы быть уверенным, что не дрогнешь.

— Я не дрогну! Почему ты сомневаешься?

— Ты пока личинка, — невозмутимо ответил Тамбулат. — Что из нее вырастет, покажут ближайшие дни. Дело тебе предстоит непростое.

— Меня уже много раз проверяли! — возмутился я не на шутку. — Разве ты слышал что-либо о трусости Зелим-бея⁈ Мне оскорбительно слышать твои слова. Признаю: ты великий воин и вождь. Другому не спустил бы такое…

— Для меня чужие проверки — не довод. Я должен сам убедиться. Ты пойми, тут иное. Хлеб абрека горек! Возможно, тебе он будет не по вкусу. Засомневаешься — пойму. Но дальше мы порознь. Со мной за Торнау не пойдешь.

— Что это значит⁈ — я вскинулся, как от удара.

— Сам поймешь. Я с вами в аул Адел-Гирея не зайду. Останусь у околицы. Ты можешь подумать, что я испугался… — он не дал мне возразить повелительным жестом. — Мне еще нужно договариваться с Тамбиевым. По слухам, Торнау у него. Когда Засс со своим казачьим рейдом почти дошел до аула Аслан-бея, много людей погибло. И русского пленника хотели казнить. Его спас один эфенди. Вышел к людям и сказал: никто не может лишать правоверного его собственности.

— Торнау — не вещь, которую можно поставить на полку!

— Никто такого не говорит! Успокойся! Но в глазах горцев он имеет ценность. Ту, которую определил его захвативший. Гору серебра!

Я скрипнул зубами.

— Этим гётваранам не жить!

— Сохраняй голову холодной! Тебе предстоит трудное дело. Не давай чувствам владеть собой.

— Что с нашим делом?

— Объясняю! Когда возникла угроза жизни Торнау в ауле Аслан-бея, он отдал моего кунака в руки Тамбиева. А этот лис глубоко забрался в абадзехские леса. Натуральная чащоба. Непролазная и непроходимая. Оттуда мы не вытащим Торнау.

— Какой твой план, князь?

— План простой. Убьете Аслан-бея — Тамбиев испугается. Начнет метаться. Сможем договориться. Он не должен видеть во мне угрозы. Только переговорщика, который сможет вытащить его из сложной ситуации. Украв русского офицера, он отрезал себе пути к отступлению.

Карамурзин был хорош! Следовало признать, что его многоходовка имела все шансы на успех. Я бы на его месте только наломал дров. А он… Он знал, что делал.

— Я буду точно исполнять все, что ты мне скажешь!

Тембулат засмеялся.

— Смотри не лопни от почтения! Я все тот же прапорщик русской службы, князь Карамурзин!

… Вышли к аулу перед рассветом. В тот самый час, когда у самого стойкого смыкаются глаза. Карамурзин подал сигнал зажжённой свечой. Ему ответили. Скоро к нам присоединился Адел-Гирей.

Он был не на шутку взволнован. Поприветствовал нас. Оценил наш настрой.

— Аслан-бей спит в кунацкой. С ним один человек. Из отряда, но не из ближников. До конца доверия ко мне нет. Попросили оставить мальчика поддерживать огонь. Дверь забили клинышком. Мальчик знает, что делать. Как подам сигнал, откроет дверь.

— Вооружен? — спросил Даур, не уточняя, о ком речь. Но его сразу поняли.

— Спит с двумя заряженными пистолетами.

— Спящего убивать не будем! — решительно заявил Даур.

Его все поддержали.

— С Богом! — решительно сказал я, вооружаясь револьвером.

На меня удивленно посмотрели. Но возражать не стали. Пророк Иса — по-нашему, Христос — почитаем у мусульман.

Шли тихо вслед за Адел-Гиреем. Он вышагивал важно, хорошо видный в лунном свете. Распрямив плечи. Держа заряженный пистолет в правой руке. Как и остальные. Шашкой махать в низкой и тесной кунацкой никто не собирался.

Вошли во двор. Кунацкая выделялась черным одиноким пятном без всякого плетня. Лишь открытое окошко было отчетливо видно благодаря слабому мигающему свету от очага. Этот неровный отблеск огня проникал сквозь щели в двери и прямоугольные отверстия в стене.

Встали у двери.

Адел-Гирей тихо ударил в них два раза. Потом еще три легких стука.

Послышался звук сдвигаемого в сторону клинышка, подпиравшего дверь изнутри.

[1] Князь Дадиани просидит в «каменном мешке» бобруйской крепости два года. Будет лишен всех прав и состояний и сослан в Вятку. По многочисленным ходатайствам людей, жалевших Розена, ему разрешат вернуться в Москву. Дворянское и воинское звание ему вернут в день коронации Александра II. Лидия Григорьевна Дадиани-Розен пройдет с ним весь его путь. По мнению людей, знавших дела Кавказа не понаслышке, с полковником поступили несправедливо. Многие считали, что его осудили по слову Катенина, мстившего за брата.

[2] «Brawn Bess» — английское ружье, использовавшееся с небольшими доделками в британской армии почти полтора века. Лишь в 1840-х его стали активно переделывать под капсюльный замок. Последний, укороченный вариант заказывался для войск Ост-Индской компании. Но был признан настолько удачным, что получил широкое распространение.

Глава 16

Смерть предателям!

Открылась дверь. Юркий мальчишка скользнул между наших ног и растворился в ночи. В неверном свете очага в кунацкой виднелись две фигуры на полу, завернутые в одеяла. Адел-Гирей молча указал пистолетом на того, кто лежал у дальней стены.

Вошли.

Даур пнул ногой спящего. Аслан-бей, еще не проснувшись, сразу выстрелил из пистолета. Пуля улетела в потолок. Второй выстрел ушел в стену. Я отбил ногой руку кабардинца.

Его спутник проснулся и испуганно жался к стене. Даже попытки не сделал вмешаться.

— Скажи спасибо, что жив останешься. Расскажешь всем, как поступают с предателями, — сурово сказал я ему и обратился к Аслан-бею. — Где прячут Торнау? Куда Тамбиев его увез?

Аслан-бей молчал. Сразу все понял. Не стал ни укорять Адел-Гирея за нарушение закона гостеприимства, ни напоминать Дауру о решении суда. Кто я такой, он догадался по моему вопросу.

— Русские нарушили первыми древний договор! Лишили нас всего! — он выплевывал слова, не сводя с нас глаз.

— За мою дочку! — выкрикнул Даур и выстрелил в грудь Аслан-бею.

— За отца! — раздался крик и выстрел Адел-Гирея.

— За русского офицера! — не остался я в стороне, метя в сердце.

— Свершилось! — воскликнул Даур, вынимая шашку из ножен и примеряясь к голове кабардинца.

— В доме не руби! — остановил его хозяин. — Выволочем во двор.

— Постойте! — остановил я своих подельников.

Вынул ножик для мяса. Наклонился над трупом и прочертил кровавую борозду от уха до края губ. Не прощаясь, вышел из кунацкой. Пошел быстрым шагом к Карамурзину, сторожившему лошадей.

Рассветало. Солнечный диск выкатывался из-за Кавказского хребта, разгоняя утренний туман.

— Сделано? — полуутвердительно спросил ногаец.

Я хмуро кивнул. Оседлал свою лошадь. На душе было неважно. Я впервые участвовал в подобном деле и в себе еще не разобрался. Трупов за спиной немало. Но казнь? Конечно, это была казнь, а не хладнокровное убийство троими сонного и доверившегося хозяину человека.

Карамурзин решил меня спрятать на время в своем ауле. Об этом заранее договорились.

— Вот скажи мне, Тембулат. Я не понимаю… — спросил я князя по дороге — Ведь все, что мы сделали, — это не по правилам. Убили под крышей дома. В кунацкой. Хрень какая-то выходит!

— Не знаю, что такое «хрень», а что до Адел-Гирея… Пусть этот дурачок сам разбирается со своими проблемами!

Карамурзин хорошо умел прикидываться простодушным. Наверное, точно также его далекий рыжебородый предок шел по головам к вершинам власти, чтобы уравнять на Востоке имена Цезаря, Искандера и Чингиза. Такого человека нужно иметь в друзьях, а не во врагах. Я это понял с первой встречи.

— Свидетель был? — уточнил Тамбулат.

Я кивнул.

— Это хорошо. Скоро до Тамбиева и Джансеида дойдет весть, что охота объявлена. Сами меня найдут. И я предложу им сделку.

— Выкуп будешь предлагать?

— Предложу! — согласился ногаец и хитро улыбнулся. — Главное — вытащить Федора из горных абадзехских лесов. В тех чащобах нам ловить нечего. Нужно там родиться, чтобы найти дорогу. А вот в предгорьях… Там будет проще. Выкрадем моего кунака как невесту!

— Долго мне отсиживаться за рекой?

— Пускай все уляжется. Абадзехи озвереют, как узнают про смерть Аслан-бея. Не то чтобы его любили, но как предводителя ценили. Удачливый был сукин сын.

— Ага! Удачей так и брызгал сегодня на рассвете, — хмыкнул я в ответ на слова князя.

— Кисмет! — пожал плечами будущий хаджи.

— Урум не знает Рока! — гордо возразил ему переиначенными словами Ромена Роллана.

— Это ты Аслан-бею расскажи! — засмеялся Тембулат, но потом призадумался. — Хотя… Кабардинец сам накликал свою беду.

— Смерть предателям! — злобно и хрипло отрубил я.

Тембулат кивнул. Быть может, мне. Быть может, своим мыслям.

… На другом берегу Кубани меня ждали два чумазых погонщика-пастуха. Пригнали, вроде как, отару на водопой. Переправился без проблем. Никаких казацких «секретов». Замок на черкесской границе явно не мешало бы смазать!

Отправились в аул. Устроили меня в белой круглой кибитке, украшенной красными лентами и тесьмой. Ее окружали баранкоши и гигантские стога сена. И непролазная грязь, перемешанная с навозом. Под красными перекладинами, поддерживающими крышу, устроили мне постель на войлочных коврах. Угостили кониной и чаем с молоком. И оставили одного в обществе старухи, таскавшей мне еду и не лезшей с вопросами.

Через неделю встречавшие меня ногайцы вернулись с прапорщиком Каймурзой Беймурзовым. Он, как и я, был не в мундире, а в щегольской белой черкеске.

— Джандетли болсун! Поедем к тахтамышевским ногаям на тот берег. Странный человек к ним прибежал. Голый. Сперва испугались, что шайтан. Но потом разобрались. Бормочет что-то про пленного русского офицера. Поговори с ним. Может, что и поймешь.

Добрались до нового аула без проблем с большим отрядом. Ногаи окружали меня со всех сторон. Берегли. Но к нам по дороге никто не полез ни с вопросами, ни с угрозами.

В юрте сидел изможденный русский, наряженный в хламиду с чужого плеча. Представился бежавшим из черкесского плена казаком Петром Петровым (наверняка, был из беглых крестьян, родства не помнивших). Рассказал мне такое, что мигом настроение взлетело до небес.

Голым его нашли потому, что он пытался переплыть реку, воспользовавшись деревом, чтобы выбраться на равнину. Сложил на него одежду. Но на середине реки дерево унесло. Вот он и выбрался к ногаям, тряся мудями. Нагой к ногаям — вот такой вышел каламбур.

До этого он шесть дней скитался по лесам. Шел, ориентируясь по солнцу на север. Прятался от черкесских разъездов. Питался одними грушами и ягодой, которую птицы не успели склевать.

— В ауле со мной сидел в запертом домике пленный русский офицер. Представился поручиком Федором Федоровичем Торнау…

«Есть! Ну, есть же! — возликовал я. — Нашелся!».

— … Его держат в цепях. Он уже дважды пытался бежать. Со мной не смог. Плох совсем стал. Болеет. Из всей одежды на нем лишь кошачья шуба без рукавов да подштанники. Он где-то раздобыл напильник. Помог мне от цепей избавиться. И наказал передать о себе весточку. Особо подчеркнул, чтобы не Зассу, а генералу Вельяминову.

— Объяснил, почему?

Казак подтвердил версию Карамурзина о последствиях нападения на абадзехские аулы.

— Сам-то где в плен попал? Не в том бою?

— Нет! Меня Тамбиев захватил, когда я в составе обоза ехал к Вознесенскому укреплению. На левом берегу.

— А что Тамбиев? Часто в набеги отъезжает?

— Редко. Все ждет, когда на него богатство свалится за барона. Он к нему с уважением относится, как к дворянину. Разговаривает вежливо.

— Ага! А цепи надел от большой любви…

— Боится его упустить.

— То есть он из аула почти не выезжает?

— Редко-редко. То арбу с просо привезет. То пленного татарина. Бедно живут. Земля плохо родит. Потому и промышляет воровством. Но больше соседей донимает. За Кубань идет лишь в составе больших отрядов, когда отказаться никак нельзя.

— Сможешь место на карте показать, где аул стоит?

— Извиняйте, господин офицер. В картах ничего не понимаю.

Попытался расспросить про аул, про приметы. Казак мало чем мог помочь. Сидел взаперти. Ничего не видел. Когда бежал, было не до примет. Лес, горы…

Стал обсуждать с Беймурзовым, как определить точку поиска. Каймурза пожал плечами. Он и сам в картах ничего не понимал.

— Нужно ехать к князю Тембулату! В аул Шахгирей.

— Не велено, — отмахнулся прапорщик.

— Князь мне не начальник! Сказал, едем — значит, едем!

Беймурзов удивился. Поколебался. Махнул рукой.

— Ну, поехали, раз настаиваешь.

Все тем же большим отрядом поскакали в Псебай.

Дорогой Каймурза все меня пытал:

— Объясните мне, господин прапорщик! На Святки — или какой там у русских праздник — затевают в станицах веселую игру. Девки встают в круг лицом наружу. Держат в руках жерди. Молодые казаки на конях должны внутрь пробиться. А девки их жердями отталкивают. Кто прорвался, может любую целовать, сколько захочет. А у меня никак не выходит, — прапорщик состроил жалобную мину.

— А у других получается?

— У русских, кто покрасивее, — признался Беймурзов.

Я оглядел скуластое лицо Каймурзы с исторически сложившимся разрезом глаз.

— Вот тебе и ответ!

— Почему так говоришь? — возмутился ногай. — Я красавчик, каких поискать!

… У шахгирейцев Тембулата не было. На хозяйстве «сидел» его буйный братишка. Стали втроем гадать, где могут держать Торнау. Ничего путного не придумали. Бий Карамурзин к абадзехам ездил редко. Каймурза и вовсе у них не был. Но Тамбиева встречали.

— Не пойму я, — признался Карамурзин-младший, — чем этот кабардинец абадзехам угодил? Разбойник из него худой. Кичится своим древним происхождением. Абадзехи своих князей повыгоняли. На кой им сдался кабардинский?

Этого нам не смог объяснить и вернувшийся вечером Тембулат. Узнав о рассказе казака, он пришел в волнение, но не настолько, чтобы восхищаться или немедленно выдвигаться на поиски.

— Я Джансеида отыскал. Долго с ним говорили. Старый хаджи сам не рад, что влез в эту историю с Торнау. Умные люди ему объяснили, что больше позора нашел, чем славы. Вот он и думает, как все обратно отыграть. Попросил его передать Тамбиеву, что царское правительство от идеи выкупа отказалось. Но родственники готовы собрать двенадцать тысяч рублей серебром. Джансеид обещал содействовать.

— Быть может, он хочет с русскими замириться?

— Это вряд ли. Понимает, что мосты сожжены. Вы спрашиваете, почто Тамбиеву почет? Я еще больше удивляюсь, зачем Джансеид снова русским канлу объявил. Старый уже. И мудрый. Сказал мне: «если все объединятся, век пройдет, пока русские горы захватят». Не уверен лишь, что выйдет у черкесов сплотиться. Но оружие на стену вешать уже не хочет.

— Как он с такими мыслями может думать о возвращении нам русского? — удивились все присутствующие.

— А он и не думает возвращать, — хитро улыбнулся Тембулат. — Но и не станет возражать, если Федор сбежит с нашей помощью!

— Но ведь казак сказал, что Торнау у Тамбиева! — вскричал я.

— Пока — у Тамбиева, — согласился князь. — Но я договорился с Джансеидом, что он русского заберет к себе. Будет лечить. А то, не дай Аллах такому случиться, пропадет офицер. И останется Тамбиев без двенадцати тысяч. А еще он испугался, как услышал про смерть Аслан-бея. И теперь может думать, что опасно держать у себя русского.

— Тамбиев хитрый, — возразил Бий. — Не пойдет на такое.

— И не таких хитрецов вокруг пальца обводил, — спокойно возразил Тембулат. — Посоветовал я Джансеиду пообещать своему подельнику две тысячи целковых, если офицер умрет или исчезнет.

— И он согласится? — усомнился снова младший брат.

— Куда он денется⁈ — хмыкнул Карамурзин. — Но затаится рядом. Будет следить, чтобы ничего не случилось. Чтобы поднять абадзехов в погоню, если Джансеид предаст.

— Как же нам быть⁈ — в волнении спросил я.

— Тоже спрячемся поблизости. Не сможет Тамбиев вечно сидеть на одном месте и караулить. Как отъедет, так и начнем действовать.

— А нас не заметят?

— Чтобы меня, старого абрека, кто-то нашел в лесу, если сам того не захочу⁈ Не бывать такому никогда!

— Когда же устроим засаду?

— Джансеид пришлет гонца! — самодовольно ответил Карамурзин. У него все было просчитано наперед.

Гонец прибыл через три дня. Мы сразу выдвинулись в поход. С нами был переводчик Тембулата Кривой Али. Захватили с собой побольше войлочных подстилок и теплую одежду для Торнау. В горах в любое время прохладно, а сейчас, в конце октября, и вовсе можно было дать дуба от холодрыги и постоянного дождя. Сколько нам придется скрываться в лесу, никто предсказать не мог.

Не доезжая до аула Джасеида, спрятались в глубокой балке. Огонь не разжигали. Укрылись ветками. Карамурзин специально отъехал в сторону, чтобы проверить маскировку. Замечаний не сделал. Отправился вместе с гонцом и Кривым Али в аул.

Вернулся через несколько часов.

— Я виделся с Торнау!

Все пришли в возбуждение. Посыпались вопросы о пленнике.

— Притворяется сильно хворым. Сам не то чтобы здоров, но в седле усидит. Условился с ним о сигналах. Оставил в ауле Кривого Али, чтобы он подал тайный знак Федору, когда придет время.

— А когда оно придет?

— А это от Тембиева зависит. Он, как я и предсказывал, засел тут неподалеку.

Поехали к аулу, где прятался кабардинец. Заняли позицию. Потянулись дни ожидания.

Лежать без движения, зарывшись в листву, вообще не сахар, а в мокром осеннем лесу — особенно. Бурки пропитались влагой и грели плохо. Огонь не разожжешь — не поесть горячего, не обсушиться.

Не удивительно, что в какой-то момент только одна мысль и овладела мною.

«Сейчас бы в теплую постель, к Тамаре под бочок. Прижаться к ней, зарыться в её тоненькую шею, вдохнуть этот неповторимый запах! Как же пронзительно говорил старый солдат в „Они сражались за Родину“! „Я уже забыл, как пахнет у жены подмышками!“ А я помню, как пахнет Тамара! И не хочу забывать!»

Конечно, организм с радостью откликнулся на эти мысли. Ожил. Требовал продолжения. И оно последовало. Тамара явилась голой. Улыбалась. Поманила меня пальчиком. Я бросился к ней…

Тут вздрогнул. Очнулся. Пришел в себя. Тихо рассмеялся. Подумал о том, что расскажи муж такое жене и 99 из ста жен обязательно порадовались, похвалили мужа за то, что вспоминает о ней, скучает, жаждет. И только Тамара, единственная из ста, надавала бы мне люлей. Так и представил себе этот разговор.

— Ты дурак?

— Но почему, Тамара⁈ Я думаю о тебе, скучаю!

— Ты точно дурак!

— Почему???!!!

— Потому что ты на войне! Потому что твоя единственная задача — выжить! А если ты думаешь обо мне, представляешь меня голой, мечтаешь залечь ко мне под теплый бочок, жаждешь заняться со мной любовью, ты уже перестаёшь быть воином. Тебя в этот момент любой пацан возьмет голыми руками! И что тогда будет с твоими мечтами? Что тогда будет со мной? Об этом ты подумал, маймун? Послушай меня, осёл! Соберись! Сделай, что должно, и возвращайся! И тогда я тебя буду так любить, что ты будешь меня молить, чтобы я остановилась, дала тебе передышку! Я тебя всего покрою своим запахом! Ты понял?

— Понял.

— Не слышу!

— Да, понял, понял!

— Что ты понял?

— Стрелять, так стрелять! Любить, так любить!

— А что ты должен обязательно сделать?

Я задумался. Тамара уже похлопывала ладошкой по бедру в нетерпеливом ожидании. Меня осенило.

— Я должен обязательно допить оставшуюся половину вина!

— Хороший муж! И не простудись!

Тамара вмиг оказалась одетой. Вышла за дверь.

— Уффф.

— Повздыхай мне тут еще! — раздался её голос из-за двери.

«Вот же, зараза!»

Я улыбнулся. Хлопнул себя пару раз по щекам, возвращаясь в осенний лес. Готовый к войне.

…Лишь ночью удавалось размять немного ноги. Оставалось лишь проклинать Тамбиева и молиться, чтобы он соизволил поскорее тронуться в путь. Вид аула, спрятавшегося в осеннем золоте на горном лесном склоне, надоел до чертиков, несмотря на окружающую красоту.

Успокаивал себя тем, что Торнау пришлось куда тяжелее. Человек уже полтора года в плену. Холод, голод, издевательства, угрозы. Опять же — цепи! Почему-то мысль о железных оковах меня особо выводила из себя. Сам в них побывав, я слишком близко к сердцу принимал это испытание.

«И сейчас ему не позавидуешь. Когда свобода в нескольких шагах. Когда забрезжила надежда, и появился друг. Спит ли он по ночам или лежит в своем узилище, слушает стук капель дождя о крышу, ожидая совсем другого сигнала?»

Тембулат с нами не остался. Куда-то уехал, чтобы готовить пути отступления. Он хотел нанять абадзехов (!) для нашего сопровождения по условно вражеской территории. Решил, что можно будет использовать их втемную. Замотать Торнау лицо башлыком — авось не узнают. Он меня уже начинал пугать своей продуманностью.

Настолько в нем уверился, что совсем не удивился, когда он вернулся буквально за часы до отъезда Тамбиева. Казалось, Карамурзину подвластно рассчитать все, что сделают черкесы в любую минуту. Он был подобен лавине. Нехотя сдвигался с места, чтобы потом все быстрее и быстрее, постепенно ускоряясь, сметать все на своем пути.

— Можно выдвигаться к аулу Джансеида! — он сразу принял решение.

— Я останусь. Покараулю несколько часов. Вдруг он передумает и вернется, — предложил я.

— Толково! — согласился со мной старый абрек. — Возвращайся, как стемнеет. Найдешь ночью дорогу?

— Без сомнений! Я запомнил ее так хорошо, что найду с завязанными глазами!

Ногайцы уехали. Я не стал рассусоливать. Вывел из укрытия своего коня и помчался догонять Тамбиева.

Мой расчет был прост. Если в схватке с кабардинцем проиграю, ничто его не насторожит. Подумаешь, какой-то горец решил свести с ним счеты или заработать денег, привезя его голову в Прочный Окоп. Подкараулил и решил попытать удачу.

Если же сумею победить, наши шансы на счастливый исход повысятся многократно. Некому будет поднимать абадзехов в погоню. В противном случае, риск возрастал до критических значений. Тембулат не говорил об этом вслух, но было видно, что гонка с местными на опережение в их чащобах — это самое слабое место его плана.

Я мчался по лесной дорожке вдоль быстрой речки, пытаясь сравняться с ее скоростью. Белая вода пенилась и сражалась с выглаженными за столетия камнями. Шум этой битвы и осенняя листва заглушали стук копыт моего Боливара. Именно это подвело Тамбиева.

Он слишком поздно понял, что его кто-то догоняет. Опыт позволил ему развернуть своего коня на узкой тропинке, воспользовавшись просветом между деревьев.

— Кто ты? Остановись!

Он выхватил свой пистолет, но это было последним, что он успел сделать. «Смуглянка Бесс» меня не подвела. Я уже держал ее в руках, стоило показаться спине врага в сетке из мелкой дождевой капели. Когда заметил, что кабардинец поднимает свой пистолет, выстрелил ему в грудь.

Мой выстрел вышиб его из седла. Я соскочил с коня. Обнажил кинжал.

Тамбиев лежал на спине. В уголках рта надувались кровавые пузыри. Его глаза с укоризной смотрели в серое октябрьское небо. Одна пуля, один незнакомый черкес, одна непредвиденная встреча на лесной тропе перечеркнула его жизнь в тот момент, когда казалось, что все сложилось. Русские через Тембулата предложили богатый выкуп. Скоро можно будет забыть о нищенском существовании. Об опасном воровском промысле. О вечном недовольстве его женщин.

— О, великий Тха! Зачем ты так суров со мной?

На глаза его выкатились слезы.

Я ударил своим кинжалом ему прямо в сердце. Надавил двумя руками, вгоняя лезвие поглубже, чтобы уж наверняка покончить с предателем. И облегчить его страдания.

С усилием выдернул кинжал. Вытер его о черкеску трупа. Достал ножик для мяса и оставил на лице предателя свой фирменный знак.

Я не боялся оставить такой след. Выстрел заглушила река. Найдут Тамбиева не скоро. Решат, что кабардинцу повстречался его кровник. У тех, кто живет разбоем, врагов всегда в избытке. Пусть его люди поломают голову, пока свяжут его смерть со мной. Да пусть свяжут! Мне плевать. Предатель получил свое!

Я засмеялся. Задрал лицо, чтобы его охладил дождик. Вдохнул влажный воздух полной грудью. Теперь можно было возвращаться к ногайцам. Никто уже нас не остановит!

… Я добрался до аула Джансеида в глубокой темноте. На условленном месте никого не было. Перепугался не на шутку. Что могло пойти не так? Что не учел старый абрек?

Прислушался. В ночной темени хорошо разносились звуки. Из аула, где прятали Торнау, доносился неясный шум. То ли лошади топтались на месте, то ли волновалось небольшое стадо, то ли кто-то переговаривался, то ли все вместе одновременно.

Я зарядил ружье. Проверил револьвер. И поскакал в аул. К черту! Или сейчас, или никогда!

Из густой тени у околицы на меня выскочил всадник. От неожиданности я едва не нажал на спусковой крючок.

— Тьфу-ты! Шайтан тебя забери, урум! — зло зашептал Бий. — Чуть пулю на тебя не потратил. Все в порядке? Тамбиев не вернулся?

— Все нормально, — постарался ответить как можно нейтральнее и опустил оружие. — Где все?

— Поезжай прямо. Не промахнешься.

Я поехал по вымершей улице аула. Из домов не доносилось ни звука. Ни одного огонька в окнах. Не аул, а селение призраков.

Наехал на конную группу. С трудом опознал Карамурзина по белой чалме на папахе. Рядом с ним стоял человек, надевавший оружие.

Передо мной был заросший бородой и волосами поручик Торнау[1].

[1] В реальной истории Ф. Торнау проведет в плену еще год. Карамурзин его вытащит, договорившись с Джансеидом. Обстоятельства освобождения поручика в его «Воспоминаниях кавказского офицера» изложены довольно путано. Карамурзин ему явно не всё объяснил. Или что-то приукрасил. Вплоть, до рассказа, будто жена Джансеида подпоила охранника. Эта и другие подробности выглядят настолько невероятно, что мы не решились их использовать даже в романе-альтернативке.

Глава 17

Долг офицера

«А про расческу и ножницы мы не подумали!» — мелькнула у меня мысль и тут же пропала. Сознание затопила горячая волна радости.

— Так вот о каком сюрпризе ты меня предупредил, Тембулат! — воскликнул Торнау и стиснул меня в объятьях. — Боже, Коста, как я рад вас видеть!

Я аккуратно отстранился:

— Господа офицеры! — обратился я к Карамурзину и Каймурзе. — Поприветствуем, как должно, поручика Торнау!

Мы втроем выпрямились по стойке смирно. Вскинули сложенные пальцы к папахам, отдавая честь настоящему герою.

— Здравия желаем, Ваше Благородие!

Торнау рассмеялся:

— Друзья! Оставим официальщину до моего облачения в мундир! Я спасен! Неужели я спасен⁈

— Рано почивать на лаврах! Нужно спешить! — тут же отозвался Карамурзин.

Торнау покачнулся. Я поспешил подхватить его под локоть.

— Слабость в ногах и в теле, — честно признался поручик. — Помогите мне, Коста, забраться на лошадь.

Я подсадил его в седло. Пристроился рядом, чтобы подстраховать. Он был явно болен. И очень возбужден. Всю дорогу до первой остановки он что-то рассказывал, то и дело перескакивая с одного эпизода своего плена на другой. Или начинал меня благодарить, удивляясь, как так вышло: в прошлом году он ехал меня страховать, а в итоге, я примчался ему на выручку.

— Как прошла ваша миссия с англичанином? Успешно? Вы уже офицер! Наверное, и награды есть. А я тут прозябал, всеми силами стараясь не уронить честь русского мундира. Зачтут ли мне в выслугу эти месяцы плена? Впрочем, о чем я? Какое это имеет значение? Я дважды бежал. Не вышло. Оба раза меня предавали. Тамбиев будет зол…

Примерно такой сумбур лился из него потоком до тех пор, пока Тембулат не попросил помолчать. Он опасался неожиданных встреч. Мы не настолько далеко отъехали от аула Джансеида, чтобы позволить себе неосторожность.

— Пока не покинем земли абадзехов, будем проявлять бдительность. Дневку устроим в одном укромном месте, как только солнце разгонит утренний туман. Пока лучше отложить разговоры.

Режим тишины сохранить не вышло. На Торнау напал кашель. И в седле он держался нетвердо. Когда рассвело, нам стало очевидно, что нужно что-то делать. Карамурзин то и дело оглядывался на своего спасенного друга, не зная, что предпринять.

— Есть один способ, — выступил я с предложением. — нужна проточная ледяная вода приличного объема и хороший костер.

— Водопад подойдет?

— Смотря какой… Если вода по камням стекает…

— Нет, отвесно падает. И дым от костра спрячет. Туда и правил. Скрытное место. Горячего поедим. Обогреемся. И Торнау подлечим. Главное, дымом себя не выдадим. Водопад скроет.

— Отличный вариант!

Я поворотился к поручику.

— Как вы, Федор Федорович? Еще держитесь?

Торнау улыбнулся.

— Вы не поверите! У меня такой прилив сил! Будто крылья выросли!

Я посмотрел на него с подозрением. Знаю я эти приливы. Потом наступит отходняк. И получим на руки беспомощный овощ.

Карамурзин все понимал. Но сохранял спокойствие. Отдал команду своим ногайцам. Одна парочка свернула в лес. Застучали топорики. На подъезде к водопаду, который безошибочно определялся по звуку падающей воды, отставшие нас догнали. К их вьючной лошади были приторочены три двухметровых бревна, от одной сухотины. Уже очищенные от сучков и даже обработанные с одной стороны. В них были прорублены нечто вроде канавок.

Водопад впечатлял. Я на подобные уже насмотрелся, разъезжая по Черкесии. В долине Пшады их насчитывалось десятки. Тот, к которому мы попали, был небольшой высоты — не более семи метров. Он обрушивался на широкую каменную ступеньку метровым отвесным потоком и стекал с нее в лагуну в теснине. Это тихая заводь напоминала зеленое стекло.

Карамурзин сложил хитрым образом три бревна[1]. Поджег их. Сухое дерево весело затрещало. Дым уносило вверх. Его скрывала водная пелена.

— Скоро будет хороший жар. Начинай свое лечение.

— Федор Федорович! Раздевайтесь догола, ныряйте с головой в поток. Потом завернем вас в бурки и усадим у огня. Хорошенько прогреетесь, пропотеете. Попьете горячего бульона из гомыля. Поспите — и будете как огурчик!

— Вы с ума сошли⁈ Я и так простужен. И ледяная вода…

— Шоковая терапия!

— Интересное сочетание слов. Вы уверены в результате?

— Уверен! Меня так один раз вылечили.

Объяснить, где надо мной столь изощренно издевались, я бы не смог. Не признаваться же в визите на Соловки, начавшейся простуде, купании в ледяной воде и с последующим потением у костра в телогрейке…

Торнау мужественно вытерпел экзекуцию. Сидел у огня, подставляя жару то один бок, то другой. Счастливо улыбался. Как Фалилей в первый свой день, свободный от рабства — неуверенно, застенчиво и искренне.

Пока поручика не сморило, пораспрашивал его про побеги. Мне никак не давала покоя мысль о том, что я мог попытаться его освободить еще в мае. Когда встретил на границе Абадзехии и Убыхии, на южном склоне Кавказских гор.

— Бог с вами, Коста! Перейти в мае через Кавказский хребет? Даже в нижней его части? Я проделал подобное в 34-м вместе с надежными проводниками. Невероятно сложный поход. А в одиночку⁈ Исключено! Вы видели кого-то другого. Я каждый раз пытался выбраться из лесов на равнины. Путь был один — на север. И каждый раз что-то шло не так. Меня догоняли. Находили в укрытии. Меня подводили спутники или те, кто попался на пути, но не соблазнился обещанной мною наградой. Многие боятся кабардинцев.

— Некого более бояться! Аслан-бей мертв.

— А Тамбиев?

Я промолчал. Карамурзин внимательно смотрел мне прямо в лицо. Когда Торнау наконец заснул, последовал ожидаемый вопрос.

— Ты долго не возвращался. Мы уже начали волноваться. Вынуждены были отправиться в аул Джансеида без тебя. Что тебя задержало?

— Неоплаченный счет.

— Ты погнался за Тамбиевым?

Я кивнул. Демонстрируя показное спокойствие, протянул ладони к огню. Сложенные впритык бревна тлели, согревая все вокруг. Чтобы защититься от брызг водопада, а тепло не уходило напрасно, за спящим на подстилке Торнау растянули бурку. Как стенку шалаша.

— Ты вернулся, — констатировал очевидное Карамурзин. — И утверждаешь, что бояться некого. Тамбиев мертв?

Я снова кивнул.

— Это был честный поединок, а не выстрел в спину!

— Неожиданно. Или ожидаемо! — Тембулат задумался. — Решил, что уже не личинка?

— Ты сам меня учил, что прежде, чем вертеть всеми направо-налево, нужно заслужить это право.

— Оставил свой знак?

— Да!

— Снова ожидаемо! Ты крайне предсказуем, урум.

— Зато эффективен!

— Что ты имеешь в виду?

— Можем не бояться погони. Сам видишь, с Торнау не понесемся подобно горной реке.

— Еу! Ты решил не только эту проблему. Джансеид будет тебе благодарен. Ему не придется платить обещанный штраф. И мне можно не бояться мести или призыва на суд. В горах новости разносятся быстро. Очень скоро все поймут, кто выкрал офицера.

— А мой знак не поможет?

— Чем?

— По крайней мере, никто не станет тебя винить в убийстве Тамбиева.

— С этим не поспоришь. У меня перед тобой образовался долг. Я подумаю, как его закрыть.

— Научи меня решать вопросы так, как делаешь ты! Незаметно дергать за ниточки и заставлять людей выполнять то, чего ты хочешь.

— Увы, мой друг, увы. Для этого нужно повариться в этом котле слишком долго. Просто запомни одно: жестокость и убийства — не всегда верный путь к успеху.

— Все равно все сводится к смерти! Какая разница, кто нажал спусковой крючок? Или чья рука держала кинжал? Я не уверен, что ты не исключал смертельный исход, когда сказал «толково» и оставил меня у аула, из которого выехал Тамбиев.

— Не исключал, — спокойно признался Тембулат и огладил ладонью свою бороду. — И в тебе не был уверен. Но, как видишь, не прогадал. Ты правильно поступаешь. Сперва хочешь заставить, чтобы тебя боялись. Следом придет уважение. К твоим словам будут прислушиваться. И тогда… У тебя появится возможность направлять ход событий, а не следовать за ним!

— Уважения мало! Как предсказать, кто как себя поведет?

— Опыт. Все придет с опытом. Главное — не забывать про свою цель.

— В чем твоя цель, князь?

— Моя? Мне нужно спасти свой народ!

Карамурзин поднялся и поправил бревна, чтобы ровно горели.

— Давай спать! Нам нужны силы. История еще не закончилась.

«Он прав. История не то что не закончилась… Она вечна! Но какая роль в ней уготована мне?» — думал я, засыпая.

… Место встречи угадать было трудно. Только Карамурзину могло прийти в голову назначить точку сбора с абадзехами в сожженном ауле. Вернее, рядом с ним. В урочище, где раньше жил один старик. Безобидный и одинокий. Он не хотел войны. Не хотел иметь детей, чтобы их хоронить молодыми. Он просто хотел жить. Так, как живут монахи, удаляясь от мира.

Об этом мне поведал Торнау. Пряча лицо в башлыке, он тихо сказал:

— Меня привезли сюда, когда Засс прорвался со своим отрядом в ущелья Курджипса. Здесь живут те, кого называют верхними абадзехами. Самые дикие. Самые непримиримые. Здесь прячут рабов и скрываются беглые кабардинцы[2]. Но старик, который здесь жил, был другим. Отшельник. Очень светлый божий человек. Он не принимал тот уклад разбойной жизни, которым живет большинство адыгов.

— А женщины? Разве женщины могут спокойно смотреть, как умирают их дети? — печально спросил я.

— Не все. Многие из них хотят просто жить. Не сбежать в Турцию в гаремы, куда их продадут как скотину на базаре. А остаться в родном краю и строить свой дом, свою семью… Была одна девушка. Дочь Тамбиева. Она полюбила меня и хотела, чтобы я стал ее мужем. Аульская молодежь насмехалась над ней. Юноши ревновали ко мне. Кричали ей в лицо, что она глупа. У нас ничего не могло сложиться. Но она искренне мне сопереживала. Приносила мне еду. И дала мне напильник, чтобы я смог сбежать…

— Как ее звали?

— Аслан-коз.

— И что вы?

— Я был честен с ней. Нам не суждено было быть вместе. Она — дикарка, я — человек высокой культуры. К чему невыполнимые обещания?

Абадзехи, которых нанял Карамурзин, окружили наш маленький отряд, плотным кольцом. Они вели нас через леса, оберегая от зверя и людей. Люди были опаснее диких котов, живших в чащобах. Мы сталкивались с группами, от которых исходила угроза. Не один раз они пытались нас задержать. Каждый такой случай вынуждал меня хвататься за оружие.

Очередная встреча с отрядом, направлявшимся к Кубани, стала для меня полной неожиданностью. Из группы суровых всадников вырвался юноша. Он подлетел ко мне на знакомом коне.

— Зелим-бей! — кричал он на весь лес, пугая птиц. — Я нашел тебя!

— Цекери? Что ты здесь делаешь?

— Я искал тебя!

— Ты оправился от своих ран, — констатировал я.

Это был он. Мальчишка Пшекуи-ок, которого я спас в конце весны.

— Где твоя борода? Что за шрам на твоей шее⁈ — парень никак не мог успокоиться, привлекая к нам ненужное внимание.

— Не ори! — грозно осек его я. — Что ты здесь забыл?

— Я еду мстить за отца! — гордо ответил мне родственник моего кунака.

Он приблизился ко мне вплотную. Я от всей души врезал ему по шее. Юный воин из племени Вайа слетел с коня от моего удара.

— За что⁈ — вскричал юноша, размазывая по лицу слезы.

— Для чего я спас твою жизнь⁈ Чтобы ты сдох непонятно зачем на правом берегу⁈

— Я не понимаю! — жалобно ответил мне Цекери, поднимаясь и глядя на меня взглядом побитой собаки. — Я мечтал о нашей встрече! Хотел вернуть тебе коня.

— Оставь его себе! — повелительно сказал я.

— С таким подходом тебе, Зелим-бей, нужно к хакучам, — подъехавший к нам Карамурзин попытался погасить ненужную ссору, не разобравшись в ситуации.

— Я слышал про этих ребят, — ответил я, показав ему знаком, что все в порядке. — Причем тут разбойничья республика?

— Они наши соседи, — встрял в наш разговор Цекери. — Зелим-бей! Не гони меня! Я поеду с тобой, куда ты скажешь!

Понятно. Юный падаван нашел своего героя. После нашего побега с враждебного берега он создал себе кумира.

— Хакучи живут в своих горах, наплевав на общую борьбу — объяснил мне Тембулат. — Принимают к себе любых отверженных. И даже беглых рабов. С ними никто не хочет связываться.

— Они, как и твое племя, живут между Туапсе и Сочей? — уточнил я.

— Да! — ответил Цекери. — Только не у моря, а в горах.

— И не хотят воевать с русскими? — уточнил я.

— Ни с кем не хотят. Грабят иной раз убыхов или шапсугов. Или турок-торговцев. Раньше они промышляли пиратством.

— Наверное, их интересовали женщины? — догадался я.

— Не знаю. Мне слишком мало лет, чтобы о таком думать, — выдал неожиданное Цекери.

— Можно с ними познакомиться?

— Я проведу тебя к ним! Меня они не тронут.

— А как же набег?

— К черту набег! Я стану твоей тенью! Не гони меня, Зелим-бей!

— Сподвижники нужны! — важно «научил» меня Карамурзин.

— Я узнал тебя, великий абрек! — снова восхитился юноша. — Только такой воин, как ты, Зелим-бей, мог стать другом такого человека!

Что поделать с этой липучкой? Я уже понял, что мне от него не отвертеться. Чертов юношеский максимализм!

— Пускай едет с нами! — снисходительно бросил Тембулат. По-моему, его эта ситуация забавляла.

— Оставайся, — согласился я, покоряясь.

… Нас ждал последний переход. Решили заночевать в лесу перед спуском на равнину. Карамурзин посчитал, что опасности нет.

Я с Торнау устроился у отдельного костра. С трудом отогнал Цекери. Хотел поговорить с поручиком. Был один вопрос, который не давал мне покоя.

— Федор Федорович! — обратился я к нему, когда убедился, что рядом нет лишних ушей. — Объясни мне. Нас сейчас окружают и друзья, и враги. Быть может, завтра те, кого мы считаем союзниками, обнажат против нас оружие. Как быть в этой ситуации?

Поручик удивленно на меня посмотрел.

— Откуда такие мысли? Ответ прост как яйцо!

— Что значит «прост»? А если вам доведется столкнуться с Карамурзиным, который решит снова сражаться с русскими?

— Я убью его, — спокойно ответил Торнау.

— Тембулата⁈ Человека, пожертвовавшего всем, чтобы вас спасти⁈

— Да! — твердо ответил Федор Федорович.

— Я не понимаю…

— Что тут непонятного? Вы присягу давали?

Я кивнул.

— Так отчего сомнения? Поступайте, как офицер! Я побывал в Ачипсоу в гостях у Маршания. Ел его хлеб и пил мед. Мы шутили. Стали хорошими товарищами. И что ж? Я вернулся в Тифлис, написал отчеты. В том числе, о путях, ведущих к Ачипсоу. Когда меня захватили в плен, мне предлагали сменить религию. Говорили, что так я спасу свою жизнь. Обрету свободу, ибо мусульманину нельзя держать в плену единоверца. Говорили: «Женись на дочке Тамбиева и будь с нами. Сражайся, как мы». Еще просили писать царю, чтобы выкупил меня из плена…

— Он пытался. Этим занимался полковник, приехавший из Петербурга. Флигель-адъютант царя Султан Хан-Гирей.

— А я был против. Только твердостью и честью можно воздействовать на черкесов. Они приняли мою позицию. Пытались меня сломить. Но убедившись в бесполезности своих попыток, зауважали.

— И держали в цепях!

— «Твоя не хочет садись, хочет пропал; моя твоя любит, будет твоя крепко держи железом», — передразнил кого-то Торнау.

— Наверняка, еще и голодом морили…

— Горцы и сами голодают. Мальчишки из аула бегали ко мне, чтобы подобрать крошки, которые после меня остались. Их отцы, их путь войны… Он ведет черкесов к гибели.

— Но честь…

— Честь — да. Они это понимают. Был такой случай. Один абадзех кричал мне в лицо бранные слова. Я пристыдил его. И он понял, что неправ. Принес мне украденную овцу, чтобы загладить свою вину, хотя его семья голодала.

— И вы…?

— Я принял его извинения. И ел баранту, — Торнау улыбнулся, будто сам не веря своим словам. — Но они, эти дети гор, не понимают главного. Они этого лишены.

— Чего же?

— Чувства долга! Только долг офицера помог мне выжить и не сломаться!

… Странный вышел у нас разговор. Не все в речах Торнау было мне по сердцу. Я не мог себе представить, что способен выстрелить в Курчок-али. Или воткнуть кинжал в сердце Юсефу или Джанхоту. И если я задержусь в Черкесии — а я задержусь! — таких людей будет все больше и больше.

Я не смогу остановить войну на Кавказе. Я это уже хорошо понимал. И черкесы не готовы к смирению. И император настолько уверен в своей правоте — в своем праве! — что я, даже будучи снова допущен к его телу, не смогу его переубедить. Видит Бог, я сделал попытку! Без толку. Только в книжках лихих авторов попаданец, вроде меня, может прогнуть этот мир. Все записано!

Если не можешь спасти мир, спаси человеческую жизнь! Хотя бы одну! Меня потряс в свое время фильм «Список Шиндлера». В моих обстоятельствах его идея вдохновляла. Встать на путь праведника, создать список Косты — чем не цель⁈ Вот вывод, к которому я пришел, снова обагрив руки кровью и поучаствовав в освобождении Торнау.

Я думал об этом, глядя на не спеша удалявшуюся группу с Карамурзиным во главе. Ногайцы и поручик подъезжали к Воскресенскому укреплению. На земляной вал высыпали солдаты. Они громкими криками приветствовали спасенного офицера. Стоявшие рядом со мной абадзехи взволнованно переговаривались. Узнали Торнау и теперь недоумевали, как так вышло, что они помогли спасти русского. Вместо того, чтобы его прирезать, как они привыкли! Или превратить в раба!

— Цекери, едем! — сказал я, поворачивая коня и окликая своего оруженосца.

Он с радостью последовал за мной. Быть может, первый из тех, кто не сложит бессмысленно голову на другом, русском берегу.

Я все думал о прощальных словах Торнау.

— Встретишь Джансеида, не убивай! Он — мой[3]!

Выходит, Торнау не спал, когда я рассказал Карамурзину про смерть Тамбиева?

И почему так сложно устроен этот мир, в котором я очутился. Чтобы кого-то спасти, нужно кого-то убить.

[1] Такой способ разведения костра называется нодья или «финская свеча». Хороший жар, дыма почти нет. Бревна не горят, а тлеют.

[2] Когда А. П. Ермолов решил уничтожить вольную Кабарду, имевшую мирные договора с РИ со времен Ивана Грозного, война и чума разрушили уклад самого влиятельного на Северном Кавказе общества и народа. Кабардинским князьям и дворянам была навязана система отношений, применявшаяся во внутренних губерниях РИ. Перемещения были возможны лишь с разрешения назначенного пристава. Большинство уцелевших феодалов бежали в Черкесию и стали «непримиримыми» или «беглыми». Главными поджигателями Кавказской войны на северном склоне Кавказского хребта. С точки зрения военной стратегии, разгром Кабарды себя оправдал. Восточная Черкесия под руководством Шамиля не смогла объединиться с Западной. У будущих эмиссаров Шамиля в краю адыгов не вышло скоординировать военные действия со своим лидером. Единого фронта сопротивления царизму у горцев Северного Кавказа не вышло.

[3] Примерно через пять лет после освобождения Торнау, произведенный в капитаны, встретил Джансеида на поле боя. Они обменялись поклонами. После чего Торнау приказал зарядить пушку картечью, которая ударила в толпу горцев. Его пленитель погиб.

Глава 18

Хакучская социалистическая республика

Самая удобная дорога к черноморскому побережью шла по землям абадзехов через Гойтхский перевал. Но нам с Цекери оказалось сподручнее добраться до бассейна реки Пшиш. Извилистый, мелкий и капризный, он брал свое начало высоко в горах и нес свои воды в окружении высоких склонов, заросших пихтой и буком, а потом, вырвавшись на равнину, плавно и неторопливо спускался к Кубани. Его долину заполняли многочисленные абадзехские аулы разных обществ — в основном, Цей и Анчоко-Хабль. Они стояли так густо, что порой сливались в единую линию, и сложно было понять, где заканчивался один и начинался другой.

Вдоль реки, повторяя ее бесчисленные петли, шел накатанный арбами торговый тракт. По нему сновали все кому не лень — армяне, турки, убыхи. Вниз по реке они тащили английские ситцы, турецкие бумажные ткани и разную мелочевку от контрабандистов. Вверх же ехали отряды, конвоировавшие рабов. Их выменивали в ущельях Курджипса.

Убыхи приобретали рабов на перепродажу. Как мне ни было противно, пришлось присоединиться к их группе. С абадзехами, которых нанял Курамурзин, расстались, как только вышли к торговому тракту.

В убыхском отряде нашлись знакомые и у Цекери, и у меня. Те, кто помнил или видел мое участие в боях у Мыса Адлер. Один и вовсе оказался из-под Дагомыса, из рода Фабуа. Звали его Абубакир. Он накинулся на меня с вопросами.

— Скажи, Зелим-бей, что за странные разговоры ходят о твоем конфликте с Эдик-беем? То ли ты его спас, то ли обокрал…

— Девушку у него забрал после того, как с друзьями отбили нападение абхазов на аул, — не стал отнекиваться я.

— Еу! Вот это по-нашему! — восхищенно воскликнул убых. — Продал?

— Девушку? Нет. Женился.

Абубакир замер. Разразился веселым хохотом. По-моему, он недолюбливал Эдик-бея. Немудрено. Эдик-бей любого мог вывести из себя.

Осень вовсю вступила в свои права в предгорьях. Не только раскрасила щедрой рукой леса, но и решила их обильно полить. Мы двигались под косыми струями дождя, кутаясь в бурки и башлыки. За водной пеленой и темными облаками скрылись кавказские вершины.

Проводники с опаской следили за уровнем воды в реке. Многочисленные притоки Пшиша могли внезапно его напитать. И тогда жди беды.

По мнению Абубакира, у непогоды была и положительная сторона,

— Если в горах вздуются речки, можно не бояться нападения хакучей. Их снова отрежет от мира. И тогда забудем про этих шакалов до следующей осени.

— Не любишь хакучей?

— Этих разбойников и бродяг? Кто же их любит? Мы большие заслоны осенью выставляем на границе с ними. Караваны, подобные нашему, — их любимая добыча. Забрались в свою котловину и гадят оттуда. И нам, и шапсугам. Ей богу, решись русские к ним в гости сходить, я бы безвозмездно нанялся проводником.

Однако! Крепко же хакучи припекли убыхов. Наверное, немало кровавых столкновений вышло из их вечной вражды. Если отъявленные разбойники-убыхи, живущие в краю, где все поголовно кормятся с ножа, называют разбойниками (!) хакучей, то что ж они за люди такие⁈

Мы въехали в тесное ущелье, рассекаемое заметно сузившимся Пшишем на две половины. Двигались правым высоким, местами укрепленным, берегом. Левый представлял собой широкую полосу из камней разных форм и размеров. Не сложно было представить, как в половодье река разливается здесь широким потоком по окрестностям, принося с верховьев скальные обломки.

Заночевать решили в ауле «Древний мертвец». Так переводилось название Хадыжы. Наверное, здесь на каждом шагу попадались старые захоронения. Кто здесь жил до прихода абадзехов? Аланы? Арабы? Византийцы? Кавказ умел хранить свои тайны.

Утром дождь прекратился. Отправились дальше, покинув аул, утопающий в садах, а не в древних склепах. Не успели удалиться от его околицы и на двести метров, послышался странный гул. На наших глазах из впадавшего в Пшиш притока вырвался огромный, выше человеческого роста, водяной вал. Эта масса воды обрушилась в реку. Вспенила, расплескала главный поток. Залила дорогу перед нами.

Все стали разворачивать коней. Плетками торопили пленников. Но они и не сопротивлялись. Неслись вприпрыжку вслед за всадниками. За одним валом мог последовать и второй. А за ним и третий. Пшиш в районе аула Хадыжы особенно сильно сужался. Воде некуда было деваться. Ее удар примет на себя каменная ограда на краю села.

Нас подгонял приближающийся сверху рев. Мы пронеслись через аул и спрятались за саклями. Одного взгляда на реку было достаточно, чтобы понять: дело плохо. Еще недавно лениво струящаяся по перекатам неглубокая зелено-голубая река превратилась за минуты в коричневого зверя с белыми проплешинами пены, пляшущей на волнах.

— Белые барсы! Как в сказаниях шапсугов! — указал на реку перепуганный убых.

Раздался сильный удар. Затем треск. Окраина аула приняла таран водного вала. На наших глазах вода стремительно затапливала дворы. Отовсюду раздавались жалобные крики людей и мычание скотины.

Все прекратилось столь же внезапно, как началось. Река успокоилась. Лужи на тракте стремительно мелели. Из облаков издевательски выглянуло солнце. Лишь опрокинутые плетни, сломанные фруктовые деревья и разбросанные по всему аулу чьи-то вещи и инвентарь напоминали о случившейся трагедии. Никто не погиб — уже хорошо!

Убыхи решили задержаться на сутки, опасаясь повторения разгула стихии. Цекери, как местный знаток, был более беспечен.

— Опасности нет! Река сбросила избыток воды. Можно двигаться дальше.

Я решил не ждать непонятно чего и последовать совету юного падавана. Но он оказался плохим пророком. Нет, новых волн мы не встретили. Но два пронёсшихся вала основательно повредили дорогу. Вызвали оползни. Кое-где перегородили путь поваленными или принесенными с верховий деревьями. Нам ничего не оставалось делать, как подняться повыше в горы. Поискать объездной путь. Абадзехи любили устраивать дороги по вершинам горных хребтов. Постепенно мы все больше забирались восточнее.

Выбранное направление меня более чем устраивало. Именно там прятались загадочные хакучи. Я был решительно настроен с ними встретиться. Понять, можно ли мне отыскать свой путь в красном тумане кавказской войны?

Быть может, нас не пропустили бы кордоны убыхов и шапсугов, стерегших границу с хакучами. Помогла непогода, разогнавшая по домам и укрытиям засадные группы. Дорога оказалась открытой. И не только для нас.

— Хакучи! — уверенно указал мне Цекери на небольшую пешую группу, быстрым шагом двигавшуюся к нижней точке горной седловины, через которую на волю вырывалась очередная река. — Псезуапе — пояснил Пшкеуи-ок. — Ее верховья мы зовем Хакуч.

Поспешавшая группа гнала перед собой небольшое стадо баранов. К бабке не ходи, как говаривал батюшка Варфоломей, баранта! Украли у соседей и торопились скрыться в своих чащобах. И на нас оглядывались с опаской, подозревая погоню. Мы не торопились сближаться, но и не отставали.

Неожиданно погонщики исчезли из вида, как сквозь землю провалились. Подняться вверх по течению Псезуапе не представлялось возможным. Мы тыкались в ее берег в надежде найти нужную тропу. Но все было бессмысленно. Хакучи надёжно укрылись в горах.

Внезапно нас окружили. Несколько всадников и пеших воинов, вооруженных чем попало. Но и с древним ружьем можно наделать бед. Выходное отверстие размером с ручную мортиру отбивало охоту спорить или шутить. Цекери что-то быстро стал объяснять на шапсугском, которого я не понимал.

— Серега! Что он там лопочет, не пойму? — сказал по-русски один из верховых.

— Вы русские? — удивился я.

— Ты что за гусь такой, лапчатый⁈ — наехал на меня конем всклоченный боец в рваном бешмете.

Крепкими мозолистыми пальцами он попытался зацепить меня за ворот черкески. Но тут же оставил свои попытки, обнаружив ствол револьвера, упертый в живот.

— Ты лазутчик? — не унимался он, хотя попытки меня сцапать оставил. — Офицер русский? Нужно тебя к тамаде доставить.

— Я тоже этого хочу.

— Тогда гони оружие и напяливай на голову мешок, — бродяга — он выглядел именно как бродяга — попытался сунуть мне в руки грязную тряпку.

— Ага, разбежался. Бегу — папаху на ходу теряю!

Бродяга от меня отъехал. Задумался. Спросил, немного поколебавшись:

— Глаза есть чем завязать?

— Найдется! Да вот стоит мне так поступить, вы меня по головушке приголубите!

— Не боись! Никто не тронет. Лошадь твою под уздцы возьмём и проводим на ту сторону. В котловине снимешь повязку.

— Не обманешь?

— Вот тебе крест! — перекрестился бродяга.

— Зелим-бей! — окликнул меня Цекери. — Все нормально. Они всегда так поступают. С племенем Вайа у них дружба. Не станут гадости делать.

Я демонстративно обвязал лицо концами башлыка. Мир исчез. Конь тронулся.

Вскоре мне разрешили развязать глаза. Огляделся. Я попал в иной мир.

Не в разбойничий вертеп, как можно было подумать, послушав убыха. В рай!

Верхние части бассейна реки Псезуапе были со всех сторон окружены горами. С северо-востока возвышался высоченный скалистый пик с остроконечной верхушкой. Лишь склон, обращенный к реке, был пологим. Остальные имели отвесные стены. От этой горы отходили хребты, словно заботливые руки матери, охватывающие широкую котловину, разрезанную пополам грядой. Обширные леса поверху, ниже — альпийские луга с пасущимися стадами. Еще ниже –множество уже убранных полей и традиционных аулов с турлучными саклями. И, как вишенка на торте, подобие ирригационной системы с каналами, шлюзом и водяной мельницей. Ее массивное колесо вращалось в большом бассейне, выложенным камнем.

Я не переставал крутить головой, рассматривая детали. Фруктовые сады. Каштановые и ореховые деревья с собранными плодами. И явные признаки грамотной организации социальной жизни немалого по числу народа. Не туземная деревушка, затерянная в джунглях, но приличных размеров сообщество, способное решать совместным трудом серьезные задачи. Каналы сами себя не выкопают и камнем не укрепят.

— Куда мы едем? — спросил я русского.

— В урочище Энебепле. Это сердце котловины. Там сидит наш старейшина. Наш вождь. Старый Хазрет или по-адыгски Хьазрэт.

— Просто Хазрет?

— Просто Хазрет. Мы считаем его святым человеком, но он не согласен.

Аулы, которые мы проезжали, были чем-то похожи на селение черкесогаев. Та же мирная жизнь. Никто не ходит по улицам или во двор с пистолетом или ружьем. Главное же отличие было в том, что здесь люди жили своим трудом. Земледелием, а не торговлей.

Какая торговля, если они природой отрезаны от мира? Высокие горы, густо заросшие непроходимым лесом, и глубокие овраги с почти отвесными стенами, внизу которых неслись стремительные потоки — все это надежно защищало хакучей. Их земля превратилась в убежище, живущее своей особой жизнью — суровой, скучноватой, но безопасной.

— Сам-то откуда тут взялся? — спросил я бродягу.

— Сенькой меня кличут, — откликнулся он, обидевшись на «сам-то».

— Арсением или Семеном? — уточнил я.

— Сенькой привычнее… Попал я сюда, как все. Из рабов сбежал. Вот! — ответил он с вызовом.

— Моряк? Военный?

— В солдатах служил, — с достоинством отозвался русский беглец.

— Как же ты, бедолага, в плен угодил?

— Пить надо меньше! — грустно поведал о вечной русской беде Сеня. — Да не мне! Офицер пьяный меня с товарищами в мирный аул погнал за чихирем. Оттуда и скрали нас.

— А дальше?

— Дальше перепродали в горы. Хозяин был не злой. Все предлагал жену мне купить. Чтоб навечно меня к себе привязать.

— А ты, выходит, сбежал?

— Сбег! На аул налетели какие-то джигиты. И давай все жечь. Я мешок с сухарями прихватил — и деру. Ползал по ентим горам, пока к хакучам не вышел. С месяц где-то добирался. Может, меньше.

— И много вас таких, «сбегших»?

— Хватает. А бывает отряды наши караван с рабами разобьют. Тогда народ сам просится. Кому охота в Туретчину плыть?

— И чем тут занимаетесь?

— А кто как… Кому зерно милее, тот за соху берется. Кто сапоги тачать научен, народ обувает. Я вот при ружье, — Сенька показал мне свой мушкетон-трамблон устрашающего вида. — Наших в местной самообороне много. Капитанят. Учат, как засады делать. Как грамотно отступать и бить во фланг. Приучили соседей не баловать. Сами же им крепко задаем.

— Ну, из тебя, как погляжу, капитана не вышло?

— Не вышло, — печально улыбнулся Сенька.

— Не скучаешь по дому?

— Кваса охота. Аж скулы порой сводит. Тут тоска жить-то. Девок мало и отрезаны девять месяцев в году. Только осенью и выбираемся из котловины.

За неспешным разговором добрались до скромного хутора на четыре сакли. Привязали лошадей. По знаку Сеньки оружие оставили у коновязи. И прошли в обычный жилой дом, крытый тесом. Кунацкой предусмотрено не было. И это о многом говорило.

Хазрет, убелённый сединами, крепкий старик, встретил меня спокойно. Без особого пиетета, но и без какого-либо намека на подобострастие и привычной для черкесов демонстрации радушия, оказываемого гостю. Будто я его старый знакомый, живу здесь давно, и всего лишь отлучился на минуту, а сейчас вернулся, чтобы продолжить беседу.

— Я слышал про тебя. — сказал он, улыбнувшись, после представления.

— А я, уважаемый Хазрет, о вас только что узнал.

— Можно просто — Хазрет. Я хоть и старше тебя в два с лишним раза, но вполне обойдусь без почитания. Я знаю, что меня здесь уважают! — он рассмеялся.

— Хорошо, — я не удержался, поддержал его смех.

— Обо мне не слышал, но о нас — наверняка?

— Да.

— Ругают, проклинают? — Хазрет улыбнулся.

— Не скрою, да.

— Да, да, да.

— И вас это не беспокоит⁈

— А почему меня это должно беспокоить? И почему это тебя так удивляет?

— Нууу… — я и не знал даже с чего начать.

— Потому что мы не такие, как все? — Хазрет пришёл мне на помощь. — Не участвуем в общей войне? И, наоборот, нападаем на черкесские караваны? Не придаём значения их постоянным крикам о чести? Или попросту не кичимся, не хвастаемся, не слагаем о себе напыщенных песен? И плевали на пресловутую славу?

— Но, согласитесь, уваж… — я поневоле хотел опять употребить этот эпитет, — Хазрет, что перечисленного вами уже достаточно, чтобы удивляться.

— Заметь, Зелим-бей, ты удивляешься тому, что я не воюю, а не тому, что я живу мирно? Хорошо ли это?

Я с удивлением взглянул на старика.

«Просто мудрый, как Сократ. Вопросами поставил меня в тупик!»

— Видишь, ты задумался. — Хазрет, видимо, понимал причины моей оторопи. – Тогда я тебя еще спрошу: что это за мир, в котором война считается делом чести, а за мир тебя поносят и ругают?

— Это ужасный мир, Хазрет! — я тут же согласился.

— Вот ты и ответил на все вопросы, – улыбнулся старик. – А я не хочу, чтобы мой народ жил в ужасном мире. А теперь продолжаешь удивляться?

— Только одному.

— Чему же?

— Вы всегда так думали?

— Ты задал самый больной вопрос для меня, — Хазрет горько усмехнулся.

— Я не хотел…

Он остановил меня движением руки.

— Нет никакой вины. Я сам себе часто задаю этот вопрос. Немного по-другому: почему я в молодости был таким недалёким и неумным, что не сразу пришёл к этому.

— Причина?

— Четыре потерянных брата и родители, выплакавшие свои глаза и угасшие в одночасье — достаточная причина? – глаза Хазрета заблестели.

Я молчал.

— Я был такой же, как все. Может, и лучше многих. Храбрый, рвущийся в бой. Жаждавший славы. И терявший одного брата за другим. Потери меня не останавливали. Как и все, я грезил местью. Когда погиб мой последний из братьев, мама на коленях умоляла меня остановиться. Оглянуться. Задать себе простые вопросы. И я начал задавать их. И отвечать на них. Но уже будучи один. Родители не перенесли горя. А я с тех пор ненавижу войну.

— Теперь понятно.

— И что ты думаешь?

— Я только могу сожалеть, что вы единственный, кто так относится к войне. И о том, что другие вожди так не относятся к своим людям.

— А я сожалею о том, что таких, как ты, немного. Тех, кто думает подобным образом.

— А вы не пытались…

— Убедить и остальных жить так?

— Да.

— Пытался.

— И, судя по всему…

— Меня поносят и ругают! — усмехнулся Хазрет

— Белая ворона.

—?

— Такое выражение у русских. О человеке, который выделяется, совсем не похож на других, чужой.

— Да. Так и есть.

— Вы поэтому нападаете на их караваны?

— Нет. Не поэтому, — Хазрет покачал головой. — Что бы они ни говорили о себе, какие бы песни ни слагали в свою честь, но вся Черкесия живет, прежде всего, за счёт рабства. А я ненавижу рабство. Ты думаешь из-за чего они все восстали, когда русские объявили блокаду? В первую очередь из-за того, что им перекрыли основной источник дохода. Пусть они прикрываются всем, чем угодно. Но это так. Поэтому я нападаю на их караваны, освобождаю рабов. Ты же уже прошелся по моей земле. Отметил для себя что-нибудь?

— Да. Много людей со стороны. Все свободно передвигаются. У вас нет рабов.

— Нет. И не будет.

— Расскажите подробнее, пожалуйста.

— А что тут много рассказывать? Земля от Бога. Еще природа нас уберегла. Мы в таком месте, куда трудно добраться. Как бы ни мечтали нас уничтожить, не смогут. А других — запросто. Еще до появления русских князья два раза в год созывали народ на набег. Собирались в поле у священной рощи и шли грабить соседей. Кое-кто, может, и хотел бы жить в мире, да таких тут же в цель превратят. Если не убьют, то разорят подчистую. Лишь здесь, под защитой гор и быстрых потоков, можно строить идеальный мир в краю вечной войны. У нас здесь отряды самообороны. Другие работают на земле. Каждому найдется дело по его умению и по его знаниям. Голод нам не грозит. Мы хорошо работаем. У нас много запасов. И всегда много работы. Нужно раскорчевывать новые поля. Строить новые аулы.

«А он же здесь, практически построил социалистическую республику. Утопию! — думал я, слушая старейшину. — Ту самую, недостижимую. О которой, если и вспоминают, либо в анекдотах, либо с издёвкой. Как Рауф Адгезалов тогда на уроке истории на вопрос учительницы "Почему Утопия?» ответил: «Строили ее люди, строили… Построили. А потом поглядели, что вышло — попрыгали в море и утопились… С тех пор так и называется — Утопия».

— А то, что люди разных религий?

— Э, нет! — Хазрет пригрозил пространству пальцем. — Я знаю, к чему могут привести религиозные распри. Здесь этому не бывать. Мулл и священников на нашей земле нет. Но религии все одобряются. Хочешь молиться кому — молись на здоровье! Только не смей ставить своего Бога выше другого!

"Да он почти гений!' — я не мог скрыть своего восторга. И сразу же пришло в голову новое озарение. Раз они в своей закрытой общине не вымерли от эпидемий, то с санитарным контролем тоже все продумано! Неужели они знают, как бороться с чумой и оспой? А с религиозными распрями — так вообще на пятерку с плюсом!

Сколько раз я думал, что в любой многонациональной и многоконфессиональной стране первым законом, который следует принять и строго следовать ему должен быть закон о равенстве религий. И они есть, безусловно. Но наказание за них такое неочевидное, что все равно находятся те, кто лезет на рожон. А просто заявить, что за такое сразу по рогам и лет на 15, как минимум, за решётку. И не важно, кто против кого пошёл: мусульманин ли против православного, православный против иудея, иудей против адвентиста седьмого дня, адвентист против буддиста, буддист против баптиста, баптист против католика… Не важно. По рогам. Без разговоров! Не смей ставить своего Бога выше другого!

— Что замолчал? — спросил Хазрет.

— Продолжаю удивляться!

— А сам что думаешь про войну?

— Есть такой великий английский писатель. Шекспир.

— Не слышал. И что он сказал?

Я вначале коротко пересказал ему сюжет «Ромео и Джульетты». Хазрет проникся историей молодых любовников. Беспрестанно охал.

— Жалко их! — горестно покачал головой. — И какой вывод сделал этот…

— Шекспир.

— Да.

— Чума на оба ваших дома!

— Чума на оба ваших дома⁈ — чуть задумавшись, Хазрет рассмеялся. — Он очень умный, этот англичанин. Правильные слова! Лучше и не скажешь!

— Да, так. Я поэтому хотел к вам обратиться.

— Слушаю.

— Я не люблю войну. Но никак не смогу остановить её. Увы. Всё, что я могу сделать в это ужасное время, так это спасти как можно больше людей, которые также не хотят участвовать в этом безумии.

— Великая цель!

— Благодарю. И мне нужна ваша помощь.

— Чем же я смогу тебе помочь?

— Я думаю, что мог бы убедить таких людей идти к вам. Прятаться здесь. Не участвовать в войне, но мирно работать. Не бояться и не голодать. Согласитесь ли вы принимать таких людей?

— Конечно! — Хазрет ответил, не задумываясь. — Приму всех. Всем найдется и место, и работа. Твоя цель – благородная, Зелим-бей. Я буду рад тебе помочь!

— Благодарю!

Я встал. Хазрет тоже. Мы обнялись.

— Иди с миром и с Богом! — пожелал мне убеленный сединами старейшина.

Завершив разговор с Хазретом, вышел к коновязи. Стал надевать обратно оружие. Прикидывал, к кому напроситься на ночлег. Старейшина почему-то этот вопрос не затронул. Народная демократия, она такая — крутись сам, как можешь!

— Поговорили? — осведомился у меня Сенька, отвязывая моего коня. Невинно так спросил. Будто не сидел рядом во время моего диалога со стариком.

— Поговорили.

— Вы вот что, Вашбродь…

— Какой я тебе Ваше Благородие?

— А кто ж вы еще? Птицу видно по полету. А я — насмотрелся, пока при службе состоял.

— В любом случае, здесь все равны.

— Я не про то хотел… Поговорить бы надо. Просьбочка у меня есть.

«Просьбочка» оказалась неожиданной. Сенька изложил мне все по пунктам. Хотел он ни много ни мало, как уехать с нами. Предстоящие девять месяцев изоляции его пугали. Причем, настолько, что он готов был рискнуть и отправиться со мной. А с ним еще четверо. Трое русских и один адыг. Из какого племени, так и не понял. Вполне возможно, что из коренных жителей. Из тех, кому пасторальная идиллия набила оскомину, а душа жаждала подвига.

Мы долго обсуждали все условия нашего соглашения. Я обещал заботиться о них, снабжать оружием, лошадьми и питанием. В ответ требовал безусловного подчинения, выполнения всех моих приказов. Не разбойничать и не убивать. Или убивать, если прикажу.

Согласился я на уговоры сразу. Мне свой отряд пригодится. Планов у меня было громадье.

Глава 19

Обманутые надежды Якуб-бея

Взять с собой русских и провезти их через земли черкесов можно было двумя путями. Первый — выдать их за моих рабов. Вполне нормальное местное явление. Со своими «крепостными», как застенчиво именовали кавказских пленников знакомые мне англичане, путешествовали многие знатные адыги. Например, везли их в подарок. Но таких не вооружали[1]. А терять в боевой мощи своего отряда мне не улыбалось.

Второй путь — выдать русских за своих слуг. Черкесы часто нанимали свободных на службу. Турки и армяне вообще без них не могли обойтись. Переводчики, охранники, носильщики и помогаи на все руки… В услужение шли даже уздени, попавшие в сложные жизненные обстоятельства. Слуга на коне и с оружием в руках никого не удивлял.

Ясно дело, я выбрал второй вариант. И ничуть не прогадал. Не успели мы покинуть хакучский рай, нарвались на засаду убыхов. Хорошо хоть на пешую. Или плохо. Потому что мы, не вступая в долгие разговоры, всех перебили. И разжились дополнительным оружием, но не лошадьми. А у новых бойцов моего отряда была одна кобыла на пятерых. У Сеньки.

Его короткий мушкетон с раструбом оказался страшным оружием. Точности никакой, но по площадям бил отменно. Нарубленными кусками свинца. Как только убыхи выскочили из-за кустов рододендрона, Сенька без долгих разговоров — скорее по приобретенной привычке — разрядил мушкетон в толпу. И сразу выпал из боя. Его кобыла — не тренированный на выстрелы «кабардинец». Она сразу понесла, и пришлось Сеньке ее приводить в чувство.

Уцелевшие убыхи попытались дать нам отпор. Наивные. Револьвер в умелых руках — в моих, стало быть — страшная сила. Хватило четырех выстрелов, чтобы покончить со схваткой. «Слуги» бросились собирать хабар, ругаясь по чем свет стоит на Сеньку, лишившему их обновок. Черкески убыхов теперь годились лишь на тряпки полы вытирать.

— Сенька! Мать честная, курица лесная! Тебе что втолковывал полночи? Я тебе приказывал стрелять⁈

Сенька справился со своей кобылой и подъехал с виноватым видом.

— В первый раз што ль? Енти тут не за орехами заявились.

— Ладно! На первый раз прощаю! Будем считать, что проявил разумную инициативу, сообразуясь с обстоятельствами и знанием местных традиций войны.

Сенька удивленно похлопал глазами, но спорить не стал.

— Цекери! Ты чего застыл? — окликнул я впавшего в ступор Пшекуи-ока.

— Как же так? — пацан чуть не плакал.

— Что «как же так»?

— Соседи! А мы их насмерть! За минуту!

— Цекери! Мы тут вообще-то на войне, а не у тещи на блинах… эээ… ну, не на празднике. Так понятнее?

Юному воину понятно не было. Поэтому все дорогу до долины реки Вайа пришлось ему втолковывать новую политику партии. Его потрясение сменилось на отрицание. Потом кое-что стало доходить.

— В общем, так, оруженосец! Или мы с тобой расстаемся в твоем ауле. Или ты принимаешь мои правила игры. И ее цель. Она — в том, чтобы попытаться уменьшить боль и страдания простых людей. Спасти тех, кому не нужна эта война. Вот и выбирай. Но мне нужна твоя помощь!

Цекери загорелся. Я разъяснил ему, как будем действовать. Исподволь станем расспрашивать людей об их настроениях, распределив роли. Один из нас расскажет про потери на войне и усталость от нее. Другой — о возможном решении. Если встретим непонимание, сразу сворачиваем агитацию.

В первом же ауле, где проживали земляки Цекери, нас ждало разочарование. Разговор пошел не так, как я планировал.

Недалеко от берега широкой реки, впадавшей в Черное море, в ложбине между холмами пряталась деревушка из шести домов. Вполне себе зажиточная, а не то нищее захолустье, что мне нарисовал Цекери, повествуя о долине Вайа. Милые беленые коттеджики с газончиком и фруктовыми деревьями. Вокруг поля, взбиравшиеся до вершин возвышенностей, и виноградники, создававшие приятный контраст угрюмой местности на побережье с голыми скалами и малярийными болотами. И вино! Да-да, здесь угощали белым вином. Мои спутники, да и я сам, с удовольствием пропустили по два-три стакана.

— Что будете делать, если русские придут? — спросил я хозяина.

— Что они тут позабыли⁈ — удивился местный житель. — Я один из немногих, кто может похвалиться достатком. Повезло мне с местом. В отличие от большинства!

— Река! — подсказал я. — Турки приплывают. А русские борются с контрабандой. И не хотят, чтобы чуму из Турции завезли.

— Чума — беда! — признался хозяин. — Много недавно натворила. Пол нашего племени от нее вымерло. А с русскими воевать нам тяжело. За лето столько народу погибло! Отправились соседям помочь в долину Пшады. И не вернулись!

— Вот я и говорю: русские придут, нужно или договариваться, или уходить. Например, к хакучам.

— Молодежь любит войну, — рассудительно сказал хозяин. — Ее не остановить. А тем, кому свой дом милее, сейчас трудно. Ездят тут всякие! Требуют присоединиться к клятве. С русскими не торговать. И сражаться с ними. Кто отказывается, могут дом сжечь. А кто нарушает, тех на суд волочат и штрафуют.

— Кто же вас так застращал?

— Был весной у нас англичанин. Якуб-бей. Все упрашивал: объединяйтесь! С кем⁈ У меня кто-то кобылу украл. На черта кому-то кобылы? Разве что, твоему слуге, — усмехнулся шапсуг. — То убыхи баловали, уверен. И как мне с ними объединяться?

— Разве англичанин мог тебе угрожать? — спросил я, а про себя чертыхнулся. Активность Белла меня огорчала.

— Якуб-бей? Нет, он хитрый. С ним народу разного толпа. И угрожают. Если, мол, не подчинишься общему решению, накажем.

— Испугался?

— Испугался! — честно признался хозяин. — Вон, Индир, пшихан Пшады. Он с русскими заигрывал. Так от него половина народу сбежала. А потом пришел «красный генерал» — и всю Пшаду разорил. Нет больше владетеля Индира. Остался голодный и злой волк. Собирает узденей с русскими воевать.

— А ты?

— А что я? Придут сюда — буду воевать. Тут мне есть что защищать!

Вот и поговорили. Как переубедить, что нужно спасаться?

Добрались до селения местного князя. С ним и поговорить не вышло. Был пьяным. Недавно жену потерял, а с ней и голову, когда узнал, что все сыновья погибли. Сидел в руинах генуэзской крепости на большом каменном троне внутри круглого помещения без крыши. Смотрел на нас пустыми мутными глазами. Что-то ему втолковывать было бесполезно.

Зато в доме Пшекуи-ока нас приняли как королей. Его мать с меня пылинки сдувала. Не знала, чем угодить. Еле отбрехался от подарков, согласившись лишь на несколько обновок для моих «бродяг»

Молодёжь сбежалась на меня поглазеть. Потом Цекери полночи где-то пропадал. Не иначе как хвалился подвигами. Вдохновлял на путь спасителя! Утром к нашему отряду присоединились трое. Смотрели на меня преданными глазами, ожидая отказа. Но я решил погодить их прогонять. Проверю пацанов в деле, а там будет видно.

До Тоапзе добрались за восемь часов. Миновали по дороге строившийся блокгауз из бревен и земляных траншей. Побережье готовилось к бою. Летом ожидали русских в гости. Первый визит уже состоялся. Небольшой десант, отправленный сжечь корабли турок-контрабандистов. Был отражен с большими потерями. Но и русским задали перцу. Если бы не корабли прикрытия, им бы пришлось несладко.

Тоапзинцы были настроены решительно. Как всегда, рулила экономика. Удобная дорога до Абадзехии определила судьбу порта, как нового главного узла торговли с Турцией. Невольничьи базары Стамбула жаждали нового товара. Чтобы их наполнить, вдоль реки алчные турки выстроили сотню убогих хижин. В каждой сидели пленницы в ожидании отправки. Их хозяева вприпрыжку бросались к караванам, спускавшимся с гор, чтобы первыми завладеть вожделенным «живым» товаром. Серебро и рулоны с материей переходили из рук в руки. Тоапзинцы были всем довольны. Они выбрали бой. Скорее не за честь, а за то золото, что осядет в их карманах, если порт отстоят. Говорить о спасении тут было не с кем.

Чем дальше мы продвигались на север, тем чаще звучало имя Якуб-бея. И Надир-бея. Я догадался, что так прозвали Лонгворта. Он уже должен был соединиться с Беллом. Они на пару развернули активную деятельность. Их слуги, греки, включая помеченного мною Георгия Луку, постоянно проезжали по побережью. Развозили письма-воззвания. А один странный тип из той же компании собирал по аулам захваченные у русских орудия. Он обещал подготовить для горцев собственную артиллерийскую часть. Меня все это откровенно напрягало. Пора было наведаться в шпионское гнездо англичан, спрятанное где-то в окрестностях Анапы. Или выжечь его каленым железом, или парализовать его деятельность. Дискредитировать. Мне казалось, что ничего сложного в этом не будет. Где обещанный английский флот⁈

Разговоры об англичанах, их кораблях и их короле вызывали у горцев странную реакцию. Все продолжали надеяться и верить. Говорили, что англичане — их последняя надежда после предательства султана. Что флот не может не прийти. Что постоянно прибывают корабли с порохом и свинцом. Я не спорил. Лишь время от времени бросал фразу:

— А вдруг — нет! Что тогда?

Легковерные горцы лишь пожимали в ответ плечами. Говорили про какие-то съезды-собрания старейшин, на которые съезжались все кому не лень. Про регулярно зачитываемые там письма от Сефер-бея и Дауд-бея. И Уркварта Черкесия не забыла. Превозносила как героя, который всех объединил.

Правда, объединение выходило какое-то странное. Поговорить сообща — это запросто. А вот коллективный отпор организовать — это проблема. Еще в Тифлисе я слышал любимую фразу генерала Вельяминова: «на моей стороне черкесский генерал-интендант». Он намекал на то, что снабжение крупных отрядов горцы организовать так и не смогли. Вот и продолжали воевать мелкими группами. В результате, за летнюю кампанию у русских появились два новых форта на побережье — Новотроицкий в долине Пшады и Михайловский на реке Вулан.

Проезжая в этих местах, нельзя было не заметить следы прошедших боев. Толстые стволы деревьев, изрешеченные пулями. Сожжённые аулы. Жители пострадавших селений внимательнее прислушивались к моим словам о возможности спасения. Быть может, кто и задумался. Если доживет до следующей осени, решится на переселение к хакучам. Кто знает, как все повернется?

Русская экспедиция задела горцев куда сильнее, чем новопостроенные укрепления. Разорение и гибель близких многих потрясли. А форты? На них смотрели презрительно. Местные гарнизоны сидели за земляными валами и постреливали из пушек. Отогнать у них лошадей или скот, захватить пленника — нормальная практика и способ дать молодежи выпустить пар.

Я сам убедился в бесполезности русских укреплений, проехав мимо них на расстоянии пушечного выстрела. Юные вайцы не удержались и промчались поближе. Дразнили пушкарей. Сидевшие в наблюдательных пунктах горцы приветствовали их одобрительными криками. Из крепости бахнуло орудие, расплескав грязь в местном болоте и разогнав лягушек. Чушь, а не форт, прости господи!

В окрестностях Геленджика завел об этом разговор с владельцем дома, согласившимся нас принять. Сидели в кунацкой, развесив оружие на стенах. Мои «слуги» ждали своей очереди отведать угощения.

— Скажи мне, уважаемый, есть ли какая угроза от русских крепостей?

Старый, 80-летний шапсуг, все продолжавший воевать, честно ответил:

— Урусы лишь закрыли те реки, на берегах которых разместили свои гарнизоны. Но разве мало рек по соседству? Турки как приставали к нашему берегу, так и пристают.

— А если чуму завезут?

— Каждый капитан клянется на Коране, что у него на борту все здоровы.

Да уж, нечего сказать! Лучший в мире санитарный кордон!

— Как думаешь, уважаемый, зачем тогда русские ставят свои крепости? Не для того же, чтоб нас потешить?

Старик задумался.

— Много раз толковали о том. С теми, кто постарше и помудрее, кто все видит иначе, чем вы, у кого бороду не покрасило в цвет снега.

— И что же придумали мудрейшие?

Старик затянулся своей маленькой трубкой, отделанной серебром.

— Место столбят!

— Как собаки что ли? Метку на столбе ворот?

— Именно! Всему миру показывают, что это наша земля. Тому же английскому королю. Встретится он с русским царем и спросит: почему говоришь, что Черкесия твоя? А тот в ответ: смотри на карту. Видишь мои крепости на берегу?

Не трудно представить себе императора расстегивающим ширинку и орошающим кавказскую землицу. Тем паче, он тут недавно был — почти в шаговой доступности от места моего пребывания. Пусть он себя небожителем считает, но до ветра, уверен, ходил. А как иначе? Вот и пометил свою территорию…

Так, стопэ! С такими мыслями недалеко и до государственно-преступного злонамерения. Казасси по тебе плачет, урум!

— Получается, не уйдут отсюда русские?

— Если крепости в море не скинем, не уйдут!

— Отчего же не скинуть их народу адыге?

— Согласия между нами нет! Коли не взяли бы князей в укорот, может что и вышло бы. А у нас теперь свобода! Хочешь — воюй. Хочешь — вино пей! Виданное ли дело, простые крестьяне и уорки добились равной виры за убийство. Теперь если простого убьют, плати 200 быков, как за князя!

— Прошу извинить мое скудоумие, но я не понимаю. Какая связь с общей борьбой?

— Кто были лучшими воинами среди черкесов? Княжеские уздени! С детства их войне учили. Лучшие лошади. Винтовки. Кольчуги. Дамасские мечи! Где теперь все дворяне?

— И где же?

— На Кубань ушли. Обиделись. Все их общества — и Абат, и Бастэ, и другие. Они скорее с русскими договорятся, чем с простыми крестьянами.

— А всадники? — спросил я не без задней мысли. Про суд, о котором говорил Карамурзин, я не забыл. И про свою месть темиргоевцам.

— Отчего интересуешься? — подозрительно осведомился старик.

Я показал ему тайный знак. Он удивленно покачал головой.

— Вот оно что… Если хочешь кого из своих найти, приезжай на съезд старейшин. Туда много разного народа припрется. Все сядут квадратом. Те, кто в первом ряду будут, тебе и нужны. Никогда дворяне не пустят вперед голытьбу, сколько бы богатства та не накопила!

— А вы, мудрейший? В каком ряду будете вы⁈

Старик не успел ответить. Во дворе раздался шум. Кто-то спорил с моими ребятами. Дверь в кунацкую распахнулась. На пороге стоял Георгий Лука.

Грек здорово изменился за прошедшие полгода. Мой «подарок», шрам на его щеке, побелел. Сам он приосанился. Поднабрался гонору. На боку висела сабля в медных ножнах. На другом — двуствольный английский пистолет. Явно одолжил у Белла.

При виде меня он отшатнулся. Взял себя в руки. Вежливо со всеми поздоровался. Слуги старика сняли с него оружие. Повесили на стенку.

— Мертвец восстал из ада? — с ужасом в глазах выдавил из себя Лука.

— Где Белл? — спросил его строго.

— В селении старейшины Шамуза. В дне пути отсюда.

— Завтра меня к нему отвезешь! — распорядился я и встал, чтобы освободить место новым гостям. Вышел к своим людям.

— Смотрите в оба за людьми прибывшего грека! — дал указание.

Лука, как важная персона, путешествовал с небольшим конвоем. Но против моих бойцов он не тянул. Нас было втрое больше, хотя и не у всех были лошади. Мне еще предстояло решить эту проблему.

Устроились спать. Оба держали под подушкой заряженные револьвер и пистолет. Но все обошлось. Утром двинулись к аулу, где проживал Якуб-бей.

Всю дорогу я, не переставая, троллил грека.

— Что ж ты голову повесил? Аль не рад меня видеть? Возмужал-то как! Орел! Всех черкешенок обаял?

Лука хмуро отворачивал лицо. На мои подколки не реагировал. Пыхтел сквозь зубы. Но сдерживался. Меня он откровенно боялся, принимая за полного отморозка. События на кочерме не стерлись из его памяти. И перцу добавили ходившие обо мне слухи. Так я понял его первый вопрос.

… В отличие от Луки, Белл был рад меня видеть. Он принял меня в небольшой хижине, которую ему построил Шамуз в пределах своей усадьбы. Европейский стол и стулья, низкий диван с матрасом, накрытый фетровой накидкой, масса письменных принадлежностей и пробирающий до костей холод — более чем спартанская обстановка.

Шотландец сильно переменился. Его побрили налысо. Переодели в черкеску, но оставили высокие сапоги. По случаю холодов он нацепил поверх нее венгерскую «гусарку» с каракулевым воротником. На горца он в таком виде не тянул совершенно.

Белл сменил не только свой наряд. Он будто отдал Луке вместе со своими саблей и пистолетом весь свой гонор. Выглядел каким-то осунувшимся, беспокойным и жалким. Его рассказ объяснил мне причины происшедшей с ним чудесной метаморфозы.

— Меня предали, Коста. Просто использовали, как палочку-выручалочку, хотя еще и не убрали в шкаф. Обещанный флот не пришел и не придет! Я получил верные сведения из Константинополя.

— Я вас предупреждал!

— Я помню. Но что мне было делать? Мне не оставили выбора зимой. Или банкротство, или делай, что прикажут. Я и делал. А проклятые политики все переиначили! — взвизгнул он. — Написал и уже отправил в посольство письмо, чтобы мне разрешили покинуть Черкесию. Я с ужасом представляю реакцию местных, когда они поймут, что англичане не явятся на помощь!

Все понятно. Великий и ужасный Белл загнан в угол. И трясется за свою никчемную жизнь. Скукожился, бедняга. И так красой не блистал, а ныне… Приставь ему к голове ослиные уши, выйдет вылитый мастер Йода. Я буду звать его отныне Йода-бей!

— Русские назначили за вас огромную награду! — прибавил я огонька.

— Я знаю, — вздохнул Джордж Станислав. — Одна надежда на охрану! Меня хорошо берегут. Предателям нелегко будет добраться до меня.

— Берегут или сторожат?

— Прекратите, Коста! Я и так весь на нервах! — в его голосе отчаяние смешивалось со страхом и яростью. — Что мы все про меня да про меня… Что с вами? Куда вы пропали? Про вас ходят странные слухи. Не то вы убили, не то вас. Общества из Темергой нас сторонятся. И вас называют тому причиной.

— Меня⁈ Или Спенсера⁈ Полюбуйтесь!

Я скинул черкеску, бешмет и рубаху. Белл неверяще уставился на мой бок.

— Это то, что я думаю? Вас пытали⁈ Черкесы⁈

— Те самые из Темиргой.

Охнул вошедший в домик Лука. Уставился на мои шрамы.

За ним следом вошли двое. Молодой англичанин и видавший виды европеец с сильно загорелым лицом. Я, чтобы не мерзнуть, снова оделся.

Белл приосанился:

— Разрешите, господа, представить вам нашу пропажу. Тот самый Варвакис, спутник мистера Эдмонда. Человек-легенда, прозванный Зелим-беем!

— Джемс Александр Лонгворт, — гордо отрекомендовался молодой. — Корреспондент «Морнинг Кроникл». В данных обстоятельствах, правая рука мистера Белла. Мечтал о знакомстве!

— Паоло Венерели! — представился второй, среднего роста и коренастый господин. — Искатель приключений.

Он выглядел серьезным типом, видавшим виды и прошедшим огонь и воду. На лице и на запястье правой руки небольшие старые шрамы, не считая того, что был у виска. Пятно, похожее на ожог. Кто-то выстрелил ему у уха?

Мы вцепились в друг друга взглядами, будто два пса перед схваткой. Его мутные, слегка раскосые глаза восточного славянина были подернуты сеткой полопавшихся капилляров. «Бухает по-черному» — вспомнил я более тактичную оценку из письма Стюарта. А также свой вывод, что этот человек — очень опасен.

— Вы поляк? — спросил я, не отводя взгляда.

Паоло (почему итальянцем представлялся?) хмуро кивнул.

— Так заметно?

— Есть идея! — пропустил я вопрос. — Выпьем за знакомство?

— Только этого не хватало! — ахнул Белл.

— Пся крев! — вызверился на него Паоло с видом «заметьте, не я это предложил!». — Сколько раз вам повторять. Saoul comme un Polonais. Пьян как поляк, — перевел мне Венерели. — Это не обвинение, а похвала. Так Наполеон отозвался о наших солдатах, ставя их в пример французам. Мистер Белл! Вы будете спорить с Императором?

С Бонапартом Белл спорить не решился. Впрочем, и сами шотландцы были не из общества поголовной трезвости. Выставили на стол местные ликеры, посчитав неприличным притрагиваться к русской водке.

— Искать удобств в отношении напитков тут не приходится, — объяснил мне по-русски Паоло и тут же перешел на грузинский. — Или вам по душе кахетинское?

— Мне по душе санторинское или фанагорийское!

— Эх, снова придется пить с поляками!

—?

— Много поляков бежит от русских. Дезертиры. Паоло кое-кого нанял, — объяснил мне Лонгворт, влюбленно глядя на быстро хмелевшего Венерели.

Мы прикончили первую бутылку. Открыли вторую. Приободрившийся Белл рассказал:

— Меня не перерастают веселить их нравы. Наш хозяин, Шамуз, решает вопрос с винными поставками просто. Отправляет слугу к соседу! Отказ — невозможен.

— Они все — жалкие попрошайки! — презрительно бросил Паоло. — Вечно клянчат подарки. Сам великий вождь Мансур прислал Джеймсу жалкую кобылу. Давай, предложил, обменяем на твоего серого коня. Боевого коня — на кобылу!

— Это был намек, на то, что я не участвую, в отличие от вас двоих, в боевых действиях, — грустно и обреченно признался Белл.

— Кстати, насчет боевых действий. Это ваша, Паоло, работа — сбор и подготовка артиллерии? — поинтересовался я, получив в ответ хмурый кивок. — Мне бы свой отряд экипировать. Нужны деньги, Белл!

— О, Зелим-бей, мы крайне поиздержались. Мы не берем серебра за порох и свинец. А свои вещи и припасы раздали местным.

— Попрошайкам! — упрямо повторил Паоло.

— Какой же выход? Что за странное отношение? Как я найду источники финансирования? Я не располагаю свободными средствами. Я вообще никакими средствами не располагаю! Где моя плата за риск⁈

— Не волнуйтесь, Зелим-бей! Выход есть — испуганно откликнулся Белл. — Турки-торговцы с радостью поделятся с вами необходимым в обмен на векселя, которые они предъявят в Константинополе.

— Все так просто⁈ — поразился я.

Меня до крайности возбудила и развеселила возможность за счет англичан экипировать свой отряд. Это будет великолепно! Но каков стал Белл! Человека просто не узнать!

Мы продолжили пьянку. Белл что-то лепетал про свою столь важную политическую миссию, которую никто не ценит. Жаловался на бесконечные проволочки и дискуссии со старейшинами. От их многоречивости, приправленной цветастыми оборотами, его уже тошнило.

Лонгворт хвалился своими подвигами. Как он отправлялся на вылазки с горцами. Как стоял под ядрами русских. Такой глуповатый юнец, не наигравшийся в войнушку.

Паоло пил много и молча. Под конец, когда бутылка показала дно, резко вскочил. Нагнулся ко мне и схватился за отвороты черкески.

— Я узнал тебя, сволочь! Ты русский шпион!

[1] В социальной структуре общества адыгов крепостные присутствовали, как и свободные крестьяне. С ними нельзя было обращаться как с вещью. Поэтому упоминаемые в «Дневниках» Дж.С. Белла «крепостные», которых привозили в подарок или продавали/отдавали в уплату штрафа, — никто иные, как рабы. Очень не хотелось шотландцу получить на родине упреки за помощь рабовладельцам.

Глава 20

Сколько быков стоят порубленные жопы?

У Венерели были на редкость сильные пальцы. Мне никак не удавалось их отцепить. Он тяжело дышал, со свистом втягивая воздух. Белл и Лонгворт вскочили из-за стола и бросились нас разнимать.

— Как напьется, вечно начинает шпионов ловить. Вы уж его извините, Коста, — причитал Белл. — Зная ваш характер, уверен, полезете в драку. Бессмысленно! Он ничего завтра не вспомнит. Пьян как поляк, — передразнил Йода-бей своего подельника.

Паоло усадили обратно на стул. Он свесил голову и бессмысленно водил перед собой руками, будто нащупывал путь в темноте. Бормотал что-то по-итальянски.

Белл позвал Луку. Отдал распоряжение. В его небольшой домик в мокром осеннем саду зашли несколько поляков — совсем юнцов. Они взгромоздили на плечи своего начальника и куда-то унесли.

— Шпиономания — у него в крови, — пояснил Лонгворт. — К сожалению, в окрестных аулах жирную почву предательства обильно унавоживает русское золото. Мы то и дело слышим о поимке очередного лазутчика. У подобных типов постоянно находят письма.

— Как с ними поступают?

— Расстреливают!

— Странно. Я слышал, что у адыгов нет смертной казни. Изгнание, убийство во время кровной мести, а лучше штраф в виде быков — вот их метод.

— Если и есть что-то, в чем я убедился, — с горечью признался Белл, — так это в том, что у адыгов провозглашенные принципы и их практическое применение очень далеки друг от друга. Одна из проблем, мешающих подлинному объединению горцев в текущую минуту — старая вражда дворян с простым народом. Его лидер, Чорат-ок Хамуз, богатый и влиятельный, несмотря на низкое происхождение, завел жестокую ссору с самым важным человеком из рода Абат, по имени Бесни. Совершенно его разорил наветами, за которыми следовали налетами, изнасиловал его жену, захваченную в плен, и поклялся извести под корень весь знатный род. В ответ множество дворян из других семей стали нападать на владения Хамуза. Натухай заражен этой застарелой политической гангреной, излечить которую способна лишь ампутация.

— Канла! — подтвердил я. — Я насмотрелся примеров ее жестокости.

— Если бы только кровная месть… Мы не можем уговорить вождей держать постоянную армию. Покончить с воровством друг у друга. Прекратить сношения с русскими не на словах, а на деле.

— Нам обещали, что после жатвы нам покажут, насколько высок боевой дух адыгов. Я жду нового набега, чтобы к нему присоединиться, — воинственно вскричал Логнворт.

«После жатвы! Ха-ха. Оригинальный способ вести войну!» — хмыкнул я и прервал поток жалоб Белла и хвастовство журналиста вопросом:

— Что со снабжением моего отряда?

— Здесь много проживает турок, сбежавших из Анапы. Продолжают приторговывать. И готовы поставить товары в кредит. Только не пугайтесь цен.

— Когда нам принесли первый счет, мы решили, что разорены, — загадочно рассмеялся Лонгворт.

— В чем секрет?

— Здесь все мерят не деньгами, а локтями бумажной материи. Напишите в векселе: передать в Константинополе подателю кредитного поручения сумму, равную стоимости такого-то количества тканей. Поразитесь дешевизне своих закупок!

— Вы же журналист! Как вы разобрались в столь хитрой торговой механике?

— Одно другому не мешает. Я привез с собой целый корабль товаров и неплохо расторговался, — самодовольно пояснил Лонгворт.

«Шпион, продажный писака, военный авантюрист и торгаш — Боже, что за дьявольское сочетание! И его компаньон — пьяница-поляк, артиллерист-любитель и параноик со стажем. Великая Британия умеет находить редких типов, чтобы защищать свои интересы!» — подвел я итог нашему знакомству.

«Редкие типы» лихо защищали, в первую очередь, интересы личные. В этом я убедился, пообщавшись на утро с турками. После тяжелой ночи в кунацкой Шамуза, где мне на голову свалился комок мокрой глины со стены, я был раздражен и не склонен к долгой торговле. Купцы это оценили. Жаловались мне на скаредность англичан. И снабдили меня всем необходимым, включая коней для моего отряда.

Турки остались крайне довольны сделкой. Мне же было плевать. Пускай Стюарт платит! В подобной афере я находил даже некоторое изощренное удовольствие. Представив себе вытаращенные зеньки человека-акулы, я рассмеялся.

— Чему радуетесь? — недружелюбно окликнул меня хмурый, злой и помятый Паоло. — Пойдемте. Я познакомлю вас с Шамузом. Он ждет.

Накануне мы грубо нарушили законы гостеприимства, не представившись хозяину. И лишили его возможности угостить меня и моих людей достойным обедом. Он мягко попенял мне за бестактность. Решил исправить упущение и угостил на славу. Его домашние выставили для меня и моих людей 45 блюд на низких столиках. Не то, что все съесть — попробовать все блюда нам оказалось не под силу.

Покончив с трапезой, я смог поговорить с Шамузом без лишних ушей. Англичан на обед не приглашали. Мои люди нам не мешали. Вышли из кунацкой, сгрудившись у дверей, чтобы ничто не отвлекало нас от беседы.

Послушав хозяина, я открыл для себя, что за его велеречивыми цветастыми оборотами скрывается явное преувеличение успехов черкесов. Его послушать, так Вельяминов едва ноги унес за Кубань. По всему выходило, что старик ездил англичанам по ушам. Рисовал им воодушевляющую картинку. Любую мелкую стычку, захват стада или пленного выдавал за великую победу. Всё, лишь бы англичане слали в Константинополь хвалебные реляции и не соскочили с крючка. Я видел в этом скорее отчаяние. И хитрый способ поправить свои дела.

— Достойнейший! Мне сказали, что вас называют правой рукой Хаджуко Мансура. Что случилось с Аслан-Гиреем и его тестем Махмудом, чьим советам я многим обязан?

— Оба погибли, — признался Шамуз. — Много храбрейших дворян, великих воинов, пали этим летом в боях.

— Я был на Адлер-мысе во время русского десанта. Та же беда! Не только уздени, но и князья сложили свои седые головы в битве, — добавил я, не скрывая скорби. Бедный старик Махмуд. Он так гордился зятем и боялся за внуков.

Шамуз замолчал. Смотрел на меня из-под кустистых бровей, догадавшись, что меня на мякине не проведешь. Пытался уловить оттенок недовольства на моем лице. Я демонстрировал каменное спокойствие.

— Мы каждый раз с нетерпением ожидаем новых писем из Константинополя, — неожиданно признался он, снова впиваясь взглядом. Он словно ожидал увидеть смятение или беспокойство. — Они очень для нас важны. И волнительны. Объединяют нас. Многие собираются вместе, чтобы их послушать.

Какой-то скрытый подтекст таило в себе это признание. Я не мог уловить намеков старого шапсуга. Обо мне что-то написали такого, чего стоило опасаться?

— Мистер Белл тоже много пишет, — ответил я и закинул удочку. — Вопрос — кому?

«Подозрителен, как черкес», — раз услышанная поговорка крепко врезалась мне в память. Я планировал разыграть эту карту максимально эффективно. По-моему, Шамуз крючок заглотил.

— Вчера в ближайшей бухте, в двух часах езды отсюда, к берегу подходила шлюпка с русского корабля. Просили барана в обмен на соль. Врали, что голодают. Их пытались заманить в ловушку, обстреляли, но русские сбежали.

— Я должен немедленно осмотреть местность!

— Что-то подозреваешь? — всполошился старый вождь.

Мы отправились в бухту большим отрядом. Я прошелся вдоль берега. Нашел какие-то брошенные сходни, кострище, сломанные кусты.

— Кто-то оставлял для русских секретные знаки! Здесь была тайная встреча!

Я ткнул в переплетение веток в подтверждение своих слов. Знаки то были или просто кто-то развлекался, понять было трудно. Но Шамуз купился.

— Предатели указали врагу кратчайшую дорогу к моему дому! Нужно срочно увозить англичан!

Мы вернулись в аул. Белл всполошился. Конечно, ему не улыбалось бежать в неизвестность, в холодные, залитые осенними дождями и продуваемыми ветрами из России предгорья, оставив обжитое место. К нему стекались визитеры и просители. Проинструктированный Спенсером, он пытался оказывать квазиврачебную помощь и даже заработал нечто вроде славы великого лекаря. И теперь по моему слову вынужден отправляться в скитания. Я назвал свою шутку «Привет от Тамары». Она тоже любит меня гонять.

Выехали на рассвете следующего дня. Прилично удалились. Стали подыскивать деревушку, чтобы переночевать. Но таковая нашлась нескоро. Не все были готовы давать приют столь большой, а значит, прожорливой, группе. Один пастух предложил нам свою скромную хижину, обещав зарезать двух баранов. Какой-то знакомый Шамуза пообещал принять нас завтра, когда все достойно подготовит. Кое-кто лишь качал головой, сетуя на бедность.

Приют нашли лишь к вечеру у богатого армянина, аталыка сына Мансура. Нас разместили в большом двухэтажном доме — первом подобном, который я встретил в этих краях — и под примыкавшими к нему навесах. Пять конвоев — мой, англичан и Мансура — элементарно не поместились бы даже в таких хоромах.

Я пошел ночевать к своим, хотя мне предложили устроиться вместе с греками-слугами. Их статус уже поднялся до драгоманов, да и снобизмом я не страдал. Просто невместно мне делить комнату с теми, кого считал предателями. Особенно, с Лукой.

Он про меня не забыл. Как забрался под навес, мои ребята оповестили:

— Приходил тут один. Все вынюхивал. Вопросики задавал.

— Смазливый такой, со шрамом на морде?

— Он самый! Редкая птица! Из тех, кто до середины реки долетит, лишь обосрамшись!

Все засмеялись.

— Точно! По три разу на дню меняет штанишки без лампасов! — припомнил я свои вирши.

— Притащил с собой поляка, чтоб переводил. Тот и вовсе с пушком на губе и с дрожью в коленках. Кто только удумал такое дитятя на Кавказ притащить?

— Бунтовали пшеки. Вот и влип птенец.

— Так сколько ж ему было, когда так случилось? Мятежу в Варшаве шесть годиков уже как стукнуло!

Все притихли. Карающий меч Российской империи висел над ее подданными даже в горах вольной Черкесии. Забывать о нем не следовало.

— Вашбродь! — окликнул меня Сенька, когда под навесом раздались храпы.

— Чего тебе?

— Может, в Расею рванем?

— Придет время, подумаем. Есть у меня тут еще дела. Спи!

… Черкесогаи были народом гостеприимным, но, как истинные армяне, о благосостоянии своем пеклись. Оценив размер убытков и количество едоков, после обеда наш хозяин мягко подтолкнул всех на выход:

— От Мансура пришла весть: созвано новое собрание вождей и народа. И съезд судей! Много споров будут решать.

— Новых писем из Константинополя нет. С чем мне ехать? — заныл Белл.

— Ваше мнение очень важно для нас, хакким Якуб-бей, — льстиво заявил Шамуз. — Поднимите вопрос об отправке делегации черкесов в Константинополь и Лондон.

— Соблазнительно! — загорелся Йода-бей. — Есть идея: пусть попросят английского посредничества в споре между горцами и русскими!

«Он серьезно? Или идиот? — тут же мелькнуло у меня в голове. — Россия давно объявила черкесскую заварушку внутренним делом Империи. Какое на фиг посредничество? В Севастополе Белл смотрелся куда более серьезным экспертом».

Серьезным сложно было назвать и тот балаган, который назывался собранием вождей и народа. Большая, плохо организованная толпа представителей разных племен — преимущественно, стариков — с большой натяжкой соответствовала определению Белла «зачатки правительства». По-моему, убеленные сединами мужи всего-навсего развлекались, предаваясь любимому занятию пенсионеров. Без устали чесали языки. Перемывали косточки соседям. Припоминали древние обиды. И так по кругу. Подобных собраний Белл повидал за прошедшие полгода немало. Их результатами — отсутствием внятных решений — он был не удовлетворён. Не считать же таковым постановление передать судьям на рассмотрение вопрос, по каким принципам штрафовать отступников, решившихся, вопреки воле народа, торговать с русскими?

Казалось бы, мудрейшим из мудрейших, выбранным судьями, сам аллах велел решить дело быстро. Ведь штрафы шли прямиком в их карман. Но и «судейская коллегия» не избежала греха многословия и велеречивости. Их дискуссия затянулась надолго. Действительно, разве просто определить, сколько локтей бумажной ткани заменяет одного быка? Или на что потянет кольчуга арабистанской вязки? Или хороший лук? Бумажных денег черкесы не признавали. Серебро по рукам ходило, но его было мало. Натуральный обмен оставался единственным универсальным методом со всеми его огрехами. Кодификация системы штрафов оказалась крепким орешком.

Пока ждали заключения «конституционного суда» собрание старейшин решило коротко обсудить идею посольства. Снова не вышло быстро прийти к единому мнению. Вопрос грозил быть похороненным в жарких дебатах. Источником склоки неожиданно выступил Шамуз. Он принялся отговаривать от отправки делегации. Ссылался на то, что толка из нее не выйдет. Ее фиаско вызовет упадок духа у народа, и без того склонного к колебаниям.

— Что это значит? — шипел Белл. — Шамуз нас предал? Он же сам выдвинул идею с посольством. Мне придется искать нового кунака и новое место постоянного пребывания. Или кочевать по деревням, превратившись в вечного скитальца.

Лонгворт и Венерели лишь разводили руками. Все были обескуражены. И встревожены. Положение английского шпионского десанта в Черкесии оказалось под угрозой.

Собрание подошло к концу. Длинное каре из вождей и мудрецов, рассевшихся на соломе по случаю холодов, вот-вот должно было распасться. К одной из его сторон внезапно подскакал всадник. Во всю мощь своих легких, с максимально возможной аффектацией и важностью он стал кричать скороговоркой. Его яркое выступление вызвало улыбки.

— Перед нами помешанный? Все забавляются, как принято у мусульман? — удивились англичане. — Почему он то и дело тычет в нашу сторону рукой?

— Нет! — радостно воскликнул я. — Это Таузо-ок из племени Вайа. Известный шутник. Но сейчас он, как никогда, серьезен. Его речь не для того, чтобы нас развлечь. Он как бы подводит итог собрания.

— И правда! Делегаты то и дело восклицают «аминь».

— Уверен, вам понравятся его последние слова. Он призвал всех оказывать гостеприимство и сердечный прием явившимся издалека иностранцам, подвергшимся непривычным для них лишениям во имя Черкесии. А теперь, господа, я вас оставлю. Мне не терпится обнять старого друга.

Я поспешил к тому месту, куда удалился Юсеф. Мой отряд последовал за мной. Лишь несколько человек остались сторожить лошадей. При таком скоплении народу не мудрено потерять пару коней. В составе сопровождающих старейшин лиц хватало тех, кому сам черт не брат и законы не писаны.

Мой кунак ничуть не изменился. Все такое же суровое выражение на лице и черная борода, за которой скрывалась лукавая улыбка. Мы обнялись, засыпали друг друга вопросами. Рядом приплясывал от нетерпения Цекери, готовый подключиться к беседе в любую секунду.

— Где Джанхот? Он с князем Берзегом? Курчок-Али, как он? Нашел свою любовь? — первым делом осведомился я о моих «мушкетерах».

— Курчок-Али, наверное, дома. Давно от него нет вестей. Ни плохих, ни хороших.

— А есть плохие? — напрягся я.

— Джанхот, — печально кивнул Юсеф.

— Молчун погиб⁈ — я не верил своим ушам.

— Закрыл своим телом князя Берзега. Убыхи пошли на штурм нового форта на мысе Адлер, как только флот его покинул. Неудачно. Старый князь, как всегда, был в первых рядах. Джанхот — рядом. Русские подняли его на штыки. И даже тело отказались отдать.

— Какая нелепая смерть! Здесь принято считать, что смерть от штыка недостойна воина. Но это чушь! Штык бьёт шашку. В этом у меня нет сомнений.

— Никто не говорил, что Джанхот пал, как не подобает мужчине. О нем сложили хорошую поминальную песню.

Я сжал кулаки, чтобы не застонать. Молчун был мне не просто другом. Образцом для подражания. Он так и не научил меня тайному языку всадников. Так, по мелочи… Но это все ерунда! Он жизнь мне подарил, когда помог вытащить Тамару!

— Я не смогу его отблагодарить за свое счастье! Боже, какая страшная цена за то, чтоб я смог в итоге жениться.

Юсеф удовлетворено кивнул:

— Мы не сомневались, что этим закончится. Не смертью нашего друга, конечно. Твоей женитьбой, — пояснил он свою мысль. — Едем ко мне! Есть повод отпраздновать! И подарки! Я должен подарить тебе что-то на свадьбу!

— Нет времени праздновать! Увы, не уверен, что в нижней долине Абина я желанный гость.

— Княжна? Жена Мансура и сестра Бейзруко? — догадался Юсеф.

Я коротко поведал кунаку о том, что случилось в конце весны. Таузо-ок не смог сдержать горестного восклицания при известии о гибели старого Пшекуи-ока. С благодарностью сжал мне плечо, узнав, что я спас Цекери. И разразился ругательствами, когда услышал, чем закончилась моя переправа на левый берег Кубани.

— Безродные совсем стыд потеряли после смерти своего князя. Среди темиргоевцев осталось немало достойных мужей, кто чтит заветы Джамбулата. Кто не позабыл о законах уорк хабзэ и дворянской чести. Но такое… Этого нельзя так оставить! Воспользуемся съездом судей! Заявим претензию. Пусть отвечают за содеянное!

— Я так и планировал поступить.

— Идем! — решительно потянул меня за руку Юсеф. — Предоставь все мне. Ты многого не поймешь, да не беда. Обществу всадников нанесено оскорбление!

Судьи заседали под большим навесом, крытым соломой. Их окружали просители и обвиняемые. Последних доставляли местные «судебные приставы». Здоровенные амбалы! У них в руках были палки с насечками, игравшие роль «удостоверения» личности и права. Действовали «приставы», как мне объяснили, решительно. Могли и дом обвиняемого сжечь, если тот не являлся на суд.

Юсеф протолкался сквозь толпу. Воспользовался своим положением «оратора», завершившего работу высокого собрания. Получил право выступить. С несвойственной ему яростью стал выкрикивать обвинения. Насилие над девочками-подростками! Пытки! Предумышленное ранение! Кража оружия! Попытка убийства!

Вся толпа, окружавшая навес, разразилась гневными криками. «Приставам» пришлось постараться, чтобы ее утихомирить. Судьи дождались тишины и призвали меня к ответу.

— Какому вольному обществу нанесено оскорбление? — спросили меня в первую очередь.

— Всадникам! — вместо меня ответил Таузо-ок. — Урум Зелим-бей заговоренный был принят в его ряды после героического боя у мыса Адлер.

— Благородные! Уорки! — зашептали в толпе. Далеко не все восклицания были одобрительными.

— Если ты следуешь путем чести, с тобой можно творить все, что угодно⁈ — развернувшись, злобно крикнул таким злопыхателям Юсеф.

— Чем можешь подтвердить свои обвинения, урум? — спросил меня судья, не давая разгореться опасным ссорам.

Я разделся до пояса. Мои раны произвели впечатление на собравшихся.

— Он однозначно заговоренный! — волна суеверного ужаса прокатилась по рядам зевак. Даже судьи не остались безучастными.

— Как ты выжил? — спросил все тот же судья.

— Меня спасли ногаи с Большой Козьмы, — озвучил я согласованную с Карамурзиным версию.

— Ты готов поклясться на священной книге, что все так и было? — указал мне судья на висящий на столбе навеса Коран.

— Я православный.

— Не имеет значения! Бог един для всех.

— Клянусь! — подтвердил я свои слова, приложив руку к Священной книге.

— Одной клятвы недостаточно. Нужен еще один свидетель!

— Такой есть! Цекери, иди сюда!

Молодой Пшекуи-ок подошел к навесу. Стесняясь и запинаясь, он подтвердил мои слова в той части, которую видел своими глазами. Приложил руку к Корану. Поклялся.

Возникла длинная пауза. Судьи тихо шептались.

— Тот судья, который тебя спрашивал… Его зовут Мехмет, — на ухо пояснял мне кунак. — Носит с собой томик турецкого права, в котором по меткам находит взыскания, связанные с каждым видом преступлений. Не все с ним согласны. Хотят судить по древнему черкесскому обычаю.

— Что меня ждет?

— Много подсказок они не найдут. Проблема с девочками. Они были захвачены. То есть стали собственностью. А у нас нет наказаний даже за убийство раба. Считается, что в здравом уме ни один хозяин не станет поджигать свой дом.

Я догадался, что принципы прецедентного права адыгам не знакомы или они к ним не готовы. Скорее всего, мое дело затянется.

Угадал лишь отчасти. Присутствие на собрании старейшин представителей от темиргоевских обществ многое упростило. Они явились на судебное заседание. Отрицать мои обвинения не стали, но выдвинули встречные.

— Преднамеренное ранение члена и важного органа тоже является преступлением. Пострадали наши люди.

— Жопа не член! — проорал тут же Юсеф. Его слова были встречены громоподобным хохотом.

— Зелим-бей превратил двух воинов в неспособных сидеть в седле. За подобное следует платить пятьдесят быков. Всего сто!

— Готов отдать эквивалент другими товарами, если мне позволят отрезать этим ублюдкам их похотливые члены! — не остался я в долгу. — По пятьдесят быков за одну жопу будет слишком жирно этим гадам!

— Штраф получат не они, а общество, к которому они принадлежат, — возразили темиргоевцы.

— Вы готовы вместе со штрафом принять на себя позор ваших воинов? И этих подонков, жопотерпил, сюда приведете, чтоб освидетельствование прошли? — Юсеф ловко прихватил за язык старейшин.

Темиргоевцы посовещались. Судьи их не торопили.

— Мы не готовы сразу дать ответ. Найдем виновных. Расспросим, как все было. Если русский дезертир действительно пытал черкеса, свяжем ему руки и утопим. За нападение на урума и потерю им оружия заплатим виру, вычтя сорок быков за пострадавшие части тела наших людей…

— За жопы! — не унимался Юсеф.

— Есть куда более важный вопрос, — не обращая внимания на обидные выкрики Таузо-ока, продолжал другой темиргоевский старейшина, до сего момента державшийся в стороне. — Смерть нашего княжича Бейзруко! Кто может подтвердить, что он погиб в честном поединке? Отвечай, Зелим-бей!

— Единственный свидетель погиб, — печально ответил я.

— Мертвые не клянутся на Коране. Мы обвиняем тебя в смерти нашего родственника, сражаться с которым ты не имел права по происхождению! Мы объявляем тебе кровную месть!

Глава 21

Идиотская атака

Все собравшиеся удивленно загомонили. Неожиданный поворот вызвал множество пересудов. На успели посмеяться, а тут нате вам — дело запахло серьезной сварой.

— Мы — это кто? — насупился Юсеф.

— Семья Бейзруко. Род Болотоко.

— Всадникам не привыкать к канле. Одной больше, одной меньше…

— Судьи народа адыге категорически осуждают убийство по причине кровной мести! — громко объявил судья Мехмет. — Если есть уважительная причина для канлы, виновному следует уплатить двести быков.

— Общество всадников готово заплатить! — тут же откликнулся Юсеф. — Не дело узденям и уоркам лить кровь друг друга и веселить простонародье!

Из толпы тут же понеслись в его адрес оскорбления и угрозы. Таузо-ок не остался в долгу. На язык он был остёр. Выдавал экспромтом такие шутки, что хулители предпочли заткнуться.

— Мы будем думать, как поступить. Отправимся в свои аулы, чтобы принять решение, — высказался после долгого раздумья старейшина из рода Болотоковых.

— Да будет так! — подвел итог судебных прений судья Мехмет.

Мы протолкались через толпу и направились к англичанам.

— Судить да рядить темиргоевцы будут до весны, — хмыкнул кунак, — Старики быстро ничего не решают. Пока все соберутся. Пока обсудят болячки и внуков. Пока похвалятся сыновьями и зятьями… Снег с гор сойти успеет. Но ты сторожись и поглядывай по сторонам. С них станется убийцу подослать. Особенно те, род которых ты прилюдно опозорил. Или наоборот. На них удобно будет свалить твою смерть, если убийцу не найдут.

Я тяжело вздохнул. Не хватало мне проблем. Новая свалилась на голову. Прошлое догнало меня, как я не подстраховывался.

— Общество в самом деле готово будет за меня платить?

— Так всегда поступают. Редкий богач может себе позволить подобный штраф. Если в роду заведется буйный и за него приходится слишком часто платить, его изгоняют из общества, чтобы не разориться.

— Неожиданно!

— Не боись, кунак. Где наша не пропадала! — хлопнул меня по плечу Юсеф.

— Что у вас случилось⁈ — встретили нас вопросом обеспокоенные англичане.

Коротко пересказал им суть дела.

— Вы нас под монастырь подведете! — безапелляционно подвел итог Белл.

Я оглядел немаленькую группу, состоящую из главных шпионов, греков и поляков. Специально, чтобы все поняли, высказался на турецком:

— Запомните все! Вот так англичане платят за верную службу. Черной неблагодарностью! Я прикрыл своей грудью своего друга и напарника мистера Спенсера. Спас ему жизнь. И мои сегодняшние проблемы родом из той истории. Так какое право имеет мистер Белл меня обвинять⁈

— Стоило вам появиться, у нас все пошло наперекосяк! — наконец-то проснулся в Белле свойственный ему говнизм. Слава Богу! А то я уже, было, решил, что солнце восходит на западе.

— Не горячитесь, старина! — встал на мою защиту Лонгворт. — В свете необъяснимого поведения Шамуза, нам стоит не обвинять, а благодарить мистера Зелим-бея. И думать, как быть дальше.

— В ближайшие дни нам есть чем заняться. Пока вы тут прохлаждались, я переговорил с Хаджуко Мансуром, — остановил прения Венерели. — Уговорил его на общий сбор для последней атаки на русских в этом году. Именно победы сплачивают народ и поднимают боевой дух. А не ваши смешные потуги, Джеймс, добиться от каждого национальной присяги. Сегодня горец клянется, что все силы положит на борьбу с русскими, а завтра бежит к ним покупать соль. Или взять у них серебро, чтобы предать соседа, у которого на одну корову больше.

— Вы не понимаете! Это другое! — горячился Белл, уязвленный в лучших чувствах. — Национальная присяга — это то, что придумал Уркварт. Это первый шаг. За ним последует конституция и всечеркесский парламент!

Я, не скрывая своего неверия, переводил взгляд с одного на другого. Неужели в английском посольстве в Константинополе на полном серьёзе решили, что черкесы способны шагнуть из военной демократии в современный парламентаризм? Прожектеры! Вон, большевики попробовали, и что у них вышло? Полуфеодальные кланы и беспредельная коррупция под знаменем страны Советов.

— О, да! — рассмеялся Паоло. — А следом придет республика разбойников и скотокрадов!

Белл возбудился не на шутку.

— Когда народ стал принимать присягу, люди так воодушевились, что шли с повинной на общее собрание. Признавались, когда и сколько украли. И каялись!

Паоло и я вслед за ним не выдержали и громко заржали. До слез. Белл смотрел на нас с обидой. Как ребенок, у которого отобрали конфетку.

— Хватит, мистер Белл, витать в облаках, — жестко приземлил его Венерели, отсмеявшись. — Мне платят не за наивные мечты. Я вам расскажу, как все обстоит на практике. Удалось собрать по аулам с десяток пушек. Выбрали два легких орудия. Подобрались к русскому форту. Заняли позицию. Черкесы скинулись порохом. Два раза выстрелили. Им было до крайности интересно и весело. Но! Мне заявили, что пушки — это не выгодно! Расточительно! Пороха не напасешься.

— И что дальше? — заинтересовался я.

— Дальше? Буду делать то, за что мне платят. Армию собирать и тренировать. Учить грамотным засадам. Минимизировать потери. Думать о снабжении. Выдвигать вождей не по принципу «я один ворвался в русские ряды, получил семь ран, но выжил», а тех, кто грамотно сможет распорядиться своими людьми. Поэтому намеченный поход крайне необходим. Вы со мной, Зелим-бей?

— Я всегда за хорошую драчку! — двулично ответил я.

А что мне оставалось? Этот Паоло, он самый опасный. И в группе англичан, где все, вроде, равны, он явный лидер. Направление, в котором он действует, — это не жалкая интрига или провокация. Тут все серьезно. Его нужно остановить во что бы то ни стало.

… Мое противостояние с темиргоевцами возымело неожиданное последствие. Мой отряд стал активно пополняться людьми. По самым разным мотивам. Одних привлекли слухи о заговоренном колдуне или отчаянном счастливчике. Других — моя смелость в противостоянии с могущественным родом. Третьих — разговоры о том, что своих не бросаю. О том, как я пытался спасти Гассан-бея и вытащил из-за Кубани раненного Цекери. Были и те, кому некуда было податься. Регулярные летние экспедиции генерала Вельяминова многих разорили и оставили без семьи и «последней курицы на дворе». К таким я относился с особой осторожностью. Мстители мне были не нужны. Я сразу предупреждал людей, что собираю отряд не для набегов. И даже не для сражения с Болотоковыми. А для того, чтобы бороться со злом и несправедливостью среди народа адыге.

Конечно, я понимал, что среди просившихся в отряд были подсылы. От кого угодно. От будущих кровников. От Хаджуко Мансура, с которым предстояло непростое объяснение. От влиятельных шапсугских или натухайских родов, на глазах которых стала формироваться некая сила, с которой придется в будущем считаться. Поэтому разговаривал с каждым тет-а-тет. Пытался понять мотивы. Чем дышит. Что от него ждать. Насколько близко можно к себе подпустить.

Тем, кто отчаялся, но имел семью, или не хотел воевать, предлагал перебраться в долину Вайа и дождаться осени, когда откроются дороги к хакучам. Договорился с Цекери, что он, когда придет время, вернется домой и займется эвакуацией людей. Мой план по спасению невинных никто не отменял.

Были те, кто возмечтал, будто я намерен всю зиму гонять за Кубань за хабаром. Таким сразу объявлял от ворот поворот. А вот те, кто хотел по различным причинам охотиться на банды абреков, нападавших на своих, мне подходили. В лесах скрывалось немало мерзавцев. Их боялись, ненавидели — и боготворили. Странный выверт черкесского сознания: «Разбойник — это звучит гордо!». Слава богу, далеко не для всех.

Я находил превосходной идею проверить людей в деле — поохотиться на местных Робин-гудов. Тем, кто не струсит, можно начать доверять. Потихоньку. По чуть-чуть. И снова проверять. Так появятся те, на кого можно положиться. Плевать, что появятся новые кровники — родня уничтоженных бандитов. Послушав множество историй, я понял, что в большинстве случаев убийство из-за канлы происходит по неосторожности. Случайная встреча с превосходящими силами или расслабился на гулянке и подпустил врага — труп. Почему-то мстители предпочитали убивать одиночек. Какая в том честь, я не понимал.

Мне рассказали, как на одном празднике во время танцев кто-то взял длинную жердь и попытался раскроить череп юноше в круге танцоров. Просто подкрался сзади и ударил изо всех сил. Парня спасла папаха. Обидчика скрутили и намяли ему бока. И отпустили восвояси. Он, вроде как, решил наказать родственника человека, к которому были претензии у рода. Странные нравы. Никак я не мог «вкурить» все нюансы, хотя уже год пыхал трубками с непростыми черкесами.

Но вывод сделал. Когда один из прибившихся к отряду позвал меня на свадебную церемонию по случаю помолвки сестры, отправился в аул в сопровождении большого отряда. И в окружении своих русских. Им, бедолагам, становилось все более дискомфортно по мере того, как в отряд вливались все новые и новые черкесы. Они жались ко мне, как цыплята к курице, но со стороны выглядели как отчаянные бодигарды. Я лишь приветствовал такое отрядное построение.

Торжества проходили не в селении, а небольшой тесной ложбине между двух холмов. Хитрый папаша невесты так решил уменьшить количество гостей, чтобы не остаться без штанов после гулянки. На мой отряд он посмотрел со вздохом, но спорить не стал. Как-никак на помолвку дочери заявился свадебный генерал — Коста Зелим-бей собственной персоной. Было от чего возгордиться!

Прибыли к началу танцев.

Большое количество молодёжи высыпало на поляну. Взялись, переплетя пальцы, за руки через одного: юноша-девушка-юноша. Музыканты, разместившиеся в центре круга — флейта и двуструнная скрипка — начали наигрывать незамысловатую, примитивную мелодию, с четким ритмическим рисунком на раз-два. Молодёжь начала двигаться.

Шок! Никакой лезгинки! Вместо громких криков, молниеносных движений — дискотека 70-х. Да-да, очень похоже. С той лишь разницей, что весь танец состоял из простых покачиваний тел вперед и назад. А у нас, в детстве, в пионерлагерях — направо-налево. Одновременно с этими движениями молодёжь еще и медленно «проворачивалась» по кругу. Некоторые подбадривали криками музыкальное сопровождение. В какие-то моменты молодёжь устраивала своеобразную волну, когда вперед двигалась только часть танцующих, а другая оставалась на месте. В другой раз по знаку останавливались все. Более никаких других фигур в танце не было. А между тем, танец продолжался бесконечно. Всю ночь. Понятно, что кто-то уставал. Особенно молодые девушки. Тогда они покидали круг. Возвращались к своим матерям. Те в свою очередь подводили и ставили в круг других дочерей. В общем, подумал я, этакий вариант смотрин. За то долгое время, пока круг жил в своём движении, можно было с лихвой представить взору юношей всех девушек. И — наоборот. Наверняка, кто-нибудь кому-нибудь приглянется. Составится будущая пара.

Чуть поодаль горели костры. К ним иногда подходила молодежь на короткое время, чтобы согреться. Возле костров сидели старушки, наблюдавшие за порядком в кругу танцующих. Не распускает ли кто руки? Правильную ли соблюдают дистанцию? По правде, наблюдали вполглаза, уверенные, что никому и в голову не придёт нарушать суровые законы гор и огрести за это по полной.

Сама «дискотека» меня, танцора известного, совсем не впечатлила. В ней не было той энергии, которую я чувствовал в танце во время приема меня в братство. Когда я слился со всеми в криках и в отбивании ритма бесконечным хлопаньем. Про себя я назвал развлечение молодежи «пубертатным». Как во времена прыщавого пацанства. Когда, робея и боясь отказа, ты приглашаешь понравившуюся тебе девушку. Потом, дрожа, кладешь ей руки на талию. И начинается «медляк», с топтанием по кругу на месте и покачиванием вправо-влево. Руки при этом деревянные. Язык тоже. И все равно. Этих трех-четырех минут хватало, чтобы испытывать возбуждение необычайной силы. Которым потом делился с друзьями по дороге домой или в палату перед отбоем. Многие хвастали и уверяли, что смогли преодолеть страх. И чуть больше сжать руками талию. Чуть ближе приблизиться. Самые смелые (или самые врунишки) убеждали, что притрагивались своей грудью к едва заметной пока груди девушки или опустили одну из рук чуть пониже талии. Как же это было трогательно и смешно!

Так и здесь. Наверное, юноши потом соберутся в кучку и начнут друг с другом делиться, кто сильнее сжал пальцы своих партнерш или случайно коснулся ее бедра в прыжке. Воображение — страшная сила. А юношеское тем более.

Но, наверное, и сами горцы понимали чрезмерную наивность и примитивность подобного однообразного движения по кругу. Требовалось все-таки как-то разбавить мирный характер танца. Добавить черкесского перца! Для этого, не мудрствуя лукаво, несколько взрослых мужчин время от времени производили выстрелы над головами молодёжи.

«Словно коней тренируют», — усмехнулся про себя.

Девушки демонстрировали нереальное спокойствие. Словно знаменитые мерины-«кабардинцы», совсем не реагировали на выстрелы. Юношам приходилось труднее. Отдельные всадники — быть может, их наставники — начинали теснить танцоров конями, поддавливать, толкать, стремясь выпихнуть их из круга. Или разгоняясь, вздыбливать коней у самого круга, рискуя нанести увечья.

«Какой-то странный метод. — подумал я. — Какая-то идиотская атака, если разобраться!»

… После танцев планировалось богатое угощение. Но попировать мы не успели. Прибыл гонец с известием об общем сборе для похода за Кубань. Деваться было некуда, пришлось выдвигаться. Отказаться не было никакой возможности. Меня не поняли бы даже мои новые бойцы, не говоря уже об англичанах. Оставалась лишь надежда пристроиться в арьергарде.

Спустились с лесистых возвышенностей. Выехали на обширную равнину. К холмам, назначенным точкой сбора, стекались звенящие оружием ручейки из больших и малых отрядов и групп. Там, на пологих склонах, многолюдная толпа уже строилась в ряды вокруг огромного флага Мансура. Не менее полутора тысяч горцев — пеших и конных, суровых покрытых шрамами дедов, крепких мужчин, взволнованных юношей и даже подростков — смешивались без каких-либо различий и чванства. Грозное, яркое и пугающее своими последствиями зрелище!

А люди все подходили. Реяли знамена вождей. Собиравшаяся громада, ощетинившаяся сталью, нацелилась обрушиться на правый берег Кубани, сея смерть и разрушение. Остановить ее я не мог никоим образом. Лишь в волнении кусал губы и сжимал кулаки.

Меня пригласили подъехать к главной ставке. Англичане уже были там. Сидели с вождями на соломе, рассыпанной по земле. Вокруг сжималось тесное кольцо любопытных.

Мансур, Шамуз и незнакомые мне вожди курили трубки и вели тихую беседу. Меня приветствовали сдержано, но и с приязнью. Пригласили в свой круг.

— Мы собрались здесь, — негромко, но пафосно говорил Шамуз, — чтобы отомстить за разорение своих земель. Народ жаждет доказать, что не лишен ни храбрости, ни веры в свое дело. Узрите, англичане, мощь и силу нашего войска!

— Еще не все подъехали. Многие выразили желание присоединиться. Кроме людей из Темиргоя, — Хаджуко выразительно стрельнул в меня взглядом. — Пришла пора объяснить людям наши планы. Раньше мы молчали, чтобы их не выведали шпионы.

Он тяжело поднялся, припадая на одну ногу.

— У него были отморожены пальцы на правой ноге, — шепнул мне Лонгворт. — Белл ему помог справиться с недугом.

Мансур громко заговорил. Люди сбились вокруг нас в плотную массу. Энергичная речь Хаджуко полностью завладела их вниманием.

— Не следует, — сказал он собравшимся, — думать нам о добыче, большая часть которой неизбежно будет утеряна или уничтожена во время похода. Разрушая форты и захватывая боеприпасы противника, мы должны ослабить его. Если нам посчастливится овладеть несколькими пушками, не придется, как прежде, оставлять их как вещи ненужные. Их необходимо будет переправить на эту сторону Кубани. Кроме всего прочего, вам следует слушаться советов тех, кто значительно опытнее большинства из вас, и выполнять их приказы.

— Повинуемся! — закричали черкесы.

— Мы избираем командующим Шамуза, пересекавшего Кубань чаще любого из нас и участвовавшего в большом количестве походов, подобных этому, — продолжил Мансур. — Я не сомневаюсь, что многие из вас постараются продемонстрировать свое мужество перед нашими присутствующими здесь английскими друзьями. Но им будет неприятно видеть, как вы напрасно проливаете свою кровь. Поэтому будьте столь же разумны, сколь и храбры. Один весьма набожный старец предсказал этому походу неблагоприятный исход, утверждая, что это ему открылось во время наблюдения за небесными светилами. Хотя подобные люди достойны всякого уважения из-за своей набожности и своих знаний, мы не всегда должны следовать их советам. И все же никогда не будем забывать о наших обязанностях перед Богом. Так как, если мы будем должным образом помнить о Нем, Он нас не забудет и защитит нас. Поэтому доверимся Ему и двинемся в путь с Его именем!

Снова все закричали. Нельзя было отрицать: люди воодушевились, загорелись религиозным рвением. Но пришло время совершать намаз. Вожди покинули круг. Оставшаяся молодежь стали дергать нас просьбами поделиться порохом и пулями. Нам же следовало озаботиться о ночлеге.

— Шамуз словно не замечает нас, — пожаловались англичане. — Хорошо Мансур о нас не забыл и дал нам приют у аталыка своего сына. Но куда нам податься сейчас? Долина совершенно опустошена русскими войсками!

— Разберемся, — милостиво отозвался я, заметив, что с моим отрядом смешалась большая группа черкесов с Юсефом во главе.

Пока мы добирались до места, где остановились мои люди, к ним подъезжали всё новые и новые воины. Большинство — в сверкающих кольчугах и шлемах. С красивыми луками или дорогими винтовками. На лоснящихся конях с богатыми седлами и отделанными серебром уздечками. Не горцы, а рыцари Круглого стола, выпрыгнувшие из старинных гобеленов в XIX век.

Юсеф представил меня их вождям. Как я догадался, сюда прибыли те, кто входил в общество всадников, или их люди. Голубая кровь Западной Черкесии. Благородные дворяне и прославленные уорки. Рядом с разномастной толпой воинства Мансура они выглядели подобно белоснежному догу в окружении своры легавых. И тот, и те зубасты, но какой контраст!

Не успел я со всеми перезнакомиться, как к нам подъехал Мансур. Не слезая с коня, он обменялся многочисленными рукопожатиями.

— Забудем на время о распрях между братствами! — обратился старый вождь к вновь прибывшим.

— Как видишь, мы здесь, — спокойно молвил седобородый воин в роскошном панцире с золотыми насечками. — В задуманном походе будем действовать совместно.

Мансур приложил руку к сердцу. Склонил голову в поклоне. Все ответили ему в его манере.

— На два слова, — обратился он ко мне.

Мы отъехали в сторону.

— Твоя вражда с Темиргой, Зелим-бей, разъединяет нас, — сказал он мне с упреком.

— Не я начал склоку. Люди напали на меня с именем твоей жены на устах. Со всем моим уважением, великий вождь, — ответил я твердо.

Хаджуко вздохнул.

— Я знаю, что произошло и кто тому виной. Я выплачу штраф вместо тебя. От меня Болотоковы примут и забудут о мести. Жену я утихомирю. Будем квиты?

— Очень щедрое предложение! Осталось решить вопрос с насильниками.

— Уверен, им воздадут по справедливости.

— Благодарю. Я расскажу братьям о твоем благородном поступке.

Хаджуко хмуро кивнул и, не прощаясь, уехал.

— Политика! — хмыкнул Юсеф, когда я ему рассказал о своем разговоре с вождем. — Для него этот поход очень важен. Но он зря потратится.

— Болотоковы не примут штраф?

— Я поговорил с нашими. Мне кое-что объяснили. Все куда сложнее, чем я тебе говорил после суда. Те, кто пришел на смену Джамбулату, хотят выполнить его наказ. Твоя свара с ними — удобный повод не участвовать в набегах и держать нейтралитет с русскими. Им нет никакого смысла тебя убивать. Ты для них скорее неприкасаемый. Попка, на которую лучше кивать, чем свернуть ей шею. Что же касается желания Мансура воодушевить народ набегом, его ждет жестокое разочарование.

— Русские знают? Мы попадем в засаду?

— Нет. Все проще. Немного подожди и все увидишь сам.

… Сомнения Юсефа вскоре мне открылись во всей их очевидности. Мы прождали почти неделю, пока все собрались. Почти пять тысяч! Эта огромная масса людей оказалась абсолютно неуправляемой. С огромным трудом вожди смогли довести ее до берега Кубани. То и дело куда-то исчезали какие-то отряды, и приходилось тратить время на то, чтобы их разыскать. Знамя Шамуза — платок на шесте — постоянно пропадал из виду. Начиналась сутолока, брань, неразбериха.

На место прибыли к вечеру. Решили ждать рассвета. Белл распрощался с нами, одолжив Лонгворту свою теплую «гусарку» и пистолеты. Ему посчастливилось провести ночь в тепле под крышей вместе с остальными врачами. Мы же грелись у многочисленных костров. Если кто-то рассчитывал, что набег до последнего момента останется тайной для русских, он жестоко просчитался.

Еще больше организаторы похода промахнулись с погодой. Наутро выяснилось, что заболоченная земля перед рекой не замерзла. Шамуз распорядился стелить гати. Но они расползлись в труху под тысячами ног и лошадиных копыт.

Добравшихся до воды ждало новое препятствие. На реке стал формироваться лед. Но настолько тонкий, что пройти по нему не было никакой возможности. Люди толпились у кромки воды, не решаясь сунуться в холодную воду даже на лошадях. Попытки устроить наплавной мост все из тех же гатей провалились. Лишь три десятка всадников решились испытать судьбу. Промокли до нитки и теперь отогревались у костров.

Лонгворт и Паоло тщетно призывали совершить набег хотя бы малым отрядом на конях. Показывали на смельчаков, решившихся таки броситься в воду. Шамуз хмуро объявил:

— Мы прерываем поход.

— Англичанам недопустимо отступать, когда другие наступают! В атаку!

С этими словами Лонгворт помчался с холма, где располагалась ставка, и с размаху влетел в болото, где застрял со своим конем.

Паоло поступил мудрее. С помощью переводчика он сагитировал человек двести молодежи. Этот отряд объехал превращённый в кашу отрезок берега, где барахтался Лонгворт, яростно требовавший его вытащить. Горцы начали переправу выше по течению, хотя вожди им кричали остановиться.

Шамуз в отчаянии обратился ко мне:

— Да объясни же англичанам, что они своим присутствием и своим криками вынуждают юнцов упорствовать. Если последует катастрофа, они будут в ней повинны.

Ничего не оставалось другого, как ехать и разворачивать Паоло. И спасать Лонгворта (а лучше бы не спасать). Более идиотского завершения «великого похода» я не мог и вообразить[1].

[1] Во избежание обвинений в насмешках над героической борьбой за свободу кавказцев, поясним: описание «великого похода» взято из «Дневников пребывания в Черкесии» Дж.С. Белла, который искренне восхищался черкесами. Рассказали эту историю, чтобы стало понятно, в чем была проблема черкесов, почему они не могли справиться с русскими, имея столько преимуществ в численности, военной подготовке и даже в оружии.

Глава 22

Романтики с большой дороги

Когда горе-вояки, подгоняемые мною, вернулись в ставку, Шамуз счел своим долгом прокомментировать причины неудачи похода. Выглядел он как оправдывающийся школяр в кабинете директора. Роль последнего взял на себя присоединившийся к нам Белл, скрывавший растерянность за наигранным оптимизмом.

— Погода подвела. Оттепель, — привел Шамуз первый аргумент — довод вояк всех времен и народов.

Никто не стал ему пенять за то, что войска проторчали в долине почти неделю. Можно было выбрать более подходящий день. Можно было заготовить лес и устроить наплавной мост. Вместо этого вожди занимались неизвестно чем. Наверное, болтали без умолку по своей стариковской привычке.

— Мы не смогли бы переправить пехоту. Ей была поставлена задача прикрывать наше отступление, спустившись вниз по течению до места, где река распадается на два рукава. Без этого прикрытия я не решился отправлять конницу в атаку на русскую крепость, контролирующую единственную дорогу через топи и кустарники.

Все снова промолчали. Лишь Паоло не удержался от ухмылки. Если место переправы было выбрано осознанно, почему забыли про отряд русских с артиллерией на возвышенности? Выходит, Шамуз испугался серьезных потерь, когда оценил диспозицию? Неужели раньше об этом нельзя было подумать?

— Армия собралась слишком большая для задуманной операции, — продолжил Шамуз свои объяснения.

— Что же вы запланировали? Какова была конечная цель? — недоуменно спросил Венерели.

— Разбить небольшие русские форты на холмах в пяти милях от реки и разрушить большое русское село.

Офигеть не встать! Мансур с Шамузом задумали разграбить станицу и для этой цели собрали пять тысяч! Потом сообразили, что на такую мелкую цель народу с избытком. Добычи на всех не хватит, хотя Мансур предупреждал, что ее брать не стоило. И русские не дураки. Заранее подготовились. Пойдет такое скопище вперед, и по плотным массам конницы вдарят пушки. Когда до Хаджуко это дошло, он поспешил покинуть отряд, предоставив Шамузу отдуваться за очевидные промахи.

— По крайней мере, мы имели удовольствие наблюдать, сколь прекрасную армию способен выставить народ Натухая! — оптимистично подвел Белл итог того бреда, что выдал Шамуз.

— Терзают меня догадки, что «столь прекрасной армией» никто из вождей не умеет управлять, — шепнул мне Паоло. — Но не беда. Мы это исправим.

«Мечтай, мечтай! Я не я буду, если тебя не остановлю!» — кровожадно подумал я.

Стали разъезжаться. Англичан увезли черкесы Мансура. Словно под конвоем, как мне показалось.

«Неужели их запрут на время, чтобы не донесли в Стамбул о провале „великого похода“? Было бы прекрасно! Мне меньше возни».

Меня насторожили взгляды, которые на меня то и дело бросал сопровождавший Белла Лука. В его глазах читался не прежний страх, а нечто иное. Скрытая угроза? Я поспешил к своему отряду, к своим телохранителям.

Отправились обратно в горы. Стоило подумать об ауле, который смог бы принять такую ораву, как наша. По дороге покупали баранов у пастухов, чтобы прибыть не с пустыми руками. Достигли торгового тракта, по которому поддерживалась связь между окрестностями Анапы и левым берегом напротив Екатеринодара. Русские открыли меновые дворы. Торговцы, наплевав на штрафы, сразу стали крутить гешефты. Караваны засновали туда-сюда к вящей радости местных разбойников.

За очередным поворотом лесной дороги открылось неожиданное зрелище. Классика жанра! Купеческий обоз грабили закутанные в башлыки горцы, пряча свои лица. Никто не пытался сопротивляться. Ни купец-черкесогай, ни возницы в рваных бешметах, ни подобие охраны, покорно сдавшей оружие. Выстроились в ряд вдоль колонны из арб-повозок. Каждая арба была запряжена парой волов и имела два огромных деревянных колеса и платформу. Ее хлипкое ограждение выгибали мешки с грузом. Черкесы с энтузиазмом его потрошили, перекрикиваясь между собой. Делились находками. Настолько увлеклись, что не заметили наш немалый отряд.

— Атака! — громко скомандовал я и, не желая повторить ошибку налетчиков, добавил. — Двоим остаться, чтобы присматривать за тылом.

Моя «банда» рванула с места в карьер, сбрасывая на ходу туши баранов, чтобы не мешались. Моментально окружила растерявшихся «лесных братьев». Сопротивления никто не оказывал. Когда на тебя нацелили десяток стволов, трижды подумаешь, прежде чем трепыхаться. Всех сдернули с арб на землю. Освободили от оружия. Перетряхнули карманы, освободив от серебра. Поставили рядком на колени в придорожную пыль.

— Зелим-бей! — окликнул меня один из моих людей, передавая монеты. — Серебро!

— Твое? — спросил я купца.

Армянин трясся и отрицательно мотал головой. Разбойники корчили зверские рожи и ругались сквозь зубы. Теснящие дорогу дубы грустно покачивали ветвями, роняя дождевые капли с золотистой листвы.

— Наш предводитель Донекей тебя на куски порежет! — нагло заявил мне один абрек. — Для него что человеческая жизнь, что кровь ничего не значат!

По моему кивку Степка дал от души разбойнику смачную затрещину. Была бы у горца на голове папаха, непременно полетела бы на землю.

— Мы пропали! — закричал купец. — Донекей! Его имя внушает путникам ужас! Но почему вы напали? Он обещал мне свое покровительство…

— Донекей, говоришь? — переспросил я. — А вы, значит, его люди?

— Да! — гордо ответил очередной любитель затрещин от Степки. — Если отпустишь нас, так и быть: ничего ему не расскажем!

— Ты дурак, да? — хмыкнул я. — Или меня за дурака держишь? Поверить слову грабителя с большой дороги? Или на дубу тебя повесить на потеху воронам?

Абрек захлопнул рот, клацнув челюстью. Вытаращился на меня, словно шайтана увидел. Еле выдавил из себя:

— Так не по правилам!

— И, правда, Зелим-бей, как можно человека вешать? — вмешался Цекери. Черкесы из моего отряда согласно замычали.

— Очень просто! — веселился я. — За шею! А можно вниз головой! Что выбираете, братья-разбойники, романтики с большой дороги?

Братья-разбойники на «романтиков» дюже обиделись. В повешение не поверили. Снова затеяли ругаться. Пришлось выстрелить из револьвера у уха одного из любителей легкой наживы, чтобы привести всех в чувство. Черкес даже не моргнул. Лишь скривился, когда вспыхнувший порох лизнул пламенем ему лицо.

Я стал прохаживаться вдоль ряда пленных, пересыпая из ладони в ладонь монетки. Звон серебра завораживал. Абреки не отрывали глаз от струящегося потока.

— Объясняю четко и один раз! — громко объявил я. — Кто хочет заполучить эти замечательные звонкие монеты и не стать дубовым украшением, проводит нас к лагерю ужасного Донекея. Страстно мечтаю познакомиться со столь предприимчивым мужем. Есть желающие?

Горцы насупились. Кто-то презрительно сплюнул. Предать за серебро вождя и, возможно, родича? Да ни в жисть!

— Что значит «дубовым украшением»? — спросил первый получивший затрещину, опасливо вжимая голову в плечи.

— Ясно же, что не жёлудем, — хмыкнул я. — Полагаю, что в ваших краях никто не знаком с танцем висельника? Мерзкое зрелище, доложу я вам. Крайне вонючее. Повешенный обычно сучит ногами и гадит, будучи еще живым.

— Фу, гадость какая, прости, Господи! — перекрестились мои бодигарды.

— А ну, цыц! — рявкнул я и, внимательно вглядываясь в лица, медленно двинулся вдоль ряда перетрухавших и спавших с лица абреков.

Алчность победила. Один мне подмигнул. Осторожно, так. Еле-еле. Скорее моргнул нарочито, чем подмигнул. Но сомнений не было: желающий нашёлся!

— Отлично! — вскричал я, указав на него. — Вот первый кандидат на повешение. Вяжите его!

Горец задергался, но Степка не подкачал. Ударом колена опрокинул в придорожную листву. Уселся сверху. Принялся вязать руки. Он раскусил мой хитрый план и решил подыграть.

Горцы заволновались. Попытались вскочить. Тут уж отряд не подкачал. Раздавая пинки и зуботычины, быстро подавил бунт на корабле. Абреки покорились. Все так же стоя на коленях, пыхтели и метали в меня молнии. Не испепеляющие, но стррашшные… Ну, таким Зелим-бея заговоренного не проймешь. Тут Кавказ, детка, а не долбанное маджик-фэнтези!

— Этого повесим в назидание, так сказать…

— Славы ищешь, урум⁈ — завопил недозатрещенный абрек.

— Молчи, гётваран! Не буди лиха! — окрысился я не на шутку. — Ты не представляешь себе полета моей фантазии! С рогами волов не хочешь жопу познакомить⁈

«Браток» испуганно сглотнул. Кто его знает, этого бешеного урума, что у него на уме? Зато мои бойцы посмотрели на меня с почтением. В их уважительных взглядах читалось: с таким командиром будет весело! Вот же ж, наивные албанцы! И рожи — ну, такие мечтательно-довольные! Открыл, блин, ящик Пандоры! Что дальше? Рассказать про манкуртов? Бррр…

— Отставить пустые мечтания! Этого, — указал я на потенциального информатора, — вешать. Остальных отвезем в их общества, забрав себе лошадей и оружие. И будем требовать от вольных братств справедливого штрафа. Пусть отвечают по закону за своих родовичей.

— Почему от братств, Зелим-бей? — вышел вперед один из тех, кого я принял в отряд совсем недавно. Плечистый, но тонкий, как все черкесы, в талии, этот взрослый мужик сразу приглянулся мне своей решимостью. Хотя затаенная тоска в глазах немного напрягала. — Они все из горного шапсугского клана Дзжи.

— Отлично! Часть отряда отвезет их к старейшинам. Пусть судят! Мы не разбойники, творящие все, что заблагорассудится. Решено! Ты и повезешь!

Черкес, рассказавший мне о клане Дзжи, бросился мне в ноги.

Я оторопел.

— Прошу! Дай мне шанс отомстить Донекею!

Опять, блин, мститель, на мою голову! И хватит лапать мои икры!

— Клянусь! Клянусь! Кончим дело с гадом (мразью-пидором-мерзавцем и прочая непереводимая игра слов), я твой, Зелим-бей!

— Все, все, братишка! Охолони!

Я наклонился. С трудом оторвал пальцы, вцепившиеся в мои ноговицы.

— Цекери! Забирай половину отряда и смотайся к этим Дзжи!

— Зелим-бей! — подергал меня за рукав черкесогай. — Есть разговор!

«Благодарить будет», — решил я. Но все оказалось куда сложнее.

— Торговец Андрей Гай просил меня и других армян разыскать тебя и передать одно имя. Тамара.

Меня бросило в пот. Сердце заколотилось.

— Что он имел в виду? — спросил я, стараясь не выдать волнения.

— Не знаю. Просто просил тебе передать и сказал, что тебя ждет. Он недавно перебрался на левый берег Кубани и устроился в ауле хамышевского князя прапорщика Шеретлука.

— Офицер русской службы? — удивился я. — И живет в ауле черкесов?

— Мирный аул. Аманатов выдал Зассу. Туда многие приезжают. Опасности нет. Зато твой поход за головой Донекея крайне опасен. Я знаком с ним. Из простолюдинов и потому обуян тщеславием, дерзкой отвагой и смелой предприимчивостью. Однажды мы встретились. Он со своей ватагой возвращался из набега и отдыхал на краю дороги. Я, содрогаясь от ужаса, но желая приобрести покровительство столь страшного в горах человека, поднес ему двенадцать свертков серебра, из которого черкешенки с большим искусством ткут галуны. Донекей милостиво принял подарки и обещал свою защиту. «Не слишком, однако ж, полагайся на мою дружбу — я и старым друзьям иногда не даю пощады», — сказал он на прощание. Сам видишь, что вышло из этой встречи, — кивнул на абреков купец.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — легкомысленно отмахнулся я.

Черкесогай поморщился. Упоминание свиньи его покоробило. В горах Северного Кавказа даже на кабанятину смотрели косо. На кабанов охотились с энтузиазмом, но туши бросали на потребу волкам и шакалам.

Какие, к черту, кабаны⁈ Тамара! Тревога и радость — все одновременно вызвали такой стресс, что в голове традиционно закружил рой пчел. Разными голосами, подчас, обидными словами, они гнали меня на свидание с неизвестным Гаем. Пришлось усилием воли разогнать противных. Гай от меня не убежит. Требовалось закончить с Донекеем.

— А что с этим? — спросил Степка, указывая на валявшегося на обочине абрека.

— Как что⁈ Вешать будем! — подмигнул я своим ребятам.

Вешать не пришлось. Даже в планы не входило. Как только отряд удалился, гоня перед собой толпу пленных, мы двинулись в лес. Дорогу указывал избежавший петли, но обзаведшийся серебром подельников, приободрившийся абрек. Как все предатели, он был многоречив. Сыпал историями из жизни Донекея. Не то осуждал, не то восхищался. Скорее, и то, и другое.

— Однажды, — рассказывал он, — мы решили напасть на турецкий торговый корабль. Подплыли на лодках. Завязалась жестокая борьба. Почти все получили раны. Но мы победили. Столько тканей! — он причмокнул губами при воспоминании о богатой добыче. — Стали решать, что делать с выжившими турками. Оставить в живых, превратив в рабов? Они бы донесли в Синоп или Трабзон. И турки отомстили бы нам. Или перестали слать корабли.

— И как же вы поступили?

— Прирезали всех, — без тени смущения ответил абрек.

Лиственный лес, через который мы ехали к лагерю Донекея, уже сбросил свой осенний наряд. Незаметно подкрасться к стоянке было сложно. Ее уже выдавала тонкая струйка дыма и запах мяса, жарящегося на костре. Разбойников скрывала складка местности, которую нужно было как-то преодолеть. Метров триста. Пешком. Потом ползком. Стали спешиваться.

Проводник уже не требовался. Он порывался что-то сказать, но не успел. Я воткнул нож ему в сердце. С предателями у меня разговор был коротким. Я так себе пообещал, когда гонялся за похитителями Торнау.

Бойцы и ухом не повели. Проверяли ружья, не обращая внимание на валяющееся тело.

— Что с серебром будем делать? — шёпотом спросил меня Сенька.

— Оставь. Ни к чему нам грязные деньги, — Сенька согласно кивнул. Этот парень мне нравился все больше и больше. — Разойдитесь, — приказал я своим людям. — Распределите цели и не стреляйте в одного. Нам геройства не нужно. Быстро сделали свое дело и по домам. В смысле, в ближайший аул.

Оставили лошадей под присмотром и украдкой, рассыпавшись цепью, держа ружья на изготовку, стали подкрадываться. Нам требовалось сблизиться с противником на сто метров. Но не свезло.

Сложно подобраться к лесным братьям в осеннем лесу, в котором они — как у себя дома. Нас выдал шорох листвы. Неизбежный и неотвратимый, как налоги и смерть. Она уже зависла над полянкой в ложбине, поджидая первую жертву.

Но абреки не спешили на свидание с бледной старухой с косой. Стоило нам появиться на гребне возвышенности, склон которой переходил в нужную нам полянку, нас встретили выстрелы из длинных ружей. Не самое удобное оружие для лесной братвы. Но дальнобойнее, чем наши мушкеты. Кто-то закричал, получив ранение. Мы ответили вразнобой, а не единым залпом. И поспешили укрыться за деревьями и какими-то каменными блоками, сложенными странными домиками.

«Дольмены?» — удивился я, отметив идеально ровный круг, вырезанный в толстом камне. От вертикально стоящей плиты брызнули осколки, и тут же я услышал звук новых выстрелов. Полянку заволокло пороховым дымом. Лишь по вспышкам пламени на зарядных полках можно было понять, куда стрелять, чтобы попасть в противников. Они прятались за бурками, сдвинув их шалашиком.

Я забил патрон в ствол деревянным шомполом. Приготовился угостить свинцом огрызавшихся огнем абреков. Меня внезапно озарило.

«Я же в первый раз, когда нажал на спусковой крючок, не увидел и не услышал выстрела! Что, если в моей „Смуглянке Бесс“ сейчас не один, а два патрона? Стрельну, а ствол разорвет у меня в руках…»[1]

Выбирать мне не пришлось. Кто-то на небесах решил, что не фиг Косте думать о бренности сущего. Из порохового дыма на меня выскочил вопящий абрек, размахивающий на ходу шашкой. Слегка отвернув лицо в сторону, я нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Горца снесло, будто лошадь лягнула.

Но за ним на меня понеслась толпа израненных, но злых и отчаянных абреков. Ружья они где-то побросали и кинулись по привычке в шашки. Не успел я испугаться, как им навстречу метнулись мои черкесы. Впереди всех, перепрыгнув через меня, мчался тот, кто просил дать возможность рассчитаться с Донекеем. Он сцепился с невысоким, но крепким, как боровик, горцем, вертевшимся юлой и махавшим саблей, как пропеллером.

Я взвел свой верный револьвер. Стараясь не зацепить своих, отстрелял все четыре оставшихся заряда. Осечки не случилось, а моя стрельба возымела нужный эффект. С бандитами разобрались на раз-два.

Тяжело дышавший мститель плюнул на тело поверженного крепыша.

— Больше не будут мальчишки в аулах играть с именем Донекея на устах!

Я встал и подошел к убитому. Процитировал классика:

— Взял и клюнул Таракана, вот и нету великана.

— На широких его плечах сидели бесы! — кивнул мститель на труп. — В своей погоне за славой он запятнал свое имя кровавыми злодеяниями.

— Насколько я могу судить, мой друг, подобное можно сказать о каждом втором горце. Весь ваш образ жизни и мыслей толкает вас на черные дела. Вы ни во что не ставите ни человеческую кровь, ни свободу людей. Впрочем, не мне тебя учить, — вздохнул я горестно. — Теперь, когда ты насытился мщением, покинешь нас?

— Ни за что! — горячо воскликнул горец. — Я буду с тобой до конца! А своих бесов я давно согнал с плеч. Не ищу бессмысленной славы. Хотя в бою меня каждый раз охватывает какое-то безумие.

— Экий ты сорвиголова. Я буду звать тебя Башибузуком! Слышите все! — обернулся я к своим людям. — Этот герой по прозванию Башибузук, победивший самого Донекея, отныне будет моим заместителем.

Ответом мне стали радостные крики. Люди горячо поздравляли нового командира и с воинской удачей, и с назначением. Кто-то предложил избавить бандитов от голов и отвезти их Зассу. На него зашикали. Сенька хозяйственно потрошил трупы на предмет ништяков и серебра.

Я сладко потянулся. Пора в путь-дорогу. Теперь ничто не мешало мне наведаться к Андрею Гаю, чтобы узнать, с какого перепуга он треплет имя моей жены.

[1] Во избежание возможных споров, поясним. 1) При стрельбе дозвуковым патроном, сперва слышен свист пули, затем звук выстрела. 2) После сражения при Геттисберге было собрано 27 000 мушкетов. 12 000 были заряжены двумя выстрелами. 6000 содержали от 3 до 10 зарядов. В одном вообще насчитали 26 пуль! Оружейники проводили испытания на разрыв ствола. Выяснилось, что американские мушкеты выдерживали выстрел из ружья, снаряженного до 9 пуль! 3) Выстрел двумя патронами — более чем реальная история. Есть данные современной судмедэкспертизы о подобных случаях. Одновременный выстрел двумя патронами объясняет несовпадение количества входных отверстий на теле и одежде.

Глава 23

Герой невидимого фронта и Лука Мудрищев

Андрей Гай был не армянином, как можно было заключить из его фамилии, а черкесом. Жебермес, сын Эдигов, он мальчиком попал, как аманат, в Астрахань, выучил русский язык. Оказался в шотландской миссии под Пятигорском, стал протестантом. Потом судьба занесла его в Европу, далее — в Стамбул. Языков он знал поболе моего. Ему не составило труда выдавать себя за турецкого купца.

На деле он был не торговцем, а шпионом. Еще одна находка Фонтона. Андрей сразу передал мне привет из Стамбула, чтобы исключить недомолвки. И видя мое нетерпение, отдал мне письмо Тамары!

Я жадно схватил его. Извинился. И сразу развернул, чтобы прочесть.

Письмо от любимой было написано детским старательным почерком на русском с большим количеством ошибок. Я восхитился еще раз невиданному упрямству и целеустремленности моей грузинки. С трудом мог бы представить кого-либо, кто прошел бы такой путь в изучении сложнейшего языка за такое короткое время. И умилился всем её наивным ошибкам. Был уверен, что еще несколько писем и все ошибки исчезнут. При её-то способностях!

Первым делом я поднёс листок бумаги к носу. Так надеялся, что, может быть, он сохранил хотя бы отдалённое дуновение её неповторимого и столь любимого мной запаха. Но, увы! Письмо побывало в таких передрягах, в таких руках и местах, что не могло быть и речи о том, что тончайший и благородный запах Тамары сможет одержать победу над грубыми запахами мужской одежды или лошадиного пота.

Начал читать.

"Любимый муж мой, Коста. Я знаю: ты жив и здоров. Ты должен допить вино. Ты сдержишь слово. Как всегда. Не позволяй себе думать, что может быть иначе. Будь мужчиной, но не дураком. Не смей бояться, но и не лезь под пули без нужды. И главное! Прошу тебя: не красуйся! Веди себя достойно! Как всегда.

Я и Бахадур в порядке. Молимся о твоем здравии.

Теперь о делах.

Барон и его жена собираются в Крым, к Воронцову. Нас зовут с собой. Мы поедем. Я хочу, чтобы ты приехал ко мне. Время познакомить меня с твоей семьёй. Так, как это полагается.

Коста, мы муж и жена. А прожили как супруги — на пальцах можно пересчитать дни. Я так не хочу. Ты на службе. Я знаю это. Но я уверена, что ты сможешь сделать так, чтобы приехать ко мне. Любимый, я устала орошать подушку своими слезами. Я устала не спать по ночам в желании твоих объятий. Будь уверен: я всё выдержу. Но правильно ли всю нашу молодость, всё наше лучшее время тратить только на войну? Вот поэтому я жду тебя.

Целую крепко. Целую все твои шрамы. Люблю. Твоя верная и счастливая жена, Тамара"

Я поднял голову от письма. Гай не смотрел на меня. Отвернулся. Поступил по-мужски. Видел, наверное, то, что я заметил только сейчас. Мои слёзы. Не хотел ставить в неудобное положение. Я вытер глаза.

«Тамара, Тамара! Любимая! Откуда в юной девушке столько мудрости? А ведь она права. Как всегда, права. Что способно остановить всякую войну? Любовь, в первую очередь. Любовь! Что ж, приказ от mon general я получил. Буду исполнять. Нужно попасть в Крым!»

Я бережно сложил письмо и спрятал его поближе к сердцу.

— Вам просили передать приветы ваши друзья из Царьграда. Цикалиоти, просвещенный отец Варфоломей, трудник Фалилей. У них все хорошо. Живы-здоровы и вас поминают в своих молитвах. Также полковник Хан-Гирей отзывался о вас в самых восторженных выражениях. Вас ожидает высокая награда. Скорее всего, вызовут в Петербург. Поедете вместе с Торнау и Карамурзиным. Ваша роль в освобождении кавказского пленника всеми оценивается как подвиг. Боюсь только, вашему положению как двойного агента будет нанесен непоправимый удар. Мне довелось подслушать неприятные для вас разговоры в канцелярии Уркварта.

— Вам удалось так близко подобраться к англичанам?

— Еще как близко! — самодовольно откликнулся Гай.

— И что же они про меня говорили?

— Их насторожила публикация в русской газете, где упоминалось о награждении некоего Варваци. Они, мои бывшие хозяева-англичане, судили-рядили, не их ли прославленному агенту Варвакису русские выдали орден.

Неприятно, но ожидаемо. Я интуитивно чувствовал, что моему шпионству скоро придет конец.

— Пока есть лишь смутные подозрения, — успокоил меня Андрей. — Белл отзывается о вас в положительном ключе. Я смог тайно скопировать его отчеты посольству Британии в Константинополе. Поэтому знаю, о чем говорю.

Крутой мужик. На его фоне мои развлечения в Стамбуле полуторагодичной давности — детская игра в песочнице. Он подтвердил мой вывод рассказом о своей работе двойного агента. Удивительные вещи он творил. Такое не всякому под силу.

Он устроился на работу в английское посольство. Стал чуть ли ни главным агентом, имевшим доступ ко всей переписке. Мало того, что он напоследок, прежде чем сбежать от англичан, выкрал часть документации канцелярии Уркварта, где работал. Мало того, что в Синопе он смог вытащить у спящего курьера письма Белла, скопировать и передать копии консулу в Трабзоне. Так он еще вот какой фортель выкинул. Подделал письмо для горцев, заверил его печатью Уркварта и через Сефер-бея отправил в Черкесию.

— В этом письме было написано, что англичане, пребывающие ныне под Анапой, суть самозванцы и пройдохи!

— Изящная подстава! — восхитился я. В этой провокации чувствовалась рука Фонтона. Меня осенило. — Так вот почему Шамуз так отстранился от англичан!

Гай рассмеялся.

— Немало теперь потребуется англичанам времени и поставок пороха, чтобы вернуть былое расположение вождей.

— Вы не опасаетесь их мести?

— Меня в Турции знали, как грека Андрео. Вряд ли, кто-то решит, что Андрео и турок Андрей Гай — это одно и то же лицо. Следы я замел тщательно. Из Турции добрался до Тифлиса, где, кстати, и встретил вашу милую жену. Потом Ставрополь, Екатеринодар. Там мне вручили двести червонцев на закупку товара. С ним я и прибыл сюда, изображая важного купца.

— Имя я бы подобрал не столь похожее.

— Все так и будут думать, — заверил меня Гай.

— Какая отныне вам поставлена задача?

— Поручено мне войти в сношения с горцами, выведать образ их мыслей и убедить их в тщетности надежд на помощь других держав.

— Непростое поручение.

— Я понимаю. Сумел пока лишь войти в доверие к нескольким знатным семействам. Они колеблются. Опасаются разорения. Но это все решаемо. Подкупить можно любого горца. Имея на своей стороне главных узденей и дворян, можно увлечь и простой народ.

— Я бы не был столь категоричен. Между простонародьем и дворянами давно идет яростная борьба.

— Если бы представилась возможность заманить сюда Сефер-бея, черкесы быстро бы удостоверились в ничтожестве надежды на Турцию.

— Их в этом не нужно убеждать. Они каждый день проклинают султана. Считают, что он их предал.

— И, тем не менее, шлют свои делегации. А потом хвастают подарками, полученными от Дивана. Мне рассказали, как один вождь, вернувшись домой, нагрузил две арбы сундуками. Пустыми! Но всем рассказывал, как его обогатил визит в Константинополь.

— Выманить Сефер-бея из Царьграда, — задумчиво молвил я, — могло бы стать серьёзным успехом. Он — залог всей английской деятельности на Кавказе. Шлет свои письма, уверяя, что скоро прибудет с английским и турецким флотами.

— Вряд ли он поедет. Его полностью устраивает узурпированная им роль вождя всего черкесского народа и его главного представителя у трона султана. Увы, даже его ссылка в Адрианополь, к которой я тоже приложил руку, мало что изменила. Не скажу, чтобы он жил в роскоши. От Дивана ему выплачивают ничтожное содержание. Два рубля в день в переводе на русские деньги. Но англичане его подкармливают. Только лишив этих подачек, его можно сдвинуть с места. Фонтон работает над этим. Ему тем проще будет добиться успеха, если англичане отвернутся от Сефер-бея. Надежда есть! Уркварт отозван из Константинополя как главный виновник скандала из-за «Виксена»! Остался лишь этот долдон посол Понсонби. Он сумел вывернуться. Сохранил и свой пост, и свои мечты раскачать Кавказ.

— Белла не отзовут?

— Думаю, нет. Его миссия по политическому объединению горцев не закончена.

— Среди англичан самый опасный — это Паоло Венерели. От него можно ждать чего угодно.

— Есть идеи, как его обезвредить?

— Физическое устранение. Другого мне в голову не приходит.

— Это очень опасно. Вы похороните свою роль двойного агента.

— Я понимаю. Но, как крайний случай, держу в голове.

— Удачи вам, мой друг!

— И вам! Клянусь, почитаю за честь знакомство с вами. Ваша решительность и предприимчивость сделали из вас настоящего героя нашей невидимой борьбы!

— Будете супруге письмо писать? У меня есть связь с Екатеринодаром. Там ныне поручик Вревский, адъютант военного министра, посланный на Кавказ в помощь Хан-Гирею, обитает. Можно через него попробовать.

— Не успеет письмо до Тифлиса доехать, чтобы в руки Тамаре попасть. Она, возможно, уже на пути в Крым. Но благодарю за предложение, соратный товарищ.

Смелый человек, ничего не скажешь. Имея англичан под боком, готов и дальше служить России, несмотря на смертельную опасность. Даже его склонность к похвальбе и некие загибы в оценке положения в Черкесии ничего не меняли. Позиция, достойная уважения. Мы обменялись на прощание крепким рукопожатием.

… Покинув аул хамышевского князя, отправились в горное селение клана Дзжи. Хотел проверить, как решился вопрос с пленными, и воссоединиться с отрядом Цекери.

Бойцы делились новостями, услышанными от мирных горцев. Все обсуждали два набега — проваленный натухайский и успешный шапсугский.

— Народ смеется над Хаджуко Мансуром, — поделился со мной Башибузук. — Говорят, что вождь шапсугов Гуз-Бег привез богатую добычу. А старый абрек — сомнительную славу неудачника.

— Гуз-Бег? Или Казбич? Об этом вожде давно ходят слухи как об удачливом сукином сыне.

— Кто как называет, — подтвердил мою догадку Башибузук.

От мыслей о прославленном абреке перешел к мечтам о встрече с Тамарой. Идея добраться до Крыма на Рождество полностью меня покорила. Конечно, не хотелось бы жечь мосты. Но жена… Сестра… Милые моему сердцу греки… Как я по ним соскучился! Вот был бы номер, если бы удалось вытащить в «Маленькую Грецию» еще и Проскурина! Так и не познакомился с его женой. И Микри. Конечно, Микри и ее муж! Они — обязательно! Всех, всех нужно собрать и отведать знаменитого барашка Марии! И выпить бочку вина! Нет, две бочки! Три!

От мыслей о грядущей гулянке меня оторвал свист пули и тупой удар в седло. Конь жалобно заржал. Похоже, пуля досталась ему. Пробила седельную полку и чепрак. Прошла в нескольких сантиметрах от моего бедра.

— Там! — громко закричал Сенька, показывая рукой на облачко дыма. — Оттуда стреляли.

Я спрыгнул с коня, укрывшись за его корпусом. Несчастное животное мелко дрожало. Нужно его осмотреть. Позже. Сейчас требовалось разобраться со стрелком. Кто? Кто решился? Темиргоевцы? Или люди из клана Дзжи? Последние — вряд ли. Слишком мало времени прошло. Выходит, клан Болотоковых вышел на тропу войны. Больше некому. Ошибся в своих расчетах мой кунак.

Башибузук, не дожидаясь моего приказа, помчался с остальными черкесами в погоню. Вокруг меня гарцевали мои телохранители. Своей сутолокой и беспорядочными перемещениями прикрывали меня от нового выстрела.

— За коня не волнуйтесь, Вашродь, — бесшабашно тряхнул головой Сенька, демонстрируя олимпийское спокойствие в ситуации, когда в любой момент могла прилететь новая пуля. — Лошадь — животное выносливое. Сколько раз видел, как с раной и похлеще не выходили из боя с подраненным конем. Пулю вытащим, а дыру кровяной сгусток закроет. Можете ехать на нем смело до аула.

Он слез со своего коня. Стал ковыряться в ране. Ловко вырезал пулю ножом.

— Неглубоко зашла. Ничего с коником не сделается, — он ласково потрепал по холке моего Боливара, уже не дрожавшего и стоявшего спокойно. — Гляди-ка. Возвращаются наши черкесы. Кого-то сцапали.

Отряд гнал перед собой разоружённого горца. Его физиономию украшал свежий синяк. Он обреченно семенил, шустро перебирая ногами, теснимый конем Башибузука.

— Попался, который кусался! Ты пошто коняшку обидел, убивец⁈ — грозно гаркнул на пленного Сенька.

Горец таращил глаза. Пальцы подрагивали, выдавая испуг.

— Кто тебя нанял? — спросил я грозно.

Несостоявшийся убийца решил поиграть в молчанку.

— Не строй из себя героя! Никто не оценит. Будешь запираться, привяжем к двум коням и порвем, как Бобик грелку. Эээ… как тряпку порвем. На две половины!

Мои черкесы возбужденно загомонили. В их взглядах, бросаемых на меня, смешивалось почтение, любопытство и страх. Полет моей фантазии в деле наказания разных гадов произвел на них неизгладимое впечатление. Как и очередное подтверждение слухам о моей заговоренности.

— Молчишь? Ну-ну. Валите, ребята, его на землю и привязывайте к рукам и ногам длинные и крепкие веревки.

— Это мы — запросто! — откликнулся Сенька.

Он подскочил к пленному и ударом свалил его в придорожную грязь. Другие мои телохранители тут же прижали наемника к земле. Растянули его крестом. Сенька одолжил аркан у одного из черкесов и стал опутывать ноги горе-убийце.

Я подошел поближе.

— Каждую ногу отдельно вяжи, — подсказал Сеньке, корча страшную рожу.

Горец не выдержал.

— Все скажу, отпустите!

— Я слушаю, — спокойно ответил я и наклонился, чтобы лучше услышать признание.

— Это все Лука. Урум Георгий. Он женихается с дочерью старейшины аула Натвхаж. Я тоже там проживаю. Он меня подговорил. Хорошо заплатил. Денег у меня с собой нет, — тут же предупредил оживившихся черкесов. — Закопал.

— Покажешь где. И в аул проводишь. Возьмем виру с вашего общества. Лука там?

— Да, — сдавленно прохрипел наемник. Ребята крепко его придавили.

— Что ж. Вот и повидаемся.

Признаться, неожиданно. Нет, то, что Лука на меня затаил обиду, догадаться несложно. Но заплатить за мою смерть? Это он что-то перемудрил. Как он с Беллом объяснился бы, если меня настигла пуля наемного убийцы? Надеялся скрыть свое участие? Черта лысого у него бы вышло. Здесь, в горах, все про всех знают. Новости разносятся моментально. Я еще не забыл своего удивления, когда до медовеевцев дошла весть про мою «заговоренность» меньше чем за неделю после стычки под стенами Анапы.

«Короче, поступлю так. Захвачу голубчика и отвезу к англичанам. И буду требовать повинную голову. Посмотрим, какое решение примет Белл».

— Едем в аул! — скомандовал я своим людям.

… В селении Натвхаж Луки не оказалось. Или сбежал, или где-то прятался. Его потенциальный тесть принял нас нелюбезно. Понятно, что напрягся из-за штрафа, который мы потребовали. Сошлись после недолгих споров на двадцати коровах. И хорошем угощении в доме несостоявшегося убийцы. Его отец долго извинялся и просил простить засранца. И звал нас к себе на постой.

Блин! Мысль о том, что мою жизнь можно измерить в коровах или быках, меня совсем не веселила. Хорошо, хоть не тридцать восемь попугаев! Но что поделать? Задачу кормить своих людей никто не отменял.

«Тридцать три коровы, стих родился новый, как стакан парного молока», — напевал я в ожидании угощения. Одну корову решили сразу пустить на шашлык, чтобы уж совсем не разорять принимавшего нас хозяина.

Шашлык получился на славу. Еще и мяса осталось на хорошее жаркое, заправленное для сытости кольраби. Картошки горцы не знали. С вином все пошло на ура. Местные угостили нас где-то добытым казацким чихирем. Наверняка, украли за рекой.

«Не надо брэзговать, Коста!» — сказал сам себе и потянулся за новой порцией вина. Нагрузился, в итоге, не слабо.

Покачиваясь, добрался до кунацкой.

Сразу завалиться спать не получилось. Несколько девушек прибирались в гостевом доме, стелили постели, раскладывали подушки. Вопроса, чем занять себя, не возникло. Я тут же достал письмо Тамары. По инерции опять принюхался к нему. А вдруг? Нет. Письмо её запаха не сохранило. Уселся поудобнее. Стал перечитывать. Хотя, кажется, уже знал каждую букву и каждую ошибку наизусть. Глупо улыбался. И в то же время изо всех сил сдерживался, чтобы не пустить слезу нежности и умиления. Глаза продолжали смотреть в письмо, но слов не разбирали. Смотрели сквозь них. Пора было принимать решение. Впрочем, оно уже принято. Как бы меня ни отвлекали все события, с того момента, когда я в первый раз прочитал письмо жены я беспрерывно возвращался к нему, все взвешивал. Принимал решение.

Моя грузинка права. Пора заканчивать с войной. Время мира. Во всяком случае, для меня и для Тамары. Как двойной агент я доживал последние дни. Это было очевидно. А с учетом того, что я задумал напоследок — очевидность эта становилась почти стопроцентной. И даже если бы оставалась узенькая щелочка, в которую можно было бы пролезть, сохранив свой шпионский статус — я этого уже не хотел. Я хотел к жене под бочок. Меня переполняла любовь. И я не хотел разбазарить её на дорогах войны. Ибо папа Допуло прав: женщина — лучшее творение Господа нашего и Аллаха не нашего. Вот я и послужу своей женщине.

С этой мыслью я и отключился. Письмо оставалось в руке.

… Утром, как открыл глаза, мне открылось страшное. Письма не было! Все перерыл. Спросил своих телохранителей, не видели ли они что-то подозрительное.

— Нет, Вашбродь! — повинился Сенька. — Спали как убитые. Чихиря перебрали чуток.

Судя по тому, как все судорожно хлебали воду с утра, «чуток» вышел знатным.

— Клинышек, которым я дверь подпер, валяется не там, где должен, — указал один из моих бодигардов на примитивный запор.

— Кто-то к нам залез!

— Хороши вы! Могли бы и прирезать нас как кур! — упрекнул я своих русских. — Приходи-бери нас тепленькими!

Всыпал им для острастки. Хотя, конечно, в первую очередь, следовало винить себя. Если уж хочу, чтобы моя команда работала как часы, так нужно их учить, приучать к порядку. Что с того, что они мои телохранители, если я не заставил их, во-первых, не напиваться уж слишком, а, во-вторых, установить поочередное дежурство ночью⁈ Они расслабились из-за того, что расслабился я. Так что — mea culpa.

«Теперь вот иди, хренов командир летучего отряда, разбирайся», — шипел я на самого себя.

Более всего меня волновало не то, что письмо, попади оно в ненужные руки, вызовет эффект разорвавшейся бомбы и закрутит такую цепочку событий, из которых придется вырываться с нешуточными боями. Хотя, казалось бы, это и должно меня больше всего тревожить. Так нет же. Я был взбешен тем, что письмо моей жены окажется в чужих руках. Было ощущение, которое возникает у всех людей, которых обворовали. Когда проходит первый шок от произошедшего и подсчёта потерь, тебя накрывает волна брезгливости. Уже не потери становятся главными. А то, что кто-то посмел влезть в твой дом, испоганить его. Или на супружеское ложе и потоптался по нему в грязных сапожищах. Так я чувствовал себя сейчас.

«Это единственное, чего не нужно было делать, злодей! Меня прирезать, пристрелить — понимаю. Но ты задел мою жену! Кто бы ты ни был, этого я тебе уже не спущу!»

Я выскочил во двор, вооружившись. Спросил хозяина. Он позвал сына. Горе-убивец клялся, что близко не подходил к кунацкой. Спал в доме.

— Как я мог нарушить закон гостеприимства⁈ — справедливо взывал он к логике.

Я ему поверил. Чувства были настолько обострены, что я вполне мог сейчас заменить полиграф в подвалах ЦРУ.

— Тогда кто? — заорал я.

— Клянусь, — задрожал хозяин, — никто в кунацкую не заходил. Только девушки.

— Какие?

— Ох! — хозяин одновременно просветлел и пригорюнился.

— Что?

— Среди них была невеста урума! — выложил хозяин.

— Где она?

Я заорал так, что сын хозяина тут же сорвался с места. Уже через пять минут он затащил во двор упирающуюся и плачущую девушку. Толкнул к моим ногам.

— Клянусь Богом, — я навис над ней, — спрошу один раз. Соврёшь, снесу голову. Ты взяла письмо?

— Да, — дрожащая девушка по моему виду поняла, что не шучу, угрозу исполню.

— Лука надоумил?

— Да. Он в хижине рабов прятался от вас. Я, когда вернулась к нему, рассказала, что вы читали. Чуть не плакали. Он приказал.

— Письмо, значит, у него?

— Да.

— Когда отдала? Сколько он уже в пути?

— Далеко после полуночи.

Я обернулся к хозяину.

— Куда он мог поехать? — спросил его.

— Вариантов не много. Или выше в горы, или на равнину.

На равнине греку делать нечего. Значит, остаются горы. И дорога в сторону Цемеса, куда увезли Белла.

— По коням! Выдвигаемся, — приказал я. — Лошадей не жалеть. Помчимся во весь опор! Половина остается и отдает нам своих лошадей на подмену.

Уже через минуту мы вылетели со двора.

"Лука! Гаденыш! Сам ни на что не способен! Ни прирезать, ни даже просто украсть письмо. Все — чужими руками. Ох, я тебе их вырву! И какого черта тебе от этого письма⁈'

«Ты дурак? — так бы мне сейчас сказала Тамара. — Письмо же на русском языке, Коста! Такое предъяви любому горцу, и тебя назовут предателем и шпионом!»

«Ах, Тамара, умница моя! Ну, конечно! Ну, Лука Мудрищев… Ну и подлец! Точно помчался к Беллу! Я тебя, сука, урою! Лично прирежу. Кинжал загоню в твоё подлое сердце!»

Такой гонки я еще не знал. Неслись так, что кони стали хрипеть. Белая пена выступала на боках. Пару раз производили смену. От мелькавших деревьев, мимо которых мы пролетали, уже рябило в глазах. Но никто не жаловался. Все поняли, что случилось что-то очень плохое.

Проехали несколько селений. В одном ауле расспросили про одинокого всадника. Есть! Был такой. И мы здорово сократили разрыв. Остался последний рывок. Лишь бы лошади выдержали.

Гандикап, который имел Лука, таял на глазах. Ночью быстро не поедешь. Да и не было у грека сноровки в верховой езде. Ближе к обеду мы его догнали. Как он, мерзавец, ни настегивал своего скакуна, расстояние до него неумолимо сокращалось. Уже можно было рассмотреть выражение ужаса на его лице, когда он оборачивался.

Я выстрелил из «Смуглянки Бесс» наудачу. Попасть не надеялся. И не попал. Но вышло еще лучше. Лука задёргался в седле в момент, когда его лошадь прыгнула через поваленное дерево. Приземлилась неудачно. Лука кубарем слетел с седла. Лежал и стонал, когда мы приблизились. Знатно расшибся мараз. Даже сил у него не нашлось взяться за пистолет. Лишь выдавил из себя жалобно:

— Пощади!

— Где письмо⁈ — зарычал я. — Ты, позор греческого народа, как посмел на меня покуситься⁈

— Я позор⁈ Что ты возомнил о себе⁈ Слушайте! Слушайте все! Коста — русский шпион! Вот доказательство! — он вытащил из-за пазухи листок бумаги и замахал им, как белым флагом.

Сенька осторожно забрал письмо и передал его мне.

— Заткни свой поганый рот! — презрительно выдал он лежащему Георгию.

— Ты правильно догадался, — спокойно ответил я Луке по-гречески. — Я работаю против англичан. И помогаю России. Стране, которая приютила тысячи греков. Стране, отправляющий свои корабли, чтобы пираты не нападали на беззащитные селения в Архипелаге[1]. Той самой России, которая кровью своих солдат заплатила за свободу греческого народа. А тебя волнует лишь золото. Тебе плевать, что англичане заявились на Кавказ, чтобы посеять семена, из которых взойдут кровь, боль и слезы как черкесов, так и русских. Кончайте его, — приказал я своим людям.

— Повесить? — уточнил Сенька.

Горцы на этот раз возмущаться не стали. Лишь затрясли шашками в воздухе в знак одобрения.

Над лесной дорогой пронесся нечеловеческий вой. Лука догадался по нашим лицам о своей участи. Потекли последние минуты его продажной жизни.

Я уже остыл. Лично руки пачкать желания не было. Предложение Сеньки пришлось кстати.

— Самое подходящее для такой мразоты! Я бы еще и табличку на шею нацепил, написав «предатель и вор».

— Я напишу! — предложил Башибузук. — Я у муллы учился. Грамоту разумею.

[1] Корабли Черноморского флота регулярно отправлялись в распоряжение русского консула в Греции для защиты местного населения в Архипелаге.

Глава 24

А где-то в Крыму…

Белл был потрясен. Плакал, как девчонка. Новость о странном конце его слуги-драгомана, образно говоря, вышибла его из седла.

— О, мой верный Лука! — он не скрывал своих слез. — Какая потеря!

Не нужно было ему ни на что намекать. Он сам все домыслил и связал в один клубок. Охлаждение к нему Шамуза, свою изоляцию после дурацкого набега и гибель Луки. Сидел, дрожа в сырой сакле нового хозяина, и рассыпался перед ним мелким бесом. Пытался то и дело отдариться, хотя его возможности таяли на глазах.

— Я постоянно пишу в Константинополь, — жаловался он мне, — о нехватке подарков. Деньги растаяли. Кредит у турок исчерпан. Каждую ночь я засыпаю с мыслью о том, что утром не проснусь. Порой мне кажется, что старейшины смотрят на меня как на курицу, несущую золотые яйца. Стоит прекратиться дождю из подарков, меня без колебаний прирежут!

Лонгворт и Паоло не были столь пессимистичны, но тоже проявляли беспокойство. Первый больше, второй меньше. Венерели вообще в период трезвости был настроен решительно.

— Вы, Коста, абсолютно верно поступили, собрав вокруг себя отряд головорезов. Еще немного, и вожди начнут с вами считаться и звать на свои собрания. О, эти собрания! Сплошная говорильня! Война — дело молодых, а не старичья! Да, они, эти убеленные сединами деды, все еще жаждут славы и не вешают на стенку свои луки. Хотят, чтоб о них говорили, как о великих воинах. Но заболтают любого до смерти. А нам нужно драться! Каждый день жалить русских! Пускать им кровь! Ха-ха, где мои ланцеты⁈

«Венерические у тебя и мысли, и поступки! Под стать фамилии!» — думал я, но внешне был само очарование. Мило скалился. Поддакивал. Настроение соответствовало погоде. Легкий декабрьский морозец. Солнышко. И перепуганные англичане! Есть от чего возгордиться и возрадоваться!

— Меня тревожит Белл, — поделился со мной Паоло, оставшись со мной наедине. Он в последние дни был более откровенен, демонстрируя приязнь. — Нет, не его упаднический дух. Это-то вполне объяснимо. Англичанам свойственно впадать в меланхолию…

— И что же вас беспокоит?

— Его странная тяга к красивым молодым мужчинам![1]

— Содомит?

— Не могу сказать. Но его горе из-за смерти Луки имеет второе дно. Уверен!

— Паоло! Вам следует проявлять больше осторожности. Ваш отряд телохранителей, составленный из поляков, меня напрягает. Слишком они слабы. Не бойцы. Какие вояки из дезертиров? Я дам вам своих людей. Черкесов. Решительные ребята, которые не продадут. И прикроют в трудную минуту! Кто знает, как все обернется. Белл слишком многое наобещал вождям!

— Вы настоящий соратник! Я рад видеть вас в нашей компании. Хоть один настоящий мужчина! Не рыдающий Белл со своей скорбной рожей. Он похож на рассол: такой же противный и употребим лишь в исключительных обстоятельствах! Не восторженный юнец Лонгворт, лезущий, как последний идиот, под пули и ядра! Вы — тот, кто мне необходим!

Мне нравился его настрой. Требовалось закрепить наше «доверие». Первый шаг уже сделан. Башибузук с пятеркой самых проверенных горцев временно перешел под командование Венерели. Осталось нанести последний штрих на «картину маслом». Стать настолько близким и своим, чтобы и тени сомнения не возникло: мне можно доверять безоговорочно!

В Черкесию шел постоянный поток оружия, пороха и свинца для горцев. Белл каким-то образом выстраивал логистику так, что корабли то и дело приставали к берегу в тайных бухтах, обманывая русские крейсера. Я уже выведал имена самых доверенных капитанов. Но какой в том толк? Трабзонский и Синопский паши были, судя по всему, в доле с контрабандистами. У Фонтона из Стамбула не выходило вдарить им по рукам.

Блокада и крейсерство вдоль побережья результат давали сомнительный. Белл создал надежный канал связи с константинопольским посольством. И регулярно получал корреспонденцию. И грузы с оружием прибывали регулярно. Их забирал Паоло. Если он по какой-то причине не успевал добраться до очередного торговца с «посылкой от дядюшки», сэра Понсонби, горцы вели себя честно. Привозили порох и ждали справедливого дележа.

Дайте мне рацию! Что толку в моих знаниях⁈ Башибузук постоянно мне докладывал об ожидаемой поставке. И — чо, как сказали бы мои приятели-гопники из «Африки»⁈ Кого и как мне упредить, чтобы мой знакомец, лейтенант Алексеев на люгере «Геленджик» был в нужной точке и в нужное время⁈ Если я отправлю гонца к Гаю, турецкая кочерма успеет три раза смотаться туда-сюда из Турции и обратно. Мелькала мысль связаться с надежнейшим Пацовским в Бамборах. И тут же я одергивал себя. Сразу засвечусь. Да и далековато от Цемеса до Абхазии.

Нужен был план! Идея! Но в голову ничего толкового не приходило. Казалось, вот оно — англичане у меня в руках! Но что мне с этим делать? Передавить или утопить, как щенков в ведре? Белл что-то чувствовал. Сторожился. Держал телохранителей рядом и смотрел на меня с испугом. Неужто я позволял своим мыслям о резне проявиться на лице?

Меня несколько раз просили встретить передачи из Константинополя. Я решил обернуть эту процедуру в свою пользу. Так бы сделал Фонтон.

— Мистер Белл! — вкрадчиво сказал я однажды. — Из-под Анапы пришла весть. Некий купец привез вам письма из Константинополя. Они столь важны, что он требует вашего личного присутствия для передачи.

Никакого купца не был. Чистой воды плод моей фантазии.

— Впервые слышу такое! — отозвался Йода-бей. — Никогда меня не звали к торговцам.

Я пожал плечами.

— Все всегда случается в первый раз.

— И что вы думаете по этому поводу?

Мы сидели в кунацкой вчетвером — Белл, Лонгворт, Венерели и я. Все напряженно ждали моего ответа. Придуманная мною ситуация напрягла шпионскую ячейку англичан.

— Думаю, что это ловушка! — продолжил я, как ни в чем не бывало. — Награду за вашу голову, Белл, никто не отменял. Просто выбросите из головы это предложение. Одним письмом больше, одним меньше…

Все выдохнули. Видимо, именно такого ответа от меня и ждали.

— Тучи сгущаются, — мрачно заметил Лонгворт. — Я уезжаю на ближайшем корабле. Нужно успеть до 12-го декабря. После этой даты турки отказываются выходить в море до середины марта. Хотя есть те, кто заявляет: если душой ты чист, запреты не для тебя.

— Причем тут чистота? Турки думают лишь о своей выгоде. Когда снег закроет перевалы, торговля остановится. Никто не повезет девушек к морю на продажу, — возразил Белл, хмурясь.

— Тем более, мне следует поспешать! — отозвался Лонгворт.

— Счастливчик! — вздохнул Белл. — Меня не отпускают из Черкесии.

— Я бы последовал примеру Джи-Эй, — сказал Паоло, имея в виду Джеймса Александра. — Но мне нужно принять последнюю поставку оружия. Очень важный груз.

— Что там такого особенного? — спросил я.

— Винтовки! Литтехские штуцеры[2]. Капсюльный замок и умопомрачительная дальность. Я хочу по вашему примеру, Коста, сформировать отряд. Мы такого шороху наведем у русских фортов! Будем отстреливать их часовых по одному! Русские зароются в норы или вовсе сбегут из своих укреплений! За зиму очистим от них побережье!

Я вспомнил, что немногие образцы подобного оружия имелись в кавказских полках. Их выдавали застрельщикам. Берегли как зеницу ока. Бытовало мнение, что капсюли плохо поддаются грубым солдатским пальцам. На самом деле, штуцеры были грозным оружием в умелых руках. Горцы и так имели преимущество в огневой мощи. Причем, такое, что сам «красный генерал» Вельяминов признавал, что снайперской стрельбе черкесов его войска могли противопоставить лишь мощный залп. А со штуцерами пойдет совсем иная война. Опытный Паоло сможет с легкостью подавить сопротивление гарнизонов «глиняных горшков». Этого я допустить не мог. И Паоло решил облегчить мне задачу.

— Я буду вам крайне признателен, Коста, если вы со своим отрядом меня сопроводите. Слишком важная миссия. Слишком большой соблазн для горцев.

— Где намечена точка рандеву?

— Под Анапой! Выдвигаемся завтра. Вы со мной?

— Без всякого сомнения, дружище.

… Декабрьское кавказское солнышко приказало долго жить. На небе воцарился какой-то шмурдяк из облаков серо-лиловых тонов. Периодически накрапывало. Промозгло и сыро так — хоть святых выноси. Весь мой отряд и жалкая кучка поляков Венерели, закутавшись в бурки и башлыки, напоминали нахохлившихся воробушков. Вести учтивые беседы не было никакого настроения. И желания. Я ехал к берегу моря с одной целью: пристрелить Паоло, чтобы больше не гадил!

Впрочем, почему с одной? Захватить новомодные винтовки — вполне себе изящное решение. Такой новогодний подарок мне и самому нужен. А еще корабль! Скручу турка и как закричу: «Шеф! Гони в Копенгаген!» В смысле, в Керчь. Мне же нужно в Крым. Меня там ждут!

Люди предупреждены. Башибузуку поставлена задача: после захвата груза, штуцера нужно доставить в ложбину, где мы прикончили разбойника Донекея, и спрятать их в одном из дольменов. Будет моей счастливой лунной долиной! Задел на будущее. Кто знает, куда меня кривая вывезет⁈

Я чувствовал, что меня распирает какая-то бесшабашность, кураж. Новое, незнакомое чувство. Что-то похожее на мой первый прыжок в воду с вышки. И страшно, и весело, и отчаянно желаемо. Пора мне закругляться с играми в шпиона. Хватит жене орошать подушку слезами, меня поджидая. Через несколько часов я поставлю точку и скажу: я сделал, что мог! Кто может больше — пусть сделает!

Венерели словно очнулся от спячки или справился с традиционным похмельем. Принялся доставать меня разговорами. Я, как мог, уклонялся или не отвечал. Трудно мило беседовать с человеком, которого собираешься убить через несколько часов. Мой револьвер был заряжен. Осталось лишь нажать в нужную минуту на спусковой крючок.

— Что с вами, Коста⁈ Вы сам не свой. Вас замучила песня ваших черкесов? — мои горцы, стоило нам тронуться в путь, затянули какой-то заунывный мотив — песню, в которой воспевались деяния одного князя, искавшего смерти в бою после того, как он застрелил жену в припадке гнева.

«Хватит перегибать палку! Соберись!» — отчитал я себя.

— Паоло! У меня дурные предчувствия.

— Что за суеверия? Заразились у черкесов? Какой-то старик погадал вам на бараньей лопатке? — рассмеялся Венерели.

— Наверное, устал. Все время на нервах. На пределе.

— Мне знакомо это чувство. Я посетил Мекку…

— Вы совершили хадж⁈

— Нет, ну что вы. Просто сопровождал одного англичанина. Добрались до Медины. Кругом одним паломники. Экзальтация. Странные дервиши. Всё пропитано подозрительностью, как пахлава медом. Было трудно не выдать себя.

— Да уж! Досталось вам.

— Не то слово! Я ведь и в Индии успел побывать. Помотало меня по свету.

— Зачем вам все это?

— Риск. Я к нему привык, как к водке. Без него на сердце печаль и тоска.

Я сделал вид, что разговор меня утомил. Но Паоло не унимался.

— Признайтесь! Лука — ваша работа? Я видел и слышал, как он метал в вашу сторону громы и молнии. Мечтал вам отомстить.

— Мне плевать на этого поганца. Как говорят русские, умер Максим — да и хрен бы с ним.

— А я почему-то уверен, — настаивал Паоло, — что вы к смерти этого Максима — вернее, Георгия — причастны.

— Вы мне надоели! Давайте помолчим хоть полчаса! — я облизнул внезапно пересохшие губы.

От продолжения опасного разговора меня спас внезапный выстрел. Кто-то из черкесов выстрелил в птицу на ветке.

— Чем вам пичуга не угодила? — крикнул я Башибузуку.

— Сорока! — ответил он мне так, будто речь шла об понятном каждому: увидел сороку — немедленно стреляй, иначе удачи тебе не видать. — Лет десять назад прославленный воин и черченейский дворянин Биярках в одиночку в белых одеждах и со знаменем в руке помчался на отряд казаков. Искал славной смерти. Его, конечно, застрелили. Привезли его тело на кордон, где было множество вождей. Прямо при них сорока выклевала глаз мертвому герою. С тех пор мы всякий раз стреляем в сорок, если встретим.

— Весь мир сошел с ума! — сердито молвил Венерели и злобно сплюнул, когда я перевел ему рассказ моего заместителя.

… Турецкая кочерма нас уже поджидала. Местные черкесы затянули ее в узкий речной проток, развесив на реях сосновые ветки, и удалились. Не корабль, а дерево, если глянуть со стороны моря. Но мы-то видели, что это за «рождественская елка».

Капитан-турок радостно приветствовал Паоло. Они встречались не в первый раз. И груз — длинные ящики — уже был выгружен на берег. Не хило англичане все устроили. Организация! Этого у них не отнять!

— Штуцеры? — спросил я Паоло, кивая на ящики.

— И штуцеры. И капсюли. И патроны в сальной обмазке. Надеюсь, горцы, в отличие от сикхов-индусов, не станут кривить рожи. Мусульманство здесь своеобразное. Еще не окрепло. Хотя мечетей и мулл уже хватает.

Мы захватили с собой табун мулов. Им предстояло везти на себе ящики с оружием. Потом их следовало вернуть хозяевам вместе с ожидавшей их премией в виде свинца и пороха. Универсальная валюта! Лучше любых денег.

Приступили к навьючиванию. Работа спорилась. Никто не желал, чтобы внезапно нагрянули русские и устроили шухер. Особенно турки. Им настолько щедро заплатили англичане, что они были готовы отчалить без традиционного живого товара на борту. Погода на море могла в любую секунду стать непреодолимым препятствием.

… Тронулись в обратный путь. По крайней мере, так думал Паоло. Неспешно двигавшиеся нагруженные мулы диктовали скорость. За спиной остались суетившиеся на кочерме турки.

«Времени у меня немного, — думал я. — Они скоро со сборами покончат, корабль от веток очистят, развернут и выйдут в море. Так что метров через пятьсот нужно будет закругляться».

Венерели ехал впереди меня. Был весел. Взбудоражен. Его возбуждение было понятно. Все для него складывалось удачно. А в мыслях он, наверное, уже представлял окончательную и бесповоротную победу над ненавистными русскими. Так что судьба его была предрешена. Как только мы скрылись за холмами и с кочермы нас не стало видно, я достал револьвер, нацелил в спину поляку.

«По уму, конечно, лучше было бы взять его в плен. Отвезти к нашим. Они бы его знатно потрясли. Но — рискованно. Слишком много мороки. Как на корабль попасть с таким обременением на руках? Заманчиво, но невыполнимо. Нужно убивать здесь».

Паоло между тем продолжал весело болтать. Я все никак не мог заставить себя выстрелить. Тут еще отвлёкся на воспоминание. Сцена напомнила прогулку Штирлица и Клауса. Тот тоже шел впереди, радостно говорил. А когда обернулся, Штирлиц без раздумий пустил ему пулю в живот.

«Так и сделаю! — решил я. – Стрелять в спину не хочу. Пусть обернётся, посмотрит мне в глаза. Тогда и выстрелю. Так честнее!»

Не успел я подумать об этом, как Паоло, действительно, обернулся.

— Коста, вы там заснули, что ли?

Оказывается, он меня о чём-то спросил. Отвечать не пришлось. Обернувшись, Паоло сразу увидел направленный на него револьвер. Посмотрел на меня. Ему все стало сразу ясно. Он не испугался, не удивился. Улыбка сошла с его лица. Он прищурился. Лицо стало злым. И тут из его уст полился непрекращающийся поток слов, вперемешку с отборным матом на всех знакомых ему языках.

— Предатель! Вот я идиот! Нужно было слушать Белла! — это были единственные приличные слова в его речи.

Он продолжал кричать. И я растерялся. На спусковой крючок не нажимал. И уже встрепенулись сопровождавшие нас поляки. Пока только вертели головами, не понимая, что происходит. А Паоло таки заговорил мне зубы. Заметил мою растерянность. Понял, что я упустил нужный момент. Его рука молниеносно выхватила пистолет. А я продолжал ловить ворон. И неизвестно, чем бы все закончилось…

Сбоку раздался выстрел. Паоло грохнулся с лошади с простреленной головой. Я обернулся. Это Сенька меня спас. Никто из моей команды не обращал на меня внимания. Все были заняты привычным горским смертоубийством. Моментально выхватили ружья. Поляки ничего не успели предпринять. Одновременно раздавшиеся выстрелы выбили всех из седел. Только один, легко раненный и самый юный, тут же вскочил и бросился к лесу. Видимо, дрогнула у кого-то рука. Но Сеня уже успел перезарядиться. Поляк до леса не добежал.

Сеня опустил ружье. С улыбкой посмотрел на меня.

— Вы, Вашбродь, коли достали пистолет, так уж стреляйте! Чего думать?

— Да я…

— В спину не хотели?

— Ну, да.

— Зря. Эту собаку жалеть нечего. А в другой раз может не выгореть. Тут война. Не дуэль ваша господская!

— Да, Сеня, ты прав. Спасибо!

— Завсегда!

— Башибузук!

Он подъехал ко мне.

— Ты, — я тихо объяснял на ушко заму свою задумку, — с винтовками так поступи. Сперва припрячь их не в ложбине Донекея, а в другом месте. Потом отправишь людей мулов вернуть, а Цекери и только его людям поручишь тайно штуцера перепрятать в дольменах. Сам же затаись у старой захоронки и жди. Если гниль в отряде завелась, непременно явится украсть или врага приведет. Так проверишь всех на вшивость. Далее, вскройте один ящик. Возьмите на пробу пяток штуцеров с боеприпасом — и тренироваться! Обучитесь бою с новой винтовкой. И начинайте отстреливать тех, кто людям спокойно жить не дает. Разбойников разных. Или тех, кто народ на кровавые дела подбивает, — черкес удивленно вскинулся: тут таких — каждый второй. — Короче, сам разберешься. Англичан гоняй, чтобы земля под ногами у них горела. Их хорошо охраняют. Но коли пули в окно твоей сакли начнут залетать, как приправа к каше, небось задергаешься? Вот и ты так поступи. Чтобы у Якуб-бея одна мысль была: как голову свою сохранить. Я скоро к вам вернусь. Начнутся славные деньки. В горах зимой жизнь замирает, но по весне закрутим дела.

— Без тебя на отряд будут смотреть как на досадливое препятствие, — вздохнул Башибузук.

— С каждым новым разбойником, отправленным на тот свет, будет больше уважения. Заставь всех в горах с тобой считаться. Штрафы собирай, и с них людей корми. Общество Джзи — уже наш должник. Дальше будет больше. Только действуй в этом случае не тайно, а открыто. Чтобы люди видели: наш отряд — сила и справедливость! Тогда и князья, и вожди, и старейшины начнут с вами считаться. Звать в набеги. Таким отказывай. Говори прямо: пока вас не будет, кто ваши аулы защитит? Быстро поймут вашу пользу. И пойдут к тебе под крыло новые люди. Их проверяй десять раз. Обращай особое внимание на тех, кто про меня станет расспрашивать. И — самое главное! Не ищи славы. Это яд, который точит силы черкесского народа!

Пшекуи-ок нервно кусал губы. Не хотел расставаться. Все ждал от меня, что позову с собой. Но у меня на него были другие планы.

— Верь, парень! Я обязательно вернусь. У нас с тобой осталось много незаконченного. Если отправитесь зимовать в долину Вайа, подумай насчет смены вождя. Плох ваш нынешний лидер. А нам долина твоя нужна как воздух! И разыщи Курчок-али. Он мой брат. Передашь от меня привет. Если что, он поможет.

— Один поедешь?

— Нет. Русские со мной.

— Тогда время прощаться, — улыбнулся Башибузук.

Цекери бросился ко мне с объятиями. Я его притормозил.

— Ты до кочермы со мной. На берегу заберешь лошадей. Там и попрощаемся.

— Хорошо!

… Когда высыпали на полном скаку на берег, турецкий капитан малость ошалел.

— Планы поменялись. Заберешь нас пятерых? Паоло отправил нас в Турцию и выдал деньги на проезд, — я достал золото.

— Только без лошадей, — немедленно согласился капитан, алчно глядя на монеты.

— Конечно! — удовлетворенно ответил я.— Загружайтесь, ребята!

Конечно, был и план «Б». Все обстряпать прямо на берегу, если капитан заартачится. Плохой план, но другой альтернативы не было. Но не пригодился. Мой расчет на жадность контрабандистов полностью оправдался.

Сенька, спешившись и передав коня Цекери, подбежал ко мне, зашептал взволнованно.

— Вашбродь, какая к чертям Турция? Мы…

— Сенька, успокойся. Предупреди всех, чтобы были готовы. Как выйдем в море, начнем.

— Понял! — бывший солдат расплылся в улыбке.

Я подошёл к Цекери. Он спрыгнул с коня. Не говоря ни слова, бросился обниматься. Горло перехватило.

— Цекери!

— Да.

— Береги себя.

— Хорошо.

— И запомни. Лучшее, что ты можешь сделать в память о своем отце, так это жениться на прекрасной девушке, родить сына и назвать его именем отца. Ты понял?

— Да.

— Учти. — я улыбнулся. — Я вернусь и проверю. Если так не сделаешь, я тебе снова по шее надаю!

— Я сделаю так. И мы родим ещё одного сына, чтобы я мог назвать его твоим именем, Зелим-бей. В благодарность за все.

— Спасибо! Это отличный план, Цекери! Мне будет приятно! Прощай, друг мой!

— Прощай!

Цекери быстро вскочил на коня. Не хотел, чтобы я видел его горе. Ускакал, уводя всех наших лошадей. Оставлять в Черкесии моего верного Боливара было жалко до слез.

— Береги моего «кабардинца», будущий вождь племени Вайа! — крикнул я Цекери в спину. Он обернулся и помахал мне рукой.

Я взобрался на кочерму. Капитан дал приказ к отплытию. Я смотрел на берег, пока он не исчез из виду. Был на удивление спокоен. Перевернул страницу или нет? Может, действительно, больше здесь не придется побывать. А, может, так сложится, что вернусь. Прощаться навсегда — смысла не было.

Судно, ловко зацепившись за ветер, уверенно преодолевало немалые волны. Скорлупка, если разобраться, но шла будь здоров. Черкесия превратилась в сплошную линию темных гор, снежные вершины которых спрятались в дождевых облаках.

Я подошёл к капитану.

— Еще пять-десять минут, и повернем на юг! — радовался капитан удачной для декабря погоде и спокойному выходу в открытое море. Русские крейсера на горизонте не объявились.

— Это вряд ли! Нам нужно на северо-запад.

— Там же Керченский пролив!

— Нам как раз туда и надо, — глядя турку в глаза, невинно ответил я.

Достал револьвер. Сеня тут же дал знак. Ребята подняли ружья.

— Мне нужно в Крым, — сказал жестко. Так, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнения, что мне и вправду туда надо.

Капитан не поверил. Оказался не из пугливых. Второй раз за короткое время мне пришлось выслушать отборный мат. Но к длинным разговорам у меня сейчас душа не лежала. Да и урок с Паоло пошёл на пользу. Вот только капитана не хотелось трогать. Ему еще везти нас. К счастью для меня и к несчастью для себя, один из верных его помощников, изрыгнув проклятие, бросился в мою сторону. Я, не сводя глаз с капитана, просто повернул чуть руку и выстрелил. Помощник рухнул на палубу. Корчился. Я выстрелил еще раз. В голову. Так, чтобы мозги по палубе. Надеялся, что будет достаточно, чтобы остальная команда не стала играть в героев. Надежда оказалась пустой. Еще трое попытали удачу. Но тут уже Сеня с ребятами справились.

— За борт! — скомандовал я.

Трупы начали выбрасывать в море.

Капитан упал на палубу, завывая. Заколотил в бессилии руками по доскам. Парус заполоскал. Кочерма опасно закачалась на волнах. Уцелевшие моряки смотрели на нас волками.

— Клянусь, — сказал я капитану, — мне не нужна твоя жизнь и жизнь твоих людей. Вас арестуют. Но и в Сибири люди живут. А мне нужно в Керчь. Золото оставь себе, пригодится. Ты его заработал. Нет — мне терять нечего. Всех убью. Решай.

— Поворачивай, — сказал с тяжким стоном капитан рулевому.

Рулевой, выдохнув, резко крутанул штурвал. Кочерма пошла нужным мне курсом. В Крым. К Тамаре под бочок.

Я сидел на корме, глядя на свинцовые волны под свинцовым декабрьским небом. Поигрывал револьвером в районе паха насупленного турка-рулевого. Чтоб даже мысли не было у недорезанного повернуть кочерму не туда, куда надо. Мне было весело. Соленые брызги в лицо и приличное волнение не пугали.

Я напевал про себя: «А где-то в Крыму девушка в розовом сарафане ждет меня…»

Конечно, меня ждала не девушка, а жена. Не в розовом, что было бы слишком смело для этой эпохи, а скорее в белом, атласном. Или в ярко-красном! Тамара — такая! Любит всех поражать!

И еще меня ждал двухнедельный карантин. Допросы. Куда деваться⁈ Но — плевать! К Рождеству успею! Однозначно успею!

Дорогие читатели! Информируем о наших дальнейших планах. Как вы понимаете, история Косты не закончена. Но цикл «Черкес» мы решили волюнтаристским образом завершить. Почему? Нам мало одного главного персонажа, чтобы полноценно охватить все интересные сюжеты Кавказской войны. А посему мы начинаем через день, не в пятницу 13-го, а в субботу 14-го, в 00–05, публикацию следующего цикла «Штык и кинжал». Вас ждет новый герой, а также продолжение приключений поручика Варваци.

[1] Мы ни на что не намекаем, а говорим прямо: в «Дневниках» Белла теме восторга от красивых юношей и мальчиков отведено слишком много места. Ни одного упоминания о красоте черкешенок, которой славилась земля народа адыге. И постоянно встречаются упоминания о красоте Луки, юных поляков и даже малолетних внуков хозяев, его приютивших. Ох уж эти нравы истеблишмента Британской империи!

[2] Речь идет о первых образцах капсюльных винтовок из Льежа. Революционный прорыв в оружейном деле. Проблема была лишь в отсутствии унитарного патрона и в сложности заряжания. Но дальность стрельбы была потрясающей. До 800 метров. Брунсвикские винтовки, о которых мы уже писали, били метров на 300. В 1843 был доработан образец штуцера, который закупили многие армии мира. В том числе, и российская.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Черкес 5. Спасти кавказского пленника

Content

Черкес 5. Спасти кавказского пленника

Глава 1 Две причины не жениться

Глава 2 Бахадур: раджа или падишах?

Глава 3 О, женщины, вам имя «я хочу»!

Глава 4 Оказии на Военно-Грузинской дороге

Глава 5 На жизнь поэта

Глава 6 Нравы Кубанской линии

Глава 7 Последний набег сезона

Глава 8 Проваленная инфильтрация

Глава 9 Кубанский пациент

Глава 10 Нож супротив кнута

Глава 11 Снова Пятигорск

Глава 12 Землянки наших предков

Глава 13 Здравствуйте, Ваше Величество!

Глава 14 Время отдавать долги

Глава 15 Охота на Аслан-бека

Глава 16 Смерть предателям!

Глава 17 Долг офицера

Глава 18 Хакучская социалистическая республика

Глава 19 Обманутые надежды Якуб-бея

Глава 20 Сколько быков стоят порубленные жопы?

Глава 21 Идиотская атака

Глава 22 Романтики с большой дороги

Глава 23 Герой невидимого фронта и Лука Мудрищев

Глава 24 А где-то в Крыму…

Nota bene